Любительский перевод выполнен каналом https://t.me/looovelys

Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его на просторах интернета. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Je te laisserai des mots — Patrick Watson

Adorn — Miguel

Bad Things — Camila Cabello & Machine Gun Kelly

Dangerous Woman — Ariana Grande

Blue Jeans — Lana Del Rey

Weak Yo you — Dexta Daps

Love Me Like You Do — Ellie Goulding

Twinkle — Dexta Daps

The Hills — The Weeknd

S&M Rihana

You Right — Doja Cat & The Weeknd

Candy — Doja Cat

Luxury — Azealia Banks

I Hate U — SZA

Animals — Maroon 5

Tournée dans le vide — Indila

Six Feet Under — Billie Eilish

All I Want — Kodaline

Toxic — Kehlani

Don’t Call Me Up — Mabel

Sweet Devotion — Adele

Rewrite the Stars — Zac Efron & Zendaya

Je t’abîme — Nej

Sous le vent — Garou & Céline Dion

Reine — Dadju

В этой истории затрагиваются темы БДСМ-отношений, в том числе элементы доминирования и подчинения. Также в ней упоминаются расстройства пищевого поведения у главной героини (непреднамеренное), сцены легкого насилия, измена (не между главными героями), упоминания смерти родителя и манипуляции со стороны второстепенного персонажа.

Если какие-либо из этих элементов вызывают у вас беспокойство или не приходятся вам по вкусу — пожалуйста, не стесняйтесь пропустить эту историю. В противном случае, соблюдайте осторожность… и позвольте себе немного любопытства.

Хочу заранее предупредить: в 26-й главе присутствует небольшая сцена близости Блэр со второстепенным персонажем. Сцена происходит в период, когда героиня не состоит в отношениях с Кэлвином.

— А ты сегодня не собираешься домой? — слова Дилана вырывают меня из лихорадочной сосредоточенности над выпускным проектом.

Он мой лучший друг и сосед по квартире, а еще это единственный человек, способный время от времени возвращать меня в реальность.

Дилан объективно хорош собой: высокие скулы, светлые волосы и идеальный нос. Он мог бы стать тайным кумиром любой девушки. Хотя мы учимся в разных университетах, судьба свела нас на свидании, устроенном общими друзьями. Они решили, что раз мы оба американцы, живущие в Париже, нам стоит встречаться. Впрочем, мы быстро поняли, что нам куда лучше оставаться друзьями. В итоге мы приняли довольно нестандартное решение: съехаться и попробовать формат «друзей с привилегиями».

Я стону. Черт. Он прав. Эта поездка домой не могла случиться в худшее время. Эбигейл неожиданно обручилась пару месяцев назад и сразу настояла, чтобы я прилетела домой — не просто помочь со свадьбой, а сшить ей платье. И, конечно, я согласилась. Я люблю свою сестру.

К тому же это огромное проявление доверия с ее стороны — я не специализируюсь на свадебных платьях. Шила такое лишь однажды, еще в колледже, так что никакого давления, ага, абсолютно. И все же я рада вернуться. Особенно учитывая, что билет она оплатила сама. С моими жалкими семьюдесятью пятью евро на счету я бы ни за что не позволила себе перелет из Парижа в Бостон.

— Да, мой рейс через несколько часов, — наконец говорю я, полностью переключая внимание на него. Мне в любом случае не помешал бы перерыв. — Мне нужно сначала закончить этот проект для учебы. А ты?

— Я улетаю в среду. Тоже проект горит. Надо будет пересечься в Штатах, мне ведь пора наконец познакомиться с миссис Миллер, — говорит Дилан, имея в виду мою маму.

Я закатываю глаза.

— То есть ты готов лететь через полстраны из Огайо в Бостон?

На его лице появляется дьявольская ухмылка:

— Ради моей девочки я готов на все.

Это шутка, и мы оба это понимаем. Никто из нас не относится к нашим отношениям серьезно, но в этом, пожалуй, и вся прелесть. Мне не нужно забивать себе голову. У меня есть нечто привычное и уютное, готовое удовлетворить мои потребности, когда это необходимо.

— По-моему, ты несешь чушь, — поддразниваю я его, поднимаясь и направляясь на кухню.

Нашу квартиру точно не назовешь роскошной или изысканной. Почти вся мебель куплена в секонд-хендах или на сайтах объявлений, где нам повезло наткнуться на выгодные предложения. Это такое смешение всего подряд, но нас устраивает. Крошечная кухня переходит в гостиную, где напротив старого дивана примостился маленький телевизор. Стены абсолютно белые, без какого-либо декора, ведь никто из нас не хотел рисковать залогом за квартиру.

У каждого своя спальня, что обеспечивает нам столь необходимое личное пространство. Общие зоны мы умудряемся содержать в относительной чистоте. Правда, для этого Дилану пришлось меня немного подрессировать. По его словам, я жуткая неряха, так что теперь я держу весь свой хаос строго за закрытой дверью.

Он идет за мной, но устраивается в гостиной, чтобы продолжить работу за ноутбуком.

— Дни будут сумасшедшими, — делюсь я, открывая холодильник в поисках огурцов. — Эбигейл мало того, что ждет помощи со свадьбой, так еще и о платье напомнила. Она с самого детства твердила, что хочет пышное, роскошное торжество. Зная мою старшую сестру, меньшего я и не ждала.

Я рада за нее. Правда рада. Семестр заканчивается сразу после того, как я сдам финальную работу, а следующий начнется только в сентябре, так что времени побыть рядом с ней у меня будет предостаточно.

— Подожди, уже? Они же обручились вроде совсем недавно? — доносится голос Дилана из гостиной.

Я нарезаю огурцы, достаю сливочный сыр и крекеры. Образец здорового перекуса, лучше не придумаешь.

— Мы все удивлены, но счастливы за нее. Я этого парня даже в глаза не видела, но скоро, видимо, познакомлюсь. — Я беру тарелку и прохожу мимо Дилана. — Сиди там. Мне больше нельзя отвлекаться.

Дилан подмигивает, без слов давая понять: принято. На самом деле все, что я знаю о будущем муже Эбигейл, это его имя: Кэлвин.

Она держит все в строжайшем секрете, что меня удивляет, ведь обычно сестра делится со мной абсолютно всем, даже тем, чего я знать не хочу. Я в курсе ее первого поцелуя, той ночи, когда она перебрала с алкоголем и провела часы в обнимку с унитазом, и того случая, когда она едва не проколола соски.

Стоит мне переступить порог своей комнаты и откусить кусочек огурца, как телефон взрывается звонком, словно между нами сработала телепатическая связь.

— Привет, Эбби.

— Привет, ты уже вылетела? — спрашивает она с явным нетерпением в голосе.

Эбигейл старше меня на пятнадцать лет, и из-за этого у нее есть привычка относиться ко мне как к ребенку. Я это ненавижу, и она прекрасно знает о моей слабости. Иногда мне кажется, что она делает это нарочно, чтобы просто побесить меня. Мы похожи, но если у нее гладкие, прямые светлые волосы, то у меня целая копна каштановых локонов. Ее кожа фарфорово-бледная, а моя сохраняет теплый золотистый загар. И все же фамильное сходство в разрезе глаз и чертах лица неоспоримо. Это замечают все.

— У меня в запасе еще пять часов. К тому же нужно сдать проект, прежде чем я смогу выйти из дома.

На том конце провода повисает короткое молчание. Я чувствую ее недовольство. Затем раздается вздох.

— Ну а вещи ты собрала? — строго интересуется она. — Пять часов только кажутся большим сроком, на самом деле это ерунда.

Боже, ей нужно расслабиться.

Я смотрю на свой пустой чемодан и закатываю глаза.

— Да. Почему ты стоишь у меня над душой?

— Я просто не хочу, чтобы ты опоздала на самолет, вот и все, — оправдывается она. — О, кстати, ты же помнишь, что остановишься у меня?

Я замираю, прищурившись, будто она может меня видеть. Это… новость для меня. Кто принял это решение и когда?

— Нет, я об этом не знала. А как же мама с папой, моя комната? Мое личное пространство, мой покой? — протестую я, качая головой.

— Ну пожалуйста, не вредничай! Я не видела тебя с тех пор, как ты уехала. Хочу провести с тобой как можно больше времени, пока ты здесь. У меня есть гостевая комната, она станет твоим личным уголком, да и Кэлвин против не будет. Ну соглашайся.

Ее мольба трогает мое сердце, и я борюсь с желанием закатить глаза.

Это правда: я не была дома с тех пор, как уехала после окончания школы. Учеба, работа, попытки закрепиться в Париже, все это отнимало кучу сил. Но я скучаю по ней гораздо сильнее, чем показываю.

— Боже, ты невыносима.

— Это значит, что ты поживешь у меня?

— Нет. — Я сдерживаю улыбку. — Это значит, что я… подумаю. Все, что я могу обещать.

— Блэр! — с укором зовет Эбигейл, и я сдаюсь, понимая, что спорить бесполезно.

Со вздохом я опускаюсь на кровать.

— Ладно, хорошо. Я останусь у тебя. Но чур не опекать меня на каждом шагу, я серьезно. — У нее есть привычка вести себя как гиперопекающая мамочка, а мне сейчас совсем не до этого. — Мне пора. Нужно собраться и…

— Подожди, что? — перебивает она, повышая голос на октаву. — Что значит «нужно собраться»? Ты разве не упако…

— Люблю тебя! Увидимся, когда доберусь до твоего дома.

Несмотря на все свои волнения, Эбигейл визжит от радости.

— Спасибо, спасибо, спасибо! Я тебя тоже люблю. А теперь иди собирайся. Не хочу, чтобы ты опоздала на рейс, — говорит она, прежде чем повесить трубку.

С очередным вздохом я бросаю телефон на кровать и возвращаюсь к своему финальному проекту. Как студентка факультета моды, я должна разработать и набросать эскиз вечернего платья, которое я воплощу в жизнь в последнем семестре перед выпуском. Для своего дизайна я выбрала вневременной А-силуэт: классический, элегантный и подходящий практически любой фигуре. Он облегает торс ровно настолько, чтобы расширяться от талии, создавая идеальный баланс между простотой и изысканностью.

Время летит незаметно, и я погружаюсь в творческое состояние, которое часто изолирует меня от всего мира. Даже тарелка, которую я принесла, остается нетронутой.

Я совершенно забываю о своем рейсе; только когда я сдаю финальный эскиз, я понимаю, что у меня есть всего два часа, чтобы принять душ, собраться и добраться до аэропорта.

Паника охватывает меня, когда я в спешке спотыкаюсь о пустой чемодан по пути в ванную.

— Черт… черт… черт, — бормочу я.

Мне не привыкать к спешке, но даже для меня это слишком экстремально. Я быстро споласкиваюсь под душем и лечу обратно в комнату. Лихорадочно швыряю в чемодан первые попавшиеся вещи и с трудом застегиваю молнию. Что ж, в Бостоне меня ждет сюрприз, когда я открою этот сундук Пандоры.

— Ты готова? Ты опоздаешь, — кричит Дилан из-за двери моей комнаты.

— Да… я готова. Я просто… — начинаю я, открывая дверь, но мои слова затихают, когда я замечаю насмешливую улыбку Дилана. Я крепко сжимаю ручку чемодана, пытаясь протащить его через дверной проем. — Что-то смешное?

Дилан красноречиво указывает на меня пальцем. Только тут до меня доходит, что я стою перед ним в одном нижнем белье.

— Проклятье, Дилан! — восклицаю я, быстро захлопывая дверь.

— Что я сделал? — спрашивает Дилан, явно забавляясь.

Я натягиваю огромную футболку и легинсы, думая сейчас исключительно о комфорте, а не о стиле. Окидываю комнату взглядом и замечаю iPad. Хватаю его и наконец выхожу к Дилану. Что ж, все к лучшему. Если бы я не забыла одеться, планшет точно остался бы дома, а ведь это мое спасение.

— Поехали, я дико опаздываю.

Дилан подхватывает чемодан, и мы преодолеваем три пролета лестницы, выбегая на улицу к его машине. Паника разгорается с новой силой. Если я пропущу этот рейс, Эбби меня уничтожит, и винить мне будет некого.

Дилан выжимает из машины максимум, балансируя на грани штрафа за превышение. Клянусь, именно сегодня я ненавижу парижские пробки сильнее всего. Город за окном сливается в сплошную полосу, пока я ежеминутно проверяю время. Возможно, мы еще успеем.

Как только мы прибываем в аэропорт, я хватаю чемодан и целую Дилана в щеку.

— Спасибо, спасибо, спасибо…

— Поблагодаришь меня как следует, когда вернешься! — кричит он мне вслед, когда я спешу внутрь, но слова теряются в хаосе.

Терминал — это хаотичный вихрь активности, заполненный путешественниками, стремящимися добраться до своих пунктов назначения. Я быстро сдаю багаж и спешу через контроль безопасности, отчаянно бегу к своему выходу. Как раз когда я приближаюсь, вижу, как двери закрываются.

— Non, s’il vous plaît, attendez![1] — задыхаясь, кричу я. — Мне обязательно нужно на этот самолет!

Мой французский оставляет желать лучшего, но отчаяние в голосе оказывается понятным без слов.

Сотрудник аэропорта смотрит на меня как на сумасшедшую. Я подбегаю и протягиваю ему билет. Он молча сканирует его и возвращает.

— Merci beaucoup[2], — выдавливаю я с глубокой благодарностью и, пытаясь перевести дух, ступаю на борт.

Стоит мне переступить порог, как мягкий ковролин и приглушенный свет подтверждают то, что я уже знала, но во что до конца не верила. Первый класс. Я раз двадцать видела эти слова на билете, но только пересекая эту черту, осознала реальность происходящего. Стюардесса улыбается и вежливо указывает дорогу, словно я бываю здесь каждый день. Я с трудом сглатываю, пытаясь сохранить невозмутимый вид, хотя внутри все дрожит от восторга. Я никогда не летала первым классом и, естественно, понятия не имею, как себя вести.

Меня провожают к нужному ряду, прямо к месту у окна. Моему месту. Широкая улыбка сама собой расползается по лицу. Опустившись в глубокое мягкое кресло, я замираю, смакуя простор, нежную ткань обивки и абсолютную роскошь вокруг. Это кажется сном наяву.

— Желаете шампанского? — поинтересовалась стюардесса.

Я никогда не пила алкоголь в полете, но упустить такой шанс просто не могла. Эбби точно велела бы мне взять от этой жизни все.

— Да, пожалуйста, — говорю я.

Стюардесса уходит, оставляя меня наедине со своими мыслями. Я поглядываю на соседнее кресло через проход, ожидая попутчика, но минуты идут, объявления о посадке заканчиваются, а место так и остается пустым.

У меня слегка приоткрывается рот. Это вообще реальность? Пустое кресло рядом со мной в первом классе? Сегодня определенно мой день.

Стюардесса приносит бокал. Я с удовольствием делаю глоток, наслаждаясь моментом.

Понимая, что такой шанс выпадает раз в жизни, я достаю телефон и начинаю делать фото и видео для соцсетей.

Блог для меня способ оплачивать счета во время учебы. Деньги небольшие, но на оплату электричества и продукты хватает. Конечно, родители помогают по мере сил, но мы далеко не богачи, так что эта подработка меня выручает.

Поймав идеальные ракурсы, запечатлев кресло, простор для ног и набросав пару игривых подписей, я наконец прячу телефон и откидываюсь на спинку. Мерный гул в салоне и теплый свет располагают к отдыху. Я закрываю глаза с блаженным вздохом, предвкушая, возможно, лучший сон в моей жизни.

Легкое прикосновение к плечу вырывает меня из полудремы.

— Мисс, не желаете поужинать? — спрашивает стюардесса с вежливой улыбкой.

Впервые в жизни мне предлагают настоящее меню вместо выбора между загадочной курицей и разваренными макаронами. Еда оказывается потрясающей: настоящие приборы, теплый хлеб, полный восторг.

Покончив с ужином, я снова раскладываю кресло, убаюканная тишиной и мягким шелестом пледа. Сон настигает мгновенно.

Когда я просыпаюсь, моя голова кажется тяжелой, а огни в салоне светят ярче, чем раньше. Голос пилота звучит из динамиков, объявляя о нашем снижении в Бостоне. Я несколько раз моргаю, с недоверием глядя на телефон. Каким-то образом я проспала почти весь семичасовой полет.

Высадка проходит на удивление быстро, никаких бесконечных очередей в проходе, никакого утомительного ожидания. Не успеваю опомниться, как я уже в аэропорту «Логан», окруженная знакомым хаосом дома.

Прохладный бостонский воздух встречает меня на выходе из терминала. Я делаю глубокий вдох, чувствуя облегчение от того, что наконец стою на твердой земле. Забрав чемодан, я направляюсь к зоне прибытия, высматривая в потоке машин Эбигейл. Она сказала мне искать белую машину, что не особо упрощает задачу, но мне не требуется много времени, чтобы заметить ее.

Даже в хаосе толпы Эбигейл невозможно не заметить. Она отчаянно машет обеими руками, словно разворачивает самолет на полосе, и подпрыгивает от нетерпения. Стоит ей увидеть меня, как ее оглушительный визг перекрывает весь гул аэропорта, и она начинает скакать, будто перевозбужденная чирлидерша.

— Малышка моя! Я так скучала! — кричит она во весь голос.

Я не могу сдержать смех, бросаясь в ее раскрытые объятия. В ее теплых руках я чувствую, что я дома. В этом вся Эбигейл: уютный ураган из любви и хаоса.

— Я тоже скучала, — отвечаю я, крепко сжимая ее в объятиях, а затем немного отстраняюсь. — Только умоляю, перестань кричать, на нас все смотрят.

Щеки пылают от смущения, но в глубине души мне безумно приятна ее искренняя радость. Как же здорово снова ее увидеть. Я действительно безумно скучала по ней, несмотря на весь этот шум.

Эбигейл, конечно, плевать на внимание. Она улыбается мне, глаза сверкают.

— Ну и пусть смотрят. Взгляни на себя, моя маленькая француженка, — шутит она, заставляя меня смеяться.

И в это мгновение я снова ощущаю то самое ни с чем не сравнимое чувство родного дома, которое умеет дарить только Эбигейл. Мы всегда были ближе, чем большинство сестер, и почти никогда не ссорились, даже когда она перегибала с опекой. Рядом с ней я всегда чувствовала себя в абсолютной безопасности.

— Пойдем скорее, расскажешь мне обо всем, — зовет она, направляясь к роскошному белому внедорожнику.

У меня отвисает челюсть. Откуда у нее такая машина?

— Ничего себе! Это твоя машина? — спрашиваю я, с любопытством разглядывая ее.

— Да, это подарок Кэлвина, — с гордостью признается Эбигейл, расплываясь в улыбке.

Машина в подарок? Он, должно быть, очень ее любит. Я рада за нее, даже если еще не встретилась с ним. Пока что, судя по тому, что я слышала, он, кажется, хорошо к ней относится, и это все, что для меня важно.

— Должно быть, он неплохо зарабатывает. Я рада за тебя, — говорю я, садясь в машину.

Внутри еще более впечатляюще: гладкие черные кожаные сиденья, полированные и роскошные.

Эбигейл поправляет светлые волосы.

— Да, помнишь моего босса? Это он, — произносит она, заводя мотор. Машина отзывается мягким, почти беззвучным урчанием.

Я растерянно хмурюсь, пытаясь сопоставить факты.

— Но мне казалось, твой босс — женщина, которую ты терпеть не могла.

— Ладно, скажем так: босс моего босса… генеральный директор «Stirling Architecture and Design», — уточняет Эбигейл, повергая меня в шок.

— Что?! Ты серьезно? Ты выходишь за генерального директора? — восклицаю я. Мои глаза округляются, я даже не пытаюсь скрыть изумление. Я знала, что он обеспечен, но не до такой же степени. — Как вы вообще познакомились?

— Ну, однажды мы застряли в лифте и разговорились. Слово за слово, и вот мы здесь. Кстати, он очень хочет с тобой познакомиться, — объясняет она, глядя на дорогу.

— Ты же шутишь, да? — я подозрительно щурюсь, требуя объяснений. Я думала, такие сюжеты бывают только в любовных романах.

Она на мгновение смотрит на меня, но затем переводит взгляд обратно на дорогу.

— Зачем мне шутить такими вещами?

— Не может быть, что ты обручена с генеральным директором и ни разу не упомянула об этом и не выложила в соцсетях, — продолжаю я, не в силах скрыть изумления.

Эбигейл раздраженно вздыхает.

— Я не обязана выставлять всю личную жизнь напоказ, — защищается она.

Я фыркаю.

— Говорит девушка, которая делится своим циклом в соцсетях с точностью швейцарских часов, — не удерживаюсь я от подколки. Справедливости ради, постит она это только в приватный Снэпчат, но все же.

— Хватит, — рявкает Эбигейл, звуча обиженно. — Ты ведешь себя как стерва. Ты хочешь сказать, что я не способна подцепить мультимиллионера?

Ее слова задевают за живое, и меня тут же накрывает раскаяние. Я знаю сестру всю жизнь, целых двадцать лет, и она никогда ничего не скрывала, особенно от меня. Ее реакция доказывает: здесь кроется что-то большее. Понимая, как грубо прозвучали мои слова, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сгладить углы.

— Эбби, я не это имела в виду, — говорю я мягко. — Конечно, ты можешь подцепить мультимиллионера. Прости, если это так прозвучало. Если ты счастлива, то и я счастлива.

Ее взгляд теплеет, а на губах играет едва заметная улыбка.

— Я счастлива, — отвечает она. — Я изменилась, да и он не любит публичность. Это просто новая глава моей жизни.

Почувствовав облегчение, я улыбаюсь и шутливо толкаю ее в плечо:

— Ну тогда выкладывай подробности!

— Да выкладывать особо нечего, — говорит она. — Скоро сама со всем познакомишься и поймешь, какой он человек.

Мы едем по улицам Бостона, и на меня накатывает лавина воспоминаний. Я люблю Париж, но каждый раз, возвращаясь сюда, чувствую щемящую тоску по дому. Чтобы отвлечься, я принимаюсь пересказывать Эбби все о своей парижской жизни: университет, занятия, Дилан, милые кофейни и показы мод, на которых удалось побывать. Она внимательно слушает, и внезапно мне начинает казаться, будто я никуда и не уезжала.

Когда мы подъезжаем к ее дому, я замираю от восторга. Здание возвышается над нами, величественное и внушительное, словно сошедшее со страниц архитектурного журнала. Я почти ожидаю, что оно поправит галстук и подмигнет. На входе есть даже швейцар, добавляющий дополнительный уровень изысканности. Внутри лобби элегантное и стильное, с современным искусством на стенах, изысканной мебелью, все отполировано до совершенства. Вся атмосфера кажется непринужденно шикарной, но при этом располагающей.

— Кстати, это одно из его зданий, — небрежно бросает Эбби, пока мы ждем лифт.

Я изо всех сил стараюсь не разинуть рот от изумления вновь, особенно на фоне ее невозмутимости.

— Да ладно, ты серьезно? Впечатляет! — я осматриваюсь вокруг с новым трепетом.

Мы заходим в лифт. Она прикладывает ключ-карту и нажимает кнопку. Сердце начинает учащенно биться, пока мы поднимаемся на сорок четвертый этаж. Когда двери раскрываются, являя нашему взору потрясающий пентхаус, я теряю дар речи от масштабов этой неприкрытой роскоши. Вид, пространство, каждая деталь, все ошеломляет. В таких местах живут только баснословно богатые люди, в этом нет сомнений.

— Охренеть, — шепчу я. Ощущение, будто я шагнула в кино.

Гостиная огромна, но центральным элементом, приковывающим мой взгляд, является рояль, расположенный у панорамных окон от пола до потолка, откуда открывается захватывающий вид на город.

Естественный свет заливает комнату, освещая роскошные диваны и дизайнерские кресла, расставленные вокруг современного камина. Изящная винтовая лестница ведет на второй этаж. Комната представляет собой идеальный баланс уюта и изысканности, дополненный стильным развлекательным центром и уникальными предметами искусства.

Эбигейл расплывается в улыбке, явно довольная моей реакцией.

— Невероятно, правда? Пойдем, я устрою тебе экскурсию. — Она берет меня за руку и увлекает за собой по роскошным апартаментам.

Каждая новая комната поражает сильнее предыдущей. Спальни похожи на уединенные оазисы комфорта с безупречным дизайном. Ванные комнаты поражают воображение: кругом мрамор, ультрасовременная сантехника и элементы роскоши. А кухня — это мечта любого шеф-повара, укомплектованная техникой высшего класса. Мне кажется, здесь вообще лучше ничего не трогать руками.

— Это безумие, Эбби, — говорю я, мой голос полон неподдельного восхищения. — До сих пор не верится, что ты живешь в такой сказке.

Эбигейл улыбается, в ее глазах светится благодарность.

— Спасибо, родная. Я сама ценю это каждый день. И я так рада, что ты наконец здесь и можешь разделить это со мной. Знала, что тебе понравится.

Мы слышим шум из семейной комнаты, и возбуждение Эбигейл буквально витает в воздухе.

— Это, должно быть, Кэлвин. Пойдем знакомиться! — Она крепко сжимает мою ладонь.

Кажется, у меня нет права голоса в том, что мы делаем, но прежде чем мы успеваем сделать больше двух шагов, она резко останавливается, сжимая мою руку сильнее.

— О, и еще кое-что, — говорит она, ее голос внезапно становится серьезным. — Веди себя прилично. Он немного более… ну, серьезный, чем мы. — Я прищуриваюсь на нее.

Не могу представить, чтобы Эбби когда-нибудь встречалась с кем-то настолько серьезным, но, по-видимому, это происходит.

— О-о-окей, — отвечаю я, мой тон остается легким, пока она продолжает тянуть меня к источнику своего предвкушения.

Мы успеваем сделать всего несколько шагов, прежде чем сам ее жених появляется перед нами.

— Дорогой, я думала, ты уже уехал на работу. Привет, — Эбигейл обнимает Кэлвина и целует его в щеку.

— Мне хотелось познакомиться с твоей сестрой. — Его голос, глубокий, рокочущий бархат, отзывается во мне неожиданной дрожью.

Наши взгляды сталкиваются, и на секунду я забываю, как дышать. Мои глаза округляются от шока.

Когда Эбигейл сказала, что он генеральный директор, я представляла себе лысого мужчину средних лет с заурядным телосложением. О, как же я ошибалась. Человек передо мной опровергал любые стереотипы. Он был, без преувеличения, идеален. Возвышаясь надо мной, он подавлял своим ростом. Мускулистую фигуру подчеркивала бархатистая темно-шоколадная кожа, буквально сияющая в лучах света. Густая ухоженная борода казалась невероятно мягкой на вид, а пронзительный взгляд карих глаз мгновенно лишил меня дара речи.

У него проколоты уши, а волосы выглядят так, будто их только что подстригли. Каждая деталь в нем кажется созданной для максимального эффекта, от сшитого на заказ костюма, который облегает его фигуру, до властного присутствия, которое он излучает. Я обнаруживаю, что погружаюсь в оцепенение, полностью завороженная, пока его голос не возвращает меня к реальности.

— Рад наконец познакомиться, Блэр, — произносит он.

От этого глубокого, истинно мужского тона у меня едва не подкосились ноги. Да что со мной такое? Никогда в жизни никто не оказывал на меня подобного влияния. Я отчаянно пытаюсь бороться с наваждением, убеждая себя, что просто застигнута врасплох.

Он протягивает руку, и я на автомате делаю ответное движение. Но вместо обычного рукопожатия он плавно тянет меня на себя, заключая в теплые объятия. Вдохнув его парфюм, я на мгновение зажмуриваюсь. О боже, он пахнет невероятно — смесь теплой кожи, чего-то землистого и тонких нот кедра, все вместе превращается в нечто богатое и чувственное.

Когда он отпускает меня, его глаза снова встречаются с моими.

— Чувствуй себя как дома. Если что-то понадобится, просто скажи, хорошо? — Его доброта очевидна, но я едва могу выдавить из себя ответ, все еще ошеломленная его присутствием.

Эбби подталкивает меня локтем, выводя из оцепенения.

— Спа… сибо, — запинаюсь я.

Он ослепительно улыбается. У него самые белые зубы, какие я только видела.

— Что ж, оставляю вас, дамы, — Кэлвин берет портфель и направляется к лифту.

В моей голове крутится лишь одна мысль:

Черт. Я влипла.

— Доброе утро, мистер Стерлинг, — Надя, мой незаменимый ассистент, встречает меня теплой улыбкой. Она заходит в кабинет с подносом, на котором дымится свежесваренный кофе, и ставит его на мой стол. — Ваша первая встреча начнется через пятнадцать минут.

Я киваю в знак признательности, взглянув на чашку с кофе. Надя работает на меня уже много лет. Тогда она еще не была моим исполнительным ассистентом, она была стажеркой. В другой архитектурной фирме, задолго до того, как я открыл «Stirling Architecture and Design».

Но уже тогда Надя была цепкой, целеустремленной и умела предугадывать мои желания до того, как я озвучивал их вслух. Когда я наконец решился уйти и основать собственную компанию, она стала первой, кого я позвал с собой.

— Спасибо, Надя, — отвечаю я, кивая, когда смотрю на повестку дня на своем планшете.

Верхнюю строчку занимает проект «Waterfront Resilience» — наша амбициозная инициатива по превращению бостонского порта в экологичный, защищенный от наводнений район, где при этом полностью сохранится его исторический шарм.

Утренний солнечный свет заливает мой угловой кабинет через большие окна, окутывая лаконичное минималистское пространство теплым золотистым сиянием. Внизу расстилается вид на оживленные улицы Бостона — смесь исторического очарования и современной энергии. Внутри все тихо, упорядоченно и безупречно организовано — так, как я люблю. Мой открытый портфель лежит на столе, его содержимое аккуратно разложено. Много лет назад, после потери отца, я понял, что контроль и точность — мои якоря. Теперь в моем мире ничего не происходит без моего ведома.

Двадцать минут спустя я нахожусь в просторном конференц-зале со своей командой архитекторов, градостроителей и экспертов по устойчивому развитию. Воздух гудит от сосредоточенности, пока мы погружаемся в последние обновления по проекту набережной. Надя легко перемещается по комнате, раздавая печатные копии чертежей района и обновленную оценку климатических рисков. Ее эффективность помогает встрече проходить гладко.

— Наша главная задача на сегодня — инфраструктура береговой линии, — объявляю я, указывая на интерактивный дисплей с картой порта.

На ней подсвечены уязвимые зоны и наши варианты решений: приподнятые пешеходные зоны, зеленые буферные экосистемы и системы отвода ливневых вод.

— Мы должны быть уверены, что эти конструкции не просто сдержат подъем уровня моря, но и органично впишутся в характер самого квартала.

Зал тут же взрывается оживленной дискуссией. Инженеры спорят о надежности выдвижных противопаводковых барьеров, ландшафтные дизайнеры предлагают варианты местной флоры для естественной фильтрации стоков. Кто-то выдвигает идею многофункциональных зон, которые совместят в себе защиту от стихии и места для отдыха, чтобы проект служил и местным жителям, и туристам.

— Нам нужно решение, которое сбалансирует функциональность, устойчивость и ценность для сообщества, — подчеркиваю я. — Набережная — это не просто барьер, это пространство, где люди живут, работают и соприкасаются с историей города.

К десяти утра мы определили ключевые направления действий: тестирование новых материалов на устойчивость к наводнениям, пересмотр графиков строительства в зонах повышенного риска и запуск кампании по вовлечению общественности для сбора мнений местных жителей. Команда уходит воодушевленной, имея четкую стратегию.

— Сэр, в одиннадцать у вас видеоконференция с мистером Синклером, — Надя едва поспевает за моими широкими шагами по пути обратно в кабинет.

— Хорошо. С каким именно Синклером у меня встреча? — спрашиваю я, доставая телефон и прокручивая свои сообщения. Я замечаю несколько из группового чата, в котором я делаю все возможное, чтобы не участвовать.

— Маркус Синклер. Роуэн Синклер вышел на пенсию, — объясняет Надя.

Я киваю, вспоминая тот единственный раз, когда встречался с Маркусом Синклером, когда он был финансовым директором компании своей семьи. Он произвел впечатление человека, предельно ориентированного на бизнес, поэтому неудивительно, что он занял роль генерального директора.

А еще я знаю, что он близко дружит с моим братом, который не раз отзывался о нем с большим уважением.

— Спасибо, Надя. Я буду готов сделать звонок в одиннадцать. Можешь проследить, чтобы моей матери отправили букет?

— Уже сделано, сэр, — отвечает она, просматривая свой iPad.

— Какие цветы ты выбрала?

— Розовые гвоздики.

Я улыбаюсь.

— Символ материнской любви, хороший ход. Ей понравится. Спасибо.

— Всегда пожалуйста, сэр.

Я останавливаюсь перед кабинетом и смотрю на нее.

— Что бы я без тебя делал?

Она усмехается.

— Будем надеяться, что вам никогда не придется это выяснять. Что-нибудь еще, сэр?

Мой телефон снова получает уведомление, и я знаю, что это тот дурацкий групповой чат.

— Я дам знать, — говорю я, входя в кабинет. Я просматриваю сообщения, садясь за стол.

Кингсли Эшфорд — наследник бизнес-империй в Канаде и США, правнук основателя престижного университета Эшфорда. Мы пересеклись по работе. В свои двадцать три года он уже занимает пост операционного директора «Ecotech Innovations», многомиллиардной компании его семьи, где сейчас и работает. Несмотря на молодость, Кингсли демонстрирует зрелость не по годам, уже зарекомендовав себя грозной силой в деловом мире и заслужив уважение и восхищение всех, кто с ним сталкивается.

Десмонд — мой брат. Мой «ирландский близнец», как любит шутить мама, ведь разница у нас всего одиннадцать месяцев. Он авторитетный шеф-повар, владеет тремя успешными ресторанами в Штатах и сейчас вовсю готовит к открытию четвертый.

Джастин Уильямс — старинный друг Кингсли. Они вместе выросли в Квебеке и близки как братья. Его семья владеет одним из крупнейших медиаконгломератов в провинции — газетами, телеканалами и радиостанциями, посвященными сохранению французского наследия Квебека, — но Джастина никогда не интересовал этот мир. Недавно он открыл собственное спортивное агентство в Бостоне и теперь продвигает перспективных атлетов по всей Северной Америке. А еще у него есть свой спортзал, но это скорее занятие для души — место, где мы собираемся потренироваться, выпустить пар и размяться на ринге, когда жизнь становится слишком душной.

Я закатываю глаза. И эти люди называют себя взрослыми? Беру свои слова обратно. Мозг у них включается только тогда, когда речь заходит о бизнесе.

Моя так называемая помолвка превращается в гораздо большую головную боль, чем я рассчитывал. Мне нужна жена, чтобы произвести впечатление на одного крайне важного и консервативного бизнесмена. Он владеет землей, на которой я планирую воздвигнуть свой первый небоскреб — проект, ставший моей мечтой с тех самых пор, как я вообще осознал, что значит быть архитектором. Этот участок не просто выгодная сделка, это дело всей моей жизни. Шанс, за которым большинство архитекторов безуспешно гоняются всю карьеру.

Последний незастроенный кусок земли в финансовом квартале с прямым выходом на панораму города и уже одобренными ранее разрешениями на зонирование. Никакой бюрократической волокиты, никаких ограничений по высоте — только чистый, первозданный потенциал. Единственное место в городе, где я могу построить свою башню, которую я чертил в эскизах с двадцати одного года.

Этот небоскреб — не просто проект мечты. Это личное. Это доказательство того, что я не потратил жизнь зря, жертвуя днями рождения, отношениями, выходными, сном. Это кульминация каждой награды, которую я не останавливался принимать, каждой бессонной ночи, проведенной за перерисовыванием линий, которые никто другой не видел. И теперь, после многих лет строительства своего имени с нуля, единственное, что стоит между мной и этой башней, — это человек, который не верит в чертежи, если за ними не стоят кровные узы.

Мистер Уитмор. Миллиардер. Землевладелец.

Пережиток ушедшей эпохи, свято верящий, что доверие начинается за семейным ужином. По его мнению, мужчина, способный удержать порядок в доме, не имеет права замахиваться на архитектурный облик города. Нет жены — нет сделки. Он обозначил это предельно четко. Он представляет старые деньги, чтит традиции, семью и корни.

Что ж, я дал ему то, что он хотел увидеть.

Мы с Эбигейл заключили соглашение: двенадцать месяцев совместных выходов в свет, свадебное фото для прессы и красивое расставание, как только высохнут чернила на договоре купли-продажи земли. Она получает семизначную сумму отступных, я получаю свой участок, и все в выигрыше. Совет директоров в восторге: они уже много лет втайне надеялись, что я «смягчу свой образ». Инвесторы спокойны. Осталось только окончательно расположить к себе мистера Уитмора.

Это должно было быть просто. Чисто. Средством для достижения цели.

О том, что наша помолвка — лишь бизнес-сделка, знает только мой брат. Он несколько раз пытался отговорить меня от этой авантюры, но, если я принял решение, обратной дороги нет. У нас подписан железный договор о неразглашении, так что правдой владеем только мы четверо: я, Эбигейл, Дес и мой адвокат. Для остальных это любовь всей жизни, и я намерен играть эту роль до конца. Этот проект — моя страсть, и я успокоюсь только тогда, когда доведу его до финала. Я хочу доказать себе и всему миру, чего я стою. Но главное — я хочу сделать это ради отца.

Я решаю ответить, потому что, зная их, этот поток бреда сам не иссякнет.

Я снова закатываю глаза, отправляю им эмодзи со средним пальцем и закрываю чат. Но вопреки раздражению, на губах появляется усмешка. Они могут быть занозой в заднице, но я знаю, что в случае чего они первыми прикроют мне спину.

После видеозвонка с Маркусом Синклером, который рассматривает возможность стать нашим инвестором, я чувствую, что напряжение немного спадает. Все прошло успешнее, чем я думал; Маркус оказался приземленным и адекватным парнем. Я достаю телефон и пишу Эбигейл:

Через пару минут звонит мой личный мобильный. Обычно в разгар рабочего дня я игнорирую такие вызовы, перенаправляя их на автоответчик, но, взглянув на экран, понимаю: надо отвечать.

— Мистер Уитмор, рад вас слышать, — произношу я, снимая трубку. — Чем могу помочь?

— Пожалуйста, зовите меня Джеймсон. До меня дошли слухи о вашей помолвке, и я захотел поздравить вас лично, — говорит он.

Я невольно кривлюсь в циничной усмешке.

Джеймсон Уитмор — из тех людей, кто создавал свои империи с нуля, предварительно убедившись, что сама земля под этой империей принадлежит исключительно ему. Миллиардер, сделавший себя сам, легенда в мире недвижимости и девелопмента. В двадцать с небольшим он начинал с мелкой перепродажи бюджетных объектов, но в итоге возвел империю на высотных доминантах — и обеспечил благосостоянием несколько поколений своей семьи. Любой крупный застройщик в этом городе хотя бы раз либо жал ему руку, либо оказывался за бортом по его прихоти. Его активы тянутся по всему побережью, формируя контуры мегаполисов.

Я всегда восхищался его умом. Этот человек видит выгоду там, где остальные пасуют перед рисками, и умеет играть вдолгую игру. Я знаю, что он считает меня слишком сухим и расчетливым, но также знаю, что талант он видит за версту. Его уважение нельзя получить просто так — его нужно заслужить. И прямо сейчас мне нужно гораздо больше, чем просто его уважение. Мне нужна его земля.

— Благодарю вас. Мы очень рады этой новой главе в нашей жизни, — говорю я, вкладывая энтузиазм в голос, вставая и подходя к небольшому бару, чтобы налить себе немного Hennessy.

— Приятно слышать. Семья — это фундамент всего, что мы создаем, — отзывается Джеймсон.

Я подавляю усмешку.

Дело не в том, что я не верю в брак. Мои родители счастливо прожили вместе двадцать шесть лет, пока отца не стало. Они были настолько преданы друг другу, что у меня просто не оставалось выбора, кроме как верить в настоящие чувства. Но это не значит, что я сам готов к подобным обязательствам. Я всегда обещал себе: если я и женюсь, то только на женщине, без которой не смогу дышать. А до тех пор меня полностью устраивала холостяцкая жизнь. Но обстоятельства изменились. Именно поэтому моя мама ничего не знает об Эбигейл — я не хочу разбивать ей сердце, если она случайно узнает, что этот брак фиктивный.

— Я бы очень хотел пригласить вас с невестой на ужин в эту пятницу, — произносит он, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы победно не вскинуть кулак вверх.

Вместо этого я максимально спокойно отвечаю:

— Мы с огромным удовольствием принимаем ваше приглашение. Спасибо.

— Вот и славно, тогда до пятницы.

Когда он вешает трубку, я с облегчением выдыхаю. Даю себе минуту, чтобы насладиться этой маленькой победой, а затем проверяю входящие.

Я перечитываю сообщение, удивленный тем, что она, оказывается, не планирует провести этот день с сестрой. Может, стоит поработать из дома?

«Нет, даже не думай об этом», — жестко обрываю я себя, но мысль уже намертво въедается в сознание. У меня завал по работе, и мне совершенно ни к чему отвлекаться на сестру моей фальшивой невесты. Я тяжело вздыхаю, проводя ладонью по бороде.

Проклятье.

Все утро я безуспешно пытаюсь выкинуть эту девчонку из головы. Во время первичной проверки анкетных данных — стандартная процедура безопасности — я видел ее фотографии и знал, что Блэр привлекательна. Но я никак не ожидал, что мое тело отреагирует на нее с такой первобытной силой. Стоило мне вживую столкнуться с ней взглядом, как между нами возникло мощное физическое притяжение, с которым я не мог совладать. По крайней мере внутренне. Внешне я оставался безупречно невозмутим, но внутри меня буквально выжигало дотла.

У Эбби было одно-единственное железное условие: не прикасаться к ее младшей сестре. Разумеется, я пообещал, что этого не произойдет. Теперь же я начинаю сомневаться, насколько тяжело мне будет держать слово. Прошло слишком много времени с тех пор, как женщина могла так на меня повлиять. Тем более девушка, которая настолько младше меня.

Она худший выбор из всех возможных по целому ряду причин. И если закрыть глаза на ее родство с Эбби и возраст, у меня есть определенные специфические предпочтения, которые разделяют далеко не все женщины.

Я откидываюсь на спинку кресла, тихо вздыхая. Ладно, я найду способ с этим справиться. Как и всегда.

Я окончательно решаю ехать домой, уверяя себя, что мы, скорее всего, даже не пересечемся. Логично же? Абсолютно.

— Надя? — зову я, собирая вещи и выходя из кабинета. Она быстро встает, хватая свой iPad.

— Сэр?

— Отмени все личные встречи на сегодня и перенаправь мне на почту все документы, требующие утверждения. Я поработаю из дома, — распоряжаюсь я, направляясь к лифту. Она следует за мной.

— Эм… хорошо, без проблем, сэр. Все в порядке? — удивляется она.

На моей памяти такое случалось всего пару раз и исключительно в экстренных ситуациях. Сейчас никакой катастрофы не произошло, но, что бы я себе ни внушал, в глубине души я отчетливо понимаю: я просто надеюсь застать Блэр дома.

— Все нормально, Надя. Оставайся в офисе на случай, если возникнут срочные вопросы, — отрезаю я, возвращая себе привычную холодность.

— Разумеется, сэр.

Я спускаюсь в подземный паркинг, где водитель уже предупредительно открывает дверцу автомобиля. Мы едем в абсолютной тишине — в полном соответствии с моими предпочтениями. Все время в пути я провожу с телефоном в руках.

Время — деньги, и минутная слабость может стоить слишком дорого. Работа всегда на первом месте, без вариантов. Когда машина останавливается у моего жилого комплекса, я быстро иду к лифту и нажимаю кнопку своего этажа.

Разглядываю свое отражение в зеркальных панелях кабины. Каждая мышца тела напряжена до предела, и я прекрасно знаю истинную причину этого состояния. Мысленно я уже пытаюсь оправдать свой глупый шаг. Я ведь должен поближе познакомиться с семьей своей будущей жены, разве нет?

Даже в моей собственной голове это оправдание звучит просто смехотворно.

Когда двери лифта разъезжаются, в пентхаусе встречает звенящая, почти пугающая тишина. Смотрю на часы — полдень. Я шумно выдыхаю. Я слишком занят, слишком стар и, откровенно говоря, чересчур рационален для подобных глупостей. Молоденькие девушки никогда не были в моем вкусе, так что я никак не могу взять в толк, почему Блэр так легко выбила меня из колеи и почему я так отчаянно хочу снова ее увидеть.

Решив, что с меня хватит, я запираюсь в рабочем кабинете и с головой ухожу в дела. На какое-то время это помогает. Почта разобрана, дедлайны скорректированы, задачи закрыты одна за другой. Но чем сильнее я приказываю себе не думать о ней, тем отчетливее становится это желание.

«Это не более чем любопытство. В конце концов, я только что встретил ее», — говорю я себе. Нет причин, по которым я должен одержимо хотеть увидеть ее снова.

Проходит час, прежде чем я наконец отодвигаю кресло от стола, решив сделать перерыв и выпить воды. Заодно не помешает немного размяться. Я направляюсь в сторону кухни, как вдруг мое внимание привлекает донесшийся оттуда шорох.

Я замираю на месте. Вот она. Блэр стоит спиной ко мне и увлеченно танцует под какую-то незнакомую мелодию прямо посреди моей кухни. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь огромные окна, подсвечивают ее волосы. Несколько секунд я просто стою и наблюдаю за ней, балансируя на грани легкого умиления и какого-то совершенно нового, незнакомого мне чувства.

Она абсолютно растворилась в своем собственном мире.

На ней узкое платье в пол, облегающее ее безупречную фигуру. Волосы собраны в хвост с помощью ярко-розового банта, и я ловлю себя на том, что гипнотизирую взглядом изящный изгиб ее шеи.

Она начинает плавно покачивать бедрами из стороны в сторону, даже не подозревая о моем присутствии. На моем лице сама собой появляется улыбка. То, как она двигается, то, как ее неглубокий смех вплетается в такты музыки, завораживает. Это действует как наркотик. В этот миг я напрочь забываю обо всех доводах рассудка, кричащих мне немедленно остановиться.

Я снова повторяю себе, что это всего лишь мимолетный интерес. Скоро пройдет.

Обязано пройти.

Я просыпаюсь от того, что теплые солнечные лучи пробиваются сквозь шторы, заливая комнату золотистым светом. Утро из тех, что кажутся идеальными — прямо как сцена из кино, если не считать отсутствия пафосного саундтрека и неизбежной катастрофы, поджидающей за углом.

Я потягиваюсь на невероятно мягкой кровати, утопая в роскошном белье, словно оно было создано специально для меня. В глубине души даже жду, что сейчас появится дворецкий с подносом завтрака — просто за то, что я так хорошо выспалась.

Бросаю взгляд на часы, стоящие на тумбочке, и понимаю, что проспала больше пяти часов, хотя и до этого дремала весь перелет. Эта кровать — просто магия, я бы осталась здесь навечно.

Сама комната не менее захватывающая: гладкий мраморный пол, который, наверное, стоит дороже, чем мое обучение, и отдельная ванная, похожая скорее на персональный спа-салон. Глубокая ванна словно шепчет мое имя, умоляя отбросить всякую скромность и погрузиться в блаженное расслабление.

Неохотно выбираюсь из постели и иду в ванную; босые ступни мягко ступают по прохладному мрамору. Включив воду, я снимаю пижаму и погружаюсь в теплую бурлящую воду. Как только я окунаюсь, напряжение, узлом державшееся в плечах несколько дней, начинает таять. Это блаженство, почти медитация. Впервые за долгое время мой разум кажется чистым и свободным.

Пока я расслабляюсь, идеи начинают течь так же свободно, как вода вокруг меня: образы кружева, шелка, идеальный силуэт свадебного платья для Эбби. Она попросила меня разработать дизайн, и я, конечно, ухватилась за эту возможность. Не только потому, что это для Эбби, которая заслуживает всего счастья в мире, но и потому, что это мой шанс раскрыть внутреннего дизайнера. Я всегда мечтала создать свадебное платье, и теперь эта мысль кажется невероятно воодушевляющей.

Закрываю глаза, представляя, как ткань скользит под моими пальцами, пока я делаю эскизы. В голове вырисовывается образ платья вне времени: нежное кружево, каскадом спускающееся по лифу, струящийся шлейф, который грациозно потянется следом. Я почти вижу, как сияет лицо Эбби, когда она его увидит, как радость и восторг светятся в ее глазах.

Полежав в ванной, пока пальцы не сморщились, я вылезаю и заворачиваюсь в полотенце. Прохладный воздух кажется освежающим после тепла воды, и на секунду я просто наслаждаюсь этим ощущением.

Обсохнув, натягиваю простое черное платье на тонких бретелях, которое идеально облегает изгибы, и надеваю кружевной топ вместо обычного бюстгальтера — под этот фасон он все равно не нужен.

Я хватаю камеру и косметичку. Устраиваюсь у туалетного столика в ванной — потому что да, в этой ванной есть свой собственный туалетный столик — и настраиваю угол камеры, пока он не становится идеальным. Пришло время снять видео в формате «Собирайся со мной» для моего YouTube-канала, где уже 600 тысяч подписчиков и их число продолжает расти, что до сих пор кажется чем-то нереальным. Мне нравятся эти непринужденные беседы во время макияжа; это похоже на общение с друзьями.

— Ребята, вы никогда не угадаете, где я сейчас, — объявляю с искренней улыбкой.

До сих пор сложно поверить, что моя сестра живет в таком месте. И если мне удастся останавливаться в этой комнате каждый раз, когда я буду приезжать в гости, то, пожалуй, наведываться сюда чаще — не такая уж плохая идея.

— Я остановилась у своей сестры. Я разрабатываю ее свадебное платье. Хотя я не могу показать вам, как оно будет выглядеть, я определенно могу дать несколько подсказок… — я замолкаю, а затем речь льется сама собой по инерции.

Я занимаюсь этим уже давно, и все ощущается естественно, словно я говорю с подругой. Точнее, с шестью сотнями тысяч подруг.

Решаю смонтировать видео позже. Беру iPad и сажусь за маленький письменный стол у окна. Вид на город захватывает дух — панорама простирается во все стороны, — но мое внимание быстро переключается на экран. Вдохновение после ванны еще не угасло, и я без промедления погружаюсь в наброски платья для Эбби.

Пальцы скользят по стеклу, с точностью прорисовывая каждую линию.

Лиф, приталенный и элегантный, плавно переходит в юбку, которая пышным облаком слоев нежного кружева ниспадает вниз. Платье начинает оживать в цифровом виде, каждая деталь проработана с любовью. Легкий блеск по краям, длинный шлейф — это все именно то, что я представляла, нежась в ванной.

Я теряю счет времени, полностью уйдя в творческий процесс. Идеи приходят так легко, что я почти не замечаю, как пролетают часы. Составляю список нужных материалов: тончайший шелк, вышитое кружево, атласные ленты — и записываю несколько местных магазинов, где могут найтись нужные текстуры. Только когда живот начинает предательски урчать, осознаю, как давно я не ела.

Я останавливаюсь, откидываюсь на спинку стула и потягиваюсь. Я не ела с самолета, и мое тело явно напоминает мне об этом. Оглядываясь по сторонам, я вспоминаю, что Эбби говорила, что ее не будет какое-то время. Странно. Она хотела, чтобы мы проводили время вместе, а на следующий день после моего приезда она уже ушла по своим делам. Типичная Эбби.

Зажав iPad под мышкой, направляюсь на кухню. Вхожу, и здесь непривычно тихо. Пространство безупречно, дорогая техника поблескивает в мягком свете.

Я осматриваюсь, понимая, что Кэлвин, вероятно, не дома, как она и говорила. Видимо, из-за работы он почти не бывает здесь. Пожав плечами, я открываю холодильник и достаю яйца, овощи и сливочное масло. Решив сделать простую яичницу, я ищу сковородку и принимаюсь за дело. Под песню Adele «Water Under the Bridge», тихо играющую на моем телефоне, я начинаю нарезать овощи и обжаривать их, покачивая бедрами в такт. Готовка всегда меня расслабляет, и я растворяюсь в ее ритме, совершенно не замечая, что происходит вокруг.

— Знаешь, у нас есть шеф-повар, который мог бы приготовить для тебя все, что пожелаешь, — раздается низкий голос, эхом отдаваясь по кухне.

Я вздрагиваю так сильно, что роняю лопатку, и оборачиваюсь, оказываясь лицом к лицу с Кэлвином.

Боже, на секунду я забыла, насколько этот мужчина чертовски красив.

Правда, спокойствия моему бешено колотящемуся сердцу это не добавляет. Секунду назад я думала, что это грабитель.

— Черт! — восклицаю я. Быстро выключаю музыку и перекладываю готовую яичницу на тарелку. — Т-ты напугал меня до чертиков, — заикаюсь я, все еще чувствуя пульсацию в ушах.

Кэлвин просто стоит, скрестив руки на груди, одетый в хорошо сшитый костюм, облегающий его широкие плечи.

На его губах играет красивая ухмылка, а в глазах пляшут искорки веселья. Между нами повисает короткая пауза, и я жалею, что не могу провалиться сквозь землю. Я знаю его всего один день, а уже умудрилась выставить себя дурой.

— Хм, — произносит он. — Ты, кстати, неплохо танцуешь.

Щеки заливает жаром, и я суетливо начинаю убираться.

— Спасибо, — бормочу я, пытаясь справиться со смущением. — Я не хотела вторгаться. Просто… захотела приготовить что-нибудь для себя.

— Если любишь готовить, то, конечно, — он садится на один из барных стульев. — Но это все ради яичницы? — он кивает на беспорядок, который я устроила: яичная скорлупа, специи и кухонная утварь разбросаны по столешницам.

Я нервно смеюсь, оглядываясь.

— Да, я могу быть немного неряшливой, когда готовлю. Прости. — На самом деле я во всем такая, но ему об этом знать не обязательно. — Я все уберу.

Он смеется — глубокий, бархатный звук вызывает мурашки по спине.

— Не переживай. Я просто рад, что на этой кухне хоть кто-то готовит.

Его взгляд падает на мой iPad, лежащий на столе.

— Что это? — спрашивает он и подхватывает его, прежде чем я успеваю остановить. Глаза слегка расширяются, пока он пролистывает эскизы. — Это ты нарисовала?

Странно, что он вообще проявляет хоть какой-то интерес к тому, что я делаю. Это единственная мысль, успевшая промелькнуть до того, как меня охватила паника.

— О господи, нет, нет! — я бросаюсь вперед, пытаясь выхватить его, но он легко держит планшет вне досягаемости.

По выражению лица видно, что отдавать его он не намерен, пока не получит желаемое. Неужели он всегда такой?

— Да, я нарисовала, но я никому не показываю их… — я замолкаю, чувствуя внезапную уязвимость.

Странно.

Обычно я только рада продемонстрировать свои работы, но, когда их видит Кэлвин, я чувствую себя обнаженной. Может, потому что я его почти не знаю, а он кажется таким серьезным и работает в совершенно другой сфере? Ожидала, что он подшутит или не поймет концепцию, а он выглядит… впечатленным.

Заметив панику на моем лице, он опускает iPad, возвращая его мне, и его выражение лица смягчается.

— Конечно, прошу прощения, — говорит он, пока я забираю устройство, внезапно чувствуя вину за то, что так остро отреагировала. — Ты очень талантлива, — добавляет он, заставляя меня покраснеть. — Эбби повезло, что платье ей шьешь ты.

На мгновение мы оказываемся слишком близко: его крупная фигура подавляет, я стою между его ног, наши лица почти на одном уровне. В воздухе густое, невысказанное напряжение. Смотрю вниз, становясь болезненно чувствительной к теплу, исходящему от его тела, к аромату его парфюма, заполняющему пространство, между нами. Мое сердце колотится уже по совсем другой причине.

Это неправильно. Так неправильно. Я не должна этого делать; на самом деле, я не должна быть так близко к нему.

Я отступаю назад, разрушая чары, и прочищаю горло, пытаясь вернуть самообладание.

— Спасибо, — шепчу я, прижимая iPad к груди. Я снова прочищаю горло. — Я, э-э, приготовила яичницу, — говорю и тут же морщусь. Я устроила на кухне бардак. К тому же, у него есть глаза. — Хочешь попробовать?

— Я не знаю насчет… — начинает он отказываться, но его взгляд кажется противоречивым.

Понятное дело. Учитывая тот бардак, который я устроила, на его месте я бы тоже не питала больших надежд. Однако отступать сейчас некуда.

— Обещаю, ты не отравишься, — настаиваю я.

Он игриво прищуривается на меня.

— Звучит не так интригующе, как ты, вероятно, задумывала.

Я закатываю глаза.

— Уверяю, это тебя не убьет.

Он колеблется секунду, прежде чем сдаться.

— Хорошо, почему бы и нет? Если я все же умру… по крайней мере, виновного будет легко найти.

Я снова закатываю глаза и протягиваю ему тарелку, наблюдая, как он пробует. Выражение его лица остается нейтральным, я прикусываю губу, ожидая реакции. Наконец, он проглатывает кусочек и едва заметно улыбается.

— Неплохо.

Я фыркаю, упирая руку в бок.

— Неплохо? Прошу прощения, я вообще-то старалась. Сэр, вам лучше переформулировать свой ответ.

И вот оно — момент, когда я отбрасываю осторожность и позволяю себе быть… собой. Будто мы знакомы целую вечность. Может, я и не особо старалась, но ожидала похвалы получше, чем «неплохо».

Внезапно он встает, его движение выглядит резким.

— Мне пора, — бормочет он, его тон меняется.

Он выходит из кухни, не сказав больше ни слова, оставляя меня стоять в полном замешательстве и недоумении, что, черт возьми, сейчас произошло.

Я его обидела? Я ведь просто шутила… ну, почти.

На следующее утро я сижу в постели, оттягивая неизбежное. Со вчерашнего дня я заперта в собственных мыслях в отведенной мне комнате, боясь выйти, вдруг Кэлвин снова дома. Неловкость после нашей последней встречи никуда не делась, но, если честно, больше всего меня выбивает из колеи то, как он на меня влияет.

Конечно, я никогда в этом не признаюсь, и я прекрасно понимаю, насколько неправильно даже думать о таком, но факт остается фактом: я нахожу его невероятно притягательным. Трепет в животе при мысли о нем, участившийся пульс — это сбивает с толку, и мне это совсем не нравится. Я не должна хотеть видеть его снова.

Мне нужно отвлечься, как следует отвлечься, найти что-то, что направит мысли в другое русло. Я знаю, что должна заняться работой, но сейчас сосредоточиться на ней невыносимо трудно. И все же мне это удается. В конце концов, мне нужны деньги.

Процесс монтажа долгий и утомительный, но у меня есть планка, ниже которой я никогда не опускаюсь. Именно поэтому мои подписчики возвращаются снова и снова. Я стараюсь следить за тем, чтобы все ракурсы были удачными, а звук — синхронным. Когда работа почти закончена, я довольна результатом. В голове начинают возникать новые идеи.

Тур по пентхаусу был бы отличной темой; людям это точно понравится, но это кажется таким вторжением в частную жизнь. Мне определенно придется сначала спросить разрешения, и от одной мысли, что мне нужно озвучить это Кэлвину, внутри все сжимается от паники.

К тому же я не видела Эбигейл со вчерашнего дня, и, хотя больше всего на свете мне хочется побыть с ней, я понимаю, что мне нужно одиночество, чтобы подумать. Это пойдет мне на пользу, даст время отфильтровать то, что делает со мной это… увлечение Кэлвином.

Звонок телефона спасает меня от дальнейших раздумий. Увидев имя Эбби, я тут же отвечаю:

— Привет, — отвечаю я, стараясь звучать бодро.

— Привет, ты проснулась! Прости, что мы так мало общались. Я просто была так занята, — она вздыхает на том конце провода. — Но я все исправлю. Обещаю.

Теперь мне становится еще хуже. Она так переживает, что мы мало проводим времени вместе, пока я заперта наедине с мыслями, которые наверняка утянут меня в ад.

— Все в порядке. Я все равно была занята эскизами для твоего платья.

— О да, не терпится его увидеть! — ее голос звучит еще радостнее, но я не могу ответить тем же.

Не с этим чувством вины. Глаза начинает щипать, но я стараюсь не плакать. Словно почувствовав, что что-то не так, она продолжает:

— Блэр? Что случилось?

— Ничего, я в порядке.

Ненавижу врать ей. Я могла лгать родителям, когда сбегала из дома в старших классах или хотела купить наряд, который мне не разрешали. Это было неправильно, конечно, но никогда не причиняло такой боли, как ложь Эбби. Мы всегда были одной командой, но это единственное, о чем я не могу ей рассказать. И от одной этой мысли сердце сжимается.

— Ты забываешь, что я знаю тебя лучше, чем ты сама. Скажи, что у тебя на уме.

Я усмехаюсь, пытаясь разрядить обстановку. Она права. Нужно постараться прийти в себя.

— Как я могла забыть? — я запускаю пальцы в волосы, собираясь с мыслями. — Просто… я тут подумала, не лучше ли мне переехать к маме и папе? Я могу работать над твоим платьем там, заодно проведу время с ними. Я так по ним соскучилась.

— Что? — в ее голосе сквозит такая мгновенная обида, что у меня внутри все обрывается. — Я тоже хочу проводить с тобой время. Ты что, не скучаешь по мне?

— Скучаю, конечно, скучаю, — быстро заверяю я, и вина скручивает грудь.

Правда в том, что, если бы не Кэлвин, я бы определенно осталась здесь. Эта комната — все, о чем я могла мечтать, и даже больше.

— Прости, я не знаю, зачем я это сказала. Я люблю быть здесь с тобой.

Я знаю, какая она; у нее всегда была странная потребность проводить со мной время. С самого детства Эбигейл была собственницей в отношении меня. Не со зла — она просто слегка ревнует, — но с годами я научилась с этим справляться. Возможно, когда-нибудь это пройдет, а пока мне приходится мириться.

Ее, кажется, отпускает.

— Отлично! Спасибо. Мы так повеселимся, планируя эту свадьбу! О, кстати, ты не знаешь, Кэлвин дома? Я постоянно звоню ему, но все время попадаю на голосовую почту, — она вздыхает. — Клянусь, мне проще дозвониться до президента, чем до него.

Упоминание Кэлвина пронзает меня током.

— Не знаю. Я сегодня не выходила из комнаты… Честно говоря, мне кажется, я вчера его обидела, — признаюсь я, вспоминая, как он резко вышел из кухни после того, как попробовал мою яичницу.

— Обидела? — Эбби смеется. — Он мне ничего не говорил. Не переживай, я с ним поговорю. Но даже если ты что-то натворила, Кэлвин не из тех, кто держит обиду.

— Пожалуйста, не говори с ним. Не хочу делать из этого проблему, — напряженно прошу я.

Щеки горят, и мне не по себе от одной мысли об этом. Я знаю Эбби, знаю, что именно так она и поступит, поэтому хочу убедиться, что она понимает: я этого не одобряю.

— Может, я просто слишком много надумываю. Не говори с ним. Если я его обидела, я хочу извиниться сама.

— Все в порядке, Блэр. Расслабься. Я не буду с ним говорить. О, кстати, мама с папой хотят, чтобы мы поужинали с ними в это воскресенье, — говорит она, — но у меня назначена встреча, так что я просто встречу вас там.

Что происходит? Я знаю, что у нее много дел по планированию свадьбы, но я ожидала, что мы будем проводить больше времени вместе. Я ожидала, что она захочет таскать меня на все свои встречи. Конечно, я бы пыталась сопротивляться этому на каждом шагу, но ожидала, что она хотя бы попытается.

— Хорошо. Наверное, просто вызову Uber или что-то в этом роде.

— Не будь драматичной. Поедешь с Кэлвином, — твердо говорит она.

Паника накрывает меня в ту же секунду, как она произносит это имя. Не могу представить ничего хуже, чем оказаться запертой с ним в машине, в такой близости. Уверена, я буду чувствовать его парфюм. Его нога может коснуться моей… В голове мгновенно всплывают разные сценарии, но я трясу головой.

Я не могу так поступить с Эбби.

Но я также знаю, что спорить с ней по этому поводу бесполезно. Она будет настаивать и даже дойдет до того, что поговорит с ним, если я не соглашусь, так что на этот раз я пытаюсь плыть по течению.

— Ладно. Как скажешь, — бормочу я, скорее для самой себя. — О, чуть не забыла, мне нужны кое-какие вещи. На Бич-стрит есть магазин тканей. Нам стоит съездить туда и купить все необходимое. — Это моя слабая попытка сменить тему, и она тут же понимает намек.

— Хорошо, собирайся. Буду через десять минут, — говорит она и кладет трубку.

Я встаю с кровати и перебираю вещи, разбросанные по полу, наконец выбирая симпатичное летнее платье собственного пошива. На полноценный макияж времени нет, поэтому ограничиваюсь румянами и блеском для губ. Зайдя в ванную, я смотрю на свое отражение, делаю пару селфи и несколько минутных видео под музыку. Отличное времяпрепровождение в ожидании сестры.

Я обожаю наряжаться, и даже ради обычного похода в магазин хочу выглядеть на все сто, так почему бы этим не воспользоваться?

Через пятнадцать минут получаю сообщение от Эбигейл: она ждет внизу. Собрав вещи, выхожу из номера. Я едва не спотыкаюсь на ровном месте, когда вижу, как Кэлвин непринужденно сидит на дорогом диване в холле, прижав телефон к уху и разговаривая низким голосом.

— Да, дружище, я все понял, — мягко говорит он в трубку.

На нем темно-синий костюм, и он, как всегда, безупречен. Его взгляд скользит по мне с головы до ног, прежде чем встретиться с моими глазами. Выражение лица нечитаемое. Словно он смотрит сквозь меня, а не на меня. Я отвожу взгляд и молча прохожу мимо, игнорируя нарастающее напряжение.

Я чувствую его взгляд на себе, пока иду к лифту. Чувствую его, когда нажимаю кнопку вызова, пока жду, и даже когда двери наконец открываются. Я захожу внутрь, надеясь на передышку, но как только двери собираются закрыться, наши взгляды снова встречаются. На этот раз он усмехается, словно знает какую-то шутку, которую я не понимаю.

Прямо перед тем, как двери полностью закрываются, он произносит:

— Блэр.

Я отвечаю:

— Кэлвин.

Двери закрываются, оставляя меня одну с эхом его голоса в голове.

Что это было? Каков, черт возьми, его план? Поиздеваться надо мной? Он получает от этого какое-то извращенное удовольствие? Все, что я знаю — мое дыхание стало тяжелым, пока лифт медленно опускается, и я считаю этажи до встречи с сестрой.

Двери лифта наконец открываются, и я выхожу. Швейцар здоровается, я вежливо отвечаю. На улице ветерок немного освежает, несмотря на теплую погоду, и я замечаю машину Эбби. Спешу к ней.

— Чего так долго? — спрашивает она, как только я сажусь.

— Я? Я спустилась сразу же, как ты написала. Это ты опоздала на пять минут, — протестую я.

— Не будем спорить, кто опоздал. Можешь прислать мне адрес, пожалуйста? — просит она.

Я немедленно отправляю ей адрес, и она трогается с места, ее улыбка сияет от возбуждения. Она так рада видеть меня здесь, что мне одновременно и лучше, и хуже. Странный контраст.

— Ну, что скажешь? — спрашивает она.

— О чем? — отвечаю я, притворяясь непонимающей.

— О моей жизни, о моем будущем муже! — она хихикает, и обычно я бы поддразнила ее за то, что она ведет себя так глупо в своем возрасте, но в этот раз сдерживаюсь. Она искренне счастлива, и это заразительно.

— Ты счастлива, правда?

— Да! Разве не очевидно? — Сияет она.

— Очевидно, — я делаю паузу, тщательно подбирая слова. — Честно говоря, когда ты впервые сказала, что помолвлена, я подумала, что ты торопишься. У меня были вопросы… да и сейчас есть, например, как долго вы встречались до предложения. Я бы хотела знать о нем больше, узнать, как вы полюбили друг друга. — Я задумчиво смотрю на нее. — Почему ты решила, что он — тот самый?

Она смеется, но я замечаю, что улыбка не доходит до ее поразительных голубых глаз. Это мельчайшая деталь, но я замечаю ее, как замечаю все, что касается ее. Не уверена, скрывает ли она что-то от меня или я сама себе придумываю.

— Ну, это было что-то вроде… любви с первого взгляда. И знаешь, в нашем возрасте мы уже не играем в игры. Ты сразу переходишь к делу. Ты поймешь, когда сама дорастешь до моего возраста, малышка.

— Не думаю, что любовь стоит воспринимать как бизнес-сделку, но, может, это только мое мнение, — мягко отвечаю я, а затем спрашиваю: — Ты знакома с его семьей? У него есть братья или сестры? Какие они?

— Эм… ты задаешь слишком много вопросов, — колеблется она, выглядя слегка озадаченной.

— Я просто хочу знать больше о своем будущем зяте и его семье, — говорю я легко, пытаясь сохранить дружелюбный тон, но ее заминка не ускользает от меня.

Что-то определенно не складывается, но я не буду заставлять ее говорить, если она не хочет. Мы всегда уважали границы друг друга, хотя иногда она может грешить обратным. Я не держу на нее зла, потому что знаю: она делает это, потому что заботится обо мне.

Между нами, снова повисает тишина. Я открываю рот, готовая что-то сказать, но она ерзает, явно чувствуя себя неуютно, а затем ухмыляется и бросает:

— Как там твой друг… Дилан, да? Вы все еще встречаетесь? — В ее голосе появляются озорные нотки.

Я слегка прищуриваюсь, видя ее тактику насквозь.

— Нет, — говорю я. — Мы сходили на одно свидание и решили, что нам лучше остаться просто друзьями. Не раздувай из этого проблему, или я больше никогда тебе ничего не расскажу… — Мне не стоило говорить ей, что я сплю с Диланом.

— Ой, да ладно, ты ему нравишься, я же вижу. У меня на такие вещи шестое чувство, — дразнит она, заставляя меня смеяться. Это просто часть ее обаяния.

— Конечно, у тебя оно есть, — отвечаю я, игриво закатывая глаза.

Она продолжает, подшучивая надо мной из-за Дилана, пытаясь убедить меня встречаться с ним всю дорогу до магазина тканей.

— Слава богу, мы приехали, — театрально вздыхаю я, радуясь, что ушла от темы.

Магазин тканей просто огромный, витрины завалены практически любым материалом, о каком только можно мечтать. Если мне нужно что-то найти, то именно здесь. Мы идем к дверям, которые открываются с мелодичным звоном, и перед нами предстает еще более широкий выбор материалов. Приветливая женщина здоровается с нами из-за прилавка, но я уже знаю, что помощь мне не потребуется. Я уже приметила то, что мне нужно.

— Я просто говорю, ты же не хочешь остаться одинокой к тридцати годам и закончить как я, — отпускает она колкость, в которой проскальзывает нотка самоиронии.

Я борюсь с желанием закатить глаза.

— Ну да, ведь твоя жизнь такая ужасная, — шучу в ответ, но, когда она смеется, я понимаю — это неискренне.

Я чувствую разницу между ее настоящим смехом и тем, который она издает, когда что-то скрывает, но решаю оставить это в покое. Мы начинаем выбирать нужные ткани. Я мечусь между несколькими вариантами, два из которых стоят значительно дороже остальных. Но, учитывая качество и детализацию, я знаю — они стоят своих денег.

— Какие берешь? — спрашивает Эбби, приподняв бровь. Я вздыхаю.

— Эти две, — я указываю на ткани, которые покорили мое сердце, — они прекрасны, но они…

— Не смотри на ценник, — одергивает меня сестра, — просто бери ткань, которую хочешь.

— Ты уверена?

Она твердо кивает.

— Конечно. Я привезла тебя сюда, чтобы ты взяла то, что хочешь. Мы не уйдем без них, — говорит она, а затем поворачивается к продавщице. — Извините, мы берем эти две!

Когда кассирша пробивает сумму — пять тысяч восемьсот два доллара и шестьдесят семь центов — я на мгновение теряю дар речи.

— Ничего себе, Эбби, — говорю я, широко раскрыв глаза.

— Держите, — гордо говорит она, без колебаний протягивая свою карту кассиру.

Женщина проводит оплату, и мы выходим из магазина. Я все еще поражена переменой в ее поведении: она вела себя так, будто тысячи долларов — сущие пустяки, но, полагаю, теперь, когда она выходит замуж за Кэлвина, для нее это уже не такие большие деньги.

— Это была приличная сумма, — замечаю я, все еще пребывая в удивлении. Я знаю, что ткани бывают дорогими, но не ожидала, что общая стоимость так подскочит за наши покупки. Эбби просто улыбается.

— Не совсем, — отвечает она с беззаботным пожатием плеч. — Хочешь поужинать перед тем, как поедем домой?

— Конечно, как насчет того тайского места, которое мы обе любим? — предлагаю я, стремясь провести время вдвоем.

— Нет, давай сходим в ресторан, где можно посидеть. Мы празднуем. Ты дома, а я выхожу замуж. К тому же Кэлвин уже забронировал столик, — говорит она, сияя от воодушевления.

— О, мы ужинаем с Кэлвином? — выпаливаю я, хмурясь раньше, чем успеваю себя остановить.

Мне неловко от собственной реакции. Конечно, это в моем стиле. Я хотела провести время вдали от него, но он, кажется, преследует меня повсюду, даже если сам того не осознает.

— Что не так с Кэлвином? Он тебе не нравится?

— Нет, дело не в этом, — быстро уточняю я. — Просто… я его не знаю. Я приехала, чтобы побыть с тобой, а мы почти не проводили время вместе.

— Ну, вот твой шанс, — говорит она ободряюще, но я чувствую скрытую настойчивость. — И мы проведем время вместе. Так много, что ты от меня устанешь.

Больше я ничего не говорю; никакие слова сейчас не кажутся подходящими. Вместо этого я смотрю на улицы вокруг, пытаясь найти отвлечение в чем угодно, только не в хаосе своих мыслей. Дорогу до ресторана мы проводим в молчании, напряжение висит в воздухе, пока мы не паркуемся.

Когда мы подъезжаем, я удивлена выбором места. Я узнаю элегантный фасад и минималистичный зеленый дизайн.

— Нам сюда, — говорит она, ведя нас в один из самых эксклюзивных и дорогих ресторанов Бостона — «Luxe».

Когда я жила здесь, всегда мечтала поужинать в нем, но забронировать столик практически требует продажи почки, а мне моя еще нужна. К моему удивлению, ресторан совершенно пуст, если не считать Кэлвина и женщины, которая, судя по форме, должна быть шеф-поваром. Они стоят слишком близко, как для незнакомцев, и ведут беседу, которая кажется почти интимной.

Кэлвин встает, как только замечает нас, его улыбка теплая и непринужденная.

— Вы обе выглядите очаровательно, — говорит он, целуя Эбигейл в щеку.

Затем поворачивается ко мне. Поцелуй в мою щеку мимолетный, лишь легкое прикосновение, но он вызывает слабый жар. Я знаю, это не более чем дружеский жест, но на секунду кожа в месте, где были его губы, начинает покалывать, и ощущение задерживается слишком долго.

Я натягиваю улыбку, но пульс учащается — гремучая смесь желания и вины скручивает грудь.

Как что-то настолько невинное может ощущаться настолько опасным?

— Спасибо, — отвечает Эбигейл, улыбаясь, пока мы занимаем свои места. Они располагаются рядом друг с другом, оставляя меня одну напротив.

Я оглядываю пустой ресторан.

— Где все?

— Я забронировал все заведение на вечер, — говорит Кэлвин небрежно, пожимая плечами, будто это ничего особенного. — Подумал, нам захочется уединения. Мой брат владеет «Luxe», так что договориться было несложно.

Конечно, его брат владеет самым популярным рестораном в Бостоне.

В этот момент красивая темнокожая женщина, стоявшая слишком близко к Кэлвину, поворачивается к нам с обаятельной улыбкой.

— Здравствуйте, добро пожаловать в Luxe. Я буду вашим шеф-поваром этим вечером. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить? — Ее британский акцент легко скользит по словам, привлекая наше внимание.

— Я возьму маргариту блэк-тай, — говорит Эбигейл, затем поворачивается ко мне: — Ты не против сесть за руль?

— Нисколько. Мне воду, — прошу я, пристально разглядывая женщину.

— Мы можем поехать на одной машине, если хочешь тоже выпить, — предлагает Кэлвин, и это опасное предложение, с которым я не собираюсь играть.

— Нет, все в порядке, — тут же отвечаю я. — Я ограничусь водой, спасибо.

Кэлвин пожимает плечами.

— Ну, полагаю, сегодня тебе придется присматривать за двумя людьми. Мне ежевичный бурбон сайдкар. Спасибо, Лорен, — говорит он, заставляя Эбигейл смеяться чуть громче, чем нужно, что выдает ее нервозность. С ними обоими что-то не так, и я это чувствую… Просто пока не могу понять, что именно.

Наступает короткая тишина. Мой взгляд скользит по интерьеру: темные деревянные столы, современное искусство на стенах, дизайнерские лампы над головами. Все здесь кричит о богатстве.

— Ну, тебе нравится здесь? Я понимаю, это не Париж, но… — голос Кэлвина возвращает меня к реальности.

— Все хорошо. Спасибо, — отвечаю я, выдавливая вежливую, но сдержанную улыбку.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, шеф-повар Лорен возвращается с широкой улыбкой и нашими напитками.

— Ваши напитки. Я вернусь чуть позже, чтобы принять заказы, — объявляет она.

— Спасибо, — говорит Эбигейл, когда мы все берем наши напитки.

Сейчас я жалею, что не заказала алкоголь. Наверняка это помогло бы мне лучше справиться с ситуацией.

Как только шеф уходит, я заставляю себя сосредоточиться на них. Эбби сидит рядом с ним, но они не кажутся слишком… близкими. Я уже заметила кое-какие мелочи, поэтому решаю, что сейчас самое время задать больше вопросов.

— Как ты понял, что моя сестра — та самая? — спрашиваю я, наблюдая, как Эбигейл залпом выпивает свой напиток.

— Отличный вопрос. Твоя сестра — по-настоящему сногсшибательная женщина, и чем больше времени я провожу с ней, тем привлекательнее становится идея о браке и детях.

— Но разве тебе не кажется, что все движется слишком быстро? — прощупываю я, но получаю пинок под столом. Эбби бросает на меня предупреждающий взгляд, призывая заткнуться. — Ай.

— Все в порядке, дорогая. Я отвечу, — голос Кэлвина спокойный и обнадеживающий. — Никто из нас не контролирует время. Я всегда считал, что, если ты нашел кого-то, кого любишь, или даже просто кто тебе нравится, нужно ловить момент. Завтрашний день никогда не гарантирован.

Возвращается тишина, но ненадолго. Эбби начинает говорить о свадьбе, но это похоже на слабую попытку отвлечься от чего-то, только я пока не уверена, от чего именно. Я наблюдаю в тишине. Рано или поздно я во всем разберусь.

Вскоре шеф-повар Лорен возвращается с добавками и принимает наш заказ. Эбигейл делает большие глотки каждый раз, когда я задаю вопрос, постепенно пьянея. Тем временем мы с Кэлвином втягиваемся в непринужденную беседу. Он расспрашивает о моих хобби, нравится ли мне Париж, и я не могу не заметить, насколько искренне он интересуется мной. И прямо сейчас это кажется пугающе опасным качеством.

Курсор мигает на фоне свечения монитора — издевательский метроном, отсчитывающий часы, которые я угробил на этот проект. Изящная стеклянная башня для частного клиента в Чикаго; проект того сорта, где важен каждый изгиб, каждая линия. На одном экране вращается 3D-модель, на другом раскинулись технические чертежи. Стилус плавно скользит по планшету, корректируя несущую конструкцию: линии послушно встают на места.

— Перенеси встречу на вторник, — говорю я в телефон, не отрываясь от экрана.

Курсор скользит по визуализации, пока я корректирую вес балки на полдюйма.

На том конце провода Мэттью, мой старший менеджер, тяжело вздыхает:

— Это может стать проблемой, сэр. Лондонские подрядчики говорят, что поставка стали задерживается на три, может, на четыре дня. Застряли на таможне в порту.

Я слегка откидываюсь назад, прищурившись глядя на цифры в структурной модели.

— И они сообщили об этом когда?

— Около часа назад. Пытаются перенаправить груз через Роттердам, но…

— Нет, — перебиваю я, спокойно, но резко. — Скажи им: мне нужны пересмотренные спецификации и новые сроки поставки к завтрашнему утру. Если не справятся — передадим контракт «Vitruvian». Они умеют соблюдать дедлайны.

Мэттью колеблется.

— Понял. Я передам сообщение.

— Сделай это, — говорю я, уже возвращаясь взглядом к графику распределения нагрузки.

Резкий, настойчивый стук прерывает меня.

— Подожди, — бормочу я в трубку, переводя взгляд на дверь, которая тут же распахивается.

— Ваша невеста здесь, чтобы увидеть вас, сэр, — объявляет Надя.

Я один раз киваю, жестом разрешая впустить Эбигейл.

— Спасибо, Надя.

Эбигейл входит внутрь, грациозная, как всегда, одетая в нечто пастельное и безупречно собранная, даже для незапланированного визита.

— Конечно, сэр, — отвечает Надя, закрывая за ней дверь.

Прежде чем Эбигейл успевает заговорить, я поднимаю руку, давая ей знак подождать, пока я закончу разговор с Мэттью.

— И убедись, что они поняли: это не предложение, это требование.

— Да, сэр.

Линия отключается. Я кладу телефон и снова фокусируюсь на экране, пальцы возвращаются к клавиатуре, пока тихое покашливание не нарушает тишину. Я стискиваю зубы, прежде чем поднять взгляд. Эбигейл стоит, склонив голову набок, с этим красноречивым взглядом, который говорит: «Серьезно? Ты забыл, что я здесь?»

Я не забыл. Просто у меня дедлайн, и на какой бы свадебный кризис она ни пришла жаловаться, у меня нет на это ни времени, ни терпения.

— Чем могу помочь, Эбигейл?

Прошло всего два дня после того чертова ужина с Эбигейл и Блэр, но кажется — целая вечность. Странно. Никогда в жизни я не чувствовал такого интереса к кому-либо, но Блэр вызывает его без малейших усилий. По большей части я загружаю себя работой, чтобы не пускать мысли на эту запретную территорию, но, кажется, вечно терплю фиаско.

— Кэлвин?

Резкий звук голоса Эбигейл вырывает меня из раздумий, и я вскидываю голову, чтобы увидеть, как она сверлит меня взглядом из другого конца кабинета.

— Ты меня слышал? — спрашивает она, скрестив руки, нетерпеливо постукивая ногой.

— Что такое, Эбигейл? У меня правда нет на это времени сегодня.

— А когда у тебя есть время? — раздраженно бросает она. — Мне кажется, я тут единственная, кто хоть что-то делает. Я занимаюсь деталями свадьбы, общаюсь с родителями, отбиваюсь от прессы, а ты… просто существуешь. Тело здесь, а душой ты где-то еще. Я знаю, что это деловой союз, но все же постарайся выглядеть хотя бы немного… заинтересованным.

Я вздыхаю, потирая переносицу, чтобы снять растущее напряжение.

— Я знаю. Я был отвлечен работой. — И твоей младшей сестрой.

— Я понимаю. Правда. — Продолжает она. — Но ты даже не пытаешься. Мы договаривались. Ты обещал, что мы оба будем прикладывать усилия, чтобы это выглядело по-настоящему, а сейчас ты выставляешь меня дурой. Выглядит так, будто я постоянно бегаю за тобой, пока тебя заботит только твой бизнес. — Это не совсем правда. Я стараюсь, но, черт возьми, я занятой человек, управляю многомиллионной империей, у меня нет времени ходить по свадебным салонам или чем она там сейчас недовольна.

— Мне нужно от тебя больше отдачи. Попробуй. Дай мне хоть что-то… хоть что-нибудь.

Она снова немного драматизирует, но она также права. Эбигейл взяла на себя большую часть ответственности за этот фарс, управляя свадебными приготовлениями, отвечая на вопросы родителей и поддерживая публичный образ нашей так называемой помолвки. Я финансирую это, но меня не волнуют все технические детали.

— Ты права. Я исправлюсь, — говорю я, смягчая тон, чтобы разрядить обстановку. — Что от меня требуется?

Эбигейл подается вперед, сузив глаза:

— Ну, для начала, перестань избегать мою сестру. Блэр думает, что она тебя чем-то расстроила. Она упоминала об этом пару раз. Так что, будь любезен, разберись с этим.

Я хмурюсь. Блэр думает, что расстроила меня? Как? Мы едва перекинулись парой слов, и уж точно без всяких конфликтов. И тут меня осеняет.

Кухня. Несколько дней назад.

— Я не знал, что она так думает, — признаюсь я. Та встреча на кухне ничуть меня не расстроила. Наоборот, она заставила осознать, насколько опасно находиться так близко к ней. — Она не сделала ничего плохого. Я просто…

— Отвлекся, я знаю. Но, пожалуйста, постарайся наладить с ней контакт. Она молода, но не глупа. Она многое замечает, а я не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко. Она для меня целый мир, — мягко говорит она.

Слышно, что Эбигейл дорожит сестрой, и от этого ситуация становится только паршивее. Мы с Эбигейл не влюблены, но я осознаю: она делает мне одолжение. Последнее, чего я хочу — это причинить ей боль.

— Я разберусь с этим, — отвечаю я. — Это все?

Она внимательно осматривает меня, словно взвешивая, стоит ли давить дальше. Но знает — лучше не испытывать судьбу. После напряженной паузы она кивает, выражение лица чуть смягчается.

— Все. Просто… убедись, что мы оба стараемся, Кэлвин. Мы не можем позволить всему этому развалиться, — говорит она, расправляя складки своего дизайнерского платья перед тем, как уйти. На пороге она добавляет: — Не забудь, в воскресенье ужин с моими родителями.

Я морщусь.

— Я не забыл.

Последнее, чего я хочу, но это моя обязанность. Я хочу, чтобы она видела: я отношусь к этому серьезно.

— И, — добавляет она, задерживаясь у двери, — у меня в тот день назначена встреча, так что я не смогу забрать Блэр. Не мог бы ты просто подвезти ее? А я встречу вас у родителей позже.

Несомненно, плохая идея. Но какой у меня выбор, кроме как согласиться?

— Конечно, я могу это сделать.

Она улыбается, удовлетворенная.

— Спасибо. Увидимся позже.

— Эбигейл? — окликаю я. — Не забывай о деловом ужине с Уитморами сегодня вечером. Мне не нужно напоминать тебе, насколько это важно для меня.

— Я не забыла. Я буду вести себя безупречно, — уверяет она меня, машет рукой и выходит из кабинета.

Как только дверь закрывается, я с шумом выдыхаю и откидываюсь на спинку кресла, снова потирая виски. Все выходит из-под контроля. Блэр должна быть вне зоны доступа, но каждый раз, когда я думаю о ней, мне хочется забыть обо всех причинах, по которым мне стоит держаться подальше.

А после слов Эбигейл я понимаю: избежать Блэр вечно не получится. Пришло время исправить ситуацию.

Даже если это худшее, что я могу сделать.

— Готова? — спрашиваю я Эбигейл, когда машина останавливается у таунхауса Уитморов.

— Да, дай секунду, — она использует камеру телефона как зеркальце, подкрашивая губы.

Я киваю и выхожу, вечерний воздух прохладно касается моего лица. Водитель отъезжает к углу, чтобы подождать, пока я обхожу машину. К тому времени, как я открываю ей дверь, Эбигейл уже убрала помаду обратно в клатч. Я протягиваю руку, и она принимает ее, ее пальцы прохладные и изящные в моих, когда она выходит.

Дом Уитморов — из тех мест, которые говорят тихо, но хранят историю. Кирпич светится в свете газовых фонарей, плющ вьется по железной ограде, будто рос здесь поколениями. Старые бостонские деньги не кричат, они шепчут, и нужно научиться слушать.

Дворецкий открывает дверь раньше, чем мы успеваем подняться на крыльцо:

— Добрый вечер, мистер Стерлинг, мисс Миллер.

Я киваю в знак приветствия и отхожу в сторону, чтобы Эбби вошла первой.

Она скользит мимо меня, статная в своем бледно-голубом шелковом платье, едва доходящем до колен, с одной нитью жемчуга, переливающейся на свету у ее шеи. Ее улыбка безупречна, отработана, та, что кажется теплой, пока не замечаешь, что она не достигает глаз.

— Мистер и миссис Уитмор, — плавно говорит она. — Это такая честь наконец познакомиться с вами обоими.

Миссис Уитмор элегантно поднимается с кресла в гостиной, ее серебряные волосы убраны в пучок. Ее муж, высокий, широкоплечий, все еще внушительный, несмотря на возраст, стоит рядом с ней.

— Честь для нас, моя дорогая, — говорит Вивиан, целуя Эбигейл в обе щеки с грациозным теплом. — Пожалуйста, не нужно формальностей, зовите нас Вивиан и Джеймсон.

Джеймсон протягивает руку мне после того, как церемонно целует костяшки пальцев Эбигейл.

— Кэлвин, добро пожаловать. Мы ждали этого ужина. Проходите, присаживайтесь.

Столовая сияет в свете свечей: красное дерево, отполированное до зеркального блеска, накрахмаленные скатерти, тонкий серебряный блеск посуды.

Мы занимаемся места, Эбигейл рядом со мной. Подают первое блюдо — лобстеровый суп-пюре, такой нежный, что его можно принять за шелк. Разговор течет так же легко, как музыка, едва слышная из соседней комнаты.

— Итак, — начинает Вивиан, помешивая суп с легкой улыбкой, — как вы познакомились?

Эбигейл бросает на меня взгляд, наш молчаливый сигнал. Мы репетировали это. Дважды.

— О, все началось в офисе, — говорит она, улыбаясь Джеймсону. — Мы оба спешили на одну встречу, и лифт застрял между этажами.

Я киваю, плавно добавляя:

— Это было недолго, но достаточно, чтобы поговорить.

— О да, — продолжает она, — и мы поняли, что у нас так много общего. Он на удивление забавный, когда вы заперты вместе, хотя я, кажется, немного над ним подшучивала.

— Я этого заслуживал, — признаю я с намеком на улыбку. — Она бросила мне вызов. Держала в тонусе.

Эбигейл тихо смеется.

— И к тому моменту, как лифт снова двинулся, мы оба поняли: что-то изменилось. Глупо, конечно, но это чувствовалось… правильно.

Вивиан довольно вздыхает.

— Мне нравится это. Настоящая химия в необычных обстоятельствах.

— Именно, — соглашается Эбигейл, убирая прядь волос за ухо. — Застрявший лифт, немного поддразнивания, и, как говорится, остальное уже история.

Их смех сливается с легким звоном столовых приборов. Со стороны сцена выглядит идеально: две семьи, разделяющие тепло, обаяние и иллюзию любви.

Когда подают десерт, Джеймсон откидывается на спинку стула, складывая салфетку рядом с тарелкой:

— Кэлвин, — говорит он, — составишь мне компанию в кабинете для выпивки?

— Конечно.

В его кабинете пахнет кожей и бурбоном. Он разливает напиток по стаканам, затем указывает на книжные полки и застекленные планы городской застройки.

— У вас есть видение, — говорит он. — И я это уважаю. Но скажите, чем этот проект отличается от других, которые приходят и уходят?

Я беру стакан, но пока не пью:

— Потому что дело не только в высоте или прибыли. Дело в создании чего-то, что переживет нас. След, который говорит: мы были здесь и построили нечто значимое.

Он изучает меня поверх края стакана:

— Вы говорите как человек, который уже оставил свой след.

Я слабо улыбаюсь:

— Может быть. Но я еще не закончил.

Это заслуживает кивка.

— Уверенность вам к лицу, Кэлвин. Я еще раз просмотрю предложение. Думаю, скоро свяжусь с вами.

— Я буду ждать.

К тому времени, как мы возвращаемся в пентхаус, там тихо. Эбби бормочет что-то о том, что ей нужно в душ, и исчезает на лестнице.

Я направляюсь на кухню, наливаю стакан Hennessy и позволяю огням города омыть меня через панорамные окна. Жжение напитка оседает в груди.

И тут я чувствую это — изменение в воздухе. Тихие шаги, едва слышный шорох ткани.

Блэр.

Она бесшумно появляется в поле зрения, волосы собраны в небрежный пучок, на ней мужская футболка оверсайз. Очевидно, не ее. И это не должно ничего значить, но я почему-то чувствую непреодолимое желание подойти и сорвать эту ткань с ее тела. Иррационально и, честно говоря, тревожно — иметь такую животную реакцию на простую одежду.

Я ставлю стакан, слегка прислонившись к столешнице:

— Холодильник в твоем распоряжении.

Мое внимание привлекает ее шея — изящная, бледная. Ее длинные ноги слегка смещаются, когда она тянется к холодильнику, этого достаточно, чтобы футболка обтянула тело, намекая на изгибы, которые я не должен замечать. Сквозь хлопок проступают отчетливые очертания сосков. В животе скручивается узел, и мой член решает, что пришло время показаться. Черт побери, нет, нет, нет.

Она не заметила, или, может, заметила. Ее щеки розовее, чем раньше, взгляд нервно мечется по полу. Я пытаюсь сохранить бесстрастное выражение лица, но внутри — шторм. Запретно, неправильно, невозможно, но черт возьми, я заворожен.

— Эм… как прошел ужин? — спрашивает она.

Я прочищаю горло, заставляя себя говорить спокойно.

— Все прошло хорошо. Лучше, чем ожидалось. — Мои глаза встречаются с ее, и я замечаю легкое трепетание ресниц, то, как она не осознает того эффекта, который производит.

— Эбби говорила, что это важный ужин, я рада, что все прошло удачно, — говорит она низким, тягучим голосом.

Она играет с краем стакана, кончик пальца скользит медленными, ленивыми кругами. Это движение не должно отвлекать, но оно отвлекает.

Свет падает на нее идеально: небрежные волосы, влажный блеск губ, кожа — мягкая, раскрасневшаяся. Мне следует отвести взгляд. Я этого не делаю.

Она поднимает глаза, ловит меня на том, что я пялюсь, и румянец углубляется, разливаясь по шее.

Тело реагирует раньше, чем разум успевает найти оправдание. Тяжесть в груди. Жар под кожей — опасный и непрошеный. Челюсти сжимаются. В ней есть что-то безрассудное. То, к чему мне не стоит прикасаться, но я хочу.

И это не имеет смысла. Не для меня. Не с ней.

Я перевожу взгляд с ее губ на ее глаза и просто… изучаю ее, пытаясь понять, почему я так реагирую рядом с ней.

— Почему ты так смотришь на меня? — спрашивает она, тихо, но прямо.

Я должен ответить. Но не отвечаю. Вместо этого опрокидываю стакан, допивая остатки напитка. Hennessy обжигает горло, возвращая в реальность.

Когда я опускаю стакан, я уже ухожу:

— Спокойной ночи, Блэр.

Ее брови сдвигаются, на лице мелькает замешательство:

— Э-э… х-хорошо, спокойной ночи.

Я продолжаю идти, каждый шаг — усилие, чтобы не оглянуться.

Потому что я точно знаю, что увижу, если сделаю это: эти глаза, эти губы, это искушение, о котором я не имею права даже мечтать.

— Подожди, я думала, тебе нужно что-то простое? — говорю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение, пока смотрю на Эбигейл.

Мы сидим здесь уже почти час, и то, что начиналось как просьба о лаконичном, неброском белом платье, превратилось в детальный и сложный наряд.

Разумеется, нет проблем, когда она говорит мне, чего хочет. Проблема возникла, когда она семь раз поменяла концепцию, и теперь я понятия не имею, к чему она клонит. Это значительно усложняет работу.

— Это просто, Блэр. Я хочу длинное платье, расшитое деликатными блестками, с настоящими бриллиантами вокруг талии, — объясняет Эбигейл, почти не отрываясь от телефона. Я хмурюсь: откуда, черт возьми, мне взять бриллианты? — Не переживай, с бриллиантами я разберусь. О, и еще шлейф — я хочу, чтобы он был органично вшит в платье, знаешь, такой… струящийся.

— Нет, Эбби, я не знаю, что ты имеешь в виду, — отвечаю я, хмурясь еще сильнее.

Она закатывает глаза на мою непонятливость и поворачивается к своему жениху, который только что вошел в комнату. Кэлвин в костюме выглядит внушительно, но Кэлвин в джинсах и черной футболке, облегающей каждую мышцу, — это уже опасно. Золотые цепочки на шее ловят свет — тонкая, но продуманная деталь, под стать ему самому. Непринужденность. Контроль. Искушение в чистом виде.

Он входит с той самой тихой уверенностью, которая всегда при нем, но в этот раз я никак не могу отвести взгляд. Я смотрю на него гораздо дольше, чем стоило бы.

— Привет, дамы, — приветствует он нас, садясь рядом с Эбигейл. — О чем говорим?

— О, милый, хорошо, что ты пришел. Мы обсуждаем детали моего свадебного платья. Не окажешь услугу — достанешь мне бриллианты? — небрежно спрашивает Эбигейл, словно просит стакан воды, даже не глядя на него.

Мне хочется вырвать этот телефон у нее из рук, просто чтобы понять, во что она так впилась. Она постоянно отвлекается, и это действует мне на нервы. У меня мало времени, и я хочу использовать его максимально эффективно.

Я закатываю глаза и возвращаюсь к планшету, набрасывая очередной эскиз. Может, этот сработает? Вряд ли. Несмотря на все ее слова, кажется, Эбби сама не понимает, чего хочет.

Мой телефон вибрирует — сообщение от Дилана. Я приподнимаю бровь и открываю его. Это фото его члена, которого я не ожидала.

Впрочем, член у него отличный, так что это бонус.

Я прикусываю губу — инстинктивная реакция на внезапную волну возбуждения. Может, именно поэтому я не могу перестать пялиться на своего будущего зятя? Я черт знает сколько не была с мужчиной. Мы с Диланом были слишком заняты подготовкой к экзаменам, и с нашего последнего раза прошел уже месяц. Если бы я могла вытащить его сюда, может, меня бы так не отвлекал мужчина напротив.

Я откидываюсь на сиденье, думая о своей сексуальной жизни с Диланом. Секс… достаточно хорош. Мог бы быть лучше, но он утоляет зуд внутри меня. Я пытаюсь заставить себя представить эти картинки. Его руки на моем теле. Его член внутри меня. Его губы на моей коже. Сейчас это было бы так кстати — ровно то, что нужно.

Тихий вздох срывается с моих губ, пока я пытаюсь прогнать возбуждение, но это почти невозможно. Каждая мышца в теле напряжена, требуя разрядки. Нужно придумать, как справиться с этим как можно скорее, желательно при помощи Дилана.

Внезапно вспоминаю, что Кэлвин и Эбигейл все еще в комнате. Когда я поднимаю глаза, натыкаюсь на пристальный взгляд Кэлвина: его челюсть сжата, глаза сужены. Воздух вокруг него кажется наэлектризованным, будто я упустила что-то важное. Почему он смотрит так, словно хочет меня придушить? Я пришла к выводу, что я Кэлвину не очень нравлюсь. Не знаю, что именно его отталкивает, но каждый раз, когда мы пересекались — а если оглянуться назад, случалось это нечасто, — он либо прожигал меня взглядом, либо уходил посреди разговора, словно я вызываю у него дискомфорт. И, честно говоря, это заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Вот, Блэр, это то, что я хочу, — наконец прерывает мои мысли Эбигейл, показывая картинку на телефоне.

Мой взгляд скользит по изображению.

Красиво, да, но это и близко не то, о чем она просила изначально. Понимаю, что процесс будет долгим.

— То есть, что-то вроде накидки, но с рукавами до запястий и со шлейфом? — уточняю я, делая пометки.

— Да, именно. Сделай его очень длинным. В любом случае, спасибо. Мне пора собираться на встречу. Не забудьте про ужин, вы двое, — говорит она и выходит из комнаты. У меня даже нет времени возразить или уйти вместе с ней. Вместо этого я остаюсь наедине с Кэлвином.

Пытаюсь его игнорировать, но это почти невозможно из-за того, как он на меня смотрит. Взгляд настолько пронзительный, что я буквально таю под ним. Я тянусь за телефоном. Высвечивается переписка с Диланом и фото его члена. Я сглатываю, пытаясь сохранять невозмутимый вид.

— Нашла что-то интересное в телефоне? — спрашивает Кэлвин, и я чувствую, как жар мгновенно приливает к щекам, до такой степени, что мне становится трудно дышать.

— Прости? — переспрашиваю я, хмурясь и встречаясь с ним глазами.

— Расслабься, — говорит он, — мне плевать, чьи голые фото ты коллекционируешь. Просто в следующий раз постарайся не краснеть так сильно, Персик. Ты буквально излучаешь чувство вины.

У меня отвисает челюсть. Как, черт возьми, он узнал?

— С чего ты взял, что я в чем-то виновата? — спрашиваю я, прищуриваясь.

— У тебя все на лице написано. Настоящий вопрос в том… так ли это?

— Почему тебя это так волнует?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Это очень некрасиво. — Его слова бьют как пощечина, и мои щеки вспыхивают еще сильнее.

— Я ни в чем не виновата, — отрезаю я. — Просто ты, кажется, не понимаешь концепцию «не лезь не в свое дело».

Я встаю, полная решимости в этот раз уйти первой. Но прежде, чем я успеваю двинуться, Кэлвин поднимается, подобно льву, потягивающемуся на солнце. Уверенный. Невозмутимый. Он делает шаг ближе. Не слишком близко. Ровно настолько, чтобы заставить мое тело предать меня. Спина выпрямляется. По коже бегут мурашки. Пульс сходит с ума. Конечно, он это замечает. Его усмешка вышибает воздух из моих легких.

Это обезоруживает. Бесит. Несправедливо.

— Конечно, не виновата. — Его глаза прикованы к моим.

Затем он разворачивается и уходит первым. Снова.

Я моргаю. Мой рот открывается. Закрывается.

— Я… я… — заикаюсь я, пытаясь подобрать ответ.

Что угодно. Но слишком поздно. Он ушел. А я все еще стою здесь, как идиотка, пытаясь вспомнить, как дышать.

Обычно я остра на язык.

Но, видимо, не когда дело касается его.

Я ненавижу, что последнее слово осталось за ним.

Хуже того, я ненавижу, что он знал, что так будет.

Эта самодовольная, наглая, невыносимая ухмылка, наверное, теперь выжжена на моих веках.

Боже, мне нужно выпить. Или лоботомия. Или и то, и другое.

Я сжимаю телефон, словно он лично меня предал, и разворачиваюсь на каблуках, бормоча себе под нос:

— У таких мужчин должна быть предупреждающая табличка.

Спустя несколько часов я лежу в постели, прокручивая в голове то, что произошло с Кэлвином. Я ненавижу, что он обладает властью так сильно сбивать меня с толку. Что может диктовать мне настроение одним взглядом. Что это говорит обо мне? Я зарываюсь лицом в подушку, пытаясь стереть из головы все эти образы. Мне настолько стыдно, что я едва могу это вынести.

Я взвизгиваю, когда слышу стук в дверь, и вскакиваю с кровати. В спешке спотыкаюсь об одежду и обувь, разбросанные на полу, и больно падаю.

— Черт. Может ли жизнь стать еще хуже? Вероятно, нет…

— Ты в порядке? — доносится встревоженный голос Кэлвина из-за двери.

Я медлю с ответом, все еще стоя на четвереньках, сбитая с толку. По-видимому, жизнь может стать хуже, потому что это последнее, чего я сейчас хочу. Часть меня хочет притвориться, что я ничего не слышала или что меня вообще нет в комнате. Конечно, он оставит меня в покое.

Я замираю, затаив дыхание.

— Блэр? — зовет он, но я молчу. — Мне придется выбить дверь, чтобы убедиться, что ты в порядке, если ты не ответишь через пять… четыре… три… — угрожает он с легким драматизмом.

Я закатываю глаза. Часть меня хочет подтолкнуть его, чтобы посмотреть, действительно ли он сломает свою дорогую дверь.

— Два… — звучит как предупреждение.

Нехотя я отвечаю, стараясь, чтобы раздражение было очевидным в моем тоне.

— Я в порядке!

Теперь колеблется он.

— Ты готова к ужину? — Я почти забыла.

— Эм, да, но не волнуйся. Я вызову такси, я знаю Бостон. Я здесь выросла, — отвечаю я, не желая оставаться наедине с этим мужчиной дольше, чем необходимо.

Короткая пауза, а затем я слышу удаляющиеся шаги. Выдохнув с облегчением, я надеваю приталенное платье без рукавов на тонких бретельках, нежно-розовое с белым. Делаю макияж и вызываю такси. Как только приходит уведомление, что машина подана, я спускаюсь вниз и замираю на месте, увидев Кэлвина, который небрежно стоит у лифта и ждет меня.

— Для такого крошечного человека ты подозрительно долго собираешься, — замечает он, и в его голосе сквозит та непринужденная надменность, которую он носит, как сшитый на заказ костюм.

Он не ошибается. Несмотря на мой рост метр шестьдесят восемь, он возвышается надо мной, но я не удостаиваю этот комментарий ответом. Просто смотрю на него.

Это опасная игра, которую он ведет. Каждый комментарий, каждый взгляд, каждый шаг ближе — это… неправильно. Как будто он точно знает, на какие кнопки нажимать, чтобы залезть мне под кожу.

И это работает.

Я ненавижу, что это работает.

Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, чтобы я могла похоронить эту нелепую влюбленность глубоко в землю. Это по-детски, неправильно, неуместно во всех отношениях. И все же, чем сильнее я пытаюсь это подавить, тем ярче оно разгорается. Как будто он зажег спичку и оставил ее гореть у меня в груди, просто чтобы смотреть, как я корчусь. Я не свожу с него глаз, скрестив руки на груди.

— Меня ждет такси, так что мне нужно… — начинаю я, пытаясь обойти его, но он встает прямо у меня на пути, преграждая дорогу.

— Если я позволю тебе уехать на такси, я себе этого не прощу. Пожалуйста, позволь мне, — умоляет он, с каждой фразы сочится обаяние.

— Нет.

— Прости?

Я стою на своем.

— Я не поеду с тобой на ужин. Меня ждет такси.

Он делает вдох, его челюсть напряжена.

— Как я и сказал, я не смогу с этим жить.

— А мне плевать. — Слова вылетают быстрее, чем я намеревалась. Его выражение лица слегка меняется, но достаточно, чтобы понять, что я задела его за живое. — Ты мне ничем не обязан. И я вполне способна добраться туда сама.

Он снова усмехается, невыносимо спокойный, раздражающе довольный собой.

— Позволь тогда перефразировать, — говорит он, делая шаг ближе, его голос понижается. — Нет такой вселенной, в которой я позволю тебе сесть в машину к незнакомцу сегодня вечером.

Он дает тишине повисеть, прежде чем закончить:

— Итак. Ты собираешься идти к машине, как большая девочка… или мне придется тебя нести?

— Ты бы не посмел, — говорю я, вздернув подбородок, словно это может скрыть жар, подступающий к шее.

Глаза Кэлвина скользят к моему рту, а затем снова к глазам. Это было коротко, но я почувствовала этот быстрый взгляд как ласку по всему телу.

— Проверь меня.

Боже, он бесит. И что хуже — он достаточно силен, чтобы действительно это сделать. Я уже вижу заголовок: «Богатый генеральный директор обвиняется в похищении сестры своей невесты». Черт, почему это звучит как что-то, что я прочитала бы в одной из тех безумных книг в жанре темного романа, которые отказываюсь удалять со своего Kindle?

Нет. Абсолютно нет.

— Угх, ты невыносим.

— И тем не менее, — мягко говорит он, проходя мимо меня, чтобы нажать кнопку вызова лифта, — ты все еще здесь. Все еще споришь. Все еще не в этом такси.

Какая дерзость.

Я сжимаю челюсти. Выбор невелик, и самодовольный вид на его лице говорит о том, что он прекрасно это понимает.

— Это не значит, что ты победил, — бормочу я, вступая в лифт, как взрослая, которой я себя сейчас совершенно не чувствую.

Он заходит следом, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его одеколон — пряный, дорогой, опьяняющий. Мне стоит огромных усилий не наклониться и не вдохнуть его аромат, как будто я сошла с ума.

— Конечно, нет, — бормочет он, его губы подергиваются.

Я скрещиваю руки и смотрю прямо перед собой. Этот мужчина — угроза. Великолепная, бесящая угроза. И, к сожалению, мой водитель.

Как только мы оказываемся в гараже, Кэлвин открывает для меня заднюю дверь машины. Пока я забираюсь в роскошный салон, мой взгляд падает на букет белых тюльпанов на сиденье рядом. Они потрясающие, и желание вдохнуть их аромат становится непреодолимым. Но я напоминаю себе, что они не мои — они для его невесты, моей сестры. Она заслуживает цветов от своего будущего мужа, и я не должна завидовать.

Так почему же это так больно? Я чувствую себя почти глупо — быть настолько очарованной мужчиной, который никогда не может быть моим. Даже если бы он не был связан с Эбби, каковы шансы, что кто-то вроде него окажется с кем-то вроде меня? Ответ — никаких.

Кэлвин обходит машину и открывает дверь, берет букет и садится рядом со мной. Я хмурюсь, поглядывая на него, пока он устраивается.

— Мы можем ехать, Джаред, — говорит он, отвечая на не заданный мною вопрос. Конечно, у него есть водитель. По крайней мере, мы не будем совсем одни.

— Слушаюсь, сэр, — отвечает Джаред, заводя машину.

Я концентрируюсь на отмене такси, когда Кэлвин снова заговаривает.

— Я компенсирую тебе расходы.

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

— Это не проблема.

— Очевидно.

Я закатываю глаза, прежде чем успеваю себя остановить.

Тишина падает, между нами, как камень. Я чувствую, что он смотрит на меня, но отказываюсь встречаться с ним взглядом. Затем, не говоря ни слова, он протягивает мне букет белых тюльпанов.

Я моргаю, застигнутая врасплох.

— Я спросил у флориста, какой цветок означает: Прости за то, что я был задницей, — говорит он с легким пожиманием плеч. — По-видимому, это они.

Я пытаюсь сохранить нахмуренный вид, но губы дрогнули. Осторожно беру цветы, зарываясь носом в лепестки. Пахнет весной.

— Ты не должен был этого делать… — бормочу я, и на губах играет невольная улыбка. Никто никогда не дарил мне цветов.

— Должен, — тихо говорит он. — Меньше всего я хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко рядом со мной. Когда ты подумала, что я злюсь после того, что случилось на кухне… мне это было не по душе. Ты не сделала ничего плохого. Если кто и перешел черту, так это я.

Он выдыхает, словно раздумывает, стоит ли сказать больше. Затем, кажется, решает, что лучше не надо.

Я бросаю на него взгляд, изучая жесткие линии его профиля, сейчас удивительно смягченного чем-то вроде раскаяния.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, желая знать, нуждаясь в ответе.

— Это неважно. Знаю, я уже говорил, но яичница была превосходной, — хвалит он, и я сияю.

— Спасибо. И… спасибо за цветы. Они мне очень нравятся, — тихо говорю я, не в силах отвести от него взгляд.

Букет лежит у меня на коленях. Мои пальцы рассеянно касаются края лепестка, но пульс учащается под его взглядом.

Кэлвин слегка меняет положение в кресле. Между нами, по-прежнему много места; машина достаточно велика, чтобы казаться гостиной, но каким-то образом я чувствую его присутствие прямо рядом с собой. Словно гравитация играет со мной злые шутки.

— Дай угадаю, — говорит он наконец, — твой любимый цвет — розовый. — Он явно пытается разрядить обстановку и снять неловкость, возникшую после инцидента на кухне, поэтому я позволяю ему это.

Поглядывая на него, я позволяю себе осторожную улыбку.

— Что меня выдало?

Он слегка подается вперед, его голос звучит низко и осознанно.

— Ты носишь его как броню.

Эти слова пронзают меня насквозь.

— С чего ты это взял?

Он изучает меня мгновение, прищуриваясь ровно настолько, чтобы момент стал электрическим.

— Потому что он мягкий. Но под ним есть что-то острое, что-то, что подсказывает мне, что ты используешь его как оружие.

Мои пальцы сжимаются вокруг стеблей тюльпанов, я почти неосознанно провожу по их хрупким изгибам, но пульс вспыхивает под его взглядом.

— И? — выдыхаю я.

— И люди всегда недооценивают такой выбор, — говорит он. — Пока не научатся на горьком опыте не делать этого.

Я не должна чувствовать эту обнаженность, быть увиденной, голой под его пристальным взглядом. Не тогда, когда он должен быть запретным.

Но я чувствую.

Кривая, опасная улыбка мелькает на моих губах.

— Так… ты анализируешь гардероб каждого? Или только родственниц своей невесты?

Его рот подергивается — едва заметный намек на ухмылку.

— Только тех, кто чуть не сжег мою кухню.

Я смеюсь, звук получается легким, но искренним.

— Я не сжигала, — игриво огрызаюсь я, грудь вздымается, — и ты это знаешь; я отличный повар.

— Это правда.

Наши взгляды встречаются, мир замедляется, растягивается и гнется до тех пор, пока время не начинает казаться хрупким стеклом, готовым разбиться.

Его взгляд становится острее на долю секунды.

— Тебе стоит перестать так на меня смотреть.

Я тяжело сглатываю, сердце колотится о ребра.

— Как так?

— Как будто хочешь задать вопрос, на который уже знаешь ответ.

Его слова бьют током, оставляя меня обнаженной и уязвимой.

Я моргаю. Горло сжимается.

— О.

Это единственное, что я могу выдавить, едва слышный шепот. Потому что это… это не может быть правдой.

Кэлвин хочет меня.

И теперь, когда я это знаю, я не могу сделать вид, что не знаю. Это вырезано у меня на коже, пульсирует в венах. Больше нельзя притворяться, нет больше безопасного места, где можно скрыть, как реагирует мое тело, когда он вот так на меня смотрит.

Было легче, когда это было только моим секретом. Моим стыдом. По крайней мере, тогда у меня была иллюзия контроля. По крайней мере, тогда я не предавала ее. Но это? Это лесной пожар.

Я аккуратно кладу тюльпаны, между нами, словно они могут впитать жар, исходящий от моей кожи. Мягкий аромат лепестков смешивается с острым привкусом адреналина, заливающего мое тело.

— Нет, — мой голос звучит как тонкая нить. Пробую снова, тверже. — Этого не может… этого не будет.

Слова вырываются слишком быстро, слишком хрупкие. Они не звучат как убеждение. Они звучат как слова девушки, пытающейся врать самой себе в темноте.

Он не спорит. Просто откидывается на спинку сиденья, слегка изогнув губы. А потом издает низкий, почти насмешливый звук, от которого у меня напрягается спина.

— Что? — огрызаюсь я. — Что такого смешного?

— Ничего, — говорит он. — Просто… пришел к осознанию.

— И что это за осознание?

Он небрежно пожимает плечами, но глаза говорят об обратном: они полны жара, голода и сдерживаемой силы, натянутой, как канат.

— Что это, — медленно говорит он, — уже происходит.

Внутри все сжимается, пульс отдается тяжестью под ребрами.

— Нет, — отрезаю я слишком быстро, но дрожь в голосе выдает меня. Выдает все.

И то, как он смотрит на меня в этот момент — словно он уже натянул нить и наблюдает, как я распускаюсь по швам, — заставляет что-то внутри меня окончательно сломаться.

Потому что он знает.

И теперь я тоже знаю.

Я не могу быть этой девушкой.

Я не эта девушка.

Не та, что хочет того, чего не может иметь, на что не должна сметь претендовать.

Но высокомерие в его голосе… оно словно уже предначертано. Будто мое падение в его постель — свершившийся факт. Словно он уже видел финал и просто ждет, когда я догоню.

Я в секунде от того, чтобы сорваться, от того, чтобы сказать ему прямо, куда он может засунуть эту свою самодовольную уверенность, когда голос Джареда раздается с переднего сиденья.

— Мы приехали, сэр.

Машина замедляет ход, сворачивая на тихую, обсаженную деревьями улицу. Слишком знакомую. Крыльцо родительского дома светится вдали, как предупреждающий маяк.

В ту же секунду, как машина останавливается, я вылетаю из нее. Я не жду, пока он заговорит. Не даю ему шанса.

Этого не может быть. Этого не должно быть.

Это было безрассудно. Неуместно. Неправильно. Но это случилось, и теперь вопрос не «что мне делать?», а «как сделать так, чтобы это не повторилось?». Я буду держаться от него подальше. Вот и все. Я обязана.

Даже зная, что это странное, невидимое притяжение действует в обе стороны, я буду держать дистанцию.

Я запускаю пальцы в волосы, дыхание сбивчивое, пытаясь успокоить бунт внутри себя. Накатывает тяжелое, удушающее чувство вины. Кто я, если не могу это контролировать? И что будет со мной, с моей сестрой, если я позволю этому победить?

Родительский дом выглядит так же, как когда я уезжала. Качели на крыльце все еще скрипят на ржавых цепях, слегка раскачиваясь на ветру, будто встречают меня усталым вздохом.

Обшивка усталого бежевого цвета, кое-где залатанная, а входная дверь осталась того же мягкого синего оттенка, облупившаяся по углам и выветренная временем.

Трава заросла, обвивая столб почтового ящика и пробиваясь сквозь трещины в подъездной дорожке. Старый универсал все еще припаркован на краю гравийной дороги — помятый и верный.

Этот дом пахнет домом — землей, обжитым пространством и слегка лимонной полиролью для дерева, на которую мама молится с девяностых. Как только я переступаю порог, меня охватывает аромат лука, сливочного масла и чего-то пекущегося — вероятно, ее куриного пирога. Скрипнула половица под ковриком в прихожей. Та самая, мимо которой я пыталась прокрасться тысячу раз, будучи подростком. Прежде чем я успеваю сделать еще один шаг, папа заключает меня в медвежьи объятия.

— О, милая, добро пожаловать домой.

— Спасибо, папа. — Я крепко обнимаю его. От его фланелевой рубашки слегка пахнет опилками и машинным маслом. — Я скучала.

Он отстраняется, чтобы просиять той самой щербатой улыбкой, которая раньше смущала меня в средней школе, а теперь заставляет горло сжиматься. Его волосы теперь совсем белые, а морщины на лице глубже, но глаза все так же морщинки собираются в углу, когда он улыбается.

— Как Париж? Должно быть, тебе там нравится, мы не видели тебя с тех пор, как ты уехала!

— Прошло всего два года, пап, — говорю я с легким смехом, хотя чувство вины царапает затылок. — Я просто была занята. Пары, работа, жизнь… Ты же знаешь. — Я пожимаю плечами, оглядывая комнату, прежде чем спросить: — А где мама?

— В столовой с твоей сестрой, — говорит он, уже разворачиваясь и ведя меня по узкому коридору, увешанному семейными фотографиями в разномастных рамках.

Эбигейл в выпускном платье, я в кривой академической шапочке, мы втроем на Рождество, когда у меня еще были брекеты. Мое детское фото висит прямо перед столовой, как раз над термостатом. Мама до сих пор называет меня своим «счастливым случаем», говорит, что они с папой думали, что закончили с детьми после Эбигейл, а потом, бах, сюрприз.

Гостиная маленькая и уютная, набита разномастной мебелью: два выцветших кресла, бугристый диван и старый телевизор. Шторы тяжелые, желтеющие по краям, фильтруют дневной свет так, что все выглядит немного ностальгически.

Когда я вхожу в столовую, вид матери вызывает у меня улыбку.

Она ахает, как только видит меня, глаза расширяются за очками для чтения.

— Блэр!

Ее руки уже раскрыты, и я бросаюсь в них. Обнимает она мягко и тепло, и от нее все еще пахнет теми же духами с лавандой, которыми она пользовалась с тех пор, как мне было двенадцать. Мгновенно я возвращаюсь в старшую школу, опаздывая, наблюдая, как она собирает мне обед и отчитывает за то, что я забыла кроссовки для физкультуры.

— Ты выглядишь такой шикарной, — говорит она, стряхивая крошку с моего плеча, как будто пытается привести в порядок всю мою жизнь. — Как одна из тех девушек по телевизору, — продолжает она, заставляя меня усмехнуться.

— Боже, я скучала по тебе, — говорю я, снова обнимая ее.

— Я тоже скучала, милая.

Маме сейчас за шестьдесят, ее клубнично-светлые волосы коротко острижены и пушатся на висках. На манжете ее свитера пятно — вероятно, от готовки. Она работала секретарем в местной начальной школе и до сих пор иногда волонтерит там — в основном, чтобы не сойти с ума от безделья.

Мой папа, Пол, работал плотником, мастером на все руки, в основном. Построил полки половине соседей и залатал не одну протекающую крышу. Он ушел на пенсию несколько лет назад, хотя до сих пор берется за случайные подработки, чтобы чувствовать себя полезным. Они не богаты, никогда не были, но всегда были гордыми, упрямыми и любили очарование вещей с историей.

Голос Эбигейл врезается в тепло момента.

— А где Кэлвин? Я думала, вы приехали вместе?

Прежде чем я успеваю ответить, этот мягкий баритон прорезает комнату.

— Я здесь, — говорит Кэлвин, ступая в дверной проем так, словно он здесь хозяин.

Его присутствие требует внимания, даже здесь, в комнате, наполненной беспорядком, любовью и воспоминаниями, которые старше меня.

— Мне пришлось ответить на звонок, — добавляет он, убирая телефон, — но я его выключил. — Он предлагает Эбигейл натянутую улыбку. — Я весь ваш.

Мама осматривает его с вежливым интересом — тот взгляд, который она бросает, когда еще решает, нравится ли ей человек. Отец дает ему твердый кивок, знакомый, но все еще оценивающий. Эбигейл, конечно, сияет, как люстра.

Я тяжело сглатываю. Последние десять минут в той машине все еще жгут мою кожу, как бы сильно я ни пыталась их стряхнуть.

— Мам, пап, — звонко говорит Эбигейл, просовывая руку под локоть Кэлвина, — вы помните Кэлвина, моего жениха.

— Конечно, — говорит мама, улыбаясь, пока вытирает руки кухонным полотенцем. — Так приятно наконец-то принять тебя у нас как следует, Кэлвин. В прошлый раз все было так спешно.

Кэлвин берет ее руку.

— Очень приятно видеть вас снова, миссис Миллер. Я с нетерпением ждал этого.

Папа делает шаг вперед, предлагая крепкое рукопожатие.

— Кэлвин, добро пожаловать в наш дом.

— Мне приятно быть здесь, спасибо, что пригласили, — отвечает он с такой же твердостью.

— Ну же, давайте есть, пока не остыло, — говорит мама, подталкивая всех к столовой, прежде чем папа начнет свой обычный допрос из двадцати вопросов.

Стулья мягко скребут по паркету, пока мы занимаем места. Эбигейл садится рядом с Кэлвином, ее рука касается его руки каждые несколько секунд, словно она не может удержаться. Мои родители занимают места по краям, папа уже тянется к хлебной корзинке, мама возится с салфетками.

Я сажусь напротив Кэлвина, достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, но недостаточно близко, чтобы касаться. Или я так думаю.

Он слегка смещается, его колено касается моего под столом.

Я замираю.

Контакт мимолетный, но осознанный. Я поднимаю глаза, и он уже смотрит на меня темным, напряженным взглядом, от которого становится трудно дышать. Я медленно скрещиваю ноги, делая вид, что поправляю салфетку.

Разговор неизбежно сводится к Кэлвину. Мой папа подается вперед, выпаливая поток вопросов о его работе, целях, о том, что они с Эбигейл видят в своем будущем. Кэлвин справляется с каждым вопросом с непринужденным обаянием, легкая улыбка играет на его губах. Он слишком хорош в этом, отвечая с таким лоском, что начинаешь задаваться вопросом, что же реально скрывается под этим.

Я вижу, что Эбигейл нервничает, потому что она ерзает на стуле, ее рука порхает к бокалу с вином, прежде чем она выдавливает смешок.

— Ну? — говорит она оживленно, склонив голову в мою сторону. — Как прошла поездка с Блэр?

Я почти закатываю глаза. Отвлечение внимания не могло быть более очевидным, даже если бы она размахивала неоновой вывеской.

Кэлвин не теряется. Он поворачивается к ней, но его глаза на мгновение цепляют мои.

— Было здорово, — говорит он плавно. — Я бы сказал, мы сблизились, не так ли, Блэр?

Мое сердце пропускает удар. Его слова заряжены, но он произносит их так небрежно, что трудно обвинить его, не выглядя при этом параноиком. Я поднимаю глаза, и, конечно же, он уже наблюдает за мной.

Я выдавливаю улыбку.

— Определенно.

Его колено снова касается моего, в этот раз увереннее. Линия пересечена. И удерживается.

Жар, разливающийся внизу живота, унизителен. Я ненавижу то, как мое тело откликается на него — мужчину, которого я не должна хотеть. Мужчину, чье кольцо носит моя сестра.

Я пытаюсь сосредоточиться на еде, но вилка кажется бесполезной в моей руке. Я ничего не чувствую на вкус. Все, что я ощущаю, — это как он зажигает меня изнутри, не сказав ни слова.

Наш разговор за ужином вежливый. Даже невинный. Кэлвин говорит о работе. Мой отец упоминает погоду. Моя мама суетится по поводу Парижа. Эбигейл слишком громко смеется над шуткой, которая не смешная.

И все это время под столом он не убирает ногу.

Я тоже.

К тому времени, как подают десерт, мне кажется, что я сейчас взорвусь. Грудь сдавило. Кожа слишком горячая.

Я осмеливаюсь взглянуть на него.

Его челюсть расслаблена, руки аккуратно сложены на столе. Но когда его большой палец лениво касается ножки бокала с вином, я вижу напряжение, трещину в фасаде.

Он тоже это чувствует, но не останавливается.

Я проснулась от ощущения, как волосы щекочут шею, а мягкие поцелуи касаются щек. Издав стон, я открыла глаза и увидела Эбигейл, склонившуюся надо мной — ее лицо было совсем близко.

— Фу, перестань, — пробормотала я, голос звучал хрипло от сна. — Который час?

— Шесть. — Голос Эбигейл раздражающе бодр для такого часа. Она отстраняется ровно настолько, чтобы я могла увидеть ее лицо — уже полностью накрашенное, волосы уложены в гладкий пучок. — Не ненавидь меня.

Я прищурилась:

— На улице еще темно. С чего бы мне тебя ненавидеть?

Ее улыбка слегка меркнет.

— Потому что я уезжаю. На пару недель. Может, на месяц.

Она что, серьезно?

— Прости?

— Давай, пошли. — Она дернула одеяло, словно я уже успела переварить хоть что-то из услышанного. — Проводи меня.

Я вывалилась из постели, ощутив босыми ногами холодный пол, и поплелась за ней по темному коридору.

— Подожди, куда ты едешь?

— Нужно кое-что уладить, — выпалила она. — Сейчас не могу объяснить, но обещаю: однажды я все расскажу.

Напряжение в ее голосе кольнуло меня в самое сердце. Она избегала моего взгляда и вцепилась в свою сумку, будто та была единственным спасательным кругом.

— Эбби, — сказала я, останавливаясь посреди коридора.

— М-м?

Она продолжает идти.

— Эй, остановись на секунду. — Я поймала ее за руку и мягко заставила замереть. — Ты что-то от меня скрываешь?

— О чем ты? — спросила она после паузы, но эта заминка выдала ее с головой. Она была осторожна. Слишком осторожна. Ее взгляд скользнул мимо меня.

Она определенно что-то скрывает. Я не знаю, что, но я знаю свою сестру.

— Ну, — начинаю я медленно, — последние пару недель ты вела себя подозрительно и нервно. Принимаешь звонки в другой комнате, сбрасываешь, стоит мне войти, сбегаешь по «делам», которых, я уверена, не существует. Ты даже вздрогнула, когда я вчера спросила, с кем ты говорила.

В последние три недели она уделяла мне больше времени, что помогло с работой над свадебным платьем. Мне еще далеко до завершения, но прогресс есть, да и саму свадьбу мы распланировали почти полностью. Конечно, остались детали. Несмотря на то, что Эбигейл настаивает на камерном торжестве, постоянно появляется кто-то новый, кого нужно пригласить, или что-то, что нужно добавить. Но это ее свадьба, и, честно говоря, я готова на все, лишь бы она улыбалась.

Эбигейл рассмеялась, но как-то фальшиво. Натянуто.

— Ты драматизируешь, Блэр. Может, у меня просто есть жизнь помимо тебя.

— Ну-ну. — Я наклонила голову, внимательно наблюдая за ней, прежде чем сказать: — Ладно, дай мне одеться. Завезешь меня к маме с папой.

Это звучит небрежно, будто я просто поддерживаю разговор. Но я отлично знала, почему предложила это.

Последние три недели Кэлвин почти не появлялся дома — вечно работал. Но те редкие моменты, когда он все же заглядывал, воздух буквально гудел от напряжения, пронизывая каждую тихую паузу, каждый взгляд, который задерживался на долю секунды дольше положенного. Это небезопасно.

А я не настолько глупа, чтобы играть с огнем.

— Зачем? — спрашивает она, нахмурившись. — Зачем тебе это?

— Чтобы я могла остаться у них? — ответила я, как будто это было очевидно. Так оно и было.

— Нет, в этом нет нужды. Останься здесь, пожалуйста. Ты же знаешь, какие они старомодные. Если они узнают, что меня нет в Бостоне, начнут звонить по два раза на дню, доведут себя до нервного срыва. Давление папы такого не выдержит.

Теперь ее голос дрожит, в нем сквозит отчаяние, которое пугает меня больше всего остального.

— Я могу просто сказать, что скучаю по ним и хочу провести с ними время? — спрашиваю я. — Им не обязательно знать, где ты. И, Эбби, тебе тридцать пять. Ты не подросток, чтобы тайком сбегать.

— Просто… пожалуйста. Ради меня? — Ее глаза впиваются в мои, умоляя. — Я прошу тебя об одном. Просто останься здесь. Пусть все идет как обычно.

— То есть ты оставляешь меня одну на несколько недель, может, на месяц, с парнем, которого я знаю, сколько? Три недели?

Она тихо выдыхает и берет меня за щеки, как всегда, делает, когда пытается успокоить.

— Ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы понять, что он хороший человек, — говорит она мягко. — Я доверяю ему, Блэр. Он мужчина, за которого я выхожу замуж, и я бы никогда не оставила тебя в ситуации, в которой, как я знаю в глубине души, ты не была бы в безопасности.

Я верю ей. Конечно, верю. При всех ее недостатках Эбигейл всегда ставила мое благополучие превыше всего. И, может, я не знаю Кэлвина, не по-настоящему, но я его не боюсь.

Может, я боюсь того, что может случиться, если я останусь с ним наедине. Но не его самого.

— К тому же, — добавила она с легкой, полной надежды улыбкой, — может, это даст вам обоим шанс… не знаю, узнать друг друга получше. Сблизиться. Я не хочу выходить замуж за того, с кем ты не ладишь. Так что, пожалуйста, сделай это для меня? Постарайся. Его почти не будет дома, но, когда он будет — просто не избегай его, ладно?

Я вздыхаю, уже сдаваясь.

— Ладно. Хорошо. Я… постараюсь. — Я закатила глаза для убедительности.

— Спасибо. — Она сияет, напряжение спадает на мгновение, прежде чем ее глаза загораются. — О! Пока не забыла, Кэлвина и меня пригласили на суперэксклюзивный костюмированный бал в следующем месяце. Очень высокий уровень, старые деньги, все такое. Ты должна пойти с нами! Кэлвин уже сказал, что ты можешь быть нашим плюс-одним.

Я хмурюсь. Обычно это звучало бы как мечта: будучи небогатым модельером, пробивающим себе путь наверх, оказаться в бальном зале, полном состоятельных жен? Это могло бы принести невероятные возможности. Один комплимент. Один разговор. Этого было бы достаточно, чтобы изменить все.

Ну, по крайней мере, в мечтах.

А на деле? У меня нет платья, достойного гала-вечера. У меня на планшете десятки эскизов, но это лишь концепты, идеи, ничего осязаемого, во что можно влезть и застегнуть. А учитывая, что свадебное платье Эбигейл все еще в процессе, и время поджимает все сильнее с каждым днем, у меня едва хватает времени на сон, не говоря уже о том, чтобы сшить что-то для себя.

К тому же от всей этой затеи разит свиданием. И мне не особо хочется играть роль третьего лишнего, особенно с Кэлвином.

— Э-э… спасибо за приглашение, но я не могу пойти. Мне нечего надеть.

— Тогда мы пройдемся по магазинам, когда я вернусь! — щебечет она. — Будет весело. Гламур, платья, тайна… это очень в твоем духе.

Ладно… должна признать, маскарад звучит довольно весело. Драма, маски, шанс исчезнуть и на одну ночь стать кем-то другим? Заманчиво. Но реальность разбивает фантазии почти мгновенно. У меня нет денег, чтобы тратиться на платье, тем более кутюрное.

Прежде чем я успеваю озвучить эту мысль, Эбигейл хватает меня за руку и тянет к лестнице.

— Идем.

Я поплелась следом, наполовину сонная и до крайности острая на восприятие того, что на мне только короткие шорты и майка с надписью «соблазни меня». Кожу покалывает. Я дергаю край майки вниз, словно это поможет выглядеть прилично.

— Все в порядке, — говорит она, оглядываясь на меня с усмешкой. — Он в спортзале.

Он. Кэлвин. Конечно, я знала, что он вернулся прошлой ночью. Я не видела его несколько дней, потому что он был в отъезде по делам. Не то чтобы я скучала или что-то в этом роде. Я не скучала по тому, как его улыбка озаряет все лицо. Или как его глаза находят меня, стоит мне войти в комнату. Или по тому, что его внимание ощущается как солнечный свет в окне — опасный, но вызывающий привыкание. Он — не мой мужчина.

И все же я не могла унять трепет в груди, словно тело ждало, когда он войдет в дверь.

Эбигейл остановилась у консольного столика возле лифта, взяла ключи и кредитку. Повернулась и протянула мне.

— Вот. Возьми это. Купи себе платье.

Я моргнула, не уверенная, что правильно расслышала.

— Я ценю это, но не стоит. — Я тянусь только за ключами от машины, оставляя карту нетронутой. — У меня есть свои.

Ее улыбка гаснет.

— О, только не это.

— Что значит «не это»? — спрашиваю я настороженно.

— Ты и твоя фишка «мне никто не нужен», — раздраженно бросила она. — Ты ненавидишь, когда для тебя что-то делают.

— Я не ненавижу. Просто считаю, что это чаще всего излишне, — ответила я, скрестив руки.

Эбигейл издает раздраженный вздох.

— Блэр, ну серьезно. Ты студентка колледжа, живущая в одном из самых дорогих городов мира. У тебя нет работы. Мама и папа присылают тебе деньги каждый месяц. Не хочу расстраивать, но у тебя ничего нет.

Я смотрю на нее, ошеломленная.

— И посмотри вокруг. — Она указывает на пентхаус, стены которого источают сдержанную роскошь. — Я выхожу замуж за миллионера. За миллионера, Блэр. Возьми чертову карту. Я не хочу оставлять тебя здесь одну без денег. Господи.

Она буквально впихнула мне карту в руку, чмокнула в щеку и зашла в лифт, не дожидаясь ответа.

Я стою, моргая, кредитная карта холодит ладонь. Она только что назвала меня нищей?

— У меня есть работа, вообще-то! — кричу я закрывающимся дверям лифта. Они не отвечают.

У меня есть работа. Вроде как. Я делаю контент, пощу в соцсети. Это не работа в офисе, но это работа. И мама с папой не «присылают мне деньги каждый месяц». Они помогают. Время от времени. Когда мне действительно нужно.

Это другое.

Разве нет?

Внезапно воздух, кажется, сгущается. Мне не нужно оборачиваться. Я чувствую его раньше, чем вижу. Запах ударяет первым — пряные цитрусы и что-то неотъемлемо Кэлвиновское. Он обволакивает меня, как петля.

Затем раздается звук — низкое, намеренное покашливание.

Когда я наконец обернулась, он стоял там — весь в поте, в одних лишь серых спортивных штанах, которые опасно низко сидели на бедрах. У меня перехватило дыхание, в груди сжалось. Это по-настоящему? Или лихорадочный сон, порожденный моими самыми порочными желаниями?

Его грудь вздымалась в такт тяжелому дыханию, кожа блестела в утреннем свете. Капля пота скатилась по его прессу — бугрящиеся мышцы, словно сам грех, воплощенный в плоти, — и проложила путь все ниже, пока не исчезла под резинкой штанов.

Боже, помоги мне, я сейчас слюной захлебнусь.

Я пыталась, правда пыталась отвести взгляд. Быть правильной. Но глаза не слушались.

— Мои глаза выше.

Я резко подняла взгляд; он уже ухмылялся, что заставило меня закатить глаза в ответ, маскируя смущение наигранной насмешкой.

— Не льсти себе, — пробормотала я и собралась пройти мимо, но он преградил путь.

— Куда это ты собралась, Блэр? — Его голос звучал как чистый грех, словно он пробовал саму идею меня на вкус.

— Ты должен это прекратить, — выдыхаю я, едва держась. — Я поняла, ладно? Я запретный плод. Тебя это возбуждает. Ты, наверное, какой-то адреналиновый наркоман, а я для тебя — просто очередной кайф. Но это… — Я указываю на расстояние, между нами, стараясь игнорировать дрожь в собственном голосе, — это уничтожит Эбби.

Его лицо слегка меняется. Не вина, что-то другое. Что-то нечитаемое.

— Она любит тебя, — говорю я. — И она моя сестра. Моя единственная сестра. Ты понимаешь это, правда?

Мой голос дрожит от тяжести того, о чем я прошу. Не просто чтобы он остановился, но, чтобы спас меня от самой себя. Потому что, Боже, если он прикоснется ко мне, я не знаю, хватит ли у меня сил уйти.

— Будь хорошим мужчиной, — шепчу я, почти умоляя. — Пожалуйста.

И даже когда я молила, часть меня жаждала, чтобы он сказал, что ему плевать. Чтобы сказал, что разрушил бы все только ради того, чтобы прикоснуться ко мне. Это сводило с ума: это перетягивание каната — хотеть, чтобы он отступил, в то время как что-то безрассудное внутри меня умоляло податься вперед, упасть еще глубже. Боже, я попаду в ад только за одни эти мысли. Я не знаю, что на самом деле происходит в их отношениях, и это не должно иметь значения. Он — жених Эбби. Мужчина, за которого она выходит замуж. Мужчина, которого она любит. И я должна уважать это.

На мгновение воздух замирает.

Затем он двигается, и я инстинктивно отступаю, пока край пианино не касается моего позвоночника. Он продолжает приближаться. Возвышающийся. Контролируемый. И такой, такой опасный. Мое дыхание сбивается. Его грудь в дюйме от моей, излучая жар. Эта борода, густая и темная, заставляет мои пальцы подергиваться от желания провести ногтями по ней. Потянуть его вниз и попробовать на вкус.

Он наклонился — достаточно близко, чтобы его жар опалил кожу, но не коснулся.

Его дыхание коснулось моих губ, теплое и заряженное, и когда он провел языком по нижней губе, я следила за этим движением, как изголодавшаяся женщина. Боже, интересно, каково было бы ощутить эти губы на своих… везде.

— Не знаю, что во мне дало тебе иллюзию, будто я хороший человек, — бормочет он, его голос — низкий, плавящийся хрип, который обвивается вокруг моего позвоночника. — Хороший человек ушел бы. Хороший человек защитил бы тебя от этого.

Он наклоняется ближе, его глаза пробегают по каждому дюйму моего лица, словно он запоминает его перед концом света.

— Но я не он. Во мне нет такого милосердия. Я не буду защищать тебя, Блэр. Я разрушу тебя. И буду наслаждаться каждой секундой.

Нервозность застряла в горле. Его глаза, эти опустошительные, цвета темного янтаря, приковали меня к месту. Он медленно, осознанно поднял руку, давая мне шанс отвернуться.

Но я не отворачиваюсь.

Я не могу.

Его кончики пальцев коснулись щеки — едва уловимое касание, которое вспыхнуло, как пламя. Дыхание перехватило, когда напряжение скрутилось туже, жарче. И тут он подался вперед, его тело прижалось к моему — твердое и опаляющее. Одна рука скользнула к изящному изгибу моей шеи — не сильно, не грубо, ровно настолько, чтобы пульс застучал в ушах громче. Чтобы я почувствовала себя его собственностью.

— Я не хороший человек, Блэр, — рычит он, его большой палец скользит, по-моему, бешено бьющемуся пульсу. — Как я могу им быть? Когда каждый раз, когда я смотрю на тебя, эти большие карие глаза умоляют меня трахнуть тебя. А твой рот? Господи. То, как ты произносишь мое имя этим сладким, прерывистым голосом, должно сопровождаться предупреждающей табличкой.

Мои губы приоткрылись. Дрожь пробежала по телу. Я не могла дышать, не могла думать.

— Ты сводишь меня с ума, — сказал он, и глаза потемнели от голода. — Я не могу спать, не видя тебя. Не могу слышать твой голос и не возбуждаться, как какой-то гребаный подросток. Посмотри на меня сейчас и скажи, что мои прикосновения ничего для тебя не значат. Скажи это.

Он снова провел пальцами по моему пульсу, дразня. Из горла едва не вырвался стон.

Но я ничего не говорю.

Потому что я не могу лгать. Ни ему, ни себе. Но я пытаюсь покачать головой.

Он наклоняется ближе, его губы в дюйме от моих.

— Ты говоришь «нет», — шепчет он, голос как гравий и дым, — но ты снова закусываешь губу.

Я даже не заметила.

— Эта губа… — Он резко вдыхает, глаза горят грязным обещанием. — Этот рот. Черт, Блэр. Что я мог бы сделать с этим дерзким ртом.

Слова повисают в воздухе, густые, грязные и правдивые. Каждый слог впивается в мою кожу, клеймя меня.

Он снова облизывает губы. Мой взгляд опускается, повторяя движение, прежде чем я успеваю себя остановить. Его ухмылка обжигающая.

Мои руки сжимаются в кулаки, отчаянная попытка удержать равновесие.

— Ты помолвлен, — шепчу я, едва слышно.

— Я знаю.

— С моей сестрой.

— И это я тоже знаю. — Он говорит это без капли раскаяния, это должно вызывать отвращение. Заставить что-то внутри отключиться. Заставить меня отступить, но вместо этого я начинаю гореть.

— Но это мое дело, — говорит он, нанося последний удар, прежде чем отступить, оставляя меня холодной и задыхающейся.

А затем… его нет.

Я стою, дрожа, призрачное тепло его тела все еще цепляется за меня, словно призрак.

Что только что произошло? Почему это происходит со мной?

Я бросаюсь в гостевую спальню, как будто могу убежать от нужды, терзающей меня. Надо было ехать к маме с папой. Какого черта я думала, оставаясь здесь?

Мои руки разрывают чемодан, разбрасывая одежду, косметички, запутанные зарядки — все. Отчаяние обостряет каждое движение. Мне нужно найти мой вибрирующий спасательный круг, чтобы не совершить самую большую — без каламбура — ошибку в своей жизни.

— Давай же, — умоляла я, ползая по полу и дергая боковые молнии. — Где, черт возьми, он?

Ничего.

Паника накрывает меня, горячая и удушающая.

— Проклятье! — кричу я, падая на кровать в бессильном поражении.

Я влипла.

По всем. Возможным. Фронтам.

Нужно привести мысли в порядок или хотя бы перестать себя мысленно тащить в соседнюю комнату и утонуть в том, о чем я думаю в последнее время. Я встаю под душ и выкручиваю ручку на максимум, в ледяную воду. Она бьет по телу, как удар током, но эта боль… этот голод… никуда не исчезают. Напротив, они проникают глубже. Становятся тяжелее. Злее. Они засели в груди, как оголенный провод, гудящий от разочарования.

После душа, который ни капли не утолил этот растущий голод, я вытираюсь грубыми, нетерпеливыми движениями, растирая кожу полотенцем так, словно пытаюсь соскрести с себя эту одержимость. Натягиваю футболку, джоггеры, что под руку попалось, и хватаю телефон. Набираю Джастина, скорее по привычке, чем по делу. Мне нужно отвлечься. Что угодно, лишь бы мысли не возвращались к Блэр.

Чертова суббота. Я должен работать. Должен заниматься чем-то полезным. Но ни концентрация, ни чувство долга — ничто не может отвлечь от того, как сильно она поселилась у меня в голове.

Блэр.

Этот рот, дерзкий, грешный, молящий о том, чтобы его испортили. Эти бесконечные ноги, созданные для того, чтобы обвивать мои плечи, пока я заставляю ее забыть собственное имя. Это тело, черт, это тело, созданное для того, чтобы его сгибали, клеймили и поклонялись ему, как религии, ради которой я бы с радостью сгорел.

А я ведь едва к ней прикасался. Не так, как хочется. Но этого хватило, чтобы отравить все остальное.

И еще ее смех.

Искренний, беззаботный. Он прорезает шум в моей голове, и каким-то образом с ним все становится проще. Легче.

Я, блять, ненавижу это.

Что, черт возьми, со мной не так? Я никогда не был таким безрассудным. Никогда не позволял себе так сходить с ума из-за кого-то, особенно из-за той, кто может стоить мне всего.

Она под запретом. Точка.

Этого должно быть достаточно, но нет.

Напротив, то, что Блэр под запретом, делает ее проблемой, которую я хочу решить своими руками. Своим ртом. Каждым проклятым дюймом своего тела.

Может, если я вытрахаю ее из своей системы, то вернусь в норму. Может, тогда я перестану чувствовать, что нахожусь на грани того, чтобы все разрушить.

Но до тех пор… я держусь на волоске.

— Как дела, Кэл? — раздается голос Джастина, легкий и привычный, напоминая мне, что я вообще-то ему позвонил.

— Скажи, что ты в городе, — говорю я. — Мне нужно проветрить голову, мужик.

Я уже тягал железо в своем домашнем спортзале, но толку ноль. Мне все еще нужно кого-то ударить или хотя бы с кем-то поговорить.

— Тебе повезло. В зале через тридцать минут?

Я бросаю взгляд на часы, прикидывая время на дорогу.

— Договорились.

Через тридцать минут я подъезжаю к боксерскому залу, где мы обычно спаррингуем. Последние пару недель он был закрыт на ремонт, но поскольку Джастин — владелец, у него есть ключи, и я знаю, что он нас впустит.

— Там-там-та-там…

Я замираю.

Этот засранец.

— Ты издеваешься?

И правда, Джастин идет прямо за мной, напевая свадебный марш, как идиот, с уже готовой самодовольной улыбкой, будто он ждал этого весь день. Моя помолвка застала их всех врасплох, и я знаю, что они считают это фальшивкой в своих головах. Они просто не говорят это вслух, за что я благодарен, потому что, если бы они спросили, мне пришлось бы лгать им в лицо.

— Серьезно? — я невозмутимо приподнимаю бровь.

Он закидывает руку мне на плечо, само обаяние без капли стыда.

— Да ладно, жених. Нужно держать тебя в тонусе перед важным днем. А то застынешь у алтаря и станешь мемом. Трагическим.

— Продолжай в том же духе, и я забуду сдерживать удары, — говорю я, угроза пустая, но приятная.

— Эй, я просто говорю, тебе, может, стоит порепетировать тот проход. Не хотелось бы, чтобы ты споткнулся на глазах у всего списка гостей, — говорит он, смеясь, когда вытаскивает ключ из кармана.

Он открывает дверь зала привычным движением кисти, и помещение со скрипом распахивается, словно только нас и ждало. В воздухе внутри слабо пахнет свежей краской и винилом.

— После вас, невеста-монстр, — добавляет он с шутовским поклоном.

Я закатываю глаза и вхожу, уже стягивая спортивную сумку.

— Продолжай, придурок. Посмотрим, кто будет смеяться через пару раундов.

— Валяй, — бросает он в ответ, бросая сумку и начиная бинтовать руки.

Зал современный, с первоклассным оборудованием и суровой, аутентичной атмосферой, отдающей дань корням этого вида спорта. При входе вас встречает просторная, хорошо освещенная зона с высокими потолками и индустриальными открытыми балками. Полы из полированного бетона, легко чистятся и достаточно прочны, чтобы выдержать самые жесткие тренировки.

Слева вдоль стены тянется ряд высокотехнологичных беговых дорожек и велотренажеров, оснащенных цифровыми экранами для отслеживания прогресса и просмотра мотивационного контента. Рядом с кардиозоной расположены изящные регулируемые силовые тренажеры и свободные веса для тренировок на силу. Однако центральный элемент зала — это полноразмерный боксерский ринг, поднятый на платформу, с усиленными канатами и мягким покрытием, готовый к напряженным спаррингам.

Вокруг ринга на прочных стальных рамах висят несколько тяжелых мешков, пневмогруш и груш на растяжках. Каждый снаряд изготовлен из высококачественного износостойкого материала, что обеспечивает долговечность и стабильную эффективность. Стены украшены большими зеркалами, позволяющими боксерам совершенствовать форму и технику, а мотивационные плакаты и фотографии исторических боев служат источником вдохновения.

В глубине находятся ухоженные раздевалки с шикарными душевыми, цифровыми шкафчиками и удобствами, такими как свежие полотенца и туалетные принадлежности.

— Готов, мужик? — спрашивает Джастин, затягивая шнурки на перчатках с хитрой усмешкой.

Я отвечаю тем же, чувствуя знакомый прилив азарта.

— Всегда.

Мы выходим на ринг — безупречный квадрат, ограниченный красно-белыми канатами, пол с многолетними следами износа, но под ногами стоит твердо. Высокие потолки и открытые балки придают залу брутальный, индустриальный вид, а яркие софиты освещают каждый дюйм пространства. Идеальное место, чтобы поймать ритм хорошего боя.

Мы стукаемся перчатками, глаза в глаза — безмолвное обещание грядущей битвы. Джастин атакует первым, выбрасывая пару пробных джебов. Я легко блокирую их, руки поглощают удар, будто его и нет. Контрю быстрым хуком — чисто проверить, проснулся ли он, — и, конечно, он уходит с привычной натренированной ловкостью. Мы кружим, тела двигаются синхронно, оба знаем каждый шаг этого танца — годы практики.

— Так ты собираешься рассказать мне, что с тобой происходит, или мне нужно выбить это из тебя? — спрашивает он.

Его тон легкий, но в нем чувствуется любопытство.

Я делаю фальшивый джеб, затем бью более мощным правым хуком.

— Не знаю, чувак, дело в одной девушке…

Он кряхтит от удара, но отмахивается, и выражение его лица говорит, что он заинтригован.

— Она устроила кашу у меня в голове. Не могу перестать о ней думать, и мне это, блять, не нравится. Совсем.

Я едва заканчиваю фразу, как он впечатывает удар мне точно в корпус, от силы которого я закашливаюсь.

— Мы сейчас про твою невесту? — спрашивает он, дыхание ровное, пока мы ныряем и уклоняемся. Мы не целимся в лицо — на кону слишком многое, — но удары по корпусу все равно жалят.

Я на секунду зависаю.

— Нет, мужик. Ее младшая сестра.

Стоило мне это сказать, как на его лице промелькнуло изумление. Он замешкался ровно настолько, чтобы я воспользовался моментом. Мощным кроссом я застаю его врасплох, он спотыкается и с глухим стуком падает на мат.

— Гребаный читер, — кашляет он от удара.

Джастин остается лежать, глядя в потолок. Наверное, переваривает мое признание куда активнее, чем удар, который его туда отправил. Я опускаюсь на мат рядом, хватаю бутылку воды — прохладная влага едва усмиряет жжение в горле.

— Она слишком молода. Слишком хороша. Слишком дерзка. Слишком недоступна. — Я выговариваю слова с трудом. — Просто… слишком. И почему-то все это заставляет меня хотеть ее еще больше.

Он издает короткий, недоверчивый смех и наконец приподнимается на локтях.

— Ну… блять.

— Ага, без шуток. Но вот что меня бесит во всей этой ситуации… — Я провожу рукой по челюсти, пытаясь подобрать правильные слова. — У меня никогда не было белых женщин. Даже влечения к ним не было. И это не… — Я делаю паузу, подбирая верный тон. — Это не значит, что у меня есть проблема с белыми женщинами. Я считаю их красивыми. Просто меня всегда тянуло к темнокожим женщинам… к тем, кто похож на меня, к женщинам моего возраста, ну или на пару лет младше или старше. Так что все это не имеет смысла. То, как я ее хочу. То, как она залезла мне в голову. По-моему, я схожу с ума.

Джастин несколько секунд молчит, а когда я поднимаю взгляд, он смотрит на меня с пониманием, губы чуть дергаются в усмешке.

— Что?

Он приподнимает бровь.

— Ты осознаешь, что ты помолвлен с белой женщиной, да?

Я думаю о том, что только что сказал, и издаю тихое ругательство.

— Да, ну, это другое. Это… любовь. А тут чистая похоть.

Я слышу, как слабо это звучит, но продолжаю говорить, потому что не могу сказать ему правду: что выбрал Эбигейл, потому что считал ее «безопасным» вариантом. Потому что думал, что шансов захотеть ее в таком смысле — ноль. Думал, что в тридцать знаю себя достаточно, чтобы доверять своим решениям. Верил, что смогу сохранять сугубо профессиональные отношения, помочь нам обоим получить желаемое и уйти чистым, когда все закончится.

— Ладно, — медленно говорит Джастин, и та самодовольная улыбка все еще на его лице. Он выдерживает паузу, прежде чем добавить: — Ну… почему бы не выкинуть это из системы? Ты сказал, это просто похоть, да? Просто влечение. Так почему бы не сделать это один раз, если она согласна? Выкинуть это из головы.

Потому что Эбигейл прямо попросила меня не трогать ее сестру. И я в ужасе от того, что если прикоснусь к ней, то захочу снова. Я пытался быть логичным, но то, с чем я столкнулся, не поддается логике. Это Блэр. Она лесной пожар, в который я продолжаю хотеть войти, прекрасно зная, что сгорю.

— А если все… перерастет во что-то большее, тогда и будешь разбираться с этим честно. Просто не притворяйся, что этого нет.

Его слова заставляют меня нахмуриться. Я не хочу отношений с Блэр, далеко нет. Я едва ее знаю. Это не какая-то любовь с первого взгляда. Но я никогда никого не хотел так, как хочу ее. Вот что меня изводит. Не мысль о том, чтобы переспать с ней один раз, а страх, что, сделав это, я не смогу остановиться.

Поэтому я делаю то, что всегда делаю, когда стены начинают смыкаться: я уклоняюсь. Я откидываюсь назад, чувствуя, как усмешка касается губ, притворяясь, что все это шутка.

— Я не ты и не Кингсли. Я не верю в любовь. Я просто хочу ее трахнуть. Вот и все. Только это.

— О, иди ты к черту, — говорит Джастин, показывая мне средний палец, но смеясь. — К твоему сведению, мы очень счастливы.

Это правда. Они счастливы, насколько я могу судить. Глядя на них с их партнерами, я иногда задаюсь вопросом, буду ли я когда-нибудь таким, буду ли я когда-нибудь иметь то, что было у моих родителей. И я могу признать это, даже если не говорю вслух: я хочу такой любви. Не просто интрижки, не просто похоти. Я хочу любви, от которой мгновенно чувствуешь спокойствие, стоит увидеть этого человека. Такой, которая стабильна, утешает, заземляет.

Я вырос, наблюдая за этим, за тем, как мои родители двигались по миру вместе, как понимали друг друга без лишних слов. Я не робот; не могу притворяться, что не хочу этого. Но прямо сейчас… сейчас это кажется невозможным. Мой фокус — это работа, проекты, моя жизнь, выстроенная кирпичик к кирпичику, этаж за этажом. Такая любовь… может, когда-нибудь она у меня будет. А может, и нет. Но я не могу перестать думать об этом. Даже если это просто мысль, мимолетный проблеск жизни, которую я хочу, но пока не имею.

Мы поднимаемся, потягиваясь, готовясь ко второму раунду.

Мы заканчиваем раунд в молчании, звук ударов перчаток о кожу заполняет воздух. Но даже когда я выбрасываю свой последний удар, я могу думать только о Блэр. Эта одержимость меня погубит. Но черт, я уже слишком глубоко погряз, чтобы остановиться.

В отчаянной попытке отвлечься я хватаю кредитку Эбигейл и записываюсь на все жизненно важные процедуры. Она буквально сунула ее мне в руки, настаивая, чтобы я воспользовалась ею, так кто я такая, чтобы отказывать ей в такой щедрости?

Начинаю с главного: стрижка, ногти, уход за лицом, который стер с меня весь стресс, и, да, я даже умудрилась втиснуться на крайне необходимую эпиляцию в зоне бикини. К концу дня я чувствую себя обновленной, ухоженной и более собранной, чем за последние несколько месяцев.

Во мне появилась какая-то новая энергия, спокойная уверенность, от которой я иду к машине, чуть сильнее покачивая бедрами.

Да. Я выгляжу отлично.

Только я сажусь за руль, как телефон вибрирует.

Дилан.

Наконец-то.

Я слишком долго пялюсь на экран. Я звонила ему раньше, но, если подумать, наверное, я немного драматизировала. В свое оправдание скажу: это было сразу после того, как Кэлвин загнал меня в угол у пианино и наговорил вещей, от которых мое тело загорелось. Поэтому я и позвонила. Я хотела его, нет, я нуждалась в нем, чтобы он спас меня от совершения чего-то непростительного.

— Привет, прости, что пропустил вызов. Завтракал с семьей, — голос Дилана теплый, легкий, такой до боли знакомый, что внутри все встает на свои места.

— Привет. Да ничего страшного… просто хотела узнать, как ты, — говорю я, заводя мотор, и позволяю солнечному свету пролиться через лобовое стекло, окутывая меня, как тяжелое одеяло.

— Что случилось? Что тебе нужно? — спрашивает он, и в его голосе слышится игривая нотка, которая одновременно успокаивает и раздражает.

— Можешь приехать завтра? — слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Я уже знаю ответ.

— Что? Нет, у меня нет на это денег. И я не собираюсь ехать из Огайо в Бостон, — говорит он, и в тот же миг мое сердце немного падает.

Дилан — единственный парень, с которым я сплю, мой единственный постоянный человек. Я не вступаю в случайные связи, никогда не вступала. Я доверяю ему. Вот почему он мне нужен сейчас. Чтобы я оставалась в здравом уме… чтобы удержать меня от безрассудного и непоправимого поступка.

— Что, если я оплачу твой билет? — спрашиваю я, и отчаяние просачивается в голос, несмотря на все мои попытки сохранять спокойствие. — Ты приедешь, мы потусуемся, я покажу тебе город… что скажешь?

Пауза. Затем, самоуверенно и нагло:

— Так сильно нуждаешься во мне, да?

Я закатываю глаза, сильнее сжимая руль.

— Ты едешь или нет?

— Сначала скажи, как сильно я тебе нужен…

— Знаешь что? Забудь. — Я выдыхаю, уже жалея о всем этом разговоре.

Он тихо смеется на том конце.

— Ладно, ладно. Не будь такой чувствительной. Если ты покупаешь билет, я приеду. Без паники.

Улыбка касается моих губ, прежде чем я успеваю ее остановить.

— Правда?

— Да. Только пришли мне детали, — говорит он. — Я все организую.

— Хорошо, — говорю я, немного задыхаясь. — Спасибо, Дилан. Правда.

— Всегда пожалуйста.

— Поговорим позже, — бормочу я и кладу трубку.

Я сижу какое-то время, все еще держа телефон в руке, позволяя облегчению накрыть меня. Приезд Дилана может стать именно тем, что мне нужно. Что-то твердое и знакомое. Напоминание о том, кто я есть и кем не хочу стать. Может, с ним рядом я смогу противостоять гравитации Кэлвина. Может, я смогу вспомнить, что рискую потерять, если поддамся тому, чего никогда не должно было случиться.

Одних выходных. Все, что мне нужно. Достаточно времени, чтобы привести мысли в порядок.

Вернувшись в пентхаус, я чувствую удушающую тишину. Кэлвина нигде нет. Он ушел несколько часов назад, после того что было у пианино, после того как он трогал меня так, будто владеет каждой моей частью. С тех пор я его не видела.

Наверное, заперся в каком-нибудь мраморном зале заседаний и занимается делами, пока я прячусь в своей комнате и бронирую билет для Дилана.

Я воспользовалась картой Эбигейл, потому что к черту все, и нашла самый ближайший рейс. Дилан приземлится завтра в десять. Мне просто нужно пережить эту ночь, не сойдя с ума окончательно.

Как только письмо с подтверждением приходит на почту, раздается стук в дверь. Мое сердце подпрыгивает.

— Блэр. Это я. Можно войти?

Голос Кэлвина просачивается под дверь, как дым — бархатистый и контролируемый, но с острым краем. Собственническим. Мой живот сжимается.

Он — последний человек, которого я хочу видеть сейчас. Не в этой комнате, которая вдруг стала казаться меньше, чем есть. Я замираю, разрываясь между инстинктом убежать и притяжением, которому не могу сопротивляться.

Но мои ноги двигаются сами, предательски, будто всегда подчинялись ему.

Я приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и выдавливаю улыбку, которая чувствуется такой же фальшивой, как и выглядит.

— Привет, — говорю я, голос тоньше, чем мне хотелось бы.

На нем нет привычных доспехов — ни отутюженного костюма, ни начищенных запонок. Только черные брюки и угольно-серый кашемировый свитер, который сидит на нем так, будто сшит по фигуре, и сдержанные, но неприлично дорогие часы Audemars Piguet на запястье. Его борода аккуратно подстрижена, челюсть острая. От него пахнет дымом костра, зимним воздухом и чем-то дорогим, чему я не могу дать названия.

Его взгляд скользит по мне с такой интенсивностью, что это ощущается как прикосновение. Затем он поднимает матово-черный пакет для покупок — один из тех тяжелых, роскошных, с толстыми лентами-ручками.

— Одевайся.

Я моргаю.

— Что?

— Встретимся у лифта. У тебя десять минут.

Его тон небрежен, прохладен, даже вежлив, но подтекст неоспорим. Это приказ, а не просьба. Затем, просто так, он разворачивается и исчезает в коридоре, оставляя после себя запах доминирования.

Я стою там, босая и сбитая с толку, тяжесть пакета тяжела в моих руках.

Что, черт возьми, только что произошло?

Я опускаю взгляд на пакет, любопытство грызет меня, несмотря на все предупреждения в голове. Наперекор здравому смыслу я раздвигаю гладкие кожаные ручки и заглядываю внутрь. У меня перехватывает дыхание.

Боже мой.

Медленно я достаю каждую вещь, пульс ускоряется с каждым разом. Сначала — мини-платье без бретелек от Oscar de la Renta, с нежной прозрачной сеткой на спине, усыпанной мерцающими деталями в виде одуванчиков, которые сверкают, как крошечные звезды. Оно захватывает дух — из тех платьев, о которых я только мечтала.

Затем — классические туфли на каблуках с острыми носами, достаточно острыми, чтобы резать стекло и, вероятно, сердца. Мои пальцы скользят по глянцевой коже, ощущая неоспоримый вес роскоши.

Затем — украшения. Бриллиантовое ожерелье и браслет в комплекте, ловящие тусклый свет и рассыпающие по комнате крошечные призмы. Мое сердце пропускает удар. Они идеально дополняют образ.

На дне лежит маленькая сумка Hermès Birkin Sellier 25, как секретное сокровище. Культовая, безупречно сделанная. Аксессуар, за который люди готовы убивать.

У Кэлвина безупречный вкус.

Этот жест давит на меня, тяжелый и удушающий. Гнев, любопытство и замешательство сталкиваются внутри меня. Я должна быть в ярости от его наглости? Или… польщена?

Я знаю, что не должна идти. Мне следовало бы забаррикадироваться в комнате и закрыть дверь перед какой бы игрой он ни играл. Но маленькая, безрассудная часть меня слабеет. Что это? К чему это грандиозное представление? Он, черт возьми, помолвлен с моей сестрой.

Но, с другой стороны, разве в этой неразберихе с самого начала не все было размыто? Я борюсь со своим влечением к нему с первого дня, а завтра приезжает Дилан. Может быть, это последнее испытание. Последний вызов моей решимости.

Вздохнув, я бросаю пакет на кровать, и платье смотрит на меня, как вызов. Мои пальцы подергиваются. Десять минут, сказал он.

Будь он проклят.

В раздражении я швыряю пакет на пол. Я пытаюсь сосредоточиться на предстоящем визите Дилана, на Эбигейл, но это притяжение не отпускает. Желание хоть раз ослушаться собственной совести терзает меня.

— Уф! — восклицаю я, расхаживая по комнате, разрываясь между тем, что знаю правильно, и тем, чего жаждет мое тело. Бросаю взгляд на часы и замираю. Осталось четыре минуты.

— Черт.

Я возюсь с платьем, натягивая его через голову в спешке. Слава богу за мой день ухода за собой. Нет времени на макияж, но по крайней мере я свежа.

Я пытаюсь дотянуться до молнии на спине, затем решаю просто оставить как есть. Надеваю туфли и застегиваю украшения. Схватив Birkin, я бегу к лифту.

Я ступаю на опасную тропу, и первый шаг уже позади.

Кэлвин ждет, непринужденно прислонившись к стене, на его губах играет знающая улыбка. Такая, что хочется то ли дать ему пощечину… то ли поцеловать.

— Мог бы дать мне больше времени, знаешь, — говорю я, заставляя себя хмуриться, хотя сердце колотится.

Он пожимает плечами, невозмутимый.

— Мог бы. — Его голос гладкий, почти скучающий, но в нем чувствуется подтекст — темный и заряженный. — Повернись.

Я скрещиваю руки.

— Твоя мать не учила тебя говорить «пожалуйста»? Или тебя просто заводит командовать людьми?

Его взгляд становится острее, впиваясь в меня, как заряженное оружие. А затем ничего. Ни усмешки, ни ответа. Просто это не мигающее, тихое доминирование.

Я закатываю глаза, жар заливает щеки, и, фыркнув, я поворачиваюсь.

Он приближается, и воздух между нами меняется. Его присутствие окутывает меня, как вторая кожа, и даже на каблуках я чувствую себя карликом рядом с ним. Жар его тела проникает в мое, и когда его бедра касаются моей поясницы, я замираю. Неоспоримое давление его тела посылает румянец вверх по моей шее.

Он не касается меня сразу.

Вместо этого он медлит, позволяя ожиданию растягиваться и закручиваться.

Затем, наконец, его пальцы находят мою поясницу, касаясь кожи там, где платье слегка отходит. Это легчайшее прикосновение, едва заметное, но оно пронзает меня насквозь. Он ведет пальцем по линии молнии, будто прокладывает путь к моей гибели.

Он наклоняется, и тепло его дыхания касается моей шеи. Когда его губы почти невесомо проводят по моей мочке уха, я почти вздрагиваю, но не от страха. От желания.

— Я командую тобой, потому что мы оба знаем, что тебе это нравится, — бормочет он, голос густой и гладкий, как бархат, медленно проведенный по обнаженной коже.

Молния поднимается дюйм за дюймом, каждый мягкий щелчок — эхо капитуляции.

Я инстинктивно сжимаю бедра, пытаясь унять боль, желание. Но это бесполезно. Он слишком близко, слишком осознанно.

— Мне не… — Мой голос срывается, едва слышный шепот. — Мне это не нравится.

Пауза. Затем темный смешок.

— Лгунья.

Он не ждет моей следующей отговорки. Молния застегивается до конца, и он медленно, намеренно отступает, будто забирает обратно каждый дюйм пространства, которое только что вторгся.

Но ущерб уже нанесен.

Я одета в фантазию и обнажена одновременно.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он, его голос мягче, почти благоговейный. Это заставляет мои щеки залиться румянцем.

Я поворачиваюсь к нему, взгляд скользит по платью.

— У тебя хороший вкус, — бормочу я, внезапно застенчивая под тяжестью его взгляда.

— Это правда.

Но когда я снова поднимаю взгляд, он смотрит не на платье. Не на туфли. Не на украшения. Только на меня.

И сырой, нефильтрованный голод в его глазах заставляет мое тело дрожать.

— Подожди здесь. — Он отходит, и, к моему удивлению, я сразу чувствую его отсутствие. Тепло, запах его все еще витают в воздухе. Смешно, как быстро я по нему скучаю.

Но он возвращается через несколько секунд, что-то спрятав за спиной. Когда он наконец показывает это, у меня перехватывает дыхание. Букет белоснежных калл — элегантных и сдержанных, как все, что он делает.

— О… Кэлвин. — Мой голос становится ниже, когда я беру их, шелковые лепестки прохладны на ощупь. Я подношу их ближе, вдыхая их легкий, чистый аромат. Мне никогда особо не нравились цветы, но сейчас я полностью разбита.

— Я не знал твоих любимых, — признается он. — Поэтому спросил у флориста. Она сказала, что эти символизируют красоту и великолепие.

Мягкая улыбка расплывается на моих губах.

— У меня нет любимых. Мне обычно не дарят цветы. Но эти прекрасны. — Я заглядываю ему в глаза поверх букета, слегка дразня. — Красота и величие, да? Ты ведь узнал это не у флориста, верно?

Он издают тихий смешок.

— Не уверен, что мне нравится, как легко ты меня читаешь.

— Взаимно. — Я говорю это серьезно.

Есть что-то тревожное в том, как легко все с ним, как хорошо мы читаем друг друга, даже когда пытаемся этого не делать.

Наши взгляды встречаются. И именно так игривость исчезает. Хочется что-то сказать. Или сделать. Но никто из нас не двигается.

Наконец он нарушает тишину, почти осторожно.

— Мой отец каждую неделю приносил цветы моей маме, — говорит он, и вспышка чего-то теплого и печального освещает его лицо. — Он учил меня и брата всему, что связано с их значением. Он был большим романтиком в душе. Настоящий добряк.

Он пытается отшутиться улыбкой, но под словами чувствуется хрупкость и нежность.

— Был? — мягко спрашиваю я, замечая напряжение в его челюсти.

— Мы потеряли его несколько лет назад, — говорит он, и слова звучат так, будто их вытаскивают откуда-то из глубины.

Что-то сжимается внутри меня. Боль от такой потери, которая переворачивает весь мир, я даже не могу представить. Прежде чем я успеваю передумать, я двигаюсь к нему, обвивая руками его торс. На полсекунды он напрягается, удивленный, возможно, но затем его руки ложатся на мою спину, удерживая меня там.

— Мне так жаль, Кэлвин, — шепчу я ему в грудь. — Как это случилось?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы приподнять мой подбородок, его прикосновение такое нежное, что почти разбивает меня.

— Расскажу как-нибудь в другой раз.

Я киваю, и, хотя я делаю шаг назад, часть меня хочет навсегда остаться в этом моменте.

— Готова? — спрашивает он, протягивая мне руку.

На этот раз я не колеблюсь. Я просовываю свою руку под его, позволяя ему вести меня.

Когда мы добираемся до подземного гаража, нас ждет гладкий, черный как смоль спортивный автомобиль — низкий, быстрый и определенно дорогой. Кэлвин открывает пассажирскую дверь с непринужденной грацией, и я погружаюсь в кожаное сиденье, интерьер окутывает меня роскошью.

Он садится рядом, поправляет сиденье и заводит двигатель. Низкий, восхитительный рокот наполняет пространство. Затем включается музыка — плавный R&B, что-то темное и чувственное пульсирует в машине, как второе сердцебиение.

Мы выезжаем на дорогу, и огни города размываются в теплое свечение. Поездка на удивление легкая, комфортная в том смысле, что кажется… знакомой. Будто мы всегда это делали.

Я замечаю, что покачиваю головой в такт, беззвучно шевеля губами под слова. Это глупо, но мне хорошо. Легко.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда мы едем уже почти двадцать минут.

— Увидишь, любопытная, — говорит он со смехом, тем низким, богатым звуком, от которого у меня в животе порхают бабочки. Я хочу услышать его снова. И снова.

Мы проезжаем еще несколько миль, огни города остаются позади, пока мы не достигаем здания без названия и вывески. Просто высокие черные ворота и два невозмутимых охранника под мягким светом фонарей.

Кэлвин опускает окно и достает из бумажника гладкую черную карту. Она блестит в свете, когда он протягивает ее.

— Она моя гостья, — просто говорит он.

Охранник кивает, сканируя карту небольшим портативным устройством. Затем он наклоняется вперед, протягивая Кэлвину второй предмет — тонкую бархатную коробочку.

— Приятного вечера, сэр.

Никаких вопросов, никаких колебаний. Но этот тихий обмен кажется ключом, открывающим что-то запретное.

Кэлвин едет вперед, следуя по извилистой дороге, ведущей к подземному гаражу. Когда он паркуется, он поворачивается ко мне, глаза блестят в тусклом свете.

— Дай мне руку.

Не думая, я протягиваю ему ее. Он открывает коробочку, обнажая тонкий черный браслет с золотой застежкой. Он выглядит скорее как украшение, чем как что-то функциональное. Он осторожно застегивает его на моем запястье, проводя большим пальцем по внутренней стороне моей руки, когда заканчивает.

— Это дает тебе доступ.

— Доступ куда? — шепчу я, адреналин смешивается с тревогой.

Он не отвечает. Вместо этого он выходит, обходит машину и открывает мою дверь. Я беру его руку и выскальзываю из машины, каблуки цокают по полированному камню.

— Джентльменский клуб, — говорит он наконец, его губы изгибаются в усмешке.

— Что прости? — Я моргаю, пытаясь понять, что это за джентльменский клуб, для которого требуются зашифрованные карты и бархатные браслеты.

— Скоро увидишь.

Мы приближаемся к другой двери, обрамленной черной сталью, без ручки. Еще один сканер.

Он снова прикладывает карту. Затем, прежде чем я успеваю осознать, он поднимает мое запястье, поднося браслет для сканирования. Он тихо пищит.

Дверь открывается с шепотом.

Воздух меняется мгновенно. Внутри атмосфера богатая и заряженная, словно шагнула в другое измерение. Один только холл — видение декаданса: плюшевый черный бархат, мерцающие свечи, позолоченные зеркала и музыка такая тихая, что ощущается как гул на коже. Запах чего-то дорогого — амбры, сандала, нотка дыма — цепляется за воздух.

Но люди приковывают мое внимание.

Некоторые одеты с иголочки: мужчины в костюмах, женщины в дизайнерском белье и на шпильках, потягивают шампанское, шепчутся за масками, прикасаются друг к другу так, словно знают друг друга годами, а может, всего несколько минут. Другие же — полностью напоказ. Одна женщина стоит на коленях у ног мужчины в бархатном пиджаке, его пальцы запутались в ее волосах, пока он кормит ее кусочками шоколада между шепотом команд. В центре комнаты разыгрывается сцена, которая заставляет меня застыть.

Девушка. Двое мужчин. Поводок. Один глубоко погружен ей в рот, другой — сзади, их движения идеально синхронизированы, ее стоны приглушены и отчаянны. Это непристойно и гипнотически, сыро в том смысле, какого я никогда не видела в реальной жизни. Лицо горит, но я не могу отвести взгляд.

Кэлвин наклоняется, его дыхание касается моей шеи, когда он тянет меня вперед.

— Сюда.

Мы пробираемся сквозь толпу, и я чувствую пульс в кончиках пальцев. Я так далеко зашла, что даже берега не вижу.

— Тебе понравилось, правда? — бормочет он, так близко, что я чувствую его губы у своего уха. — Наблюдать, как они используют ее, будто она создана для этого.

Я тяжело сглатываю, слишком ошеломленная, чтобы говорить.

— Ты краснеешь, когда смущаешься, — добавляет он, забавляясь. — Скажи… другие части твоего тела краснеют так же легко?

— Кэлвин… — шепчу я, мои колени готовы подкоситься.

Он злобно усмехается, когда двери лифта открываются.

— С тобой будет весело.

Лифт бесшумно поднимается вверх, мои нервы горят под кожей. Когда двери снова открываются, мы выходим в коридор, освещенный лишь мерцающими бра. Это похоже на шаг глубже в искушение. Кэлвин ведет меня к последней двери — гладкому полотну черного дерева. Он прикладывает карту, и с мягким щелчком дверь открывается.

Комната элегантна, но вуайеристична. Одна стена полностью стеклянная, с видом на нижний этаж, залитый красным светом. Там есть андреевский крест, мягкая скамья, клетки, шелковые веревки и многое другое. Внизу медленно движутся тела, переплетенные в эротических ритуалах.

Наше пространство более сдержанное: кровать размера «king-size» с богатым бельем, бархатный диван и стол, уставленный изысканными закусками и охлажденным вином.

Я подхожу к окну, не в силах отвести взгляд.

— Они видят нас? — спрашиваю я.

— Нет. — Его голос прямо за мной, заставляя меня слегка подпрыгнуть.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты доминант?

Кэлвин улыбается, медленно и дразняще.

— Тебя бы испугало, если бы я сказал да?

Я качаю головой, хотя голос срывается.

— Нет. Думаю… это на самом деле многое объясняет.

Его глаза изучают мои, прежде чем он тянется к моей руке.

— Иди сюда.

Он ведет меня к дивану, стоящему напротив огромного окна, откуда открывается отличный вид на происходящее внизу. Его голос звучит успокаивающе, но в нем все еще слышится та твердая властность, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Сегодня мы просто наблюдаем. Если, конечно, не захочешь большего. Просто расслабься и наслаждайся шоу. Если станет слишком тяжело — скажешь, и мы уйдем. Никакого давления. Я хочу, чтобы тебе было комфортно.

Он опускается на пушистый диван, раскинув руки по спинке, будто он здесь хозяин — черт, всего клуба, — и я следую за ним, мои ноги слабеют, когда я сажусь рядом.

Я не думаю, что чувствую себя некомфортно. Скорее… перевозбужденно.

Потому что всего несколько часов назад все это — кожа, поводки, правила и подчинение — было надежно заперто на страницах моих самых мрачных любовных романов. А вот я здесь, жар разливается внизу живота, бедра плотно сжаты, пока реальность вторгается на территорию желания.

Не говоря уже о том, что он все еще жених моей сестры.

— Кэлвин… а как же…

Он мягко, но твердо перебивает меня.

— Сделай мне одолжение, — говорит он почти уговаривающе. — На ближайшие несколько часов… не упоминай свою сестру. Или свадьбу. Или что-либо еще за пределами этой комнаты. Просто будь здесь со мной. Сейчас. Наслаждайся этим.

Он наливает шампанское в бокал с подчеркнутой элегантностью и протягивает его мне — золотистые пузырьки переливаются в красном свете.

Я колеблюсь, груз его просьбы давит на совесть.

— Это довольно сложно сделать.

Но его взгляд удерживает меня, непоколебимый, и что-то в нем смягчает остроту моих сомнений.

Легкая улыбка касается моих губ, я беру бокал, подношу к губам и позволяю прохладному, обжигающему вкусу шампанского растаять на языке.

— Я постараюсь, — шепчу я.

Я пью маленькими глотками, позволяя пузырькам немного покалывать горло. Гул внизу превращается в фоновый шум, как саундтрек к фильму, который я, кажется, не должна смотреть.

Кэлвин молчит, он просто наблюдает за залом через стекло, челюсти сжаты, поза расслаблена, но он настороже, словно он одновременно часть этого мира и в каком-то смысле выше него. Я смотрю на него искоса.

— Ты часто здесь бываешь? — спрашиваю я, достаточно небрежно, чтобы это сошло за любопытство.

Его выражение лица не меняется.

— Время от времени.

Я медленно киваю, проводя кончиком пальца по краю бокала.

— Это… необычно.

— Тебе не нравится?

— Я этого не говорила. — Я наклоняю голову. — Я просто никогда не представляла, что окажусь в таком месте.

Он не отвечает, но я чувствую, что он наблюдает за мной. Не тяжелым взглядом. Просто… внимательно. Словно пытается понять, что я думаю на самом деле, и, возможно, ждет, скажу ли я это вслух.

Не скажу.

Вместо этого я сосредотачиваюсь на сцене внизу. На людях. На их движениях. Такие раскованные. Совершенно свободные от осуждения. В этом есть какая-то свобода. И ужас.

— Раньше я думала, что такие места существуют только в книгах или кино, — говорю я почти сама себе. — Я имею в виду, я знаю, что существует БДСМ-сообщество, просто никогда не…

Голос Кэлвина вплетается в мои мысли:

— Никогда не думала, что столкнешься с этим лицом к лицу?

— Да, — тихо признаю я. — Что-то вроде того. Все иначе, когда это не завернуто в аккуратный сюжет с гарантированным счастливым концом.

В его глазах мелькает забава, но он оставляет это без комментариев.

Вместо этого он откидывается назад, голос звучит непринужденно:

— Так… а в каких книгах были эти самые счастливые концы?

Я усмехаюсь, снова отпивая шампанское.

— Леди никогда не раскрывает, что у нее на Kindle.

Он тихо смеется — глубокий, понимающий звук, от которого внутри все сжимается, будто потянули за тугую струну.

— Ладно, Персик, — говорит он самодовольно.

Второй раз он называет меня так.

— Почему Персик? — хмурюсь я.

Улыбка Кэлвина становится по-волчьи хитрой.

Он наклоняет голову, словно решает, сколько именно мне рассказать, а потом просто пожимает плечами.

— Ты, кажется, не осознаешь этого, но…

Он слегка наклоняется ко мне, переходя на грубый шепот, от которого по спине бегут мурашки:

— Ты краснеешь каждый раз, когда я на тебя смотрю. Этот миленький цвет поднимается по твоей шее, как секрет, который ты не можешь скрыть.

Мое дыхание перехватывает… нет, оно украдено из моих легких. Но он не закончил.

— Или, может быть, — продолжает он, и его взгляд темнеет, — дело в том, как ты пахнешь. Персиками. Нежными, спелыми, согретыми солнцем и сладкими… словно неприятности посреди лета. Приторно-сладкие и созданные, чтобы их надкусили.

У меня пересыхает во рту. Мой клитор пульсирует так сильно, что я почти уверена, что он это слышит.

Его рука все еще лежит на спинке дивана, пальцы касаются подушки рядом со мной — не прикасаясь ко мне, но достаточно близко, чтобы обжигать. Я не должна этого замечать. Мне должно быть все равно.

Но мне не все равно.

Боже, как же мне не все равно.

Комната кажется теснее. Более интимной, или, может, просто опаснее. Кожа покалывает, жар концентрируется там, где я не могу его контролировать, собираясь в самом центре моего желания.

Он — жених твоей сестры.

Я меняю позу, ставлю бокал на стол, перекидываю ногу на ногу и дергаю подол платья вниз, но шелковая ткань не слушается, задираясь обратно на бедро, будто скромность сегодня в планы не входила.

— Как по заказу, — бормочет он, глядя на мои раскрасневшиеся щеки.

Я прижимаю ладонь к лицу, уже зная, что доказываю его правоту.

Его ухмылка становится хищной.

— Хочется наговорить самых грязных вещей, какие только придут в голову, просто чтобы посмотреть, насколько сильно я могу заставить тебя покраснеть.

— Кэлвин, я… — я открываю рот, но слова застревают в горле. Потому что что я вообще могу ей сказать?

Ничего. Нечего сказать, когда он смотрит на меня так, будто уже знает каждую грязную мысль, которую я пытаюсь похоронить.

К счастью, свет в комнате приглушается прежде, чем я успеваю что-то сказать, отбрасывая вокруг нас томное сияние. Когда я снова смотрю в окно, то замечаю, что собралась толпа. Люди сидят, некоторые стоят, будто ожидая какого-то представления.

В центр комнаты выходит мужчина, без рубашки и босиком, на нем только расстегнутые джинсы, которые низко сидят на бедрах, его грудь вздымается и опускается с размеренным спокойствием. Настроение в клубе меняется, и внимание фокусируется.

— Дамы и господа, — его голос звучит легко, спокойно и уверенно, — хочу представить вам своего питомца. Иди сюда, питомец.

С другого конца комнаты вперед на четвереньках выползает женщина, полностью обнаженная. Ее движения плавные, отработанные, будто подчинение — это мышечная память. Ее тело обнажено и выставлено напоказ без малейшего стеснения, грудь покачивается, спина выгнута, мягкие изгибы бедер ведут к влажному жару между ног. Каждый дюйм ее тела открыт, но не уязвим; она излучает силу.

Я не помню, как вернулась к окну, но я здесь, едва дыша.

— Хорошая девочка, — хвалит ее мужчина, медленно обходя кругом, его рука с расчетливой нежностью скользит вдоль ее спины. — Теперь я хочу лишь одного — взять тебя и трахать, пока ты не забудешь собственное имя. Это произойдет сегодня вечером?

— Нет, Господин, — отвечает она, голос звучит тихо, почти благоговейно.

— И почему же?

— Потому что я была плохой девочкой, — отвечает она без колебаний, оставаясь неподвижной, ожидая его приговора.

Он останавливается позади нее, возвышаясь, словно тень.

— А что бывает с плохими девочками?

— Их наказывают.

Я тяжело сглатываю, щеки заливает жаром, сердце колотится. Кэльвин за моей спиной давит своим присутствием — его грудь вплотную прижата к моей спине, рука скользит вверх, к затылку. Другая рука лежит низко на талии, пальцы слегка впиваются в ткань платья. Я чувствую его возбуждение — твердое и настойчивое — сквозь слои одежды.

Внизу мужчина ведет женщину к Андреевскому кресту, пристегивая запястья и лодыжки с привычной легкостью. В комнате тихо, слышно лишь тихое позвякивание кожаных ремней и ритмичное дыхание.

Пальцы Кэлвина мягко надавливают на основание моей шеи, возвращая меня в реальность, даже когда мое тело угрожает уплыть в сенсорной перегрузке.

— Кэлвин, — шепчу я, сама не зная, о чем прошу. Я поворачиваюсь, пытаясь развернуться к нему, но его хватка слегка усиливается.

— Тш-ш, — бормочет он, голос звучит низким рокотом прямо у меня на коже. — Позволь мне почувствовать твой пульс.

Я замираю, позволяя ему. Он говорит не только о моем сердцебиении. Он читает каждую невысказанную реакцию — учащенное дыхание, напряжение в бедрах, то, как я откидываюсь на него против своей воли.

Внизу мужчина поднимает кожаный хлыст.

— Она ослушалась меня трижды сегодня, — говорит он аудитории. — Поэтому она получит по пять ударов за каждый проступок.

Первый удар — громкий, резкий, но после него следует не крик. Это сырой, гортанный стон. Звук капитуляции. Она не сломлена этим. Она присвоена.

Я закусываю губу, пытаясь переварить огонь, лижущий края моего самообладания. Меня здесь не должно быть. Не с ним. Не так. Но я не двигаюсь.

Хватка Кэлвина слегка ослабевает, и я воспринимаю это как разрешение повернуться. Он так близко, что я чувствую его вкус, тепло исходит от его тела, его огромный размер полностью затмевает меня.

— По шкале от нуля до десяти, — шепчет он, дыхание щекочет губы, — где ноль — «совсем не возбуждает»… насколько сильно тебя это заводит?

Мои губы дрожат, приоткрываясь.

— Двадцать, — шепчу я. Дыхание сбивчивое, бедра сжимаются, когда слова слетают с губ, словно признание.

Он рычит низко, звук вибрирует, между нами.

— Хорошая девочка.

Затем его рот врезается в мой.

Поцелуй не просит, он требует. Из глубины моего горла вырывается всхлип, его губы работают над моими с голодом, граничащим с отчаянием. Я умоляла, молилась, чтобы, если это когда-нибудь случится, это стало разочарованием. Но нет, это — все.

Его рука внезапно впивается в мои волосы, заставляя простонать. Другая сжимает талию, притягивая меня к себе, к его твердому, неистовому члену, упирающемуся в мой живот. Дыхание перехватывает, ноги подкашиваются, но он удерживает меня, словно я уже принадлежу ему.

Я открываюсь ему, когда он проводит языком по моей нижней губе, и его язык проникает внутрь с безжалостной точностью. Будто он пробует на вкус то, чего жаждал слишком долго.

В тот момент, когда наши языки сплетаются, он стонет — глубокий, первобытный звук, бьющий прямо в центр моего существа. Мои трусики промокли. Я чувствую это, липкую влагу на бедрах.

Мое тело в огне. Разум пуст.

Все, чего я хочу, — больше.

Больше.

Больше.

Больше.

Больше его рта, больше его рук, больше жестокого трения между нашими телами.

Я таю в нем, в месте, где меня не должно быть.

И затем я вижу ее лицо. Мою сестру.

Все мое тело напрягается.

Нет.

Нет, нет, нет.

Это бьет, как ледяная вода по телу.

Я прерываю поцелуй, отшатываясь назад.

— О боже, — выдыхаю я, голос срывается. — О боже. Что я только что сделала?

Я пытаюсь двинуться, отстраниться, но он удерживает меня на месте.

— Отпусти меня, — кричу я, чувство вины нахлынуло так быстро, что я не могу перевести дух. — Нет, нет, нет, Кэлвин, мы должны остановиться.

— Блэр, — твердо говорит он, сжимая мои руки. — Дыши. Посмотри на меня.

— Я не могу, — выдавливаю я. — Не могу. Это неправильно. Ты жених моей сестры. Ты должен жениться на ней, а не… — Я замолкаю, слова застревают в горле, стыд обжигает.

Он снова тянется ко мне, и я бью ладонью по его груди, отталкивая.

— Пожалуйста. Отпусти меня.

— Отпущу. Просто успокойся.

— Успокоиться? — кричу я, расхаживая по тесному кругу, будто меня преследует собственная совесть. — Ты женишься на ней через три месяца, а я позволила тебе трахать меня своим ртом. Что со мной не так?

Я снова толкаю его. На этот раз он позволяет мне.

Но он не отступает далеко.

— Что мы делаем? — шепчу я, прижимая руку к груди, будто удерживаю сердце на месте. — Нам нужно уйти. Сейчас. Пожалуйста.

Слезы щиплют глаза. Мне хочется кричать. Мне хочется повернуть время вспять. Мне хочется сделать это снова.

Он делает шаг ко мне, осторожно, подняв руки, словно я дикий зверь.

— Блэр, дыши.

Я не останавливаю его.

Боже, помоги мне, я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне.

Поэтому, когда он притягивает меня в свои объятия, я не сопротивляюсь.

Я растворяюсь в нем. В объятиях мужчины, который не может быть моим.

В единственном месте, где я жажду быть, с единственным человеком, с которым не должна.

— Тсс, я держу тебя, Персик, — шепчет он, прижимая меня к себе, будто я что-то хрупкое. — Все будет хорошо.

Я верю ему. И, возможно, это моя первая настоящая ошибка.

Сегодня я ни на чем не могу сосредоточиться; работа — последнее, о чем я думаю. Все мысли — только о вчерашнем поцелуе.

Поцелуе, который, вероятно, испортил меня для всех остальных женщин. Блэр идеально подошла мне, в точности так, как я и предполагал. Тот факт, что мой образ жизни ее не отпугнул, а, похоже, даже заинтриговал, лишь разжигает во мне голод. Мне нужно больше. Мне нужна она.

Я понимаю, почему она запаниковала. Для нее я влюблен в ее сестру, мою невесту. Бедная девочка, должно быть, корит себя за то, что мы сделали прошлой ночью. Я хотел бы сказать ей, что все это ложь, успокоить ее. Но я не могу. Я подписал жесткое соглашение о неразглашении.

Как бы мне ни хотелось послать все к черту и прекратить эту фальшивую помолвку, я не могу. Это моя мечта, мечта, в которую я вложил столько сил и времени. Неужели я правда готов все разрушить ради девушки, от которой, скорее всего, устану, как только получу свое?

Осталось только немного бумажной волокиты, прежде чем моя мечта станет реальностью. Так что нет, я не могу отказаться от нее, когда она у меня в руках. Мне просто нужно вытрахать ее из своей системы. Вот и все. Это не должно быть чем-то большим.

Поэтому мне нужно перестать думать о ее улыбке, ее смехе и о том, как ее глаза щурятся, когда ей забавно. Мне нужно перестать зацикливаться на том, как сильно ей нравится, когда я дарю ей цветы и объясняю их значения, или на том, какая она очаровательная, когда она покусывает губу, сосредоточившись на своих эскизах. Или на том, как все свои чувства она отражает на лице.

Я мог бы уйти. Должен был уйти. Но не уйду. Потому что правда в том, что я слаб. Слишком чертовски слаб, чтобы отпустить ее. Я хочу ее. Цена слишком высока, но я все равно хочу ее. Хочу чувствовать ее под собой, ощущать, как она обвивает меня, шепча мое имя, будто я ее единственное спасение. Хочу раствориться в ней, пока не забуду обо всем, пока она не забудет обо всем, и мир не исчезнет.

Не в силах больше притворяться, что я хоть что-то делаю, я тяжело вздыхаю, собираю вещи, встаю и выхожу из кабинета. Глядя на часы, вижу, что только одиннадцать утра. Может, Блэр уже встала, и я смогу пригласить ее на обед.

Улыбка трогает мои губы, когда я думаю о том, что она, вероятно, еще спит. Я никогда не встречал человека, который любит спать так же сильно, как Блэр. Если бы это зависело от нее, она могла бы проспать весь день, и именно так вы понимаете, насколько я влип. Я считаю это очаровательным. Обычно я нахожу людей, которые просыпают свои дни, откровенно ленивыми.

— Мистер Стерлинг? Сэр, вам что-нибудь нужно? — спрашивает Надя, поднимаясь со своего места с легкой спешкой в голосе, когда она семенит за мной, прижимая iPad к груди. Ее идеально уложенные волосы качаются, когда она спешит, а цокот каблуков эхом отдается в тихом офисе.

Я оглядываюсь на нее, чувствуя, как внутри нарастает раздражение и решимость.

— Все хорошо, Надя. Я просто еду домой, — отвечаю я отрывисто и направляюсь к лифту, стальные и стеклянные двери которого мерцают под лампами.

— Домой? Сэр, вы не можете просто… — Она пытается догнать меня, ее голос повышается. — У вас видеоконференция через тридцать минут, а потом обед с советом директоров…

Я перебиваю ее, мое терпение на исходе.

— У меня целая команда руководителей. Пусть кто-нибудь из них наконец оторвет свои ленивые задницы и поработает.

Слова звучат резче, чем я намеревался, но день давит на плечи невыносимым грузом. Я захожу в лифт, двери с тихим шипением закрываются, отсекая ее протесты.

Тридцать минут спустя я вхожу в пентхаус, бросаю портфель у двери и направляюсь наверх. Я хотел купить ей цветы, но решил просто удивить ее после обеда. Сейчас я просто хочу увидеть ее.

Я на полпути к спальне, когда слышу это.

Тихий стон.

— Ох…

Я останавливаюсь, приподнимая брови и прислушиваясь.

— Да… ммм, да.

Я издаю низкий, понимающий смешок. Неужели? Черт. Она делает это. Блэр стонет, ее голос прерывистый и отчаянный.

Мой член возбуждается, когда я представляю ее в своей постели, с раздвинутыми ногами, пальцами, ласкающими ту самую узкую маленькую киску. Черт, наверное, стоит постучать, предложить свою помощь. Блять, предложить свой рот.

Но затем я слышу это.

Голос.

Мужской голос.

— Ты скучала по мне, детка?

И в этот момент мир переворачивается.

В моем доме другой мужчина.

В моей постели.

С моей девочкой.

Ярость вспыхивает, раскаленная и смертоносная, и, сам не осознавая, что делаю, я врываюсь в комнату и распахиваю дверь.

— Какого черта?! — парень подпрыгивает, словно увидел саму смерть. Блэр вскрикивает, прижимая простыню к груди. На обоих все еще надеты штаны, но намерения очевидны.

— Кэлвин? — выдыхает она.

Я даже не смотрю на нее. Я указываю пальцем.

— Не смей произносить мое гребаное имя.

Парень возится с рубашкой, будто это может его спасти. Я позволяю ему закончить. Я хочу, чтобы он думал, что у него есть шанс.

Затем я двигаюсь.

Один четкий удар. Прямо в челюсть. Его голова откидывается назад, и он спотыкается.

— Кэлвин! — кричит Блэр, и в тот же миг она оказывается, между нами, ее маленькая фигурка прижимается к моей груди, одна рука выставлена вперед, будто она какой-то щит. Другой она держит простыню, прикрывая верхнюю часть тела.

Это выводит меня из себя окончательно.

— Никогда, — рычу я сквозь зубы, — не смей вставать между мной и другим мужчиной.

Она вздрагивает, и я ненавижу это. Я ненавижу всю эту ситуацию всей душой.

Я перевожу взгляд на ублюдка за ней, глаза горят яростью.

— А ты. У тебя шестьдесят секунд, чтобы убраться на хрен из моего дома. Если ты будешь стоять здесь на шестьдесят первой, клянусь Богом, ты выползешь отсюда, если тебе повезет.

Парень замирает, бледный и с широко раскрытыми глазами, но я не остаюсь, чтобы увидеть, выйдет он, шатаясь или выползая. Один последний взгляд на сцену, на нее, прежде чем я выхожу из коридора, сжав кулаки, скрипя зубами.

В своей комнате я направляюсь прямо к бару, срываю пробку с бутылки Hennessy, наливаю два пальца и залпом выпиваю, жжение едва пробивается сквозь огонь, уже раздирающий меня изнутри.

— Чертовщина, — рычу я, проводя рукой по лицу.

Я хожу по комнате, как зверь в клетке, сердце колотится. Какого черта со мной происходит? У меня были женщины, больше, чем я могу сосчитать. Подружки, которых я, возможно, даже любил — пару раз. Но я никогда не вел себя так. Никогда ничего подобного не чувствовал. Эта одержимость, эта дикая, собственническая ярость — это ненормально. Не для человека, который гордится своим самоконтролем. И из-за кого? Из-за девчонки, которая слишком молода, слишком дика и абсолютно, черт возьми, запретна? Это что-то гораздо более темное, чем просто увлечение или похоть. Мне, наверное, надо показаться специалисту. Священнику. Психиатру. Экзорцисту. Блять.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Голос Блэр врезается в комнату.

Я резко оборачиваюсь, грудь вздымается. Она хотя бы надела футболку, но босиком. Ее лицо раскраснелось, глаза горят. Она в ярости. И имеет на это полное право. А мне насрать.

— Он ушел? — спрашиваю я, стиснув челюсти.

— Кэлвин! — кричит она, в отчаянии вскидывая руки.

— Разве я не сказал тебе не называть мое имя? — цежу я сквозь зубы низким голосом. — Особенно не тогда, когда ты только что приводила другого мужчину в мой дом. В мое пространство. — Я цежу слова. — Теперь ответь на вопрос, Блэр. Он. Ушел. На хрен?

— Да, он ушел! — парирует она. — Это из-за этого? Из-за того, что я привела кого-то? Из-за того, что я собиралась переспать с ним? — Ее голос становится выше. — Новость для тебя: я могу трахаться с кем захочу!

В два шага я оказываюсь перед ней, достаточно близко, чтобы чувствовать жар, исходящий от ее тела, достаточно близко, чтобы снова захотеть поглотить ее, но я сдерживаюсь.

— Осторожнее, — предупреждаю я, голос темный и напряженный. — У меня нет ни терпения, ни энергии, чтобы иметь дело с твоим дерзким язычком. Не сегодня.

Она не отступает. Конечно, нет.

Эта маленькая наглая дрянь расправляет плечи, вздернув подбородок.

— Или что? — бросает она, искривив губы в вызове.

Эта маленькая искра поджигает пороховую бочку у меня в груди.

— Ты думаешь, это игра? — мой голос тише, ярость все еще кипит внутри, но я не собираюсь орать ей в лицо. Родители научили меня лучше, даже если сейчас я чувствую, что на грани срыва. — Мы провели отличную ночь. Мой язык был у тебя во рту, пока ты стонала. Как, черт возьми, мы дошли от этого до того, что ты позволяешь другому мужчине трогать тебя?

Она просто стоит. Молчит. А потом ее глаза подергиваются слезами, она пытается их смахнуть, но не может. Ее голос дрожит, когда она наконец говорит:

— Потому что ты женишься на моей сестре, — шепчет она, сжимая руки на груди, словно пытаясь удержать себя от распада. — Потому что ты не принадлежишь мне. Потому что я отказываюсь быть той, кто предает свою семью.

Ее слова жестоки. Каждое — как лезвие, которого я полностью заслуживаю.

— Я уже ненавижу себя за то, что хочу тебя. За эти… чувства, какими бы они ни были. — Она шмыгает носом, затем снова поднимает подбородок. — Так что да. Я пытаюсь тебя забыть. Если для этого нужно переспать с кем-то другим, пусть будет так, и ты не имеешь права… Никакого права вести себя как пещерный человек, потому что я не твоя!

Каждое слово — как удар под дых. Хуже всего то, что она права. Во всем. Она не моя. И да, она не хочет причинить боль сестре. Я понимаю это, даже уважаю. Но она была права и в том, что назвала меня пещерным человеком. Потому что я хочу ее так, как не поддается никакому логическому объяснению — и при этом кажется единственно правильным. К черту все последствия.

Я стою, наблюдаю, как она рушится на глазах. Я должен утешить ее. Обнять и сказать, что ей не придется нести этот груз в одиночку. Что я во всем разберусь.

Исправлю.

Но не могу.

Не тогда, когда от ее кожи все еще пахнет им.

Не тогда, когда каждая клетка моего тела горит от одного вида рук другого мужчины там, где должны были быть мои.

Поэтому я делаю шаг назад, мое сердце колотится, как боевой барабан.

Я хватаю пиджак со стула. Ничего не говорю. Даже не прощаюсь.

И ухожу.

— Ладно, на сегодня все! Не забудьте отметить меня в своих образах, я обожаю смотреть, как вы создаете свой собственный стиль. Скоро увидимся, красотки! — говорю я, прежде чем остановить запись и выключить камеру.

Прошло несколько дней с той катастрофы, которую я устроила, приведя сюда Дилана. И да, я знала, чем это грозит. Господи, я знала. Но все равно сделала это. Может, я хотела причинить Кэлвину ту же боль, что терзает меня. Или, может, я окончательно сошла с ума. Как бы то ни было, ущерб нанесен, и теперь больно всем.

Дилан, милый, ни в чем не повинный Дилан, в ту же ночь уехал обратно в Огайо, все еще с синяком, который поставил ему Кэлвин. Должно быть, адски больно, но он все равно звонит, чтобы узнать, как я, пытается убедиться, что со мной все в порядке. И от этого становится только хуже, потому что это дерьмо — моя вина.

Кэлвина нет уже несколько дней, и я ненавижу себя за это, но, Боже, я по нему скучаю. По его присутствию, по его тихой, давящей интенсивности.

Дни тянутся медленно — тяжелые и пустые. Ночи еще хуже: долгие, беспокойные, полные «что, если» и стыда, от которого не спрятаться. Я с головой ухожу в создание контента для канала, притворяясь, что все в порядке. Работаю над свадебным платьем Эбигейл на автопилоте, но каждый стежок кажется еще одной оборванной нитью между мной и Кэльвином.

Когда я не тону в тканях и чувстве вины, я зарываюсь в работу у родителей, надеясь отвлечься. Надеясь забыть, как Кэлвин смотрел на меня — словно я сломала что-то внутри него. Но куда бы я ни пошла и что бы ни делала, я не могу перестать думать о нем.

Все ли с ним в порядке?

Где он был?

Вернется ли он когда-нибудь?

Ненавижу признавать это, но… он был прав. Привести Дилана на его территорию после того, что произошло, между нами, накануне, было безрассудством. Мелочностью. Это был поступок последней стервы.

И что хуже всего — это было просчитано.

Если быть до боли честной с самой собой, часть меня хотела, чтобы Кэлвин застал нас. Я хотела, чтобы он сорвался, чтобы он увидел. Наверное, я думала: если все взорвется, мы, наконец, разберемся с тем хаосом, существование которого привыкли отрицать.

Но я не ожидала, что внутри него что-то сломается.

И теперь я бы отдала все, чтобы отмотать время назад и все исправить. Не быть такой чертовски беспечной с чем-то, с кем-то, кем я явно дорожу больше, чем готова признать.

Я сижу, согнувшись над свадебным платьем Эбигейл, иголка с ниткой в руках, когда мой телефон вибрирует. Так же, как и iPad — всплывает вызов FaceTime. Я вздыхаю, увидев имя Эбигейл. Она звонит раз или два в день с тех пор, как уехала, просто чтобы узнать, как дела. Обычно я рада этому, но сейчас она последний человек, с которым мне хочется разговаривать. И все же я отвечаю. Если не отвечу, она будет продолжать звонить.

— Привет, Эбби, — говорю я, натягивая самую широкую улыбку, на которую способна.

Судя по обстановке, она в своем гостиничном номере. Я знаю, что она в Лос-Анджелесе, но до сих пор понятия не имею, что она там делает. Каждый раз, когда я спрашиваю, она дает уклончивый ответ, так что я перестала.

— Что случилось? — сразу спрашивает она. Боже, она может быть такой драматичной.

— С чего ты взяла, что что-то случилось? — спрашиваю я, заставляя улыбку стать шире. iPad стоит под углом, так что она меня хорошо видит.

— Потому что я знаю тебя. Я тебя, считай, вырастила. Не обманешь меня своей фальшивой улыбкой. Серьезно, Блэр, что не так? Что-то произошло? Мне нужно приехать домой?

Да, но я этого не говорю. Она выглядит искренне обеспокоенной, и я знаю: если скажу ей вернуться, она все бросит и примчится сюда. Я делаю вдох.

— Я в порядке, Эбби. Правда. Просто немного устала. Забыла поесть вчера вечером и работала без остановки.

— Блэр, ты должна хоть что-то съесть. И если работа над платьем слишком утомительна, пожалуйста, скажи мне. Мы можем купить уже готовое. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

— Нет! Я в порядке. Это не утомительно. Мне просто нужно поесть, я планирую сделать перерыв и заехать к маме с папой. Не волнуйся обо мне.

Я выдавливаю эти слова, не желая, чтобы она подумала, будто я не справляюсь. На самом деле мне нравится шить ее платье. Если я сделаю все хорошо, и она наденет его на свою свадьбу, где наверняка будут важные люди, это может стать шансом для меня.

— Ты уверена? Потому что ты звучишь не очень…

— Я уверена.

— Хорошо. Ладно, я просто хотела узнать, как ты. Мне пора бежать, но помни, я на расстоянии звонка, если понадоблюсь, хорошо? Я люблю тебя, Блэр.

— Я тебя тоже люблю, — говорю я, наконец позволяя улыбке смягчиться, пусть она все еще немного натянутая.

Как только мы отключаемся, решаю, что самое время для перерыва. Влезаю в душ, позволяя горячей воде смыть боль, поселившуюся глубоко в груди. Закончив, вытираюсь полотенцем, надеваю свежую одежду и решаю ехать к родителям.

Но стоит мне открыть дверь в свою комнату, как я замираю.

Лепестки орхидей. Мягкая извилистая тропинка из них рассыпана по мраморному полу, огибает угол и исчезает в коридоре.

У меня перехватывает дыхание. Сердце пропускает удар. Неужели он…?

Я иду по ним инстинктивно, босиком и затаив дыхание, и каждый шаг усиливает надежду, которую я пыталась похоронить. Тропа ведет меня прямо к его комнате. В прошлый раз я стояла здесь — и это был первый раз — все закончилось катастрофой.

Я медлю секунду, а затем толкаю дверь.

Он стоит у кровати, скрестив руки, словно ждал. Словно знал, что я приду.

На нем накрахмаленная белая рубашка, расстегнутая ровно настолько, чтобы это выглядело опасно. Галстук ослаблен, а пиджак аккуратно брошен на прикроватную тумбочку. Он выглядит пугающе спокойным, и все же его глаза, эти темные, непроницаемые глаза, горят чем-то диким.

— П… привет, — выдыхаю я, тут же ненавидя то, как тонко звучит мой голос.

Он усмехается, и, Боже, от него пахнет специями и чем-то порочным. Один вдох — и у меня кружится голова от желания.

— Что все это значит? — спрашиваю я, указывая на лепестки.

Его взгляд не дрогнул.

— Подойди сюда, — приказывает он.

Я колеблюсь.

— Кэлвин.

— Иди. Сюда.

Это не вопрос. Мои ноги двигаются раньше, чем мозг успевает их остановить, неся меня к нему, словно гравитация наконец-то победила.

Я останавливаюсь на расстоянии вдоха, глядя на него снизу вверх, и прежде, чем я успеваю что-то сказать, он заговаривает:

— Я не жалею, что ударил его. И если увижу его снова, возможно, повторю дважды.

Я моргаю, и вопреки всему, у меня вырывается смешок.

— Ты не можешь просто так ходить и бить людей.

— Если они распускают руки на то, что принадлежит мне, — мрачно говорит он, — то да. Могу.

Это останавливает меня. Жар в его словах, жестокая уверенность потрясает что-то внутри меня.

— Я не принадлежу тебе, — шепчу я, хотя голос звучит неубедительно.

Его взгляд опускается на мои губы, а затем снова впивается в глаза.

— Тогда стань моей.

У меня перехватывает дыхание.

— Перестань думать. Перестань пытаться все контролировать.

Он делает шаг ближе, его дыхание опаляет мою кожу.

— Позволь мне разобраться с этим. Позволь мне позаботиться о тебе.

Его сдержанность висит на волоске, я вижу это, чувствую.

— Я хочу тебя, — говорит он, голос становится ниже. — Ты мне нужна. — Пауза, мягкая, но разрушительная. — Только сегодня, Персик. Позволь мне обладать тобой. Только в этот раз.

Я смотрю на него, горло сдавило, грудь вздымается слишком быстро.

— Я не могу, — начинаю я, голос дрожит.

— Можешь, — перебивает он, не сводя с меня глаз. — Тебе не обязательно быть сильной прямо сейчас. Тебе не нужно ничего контролировать. Просто будь моей. Позволь мне взять остальное на себя.

Все мое тело дрожит, когда его губы зависают в миллиметре от моих. Я не могу думать, когда он так близко. Ноющая боль между ног возвращается с яростной силой. Прошло слишком много времени, слишком много, а жить с таким человеком, как Кэлвин, мужчиной, который излучает секс и контроль, будто они вшиты в его ДНК, — не для тех, у кого слабая психика.

Прямо сейчас я чувствую, что распадаюсь на части.

Его вторая рука сжимает мою талию, пальцы впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы остался синяк. У меня подкашиваются колени.

Желудок сводит, жар разливается внизу живота, и я чувствую предательскую влагу между бедер.

— Скажи да. — Его дыхание касается моих губ, дразня, уговаривая, обещая.

Каждый нерв моего тела молит об освобождении. О нем.

— Кэлвин… — его имя срывается с моих губ в отчаянии, слезы катятся по щекам. Я хочу этого. Я хочу его. Так сильно, что жжет. Но уродливое, настойчивое чувство вины впивается в меня. Я не должна хотеть его. Я не должна в нем нуждаться.

Но, может быть… просто, может быть… если я уступлю на одну ночь, если позволю себе обладать им, может, потом я смогу уйти. Может, смогу вытравить его из своей системы. К тому же, может, он только болтает, а на деле ничего особенного.

— Да, — выдыхаю я, и мой голос почти тонет в пространстве, между нами.

Как только слово срывается с моих губ, он врезается в меня.

Его рот овладевает моим с жестокой интенсивностью, без колебаний и нежности — только чистый голод. Он кусает нижнюю губу, затем проводит языком, требуя доступа. Я отдаюсь ему без раздумий, без сопротивления. Его язык сплетается с моим, и я теряю себя в нем — в его вкусе, его запахе, в самой его тяжести.

Он дергает меня на себя, и я ахаю, чувствуя его член — уже твердый, упирающийся в мой живот. Огонь вспыхивает мгновенно, разливаясь по телу дикой и неумолимой волной. Его контроль обвивает меня, словно тугая, неизбежная цепь. И я не хочу вырываться.

— Черт, Персик, ты стремительно становишься моей зависимостью, — рычит он мне в губы, его голос густой и хриплый, звук, от которого мои кости превращаются в жидкость.

Его руки смыкаются на моей талии, поднимая меня с безумной легкостью, пока мои ноги инстинктивно обвивают его. Его ладони сжимают мои ягодицы, разминая с порочным намерением, пока он целует меня так, словно голоден, словно я единственное, что когда-либо приносило ему удовлетворение.

Одним плавным движением он разворачивается и бросает меня на кровать. Дыхание перехватывает.

— Снимай рубашку. Живо.

Команда рассекает туман в моей голове. Я встаю на колени и одним движением снимаю рубашку, сердце колотится, когда я делаю именно то, что он говорит. Жар в его глазах заставляет меня чувствовать себя полностью обнаженной. Увиденной.

— Черт, идеально. — Его голос низкий, как молитва, которую он не хочет, чтобы я слышала.

Я тянусь расстегнуть его брюки, но его резкий голос заставляет меня застыть.

— Нет.

Я цепенею, замешательство вспыхивает на моем лице, как предупреждающий сигнал. Это все? Он останавливается?

Затем, медленно, намеренно, он стягивает свой галстук.

У меня вырывается дрожащий выдох. Слава Богу.

— Можно я свяжу тебе руки? — спрашивает он, глаза почти черные от желания.

У меня пересыхает во рту. Я мечтала о том, чтобы меня связали, фантазировала об этом, но никогда не имела смелости попросить. Я киваю, но он приподнимает бровь, взгляд интенсивный.

— Словами, Блэр. Используй свои слова.

Я закатываю глаза, пульс колотится.

— Да. Ты можешь связать мои руки.

Его рот искривляется в той порочной ухмылке, которую я одновременно люблю и ненавижу.

— Дерзкая.

Он берет мои запястья — нежно, но твердо, — и с привычной легкостью обматывает их шелковым галстуком. От этого ощущения по спине пробегает дрожь.

— Я не…

Я не успеваю закончить фразу, как он резко дергает за галстук на моих запястьях. Я вскрикиваю и падаю ему на грудь, дыхание украдено этим внезапным рывком.

Он даже не вздрагивает. Только смотрит на меня так, что у меня подкашиваются ноги.

— Ты будешь хорошей девочкой и заработаешь столько оргазмов, сколько твое тело выдержит, — его голос падает, темный и намеренный, — или хочешь и дальше вести себя как дерзкая девчонка и не получить ничего?

То, как он говорит «ничего», будто это реальная угроза, вызывает во мне панику. Он бы смог. Он бы правда трахал меня до беспамятства и не дал бы мне кончить. Это мой фильм ужасов. У меня слишком давно не было нормального оргазма, чтобы рисковать подобными пытками.

— Ладно, я буду хорошей, — шепчу я мгновенно.

— Хорошая девочка, — говорит он, и жар заливает мою грудь. Похвала, контроль — это слишком много, но все равно недостаточно.

Я проваливаюсь в матрас, когда он нежно укладывает меня, и готова поклясться, что могла бы кончить только от того, как он на меня смотрит.

С мучительной медлительностью он стягивает с меня шорты и розовые кружевные трусики, глаза пожирают каждый дюйм. Затем он останавливается.

Его взгляд цепляется за татуировку на моем бедре, и на мгновение он просто замирает.

— Черт возьми, — бормочет он себе под нос, почти благоговейно. Его пальцы тянутся к рисунку — розы и нежные зеленые листья изящно извиваются на моей коже.

— Чертовски красиво, — говорит он, будто смотрит на произведение искусства.

— Спасибо. — Я сделала тату под настроение в прошлом году, зашла в салон в случайный вторник и выбрала эскиз из каталога. Не знала, что она заставит меня чувствовать себя настолько увиденной. Настолько… желанной.

Но то, как он касается ее, заставляет меня быть благодарной, что я это сделала.

Кэлвин наклоняется надо мной, захватывая мои губы в затяжном поцелуе. Одновременно одна из его рук исследует влагу между моих бедер. Я стону ему в рот, когда чувствую его пальцы там, где хочу его больше всего, постепенно кружа и играя с моим клитором.

— Уже такая мокрая для меня. — Я приподнимаю бедра выше, моя похоть ненасытна; мне нужно, чтобы он был внутри меня. — Не будь жадной, или ты ничего не получишь, — предупреждает он, слегка шлепая меня по киске. Я настолько мокрая, что звук моего удовольствия наполняет комнату.

— Хорошо… прости, пожалуйста, — умоляю я, голос дрожит от смеси желания и отчаяния. Я не слишком горда для мольбы; после тех издевательств, которые я терпела последние пару недель, я не могу не хотеть большего.

Он стонет, скользя толстым пальцем в мою киску. Волны удовольствия проходят сквозь меня, заставляя спину выгибаться непроизвольно. Вздох срывается с моих губ, когда он добавляет второй палец, а затем третий, в то время как его большой палец сильнее нажимает на клитор, усиливая ощущение. Я чувствую себя наполненной до такой степени, что немного больно. Он проводит другой рукой вокруг моей шеи и сжимает ее, затрудняя дыхание.

— Глаза на меня. Не своди их с меня, — приказывает он. — Я хочу видеть, как дрожат твои веки, когда ты будешь разбиваться ради меня.

Все происходит так быстро, слишком быстро для меня, чтобы полностью осознать, пока не становится слишком поздно. Удовольствие нарастает, и не успеваю я опомниться, как кончаю — предательски рано, волны блаженства обрушиваются на меня.

— Вот так, отдайся мне, отдай мне то, что по праву принадлежит мне… м-м, вот моя хорошая девочка, — говорит он, засасывая сосок в рот, пока его пальцы продолжают входить и выходить, вытягивая из меня оргазм. Он везде одновременно! Как он может быть везде одновременно?

О Боже, я должна остановить это.

Он разрушит меня, разрушит для любого мужчины, который придет после.

Никто никогда не сравнится. Никто никогда не будет достаточно хорош.

Потому что Кэлвин Стерлинг — это гибель.

И я не думаю, что переживу его.

— Ты бы видела, как идеально ты выглядишь, когда кончаешь на мои пальцы, — выдыхает он, голос густой от удовлетворения. Его слова разжигают новую волну жара в низу живота, даже когда я хватаю ртом воздух, все еще дрожа от силы оргазма.

Он ослабляет хватку на горле, и я глотаю воздух, словно это единственное, что удерживает меня в этом мире.

— Черт возьми… о Боже… это было… — я едва могу говорить. Никогда раньше я так не кончала. Никогда в жизни. Самое страшное, что я уже хочу еще.

Не говоря ни слова, Кэлвин вытаскивает пальцы из между моих ног и засовывает их в рот, стонет, будто я самое изысканное, что он когда-либо пробовал.

— Я так и знал. — Он облизывает их. — Знал, что ты будешь на вкус как персики… как я и представлял.

Затем он врезается губами в мои, грубо, собственнически, без сожалений, заставляя меня почувствовать вкус себя самой, и эта грязная интимность зажигает во мне что-то животное.

— Ты вкусная, правда, Персик? — хрипит он у моих губ.

У меня даже нет слов, чтобы ответить. Только стон. Обещание того, что я позволю ему сделать дальше.

Темно усмехаясь, Кэлвин снова опускает голову, проводя ртом по каждому соску, всасывая медленно, намеренно, пока я не начинаю задыхаться и выгибаться в него. Ощущение почти слишком сильное; это жжет, это ноет, это заставляет меня дрожать от желания. Я прижимаюсь к нему, нуждаясь в большем, отчаянно желая этого, но он просто усмехается и начинает спускаться ниже.

Я думаю, что он наконец даст мне то, чего я жажду, что мне нужно, но вместо этого он начинает целовать мой живот, не торопясь. Легкие, как перышко, касания. Медленные, дразнящие круги вокруг пупка. Его рот все ближе и ближе к тому месту, где он нужен мне больше всего, но он все никак не коснется. Пытка изысканная, сводящая с ума.

— Кэлвин, пожалуйста, — скулю я, приподнимая бедра над кроватью в немой просьбе.

— Что тебе нужно? — шепчет он, не сводя с меня взгляда, зависнув прямо над моей киской.

Я извиваюсь под ним, раскрасневшаяся от нужды и разочарования. Это… Боже, это так далеко от того, к чему я привыкла. Секс для меня всегда был простым, обычным. Ничего такого, после чего я чувствовала бы себя поглощенной.

— Мне нужны слова, Персик, — говорит он. — Ты взрослая женщина. Если тебе что-то нужно, попроси об этом.

Мои щеки вспыхивают, и я закрываю лицо связанными руками, сгорая от стыда.

— Мне… мне нужно, чтобы ты полизал мою киску, — шепчу я, едва слышно.

Кэлвин стонет, низко, голодно, и этот звук только усиливает мое смущение. Но затем он наклоняется, губы касаются моего внутреннего бедра.

— С удовольствием.

Он раздвигает мои ноги шире, пока я не чувствую себя полностью открытой, полностью его. Прежде чем стеснительность успевает накрыть меня, я чувствую теплое скольжение слюны на своих складках, а затем влажный жар его языка. Он лижет медленно сначала, наслаждаясь каждой секундой, а затем засасывает мой клитор в рот.

Мое тело подпрыгивает. Спина выгибается. И каждая мысль в мозгу рассыпается в пыль.

— О! — ахаю я, мои бедра инстинктивно дергаются. Это грязно — то, как он пожирает меня, — но это так чертовски сексуально, что я едва могу дышать.

Кэлвин стонет в меня, его язык проникает глубоко, трахает меня медленными, намеренными движениями, от которых мой мозг разлетается на куски. Мокрые, непристойные звуки только делают это хуже, лучше. Я падаю, кувыркаюсь, разваливаюсь.

— Господи, — стону я, голос сорван.

Затем его рот снова находит мой клитор, всасывая идеально, достаточно, чтобы подтолкнуть меня к краю, и прежде, чем я успеваю взмолиться о пощаде, он снова вводит три толстых пальца внутрь.

Мой крик разрывает комнату.

Это больно в лучшем смысле. Он растягивает меня, наполняет, трахает — ритм неумолимый, наказывающий, идеальный. Удовольствие нарастает, расплавленная волна поднимается все выше, пока невозможно сдерживаться.

— Кэлвин… черт, я… я… — выдавливаю я.

Он рычит:

— Отпусти, Персик.

И я отпускаю. Мой второй оргазм обрушивается на меня, как всепоглощающий шторм. Я кричу его имя, пока мое тело дрожит под ним — конвульсирует, безвольное, полностью разрушенное.

В комнате становится тихо, только звук моего сбитого дыхания. Где-то в тумане Кэлвин легко переворачивает меня на живот, затем я слышу шорох одежды, слабый звук разрываемой фольги и шелест снимаемого ремня. Я пытаюсь поднять голову, отчаянно желая увидеть его, но в тот же момент его ладонь резко опускается на мою задницу.

Удар отдается эхом — резкий, мгновенный.

— Ты увидишь меня, когда я захочу, чтобы ты меня видела, — предупреждает он, голос низкий и опасно спокойный.

У меня перехватывает дыхание. Моя киска сжимается вокруг пустоты. Как раз когда я задаюсь вопросом, не стесняется ли он своего размера, я понимаю, что ему нечего стесняться. Он уже разобрал меня на части одним только ртом, а размер — не главное. К тому же, этому мужчине точно не нужно больше раздувать эго.

Я чувствую, как он располагается у моего входа, медленно и осознанно. Мои глаза распахиваются, шокированные тем, насколько он растягивает меня. Он кажется невероятно толстым, словно мое тело не создано для этого. Я чувствую его повсюду. Больно; это сплошная боль.

— А-а! — кричу я, потому что, святые угодники, такое чувство, будто он разрывает меня на части.

— Дыши, — говорит он низко и напряженно. — Ты должна впустить меня.

— Я… я не могу, — шепчу я, дрожа. — Ты… Кэлвин, ты слишком большой… — задыхаюсь я, и да, я знаю, как клишированно это звучит, но клянусь, я говорю это не для того, чтобы потешить его и без того завышенное эго; ему точно не нужна помощь. Это просто… абсолютная правда. Он слишком большой.

Он наклоняется, касаясь губами моего уха, и рычит:

— Мы сделаем так, чтобы поместилось. Держи задницу выше для меня. — Я чувствую что-то теплое и скользкое между бедер. Смазка. Я уже мокрая, но он все равно заботится о том, чтобы мне было легче, а не ему.

Кэлвин использует свой член, чтобы размазать смазку повсюду, прежде чем войти снова, и к этому моменту я уже дрожу.

— Расслабься и прими меня, — говорит он, начиная с неглубоких толчков.

Я пытаюсь расслабиться для него, правда пытаюсь, но чувствую его в своем животе. Как это возможно, я не знаю.

— Вот так! Блять, посмотри, как идеально ты подходишь для меня, — стонет он, продолжая неглубокие толчки, пока не оказывается погруженным глубоко в меня. — Да, именно так. — Мы оба делаем паузу на мгновение, пытаясь перевести дыхание.

— Я знал, что ты будешь идеальной, — говорит он, голос звучит почти благоговейно. — Такая идеальная для меня. Я так горжусь тобой, — хвалит он, целуя мою спину снова и снова.

— Потрогай себя для меня, Персик, — требует он, и, хотя я все еще дрожу, я делаю то, что он сказал.

Он прибавляет темп, плавно скользя внутрь и наружу. Такое чувство, будто он постоянно стучит в мою матку, и когда он сильно хлопает меня по заднице, из меня капает еще больше влаги.

— Черт! — кричу я, когда он начинает прибавлять темп.

Я понимаю, что вообще не переживу этого; это слишком. Это слишком приятно; каждый нерв в моем теле на пределе. Боль превращается в удовольствие, и, хотя боли все еще много, удовольствие растет и растет. Я выгибаю спину в такт его ритму, толкаясь навстречу ему и покачивая бедрами, чтобы показать ему, что могу вынести, когда меня трахают так сильно.

— Да, трахай меня в ответ именно так, — рычит он, подстраиваясь под мой ритм с карающей точностью. Звук наших общих стонов и хрипов эхом разносится по комнате, первобытный и идеальный.

— Ты хоть представляешь, насколько неуважительна эта киска? М-м? Так неуважительно тугая, сжимает меня вот так. Боже. — Он выдыхает разбитый смех. — Ты сведешь кого-то с ума, ты это знаешь? То, как ты принимаешь меня… блять, — его слова разбивают меня, и я чувствую, как нарастает еще один оргазм, третий. Три. Такого никогда не было. Даже близко.

— Кэлвин… я… — мой голос срывается, когда удовольствие туго скручивается внутри меня, острое и всепоглощающее.

— Ты заставишь меня кончить, — выдавливает он, его толчки становятся все более хаотичными и отчаянными. — Черт, черт…

И тут это накрывает меня. Нас. Я распадаюсь на части вокруг него в тот самый момент, когда он пульсирует глубоко внутри. Зрение затуманивается, звезды танцуют перед глазами. Конечности дрожат. Я не могу дышать, не могу думать. Все обрушивается волнами ослепительного наслаждения. А потом все меркнет.

Блэр ощущается как грех, завернутый в шелк. Узкая, горячая, идеальная.

Как только я вхожу в нее, все остальное исчезает. План, мир, логика — все пропало. Осталась только она. То, как она дышит, звуки, которые она издает, — этого слишком много, и в то же время этого катастрофически недостаточно.

Большинство женщин, увидев меня, цепенеют. Слишком много всего: слишком огромный, слишком властный. Раньше это тешило мое эго, а теперь кажется пустым. Но Блэр… Боже, Блэр приняла меня. Даже когда ей было больно, она принимала каждый дюйм, будто сама этого жаждала. Я чувствовал, как она вздрагивает, как выдыхает сквозь боль, а когда начала двигаться навстречу, отвечая на каждый толчок, я чуть не кончил прямо там.

Во мне проснулась гордость, благоговение и что-то гораздо более темное. Не знал, что гордость может быть такой. Как и желание.

Мне стоит замедлиться. Стоит остановиться.

Но она подходит мне слишком идеально.

И теперь, когда я знаю, какая она на ощупь, как она звучит, когда шепчет мое имя, я знаю, что захочу ее снова.

И снова.

— Ты заставишь меня кончить… черт, черт, — выдавливаю я сквозь зубы, вбиваясь в нее в последний раз, прежде чем замереть, когда разрядка пронзает меня, пока я изливаюсь в презерватив.

— Черт, Персик, — выдыхаю я, целуя ее в плечо. — Ты даже не представляешь, какого монстра ты только что создала…

А потом — тишина.

Она замерла, притихла.

Мое сердце уходит в пятки.

— Блэр? — шепчу я, чувствуя, как внутри все леденеет.

Я осторожно выхожу из нее, паника поднимается к горлу.

Дрожащими руками переворачиваю ее на спину — мне нужно видеть лицо, нужно знать, что она в порядке. Она без сознания, обмякла в моих руках. Грудь сжимается, но тут я замечаю: ее грудная клетка мерно поднимается и опускается. Она дышит. Господи, спасибо.

И все же что-то не так. Она без сознания, и я понятия не имею, как долго она была в таком состоянии.

— Черт. Черт, черт, черт, — бормочу я под нос, быстро развязывая ее запястья, шелк соскальзывает с ее кожи, и я отбрасываю его в сторону.

Я хватаю презерватив, завязываю его и выбрасываю в мусор, прежде чем натянуть спортивные штаны дрожащими руками. Телефон оказывается в ладони, прежде чем я успеваю сообразить.

Со мной такого никогда не случалось. Никогда. Я до сих пор слышу, как она стонала, подаваясь навстречу, умоляя о большем прямо перед тем, как я кончил. Она была со мной, полностью. А теперь — это.

— Блэр? — я опускаюсь на корточки рядом, гладя ее по щеке, стараясь не дать страху разъесть меня изнутри. — Блэр, детка, проснись.

Ее ресницы дрожат, и по мне разливается облегчение.

— Кэлвин? — голос слабый, растерянный. Она хлопает глазами, пытаясь сесть. Я подхватываю ее, помогая подняться и прижимая к себе.

— Ты потеряла сознание, — говорю я мягко, стараясь сохранить спокойствие, хотя сердце колотится. — Я звоню другу. Он врач.

— Нет. — Она качает головой, и ее щеки мгновенно заливает яркий румянец. Она даже не смотрит на меня. — Нет, я в порядке.

— Ты не в порядке, — твердо говорю я. — Блэр, ты потеряла сознание во время секса. Это не то, что я могу проигнорировать.

— Я потеряла сознание не из-за этого, — говорит она тихим голосом. — Я не ела со вчерашнего утра… и не спала всю ночь. У меня просто кончились силы. То, что мы делали… это забрало последние. — Она смотрит вниз, явно пристыженная. — Мне просто нужно поесть. И, может, вздремнуть. Клянусь, я в порядке.

Это бьет меня под дых.

— Кэлвин? — зовет она мягко, чувствуя перемену в моем настроении. Но я не отвечаю. Не могу. Я слишком, блять, зол.

Не на нее, никогда на нее. Я зол на себя. Я должен был заметить, что что-то не так. Должен был увидеть признаки. Проверить. Защитить ее.

Вместо этого я был слишком сосредоточен на том, чтобы подмять ее под себя. На том, чтобы взять то, чего хотел слишком чертовски долго.

Она упала в обморок. Потому что я был слишком эгоистичен, чтобы убедиться, что она в порядке.

Больше такого не повторится.

Я выхожу из комнаты, не говоря ни слова, и направляюсь на кухню.

Мой шеф-повар оставляет готовые блюда на свои выходные, так что я достаю контейнер из морозилки и включаю разогрев, сжимая челюсти до боли. Сзади слышны мягкие шаги, а затем ее голос.

— Кэлвин?

— Садись, — бросаю я сухо, не оборачиваясь.

Она вздыхает и опускается на барный стул — конечно же, с драматичным видом.

— Ты ведешь себя нелепо. Я же сказала, что все хорошо.

В ее голосе слышится дерзость, но я не обращаю внимания.

Я наконец оборачиваюсь, и вид ее почти выбивает из меня дыхание. Она в моей рубашке, утопает в белом хлопке, волосы растрепаны, кожа раскраснелась, как спелый персик. Она выглядит так, будто ее как следует оттрахали, и в другое время я бы этим наслаждался. Но сейчас я не могу.

— Блэр, — цежу я сквозь зубы. — Ты не заботишься о себе? Это не мило. Это не обсуждается. Не со мной.

Она встает и подходит ко мне, обвивая мою талию руками, прижимаясь щекой к груди, будто пытается найти во мне опору. И как только она касается меня, часть гнева тает, сменяясь тревогой.

— Я до смерти перепугался, когда ты отключилась, — говорю я, крепко обнимая ее. — Я думал, что причинил тебе боль.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, в ее больших карих глазах раскаяние.

— Я знаю. Прости, — шепчет она.

— Мне не нужны твои извинения. Мне нужно, чтобы это никогда не повторилось. — Я обхватываю ладонью ее затылок, пропуская пальцы сквозь волосы, чтобы она не дергалась и услышала каждое слово. — Ты не пропускаешь приемы пищи. Мне плевать, насколько ты занята, из-за чего нервничаешь или что у тебя на уме — ты ешь. Ты отдыхаешь. Это не обсуждается.

Я замолкаю, остаток фразы застревает в горле.

Не когда ты моя.

Хотя она не моя. Это должно было быть на одну ночь. Перейденная черта, утоленный голод. Все эти разговоры о том «ты моя»? Просто слова на пике страсти.

Но я доминант. Я не ухожу после секса, оставляя партнера с болью, физической или какой-либо другой. Я не делаю ничего наполовину, даже если это всего лишь интрижка. Забота после — это не предложение. Это все. Я не могу просто «выключить» это в себе, даже если все это чертовски сложно.

— Я шла перекусить, когда увидела лепестки орхидей, — говорит она тихо, в ее голосе сквозит вина. — К тому времени, как я поняла, что у меня кружится голова… мы уже были в самом разгаре, и я не хотела останавливаться.

Конечно, не хотела. Я сделал все, чтобы остановиться было невозможно. Затянул ее за собой и не дал возможности глотнуть воздуха.

Я приподнимаю ее подбородок.

— Посмотри на меня. — Мой голос тверд. Она медленно встречается со мной взглядом. — Ты можешь меня остановить. В любое время. Никаких оправданий. Ты на первом месте — до секса, после, всегда. Поняла?

Она слегка надувает губы, полные и приоткрытые.

— Да, сэр.

То, как она это выдыхает, ничуть не помогает моему и без того расшатанному самоконтролю. Моя челюсть сжимается.

— Не говори того, чего не понимаешь, Блэр, — предупреждаю я.

Она игнорирует меня. Конечно. Эта ее строптивость неистребима.

Вместо ответа она поднимается на цыпочки и оставляет легкий поцелуй в уголке моего рта. Просто намек. Вопрос.

Боже, помоги мне, я хочу дать ей ответ, о котором она просит.

Мой контроль ослабевает ровно настолько, чтобы я мог поцеловать ее — медленно и глубоко. Она тает в моих руках, как всегда, как будто мы уже срослись на уровне души. Меня пугает то, насколько правильным это кажется. Как быстро она вросла в мою жизнь, в мою грудь, в мою кровь.

Я отстраняюсь, прежде чем потерять себя окончательно. Она стонет, снова тянется ко мне, но я усмехаюсь и отступаю.

— Сади свою жадную задницу на стул, — говорю я, слегка шлепнув ее. — Ты сейчас поешь. А потом я приготовлю тебе теплую ванну.

— Тебе не обязательно…

— Обязательно. Забота о тебе после секса — это не опция, Блэр. Это важно. Так что позволь мне это сделать.

Она кусает губу, затем кивает, забираясь на барный стул, и я чувствую тихую волну победы внутри.

Когда еда готова, я аккуратно раскладываю ее, беру вилку и бутылку холодной воды, затем приношу ей.

— Пахнет потрясающе, — говорит она, широко улыбаясь и наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат.

Она делает первый кусочек пасты, и тихий стон, вырвавшийся у нее, заставляет что-то внутри меня сжаться самым приятным образом.

Я опускаюсь на стул рядом с ней, довольный тем, что просто нахожусь рядом.

— Тебе больно? — спрашиваю я, прекрасно зная, через что только что заставил пройти ее тело.

Она краснеет и кивает.

— Больше, чем когда я потеряла девственность, — говорит она с легким смехом.

Я не смеюсь. Мысль о том, что кто-то другой когда-либо касался ее, кажется мне неправильной. Я знаю, это иррационально, она не моя, и она имеет полное право на прошлое. Но эту пещерную херню трудно сдерживать, когда дело касается ее.

Я благодарен, когда она меняет тему.

— Значит, твой брат владеет «Luxe».

— Да, владеет.

— Расскажи мне о нем. Он старше или младше? — спрашивает она между укусами.

Ее тон легкий, но в глазах искреннее любопытство. Обычно я не делюсь многим о своей семье с теми, кто за пределами моего круга, но с Блэр это кажется легким. Правильным.

— Он старше на одиннадцать месяцев.

Ее глаза расширяются.

— О боже, ирландские близнецы? Это так мило! Вы похожи?

Я усмехаюсь, воспоминания вызывают легкую улыбку на моем лице.

— Если спросишь мою маму, то мы как две капли воды. Но я этого не вижу.

Она смеется, мягко и тепло, как солнечный свет, пробивающийся сквозь щели. Что-то в этом смехе просто бьет в цель. Я смотрю на нее слишком долго, не в силах остановиться.

Этот смех…

Что, черт возьми, в нем такого, что заставляет меня хотеть гнаться за ним? Запереть в бутылку?

Заставляет меня хотеть проводить каждый чертов день, находя новые способы вытянуть его с ее губ — громкий, сбивчивый, мой?

— А что насчет твоего отца? — мягко спрашивает она. — Как он умер?

Я знал, что этот вопрос рано или поздно возникнет, но мне все равно нужно время, чтобы ответить. Мой отец был для меня всем, моим героем, и потерять его… ну, это шрам, который никогда до конца не заживал.

Я ерзаю на стуле, прочищая горло.

— Мой отец был чемпионом по боксу в тяжелом весе, одним из величайших. Он только что выиграл большой бой в тот вечер, и мы вернулись домой, чтобы отпраздновать, как всегда. Он смеялся, рассказывая одну из своих историй за обеденным столом, а потом замер. Его тело напряглось, и прямо на наших глазах начались судороги. Мы позвали на помощь, но, когда приехали парамедики, было слишком поздно. Сказали, из-за травм головы, годы ударов на ринге. Он отдал всего себя спорту, который любил, но в конце концов это стоило ему жизни.

Тяжесть воспоминания наваливается, и я чувствую, как в глазах начинает щипать. Я не плакал об этом годами, не позволял себе, но здесь, с ней, кажется, плотина вот-вот прорвется. Я стискиваю зубы, подавляя это. Не сейчас.

— Кэлвин… — Ее голос полон понимания. Она протягивает руку и накрывает мою ладонь, мягко сжимая ее. — Мне так жаль, — шепчет она. — Я не могу представить, каково это было для тебя… для твоей семьи.

— Спасибо. — Я быстро похлопываю ее по руке, прежде чем сделать что-то глупое, вроде того, чтобы поцеловать ее руку, когда это должно быть просто физическим, на одну ночь.

— Доедай, пока я наберу тебе ванну. Потом встретимся в моей ванной, — командую я, вставая.

— Хорошо, — шепчет она, и мне хочется украсть поцелуй, но я сдерживаюсь и ухожу.

Иду в ванную, наполняю ванну теплой водой, добавляю пены, проверяя, чтобы все было идеально.

Я должен чувствовать вину. Черт, я обещал Эбигейл, что не притронусь к ее младшей сестре. Но я не чувствую.

Не тогда, когда на моих губах до сих пор вкус Блэр, ее запах на моей коже, а ее стоны эхом звучат в голове, как чертова зависимость, от которой не избавиться.

Чем больше я пытаюсь убедить себя, что это был разовый случай, чтобы выкинуть ее из системы, тем больше я хочу ее снова. Я не насытился, даже близко.

Да, я ублюдок за это. Но она слишком идеальна, чтобы я мог уйти.

Через несколько минут Блэр заходит внутрь, ее босые ноги бесшумно ступают по плитке. Она замирает в дверях, пальцы теребят подол рубашки, которую она накинула, моей рубашки.

Она тихая. Ее поза маленькая, сжатая, словно она пытается исчезнуть. Плечи опущены, голова опущена, взгляд прикован к полу.

Даже не глядя на меня, я вижу это, написанное на ее лице: стыд, вина, неуверенность.

Она прокручивает все это в голове. То, что мы только что сделали. Но я не дам ей уйти в это пике.

— Снимай, — говорю я, голос низкий и ровный. Не предложение. Команда. Ее голова резко дергается вверх.

— Что?

— Рубашку. Снимай. Сейчас же.

Ее брови сходятся на переносице, губы приоткрываются, словно она собирается спорить, но я не даю ей шанса.

— Тебе нужна ванна, — говорю я. — Обо всем остальном подумаем завтра.

Она смотрит на меня мгновение, затем вздыхает, словно из ее легких вышел весь воздух. Она все еще держится за всю эту тяжесть, но подчиняется. Тихо. Медленно. Она снимает ткань через голову и бросает ее на пол.

Я не двигаюсь. Я не говорю. Я просто… смотрю.

Мой взгляд скользит по ее обнаженной коже, по ее мягкой, идеальной груди, по нежному изгибу талии, по изящным чернилам, вырезанным на бедре, как секрет.

Господи, она создана как воплощение мокрой мечты.

Она ступает в ванну, погружаясь в тепло с тихим вздохом, ее тело скрывается под пеной. Она все еще напряжена, все еще что-то сдерживает, но я позабочусь и об этом.

Я стягиваю спортивные штаны и выхожу из них. Мой член тяжело покачивается между бедер, когда я двигаюсь к ванне.

Я едва успеваю войти, как Блэр ахает, а затем совершенно теряет контроль.

Ее руки взлетают ко рту, но ее смех все равно прорывается сквозь них — полный, хаотичный и настоящий.

— Нет. Нет, нет, нет, нет, — заикается она между приступами смеха. — Нет способа, чтобы эта штука только что была внутри меня. Ни за что. Нет.

Ее смех такой чистый, что я невольно ухмыляюсь. Она больше не смущена, просто в шоке. Я захожу в ванну и сажусь напротив нее, подтягивая ее к себе на колени, словно она ничего не весит.

Она садится на меня сверху, все еще смеясь, ее тело мокрое и теплое против моего.

Я зарываюсь лицом в ее шею, языком прокладывая путь к уху, и шепчу:

— Поверь в это, и ты приняла каждый дюйм, как хорошая, блять, девочка.

Она дрожит от похвалы, даже когда снова смеется.

— Я честно удивлена, что меня не разорвало пополам.

Я усмехаюсь, хватаю ее за задницу и крепко сжимаю. Она взвизгивает, смеясь еще громче, и этот звук наполняет пространство, как солнечный свет.

Ее смех переходит во вздох, когда я начинаю мыть ее, мягкие движения по спине, нежная забота в каждом жесте. Просто так, вина растворяется. По крайней мере, сейчас.

Все, что остается, — это она, теплая на моих коленях, тающая в моих руках.

Что-то с грохотом падает. Громко. За этим следует топот и прошипевшее:

— Блять!

Мои глаза мгновенно открываются.

Сначала я думаю, что мне это приснилось. Но затем слышу суматошный шорох. Ткань? Глухой стук. Шепот проклятий. Снова суматошный шорох.

Я медленно поворачиваю голову на шум и чуть не смеюсь в голос, когда вижу Блэр, стоящую на четвереньках и ползающую по полу, словно сексуальная, сквернословящая взломщица.

На ней нет ничего, кроме моей чертовой рубашки, которая наполовину расстегнута и сползает с одного плеча, как будто она снимается в низкобюджетной романтической комедии под названием «Прогулка позора: кутюрная версия». Волосы — полная катастрофа… хотя я с удовольствием возьму вину за это на себя, и она ощупывает пол обеими руками, полагаю, что-то ищет.

Я не двигаюсь. Я просто опираюсь на локоть и наблюдаю.

Это… что-то новенькое.

Впервые женщина на самом деле пытается сбежать от меня. Не притворяется спящей. Не задерживается неловко. Нет, Блэр всерьез пытается уползти из моей спальни, будто я какой-то велоцираптор после секса, которого ей нужно избегать. Это почти впечатляет.

И она меня еще даже не заметила. Грубо, честно говоря, учитывая, сколько члена я ей дал прошлой ночью.

Ее задница аппетитно виляла, пока она продолжала обыскивать пространство под комодом.

— Где же, мать его… уф, давай же… — бормотала она себе под нос, выдергивая из-под тумбочки рубашку, которую носила вчера, будто та в чем-то перед ней провинилась.

Я жду. Потому что я терпелив. И немного зол.

Как раз когда она тянется к своим шортам, сжимая победу в руках, я небрежно говорю:

— Пытаешься сбежать от меня, Персик?

Она визжит.

Так по-настоящему, с прыжком от испуга, как в фильме ужасов.

Ее голова резко поворачивается, глаза широко раскрыты в чистом ужасе, волосы развеваются, словно она только что услышала шаги в фильме про маньяков.

— Господи Иисусе, Кэлвин! Ты с ума сошел?!

Я ухмыляюсь.

— Вопрос спорный.

Она хватает шорты, сжимая их, как спасательный круг.

— Я не пыталась сбежать!

Я приподнимаю бровь.

— О? А мне показалось, ты просто решила на рассвете ползком покинуть это место, как провинившийся енот?

Она фыркает, лицо ее краснеет.

— Я уходила… тихо…

— На четвереньках?

— Я… — Она хмурится. — Знаешь что? Я не собираюсь с тобой это обсуждать. Мне нужно покинуть эту комнату и, возможно, искупаться в святой воде. — Блэр пытается засунуть одну ногу в шорты. Она чуть не падает.

Я не двигаюсь с кровати. Просто усмехаюсь.

— Или ты могла бы заползти обратно в постель, и я заставил бы тебя умолять так же, как ты умоляла мой член прошлой ночью.

Она разворачивается, чтобы метнуть в меня яростный взгляд.

— Это не шутка, Кэлвин.

— Это было похоже на шутку — то, как ты пыталась ускользнуть. — Я говорю безэмоционально. — В следующий раз, если попытаешься совершить скрытный выход, возможно, не стоит кричать «блять» так громко, чтобы разбудить соседей.

Она стонет и проводит рукой по спутанным волосам.

— Серьезно? Мы просто собираемся игнорировать огромного, кричащего слона в комнате? Ты знаешь, что ты помолвлен. С моей сестрой. И это… что бы это ни было, должно было быть разовой акцией. Выпустить пар, помнишь?

Я сажусь.

— Технически, это было трижды. И я почти уверен, что мы все еще не выпустили пар.

— Кэлвин, будь серьезен.

— Я серьезен. — Я подаюсь вперед, упираясь руками в колени. — Если ты хочешь уйти, если скажешь мне, что с тебя хватит, я тебя отпущу. Но если есть хотя бы часть тебя, которая все еще любопытна… все еще хочет, тогда возвращайся в постель.

Выглядит так, будто она хочет поспорить, но огонь в ее глазах гаснет, и его заменяет нечто, очень похожее на разбитое сердце.

— Неважно, чего я хочу. Это неправильно. Так, так неправильно.

— Возможно, — говорю я. — Но мы уже перешли эту черту. Нет смысла притворяться, что это не так. Мы можем так же хорошо продолжать, пока окончательно не выпустим это из системы.

Ее челюсть сжимается.

— И что? Ты будешь просто метаться между мной и Эбигейл? Это то, что ты говоришь? Это отвратительно, Кэл.

Она бросается к двери, но я быстрее. Я хватаю ее за запястье, мягко останавливая.

— Блэр. Остановись.

Она не сопротивляется, но ее спина напряжена, дыхание поверхностно.

Я встаю перед ней и приподнимаю ее подбородок, пока наши глаза не встречаются.

— Я не такой монстр, Блэр. Поверь мне, когда я говорю: если я трахаю кого-то, я трахаю только их.

Она смотрит на меня с замешательством и, возможно, недоверием. И я даже не могу ее винить.

Ее выражение слегка смягчается.

— Ты хочешь сказать, что твоя сексуальная жизнь с Эбигейл…

— Не существует, — заканчиваю я, и это правда. Что бы ни было у нас с Эбигейл, это чисто профессионально. — Я бы никогда не сделал этого ни с одной из вас, Блэр. — Мои пальцы медленно скользят по ее челюсти, возвращая ее в реальность, привязывая нас обоих к этому моменту. — Ты должна это знать.

Она вглядывается в мое лицо, ее защита слабеет.

— Обещаешь?

— Даю слово, Персик. — Я провожу большим пальцем по ее щеке.

Она ничего не ответила, но ее тело сказало все само за себя, подавшись ко мне в поисках чего-то, чему даже она сама не могла подобрать название. Воздух между нами стал густым, напряжение натянулось, перестав быть болезненным, но наполнившись тяжелой потребностью. Тоской.

Ее дыхание прерывается, когда она прижимается лицом к моей груди, словно прячась от правды, которой уже сдалась.

— Боже, — говорит она едва слышным шепотом. — Это худшее, что я могла сделать… но я не знаю, как не хотеть тебя.

Ее признание грозит сломать что-то внутри меня. Но я не позволяю. Я не могу позволить. Потому что, если я сделаю это и открою ту дверь, я сделаю ей больно. Это последнее, чего я хочу.

Все должно оставаться простым. Просто секс. Просто способ избавиться от наваждения.

Поэтому я проглатываю шторм внутри себя и обхватываю ее щеку, заставляя поднять взгляд на меня. И черт возьми, Блэр прекрасна. Не в громкой, требующей внимания манере. Она мягкая. Нежная. Тот вид красоты, который подкрадывается к тебе и потрошит без предупреждения. Ее глаза широко распахнуты, ресницы невозможно длинные, а рот, боже. Те полные, розовые губы, созданные для того, чтобы их целовали, пока они не опухнут.

Я отбросил все эти мысли и постарался придать голосу легкий, небрежный тон.

— Как насчет такого? Чем хочешь заняться сегодня?

Ее взгляд мечется от моего левого глаза к правому, затем вниз на рот, будто она не знает, на чем остановиться. Будто пытается не сказать то, чего хочет на самом деле.

— Все, что ты захочешь, — предлагаю я, мягче на этот раз.

Она закусывает губу, затем вздыхает.

— Мне нужно поработать над платьем Эбигейл и смонтировать несколько видео для канала… но, возможно, позже мы могли бы сходить в кино?

— Конечно. У меня нет кинозала, но я могу сводить тебя в кинотеатр, на что захочешь.

— Хм… о, если его показывают, можно посмотреть фильм «Барби»?

Я моргаю.

— Ты хочешь посмотреть детский фильм?

Ее голова резко поднимается, глаза сужаются.

— Это не детский фильм. Это о феминизме, экзистенциальных кризисах и пластиковых туфлях, которые не подходят… Это важно.

— Что-то подсказывает мне, что ты уже смотрела его не один раз.

— Это не имеет значения. Это хороший фильм.

Я смотрю на нее мгновение, затем ухмыляюсь.

— Хорошо, Персик. Выбирай время.

Не могу поверить, что только что согласился посмотреть фильм под названием «Барби». Что, черт возьми, со мной случилось? Но глядя на то, как она смотрит на меня сейчас, глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, словно я только что подарил ей луну, я знаю, что нет такой вселенной, где я мог бы сказать нет.

— Правда? — выдыхает она, все ее лицо озаряется.

Черт, я чувствую что-то в груди. Тепло. Опасный вид.

— Правда, — говорю я, целуя ее в лоб. — Мы пойдем смотреть «Барби». И я даже куплю тебе попкорн.

Она смеется, беззаботно и искренне.

— Спасибо.

Затем целует меня, мягко и сладко, словно она имеет это в виду. Словно мы что-то значим.

Я начинаю углублять поцелуй, преследуя этот вкус, но прежде, чем я успеваю по-настоящему в него погрузиться, она отстраняется.

— Мне пора заняться платьем, — говорит она, ее руки медленно скользят по моей голой груди, словно ей не хочется уходить.

Я вздыхаю, целуя ее в последний раз.

— Справедливо. Но сначала мы поедим.

Потом мы оба сможем немного поработать. Я больше не позволю тебе голодать.

Она улыбается мне.

— О, посмотрите на него. Хочет позаботиться обо мне.

Я пожимаю плечами, пытаясь отмахнуться, но ее слова бьют глубже, чем я хочу признать. Я действительно хочу позаботиться о ней. В этом-то и проблема.

— Кто-то должен, — говорю я с усмешкой. — Ты та еще головная боль.

Она смеется и выскальзывает из спальни, а я смотрю ей вслед, рубашка свисает с плеча, на голых ногах все еще видны следы вчерашнего греха.

Мое сердце бьется о ребра.

Нет. Блять, нет.

Это не свидание. Это не мило. Это не… что бы там ни пыталось шептать мне сердце.

Это просто секс.

Просто фильм.

Просто она.

Просто…

Блять.

Когда мы зашли в кинозал, она сжимала в руках розовый плед, который настояла взять с собой. Конечно, она из тех людей, кто берет в кино плед. К тому же, она была одета во все розовое с головы до ног. Я никогда раньше не видел, чтобы взрослый человек был настолько помешан на розовом цвете.

Фильм начинается, и она вся там, глаза прикованы к экрану, рука сжимает уголок пледа. Я пытаюсь следить за фильмом, но это трудно, когда все, на чем я могу сосредоточиться, — это она, как она прикусывает губу, когда сосредоточена, как хихикает над шутками, как ее голова склоняется ближе к моему плечу, когда ей становится удобнее.

К середине фильма я чувствую, как ее голова мягко опускается на мое плечо. Я бросаю взгляд вниз и мягко улыбаюсь. Она заснула, тихо дыша, лицо расслаблено. Мне следовало бы разбудить ее, но я не могу заставить себя это сделать. Она выглядит такой спокойной, и я знаю, что в последнее время она была напряжена из-за всего, что происходит, между нами.

Но есть проблема. Моя рука полностью онемела, зажата между ее головой и сиденьем. Я пытаюсь слегка пошевелиться, но это только заставляет ее прижаться ближе, ее плед соскальзывает с колен на меня. Отлично, теперь я закутан в розовый пух. И все же я не двигаюсь. Я не могу. Я вытерпел бы тысячу иголок, чтобы сохранить ее такой — комфортной и в безопасности.

Я продолжал смотреть этот нелепый фильм. Зачем? Не знаю, особенно учитывая, что она его уже видела. Ты правда не знаешь? Ты сидишь здесь, полностью вовлеченный в «Барби», пока она спит на твоем плече? Поздравляю, гений. Это пик поведения «мягкотелого парня».

Я игнорирую свое очень громкое, очень неправое подсознание и продолжаю смотреть фильм.

Она все еще спит, даже когда идут титры, свернувшись калачиком рядом со мной, словно планирует остаться там навсегда. Поэтому я достаю телефон, полагая, что могу так же хорошо поработать, пока застрял здесь.

Тридцать минут спустя я замечаю, как один из сотрудников кинотеатра нерешительно приближается к нам. Его шаги осторожны, и он выглядит так, будто пытается не дышать слишком громко. Я одариваю его любопытной улыбкой, но уже могу догадаться, что он собирается сказать.

— Простите, сэр, — шепчет он, нервно теребя руки. — Фильм закончился, и нам нужно подготовиться к следующему сеансу. Вам нужно…

— Тсс, — мягко перебиваю я, поднося палец к губам, затем указывая на спящую красавицу, свернувшуюся на моем плече. Ее безмятежное выражение заставляет мое сердце чувствовать, будто оно может разорваться.

Сотрудник замирает, его взгляд мечется, между нами.

— Но у нас расписание, и…

Я слегка меняю позу, стараясь не потревожить ее, и наклоняюсь к нему, говоря низким, искренним тоном:

— Моя кредитная карта есть в базе. Я хочу выкупить зал на остаток дня.

Его брови взлетают вверх от удивления, но прежде, чем он успевает возразить, я добавляю с дружелюбной улыбкой:

— И, пожалуйста, убедитесь, что щедро вознаградили себя за неудобства.

На секунду он просто пялится, явно застигнутый врасплох моей просьбой, и, вероятно, моей ухмылкой, которая, как я понимаю, может быть немного слишком восторженной. Но затем он кивает, бормоча что-то похожее на «Конечно, сэр», прежде чем убежать.

Довольный, я снова переключил внимание на нее, убирая со лба выбившуюся прядь волос. Во сне ее губы чуть приоткрылись, и она издала тихий, крошечный всхрап. У меня внутри все сжалось, но я отмахнулся от этого чувства и вернулся к телефону.

Через несколько минут она шевелится, морщит нос и просыпается.

— Что… — бормочет она, садясь и протирая глаза. Она оглядывается, понимая, что фильм закончился и зал пуст, кроме нас. — Почему ты меня не разбудил? — спрашивает она, на ее лице милая маленькая нахмуренность.

— Тебе было удобно, — говорю я, разминая руку, чтобы вернуть в нее чувствительность. Я смотрю на ее лицо, легкая усмешка касается губ. — Храп выдал тебя.

Ее глаза расширяются от ужаса, и она ахает.

— Я не храплю!

— О, но храпишь, — дразню я, ухмыляясь. — Ты посапывала как котенок. И еще немного пускала слюни.

Она ударила меня по руке, щеки вспыхнули.

— Забери свои слова обратно!

— Не могу врать тебе, Персик, — усмехнулся я. — Это было мило. Слюни, я имею в виду, не храп. Храп был просто громким.

Ее рот открывается в шоке.

— О боже, я тебя ненавижу, — говорит она, но я вижу, как на ее губах появляется улыбка.

— Давай, соня, — говорю я, вставая и протягивая ей руку. — Выходим.

Она взяла меня за руку, я помог ей подняться, накинул плед ей на плечи, и мы вышли из кинотеатра. Ее пальцы были теплыми и маленькими в моей руке, тело все еще расслаблено от недавнего смеха, но, как только мы достигли коридора, я отпустил ее.

Я ничего не сказал. Мне и не нужно было. Я засунул руки в карманы, словно им там было лучше, будто я не провел весь день прикасаясь к ней просто потому, что мог. Она не спросила почему.

Ей и не нужно было спрашивать.

Я видел это по тому, как она выпрямила спину, по тому, как ее улыбка угасла беззвучно. Она прижала плед ближе к себе, как будто это была единственная вещь, удерживающая ее в целости. И я возненавидел себя за то, что заметил это.

Но что мне делать, если кто-то нас увидит? Что, черт возьми, мне сказать?

«Привет, это младшая сестра моей невесты, и да, мы трахаемся».

Это бомба, которую я не могу позволить себе сбросить.

Поэтому я молчу.

Мы идем в тишине к машине, и я благодарен, когда она позволяет мне открыть для нее дверь. Блэр садится и смотрит в окно, словно на пустой улице есть что-то завораживающее.

Лифт открывается в пентхаус, и в тот момент, когда мы входим внутрь, нас окутывает запах жареного чеснока, трав и чего-то сливочного, и насыщенного.

Блэр замирает в дверях, моргая, будто аромат удивляет ее.

Я бросаю на нее взгляд, затем назад в сторону обеденной зоны, где шеф-повар сделал именно то, о чем я просил, — ужин на двоих. Это сдержанно, ничего экстравагантного. Но это ощущается… намеренно, что, честно говоря, не совсем то, к чему я стремился, но черт возьми, нам нужно поесть, верно?

Я прочищаю горло.

— Ты поужинаешь со мной?

Ее глаза бросают взгляд в сторону лестницы, где побег ждет за запертой дверью. Я вижу битву в ее выражении. Вину. Неуверенность. На секунду я думаю, что она может рвануть. И в этот раз я не стал бы ее останавливать.

Но затем она устало вздыхает, и ее взгляд возвращается к моему.

— Конечно, — тихо говорит она. — Почему бы нет?

В груди разливается тепло облегчения.

Я отодвигаю для нее стул. Она бросает на меня взгляд — полусмеющийся, полуподозрительный, — но садится. Я обхожу стол, откупориваю бутылку красного и разливаю нам по бокалу, жидкость ловит свет свечей.

Мы чокаемся без слов. И затем едим.

Все начинается медленно, маленькие кусочки, маленькие глотки, тихое спокойствие. Она довольно мурлычет после первого кусочка, и я не могу не улыбнуться этому звуку.

— Это потрясающе, — говорит она, глядя на пасту и овощи гриль. — Когда ты вообще успел попросить… кого бы ты ни попросил это сделать?

— Я попросил шеф-повара приготовить что-то легкое до того, как мы уйдем. — Я делаю паузу, вращая вино в бокале. — Подумал, если я не накормлю тебя, кто это сделает? — дразню я, надеясь разрядить затянувшееся напряжение.

Она закатывает глаза, но улыбка, которую она прячет за бокалом вина, говорит мне, что это сработало.

— Как героически с твоей стороны.

— Я делаю все возможное ради общего блага.

Она фыркает, и именно так тяжесть между нами смещается. Она не исчезает; ничто настолько сложное не исчезает так легко, но она оседает, становится мягче по краям.

Разговор снова начинает течь.

Она рассказывает о платье, над которым работала для школьного экзамена, и о Париже. Где-то между кусочками овощей гриль и добавкой вина она становится нерешительной.

— Я… я хотела попросить тебя о кое-чем, — говорит она, глаза метаются к моим, затем быстро обратно к тарелке. — Но, пожалуйста, не стесняйся сказать «нет». Я не хочу делать вещи странными или…

— Блэр, — мягко перебиваю я. — Спрашивай, что нужно.

Она откладывает приборы, лязг металла о фарфор нарушает ход нашего разговора. Ее глаза серьезны, когда она смотрит на меня, и мой желудок сжимается. Я откладываю вилку, мое внимание теперь полностью на ней.

— Что происходит? — спрашиваю я. — С тобой все в порядке?

Она быстро кивает, почти слишком быстро.

— Да, я в порядке. Просто… — Она замолкает, бросая взгляд на свои колени, прежде чем встретить мой взгляд снова. — Я проводила небольшое исследование, — наконец говорит она. Она проводит пальцами по ножке бокала вина, избегая моего взгляда.

— Исследование? — переспрашиваю я спокойно, хотя мое любопытство пробуждено. — О чем?

Она делает глубокий вдох, собираясь с духом, прежде чем поднять глаза, чтобы встретить мои. В них мелькает нервозность, но также и решимость.

— О… ну, ты знаешь… БДСМ.

Слова зависают в воздухе, между нами. Я не реагирую внешне. Внутренне, однако, вспышка жара просыпается под моей кожей, острая и мгновенная. Я сохраняю выражение лица нейтральным, голос ровным.

— Ты читала об этом?

Она кивает.

— Да. И я… — Ее пальцы сжимаются вокруг ножки бокала. — Я хочу попробовать это.

Я делаю паузу, не потому что удивлен, а потому что должен убедиться, что реагирую правильно. Ответственно. Она смотрит на меня, глаза широко распахнуты, но непоколебимы, и я чувствую, насколько это серьезно для нее.

— Со мной, — говорю я твердо. Не вопрос. Просто подтверждение.

— Да, — ее голос ясен, уверен. — Я хочу, чтобы ты был тем, кто покажет мне.

Моя челюсть слегка напрягается, когда я выдыхаю. Мне приходится подавлять инстинкт немедленно потянуться к ней.

— Ты серьезно насчет этого. — В моем голосе нет сомнения, но есть та тяжесть, которая приходит с осознанием того, что именно она просит. — Это не просто секс, Блэр, — говорю я твердо. — БДСМ, выполненный правильно, — это о доверии, безопасности и границах. Это требует эмоциональной ответственности, а не просто физического контроля.

— Я знаю, — говорит она. — Я просто хочу попробовать, узнать, является ли этот образ жизни для меня. И нет никого другого, кого я знаю, не говоря уже о том, кому доверяю, кто был бы настоящим доминантом.

Ее голос тихий, но уверенный, и я слышу просьбу, спрятанную под этим утверждением. Она просит меня провести ее в мир, который требует абсолютного доверия. Я не отношусь к этому легкомысленно.

Я изучаю ее, позволяя тишине растянуться достаточно долго, чтобы тяжесть ее слов улеглась, между нами. Она не вздрагивает под моим взглядом, и это заслуживает моего уважения.

— И что именно ты хочешь попробовать, Блэр? — спрашиваю я осторожно.

Она колеблется, явно собираясь с мыслями. Я не тороплю ее. Эта часть важна.

— Не знаю, — говорит она. — Мне понравилось. Когда ты связал меня прошлой ночью.

Мой разум возвращается к прошлой ночи, к тому, как она позволила мне связать ее запястья, ее тело открытое и доверчивое, ее глаза смотрели на меня так, будто она хотела быть поглощенной. Мой член шевелится от воспоминания, но я заставляю себя дышать. Это о ней, а не обо мне.

— Бондаж, — говорю я ровно, мой голос низкий. — Это начало. Что еще?

Ее щеки краснеют, когда она отводит взгляд, пальцы теребят основание бокала.

— Мне понравился контроль… то, как ты говорил мне, что делать. Мне не нужно было думать, только чувствовать. Я хочу больше этого.

Я медленно киваю, все еще наблюдая за ней.

— Тебе понравилась структура. Подчинение.

— Да, — признается она, выдыхая. — Это было освобождающе… позволить тебе взять контроль.

Ее голос дрожит от честности, и я чувствую тяжесть того, что она мне дает: ее уязвимость, ее любопытство, ее доверие.

Я удерживаю ее взгляд.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, Блэр, — говорю я. — Подчинение — это не пассивность. Это выбор. Это о доверии даже больше, чем о сексе. Это о том, чтобы отдать власть, потому что ты хочешь этого, а не потому, что думаешь, что это то, что нужно мне.

Она открывает рот, чтобы заговорить, но я продолжаю, потому что ей нужно это услышать.

— Ты должна знать, что только потому, что я доминант, не значит, что нам нужна эта динамика каждый раз, когда мы близки. Что мне нужно… это честность. Осознанность. И согласие. Всегда.

Ее губы слегка приоткрываются, дыхание перехватывает, но она не отводит взгляд.

— Я знаю, — шепчет она. — Я читала. Думала. Я хочу узнать, что на самом деле означает отдать контроль. Не только в постели, но… — она делает паузу, собираясь с духом, — по-настоящему попробовать это. Динамику. Правила. Я хочу увидеть, подходит ли мне это.

Правда в ее голосе, в ее глазах была настолько обнаженной, что у меня перехватило дыхание.

Я медленно киваю, входя в роль, которую, как я знаю, она просит меня взять, заземленный, спокойный, твердый.

— Хорошо, — говорю я после долгого молчания, мой голос становится ниже. Более властным. — Тогда мы начнем медленно. Сначала мы говорим о пределах. Ожиданиях. Я составлю контракт. Ты изучишь его, прежде чем согласишься на что-либо.

Она моргает.

— Контракт?

— Да. — В моем тоне нет места для споров. — Согласие в этом образе жизни не просто вербальное — оно структурировано. Четко. Это защищает тебя. Защищает меня. И дает нам обоим фундамент, на котором мы можем стоять.

Она тяжело сглатывает, но затем… улыбается.

И черт возьми, если это не заставляет что-то глубоко в моей груди заныть.

— Пожалуйста, скажи, что ты не сидишь взаперти в доме одна, — голос Эбби пробивается сквозь динамик телефона, наполненный беспокойством. — Сходи куда-нибудь.

Я вздыхаю, откидываясь на кровать Кэлвина.

— Эбби, — стону я.

Кэлвин внизу, он старается не попадаться на глаза с тех пор, как позвонила Эбби, оставляя меня наедине с моим чувством вины.

— Что? Я просто говорю, сходи на свидание. Сделай что-нибудь веселое, мне будет не так жаль, что я оставила тебя совсем одну. Мне еще раз очень жаль, что я бросила тебя, но я скоро вернусь, обещаю.

Как мне сказать ей, что я сходила на свидание… с ее женихом? Хотя было ли это свиданием? Я знаю, Кэлвин пошел со мной в кино только чтобы успокоить меня. Он не заинтересован в свиданиях со мной, и я тоже не должна быть заинтересована в свиданиях с ним.

Это так чертовски неправильно.

— Эбби, я в порядке, правда, — говорю я, проглатывая волну вины. — Тебе не нужно обо мне беспокоиться. А как ты? Ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно?

Кэлвин возвращается в комнату с подносом завтрака от своего личного повара. Его мускулистое тело выставлено напоказ, на нем только пижамные брюки, которые низко сидят на бедрах. Он ставит поднос на прикроватную тумбочку, наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку, и беззвучно произносит:

— Ешь.

Я закатываю глаза, потому что с нашей первой ночи вместе он одержимо следит за тем, чтобы я никогда не пропускала прием пищи. Я бросаю взгляд на угощения: круассаны, яйца, сосиски, фрукты и стакан апельсинового сока, и неохотно кладу в рот виноградину.

— Да, я в порядке, — отвечает Эбби, не подозревая о том, что происходит на моей стороне. — Мне просто так плохо. Обещаю, я все исправлю, когда вернусь. — Пока я слушаю ее, Кэлвин идет к своему гардеробу.

— Правда, все хорошо, Эбби.

— Ты такая милая. Знаешь, у меня есть знакомый, он свободен… — начинает она, но я перебиваю.

— Эбби, нет. Слушай, мне нужно идти.

— Ладно, ладно! Но эй, сделай мне одолжение: если увидишь Кэлвина, скажи ему, чтобы перезвонил мне. Я пытаюсь до него дозвониться.

— Конечно, я передам ему, когда увижу, — говорю я, замечая того самого мужчину, когда он выходит из гардеробной.

Он снова в своей обычной броне: темно-синие брюки, накрахмаленная белая рубашка, пальцы перебирают пуговицы, прежде чем он с привычной легкостью поправляет галстук. Никакого пиджака, только закатанные рукава и та невозмутимая, естественная уверенность, которая не должна выглядеть так хорошо. Я тяжело сглатываю, заставляя себя отвести взгляд, прежде чем он задержится слишком надолго.

— Ты уже присмотрела платье? До маскарада меньше двух недель, Блэр, — говорит она, и я закатываю глаза.

— Я же говорила, Эбби, я лучше пропущу, это совсем не обяз… — Меня прерывает звук мужского голоса на том конце.

— Манговое мороженое все еще твое любимое? — спрашивает незнакомый голос, заставляя меня замереть, но я быстро убираю телефон с громкой связи, чтобы ее жених не заметил.

— Эбби? — зову я.

— Ладно, спасибо, Блэр, скоро созвонимся. Пока, — быстро тараторит она и вешает трубку.

Я смотрю на телефон, сбитая с толку. Кто, черт возьми, это был?

— Доедай, пожалуйста, — приказывает Кэлвин, заставляя меня вздрогнуть.

Я подчиняюсь, надеясь, что он не слышал того, что слышала я. Он садится рядом со мной, следя за тем, чтобы я ела, пока не наемся. Как только я заканчиваю, он нежно целует меня в висок.

— Хорошая девочка, — хвалит он, и клянусь, я становлюсь одержима тем, чтобы слышать, как он это говорит.

Он встает, лезет в карман и достает кошелек. Не говоря ни слова, он вытягивает изящную черную карту и протягивает ее мне.

Инстинкт берет верх. Я принимаю ее, не задумываясь.

— На все, что понадобится для маскарада, — просто говорит он и направляется к комоду. Открывает верхний ящик, достает портфель и щелкает замками, как будто это самый обычный вторник.

Но мой разум лихорадочно работает.

Значит… он все-таки слышал наш с Эбби разговор. Он слышал мужской голос. Это значит, он знает.

Так почему он не в бешенстве?

Это тот самый человек, который ударил Дилана за то, что тот целовался со мной.

Тот самый человек, который раз за разом показывал, насколько он собственник.

Я не понимаю.

Я не понимаю его.

Я не понимаю их отношений.

Я смотрю на карту. Не нужно быть миллионером, чтобы понять, что это такое: American Express Centurion. Я прочитала достаточно любовных романов о миллиардерах, чтобы узнать ее. Но держать ее в руке — это совсем другие ощущения.

— Я не собиралась идти, — говорю я, голос теперь мягче.

Он не поднимает взгляда от того, чем занимается в своем портфеле. Но когда он наконец поворачивается ко мне… Блять. Это лицо.

Я уже знаю, что пойду. Если он попросит, если он хочет видеть меня там? Я пойду.

— Я хочу, чтобы ты пришла, — говорит он.

— Хорошо, но это необязательно, — говорю я, держа карту между пальцев. — Эбби дала мне свою перед отъездом, так что я могу просто воспользоваться ею…

— Я знаю.

Его усмешка не выражает веселья, и он не делает попыток забрать карту обратно.

— На этой карте может быть имя твоей сестры, но она моя. А значит, технически, я уже оплачивал твое веселье.

Я моргаю.

— Подожди, если эта карта твоя, значит…

Он приподнимает бровь, голос низкий и ровный.

— Ты оплатила прилет своего маленького любовника моими деньгами? Да, не делай так больше.

Мой рот открывается.

— Ну, в мою защиту, я не знала, что это твои деньги.

Он бросает на меня взгляд, который говорит, что он не верит ни единому слову.

— Ты знала, — говорит он. — Просто не делай так больше.

— Ладно, — бормочу я, потому что признать, что он прав, ощущается как вручение ему короны.

— И, Блэр… — Его голос смягчается ровно настолько, чтобы мой пульс подскочил. — Я хочу купить платье, которое буду с тебя снимать.

У меня пересыхает в горле.

— Хорошо, — шепчу я, убирая карту в карман. — Спасибо. Какой у меня бюджет?

Его рот искривляется в той греховно-самодовольной усмешке, которая должна быть запрещена законом для мужчины такой силы.

— Весь мир у твоих ног, Персик. Не разочаровывай меня.

И затем он, черт возьми, подмигивает.

Как будто он уже недостаточно неотразим.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он протягивает мне iPad. Я беру его, снедаемая любопытством, пока не вижу, что на экране, и у меня перехватывает дыхание. Это документ. Нет, тот самый документ. БДСМ-контракт. Сердце пропускает удар. О боже. Я что, попала в один из тех горячих романов, которые тайком поглощаю как конфеты в два часа ночи? Потому что все происходит в точности как там.

— Мне нужно в офис, — говорит он так буднично, словно это очередная часть утренней рутины. — Не торопись, прочти все внимательно и убедись, что понимаешь каждый пункт, прежде чем подписывать. — Он протягивает руку. — Дай свой телефон.

Я разблокирую его и отдаю, с любопытством наблюдая, как его пальцы ловко скользят по экрану. Несколько нажатий — и он возвращает его мне. Я закатываю глаза, увидев имя контакта, которое он вбил:

Сэр.

— Серьезно?

Он только усмехается.

— Если возникнут вопросы, не стесняйся звонить или писать, — добавляет он так небрежно, будто только что не присвоил себе это звание в моей записной книжке. — В остальном, обсудим, когда вернусь.

Я киваю, но едва ли его слышу. Все внимание приковано к контракту на планшете: сухие слова, четкая структура, несомненная серьезность. Пульс частит, пока я пробегаю глазами разделы: «Покорность», «Дисциплина», «Стоп-слова», «Эмоциональная забота после». Все, что мы обсуждали. Но видеть это черным по белому — совсем другое дело. Это ощущается реально. Словно дверь официально открыта.

Внезапно его пальцы касаются моего подбородка, мягко приподнимая лицо. Я встречаюсь с его взглядом, застигнутая врасплох.

— Ты хоть слышала, что я сказал? — спрашивает он, и на его губах играет тень понимающей усмешки.

— Не торопиться, прочитать, и, если возникнут вопросы, позвонить или написать; в остальном, обсудим, когда вернешься, — повторяю я, немного запыхавшись.

Его улыбка становится шире. Затем, без предупреждения, он наклоняется и целует меня, просто мягкий чмок, но он попадает в мою грудь, как удар грома.

— Ты милая, — бормочет он, касаясь моих губ и задерживаясь на мгновение. — Не передумывай, Персик. Просто читай. Слушай себя. Увидимся позже.

И с этими словами он уходит, оставляя дверь открытой, а контракт — светящимся передо мной, как вызов.

Я сижу, скрестив ноги на его кровати, контракт все еще у меня в руках. Я провожу пальцами по краю планшета, мой разум кружится от возбуждения и нервозности. Я проверяю, лежит ли телефон рядом на случай, если мне нужно будет написать ему или что-то еще.

Это реально. Это не просто фантазия, не просто то, о чем мы говорили в порыве страсти. Это соглашение, нечто, что я подпишу, чтобы отдать ему контроль, доверить ему свое тело, свои пределы и свои желания.

Я не напугана, нет, это то, что я хочу изучить, то, о чем фантазировала годами. Но теперь это больше не просто концепция, нечто расплывчатое и неопределенное. Это обязательство.

Сделав успокаивающий вдох, я начинаю читать.

Я сглатываю, сердце бьется быстрее, когда я перехожу к следующему разделу: «Роли и обязанности». Сначала описана роль Кэлвина. В его обязанности входит обеспечение моей безопасности и благополучия в любое время, уважение моих пределов и создание безопасной среды для исследования нашей динамики. Я и так знаю, что он никогда не причинит мне боли и не заставит делать то, что мне неприятно, но видеть это записанным — успокаивает. Затем указана моя роль. Как сабмиссив, я должна доверять ему, открыто говорить о своих потребностях и границах, а также подчиняться его руководству в рамках согласованных условий. Слово «подчиняться» вызывает во мне трепет: идея отдать ему контроль, отпустить ситуацию — это одновременно опьяняет и ужасает.

Я бросаю взгляд на следующий раздел, обозначенный как «Пределы и Границы», и чувствую, как мой пульс подскакивает. Здесь я должна быть честной с самой собой и с ним. Я не могу позволить себе стесняться или сдерживаться, не в чем-то настолько серьезном. Я открываю приложение «Заметки» и начинаю писать, решив быть честной.

То, что я никогда не буду делать.

Я делаю паузу, постукивая ручкой по губе. Затем добавляю Эмоциональное унижение, подчеркивая это дважды. Я не против дразнилок, но я слишком чувствительна для чего-то, что призвано деградировать. Такая боль будет сохраняться слишком долго.

Это вещи, о которых я любопытна, но не до конца уверена, что мне это понравится. Я читаю примеры, которые перечислил Кэлвин, мои щеки краснеют, когда я обдумываю каждый из них.

Просматриваю список, чувствуя себя обнаженной. Странно, как называние границ может быть столь же интимным, как их нарушение.

Перехожу к разделу «То, что я хочу попробовать». Здесь я могу быть честной насчет того, что возбуждает меня, о чем я фантазировала поздними вечерами, одна в своей постели.

Я перечитываю все, пульс учащается. Эти слова, мои границы, мои желания, мои страхи кажутся кусочками меня, выставленными напоказ. Страшно отдавать их, но это также освобождает. Потому что я знаю, что он отнесется к ним и ко мне с заботой.

Прохожусь по остальным пунктам контракта о послеуходовых процедурах и общении. Все так досконально, так детально — видно, что он много думал об этом. В каком-то смысле успокаивает, как сильно он вложился в то, чтобы это было безопасно для нас обоих.

Последняя страница — место для наших подписей. Я провожу пальцем по строчке, где должно быть мое имя, желудок сжимается от нервов. Это большой шаг, огромный прыжок веры, и я знаю, что как только подпишу это, пути назад не будет.

Но я также знаю, глубоко внутри, что я хочу этого. Я хочу его. Я хочу исследовать эту сторону себя, отдать ему контроль. Я улыбаюсь, облегчение захлестывает меня. Он терпелив и понимающий, и это заставляет меня чувствовать себя немного смелее, немного увереннее в своем решении.

Я в последний раз смотрю на контракт, позволяя глазам следить за словами, которые перечитывала снова и снова, затем откладываю его.

Вздохнув, я встаю и заставляю себя сосредоточиться. Мне нужно закончить свадебное платье, слои шелковой органзы разбросаны по моему рабочему столу, как снежная буря из дедлайнов, и я должна быть продуктивной. Но каждый раз, когда я пытаюсь продеть нитку в иголку или набросать эскиз изменения выреза, мои мысли возвращаются к нему.

К контракту.

К правилам.

К возможностям.

Я смотрю на макет лифа, будто он ответит на все мои вопросы. Вместо этого я в итоге достаю ноутбук и, совершенно непреднамеренно, конечно, открываю вкладку в режиме инкогнито.

А потом я с головой проваливаюсь в кроличью нору.

БДСМ-этикет. Правильное поведение сабмиссива. Как на самом деле выглядят здоровые Д/с отношения. Там намного больше тонкостей, чем я думала. Делаю мысленные пометки, будто готовлюсь к выпускному экзамену. Стоп-слова. Послеуходовые процедуры. Обмен властью. Разница между наказанием и абьюзом. Даже нахожу подкаст под названием «Итак, ты хочешь подчиняться, но слишком много болтаешь».

Грубо. И… справедливо?

Потому что, хотя я и хочу выучить правила и все сделать правильно, я знаю себя: я на все 100 % закачу глаза и скажу что-нибудь саркастичное посреди команды. Буду проверять его. Чуть-чуть подталкивать. Не чтобы бросить вызов авторитету, а… чтобы заставить его доказать его.

Я даже не замечаю, как глубоко зашла, пока в коридоре не раздается звонок лифта. Сердце подпрыгивает.

Кэлвин дома.

Мгновение спустя он находит меня в моей комнате и усмехается, прислонившись к дверному проему.

— Ты очень неряшлива, — дразнит он.

Я оглядываюсь, слегка хмурясь. Не такая уж она и неряшливая. Конечно, на полу есть несколько вещей, туфли разбросаны повсюду, а мой чемодан все еще распакован наполовину… Ладно, может, немного неряшливая.

— Я собиралась прибраться, — лгу я, стараясь звучать непринужденно. — У меня просто было много дел…

Улыбка, которую он мне дарит, говорит о том, что он ни на секунду в это не верит.

— Тебе повезло, что ты милая, — говорит он, заставляя меня покраснеть. Он входит внутрь и протягивает мне пакет из «Luxe», который я не заметила раньше.

— Мне? — улыбаюсь я, потянувшись к пакету и заглянув внутрь, чтобы найти сэндвич с курицей и Gatorade. Не могу не закатить глаза в шутливой манере.

— Даже не лги, что ела. Готов поспорить, последний прием пищи был тем завтраком, который я попросил повара приготовить для тебя, — говорит он, его тон звучит понимающе, когда он бросает взгляд на планшет, лежащий на моем столе. Он хватает его и садится на кровать, просматривая документ.

— Может, я не голодна, — пытаюсь спорить я. Это не совсем ложь; нервы от прочтения контракта на какое-то время отбили у меня аппетит. Но сейчас я определенно голодна.

Кэлвин поднимает бровь, явно не убежденный. Он ничего не говорит, просто смотрит на меня тем самым взглядом, который молча бросает мне вызов продолжать притворяться.

Я вздыхаю и сдаюсь, беря еду, которую он принес. Конечно, она вкусная. Но даже когда я ем, мои глаза продолжают блуждать по нему. Он сидит напротив, спокойно изучая контракт, как будто это бизнес-предложение, а не что-то, что может перевернуть весь мой мир с ног на голову.

— Хорошо, — говорит он через несколько минут тишины. Его поза меняется, плечи расслабляются. — Прежде чем мы что-то подпишем, есть три вещи, о которых нам нужно поговорить.

Я киваю, ожидая. Он все тот же мужчина, которого я дразнила несколько минут назад, но воздух теперь ощущается иначе. Намеренно. Устойчиво.

— Первое, — начинает он, — как ты относишься к тому, чтобы не использовать презервативы?

Мой пульс участился. Он спокоен, по-деловому настроен.

— Если бы ты предпочла, чтобы мы продолжали их использовать, это нормально. Но в любом случае, я хочу прозрачности. — Он разблокирует свой телефон и прокручивает экран, прежде чем протянуть его мне. — Я сдавал анализы в прошлом месяце. Все результаты отрицательные.

Я беру телефон, просматриваю результаты, прежде чем вернуть его и достать свой собственный.

— Мои анализы тоже отрицательные, — тихо говорю я. — И у меня стоит имплант. Я не против не использовать их.

Его губы слегка приподнимаются, хотя тон остается ровным.

— Хорошо. — Он возвращает мой телефон, и затем его выражение лица снова меняется. — Вторая вещь важнее.

Я наклоняю голову, заинтригованная.

— Я никогда не заключал БДСМ-контракт с кем-то, кто не является темнокожим, — говорит он, тщательно подбирая слова. — И прежде, чем мы начнем, думаю, нам нужно поговорить о том, что это значит.

Я моргаю, слова застают меня врасплох. Значит, они с Эбби не вместе в этом стиле жизни? Почему-то эта мысль странно оседает у меня в груди.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Давай поговорим об этом.

Он подается вперед, предплечья лежат на коленях.

— В этой динамике, — говорит он, голос звучит уверенно, — много языка власти. Собственности. Контроля. Подчинения. Все может быстро размыться, если мы не будем помнить о контексте и истории. — Он делает паузу, внимательно наблюдая за мной. — Я никогда не хочу использовать в играх что-то, что перекликается с чем-то уродливым в реальном мире. Я никогда не буду относиться к тому, что у нас есть, как к игре, которая игнорирует то, как мир выглядит на самом деле.

Я делаю медленный вдох, горло сжимается от чувства, похожего на благодарность.

— Я понимаю, — шепчу я. — И я никогда не хочу сказать или сделать что-то, что заставит тебя чувствовать себя… приниженным. Или объективированным. И если я когда-нибудь сделаю что-то не так, я хочу, чтобы ты сказал мне. Я буду слушать.

Его челюсть сжимается, всего на мгновение.

— Хорошо, — говорит он. Едва заметная улыбка касается его губ. — Это все, что мне нужно было услышать. — Его тон понижается. — Когда мы в сцене, ты будешь моей. Но вне ее? Мы равны. Мне нужно, чтобы ты знала, что это различие важно.

Я киваю, чувствуя, как тяжесть его слов оседает, между нами.

— Я понимаю.

Его взгляд удерживает мой долгое, тихое мгновение, прежде чем он добавляет, почти шепотом:

— Тогда, думаю, у нас все будет хорошо, Персик.

Это имя звучит в этот раз иначе, менее дразняще, более благоговейно. От этого мое сердце щемит в самом лучшем смысле.

— Общение и уважение важны в этом образе жизни. Если кто-то из нас когда-нибудь почувствует дискомфорт, мы останавливаемся. Без лишних вопросов.

— Да, безусловно.

— Это подводит меня к следующему пункту, — говорит он. — Тебе нужно выбрать стоп-слово. Что-то простое и легкое для запоминания. Я все еще буду использовать систему светофора для проверки, красный, желтый, зеленый. Красный означает немедленную остановку. Желтый означает притормозить, ослабить темп, ты приближаешься к своему пределу. Зеленый означает, что все хорошо, и мы можем продолжать. — Он делает паузу, удерживая мой взгляд. — Но я также хочу, чтобы ты выбрала слово, которое будет только твоим. Что-то, что ты сможешь использовать в любое время, по любой причине, и все остановится. Без лишних вопросов.

Это то, о чем я на самом деле думала весь день.

— Бархат, — говорю я.

— Бархат, — повторяет он, кивая. — Хорошо.

Я смотрю, как он подписывает контракт, прежде чем вернуть мне iPad.

— Убедись, что это то, чего ты хочешь.

Его глаза ищут мои, нечитаемые, но напряженные. Я беру планшет, сердце колотится, и с глубоким вдохом я подписываю свое имя. Без колебаний. Без сомнений.

Я действительно хочу этого.

Его.

Все это.

— Что теперь? — спрашиваю я, откладывая недоеденный сэндвич на стол.

— Теперь я иду в душ, — говорит он, вставая. — А потом я отведу тебя кое-куда.

Укол разочарования пронзает меня. Я думала, мы сразу перейдем к делу, что он схватит меня, перегнет через кровать, отшлепает и свяжет прямо сейчас. Напряжение между нами ощущалось таким заряженным, и все же… ничего.

— О, — бормочу я, пытаясь скрыть разочарование, но скрыть его невозможно. Мой голос выдает меня целиком.

Кэлвин замечает. Его губы дергаются в маленькой улыбке, словно он точно знает, что происходит у меня в голове, но не говорит ни слова. Вместо этого он молча покидает комнату.

— Ты готова? — спрашивает он, положив руку на дверную ручку.

Я не могу удержаться от поддразнивания, мне нужно разрядить напряжение, скручивающее живот.

— Кэлвин, я на грани нервного срыва. Открывай.

После душа он вернулся без рубашки, волосы все еще влажные и вьются на концах, пока сохнут. Вид его — чистого, обнаженного и невероятно собранного — посылает волну жара сквозь меня. Не говоря ни слова, он берет меня за руку и ведет к единственной запертой двери в пентхаусе. Я помню, как Эбигейл упоминала во время экскурсии, что это единственное место, куда у меня нет доступа. До сих пор.

Кэлвин вводит длинный код. Слышится мягкий щелчок, он толкает дверь и отступает, пропуская меня вперед.

Свет зажигается автоматически.

Половина комнаты — стеклянная, панорамные окна от пола до потолка открывают вид на сверкающий город внизу, мир, который, как мне кажется, я оставляю позади в тот момент, когда переступаю порог. Противоположная стена выкрашена в глубокий, соблазнительный красный цвет, окутывающий комнату медленным, пульсирующим теплом. Встроенные стеллажи выстроены вдоль одной стены, каждый идеально организован: кнуты, флоггеры, лопатки, ремни… и несколько вещей, которые я даже не могу назвать.

В дальнем углу стоит большая кровать, пышная и притягательная — резкий контраст всему остальному. В центре комнаты — Андреевский крест. Я помню его по клубу. Рядом — скамья и еще пара пугающих предметов мебели, которых я не узнаю.

Я делаю осторожный шаг вперед. Пульс гулко бьется в ушах. Каждая клеточка тела чувствует себя оголенной, обнаженной.

Здесь будут жить правила.

Здесь я буду прогибаться и, возможно, ломаться.

И здесь я, возможно, наконец узнаю, что значит сдаться.

— Ты все еще хочешь этого, Блэр? Ты можешь передумать…

— Я все еще хочу, — говорю я, глядя ему в глаза с уверенностью, которой не ощущаю.

Он довольно хмыкает.

— Стоп-слово?

— Бархат, — выдыхаю я. Мой голос звучит тихо, но трепет за ним — вовсе нет.

— Хорошая девочка, — говорит он, и от этого я таю. Опять. Его похвала должна быть вне закона.

— А теперь раздевайся. Каждый раз, когда входишь в эту комнату, первое, что ты должна сделать — снять все, аккуратно сложить и убрать в тот ящик. — Он указывает на комод слева.

Я выгибаю бровь, но подчиняюсь. Медленно, драматично стягиваю одежду — просто, потому что могу — и складываю вещи с нехарактерной для меня педантичностью. Убираю в ящик и оборачиваюсь: он смотрит на меня так, будто я — произведение искусства. Настоящее, дикое, не обрамленное в рамку, требующее абсолютного внимания.

— Ты прекрасна, — говорит он, и я ненавижу то, как легко это заставляет меня краснеть.

— Комплименты отворяют любые двери, — бросаю я беспечно, перекидывая волосы через плечо, пытаясь скрыть, что внутри превращаюсь в лужицу. — Это безумие, Кэлвин, — добавляю я, обводя комнату взглядом, как какой-то темный музей.

Мои ноги несут меня к стене с инструментами: кнуты, лопатки, вещи, у которых нет названий. Мое тело нагревается, когда я рассматриваю коллекцию, каждая вещь страшнее и красивее предыдущей. Я тянусь к черной кожаной лопатке, любопытство побеждает.

Но прежде, чем мои пальцы касаются ее, он прочищает горло.

Я оглядываюсь. Выражение его лица новое, суровое, властное. Восхитительное.

— Когда мы наедине, — говорит он низким, но резким голосом, — особенно в этой комнате, ты обращаешься ко мне «сэр». Понятно?

По спине пробегает дрожь. Мне это нравится. Слишком нравится.

Поэтому я скрещиваю руки на груди, опираюсь на бедро и одариваю его милой улыбкой.

— А если нет? — спрашиваю я, склонив голову. Я совершенно обнажена, но каким-то образом чувствую, что именно я держу власть.

Он кривит губы в той медленной, понимающей ухмылке, которую я начинаю расшифровывать как: «Можешь попробовать, но я все равно выиграю».

— Поверь мне, ты не хочешь это проверять.

— О, но теперь мне любопытно, — мурлычу я достаточно громко, чтобы он услышал.

Его глаза впиваются в мои. На один долгий, перехватывающий дыхание миг комната искрит от напряжения.

— На четвереньки, — приказывает он.

Каждая молекула моего тела хочет подчиниться. Упасть прямо здесь, на пол, только потому что он так сказал… и, может быть, потому что мне всегда было интересно, каково это — так сдаться.

Но, конечно, я не могу облегчить ему задачу.

Где же здесь веселье?

Я наклоняю голову, позволяя медленной улыбке появиться на губах, и говорю сладко:

— Скажи пожалуйста, сэр. — Он не вздрагивает.

Ни от моей ухмылки, ни от моего вызова. Даже от того, как я выделяю сэр, словно бросаю ему вызов исправить меня снова.

Вместо этого Кэлвин медленно расправляет плечи, будто у него уйма времени, чтобы разбираться с моим упрямством. Взгляд его тяжелеет, становится тихим и смертоносным — кажется, он уже решил, как именно все пройдет.

— Понятно, — говорит он, голос спокойный, почти забавный. — Мы уже проверяем границы.

Я наклоняю голову с притворным невинным видом.

— Я бы никогда.

— Давай проясним пару моментов.

Он поворачивается и идет к кожаной скамье. Каждое движение выверено: он проводит пальцами по наручникам, изучая их, как мастер инструмент. Как будто представляет, как они будут на мне. Вероятно, так и есть.

— Во-первых, — говорит он, не глядя на меня, — ты выполняешь указания с первого раза. Не когда захочется. Не после сеанса милой дерзости. Немедленно.

Я скрещиваю руки на груди, но не перебиваю.

— Во-вторых, — продолжает он, — твой язык может быть острым, но только я решаю, когда и как ему позволено развязываться. Хочешь быть дерзкой — пожалуйста. Я не боюсь огня, но не надейся выйти из этой комнаты, не прочувствовав каждую искру.

Бедра инстинктивно сжимаются, но лицо остается невозмутимым. Почти.

Он поворачивается обратно ко мне, глаза прикованы к моим с тихой силой.

— И в-третьих… — Его голос смягчается, темнеет. — Когда я отдаю приказ, ты не просто выполняешь его. Ты выполняешь его так, будто ты хочешь этого.

Затем он кивает в сторону пола.

— На четвереньки.

Комната замирает.

На этот раз я не колеблюсь; я не смогла бы, даже если бы захотела. Секунду назад я стояла лицом к нему, а следующую — уже на четвереньках. Мрамор прохладный под ладонями и коленями, но моя кожа горит. Его глаза следят за каждым моим движением, и каким-то образом, будучи полностью обнаженной и стоя на коленях на полу, я чувствую себя не маленькой, а увиденной.

Он ждет. Наблюдает.

— Теперь, — мягко говорит он, — ползи ко мне.

Я тяжело сглатываю.

Одно это предложение бьет сильнее, чем что-либо другое до сих пор. В его голосе нет насмешки, нет издевки. Только приказ, пропитанный той доминантностью, от которой у меня подскакивает пульс.

Я начинаю ползти к нему.

Воздух стал густым, будто пространство между нами превратилось в нечто, через что я должна пробиваться с каждым вдохом, с каждым ударом сердца. Ладони встречаются с полом, колени следуют за ними, и мир сужается до тихих звуков моего движения и его — стоящего там, наблюдающего.

Это должно ощущаться как унижение, но это ощущается как поклонение. Как сдирание всего, чем я притворяюсь, пока не остается только правда — обнаженная, дрожащая и желающая. Я двигаюсь медленно не из страха, а потому что учусь чувствовать каждый дюйм капитуляции. Как сделать это искренне.

И затем это происходит.

Он издает звук. Не слово, не приказ, а нечто более глубокое, вырванное из самой его сути.

Это что-то более святое, чем похоть или одобрение. Это признание.

И, боже, помоги мне, этот звук заставляет меня гордиться тем, что я смогла вырвать это из него. Что я могу быть этим для него. Мое сердце бьется в горле, пульс отдается в тишине, между нами, и я продолжаю двигаться, медленнее теперь, потому что я никогда не хочу, чтобы этот звук прекратился.

Когда я наконец добираюсь до него, останавливаюсь на коленях у его ног, руки на полу, голова опущена в знак подчинения.

Он не двигается. Не говорит. Он только смотрит, и почему-то это хуже. Его неподвижность заставляет меня осознавать все: давление моих коленей, жар, поднявшийся на затылок, то, как волосы падают мне на глаза; я не смею их убрать. Я хочу, чтобы меня видели такой. Взлохмаченной, неуверенной, но пытающейся.

Этот звук повторяется, в этот раз тише, но не менее поглощающе.

Он обвивается вокруг меня, как дым, оседает под кожей. Это звук обладания. Словно он видит нечто священное.

Это наполняет меня так, как я не думала, что возможно. Здесь нет стыда, только головокружительная боль от того, что меня знают.

Он берет меня за подбородок, поднимая лицо, пока мое дыхание не сбивается. Его большой палец проводит по линии челюсти, жест настолько осторожный, что он кажется почти церемониальным.

— Ты… — Пауза. — …Идеальна.

Эти слова бьют глубже, чем должны. Меня опустошает не сам комплимент, а тихая убежденность в его голосе.

На мгновение воздух между нами гудит. Ему не нужно касаться меня снова, чтобы я почувствовала это — притяжение, гравитацию, невозможное осознание того, что я на грани чего-то, что нельзя вернуть назад.

— Хорошая девочка.

Это едва шепот, но он прорезает тишину. Мои легкие забывают, как работать. Я не могу оторвать от него взгляд.

Он изучает меня, то, как сбивается мое дыхание, то, как я не могу перестать дрожать; он точно знает, что делает со мной.

— Вставай, — говорит он почти уговаривающим тоном.

Я встаю медленно, неуверенно, но не желая прерывать зрительный контакт. Когда я выпрямляюсь, он снова поднимает руку, касаясь горла, лишь легчайшим прикосновением. Его большой палец задерживается там, где под кожей бьется пульс.

— У тебя пульс зашкаливает, — бормочет он, не сводя с меня глаз. — Тебе это понравилось. Быть хорошей для меня.

Мои губы приоткрываются, но звук не выходит. Мне не нужно ничего говорить; он уже знает.

Затем он целует меня.

Это полный, интимный поцелуй. Собственнический, как может только Кэлвин… заявляющий права, без слов.

Когда он отстраняется, его губы парят прямо над моими.

— Ты подчинилась мне так, будто была создана для этого, — говорит он, голос густой от жара и чего-то, что почти звучит как благоговение.

И, боже, помоги мне, я думаю, он прав.

Затем он разворачивает меня и перегибает через черную скамью, располагая меня именно там, где хочет. Его движения быстры и эффективны, когда он застегивает кожаные наручники на моих запястьях, мягкая кожа плотно облегает мою кожу. Я слышу, как он движется позади меня, чувствую его присутствие, предвкушение нарастает, когда он поднимает мои ноги на подставки для колен. Он застегивает и мои лодыжки, разводя мои ноги так широко, что я чувствую растяжение в бедрах. Не останавливается, пока не слышу металлический щелчок замков, закрепляющих меня в позе, которая одновременно унизительна и невероятно волнительна.

— Черт, Персик, — выдыхает он с благоговением. — Ты так прекрасна в этом виде. Такая уязвимая. — Его рука скользит по моей спине — нежная ласка, заставляющая выгнуться навстречу. Я уязвима, полностью отдана на его милость, и все же я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, более защищенной.

Он шлепает меня по заднице, достаточно сильно, чтобы обжечь, и я вскрикиваю, звук эхом разносится по комнате. Я чувствую жар, исходящий от места, где его рука соприкоснулась, и я знаю, что останется след.

— Идеально, — бормочет он, его голос полон темного удовлетворения.

Он обходит скамью, пока не оказывается передо мной, его глаза темные и интенсивные, когда они скользят по моей связанной фигуре. Именно тогда я понимаю, что я идеально выровнена с его членом. У меня пересыхает во рту, когда я вспоминаю его размер.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, и он наклоняется, доставая подставку для подбородка и размещая ее под моим лицом, чтобы поддержать голову.

— Не смотри на меня так, детка, — бормочет он со смесью веселья и желания. — Твой страх так заводит.

Он тянется к поясу своих спортивных штанов и боксеров, стягивая их одним движением и выходя из них. Его член тяжело свисает между ног. Он еще более внушительный вблизи — толстый и твердый, и длинный, с двумя пульсирующими венами по бокам. Мое сердце колотится, когда я понимаю, чего он от меня ожидает.

Но я хочу этого. Хочу показать, как много могу вынести, как много готова отдать. Хочу быть всем, что он желает, и мысль о том, чтобы доставить ему удовольствие, услышать его стоны из-за меня, посылает волну возбуждения прямо в мою киску. Я справлюсь.

Я сделаю это. Для него.

Я упираюсь в подставку для подбородка, чувствуя холодную кожу на своей коже. Это заставляет меня держать голову поднятой, мои глаза на уровне его пульсирующей эрекции. Я слышу собственное дыхание — сбивчивое и неровное, — когда он медленно гладит себя, наблюдая за мной с тем хищным взглядом, от которого я чувствую себя добычей, и мне это нравится.

— Посмотри на себя, — говорит он, почти самому себе. — Такая чертовски красивая, связанная и беспомощная, ждешь, чтобы взять меня в рот.

Его рука движется к моим волосам, пальцы мягко перебирают их, прежде чем слегка потянуть, достаточно, чтобы я заскулила.

— Ты хоть представляешь, как сильно я хочу разрушить тебя?

Я вздрагиваю от его слов, от жара в его взгляде, от необузданной потребности в голосе.

— Пожалуйста, сэр, — шепчу я, голос дрожит. Не уверена, о чем именно прошу, но знаю: мне это нужно. Мне нужно, чтобы он взял контроль, чтобы вытолкнул меня за пределы моих возможностей.

— Открывай, — командует он.

И я делаю это. Мои губы приоткрываются для него, когда я пытаюсь расслабить челюсть, хотя нервы все еще туго скручиваются в животе.

Темное, удовлетворенное выражение разливается по его лицу, словно он уже победил.

— Давай, Персик, — тянет он. — Тебе придется открыться шире, если хочешь принять меня.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, взгляд прикован к моему рту, словно он представляет каждую грязную вещь, которую собирается сделать с ним.

— Ты ведь не боишься, правда? — он склоняет голову, словно заранее знает ответ. — Ты хочешь этого. Я вижу по твоим глазам. Но я не буду жалеть твой хорошенький ротик только потому, что ты нервничаешь.

Он наклоняется, голос становится еще тише.

— А теперь попробуй еще раз. Шире. Как хорошая девочка.

Я делаю именно то, что он говорит, открываю губы шире, растягиваясь для него, предлагая себя без единого слова. Его ухмылка становится глубже, словно он знал, что я в итоге подчинюсь.

— Умница.

Затем он начинает медленно, дразня меня, просовывая только кончик члена между моих губ, позволяя мне попробовать его. Я провожу языком по головке, смакуя шелковистую гладкость его кожи и легкую солоноватость его предэякулята. Его рука сжимается в моих волосах сильнее, и я стону, охватывая его, мое тело бесполезно напрягается против наручников.

Я хочу коснуться его. Притянуть глубже. Почувствовать все.

— Хорошая девочка, — рычит он — темная похвала, которая бьет прямо между ног. — Возьми больше, Персик. Хочу видеть, как ты сопротивляешься.

Затем он проникает глубже, растягивая мой рот, дюйм за дюймом, заполняя меня больше, чем я когда-либо думала, что смогу выдержать. Моя челюсть ноет, глаза слезятся. И все же я хочу большего.

Он отстраняется, ровно настолько, чтобы дать мне вздохнуть, затем снова подается вперед, в этот раз глубже. Я слегка давлюсь.

— Ты справишься, Персик, — бормочет он, его свободная рука нежно гладит меня по волосам. — У тебя так хорошо получается. Еще немного.

Эта смесь грязи и похвалы разрушает меня. Растяжение. Жар. Его голос. Это слишком много, и недостаточно.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, слезы цепляются за ресницы, а он смотрит на меня так, словно я нечто священное. Его.

Он смахивает влагу с моей щеки, собирая слезу, прежде чем она успевает упасть. Прикосновение невероятно нежное.

— Тсс… Я знаю. — Его слова смягчены чем-то, что слишком похоже на нежность. — Я знаю.

Звук его голоса проливается сквозь меня, словно он уговаривает саму боль затихнуть. Его взгляд не колеблется. Там есть гордость, да, но также и почтение, своего рода негласное поклонение, от которого у меня болит грудь.

— Вот так, — хмыкает он, его бедра двигаются в медленном, ровном ритме, трахая мой рот грубо, но контролируемо. — Черт, ты идеальна. Принимаешь меня так глубоко, как хорошая. Гребаная. Девочка. Моя хорошая гребаная девочка!

Я стону вокруг него, мое тело ноет от желания, соски напряжены против холодной кожи скамьи, моя киска течет от потребности. Я хочу его внутри себя, чтобы он наполнил меня полностью, владел мной во всех смыслах.

Но пока я довольна тем, что здесь, связанная для него, его член скользит в мой рот, мой мир сужается до ощущения его, звука его удовольствия, опьяняющего вкуса его на моем языке.

Он внезапно вынимает его, и я хватаю воздух, моя грудь вздымается, когда я смотрю на него, одурманенная и отчаявшаяся. Выражение его лица разрушительно, темно и собственнически, его глаза блестят голодом, от которого сердце пропускает удар.

— Ты отлично справилась, Персик, — хвалит он, голос как бархат, обволакивающий меня. — Хочешь использовать свое стоп-слово или…?

Я отчаянно качаю головой.

— Я в порядке. Я хочу еще. — Его губы изгибаются в удовлетворенной улыбке, глаза никогда не покидают моих, когда он перемещается позади меня.

Внезапно его пальцы оказываются внутри меня, и я вскрикиваю, когда он вводит один, затем два, потом три пальца глубоко.

— О-о-о, сэр-р-р! — рыдаю я, мое тело выгибается навстречу его прикосновению. Я знаю, что он пытается растянуть меня, подготовить к своему размеру, но даже это кажется слишком, словно я сейчас сломаюсь.

— Твой цвет? — спрашивает он, наливая смазку между моих ягодиц, холодная жидкость заставляет меня дрожать.

Его пальцы входят и выходят, неумолимые, делая невозможным думать, не говоря уже о том, чтобы ответить. Затем, так же внезапно, он вынимает их, оставляя меня чувствовать пустоту и боль.

— Сэр, пожалуйста… — скулю я, отчаянно желая большего, чего угодно.

— Твой цвет, Блэр, какой твой цвет? — Его голос резкий и требовательный, и я заставляю себя сосредоточиться.

— О… я… зеленый, Сэр, зеленый! — всхлипываю я, и он возвращается, его пальцы снова погружаются в меня, растягивая меня на четыре на этот раз. — Ааа! — Жжение интенсивно и ошеломляюще, но мне все равно. Я потеряна в ощущении, в том, как он играет моим телом, как инструментом, подталкивая меня все ближе и ближе к краю.

— Пожалуйста, — умоляю я, слезы и слюна текут по лицу, пока он доводит меня пальцами до предела. — Сэр-р-р, я собираюсь… о, черт!

— Давай, кончи для меня.

Это как команда, которой мое тело не может сопротивляться. Я разбиваюсь вокруг него, мое тело содрогается, когда оргазм накрывает меня, но он не дает мне ни мгновения, чтобы прийти в себя. Прежде чем волны успевают утихнуть, он пристраивается и входит в меня, растягивая меня невероятно широко, пока еще один оргазм разрывает меня, оставляя дрожащей и слабой.

— Черт, как же хорошо, — стонет он.

Его руки сжимают мои бедра так сильно, что завтра будут синяки, но мне все равно. Все, о чем я могу думать, — как он наполняет меня, как он заставляет меня чувствовать себя поглощенной огнем.

— Сэр, я… я не могу… Это слишком, — скулю я, чувствуя, как подбирается третий оргазм, и мне страшно. Не знаю, выживу ли после еще одного. — Пожалуйста, это слишком.

— Ты выдержишь, — говорит он темным и успокаивающим голосом, будто утешает испуганное животное. — Прими то, что я тебе даю, детка. Ты поняла? — Он сильно шлепает меня по заднице, когда я не отвечаю сразу, резкая боль заставляет меня вскрикнуть. — Я знаю, ты, блять, слышала меня, — рычит он, и я отчаянно киваю.

— Да, я поняла. Я поняла! — Я рыдаю, мое тело дрожит, когда он начинает трахать меня по-настоящему, его толчки жесткие и быстрые, каждый подталкивает меня все ближе и ближе к краю.

Мне нужно было бежать, когда был шанс, но теперь, когда он разрушил меня, ничто и никто никогда не сравнится.

— Почему мне тебя все время мало? М-м? — Его толчки становятся наказывающими, когда он сжимает мои бедра сильнее, притягивая меня обратно, чтобы встретить каждый мощный удар. — Что ты сделала со мной, Блэр?

— Я не знаю! — воплю я, мой разум — хаотичная мешанина потребности, удовольствия и боли. — Пожалуйста, я не знаю! — Я уже не знаю, о чем умоляю, но я хочу этого. Чего бы это ни было, я хочу этого так сильно, что это больно.

— Хочешь эту сперму? — Его голос — низкая, жестокая насмешка, будто он уже знает ответ, но ему нужно услышать, как я скажу это. Я отчаянно киваю, слезы текут по лицу, рот открыт, я хватаю воздух.

— Хочешь, чтобы я наполнил эту тугую маленькую киску своей спермой? Наполнил тебя так, чтобы это вытекало по бедрам часами?

— О Боже, да! — Слова вырываются из меня, бесстыдные и дикие. — Пожалуйста, сэр, пожалуйста, я так сильно этого хочу.

— Тогда дай мне еще один, детка, — рычит он. — Намочи этот член. Кончи на меня, и я залью эту киску до краев. Я испорчу тебя так хорошо, что ты будешь чувствовать меня при каждом, блять, движении.

— Я не могу! — рыдаю я, тело трясется, все натянуто до предела. Я уже уничтожена, полностью раздавлена, но он все равно давит на меня.

— Да, блять, можешь, — рычит он, одна рука скользит между моих бедер и трет жесткими, безжалостными кругами по моему клитору.

— Я не могу, Сэр, я… о Боже! — я кричу, когда оргазм разрывает меня, жестокий и ослепляющий, моя киска смыкается вокруг него, как тиски. Я разваливаюсь на части, мокрая и задыхающаяся, с криком, когда удовольствие вспыхивает внутри меня.

— Черт… черт, Блэр… — он толкается в последний раз, прежде чем отпустить себя, заполняя меня густыми, горячими пульсациями, которым нет конца. Член дергается глубоко внутри, и я чувствую каждую каплю.

Так много.

Слишком много.

Оно вытекает, пока он все еще внутри, наши тела сцеплены, дрожат, пропитаны потом и грехом.

И я никогда не хочу возвращаться из этого состояния.

Я едва в сознании, едва осознаю, когда он выходит из меня, мое тело безжизненно и дрожит, когда он освобождает наручники и поднимает меня на руки. Я чувствую кровать под собой, мягкую и теплую, а затем теплое прикосновение салфетки между ног, когда он нежно очищает меня.

Я дрожу, и он здесь, обвивает меня собой, его тепло прогоняет холод.

— Тсс, я держу тебя, детка, — говорит он успокаивающе, прижимая меня к себе. — Моя идеальная девочка, я держу тебя.

— Не уходи, — шепчу я, мои слова невнятны от истощения.

— Я не уйду, Персик, — шепчет он в ответ, его губы касаются моего лба. — Обещаю, я никуда не уйду.

И с этим я позволяю темноте поглотить себя, чувствуя себя в безопасности и тепле в его руках.

— Кэлвин… — я ною. — Тебе нужно отложить телефон, чтобы я могла нанести средство на твое лицо.

— Хм, я знаю, Персик, еще секундочку, — говорит он, все еще не отрываясь от телефона.

Воскресное утро, мы только что закончили завтракать на балконе. Сейчас мы в ванной, Кэлвин сидит на крышке унитаза, а я стою перед ним. Я не смогла удержаться; я умоляла его позволить мне сделать ему уход за кожей, пока я снимаю нас на видео. Конечно, я не планирую выкладывать это. Я просто хочу, чтобы оно осталось у меня, сохранить что-то осязаемое, доказательство того, что этот момент… что мы были.

Потому что в глубине души я знаю, что это не продлится долго. Все, что мы делаем, рано или поздно должно закончиться. Может, я и ужасная сестра, но даже я не смогу продолжать это, когда вернется Эбигейл.

Его лицо безупречно, с гладкой, сияющей кожей, к которой невозможно не прикоснуться. Все, чего я хочу, — это очистить ее, увлажнить и повозиться с его густой, мягкой бородой, в которой я не могу перестать перебирать пальцами.

Но, несмотря на все мои усилия, с тех пор как мы вошли в ванную, он не отрывается от телефона, работая даже в воскресенье. Я надуваю губы и жду, когда он закончит.

— А вот и все, я готов, — говорит он, кладя телефон на столешницу рядом с нами. Я молчу, беря свой очищающий гель «Youth To The People».

— Сделай серьезное лицо, Персик. Мне просто нужно было отправить пару сообщений моей ассистентке, вот и все.

— В воскресенье? — Я не могу сдержать надутые губы. Я хочу всего его внимания — весь день, каждый день.

— Я работаю каждый день, детка, и ты не можешь злиться, — говорит он, обвивая руками мою талию и притягивая меня к себе. — Я не сделал ни черта работы с тех пор, как ты появилась в моей жизни.

Я улыбаюсь его словам, мое сердце делает тот глупый кульбит, который всегда делает, когда он говорит такие вещи.

— Я знаю, что у меня нет права требовать твоего внимания, — тихо говорю я, играя пальцами с подолом его рубашки. — Но… может быть, отдай мне воскресенья?

Слова срываются с моих губ, прежде чем я успеваю их остановить. Я удивляю даже себя.

Потому что, как бы мы ни притворялись, прячась за тайными взглядами и украденными прикосновениями, правда висит, между нами, как всегда.

Он не принадлежит мне.

Он не мой.

Не мой парень.

Никто.

Он жених моей сестры.

Он запретный.

И все же я здесь, прошу воскресенья, будто имею на него хоть какие-то права. Но иногда сердце забывает свое место и все равно осмеливается желать.

— Эй, посмотри на меня, — приказывает он, и я подчиняюсь. Встречаюсь взглядом с карими глазами, которые мне хочется видеть чаще, чем я готова признать.

— Поцелуй меня, — тихо говорит он. Я наклоняюсь, прижимаясь губами к его губам. Это не долгий поцелуй, без языка, без спешки, но этого достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.

— Ты хочешь мои воскресенья? Ты получишь мои воскресенья… ну, ты и моя мама. Я стараюсь ужинать с ней каждое воскресенье, — говорит он с легкой улыбкой.

Я хмурюсь, склоняя голову.

— Твоя мама? Я думала, она живет за границей.

Я знаю, что Кэлвин и его брат родились и выросли здесь, в Бостоне, но, когда мои родители спросили Эбигейл, почему мама Кэлвина не может приехать на свадьбу, она сказала нам, что его мама живет в Европе.

— За границей? Нет, моя мама живет в двадцати минутах езды. Хочешь с ней познакомиться?

Мой хмурый взгляд становится глубже, когда приходит замешательство. Эбигейл нам солгала? Или солгали ей?

Кэлвин протягивает руку, его большой палец разглаживает морщинки на моем лбу.

— Тревожь меня, — говорит он.

— Что?

— Это то, что мой отец говорил моей маме, когда она слишком много думала. «Тревожь меня, возложи свою ношу на меня», — объясняет он.

Я все больше влюбляюсь в отношения его родителей каждый раз, когда он рассказывает мне историю о них. Кажется, он вырос в такой нежной, любящей семье.

— Иди сюда, — тянет он меня к себе на колени. — Тревожь меня.

— Просто… Эбигейл сказала нам, что твоя мама не может приехать на свадьбу, потому что живет в Европе, поэтому я гадаю, почему она не может приехать?

— Точно. — Он хмурится.

— Моя мама не может приехать на свадьбу, потому что она не знает, что я женюсь, только мой брат знает. — Я напрягаюсь и пытаюсь слезть с его колен, но он не позволяет.

— Что значит, она не знает, что ты женишься? — спрашиваю я. Я была уверена, что он близок с мамой, и он не похож на того, кто женится, не сказав ей. Что происходит?

— Все сложно, и я не могу рассказать тебе все прямо сейчас, — говорит он, как будто этого должно быть достаточно. — Но я обещаю, когда придет время, я расскажу.

Я смотрю на него, сжимая челюсти. Эта фраза. Опять. И от него, и от Эбби. Меня от этого так тошнит, что хочется кричать.

— Что такого чертовски сложного, что ты не можешь просто взять и сказать? — выпаливаю я, отталкиваясь от его колен.

— Блэр… — в его голосе звучит предупреждение, на которое мне было бы плевать, если бы я не чувствовала, что забрела в ту часть книги, где героиня осознает, что история любви была лишь подготовкой к падению.

— К черту все, говори сейчас, — кричу я, вскидывая руки. — Потому что я не собираюсь играть с тобой в эти чертовы игры.

Как только слова срываются с моих губ, я понимаю, что зашла слишком далеко.

Кэлвин медленно поднимается со своего места, и это настолько намеренно, что кажется театральным. Я бы закатила глаза, если бы не волоски, вставшие дыбом на затылке. Иногда я забываю, насколько он крупнее меня, как легко он мог бы заполнить собой все пространство в комнате, если бы захотел.

Каждая линия его тела натягивается, выражение лица мгновенно меняется с теплого на смертоносное. Эта спокойная, опасная тишина оседает на нем, как вторая кожа, и заставляет что-то глубоко внутри меня сжаться.

Он возвышается надо мной, неподвижный, спокойный, но излучающий тихую угрозу.

Каждый мой инстинкт кричит мне отступить.

Но я не отступаю.

— У тебя осталась последняя попытка на это «черт», — говорит он таким голосом, от которого воздух кажется разреженным, а комната — меньше. Любого другого это заставило бы отступить.

Но не меня.

Потому что, видимо, у меня есть желание смерти.

Вместо этого я делаю шаг ближе, подбородок вздернут, взгляд вызывающий.

— Или что? — резко спрашиваю я, хотя под голосом скрывается дрожь, которую я не могу скрыть. — Что, черт возьми, ты собираешься с этим делать?

Он медленно проводит большим пальцем по нижней губе, глаза ощупывают меня, словно он уже решил мою судьбу. Затем его губы кривятся в холодной улыбке, лишенной милосердия.

— У тебя пять секунд, — говорит он, — чтобы затащить свою задницу в игровую комнату и принять позу.

У меня падает сердце. Я открываю рот.

— Кэлвин, подожди…

Он обрывает меня взглядом, который выбивает из меня всю строптивость.

— Если мне придется повторять, — говорит он тихо, — твое наказание не будет милосердным.

Этот тон заводит меня и пугает одновременно. Каждый нерв гудит. Пульс колотится. Желание и ужас сплетаются во что-то расплавленное и электрическое.

Я с трудом сглатываю. Затем разворачиваюсь. Я начинаю идти, осторожная, расчетливая, но далеко не ухожу.

— На твоем месте, — говорит он, голос как гром, — я бы не шел.

Я замираю.

— Я бы бежал.

И это единственное слово «беги» бьет меня как молния.

Я не думаю.

Я бегу.

Как только я добираюсь до игровой комнаты, я двигаюсь быстро, снимая одежду и складывая ее с точностью, которую он во мне воспитал. Мои пальцы дрожат, но я убеждаюсь, что каждая вещь аккуратно сложена, выровнена по краям, как он любит. Я опускаюсь на колени, лицом от двери, спина прямая, руки на бедрах, ладонями вверх, как он научил меня. Мое сердце колотится от страха и проблеска волнения, но я не осмеливаюсь оглянуться или пошевелиться.

И затем я жду.

Сначала я полна решимости, остаюсь абсолютно неподвижной, позволяя ему видеть, что я могу быть послушной, что я могу принять все, что он решит мне дать. Но проходят минуты — возможно, часы, я уже не могу сказать. Моя шея болит, мышцы горят от удержания этой позы, но я сжимаю зубы и остаюсь на месте. Тишина давит на меня, тянется и тянется, и неопределенность гложет меня.

Как долго он планирует заставлять меня так ждать? Я внутренне ерзаю, чешусь от желания пошевелиться, поправиться, даже взглянуть на дверь, просто чтобы увидеть, наблюдает ли он.

Но я не сдаюсь. Я держусь, проглатывая нетерпение, отказываясь уступать. Он знает, как сильно я ненавижу долго оставаться на одном месте, как сильно неизвестность мешает мне думать. Я думаю, именно поэтому он заставляет меня так ждать — проверяет меня, смотрю, сломаюсь ли я, прежде чем он даже прикоснется ко мне.

Наконец я слышу мягкий щелчок двери и его медленные шаги, когда он входит. Я заставляю себя оставаться неподвижной, дыхание поверхностное, пульс учащается от страха и желания, но он не подходит ко мне. Он не касается меня, даже не говорит со мной. Моя кожа покрывается мурашками. Мне отчаянно хочется знать, что он делает, но я знаю, что оглядываться будет только хуже.

Мое нетерпение берет верх.

— Кэлвин, я… я знаю, что перешла границы. Прости, — пытаюсь я звучать виновато, но не могу сдержать дразнящую нотку в голосе, капризный тон, который, как я знаю, он не проигнорирует. Он молчит, и мое раздражение нарастает. — Кэлвин, да ладно. Тебе не кажется, что ты немного драматизируешь?

Тишина.

Когда я думаю, что не выдержу еще секунду, он приближается, и я чувствую, как его сильная рука сжимает мою шею сзади. Жар его прикосновения пронзает позвоночник, и я сдерживаю вздох, когда он поднимает меня на ноги.

— Если только ты не собираешься использовать свое стоп-слово, — говорит он, его голос опасно низок, — держи рот на замке.

Мои губы приоткрываются, но он приподнимает бровь, бросая мне вызов. Я закрываю рот. Он дает мне еще секунду, чтобы посмотреть, осмелюсь ли я перечить, и когда я этого не делаю, он направляет меня к Андреевскому кресту, закрепляя мои запястья и лодыжки, пока я не оказываюсь растянутой и полностью уязвимой.

Я не вижу его, потому что стою спиной, прикованная к кресту, но я чувствую его. Каждый его дюйм. С каждым его ровным вдохом, каждым спокойным, размеренным выдохом тепло его присутствия наполняет комнату. Мое сердце колотится с каждой тянущейся секундой, но он остается молчаливым, позволяя мне томиться в напряжении, которое он создал.

Наконец напряжение ослабевает, когда он подходит ближе, и я чувствую его дыхание на своей шее. Его рука касается моего плеча, легкое касание, и этого достаточно, чтобы я закусила губу, борясь с желанием умолять.

Без единого слова он оставляет медленный, едва ощутимый поцелуй чуть ниже моего уха, мягкость застает меня врасплох. Я чувствую, как его губы изгибаются в ухмылке на моей коже, словно он точно знает, насколько его доминирование выбивает меня из колеи.

— Скажи мне, Блэр. Почему ты здесь?

Я сглатываю, ненавидя, что он называет меня по имени, даже когда шепчу:

— Потому что я вела себя как дерзкая девчонка.

— И?

Жар приливает к лицу.

— Потому что я проявила неуважение к тебе.

— Верно. И раз уж ты не знаешь, когда нужно замолчать, я выпорю тебя двадцать раз, — говорит он, прежде чем я чувствую, что он отходит. — Стоп-слово?

— Бархат.

— Считай. Если собьешься со счета, начнем заново. Я понятно выразился?

Я стискиваю зубы, желая отчитать его, но понимая, что лучше не надо.

— Да, сэр.

После того, что кажется вечностью, я чувствую мягкую кожу плетки, касающуюся моей кожи. Сердце колотится, каждого дразнящего прикосновения достаточно, чтобы довести меня до предела, и тогда он начинает.

Первый удар ложится точно и четко, посылая через меня жало, которое расцветает теплом, заземляя меня, затягивая в его плен. Я издаю тихий вздох, считая:

— Один.

Удары продолжаются в ритме, который одновременно наказывает и опьяняет, заставляя меня оставаться в настоящем, подчиняться дисциплине, которую, как я знаю, я заслужила. К тому времени, когда мы доходим до двадцати, мое тело гудит, каждый нерв обнажен и оживлен. Я чувствую, как слеза катится по щеке, и бормочу тихие извинения между дрожащими вдохами.

Кэлвин нежно ласкает вздувшиеся, чувствительные рубцы.

— Красиво, — говорит он. — Тебе так идут мои отметины.

Я закрываю глаза, позволяя его словам омывать меня, пока они не становятся чем-то большим, чем просто звук.

Затем раздается звук — медленное движение молнии. На одно захватывающее мгновение кажется, что меня спасли или выбрали.

Мое дыхание перехватывает. Каждая клетка во мне тянется к нему, отчаянно, жадно желая милости его прикосновения. Я представляю его руки, его тепло, его отпущение грехов. Я представляю, как он прекращает эту изысканную боль, которую он во мне разжег.

Но он не касается меня.

Вместо этого опускается тишина. Та самая, которая наказывает. Та, что превращает тоску в нужду.

Я дергаюсь, не в силах увидеть, что он делает не то, о чем я думаю, но его голос останавливает меня на полувздохе.

— Не двигайся.

Мое тело слушается раньше, чем разум успевает подумать о сопротивлении. Эта команда пригвождает меня к месту, смиряет меня.

— Что ты делаешь? — мой голос дрожит. И тут я слышу это, слабый ритмичный звук того, как он дрочит себе, совсем рядом, но вне пределов моей досягаемости. Отчаяние нарастает. — Пожалуйста, сэр… позволь мне увидеть тебя. Позволь мне…

— Нет. — Его тон мягкий, но категоричный. — Ты еще не заслужила этой привилегии.

Эти слова пронзают меня насквозь.

— Пожалуйста, — шепчу я, мой голос неузнаваем, измотан желанием. — Позволь мне… я буду хорошей. Я буду хорошей девочкой.

Тишина, которая следует за этим, невыносима. И тут я понимаю: это урок. Отрицание. Неприкосновение. То, что мне не позволено. И я ненавижу это… Боже, я ненавижу это, потому что я хочу.

Я хочу быть той, кто доставляет ему удовольствие.

Я хочу быть причиной, по которой он издает эти звуки, эти низкие, надрывные стоны, которые живут где-то между удовольствием и одержимостью. Я хочу быть той, кто их заслуживает. Я хочу, я хочу, я хочу, пока желание не становится всем, из чего я состою.

Я чувствую его взгляд на себе, наблюдающий за тем, как я борюсь со всей выдержкой, что у меня есть. Его дыхание становится прерывистым, каждый звук, который он издает, раздувает пожар, разгорающийся внутри меня, и я уже готова снова умолять, когда он наконец стонет, звук хриплый и необузданный, оставляя меня дрожащей, тоскующей, пока он не спеша приводит себя в порядок.

Наконец он подходит, развязывает путы и подхватывает меня, когда я обмякаю у него в руках. Его прикосновение мгновенно меняется с властного на бережное, когда он переносит меня на кровать и укладывает. Я пытаюсь оттолкнуть его, но слишком слаба, да и он не позволяет. Каждая частичка меня дрожит и выжжена этой жаждой. В глазах щиплет, легкая боль не имеет ничего общего с физической. Я даже не планировала говорить, слова вырвались сами:

— Я ненавидела это.

Он выдыхает, и на мгновение я думаю, что он может засмеяться. Но он не смеется. Вместо этого он обхватывает мою шею сзади и притягивает ближе, пока мой лоб не касается его.

— Я знаю, — говорит он. — Я знаю, Персик.

Мы проводим так несколько минут — лоб к лбу, деля один воздух, оба молчим, потому что слова не нужны. Достаточно просто дышать им, чувствовать, как его грудь поднимается под моей ладонью.

Он отстраняется и исчезает на мгновение. Возвращается с маленьким пузырьком мази и откручивает крышку. Опускается рядом на колени.

— Наклонись вперед, — говорит он.

Я подчиняюсь. Мое тело слушается без мысли, сдаваясь его нежности. Его руки, которые только что были такими властными, теперь благоговейно наносят прохладный бальзам на мою кожу.

Он очерчивает оставленные им следы с болезненной заботой, кончики пальцев задерживаются на каждом — будто заучивают их наизусть. Каждое прикосновение ощущается как рай.

Когда он заканчивает, мы оказываемся запутанными друг в друге, мое тело свернуто вокруг его. Его тепло просачивается в меня, пока я не перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Его дыхание касается моего виска, когда он наконец говорит:

— Ты была идеальна, — бормочет он. Пауза, затем мягче, ближе… — Я так горжусь тобой, Персик. Так чертовски горжусь.

Слова оседают глубоко, глубже, чем боль, глубже, чем желание. Я таю в его руках.

Его руки обвивают меня, удерживая, пока его большой палец выводит медленные, рассеянные круги на моей спине. Я закрываю глаза и вдыхаю его, и где-то в этой тишине что-то внутри меня исцеляется.

— Пойдем со мной на ужин, — говорит он небрежно.

Я напрягаюсь и высвобождаюсь из его объятий, что мое тело тут же ненавидит. Почему я должна встретиться с его матерью раньше, чем его невеста? Ничего из этого не имеет смысла.

Я проглатываю вопрос, застрявший в горле.

— Я не думаю, что это хорошая идея, Кэл… это… — начинаю я, не зная, как закончить фразу. Это неправильно? Нам не следует? Это только усложнит все? Есть сотня способов закончить, но ни один не кажется важным.

— Сделай это ради меня, — говорит он, и его глаза, Господи, эти глаза, впиваются в мои с такой интенсивностью, будто он пробивается сквозь каждую стену, которую я пытаюсь выстроить, между нами. — Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей мамой.

И просто так все аргументы, которые я подготовила, рушатся. Я не могу сказать нет, не когда он смотрит на меня так, с той сырой, незащищенной честностью, которую он редко позволяет мне увидеть.

— Хорошо, — говорю я, хотя каждый инстинкт во мне кричит, что это может быть плохой идеей. — Но при одном условии… — Озорная улыбка тянет мои губы. — Ты позволишь мне накрасить тебе ногти. Розовым.

Он закатывает глаза, насмехаясь.

— Категорически нет.

— Ну же, пожалуйста? — Я строю ему свою лучшую гримасу. — Это будет мило. У нас могут быть одинаковые розовые ногти. — Я сдерживаю смех, когда его выражение лица меняется, борясь между его обычным стоическим «я» и крошечным подергиванием улыбки.

— Я не крашу ногти.

— Ты хочешь сказать, что не уверен в своей мужественности настолько, чтобы красить ногти?

— О, я уверен в своей мужественности, — говорит он. — Я могу показать тебе, насколько я уверен, мне просто не нужен розовый лак, чтобы доказать это.

Я наклоняю голову, хлопая ресницами с притворной невинностью.

— О, ну же… ну пожалуйста?

Он вздыхает, качая головой, словно это какая-то огромная жертва, но я улавливаю смягчение в его взгляде, то тепло, которое он не может до конца скрыть.

— Ладно, ладно. Хватит. Тебе нужно отдохнуть.

Я моргаю, глядя на него широко открытыми, невинными глазами.

— Это значит «да»? Ты позволишь мне накрасить тебе ногти?

Он морщится, раздражение и веселье борются в его выражении лица.

— Если я скажу «да», мы можем, пожалуйста, перестать об этом говорить?

Я нетерпеливо киваю, моя улыбка слишком яркая, чтобы ее скрыть.

— Договорились.

Он вздыхает. Драматично.

— Ладно. Да. Но…

Я не даю ему закончить. Я уже вылезаю из постели, прежде чем он успевает остановить меня.

— Блэр… — предупреждает он.

— Не двигайся.

Он просто усмехается.

Я пересекаю комнату и открываю ящик комода, где он оставляет свои вещи. Я хватаю одну из его белых рубашек — огромную, пахнущую мылом и им, — и надеваю ее, не задумываясь. Она висит на мне, касаясь бедер.

Я возвращаюсь через тридцать секунд, слегка запыхавшись, держа маленький флакончик ярко-розового лака.

Кэлвин приподнимает бровь.

— Блэр.

— Я не пролью его.

— Это не то, что меня беспокоит.

Я забираюсь к нему на колени, устраиваясь там, как дома.

— Дай мне свои руки.

Он стонет, но все же протягивает их мне — ладонями вниз, пальцы длинные и мозолистые.

Я откручиваю крышку и начинаю с его левого большого пальца. Контраст почти невыносим: его слишком большая, грубая рука против яркого розового лака. Моя крошечная ладонь обхватывает его. Его предплечья напрягаются каждый раз, когда я крашу слишком близко к коже.

И все же он позволяет.

Позволяет мне красить каждый ноготь аккуратно, один за другим, пока я сижу у него на коленях с тем доверием, которое приходит только из вещей, которые мы не говорим вслух.

— У меня чувство, что ты пытаешься меня унизить.

Я ухмыляюсь.

— Я бы никогда. Поверь мне, розовый — это определенно твой цвет.

— Лгунья.

И все же он не останавливает меня.

Я заканчиваю одну руку и нежно дую на его костяшки, чтобы помочь им высохнуть. Он наблюдает за тем, как мои губы складываются, чтобы выдуть воздух, его глаза темны от чего-то, что я не решаюсь назвать.

— Знаешь, — бормочу я, переходя ко второй руке, — ты очень хороший холст.

— Это должно быть комплиментом?

— Мгм. — Я провожу кисточкой по его мизинцу. — Ты весь — сплошные твердые грани и мягкое сердце. Мне нравится этот контраст.

Он молчит секунду. Затем говорит:

— Тебе не стоит говорить такие вещи.

— Почему нет?

— Потому что я уже принадлежу тебе больше, чем должен.

Моя рука замирает.

Наши глаза встречаются. Потому что опять же, несмотря на все, что мы делаем, мы никогда не упоминаем слона в комнате: что это неправильно и что он не мой.

Но вместо того, чтобы отступить, я нежно дую на его последний ноготь, закрываю флакон и шепчу:

— Слишком поздно.

Он двигается быстро. Одна рука обхватывает мою талию, другая хватает за затылок, притягивая вплотную к себе.

— Персик, — говорит он искаженным шепотом, — ты понятия не имеешь, что со мной делаешь.

— Может быть, имею, — шепчу я в ответ.

Его лоб прижимается к моему.

— Тогда остановись.

— Хотела бы я знать как.

И это чистая правда. Я бы остановилась, если бы знала как, если бы была достаточно смелой, чтобы хотя бы хотеть это знать.

Спустя несколько часов я в своей комнате, одетая, с макияжем, смотрю на свое отражение в зеркале. Отражение смотрит на меня в ответ — неуверенное, взволнованное, нервное, виноватое. Я в десятый раз разглаживаю платье, руки дрожат. Что я делаю?

Это не просто знакомство с семьей. Я собираюсь встретиться с матерью жениха моей сестры. И самое примечательное, что Эбигейл, возможно, даже не видела эту женщину раньше.

Это неправильно. Даже извращенно. И все же… вот я здесь, добровольно погружаюсь все глубже в этот хаос.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь вниз. Внизу меня ждет Кэлвин, он небрежно прислонился к стене, будто все происходящее — совершенно обычное дело. Его взгляд скользит по мне, медленный, оценивающий, отчего, несмотря на все обстоятельства, у меня внутри все переворачивается.

— Ты выглядишь невероятно, — говорит он, беря меня за руку и кружа.

— Тебе нравится? Я сама его сшила.

Платье нежно-розового цвета в мелкий розовый принт мягко облегает ноги при каждом движении. Вырез-халтер открывает ровно столько, сколько нужно, чтобы выглядеть женственно, но не вызывающе. Облегающий лиф переходит в пышную, романтичную юбку, которая колышется, будто живая. В этом платье я чувствую себя… красивой.

Его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня.

— Ты сама это сшила? — Он протягивает руку, проводя пальцами по ткани. — Это прекрасно. Ты прекрасна.

Жар заливает мои щеки.

— Спасибо, — тихо говорю я, внезапно осознавая, как быстро бьется мое сердце.

Как только мы садимся в машину, о себе дает знать порка, которую я получила несколько часов назад. Я немного ерзаю, морщась, и тут замечаю на сиденье два букета. Один из них для меня? Что они значат? Я начала с нетерпением ждать цветов от него, хотя изо всех сил стараюсь не показывать, как сильно они на меня влияют.

— Даже не притворяйся, что тебе не терпится узнать, какой из них твой, — поддразнивает Кэлвин.

Я быстро отвожу взгляд, надеясь, что он не заметит правду в моих глазах. Я пожимаю плечами, притворяясь равнодушной.

— Я не понимаю, о чем ты.

Он смеется, и этот звук такой теплый, заразительный. Я ненавижу то, какой он красивый, и то, как сильно я хочу снова услышать этот смех.

— Ты очаровательна, — говорит он, берет подсолнухи и протягивает их мне. — Они твои. Они означают обожание и верность.

Эти слова едва не лишают меня самообладания. Обожание и верность. Это то, что он хочет сказать? Что он верен мне? Мысль абсурдна, даже смехотворна. Он помолвлен с моей сестрой. И все же, слыша это от него, я хочу верить. Я хочу верить ему.

Подсолнухи яркие, почти слишком яркие, будто им не место в чем-то настолько неправильном. И все же я выдавливаю легкую улыбку, заставляя голос оставаться ровным.

— Они мне очень нравятся, — шепчу я, проводя кончиками пальцев по мягким лепесткам. — Спасибо.

Мой взгляд падает на букет, который все еще лежит у него на коленях.

— А эти? — спрашиваю я, кивая на розовые гвоздики.

Он смотрит на них.

— Благодарность и материнская любовь, — объясняет он, затем смотрит на меня с той же легкой улыбкой. — Для моей мамы.

Это так мило. Этот мужчина — чересчур, в такие моменты он кажется слишком идеальным, и от этого у меня сжимается грудь. Я хожу по самому краю, и я это знаю. Но вот я здесь, сижу в машине с женихом своей сестры, сжимая цветы, которые означают обожание и верность. Какая ирония.

Я прикусываю губу, заставляя себя сохранять самообладание, но мои мысли предают меня. Он делает все слишком просто. Еще один шаг, еще одно прикосновение, еще один букет — и я могу совершить такую глупость, как влюбиться в него. Но это было бы безумием, верно? Полным сумасшествием.

Правда?

Я снова смотрю на него, и той улыбки, которую он мне дарит, достаточно, чтобы я поверила в существование единорогов.

Влюбиться в жениха моей сестры определенно было бы безумием, но эта идея не кажется такой уж невозможной, как должна была бы.

Чем дольше мы едем, тем сильнее стучит пульс в моих ушах, заглушая доводы разума и логики, пока не остается только беспокойный ритм нервов.

Знакомство с его матерью кажется чем-то слишком интимным, словно пересечением линии, которую уже нельзя вернуть назад.

Конечно, мы уже делали вещи, которые заслужили бы нам особый уголок в аду, но почему-то это кажется хуже.

Когда машина наконец замедляется, я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Поместье перед нами — не просто дом. Белые колонны, ухоженные живые изгороди, подъездная дорога достаточно широкая для трех машин. Каждое окно сияет, будто никогда не знало пыли.

Водитель плавно останавливает машину у входа, и прежде, чем я успеваю собраться с мыслями, Кэлвин уже выходит. Он обменивается парой слов с Джаредом, что-то насчет звонка, когда мы будем готовы уезжать, а затем поворачивается к моей двери.

Когда он открывает ее, внутрь врывается полуденный свет. Он протягивает мне руку, как будто это самое естественное дело в мире. И хотя я знаю, что не должна, я принимаю ее.

— Готова? — спрашивает он.

Я киваю, хотя нервы скручивают живот еще туже.

— Настолько, насколько это вообще возможно.

— Мам, — зовет Кэлвин, когда мы входим.

— На кухне, — отвечает теплый, сладкий голос.

Я чувствую, как у меня переворачивается в животе, когда мы направляемся к кухне. Моя хватка на руке Кэлвина усиливается сама собой, без моего ведома. Внезапно он останавливается, поворачиваясь ко мне с обеспокоенным лицом.

— Ты в порядке? — спрашивает он, нахмурившись.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты вцепилась в мою руку как в спасательный круг. Давай, дыши. Расслабься. — Он подходит ближе, и его присутствие мгновенно меня заземляет.

Я с шумом выдыхаю, пытаясь разжать кулаки.

— Я просто… что, если я ей не понравлюсь?

— Ты ей понравишься.

Он говорит это так уверенно, будто нет места сомнениям. Но это не успокаивает бушующие во мне нервы. Он, наверное, приводил домой много женщин — уверенных, ухоженных женщин, которые принадлежат его миру. Я не такая. Более того, меня здесь не должно быть.

— Дыши.

Эта команда вырывает меня из оцепенения, и тут я понимаю, что вообще не дышала.

— Блэр, — снова говорит он, на этот раз тверже. Его рука поднимается, слегка охватывая мою шею, не чтобы удержать, а чтобы направить. Он сжимает совсем чуть-чуть, чтобы вернуть меня в реальность. — Дыши.

Воздух вырывается из моих легких, и когда я наконец вдыхаю снова, это ощущается как первый настоящий вдох за весь день.

— Вот так. — Его большой палец поглаживает мою челюсть. — Моя девочка. А теперь посмотри на меня.

Я смотрю.

— Все будет хорошо. Я рядом. И если нет… если в какой-то момент ты почувствуешь, что что-то не так, мы уйдем. Поняла?

Я киваю, веря ему. Он бы ушел без раздумий, если бы это было нужно мне.

— Цвет? — спрашивает он, голос тише.

На мгновение я подумываю сказать желтый. Мысль о знакомстве с его матерью ужасает меня. Что, если она посмотрит на меня и сразу поймет, что я не та женщина, с которой она должна была встретиться? Что, если она меня не примет? Но потом я думаю о нем, о его руке, твердо лежащей на моей, о его спокойной уверенности, и я знаю.

— Зеленый.

На его губах играет слабая улыбка.

— Я горжусь тобой, — тихо говорит он, убирая прядь волос за мое ухо.

— За то, что выбрала зеленый? — спрашиваю я, и у меня вырывается нервный смешок.

Он качает головой.

— За то, что подумала об этом, прежде чем ответить.

Он целует меня медленным, затяжным поцелуем, а затем берет за руку. Мы вместе идем на кухню, и в тот момент, когда я вижу ее, статную, элегантную, я понимаю, от кого Кэлвин унаследовал свое хладнокровие.

Мать Кэлвина сидит за мраморным островом, фарфоровая чашка чая изящно балансирует между ее пальцами. Она ошеломляющая, элегантная, красивая темнокожая женщина, чье присутствие заполняет всю комнату, ей не нужно произносить ни слова. Ее кожа светится на фоне кремовой шелковой блузки, и каждая деталь ее образа шепчет о богатстве, а не кричит о нем. Бриллиантовые пусеты поблескивают, когда она поворачивает голову, а ее духи, что-то нежное и дорогое, окутывают воздух тихой изысканностью.

Она поднимает взгляд, когда мы входим.

— Кэлвин, — говорит она, голос гладкий, как атлас. Затем ее взгляд переходит на меня.

На мгновение мне кажется, что она видит каждый секрет, который я когда-либо пыталась скрыть.

Я натягиваю улыбку, хотя пульс колотится. Мои пальцы подергиваются, и я сцепляю их вместе, пытаясь заставить их замереть.

— Мам, — говорит Кэлвин в знак приветствия, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку. — Ты прекрасна, как всегда. Я принес тебе цветы.

Она сияет, принимая букет. Она вдыхает аромат и улыбается.

— Благодарность и материнская любовь, — говорит она с нежностью. — Вы, мальчики, точно, как ваш отец. Спасибо, мой родной.

Она притягивает его в еще одно объятие, и я замечаю, какая она маленькая по сравнению с Кэлвином. Интересно, пошел ли он в отца ростом.

Ее взгляд снова останавливается на мне. И она улыбается.

— Ты, должно быть, Блэр, — восклицает она, притягивая меня в теплые, неожиданные объятия, прежде чем я успеваю среагировать.

Я замираю на секунду, ошеломленная тем, что она уже знает, кто я. Слова застревают в горле. Я, наверное, выгляжу растерянной, потому что она тихо смеется, отстраняясь.

— Кэлвин звонил раньше и сказал, что приведет кого-то на ужин, — объясняет она с понимающей улыбкой. — Мне пришлось вытягивать твое имя из него, но очень приятно познакомиться.

— Мне тоже, миссис…

— О, нет. Называй меня Джуэл, — прерывает она с улыбкой.

— Я бы не посмела, мэм, — говорю я, и ее улыбка становится шире.

— Тогда называй меня Мама Джуэл — так меня все называют. Иди, давай сядем и познакомимся поближе. — Она указывает на стул рядом с тем, который занимала сама.

Я только устраиваюсь на своем месте, как чей-то голос разрезает комнату, как упавший бокал.

— Ну наконец-то ты, блять, появился. Я уже думал, что придется идти вытаскивать тебя из кабинета.

Грубость кажется абсурдной в таком красивом доме, перед женщиной, которая выглядит так, будто соткана из спокойствия и шелка. Я резко поднимаю голову. Мужчина заполняет дверной проем, неся пакет с продуктами. Он высокий, возможно, даже выше Кэлвина, с закатанными рукавами, татуировки обвивают обе руки замысловатыми темными узорами. Его брови комично приподнимаются, когда его взгляд падает на меня, замешательство мелькает на лице, прежде чем он смотрит прямо на Кэлвина.

— Какого хрена? — выпаливает он, в голосе слышен шок.

Прежде чем Кэлвин успевает сказать хоть слово, голос Мамы Джуэл обрушивается на него, как судейский молоток.

— Мальчик, лучше следи за своим языком в моем доме, пока я не вымыла его мылом. И не думай, что ты слишком взрослый для этого.

Улыбка мужчины исчезает в одно мгновение.

— Прости, мам, — бормочет он, его смущение мгновенно.

Мам?

— Блэр, — плавно говорит Кэлвин, — познакомься с моим братом-придурком, Десмондом.

— Старшим братом, не забывай, — парирует Десмонд с самоуверенной усмешкой.

Мои глаза расширяются. Это тот ирландский близнец, о котором упоминал Кэлвин? Тот, кто владеет Luxe? Я не ожидала, что он будет белым.

— Иди на хрен, — парирует Кэлвин, но улыбается, пересекая кухню и обнимая брата.

— Вы, мальчики, знаете, что не стоит заставлять меня повторяться. Я надеру задницы вам обоим, продолжайте в том же духе, — предупреждает Мама Джуэл, грозя им обоим пальцем, словно устанавливает правила для всей планеты.

Я не могу сдержаться и хихикаю. Момент выбран идеально. Кэлвин буквально только что наказал меня, а теперь его мать грозит ему тем же самым. Ирония очевидна, и на несколько секунд все в комнате кажется обезоруживающе, чудесно обычным.

— О, это смешно, да? — дразнит Кэлвин, пытаясь выглядеть суровым, но не в силах скрыть улыбку.

— Немного, — признаю я, все еще смеясь.

— Ты еще поплатишься… — предупреждает он, но прежде, чем он продолжает, Мама Джуэл вмешивается, защищая меня.

— Не смей ей угрожать. Она может смеяться сколько хочет, — говорит она, бросая на Кэлвина острый взгляд, а мне дарит теплую, защитную улыбку.

— Мама, — слабо протестует Кэлвин.

— Тихо, дай мне познакомиться с Блэр, — настаивает она, снова переключая все свое внимание на меня.

Я не могу удержаться и показываю Кэлвину язык, чувствуя себя удивительно легко и по-настоящему желанной.

— Блэр, Блэр, Блэр. Знаешь, ты напоминаешь мне кое-кого. Ее зовут Эбигейл. Ты случайно не знаешь ее? — Голос Десмонда прорезает непринужденную болтовню, и я стискиваю зубы.

Я достаточно хорошо знаю своего брата, чтобы понимать: он не пытается быть злым, но мне все равно хочется врезать ему за то, что он упомянул Эбигейл, особенно при нашей матери.

Но я не могу. Во-первых, мама сидит с нами за столом. Во-вторых, в отличие от Джастина, Кингсли и меня, которые занимаются боксом ради разрядки, Десмонд дерется по-настоящему. На нелегальных подпольных рингах Нью-Йорка, между прочим. Днем он известный шеф-повар и бизнесмен, а ночью — уличный боец. Меня бы вырубили, если бы попытался сразиться с ним один на один.

Я бросаю взгляд на Блэр, и она смотрит на меня в ответ, словно спрашивая разрешения быть честной. Я незаметно сжимаю ее бедро под столом, давая понять, что можно говорить правду. У меня сжимается грудь от осознания того, что эта женщина каким-то образом пробралась мне под кожу. То, что начиналось как нечто чисто физическое, как то, от чего я легко смогу отказаться, как только получу ее, превратилось во что-то более глубокое. Я уже несколько раз был с ней, но жажду большего. Она в моей крови, хочу я признавать это или нет.

Я еще не готов дать этому определение, но я знаю. Я понял это, когда не смог удержаться и рассказал о ней маме.

Десмонд знает все об Эбигейл. Он не одобряет мой брак с ней ради выполнения какого-то детского обещания. Но ему легко говорить. У него была одна мечта, и он осуществил ее; он открыл самые востребованные рестораны в Бостоне, Чикаго, Вегасе, а теперь работает над открытием еще одного в Нью-Йорке.

Блэр прочищает горло, ее щеки ярко-розовые. Надо было знать, что, приведя ее сюда, я запутаю ее и усложню ей жизнь. Мне следовало бы отпустить ее, дать ей свободу сбежать из этой извращенной ситуации. Но я эгоист. Мне нужно, чтобы она была рядом.

— На самом деле она моя сестра, — тихо говорит Блэр, опуская взгляд в тарелку.

Брови Десмонда приподнимаются в притворном недоверии, когда его взгляд переходит на меня.

— Да ты что.

Конечно, он знает, кто она такая; он был рядом, когда я получил результаты проверки анкетных данных, которую я заказал на Эбигейл. Чего он не знает, так это того, что Блэр стала значить для меня.

Черт, я даже сам не знаю, что она для меня значит. Не до конца.

Все, что я знаю, — я хочу ее. Не только в очевидном, физическом смысле. Я хочу ее так, как мужчина может хотеть женщину.

Я хочу узнать ее любимые песни. Я хочу слышать, как она смеется, когда думает, что никто не слушает. Я хочу водить ее на настоящие свидания, такие, о которых она будет вспоминать спустя годы и улыбаться.

Я хочу позволить ей покрасить мои ногти в розовый цвет, если это заставляет ее глаза сиять. Я хочу тихие утра, ночные разговоры ни о чем, хаос, беспорядок. Я хочу штормы и солнечный свет.

Я хочу быть тем, кто держит ее, когда она устала. Тем, кому она выговаривается, когда мир становится слишком шумным. Тем, кто каждый чертов день напоминает ей, что она уже более чем достаточна.

И если бы она попросила меня, я бы позволил ей выкрасить весь мой мир в розовый цвет, просто чтобы доказать, что я принадлежу ее миру.

Я чертовски влип.

— Сколько у тебя братьев и сестер? — спрашивает мама, мягко возвращая разговор в нужное русло.

Я благодарен. Она расспрашивала Блэр о семье и учебе, легко и непринужденно… пока Десмонд не решил поработать ассистентом.

— У меня только одна старшая сестра, Эбигейл… — начинает Блэр, и в ее голосе слышится тепло, когда она говорит о сестре.

Но я больше не слушаю.

Мое внимание переключается на Десмонда. Мы встречаемся взглядами, и становится ясно, что нам нужно поговорить.

— Я сейчас вернусь, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать Блэр в макушку.

— О… хорошо, — говорит она, выглядя растерянной, но не настаивает.

Мы выходим на заднюю террасу. Терраса не сильно изменилась с тех пор, как мы были детьми. Тот же прохладный сланец под ногами, те же кованые перила, изогнутые по краю, как канаты на ринге.

Наш отец велел построить ее, когда мы были маленькими, говорил, что каждому бойцу нужно место для отдыха между раундами, что даже воины заслуживают покоя.

Он часами сидел здесь, плечи слишком широкие для стула, мозолистые руки обхватывали стакан с виски, наблюдая за закатом, словно это было частью его тренировочного процесса. Это было единственное время, когда мы видели его по-настоящему спокойным.

Это был его уголок мира.

Мы с Десмондом потратили полжизни, спаррингуя здесь без перчаток, обмениваясь джебами со словами вместо кулаков. Именно здесь мы выкурили наши первые украденные сигары. Где он говорил мне, что я дерусь как дерьмо, а я отвечал ему, что он слишком мягкий, чтобы когда-либо победить в драке. Где отец учил нас, как держать удар и не подавать виду. Где мы сидели в ночь его похорон, не произнося ни слова.

Мебель новая. Изящные черные диваны и костровая чаша стоят теперь там, где раньше была его старая скамья, но призраки все еще здесь.

Как только мы садимся, Десмонд достает тонкий серебряный портсигар, открывая его с привычным щелчком. Внутри два плотно скрученных косяка. Он протягивает мне один, и я беру его.

Как только я улавливаю запах, я точно знаю, откуда он: наш диспансер в Колорадо. Высший сорт, топовый уровень, чертовски мягкий. Мы тайные партнеры, но продукт никогда не врет.

Он щелкает зажигалкой в мою сторону, и я закуриваю, глубоко затягиваясь. Дым тянется через мои легкие, теплый и успокаивающий. Это ничего не исправляет, но притупляет остроту.

— Какого черта ты делаешь? — спрашивает он, выдыхая резкое облако дыма.

Я не отвечаю сразу, вместо этого делая еще одну затяжку.

— Не знаю, чувак, — говорю я наконец, медленно выдыхая. Это правда. Я потерян больше, чем когда-либо.

Он смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Младшая сестра твоей невесты? Я ударился головой и проснулся в какой-то извращенной альтернативной реальности, где я — ответственный? — Он проводит рукой по лицу, качая головой. — Как ты вообще позволил этому случиться?

Он прав: я всегда был тем, кто сохраняет хладнокровие. Десмонд всегда был безрассудным, импульсивным, непредсказуемым джокером. А теперь вот я, тот, кто привел кого-то — не просто кого-то, а ее — домой, чтобы познакомить с мамой.

Младшая сестра Эбигейл.

Черта, которую я никогда не должен был переступать.

Но теперь, когда я это сделал… я не уверен, что смогу повернуть назад.

— Не знаю, — повторяю я, выдыхая дым. — Но мне нужно, чтобы ты держал язык за зубами по этому поводу.

Десмонд приподнимает бровь и делает еще одну медленную затяжку.

— О, черт… она ведь не знает, да? А как насчет Эбигейл? Она знает, что ты трахаешь ее младшую сестру?

Я хочу сказать ему, чтобы он следил за языком, когда говорит о моей девочке, но останавливаю себя, прежде чем дать ему такое оружие.

Моя девочка.

Проблема в том, что это чувствуется правильным. Мысль о том, что Блэр — это что-то меньшее, не укладывается у меня в голове.

Смех Десмонда раздается громко и безудержно. Он откидывается назад, ухмыляясь, как самодовольный ублюдок, которым он всегда был. Я закатываю глаза и показываю ему средний палец.

— Господи, — говорит он между смешками, указывая на меня сигарой. — Ты любишь ее.

— Не будь смешным. Это просто… — Я замолкаю, подбирая правильное слово, — …это просто секс, хорошо? — Я избегаю его взгляда, что вызывает еще один тихий, понимающий смешок.

— Господи, — говорит он тише, веселье угасает. — Ты действительно любишь ее.

— Ладно, мне нужно, чтобы ты перестал нести такую чушь. Это не смешно. — Мой тон резче, чем я предполагал, но в нем нет привычной остроты, и он это знает.

Десмонд ухмыляется — таким взглядом, который может сделать только старший брат.

— К тому же, — добавляю я, пытаясь найти почву под ногами, — что из того, что я сделал, заставляет тебя думать, что я стану настолько подкаблучником?

— Э-э, во-первых, ты привел ее познакомить с мамой, — говорит он, поднимая палец, словно перечисляя неоспоримый список. — Не знаю, развилась ли у тебя внезапно амнезия, но мы оба годами договаривались, что не приводим женщин домой, если они ничего не значат.

Ну, знаешь, из уважения.

Я фыркаю, отмахиваясь от него, но воспоминание об этом разговоре всплывает в памяти ясно, как день. Это было жесткое правило, и мы никогда его не нарушали… до сих пор.

— К тому же, — продолжает он, — посмотри на себя.

— Что со мной? — спрашиваю я, скрестив руки, бросая ему вызов.

— О, да ладно, чувак. Посмотри на свои ногти. — Он жестикулирует, заливаясь смехом, когда я снова показываю ему средний палец, на этот раз демонстрируя те самые розовые ногти, которые она накрасила. — Ты сидишь здесь с розовыми ногтями, и собираешься сказать мне, что это просто интрижка?

— Отвали, чувак, — бормочу я. — Это просто мой новый стиль. — Я пытаюсь звучать небрежно, но даже я чувствую неубедительность своего оправдания.

Он фыркает.

— Конечно, конечно. Продолжай говорить себе это. — Он подается вперед, глаза сверкают. — Скажи хотя бы, что ты все еще не планируешь доводить дело до свадьбы.

Я молчу, потому что правда в том, что я не знаю. Часть меня хочет послать все к черту и жениться на Блэр, но это безумие. Мы едва знаем друг друга, и кто сказал, что она чувствует то же самое?

— Твою мать, — говорит Десмонд, растирая лицо ладонью. — Ты понимаешь, в какую яму ты себя загоняешь?

— Я знаю, ясно? — огрызаюсь я, разочарование переполняет меня. — Но я должен жениться на Эбигейл. Я не могу отступить сейчас… черт, это выходит из-под контроля, но я так близко.

— Это точно. Но ты знаешь, что я прикрою тебя, что бы ни случилось, — говорит он. — От рождения до смерти.

Улыбка трогает мои губы. Эта фраза была нашей с самого детства, мы связаны любовью, даже несмотря на то, что у нас нет общей крови.

Мои родители усыновили Десмонда еще до моего зачатия. Мама нашла его брошенным в мусорном баке по пути с работы. Он был новорожденным, едва цепляющимся за жизнь.

— От рождения до смерти, — повторяю я, и эти слова успокаивают, несмотря на хаос. Я выпускаю еще одну струю дыма, нуждаясь в смене темы. — Расскажи, как продвигаются дела с новым рестораном.

Десмонд откидывается назад, расслабляясь.

— Все по графику. Через пару дней я возвращаюсь, чтобы встретиться с подрядчиками.

— Значит, все еще по плану?

— Плюс-минус неделя, — говорит он, пожимая плечами, и уверенность в его голосе заставляет меня гордиться им.

— Здесь… все в порядке? — Звук голоса Блэр вырывает нас обоих из мыслей. Я смотрю в сторону двери, и Боже, она сногсшибательна. Улыбка растягивается на моем лице, как только она выходит на террасу.

— Иди сюда. — Я делаю ей жест, и она подходит. Я усаживаю ее к себе на колени, наслаждаясь теплом ее тела рядом со своим.

— Можно? — спрашивает Блэр, указывая на мой косяк. Мы с Десмондом обмениваемся озадаченными взглядами; я этого не ожидал.

— Конечно.

Я передаю его ей, и она делает затяжку, вдыхая так глубоко, как может, не закашливаясь, будто она делала это уже тысячу раз. Она делает еще одну затяжку, и я протягиваю руку, чтобы забрать косяк.

— Ладно, полегче.

— Ты совсем не веселый, — надувается она, и я не могу не усмехнуться.

— А ты, видимо, слишком веселая, — дразню я. А я-то думал, что она невинна.

— Так, о чем вы говорили? — спрашивает она, немного ерзая, чтобы устроиться удобнее у меня на коленях, непреднамеренно заставляя мое тело реагировать способами, которые я не могу контролировать.

— Десмонд открывает ресторан в Нью-Йорке…

— О, да! Ты ведь владеешь «Luxe», да? Мы ходили в твой ресторан здесь, в Бостоне. Еда была восхитительной! — хвалит она, ее глаза загораются.

— Ну, я рад, что тебе понравилось. Надеюсь, увидеть тебя на открытии ресторана в Нью-Йорке. Кэлвин будет там.

Тело Блэр напрягается, совсем немного, но я замечаю. Я замечаю каждое ее малейшее движение, каждую искорку в ее глазах, даже когда она продолжает разговор с Десмондом, смеясь и подшучивая, будто ничего не случилось. Я не давлю; сейчас не время. Но что-то определенно не так.

Спустя несколько часов, после того как мы попрощались, мы едем в машине обратно в пентхаус. И хотя вечер был идеальным, Блэр смеялась, сливалась с моей семьей, будто была рождена для этого, но, как только мы сели в мою машину, ее настроение изменилось.

Та легкая улыбка, которую она носила весь вечер, исчезла, сменившись жестким, отстраненным выражением лица. Она едва смотрела в мою сторону с тех пор, как мы отъехали, глядя в окно, ее челюсти сжаты. Молчание убивает меня.

За то короткое время, что она в моей жизни, я стал полностью зависим от нее. От звука ее голоса, заполняющего любое тихое пространство, от ее остроумных ответов и подколов, которые заставляют меня хотеть притянуть ее ближе и с целовать эту дерзость прямо с ее губ. Но больше всего меня цепляет то, как она смотрит на меня, по-настоящему видит меня, словно я нечто большее, чем костюм, большее, чем имидж, которого все ждут. Но прямо сейчас она закрылась, ушла в себя, и это сводит меня с ума.

— Выкладывай, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Она молчит мгновение, затем пожимает плечами.

— Я в порядке, — говорит она пренебрежительно, но я достаточно знаю, чтобы понять: когда женщина говорит, что она в порядке, она далеко не в порядке.

— Блэр…

— Просто забей, Кэлвин. Я в порядке. — Она наконец поворачивается ко мне, и, наверное, я бы отстал, если бы не боль, мелькнувшая в ее глазах.

— Джаред, — говорю я, — найди место, где можно припарковаться. Кажется, нам с мисс Миллер нужно поговорить.

Она стонет, закатывая глаза.

— Кэлвин, это не нужно…

— Конечно, босс, — отвечает Джаред, и следующие несколько минут проходят в напряженной тишине. Она сверлит меня взглядом, а я позволяю ей это, сохраняя молчание — знаю, она ненавидит, когда я не реагирую. Наконец Джаред находит тихое место, паркуется и выходит, чтобы дать нам уединиться.

Она скрещивает руки и фыркает.

— Это было излишне драматично. Мы уже почти доехали до пентхауса.

Я приподнимаю бровь, ожидая, пока она сдастся. Когда она не дает мне того, чего я хочу, я откидываюсь назад, складывая руки, сопоставляя ее упрямство со своим терпением.

— Ты знаешь, я не люблю повторяться, Персик. Мы будем сидеть здесь всю ночь, если придется. Я очень терпеливый мужчина.

Она сужает глаза, раздраженная.

— Ты невыносимый мужчина, вот кто ты.

— Осторожнее.

Мой голос понижается ровно настолько, чтобы она поняла, что я серьезен, и она закатывает глаза. Естественно, я усмехаюсь. В ней есть огонь, и будь я проклят, если не люблю каждую искру. Она понятия не имеет, как этот ее огонь притягивает меня.

— Что мы делаем, Кэлвин? — спрашивает она, в отчаянии вскидывая руки.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Это. Мы! — Она указывает, между нами. — Я не могу так. Я не должна делать этого с женихом моей сестры. Боже, я чувствую себя ужасным человеком, и то, что я приехала сюда знакомиться с твоей матерью и братом, только усложняет все. — Она выдыхает, явно мучаясь. — Нам нужно остановить это…

Я знаю, что должен прервать ее мысли, пока не потерял ее по-настоящему.

— Иди сюда, — приказываю я, и она фыркает, качая головой.

— Я думаю… — говорю я, мои руки двигаются к ремню, металлический щелчок пряжки разрывает тишину в машине, — у тебя есть привычка заставлять меня повторяться, — продолжаю я, медленно вытаскивая ремень. Мои глаза впиваются в ее, пока я позволяю тяжести своих слов осесть. — И ты знаешь, как сильно я это ненавижу.

В замкнутом пространстве машины я слышу, как она тяжело сглатывает. Ее нервозность ощутима, но также и ее решимость.

— Стоп-слово? — спрашиваю я мягче, предлагая выход, если она захочет. Но огонь в ее взгляде говорит, что она не захочет.

— Бархат, — шепчет она, голос едва слышен, но непоколебим.

— Хорошо. — Я усмехаюсь. — Пять… четыре…

Прежде чем я дохожу до трех, она двигается. Неохотно она соскальзывает на гладкое кожаное сиденье, ее отношение сквозит в каждом движении. Она сопротивляется, цепляясь за свой контроль, но неоспоримое притяжение между нами побеждает. Когда она оказывается достаточно близко, я хватаю ее, затягивая на свои колени, ее ноги охватывают меня.

Я наклоняюсь, мои губы касаются ее уха, пока я говорю низким шепотом:

— Позволь мне прояснить одну вещь, Персик: ты стала моей в ту же секунду, как подписала этот контракт. Уйти не получится, пока я не позволю… или пока ты не используешь свое стоп-слово.

Я провожу руками по ее бедрам и хватаюсь за подол ее платья, задирая его достаточно высоко, чтобы обнажить тонкую, дразнящую ткань ее стрингов. Она вздрагивает под моим прикосновением, последние остатки сопротивления рушатся.

Проведя ладонью по ее идеальной, округлой попке, я наношу два резких шлепка по каждой ягодице. Звук удара заполняет машину, за которым следует ее быстрый вздох. Мой рот приоткрывается, когда я смотрю на нее — дыхание тяжелое и сбивчивое, губы дрожат, когда она закусывает их, что пробуждает во мне что-то дикое.

Когда мои пальцы касаются ее прикрытой киски, ее дыхание перехватывает. Ткань уже влажная. Зацепив пальцем за пояс ее трусиков, я тяну их по коже. Она тихо стонет, когда мой ноготь касается ее клитора. Резким рывком я срываю эту хрупкую преграду.

— Сэр… — выдыхает она, голос полон нужды и покорности.

Я направляю ее, располагая так, как хочу. Моя рука скользит по ее бедру, поднимаясь выше, и ее дыхание сбивается от каждого прикосновения.

— Ты будешь делать именно то, что я говорю. Каждую. Гребаную. Вещь.

— Да, сэр, — шепчет она, голос дрожит, но полон желания.

— Моя девочка. — Я усмехаюсь. — Теперь расстегни мои брюки и достань мой член.

Ее руки быстро двигаются к моей ширинке. Я слегка приподнимаю бедра, помогая ей стянуть их достаточно, вместе с боксерами. Когда ее рука обхватывает меня, я шиплю от прикосновения.

— Господи… — стону я, простое прикосновение посылает волну удовольствия через меня. Она улыбается, видимо, гордая своей реакцией — опасная маленькая лисица, которая знает, какой властью обладает.

— Мне нужно, чтобы ты насквозь промокла, если я собираюсь трахать тебя, — рычу я, голос густой от голода. — Так что заставь себя кончить на мой член.

Решительным рывком я стягиваю ее платье, обнажая ее идеальную, упругую грудь. У меня пересыхает во рту, когда я смотрю на нее. Она гребаный шедевр, и эта грудь — та идеальная вещь, которую можно увидеть только во сне.

— Твою мать, — бормочу я себе под нос, не в силах удержаться, чтобы не прикоснуться. Я сильно сжимаю один из ее сосков, достаточно, чтобы она поморщилась, что только разжигает мое желание. — Я сказал, заставь себя насквозь промокнуть, — повторяю я.

Когда я наклоняюсь вперед, мои губы находят ее шею, пробуя нежную кожу, двигаясь вниз поцелуями и укусами, пока не добираюсь до ее груди. Я не тороплюсь, уделяя каждой груди должное внимание, всасывая и облизывая, пока ее мягкие хныканья не превращаются в нуждающиеся стоны.

— Я… я… — лепечет она, задыхаясь, между нервами и потребностью, которую она не может отрицать.

— Давай, Персик, — дразню я, мои губы касаются ее уха. — Не стесняйся теперь. Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Одной рукой на бедре я располагаю свой член чуть выше ее влажного входа, медленно проводя им по ее щели, дразня ее каждым дюймом своей длины. Она дрожит, ее бедра инстинктивно двигаются в погоне за трением.

— Чувствуешь это? — спрашиваю я низким хриплым голосом. — Вот что ты делаешь со мной. А теперь заставь себя кончить для меня. Я хочу чувствовать, как ты заливаешь меня, прежде чем я трахну тебя так глубоко, что ты всю ночь будешь кричать мое имя.

Она закусывает губу, ее рука дрожит, когда она тянется, между нами, ее пальцы касаются моего члена. Я хватаю ее за запястье, останавливая.

— Ай-ай-ай, — говорю я с усмешкой. — Я сказал, заставь себя кончить, а не позволить мне сделать это за тебя. — Я отпускаю ее руку и кладу свою на ее талию, крепко сжимая ее бедра. — Покажи мне, как сильно я тебе нужен, детка. Садись на него. Испачкай меня.

Ее глаза впиваются в мои, смесь вызова и желания бурлит в их глубине. Медленно она двигает бедрами, проводя своей влажной киской по моему стволу, покрывая меня своей влагой.

— Вот так, — бормочу я, моя рука скользит назад, чтобы сжать ее задницу. — Продолжай. Черт, ты уже такая мокрая. Я чувствую, как сильно ты этого хочешь. Ты собираешься насквозь промокнуть, правда?

— Да, сэр, — шепчет она, ее движения становятся смелее, клитор касается края моего члена с каждым движением.

— Черт, — стону я, наблюдая, как она теряет себя, ее дыхание срывается на короткие всхлипы, когда темп ускоряется. — Посмотри на себя. Такая отчаянная, чтобы кончить на меня. Тебе ведь нравится, что я это чувствую, правда?

— Да, — вскрикивает она, вонзая ногти в мои плечи для поддержки, когда ее тело дрожит от потребности.

— Ты чертовски красива, когда такая, — рычу я, мои руки перемещаются, чтобы обхватить ее грудь, мои большие пальцы теребят ее твердые соски. — Вся моя. Каждый стон, каждая дрожь, каждый чертов оргазм — мой.

Ее бедра дрожат, и я чувствую, как ее тело напрягается, когда она балансирует на грани.

— Вот так, детка. Не останавливайся. Кончай для меня. Залей этот член, а потом я трахну тебя так сильно, что ты будешь чувствовать меня несколько дней.

Ее голова откидывается назад, сдавленный стон срывается с ее горла, когда она наконец ломается, ее оргазм накрывает ее волнами. Я чувствую, как ее смазка пропитывает меня, ее киска пульсирует против моей длины.

— Хорошая девочка. — Я притягиваю ее вниз, чтобы яростно поцеловать. — А теперь, когда ты меня испачкала, теперь моя чертова очередь.

Не давая ей шанса прийти в себя, я хватаю ее за бедра и занимаю позицию, вхожу в нее одним медленным, мучительным движением. Ее крик резок, ее стенки плотно сжимаются вокруг меня, и я издаю гортанный стон. То, как она принимает меня, такая тугая, такая мокрая — этого почти достаточно, чтобы я развалился прямо здесь.

— С… сэр, — выдыхает она. Ее руки впиваются в мои плечи, будто она держится за жизнь.

— Ты справишься, Персик. Почти все, — хриплю я, покрываясь потом, пока проникаю глубже. Ее тело идеально подчиняется мне, каждый дюйм ее тела подстраивается под мое. — Ты так хорошо меня принимаешь. Я так горжусь тобой.

Я целую ее, проглатывая ее вздохи и стоны, пока не оказываюсь полностью внутри нее. Ее бедра дрожат вокруг меня, когда мы оба выдыхаем, наше дыхание смешивается в заряженном воздухе.

— Чувствуешь это? — хриплю я против ее губ, пока начинаю двигаться, толчки медленные и обдуманные. — Это я заявляю на тебя свои права. Каждый дюйм тебя — мой. Скажи это.

— Твой, — задыхается она. Я ускоряю темп, мой контроль ускользает с каждым толчком.

— Черт возьми, так и есть. — Мои руки сжимают ее бедра крепче, направляя ее движения, чтобы соответствовать моим. — И я не остановлюсь, пока не вытрахаю каждую мысль из этой красивой маленькой головки.

Она стонет, ее голос высокий и сбивчивый, когда ее бедра начинают двигаться сами, встречая каждый мой толчок с такой срочностью, что это сводит меня с ума.

— Вот так, детка, — хвалю я, мои руки скользят вверх по ее спине, запутываясь в ее волосах. Я слегка оттягиваю ее голову назад, открывая ее шею, и провожу губами по ее пульсу. — Я хочу, чтобы ты была громкой. Пусть все знают, кто заставляет тебя чувствовать себя так хорошо.

— Сэр, — стонет она, сжимаясь вокруг меня, явные признаки ее приближающегося оргазма.

— Хорошая девочка, — бормочу я против ее кожи, мои зубы касаются ее плеча. — Ты близко, да? Я чувствую это. Ты собираешься кончить на мой член снова, да?

— Да… О Боже, да, — кричит она, впиваясь ногтями глубже, ее тело выгибается навстречу мне, когда она теряет контроль.

— Тогда кончи, Персик. Кончи для меня, — приказываю я, мой голос темный и неумолимый, когда я вхожу в нее сильнее, быстрее, подталкивая ее прямо к краю.

Ее крик разрывает воздух, когда она разбивается; ее киска сжимает меня, как тиски, с каждым спазмом оргазма. Ее тело дрожит на моем, и я стону — жар ее разрядки почти увлекает меня следом.

— Черт, ты невероятная, — рычу я, мои движения неумолимы, пока я преследую свою собственную разрядку. — Ты моя, детка. Каждый дюйм тебя принадлежит мне, и я никогда тебя не отпущу.

Я чувствую, как она снова сжимается вокруг меня, ее перевозбужденное тело реагирует на каждый толчок. Вид ее — раскрасневшейся, дрожащей, полностью разбитой — мой любимый ее образ. Из ниоткуда в моей голове возникает картина того, как она беременна моим ребенком, и это перебрасывает меня через край.

С гортанным стоном я погружаюсь глубоко в нее, моя разрядка обрушивается на меня, как товарный поезд.

— ЧЕРТ… черт возьми. — Я кончаю и кончаю.

Откуда, блять, это взялось?

— Ты ведь знаешь, что не нужно было ничего приносить? — говорит Кэлвин, глядя на корзину с фруктами в моих руках так, словно это какой-то инородный предмет.

Мы в лифте, поднимаемся к его друзьям. Судя по всему, сегодня вечер покера. Я сказала ему, что мне необязательно ехать, но он настоял. Он откинулся на стену, ноги небрежно скрещены, и выглядит до безумия идеально в простой белой рубашке и джинсах. Такой резкий контраст с костюмом, который он снова чуть не надел сегодня вечером. Я еле убедила его сбавить обороты, напомнив, что «повседневный стиль» не означает «режим генерального директора».

— В гости не приходят с пустыми руками, — отвечаю я с невозмутимым видом, бросая на него взгляд. — Это, типа, первое правило… вежливости.

Он ухмыляется и притягивает меня ближе, его рука скользит по моей талии, пока он мягко прижимает меня к стене лифта. Корзина неловко болтается, между нами, но я едва замечаю это. Его вторая рука лениво скользит по моей руке, пока он не берет меня за запястье.

— Хм. — Его губы касаются моего уха. — Вот как? Потому что я не припомню, чтобы ты принесла мне что-то в первый раз, когда пришла ко мне.

Я наклоняю голову, делая вид, что задумалась.

— Прости? Я позволила тебе попробовать мою яичницу. Это точно считается.

Его смех низкий и дразнящий, он наклоняется, пока его губы не оказываются в одном дыхании от моих.

— Точно. Та яичница. Уверен, именно из-за нее я и подсел.

Прежде чем я успеваю возразить, его рот накрывает мой в поцелуе, от которого поджимаются пальцы на ногах. Сначала мягком, затем более глубоком, настойчивом; его рука на моей талии сжимается, словно он бросает мне вызов забыть, где мы находимся.

— Кэлвин! — смеюсь я сквозь поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы отчитать его. — Мой блеск для губ!

— Ну и что? — дразнит он, губами скользя по моей челюсти. — Мне нравится вкус.

Я пытаюсь оттолкнуть его, хихикая и пытаясь свободной рукой смазать его рот.

— Ты не пойдешь к друзьям с блестящими губами. Стой смирно!

Но он неумолим, ухмыляется как злодей и тянется за новым поцелуем. А потом еще одним. Я пытаюсь вывернуться, но он просто следует за мной.

— У тебя вкус персиков, — говорит он, и его голос падает до того самого грешного тона, от которого мой живот превращается в порхающий хаос. — А ты знаешь, как я схожу с ума по персикам.

— Кэлвин, хватит! — визжу я, смеясь слишком сильно, чтобы меня воспринимали всерьез, но тут лифт издает сигнал и двери разъезжаются.

Кэлвин неохотно отстраняется, его дыхание все еще касается моих губ. Его рука поднимается, и подушечкой большого пальца он мягко стирает уголок моего рта, разглаживая смазанный блеск, словно делал это сотню раз прежде. Его глаза не отрываются от моих, и на секунду весь остальной мир исчезает.

Остаемся только мы, застрявшие в этом тихом, лишенном дыхания пространстве между «почти» и «слишком».

Затем кто-то прочищает горло.

Мы оба оборачиваемся и видим Десмонда, стоящего прямо перед лифтом, скрестив руки на груди и с ухмылкой, которая говорит, что он видел все.

— Ну, ну, — тянет он. — Теперь понятно, почему вы двое опоздали.

— Вини ее, — плавно произносит Кэлвин, одарив меня лукавой улыбкой, прежде чем заключить брата в короткое объятие.

Я улыбаюсь, несмотря ни на что.

— Приятно видеть тебя снова, Блэр, — говорит Десмонд, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Мне тоже, — отвечаю я с улыбкой, лишь слегка смущенная.

— Наконец-то вы двое появились, — раздается чей-то голос.

Я поворачиваюсь и вижу мужчину такого же высокого, как Кэлвин, может, даже выше. Серьезно, есть ли требование по росту для входа в его круг? К этому моменту я убеждена, что всех, с кем он общается, выращивают в секретной лаборатории с табличкой «особо высокие, слегка пугающие». Упомянутый парень широко улыбается, его рука обнимает женщину с кудрями, которые подошли бы для рекламы шампуня.

— Мы начали думать, что вы потерялись. Или, что хуже, застряли в полноценном лифтовом сеансе поцелуев, — добавляет он.

— Кинг, — мягко одергивает его женщина моего возраста, подталкивая локтем, хотя ее улыбка выдает ее.

Она делает шаг вперед, теплая и приветливая.

— Привет, я Инес, а это Кингсли, — говорит она, указывая на своего партнера. — А это наши друзья, Меган и ее жених Джастин.

Рядом с ними стоит прекрасная пара: высокий, красивый темнокожий мужчина, держащий за руку сияющую блондинку, которая выглядит очень, очень беременной.

— Приятно со всеми познакомиться, — говорю я с радостной улыбкой, поднимая корзину в своих руках. — Я принесла фрукты!

Инес просияла.

— Как мило с вашей стороны, спасибо.

— И, э-э… корзину можете оставить себе, — быстро добавляю я, уже жалея о том, как жалко это прозвучало.

Кэлвин кладет руку на поясницу, явно забавляясь.

— Блэр изучает моду в Париже, — предлагает он, и в его голосе звучит такая гордость, что у меня замирает сердце.

Глаза Инес расширяются от восторга.

— О боже, правда? Я из Марселя! Где ты учишься?

— В Институте Français de la Mode, — отвечаю я, и ее лицо светится еще ярче.

— Да не может быть, IFM? Это потрясающе! Должно быть, жить в Париже — это совсем другой опыт.

— Это действительно так, — говорю я. — Энергия, история, культура… Все это так вдохновляет.

Как только я заканчиваю, в комнату вбегает маленькая черная собачка, восторженно виляя хвостом. Мои глаза тут же устремляются к ней.

— О боже, кто это? — Я приседаю, чтобы почесать собаку за ушами.

— Это наш сын, Бо, — говорит Инес с нежной улыбкой.

— Он очарователен, — воркую я, чеша его под подбородком, и хвост виляет еще сильнее. — Ты просто прелесть, правда?

— Не дай себя обмануть, — смеется Джастин. — Он мошенник, когда дело доходит до кражи сердец.

Я хихикаю, когда Бо восторженно лижет меня в щеку.

— Думаю, это работает, — признаю я.

— Так, — вмешивается Десмонд, хлопая в ладоши. Его голос мягкий и властный, но в то же время игривый. — Давайте начнем эту вечеринку. У меня есть час, прежде чем мне нужно будет уйти.

— Подождите, — подает голос Меган с озорной ухмылкой. — Почему бы нам не устроить вечер игр? Викторина, мальчики против девочек.

— О нет, — стонет Джастин, указывая на нее обвиняющим пальцем. — Даже не думай об этом, читерша.

Меган драматично надувает губы.

— Что? Я не жульничала в прошлый раз!

Я смотрю на них в замешательстве, пока Кэлвин не наклоняется и не шепчет заговорщически:

— Инес — гений.

Я смотрю на нее, широко раскрыв глаза, и она тихо смеется.

— Я об этом забыла! — говорит Меган с наигранной невинностью. — Но я уверена, она сможет отключить свои суперспособности ради одной игры.

Инес поднимает руку в шуточном жесте капитуляции.

— Я могу попробовать.

Кингсли приподнимает бровь, бросая на нее взгляд, который одновременно предупреждающий и игривый — тот же взгляд, который Кэлвин бросает на меня, когда я испытываю его терпение.

— Ты врешь, Королева?

— Я бы не посмела, Король, — сладко говорит она.

Кингсли вздыхает с притворным раздражением, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в макушку.

— Я так и думал.

— Ну, ладно, — объявляет Меган, беря под руки Инес и меня. — Мы все равно не хотим с вами, парнями, тусоваться. У нас будет девичник.

Она драматично уводит нас, пока мужчины смеются позади.

— Не волнуйтесь, — кричит Джастин. — Мы постараемся не сильно по вам скучать!

— О, вы еще как будете, — бросает Меган через плечо, заставляя нас всех разразиться смехом.

— Итак, Блэр… — начинает Меган, как только мы входим в комнату, похожую на кабинет.

Пространство воздушное и безупречно организованное, с минималистичным, но женственным акцентом. У стены с книжными полками, расставленными по цветам — градиент выглядит странно, но приятно, — стоят уютный диван и кресла. Меган опускается на диванчик, поглаживая живот.

— Кстати, мне нравится твое имя. У меня сразу возникают вайбы «Сплетницы».

— Спасибо, меня вообще-то назвали в честь крутой Блэр Уолдорф, — отвечаю я, устраиваясь в кресле.

— Серьезно? Твоя мама, должно быть, была одержима «Сплетницей», — говорит Меган.

— На самом деле, это моя сестра была помешана на книгах. Она выбрала мне имя в надежде, что я стану как Блэр.

— И стала? — спрашивает Инес.

— Хочется верить, — я ухмыляюсь, театрально откидывая волосы.

— Культово, — заявляет Меган, сияя.

— Итак, рассказывай все. Как вы познакомились с Кэлвином?

— Я… э-э, — запинаюсь я. Что я должна сказать? «Я познакомилась с Кэлвином, когда приехала сюда на свадьбу сестры, которая, по иронии судьбы, является его невестой».

Прежде чем я успеваю что-то придумать, Инес плавно вмешивается.

— Меган, — говорит она с мягким предупреждением.

— Что? — протестует Меган, драматично вскидывая руки. — Я не лезу в чужие дела!

Инес приподнимает бровь.

— Правда не лезу! — настаивает она. — Просто хочу знать, потому что, девочка, этот мужик — просто огонь.

Мы с Инес одновременно поворачиваемся к ней с приподнятыми бровями.

— Что? — спрашивает Меган, абсолютно серьезно. — Я имею в виду, мой мужчина — любовь всей моей жизни, очевидно. Но я не слепая.

Я бросаю взгляд на Инес, и мы обе в унисон взрываемся смехом. Меган присоединяется, явно довольная собой.

— Ты неисправима, — говорит Инес, вытирая слезы в уголках глаз.

— Спасибо, спасибо, — говорит Меган с шуточным поклоном, одна рука драматично лежит на животе. — А теперь… Блэр. Что нам нужно знать о тебе?

— Ох, боже, без давления, — смеюсь я, нервно чувствуя, как все взгляды устремились на меня. — Ну, я учусь на дизайнера в Париже, как вы уже знаете… но еще пощу советы по стилю и видео в соцсетях. Знаете, аутфиты, туториалы, закадровые моменты.

Меган оживляется.

— Подожди, правда? Какой у тебя ник?

Я моргаю, удивленная, но польщенная.

— Это просто @BlairCouture. Все, одним словом.

Она уже достает телефон.

— Шутишь, это ты? — говорит она, листая ленту. — О боже, я видела твои рилсы! Ты делала тот, с розовым корсетом и шелковыми перчатками, я его сохранила!

Мои щеки заливаются румянцем.

— Да, тот немного завирусился.

— Я сейчас же на тебя подпишусь, — говорит она, тапая по экрану как женщина с важной миссией. — Ты такая талантливая. Эти образы потрясающие… Инес, посмотри на этот.

Инес наклоняется, чтобы увидеть, кивая с искренним восхищением.

— Вау, Блэр. Это действительно впечатляет.

— Серьезно, у тебя такая эстетика — мягкая и романтичная, — говорит Меган, все еще листая ленту. — Прямо энергия книжной героини. Неудивительно, что ты учишься на моду в Париже.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Спасибо… Честно говоря, мне кажется, что половина моего вдохновения все равно исходит из книг, которые я читаю.

— Стоп. Ты еще и читаешь?

— О, да. Я тот еще книжный червь. — Я достаю из сумочки свой Kindle. — Он никогда не покидает моих рук.

— Ты мне уже нравишься, — драматично говорит Меган, прижимая руку к груди. — Какие книги?

— В основном романтика, — признаю я. — Чем больше страстей и напряжения, тем лучше.

Она издает радостный визг.

— Мы с тобой подружимся. Я уже знаю.

Я улыбаюсь, затем смотрю на Инес.

— А что насчет тебя, Инес? Что ты читаешь?

Она пожимает плечами небрежно.

— В основном историческая документалистика, биографии, классическая литература… но Меган и Камилла потихоньку втянули меня в мир романтики.

Мой интерес возрастает.

— Подожди, кто такая Камилла?

— Моя сестра. Она в Нью-Йорке, — говорит она с нежной улыбкой.

— О, понятно. — Я киваю, затем наклоняю голову. — Итак… когда дело доходит до романтики, какой стиль ты предпочитаешь? Ну, знаешь, тебе больше нравятся милые, медленные, или темные, полные страстей, которые эмоционально тебя разрушают?

— Если бы мне пришлось выбирать… я бы сказала, что люблю те, где герои заслуживают любовь. Где любовь терпеливая, сложная и как будто подкрадывается к ним незаметно.

— О, у меня столько рекомендаций для тебя, — говорю я, почти подпрыгивая на месте. Затем я ахаю, прижимая руку к груди, будто пережила божественное откровение. — Подожди… это знак. Мы должны организовать книжный клуб. Представляешь, как мы будем обсуждать романтические тропы?

Меган хлопает ладонью по столу.

— ДА. Я за.

Инес смеется, но выглядит заинтригованной.

— Честно говоря, это могло бы быть весело. Мы могли бы даже смешивать… немного романтики, немного литературной прозы, возможно, даже триллеры, если захочется чего-то острого.

— Эй, прости, — говорит Меган, указывая на свой живот. — У меня скоро будет ребенок. Мне нужна легкость, а не экзистенциальные кризисы.

— Справедливо, — уступает Инес, смеясь. — Но я накладываю вето на все с плохим сюжетом. Если я трачу свое драгоценное свободное время на чтение, оно должно быть стоящим.

— Договорились, — говорит Меган, ухмыляясь. — Как мы назовем этот легендарный книжный клуб?

— Как насчет «Романические мыслители»? — предлагает Инес, отчего мы с Меган морщимся.

— Нет… нам нужно что-то остроумное, — говорю я, доставая телефон. — Как насчет «Пикантные и сладкие истории»?

Меган шевелит пальцами, будто дирижирует оркестром.

— Мне нравится, но не хватает немного… дерзости. Как насчет «Плохие девчонки и книги»?

— Может, что-то менее дерзкое, типа «Отряд сердцеедок»? — предлагает Инес.

— Да! — сразу отвечает Меган. — Идеально. Коротко, броско и прямо про нас.

Мы обмениваемся номерами, чтобы создать групповой чат, и Меган уже придумывает первую книгу для обсуждения еще до того, как я успела закончить сохранение контактов.

— Это будет опасно, — говорю я, смеясь.

— О, безусловно, — ухмыляется Меган. — Но оно того стоит.

Я улыбаюсь, наслаждаясь временем, проведенным с ними. За то короткое время, что мы знакомы, они заставили меня почувствовать себя как дома. У меня никогда раньше не было группы подруг, так что я очень рада.

Как раз когда мы возвращаемся в момент, дверь приоткрывается, и Кингсли просовывает голову с игривой усмешкой.

— Стоит ли мне волноваться, что вы планируете мировое господство без меня?

— Привет, Кинг, — мягко говорит Инес, ее улыбка озаряет комнату так, будто он единственный человек в ней.

Кингсли подходит к ней, легко поднимает ее на руки и садится, усаживая ее к себе на колени, будто ей там самое место.

— Привет, бабочка, — приветствует он, целуя ее в висок.

Нежность между ними ощутима, и я не могу сдержать улыбку, глядя на то, как они без ума друг от друга.

Прежде чем я успеваю насладиться этой сладостью, входит Джастин с Кэлвином следом. Джастин направляется прямо к Меган, и то, как он наклоняется, чтобы поцеловать ее, заставляет мою грудь слегка сжаться.

— Десмонд ушел? — спрашивает Меган, улыбаясь ему.

— Да. Ему нужно было в «Luxe», — отвечает Джастин, садясь рядом с ней.

Прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы встать, Кэлвин уже позади меня. Он осторожно вытаскивает меня из моего кресла и усаживает к себе на колени. Я ахаю — наполовину от удивления, наполовину от чего-то совсем другого. Его руки обвивают меня, его тепло проникает в каждый сантиметр моего тела.

— Веселишься? — бормочет он у моего уха.

Его борода касается чувствительной кожи моей шеи, когда он наклоняется, легкое прикосновение заставляет меня перехватить дыхание. Затем его нос касается изгиба между моим плечом и шеей, вдыхая, будто запоминая меня.

Я вздрагиваю от ощущения, слегка ерзая.

— Да, — шепчу я, поворачиваясь к нему лицом.

Кэлвин пользуется моментом и захватывает мои губы в глубоком, неторопливом поцелуе. Мои пальцы инстинктивно впиваются в его рубашку, и мне требуется вся сила воли, чтобы не растаять в нем полностью.

— Кхм, — прерывает Меган с озорной улыбкой. — Я думала, вы, парни, пытались не скучать по нам.

— Ты же знаешь, мы не можем устоять перед вами.

Смех наполняет комнату и окутывает нас — легкий и непринужденный.

Когда вечер подходит к концу и мы с Кэлвином собираемся уходить, то же самое чувство витает в воздухе. Это ощущается комфортным и уже знакомым, и мне не хочется отпускать его.

— Не пропадайте, — говорит Кингсли, ухмыляясь.

Я обнимаю Инес и Меган, и обе они крепко сжимают меня в ответ.

— Нужно повторить это в ближайшее время, — говорит Инес.

— Было очень приятно познакомиться. Пиши нам, — добавляет Меган.

— Обязательно.

Рука Кэлвина скользит на мою поясницу, большой палец касается кожи, пока он ведет меня к лифту.

Даже если то, что, между нами, не продлится… я действительно надеюсь, что дружба сохранится.

Я прикусываю губу, чтобы не хихикнуть, и прислоняю телефон к прикроватной тумбочке Кэлвина, настраивая камеру под нужным углом. Маленький красный огонек мигает — знак того, что все готово.

Это ужасная идея. Я знаю. Подсознание буквально кричит, чтобы я одумалась. Но с тех пор, как я узнала, что я — дерзкая, я постоянно занимаюсь исследованиями, глубоко погружаясь в соцсети, просматривая видео о том, как вывести доминанта из себя, как надавить ровно настолько, чтобы заслужить наказание. А сегодня? Сегодня я чувствую себя смелой.

Вот почему я, возможно, позвонила консьержу внизу и попросила написать мне, когда Кэлвин вернется домой. Небольшое предупреждение, чтобы я могла подготовиться. И этот парень, будучи моим соучастником, прислал мне сообщение ровно тридцать секунд назад.

Теперь камера установлена, я устроилась под одеялом с Kindle в руках, изображая само невинное совершенство. Я не собираюсь это публиковать, конечно, это только для личного пользования. Я просто хочу немного его завести.

Я слышу далекий звон лифта, и в животе у меня все переворачивается от предвкушения. Время шоу.

Я листаю книгу на экране, неважно какую, ведь я на самом деле не читаю. Мои уши настроены на коридор.

Шаги.

Дверь открывается.

И хотя я не поднимаю глаз, я чувствую, как он входит в комнату. Воздух становится наэлектризованным. Мои пальцы сжимают Kindle, чтобы не выдать себя.

Он подходит к кровати, где я лежу, наклоняется и целует мою открытую шею. Мне приходится бороться с дрожью.

— Как прошел день, красавица? — спрашивает он, направляясь к гардеробу и ослабляя галстук. Его голос плавный, теплый, как мед.

Я не отвечаю. Мои глаза прикованы к Kindle, я делаю вид, что слишком увлечена книгой.

Он останавливается на полпути, и я чувствую, как он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Пауза. Тяжелая. Мне сразу становится плохо, потому что я никогда не игнорировала его.

— Ау? — говорит он. Я уже слышу по его тону, что ему не нравится, что я его игнорирую.

Я моргаю, продолжая делать вид, что поглощена книгой.

— Блэр. — Его тон становится резче. — Я знаю, что ты меня слышишь.

Я громко, театрально вздыхаю, прежде чем наклонить голову ровно настолько, чтобы взглянуть на него поверх Kindle.

— Что, Кэлвин? Черт.

Его брови поднимаются. О, это мое первое предупреждение. Это сбивает с толку, потому что взгляд, который он только что мне бросил, пугающий, но мое тело, кажется, это очень даже нравится.

— Хочешь повторить? — Его голос становится ниже. Он снимает пиджак и галстук.

В голове звенят тревожные звоночки. Прервать миссию, прервать миссию. От его взгляда живот сжимается, но я продолжаю гнуть свою линию, вскинув подбородок.

— Грубо перебивать, когда кто-то читает, — говорю я, и мой тон сочится дерзостью. Даже я впечатлена своей наглостью.

Кэлвин наклоняет голову, его выражение лица нечитаемо, он оглядывает комнату, словно что-то ищет. Мой желудок сжимается. Он же не видит камеру, правда?

— Что ты ищешь? — спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно.

Его взгляд возвращается к моему, медленный и оценивающий.

— Твои манеры, — размышляет он. — Или, может быть, хотя бы каплю инстинкта самосохранения.

Я закатываю глаза, изо всех сил стараясь не рассмеяться от его реакции.

— Слушай, мне просто нужно, чтобы ты сегодня вел себя прилично, ладно? У меня нет времени и энергии на твои истерики. — Я отмахиваюсь.

Тишина.

Долгая, напряженная тишина.

Затем:

— Прости?

Я возвращаюсь к своему Kindle и просто игнорирую его.

— О, понятно, — бормочет он, подходя ближе. — Ты в настроении для порки. — Его глаза темнеют, губы подергиваются. — Это оно, дерзкая? Или нет, не оно, твой ротик ведь чувствует себя таким пустым, верно? Хочешь, чтобы я его заполнил?

Мое тело реагирует. Но я держу оборону, приподнимая бровь, будто я в секунде от того, чтобы броситься к его ногам.

— Мило видеть, как ты пытаешься все контролировать, — дразню я легким тоном. — Даже очаровательно.

Он двигался поразительно быстро для человека таких габаритов.

Секунду назад я валялась на кровати, а в следующую мой Kindle летит в сторону, простыни сдернуты, он хватает меня за лодыжки и стаскивает с матраса. Я визжу, судорожно перебирая руками, но все бесполезно. В мгновение ока он оказывается сверху, одной рукой обхватывает мое горло, заставляя смотреть на него снизу вверх.

Его голос опасно спокоен.

— Что ты сказала?

Моя бравада рушится.

— Я… я шутила! — выпаливаю я, указывая на тумбочку. — Это была шутка! Прости!

Он смотрит через плечо туда, куда я указываю на камеру, и я вижу момент, когда он замечает ее. Низкий смешок раздается в его груди, но огонь в глазах не угасает. Если что, он усиливается. Его хватка на моем горле не становится крепче, но он и не отпускает.

Он хмыкает, его большой палец лениво гладит мой пульс.

— Да. Я так и думал.

Затем, без предупреждения, он наклоняется, накрывает мои губы долгим поцелуем, таким сладким, таким обманчиво нежным, прежде чем отстраниться и подняться на ноги.

Я вскакиваю и иду туда, где установила камеру, смеясь и качая головой.

— Ты сегодня такой ранимый, принцесса.

Мне не стоило этого говорить.

Потому что в следующую секунду моя камера падает.

И я оказываюсь лицом вниз на матрасе.

Вес Кэлвина давит на меня, прижимая к поверхности, его дыхание обжигает ухо.

— О, Персик, — говорит он. — Теперь ты доигралась.

У меня перехватывает дыхание, когда он легко, одним плавным движением, стягивает с меня шорты и трусики.

— Стоп-слово? — рычит он, проводя рукой по изгибу моей задницы. Внизу живота разливается жар. Я пытаюсь сжать бедра для трения, но в том положении, в котором он меня зафиксировал, шансов нет.

— Кэл… — выдыхаю я, пытаясь дотянуться обеими руками до его рук.

Но он легко перехватывает мои запястья, зажимая их за спиной одной сильной рукой.

— Нет, нет, — насмешливо говорит он. — Сохраняй тот же настрой. Что ты там говорила раньше? Хм? — Его губы касаются моей челюсти. — Что я принцесса? Что мило видеть, как я пытаюсь все контролировать?

Жар между ног стал невыносимым, тело кричит о его прикосновениях. Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы поймать его взгляд. Он выглядит голодным, словно готов проглотить меня прямо сейчас.

Я одариваю его самой дерзкой улыбкой, на которую способна.

— Ну… я что, соврала, принцесса?

Что-то мелькает в его глазах, что-то острое и опасное, от чего мой мозг кричит: «Беги!», но тело пульсирует от предвкушения.

— Стоп. Слово, — снова предупреждает он сквозь сжатые зубы. — Я не буду просить в третий раз.

Я знаю, что, если не скажу это, он все равно будет трахать меня, оставит меня стонущим месивом. Но он не отшлепает меня, пока не услышит мое стоп-слово.

А я хочу этого. Я хочу его. Я хочу этого восхитительного жжения, которое могут подарить только его слишком большие руки.

— Бархат, — шепчу я.

Слово едва срывается с моих губ, как его рука с силой опускается на мою голую задницу.

Шлепок.

Я взвизгиваю, все мое тело дергается от удара.

Затем еще один. И еще один. Каждый точный и карающий, жжение расплывается по коже и излучает тепло через каждое нервное окончание. Я извиваюсь, мои крики вырываются наружу.

— Господи, черт возьми, господи, — скулю я. Это больно, намного больнее, чем я ожидала. Он по-настоящему наказывал меня лишь однажды, когда отхлестал в игровой комнате. Конечно, он шлепает меня во время секса, и я думала, что это было жестко. Но это — огонь.

— Сэр, мне жаль! — кричу я, голос срывается. — Мне жаль, клянусь… черт!

— О, теперь тебе жаль? — насмехается он. — Теперь хочешь вести себя прилично?

Я скулю, слезы щиплют глаза.

Он наклоняется, проводя языком по краю моего уха.

— Слишком поздно, соплячка. Хотела поиграть в игры? Давай, черт возьми, поиграем.

Шлепок.

Шлепок.

Шлепок.

Шлепок.

Я рыдаю, клитор пульсирует, бедра бесполезно трутся о простыни. Моя задница в огне, каждый шлепок раскрашивает ее синяками и жаром, и мне это чертовски нравится.

Шлепок.

— Посмотри на себя.

Шлепок.

— Извиваешься, возбуждаешься просто от порки.

Шлепок.

— Умоляешь своим телом, даже когда рот продолжает дерзить.

Шлепок.

— Посмотри, как красиво твоя задница краснеет для меня. Как будто она была создана для этого.

Я превратилась в месиво.

Запястья зажаты, лицом вниз, задница горит, между бедер мокро. Каждый шлепок, который он наносит, вырывает из моего горла всхлип, но это не просто боль — это потребность. Это жажда. Мое тело дрожит, переполненное и отчаянное, и он знает это. Он, блять, наслаждается этим.

Он проводит двумя пальцами между моих ног, и я ахаю. Я мокрая, до неприличия мокрая, влага покрывает его костяшки, когда он играет со мной.

— Черт. Ты вся мокрая, — говорит он так, будто это оскорбляет его. — Столько дерзости, а ты так мокрая просто от того, что тебя поставили на место?

Я не могу ответить, я слишком далеко зашла, тяжело дышу, выгибая спину навстречу его руке, когда он дразнит меня. Он убирает пальцы, и я вскрикиваю — жалкий, полный нужды звук, который заставляет его рассмеяться.

— О, думала, ты это заслужила? — дразнит он, хватая меня за волосы и дергая голову назад. — Дерзкие не кончают.

Он отпускает меня, снова вжимает лицом в матрас, и я слышу шорох одежды — словно он только что снял рубашку, а затем звук расстегивающейся ширинки. Все тело напрягается в предвкушении.

— Черт, — говорит он. — Посмотри, как ты оживаешь только от звука моей ширинки. Если тебе так нужен был мой член, нужно было просто попросить.

Он водит головкой своего члена по моим промокшим складкам, дразня, провоцируя. Он не входит. Просто дает мне почувствовать, как он близко. Как близко я от рая или ада — в зависимости от того, что я скажу дальше.

Мой мозг кричит: «Не говори этого, Блэр. Не смей, блять, говорить».

Но у моего рта другие планы.

Я фыркаю, вскидывая бровь через плечо, как будто внутри у меня все не дрожит.

— Бывало и лучше.

Официально: я окончательно и бесповоротно сошла с ума. И я осознаю это мгновенно. Взгляд в его глазах не просто темный. Он смертоносный.

— Кэлвин, — выдыхаю я в панике, пятясь.

Слишком поздно.

Он входит в меня одним диким толчком. Хотя я знаю, что он физически не мог войти до конца — ему нужно подготовить меня к этому — черт возьми, ощущается именно так. Я кричу. Воздух покидает легкие. Мои глаза закатываются, когда он замирает, насадив меня на свой член, не двигаясь секунду, которая кажется вечностью.

— Бывало и лучше? — рычит он.

Он выходит наполовину, а затем снова врезается в меня, еще сильнее.

Я вскрикиваю, ноги дрожат, пальцы на ногах поджимаются.

— Хочешь продолжать нести чушь? — Еще один жестокий толчок, и я не могу дышать. — Как насчет того, чтобы я трахал тебя, пока ты не забудешь каждого другого, кого считала хорошим?

Он бьет в меня, неумолимо, руки сжимают бедра так сильно, что синяки останутся на несколько дней. Мое тело подчиняется его воле, беспомощное, переполненное, дрожащее.

— Чья это киска? — требует он между толчками. — Скажи это.

— Т-твоя, — выдыхаю я, глаза наполняются слезами, когда удовольствие и боль сливаются воедино.

— Громче.

— Твоя, сэр!

— Черт возьми, да. — Его темп становится карающим, подталкивая меня прямо к краю. — Ты никогда не забудешь этот член, Блэр, — рычит он. — А после того, как я тебя разрушу, ты еще поблагодаришь меня за это.

Каждый толчок вышибает дух из легких, каждый грязный рык заставляет клитор пульсировать от безумного, невыносимого удовольствия.

Я уже так близко. Не должна была. Но эта боль, эта доминантность, то, как он использует меня без всяких извинений… это все.

— Я сейчас кончу, — выдыхаю я. — Пожалуйста, пожалуйста…

Он вынимает член.

Я снова кричу, на этот раз не от боли, а от лишения.

— Нет, — рычит он. — Ты не кончишь, пока я не разрешу.

Я дрожу, почти рыдая, тело сжимается в пустоте, отчаянно нуждаясь.

Он хватает меня за горло, приподнимая так, что моя спина выгибается навстречу его груди, и рычит на ухо:

— Скажи. Что. Тебе. Жаль. Скажи это так, будто имеешь в виду.

Я прикусываю губу, дыхание прерывается. Все тело в огне. И он это знает.

Но все же… я инстинктивно качаю головой, слишком упрямая, слишком гордая, даже сейчас, даже когда я мокрая, дрожащая и трахнутая до беспамятства.

Он переворачивает меня на спину, будто я ничего не вешу, нависает надо мной, как хищник, прижимая свой член к моему входу снова.

— Умоляй, — говорит он. — Умоляй этот член. Умоляй, как дерзкая девчонка, которая знает, что облажалась.

Я сверлю его взглядом, губы дрожат, гордость держится на волоске.

Он постукивает головкой своего тяжелого члена по клитору, отчего все тело вздрагивает.

— Хочешь кончить? Хочешь почувствовать, как этот член снова разрывает тебя? — Еще одно медленное движение головкой вдоль моих складок, заставляющее меня скулить. — Тогда скажи.

Я сдаюсь.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, сэр, мне жаль.

Он не двигается.

— Недостаточно хорошо, — говорит он.

Все мое тело выгибается навстречу ему, нуждающееся и сломленное.

— Мне жаль, — кричу я. — Я вела себя как, блять, дерзкая. Я не должна была этого говорить. Пожалуйста, пожалуйста, мне нужен твой член, сэр. Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Мне нужно это так сильно, что я не могу, черт возьми, думать…

— Ау?

Мы замираем.

Кто-то здесь.

— Есть кто дома?

Мои глаза расширяются. Так сильно, что я удивляюсь, как они не вылетают из моей чертовой головы.

— Эбигейл? — шепчу я, ужас ползет вверх по позвоночнику, как лед. — О боже мой. — Я пытаюсь встать, но едва не падаю. Ноги — ватные, дрожат, словно я забыла, что меня только что трахали до беспамятства.

Но ничто не отрезвляет быстрее, чем голос невесты мужчины, который собирался заставить тебя забыть собственное чертово имя.

— Не паникуй, — говорит Кэлвин, до одурения спокойно натягивая брюки, словно только что не пытался вытрахать из меня душу.

Его член все еще тверд, горд и совершенно невозмутим перед лицом буквально чрезвычайной ситуации, в которой мы оказались. Он полностью одет, если не считать эрекции, которую он не может полностью спрятать, хотя его, похоже, это не волнует.

По нему не скажешь, что он только что был по самые яйца в младшей сестре своей невесты.

В отличие от меня: волосы в беспорядке, губы распухли, бедра дрожат, а на лице отчетливо виден сияющий след недавнего разврата.

— Ты издеваешься? — шепчу я, почти крича. — Если она застанет меня здесь, мы оба трупы! Где, черт возьми, мои шорты?

Я начинаю кружиться как сумасшедшая, глаза мечутся по комнате. Времени нет. Она не может увидеть меня в таком виде. Это разобьет ее. Я разобью ее. К тому же, не так я хочу умереть.

— Расслабься, — бормочет Кэлвин, совершенно невозмутимый, наклоняясь и поднимая с пола мои шорты, будто у нас вся гребаная вечность в запасе. Он протягивает их мне без всякого беспокойства.

Я вырываю их у него.

— Тебе нужно с этим что-то сделать. — Я указываю на совершенно очевидную проблему, натягивающую его ширинку. — Ты не можешь просто разгуливать с чертовой эрекцией.

Он ухмыляется.

— Тебе стоило подумать об этом, прежде чем говорить мне, что у тебя «бывало и лучше».

— О боже, не время для самодовольства, — шиплю я, натягивая шорты и хватая с пола камеру, а затем с кровати Kindle.

Я оглядываю комнату. Слава богу, я ничего больше не оставила. Я старалась не держать здесь вещи ровно по этой причине.

Кэлвин прислоняется к стене, скрестив руки на груди, словно мы просто болтаем в кофейне.

— Ненавижу тебя, — говорю я, на цыпочках пробираясь к двери и приоткрывая ее, чтобы проверить коридор.

Чисто.

Я выскальзываю, как чертов ниндзя, сердце колотится в горле, босиком мчусь по коридору в свою комнату. Оказавшись внутри, захлопываю дверь и прямиком направляюсь в ванную.

Холодная вода льется, прежде чем я успеваю снять одежду. Я встаю под струю, и в тот момент, когда она касается моей перегретой кожи, судорожно втягиваю воздух.

— Черт.

Как только я начинаю расслабляться, дверь ванной распахивается.

— Эй! Что ты делаешь? — Голос Эбигейл прорезает пар, и прежде, чем я успеваю среагировать, она открывает дверь душа.

— Эбби! — визжу я, пытаясь прикрыться. — Выйди!

Она просто смеется, невозмутимая.

— Расслабься. Я купала тебя, когда ты была маленькой, помнишь? Я не видела ничего, чего бы не видела раньше. — Она ослепительно улыбается, совершенно не обеспокоенная моей паникой. — Я просто хотела поздороваться. Я скучала!

И с этими словами она разворачивается на каблуках и выходит.

— Привет, я тоже скучала, — слабо говорю я, мой голос срывается.

Как только дверь закрывается, я падаю на холодную кафельную стену, дрожа, вода струится по мне, будто может смыть все это.

Слезы щиплют глаза, когда адреналин отступает и тяжесть всего происходящего наконец обрушивается на меня. То, что я делаю с Кэлвином, чертовски опасно.

Это то, что может разрушить все.

Я не могу продолжать в том же духе. Я знаю, что не могу. Это неправильно на всех уровнях, а что еще хуже — она милая, невинная. Она любит меня.

А я была в нескольких секундах от того, чтобы позволить ее жениху кончить в меня.

Грудь сжимает. Я сворачиваюсь в комок, чувство вины царапает, острое и безжалостное. А под ним — другая боль, ноющая.

Я даже не успела кончить.

Трахнута, доведена до грани, отшлепана, раздразнена до безумия… и брошенная на полпути. Каждый нерв в теле кричит. Бедра инстинктивно сжимаются, пытаясь найти трение, облегчение, но я слишком потрясена, чтобы даже пытаться ласкать себя. Слишком больна виной, чтобы этого хотеть, даже когда нужда остается.

Я прижимаюсь лбом к стене и выдыхаю рваный вздох.

Что, черт возьми, я делаю?

После долгого душа я беру себя в руки и направляюсь в гостиную, чтобы поговорить с Эбигейл.

— Эбби? — зову я, дойдя до коридора.

— Я здесь. Заходи, — отвечает она из их с Кэлвином спальни. Я морщусь, чувствуя тошноту. Боже, какая же я стерва.

— Я… подожду внизу, — запинаюсь я, не желая заходить в эту комнату, особенно сейчас.

— Хорошо, я быстро приму душ. Затем ты покажешь мне, над чем ты работала, — говорит она, ее голос легкий и беззаботный.

Когда я спускаюсь вниз, мой разум лихорадочно кружится. Я знаю, что Кэлвин тоже там. Они принимают душ вместе? Он будет трогать ее так же, как трогал меня? Трахать ее так же, как только что трахал меня? Ревность, вина, боль — все обрушивается на меня одновременно.

Он не видел свою невесту почти месяц. Я уверена, что он скоро набросится на нее, и от этой мысли меня тошнит.

Я знаю, что не имею права ревновать. Кэлвин никогда не обещал, что оставит ее, и часть меня не хочет отбирать его у моей сестры; она любит свою новую жизнь, и я люблю ее. Но могу ли я действительно отказаться от него?

Ну, ты не можешь отказаться от него, потому что он не принадлежит тебе.

— Блэр?

Голос Кэлвина вырывает меня из мыслей, и я поднимаю взгляд. Он стоит там, одетый в костюм и галстук, и я вспоминаю, что сегодня вечером он уезжает в Висконсин. Это, вместе со всем остальным, что крутится в моей голове, заставляет мои слезы течь свободно.

В одно мгновение я оказываюсь в его объятиях. Он крепко держит меня, шепча:

— Тревожь меня.

Я качаю головой, хотя слезы продолжают катиться по щекам.

— Я в порядке… я в порядке. — Я повторяю это снова и снова, но чем больше говорю, тем сильнее плачу.

— Спроси меня, — мягко говорит он.

— Что? — шмыгаю я носом, глядя на него в замешательстве.

— Это из-за твоей сестры, да? Ты думаешь, трахал ли я ее, прежде чем выйти сюда. — Его прямолинейность заставляет меня вздрогнуть, и я быстро качаю головой.

— Это не мое дело. Я не хочу знать, — говорю я, отстраняясь, но он не дает мне уйти далеко.

— Ты правда так низко обо мне думаешь? Что я был бы в тебе меньше десяти минут назад, а затем пошел трахать твою сестру? — Он звучит обиженно.

— Ну, ты меня винишь? — Я закусываю губу в тот же миг, как слова срываются. Я знаю, что сказала что-то не то. Кэлвин отступает, и холод, который накрывает меня, хуже слез.

— Я дам тебе пару дней подумать над этим. Увидимся, когда я вернусь, — говорит он холодным голосом.

— Кэл…

— Нет, ты все сказала. — И с этим он уходит, оставляя меня стоять там, уже скучая по нему.

Через несколько минут я сижу на диване, телевизор включен, но я полностью его игнорирую. Все, о чем я могу думать, — это Кэлвин и то, что я только что затеяла ссору перед тем, как он уехал на два дня. Почему я это сказала? Он выглядел таким обиженным.

— Ты плачешь? Почему ты плачешь? — Голос Эбигейл застает меня врасплох, когда она плюхается рядом со мной.

— Нет, не плачу, — быстро отрицаю я, отворачиваясь.

— У тебя красные глаза. Ты не можешь сказать, что не плачешь.

— Это фильм, хорошо? Он грустный, — лгу я, отмахиваясь.

Я даже не знаю, что идет. Она тихо смеется.

— Ой, ты всегда была эмоциональной из-за романтических фильмов. Ты слишком милая, — говорит она, щипая меня за щеку.

— Ладно, хватит, — говорю я, закатывая глаза. — Давай поговорим о твоей свадьбе. Тебе стоит примерить платье. Оно не совсем готово, но мне нужно снять еще мерки. Я оставила его в своей комнате, чтобы Кэлвин не увидел.

Я морщусь, поднимаясь с дивана, мои бедра сжимаются, а задница вспыхивает жаром — еще одно острое напоминание о том, что меня отшлепали до полубессознательного состояния не двадцать минут назад.

— Ты в порядке? Что случилось? — Голос Эбигейл полон беспокойства, когда она смотрит на меня.

— Все хорошо, — быстро говорю я, выдавливая натянутую улыбку. — Кажется, я просто неудобно спала или что-то в этом роде, спина немного болит, вот и все.

Она смотрит на меня на мгновение дольше, чем нужно, но, к счастью, не настаивает.

Мы поднимаемся наверх вместе, и я стараюсь не хромать. Как только мы входим в мою комнату, я беру сантиметровую ленту и снова снимаю с нее мерки, пытаясь сосредоточиться.

— О, вау! Это великолепно! — восклицает она, восхищаясь платьем, когда держит его.

— Оно даже не закончено. Мне еще нужно добавить детали вокруг жемчуга. Примерь его, посмотрим, как сидит.

Она надевает платье, и ее глаза загораются.

— Оно уже потрясающее! Ты добьешься больших успехов, Блэр. Ты знаешь это, да?

Ее слова заставляют мое сердце болеть. Я не заслуживаю такой сестры. Как я отплачиваю ей за то, что она всегда была рядом? Сплю с ее женихом.

— Значит, Кэлвин тебе нравится, да? — вдруг спрашивает она.

— Что? — Паника пронзает меня.

— Для меня, я имею в виду. Он тебе нравится для меня, да?

— О… эм, конечно. Почему? — запинаюсь я, пытаясь сохранить голос ровным, пока застегиваю пуговицы на спине ее платья.

— Я знаю, ты переживала, что мы слишком быстро женимся. Но я надеюсь, что ты узнала его получше, пока меня не было, — говорит она с улыбкой. Я закусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

— Он… милый, наверное, — бормочу я, мои пальцы возятся с пуговицами.

— О, я люблю это платье! Я влюблена в него! — Она кружится, любуясь своим отражением в зеркале. Я заставляю себя улыбнуться, хотя она кажется пустой.

— Я рада, что тебе нравится, — говорю я, осматривая платье. — Немного свободно в плечах. Я поправлю. — Я делаю пометки в iPad, но едва могу сосредоточиться.

Без предупреждения Эбигейл обнимает меня, притягивая в крепкие объятия.

— Спасибо. За то, что ты здесь, за то, что вкладываешь столько сил в это. Я знаю, это было непросто, особенно с моим отсутствием. Я так благодарна.

Ее слова почти разбивают меня. Слезы снова угрожают пролиться, но я проглатываю их.

— Для чего еще нужны сестры, правда? — удается мне сказать, улыбаясь сквозь боль.

— Нам стоит поужинать с мамой и папой сегодня вечером. Как думаешь?

— Конечно. Это звучит… весело. — Я пытаюсь улыбнуться, но уже не знаю, как это делается.

— Отлично. Дай мне знать, когда будешь готова, — говорит она, выходя из комнаты.

Как только она уходит, я падаю на кровать, и слезы, которые я сдерживала, текут свободно. Я не знаю, сколько еще я смогу это выносить.

— Привет, мам. Привет, пап, — приветствую я их тепло, наклоняясь, чтобы поцеловать в щеку.

— Привет, малышка! Как ты? — спрашивает мама, ее улыбка мягкая и знакомая.

— Я в порядке, просто умираю с голоду. — Я опускаюсь на свое место за обеденным столом. Аромат ростбифа наполняет комнату. Пахнет божественно, как всегда, пахнет мамина стряпня.

— Это потому, что ты никогда не ешь, не думаю, что ты ела сегодня вообще, — дразнит Эбигейл, ослепительно улыбаясь мне.

— Садись. Еды полно, — добавляет отец, и мы все усаживаемся есть.

Несколько мгновений царит мир, только звон вилок и случайные комплименты ужину. Но затем папа прочищает горло.

— Милая, когда мы познакомимся с семьей Кэлвина? — спрашивает он небрежно, и я едва не давлюсь едой.

— Блэр, не ешь так быстро, — предупреждает мама.

Я не свожу глаз с тарелки, напряжение нарастает.

— Я знаю, ты говорила, что они живут в Европе, — продолжает отец, — но это странно.

Наша дочь выходит замуж, а мы даже ни разу не говорили с семьей Кэлвина. Ни с одним человеком.

О Боже. Я чувствую, как сердце колотится, а тишина вокруг стола сгущается.

— Они просто очень заняты, пап, — говорит Эбигейл, в ее голосе звучит раздражение. — Я разговаривала с его мамой. Она прелестна, правда. Она передает свои сожаления, что не сможет попасть на свадьбу. Но это в любом случае будет скромное торжество. Нам не нужно, чтобы все там были. — Ее тон режет воздух, и на мгновение в комнате словно все замирает.

Я тихо прочищаю горло, заставляя себя улыбнуться.

— Знаете, мой выпускной скоро, — говорю я, стараюсь звучать непринужденно. — Для меня бы все значило, если бы вы все были там. Вам бы понравилось.

Эбигейл бросает на меня взгляд, ее плечи расслабляются, она одаривает меня слабой благодарной улыбкой. Я протягиваю руку под столом и осторожно сжимаю ее ладонь.

— Мы ни за что не пропустим это, — говорит мама.

— Конечно не пропустим, — добавляет папа. — Мы найдем способ, что бы ни случилось.

После ужина папа предлагает партию в «Монополию», и мы все хватаемся за эту идею, благодарные за возможность отвлечься, за что-то простое и знакомое, чтобы заполнить пустоту, между нами.

Спустя часы я все еще не сплю, сжимая в руке телефон. Его имя светится на экране, и я до глубины костей, до глубины души жажду услышать его голос. Но я не звоню. Я просто смотрю.

Боже, я ненавижу себя за это. За то, что хочу его так, как хочу. За то, что позволяю этому выхолостить меня изнутри и заполнить одновременно.

То, что, как я думала, я могла контролировать, захватило меня. Это неумолимо, поглощает каждую мысль, каждый дюйм меня, оставляя дрожать от нужды, которую я не могу усмирить. Каждое прикосновение, каждый украденный тайный момент кажутся высеченными на моей коже. Он заставляет меня чувствовать себя живой… слишком живой. Словно всю жизнь я была бесцветной, а он — первый вкус чего-то настоящего.

И я хочу верить в это.

Я хочу верить, что, когда он произносит мое имя, это не просто похоть, прикрывающаяся нежностью. Что он имеет в виду это, и я — не что-то, о чем стоит жалеть в тишине после, а нечто, что нужно выбрать.

Заявить права.

Удержать.

Но я должна знать лучше. Потому что через несколько недель он женится на ней. На моей сестре, которая заслуживает всего, что я отняла. Я говорю себе: хватит. Прекрати это. Но каждый раз, когда он смотрит на меня, я рассыпаюсь. Один взгляд, один шепот — и я снова его. Я знаю, чем это закончится. Нет мира, где это не закончится пожаром. Но я не могу остановиться; я не хочу.

Я люблю его. И это, я думаю, самая трагичная часть всего этого.

— Это будет так весело! — щебечет Эбигейл, подхватывая меня под руку, как только мы выходим из ее машины. — Поход по магазинам с моей любимой девочкой, чего еще можно желать?

Я улыбаюсь, стараясь не дать вине подступить к горлу, словно дым. Любимая девочка. Если бы она только знала.

— Да, — легко отвечаю я, — весело.

Она останавливается и смотрит на меня, ее улыбка гаснет.

— О, да ладно тебе! Расслабься и повеселись со мной, пожалуйста. Ты стала совсем другой с тех пор, как я вернулась. Ты злишься на меня или что-то в этом роде?

Черт.

Она права. Я сама не своя с тех пор, как она вернулась, и не только из-за того, что мы с Кэлвином вытворяли у нее за спиной, но и потому, что мы с ним поссорились, а потом он уехал в командировку. Ни сообщений. Ни звонков. И я ненавижу то, как сильно я по нему скучаю. Ненавижу чувствовать себя брошенной тем, у кого нет права заставлять меня так себя чувствовать. Ненавижу то, что я просто хочу услышать его голос и снова почувствовать, что принадлежу ему.

— Нет, Эбби, я обещаю, я на тебя не злюсь. Я просто… плохо спала, — лгу я. — Но ты права, это будет весело!

Она пристально смотрит на меня несколько секунд, словно не до конца поверила, а затем заключает в одно из тех фирменных объятий Эбигейл. Таких, от которых кажется, что даже если мир будет объят пламенем, она все равно сделает все как надо.

— Я так тебя люблю, Блэр. Ты даже не представляешь, как я счастлива, что ты здесь.

Слезы щиплют уголки глаз, поэтому я смеюсь, чтобы отогнать их, и делаю шаг назад.

— Ладно, хватит этой сентиментальной чуши. Я ни за что не буду реветь перед походом по магазинам. Это же… модный закон.

Она смеется, вытирая несуществующую слезинку из уголка глаза.

— Боже, я скучала по тебе.

Держась за руки, мы входим в бутик, и это словно попадание в другой мир.

В бутике пахнет свежими пионами и большими деньгами, а мягкое освещение делает все вокруг и всех вокруг словно отретушированными. Платья парят на золотых вешалках, как произведения искусства, каждое из шелка, кружева или тюля, в нежных оттенках слоновой кости и румянца. Бархатные кресла, мраморные акценты и бокалы для шампанского дополняют фантазию, а на фоне играет мягкий французский джаз. Даже зеркала здесь льстят, что кажется почти преступлением.

Эбигейл мгновенно оживляется, сканируя вешалки так, словно вышла на подиум. Худой блондин с зализанными волосами и бейджиком с именем Трой практически подпрыгивает к нам.

— Эбигейл, детка! Целая вечность прошла! — визжит Трой. Подойдя ближе, они начинают обмениваться воздушными поцелуями с мастерством профессионалов.

— Знаю, я была в отъезде, но я вернулась, и мне нужны два сногсшибательных платья для ирландского маскарада, — театрально объявляет Эбби, притягивая меня к себе. — Одно для меня, другое для моей младшей сестренки.

Трой ахает, словно увидел королевскую особу.

— О боже, вы так похожи, я сейчас умру! Вы правда идете на бал «Изумрудная вуаль»?! Слышал, в этом году там будет Киллиан О’Мэлли. Фу, ненавижу тебя. Я тебя обожаю, но ненавижу, везучая ты стерва!

Понятия не имею, кто такой Киллиан О’Мэлли, но разговор крайне занимательный.

— Я бы тоже себя ненавидела, если бы не была собой, — парирует Эбби, и они снова обмениваются воздушными поцелуями, так агрессивно, что мне кажется, я слышу хруст шеи.

Я наблюдаю, завороженная. Это не какая-то новая версия Эбби. Она всегда была такой громкой, искрящейся и притягательной. Блэр Уолдорф была ее вымышленной родственной душой, и, честно говоря, она чертовски хорошо смотрится в этом мире.

— Ладно, позвольте мне принести вам, девочки, шампанского, — говорит Трой, уже разворачиваясь к задней части бутика. — Тем временем, присматривайтесь! Трогайте все! Живите своей лучшей кутюрной жизнью!

Эбби поворачивается ко мне, ее глаза широко раскрыты от возбуждения.

— Готова к своему моменту из фильма «Красотка»?

Я не успеваю ответить, прежде чем она тянет меня к ряду платьев, которые, кажется, стоят больше, чем мое обучение в колледже. Эбигейл говорит о цветах и тканях. Я слушаю вполуха.

Мои пальцы скользят в карман и касаются черной карты.

Платье, которое я сниму с тебя.

Я не могу использовать эту карту, пока Эбби смотрит. Если она ее увидит, она догадается. Та, что дала мне она, — обычная синяя Visa. Та, что дал мне Кэлвин, черная, гладкая, тяжелая, безошибочно узнаваемая. Amex.

Мне следовало сходить за платьем до того, как она вернулась. Но, конечно, я была слишком… занята.

— Примерь это, — говорит Эбигейл, вырывая меня из круговорота мыслей и протягивая платье с драматическим взмахом.

Я исчезаю в примерочной, надевая его. Это яркое красное платье с открытыми плечами — милое, но слишком короткое. Одно неловкое движение, и я устрою шоу большее, чем рассчитывала.

Как только я начинаю пытаться выбраться из него, Эбби кричит:

— Только посмей снять его до того, как я увижу!

Я закатываю глаза и неохотно выхожу, чтобы застать ее отдыхающей с бокалом шампанского в руке, а Трой стоит рядом с ней. Они оба оглядывают меня с ног до головы.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит она.

— Я выгляжу как проститутка, — протестую я, одергивая подол, который с каждым вдохом ползет все выше.

— Дорогая проститутка, — вставляет Трой, и я прищуриваюсь на него.

— Да ладно, ты выглядишь модно! — настаивает Эбби, отчего моя хмурость становится еще глубже.

— Мне кажется, раз уж я та, кто на самом деле учится в школе моды, я должна решать, что выглядит модно, — говорю я, скрестив руки.

Она закатывает глаза.

— Ну, я твоя… — Она запинается на мгновение, но я знаю, куда это клонит, — старшая сестра, и ты должна делать то, что я говорю.

— Ого. Отличный ответ. Но я не думаю, что это так работает…

— Ну, так и есть. Так что смирись. А теперь возвращайся и примерь это. — Она протягивает мне еще одну вешалку с улыбкой.

И так начинается.

Платье за платьем я дефилирую для сестры, которая сидит на бархатном кресле, как сверкающая королева, с шампанским в руке, болтая с Троем, будто они ведущие собственного хаотичного модного ток-шоу. Трой продолжает появляться с новыми платьями и драматическими комментариями, ахая над моей талией, кружа меня и поправляя бретельки, будто это чрезвычайная ситуация на красной дорожке.

В моей руке теперь бокал шампанского. Я даже не помню, когда это случилось.

Я примеряю гладкое черное платье-футляр, нежно-розовое перьевое, от которого я выгляжу как фламинго, и платье с драматичными рукавами из тюля, которые буквально пожирают мои руки.

Эбби в восторге от всех. Я чувствую, что тону в блестках и комплиментах, которых я не просила.

И затем она просовывает еще одну вешалку в примерочную.

— Ладно, вот это, — говорит она, ухмыляясь. — Мне даже плевать, что ты скажешь, просто примерь.

Я беру его, потому что, если не возьму, она просто войдет сюда и заставит меня надеть его в любом случае.

Платье из розового золота, шелковое и с опасными разрезами.

Я надеваю платье, и оно грешно скользит по моему телу. Когда я поворачиваюсь к зеркалу, я едва не ахаю.

Кажется, оно было создано для меня.

Лиф в корсетном стиле облегает торс, выраженные косточки моделируют мою фигуру, превращая ее в нечто невероятно элегантное. Вырез с открытыми плечами мягко драпируется вокруг моих рук, чувственный и романтичный, а тонкие бретельки создают иллюзию поддержки.

Мне не нравятся бретельки; они портят линию платья, но это легко исправить.

Ткань — шелк, гладкий и богатый, ловящий свет с блеском, который кричит о роскоши. Нижняя часть платья собрана в складки именно так, как надо, мягко драпируясь на бедрах и подчеркивая каждый изгиб, о котором я даже не подозревала, что могу так выставлять напоказ. Смелый разрез до бедра рассекает ногу, превращая весь образ из милого в опасно соблазнительный.

Оно облегает меня повсюду: талию, бедра, изгиб груди. Кэлвин сошел бы с ума.

Я прикусываю губу и закрываю глаза.

— Повернись, — слышу я его шепот, низкий и греховный, в своей голове.

Я поворачиваюсь.

Разрез открывает ровно столько ноги, что я точно знаю, что бы он сделал — прижался бы губами к этому месту собственнически, прежде чем задрать платье и отшлепать меня до красноты, если бы я сказала что-то дерзкое.

Я вздрагиваю.

«Возьми себя в руки», — ругаю я себя, пытаясь унять пожар за ребрами.

Стук в дверь примерочной нарушает тишину.

— Можно посмотреть? — слышится яркий, нетерпеливый голос Эбигейл.

Я делаю вдох и успокаиваю сердцебиение.

— Да, — говорю я и открываю дверь.

Ее лицо озаряется в ту же секунду, как она видит меня.

— О боже, ты выглядишь просто безумно. Этот цвет на твоей коже? Мы его берем.

— О да, детка, это определенно твое платье! — добавляет Трой.

Я улыбаюсь.

— Думаешь?

Эбби фыркает, будто я спросила, мокрая ли вода.

— Ты вскружишь головы на балу. Может, встретишь там красивого мужчину. Ох, я не могу дождаться, — напевает она, практически вибрируя от возбуждения.

Я закатываю глаза, пытаясь отшутиться.

— Эбби, пожалуйста. Я не ищу мужчину, — бормочу я.

Потому что я уже нашла одного.

Того, кого мне не положено хотеть, не говоря уже о том, чтобы удержать.

На следующую ночь я лежу в постели, сжимая телефон, экран которого гаснет каждые несколько секунд, словно насмехаясь надо мной.

Он должен был вернуться домой сегодня вечером.

Эбби сказала мне ранее, что кое-что случилось, что ему пришлось остаться в Висконсине еще на один день. Он вернется как раз к гала-вечеру, но я не хочу ждать так долго. Я не могу. Не после того, как мы расстались.

Поэтому я отправила ему сообщение. Просто «Привет». Это было почти тридцать минут назад, и там все еще просто написано «доставлено».

Моя челюсть сжимается, пока я не чувствую пульсацию. Это новая форма наказания? Если да, то я не впечатлена. Я буквально разваливаюсь на части. Жалкое зрелище.

Я не думала, что можно скучать по кому-то так болезненно. Это чувство, которое оседает в костях и сворачивается под кожей, пока даже дыхание не кажется чем-то, что может сломать тебя.

Я просто хочу поговорить с ним, о чем угодно, и знать, что у нас все хорошо. Что я не испортила все, желая слишком многого, и что недели, которые мы провели вместе, не были какой-то хрупкой односторонней фантазией, которую я построила у себя в голове. Что он скучает по мне хотя бы немного.

Я стираю раздраженную слезу, прежде чем она падает на подушку, и печатаю снова. Все еще полная желания, которое может задушить меня.

Я смотрю на экран долго после того, как сообщение отправлено. Наблюдая, как маленькое слово «доставлено» висит там, неподвижно.

Час спустя, когда он так и не отвечает, я кладу телефон на тумбочку и переворачиваюсь, зарываясь под одеяло. Но они не согревают меня. Ничто не согревает.

Не сегодня.

Мягкий цокот моих каблуков разносится по лестнице в такт с шагами Эбигейл. Мы спускаемся вместе, в полном блеске, маски изящно сидят на наших лицах — мы готовы к ночи.

Я провожу руками по розово-золотой ткани, которая облегает мое тело, будто сшита прямо на моей коже. Моя маска золотая, металлическая, замысловатая, с мелкими хрустальными деталями по углам, похожими на застывшие слезы. Она ничего не скрывает. Но каким-то образом делает все во мне громче.

Рядом со мной Эбигейл выглядит как чертово видение. Ее изумрудно-зеленое платье сидит как вторая кожа, переливаясь при каждом движении. Глубокое декольте спускается спереди, едва не переходя в скандальное, а ее маска такого же зеленого цвета с перьями по краям — смелая и драматичная, как и она сама. Ее светлые волосы уложены в мягкий пучок, пряди обрамляют сияющее лицо. Она выглядит именно той женщиной, которой всегда хотела быть.

— Чувствую себя девушкой Бонда, — шепчет она с шаловливой улыбкой.

Я мягко улыбаюсь, хотя едва сдерживаю напряжение, скручивающее нутро.

— Ты выглядишь так, будто можешь погубить мужчину и даже не извиниться.

— Я бы предпочла, чтобы он поблагодарил меня, — говорит она с подмигиванием, когда мы сворачиваем за угол в гостиную.

И тогда я вижу его.

Кэлвина.

Он стоит у камина так, словно эта ночь принадлежит ему. На нем черный смокинг, подогнанный настолько идеально, что кажется, будто его изваяли на его теле, а линии невероятно четкие. Его маска, гладкая, с золотой отделкой, в венецианском стиле, закрывает правую половину лица от лба до челюсти, добавляя нотку таинственности, от которой он почему-то выглядит еще опаснее.

И все же его темные, притягательные глаза устремлены на меня. Словно он уже знает, как я выгляжу под этим платьем. Словно я принадлежу ему.

Я забываю, как дышать. Я вижу его впервые с тех пор, как он уехал в Висконсин, и все чувства, которые я пыталась подавить, обрушиваются на меня разом: тоска, боль, замешательство… и что-то более острое. Гнев.

Гнев из-за того, что он уехал.

Гнев из-за того, что он так и не ответил ни на одно из моих сообщений.

Гнев из-за того, что он выглядит спокойным. Невозмутимым. Прекрасным.

А не так, будто он скучал по мне, будто провел всю ночь, уставившись в экран в ожидании сообщения, которое так и не пришло.

Я даже не знаю, когда он вернулся домой. Мы с Эбигейл были в разъездах весь день. Прическа, ногти, макияж — каждая часть меня была отвлечена, занята до этого момента. А теперь он здесь и выглядит… собой.

— Ты принес мне цветы! — пищит Эбигейл от восторга, и ее голос вырывает меня из оцепенения.

Я замираю на полпути.

Он стоит там, с орхидеями в руках.

Мое сердце истекает кровью.

Я бы хотела не увидеть его первой.

Эбигейл, сияющая от счастья, бросается к нему. Она выхватывает букет, зарываясь в него лицом. Кэлвин обнимает ее за талию, и он целует ее в макушку.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он.

— Они такие милые. Но ты же знаешь, что я люблю розы, глупенький, — дразнит она, улыбаясь. — И все же я их ценю.

Она целует его. Едва секунду. Но этого достаточно, чтобы мое сердце сжалось от такой боли, что мне приходится положить руку на грудь. Я не знаю, почему это так больно. Это ее жених. Ей позволено целовать его и принимать его цветы. Даже если она не знает, что они означают красоту, силу, роскошь и редкую элегантность. У нее есть на это полное право. А я — та, у которой его нет.

Паразит.

— Блэр, ты выглядишь… — начинает он, но Эбби перебивает его.

— Разве она не потрясающая? Моя малышка! Это моя работа. — Она бросается ко мне, дергая за платье, хотя оно и так сидит идеально, подтягивая его ниже, вероятно, чтобы показать больше декольте.

— Эбби, хватит. Все нормально, — отрезаю я.

Надо было остаться дома. Я чувствую себя лишней, а к горлу подкатывает горечь.

— Как ты собираешься с кем-то познакомиться, если не будешь показывать товар лицом? — дразнит она.

Мой взгляд метнулся к ее жениху. Он притворялся, что занят телефоном, но как только она упомянула о моем знакомстве с кем-то, он резко вскинул голову. Наши глаза встречаются. Его сужаются в щелочки.

У него хватает наглости выглядеть разозленным.

Усмехнувшись, я чуть сильнее выпячиваю грудь.

— Ты абсолютно права. Мне определенно нужно уйти отсюда сегодня вечером с новым мужчиной. Может быть…

— Нам пора идти, мы и так уже опаздываем, — рычит Кэлвин, перебивая меня.

Я улыбаюсь.

— Мы опаздываем в модном смысле, — говорит Эбигейл, беря его под руку. — И выглядим мы потрясающе, так что не за что.

Дорога до машины в основном заполнена болтовней Эбигейл, в то время как мы с Кэлвином лишь мычим и хмыкаем в ответ. Оказавшись на подземной парковке, мы загружаемся в машину. Кэлвин намеренно садится, между нами, на заднем сиденье.

Конечно.

Как только водитель трогается с места, я хватаюсь за телефон, чтобы отвлечься от их флирта. Терпеть не могу слышать ее хихиканье, пока пытаюсь держать себя в руках.

Затем я чувствую это.

Его рука. На моем бедре. Голая кожа к коже. Его мизинец опасно близко к…

Я впадаю в панику.

Мои глаза метнулись к Эбигейл, но она все еще продолжает говорить о свадьбе, ничего не замечая. В машине темно, слишком темно, чтобы она могла увидеть, что он делает.

Я плотно сжимаю бедра, пытаясь не пустить его, но все, что мне удается, — это поймать его руку между ними. Он сжимает.

Сильно.

Это чуть не заставляет меня застонать.

В прошлый раз, когда мы были в этой машине… я все еще чувствую его. Его слова. Его тяжесть. То, как он заставил меня почувствовать, что я принадлежу ему.

Боже, какая же я дура.

Потому что часть меня действительно поверила ему. Та мягкая, наивная часть, которая хотела думать, что мы каким-то образом выберемся из этого запутанного беспорядка с чем-то настоящим. Что мы будем парой, что каким-то образом мы сможем иметь все это, не причиняя боли Эбигейл.

Как смешно.

Как жалко.

Как глупо.

Воспоминание приводит меня в ярость, и я сбрасываю его руку. Его это застает врасплох настолько, что его рука неловко взмахивает в воздухе.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую, как его глаза прожигают мою кожу, но я отказываюсь встречаться с ним взглядом.

— Все в порядке? — спрашивает Эбигейл.

— Да. Кажется, я перестарался в спортзале сегодня, — гладко врет он.

— О, мой бедный муженек. Дай посмотрю, — воркует она.

Я закатываю глаза. А потом мне хочется закричать, потому что она начинает целовать его костяшки, тихо хихикая, словно они единственные люди на свете.

Я сжимаю челюсть и отворачиваюсь к окну, позволяя городу расплыться за стеклом.

Я не буду плакать. Я не могу.

Потому что какое я имею право?

Он принадлежит ей.

А я… злодей в чужой истории любви.

Гала-вечер проходит в грандиозном старинном поместье, затерянном в глубине холмов, в одном из тех мест, которые кажутся скорее мифом, чем реальностью. Особняк сияет золотым светом, а из его высоких окон струится блеск ночи. Плющ обвивает каменные колонны снаружи, а фигуры в масках плывут туда-сюда, как призраки прекрасного, запретного прошлого.

Внутри — воплощение роскоши. Сводчатые потолки с выцветшими сценами эпохи Возрождения, позолоченные люстры, усыпанные кристаллами, живая классическая музыка в исполнении струнного квартета, устроившегося в углу. В воздухе густо висит аромат шампанского, роз и дорогого одеколона.

Женщины в бриллиантах и шелке. Мужчины в безупречных смокингах и шелковых масках — все тайны и отточенное обаяние. Я никогда не была в комнате, настолько полной власти. Это пьянит.

Как только официант скользит мимо с подносом напитков, балансирующих в одной руке, Кэлвин тянется вперед и хватает бокал с янтарной жидкостью. Он осушает его одним долгим глотком, и его кадык вздрагивает от этого движения.

Удивленная, я бросаю взгляд на свою сестру, которая наклоняется ближе, ее зеленая маска мерцает в золотом свете.

— Он встречается сегодня с очень важным бизнесменом, — шепчет она. — Тем, кто может вывести его карьеру на новый уровень. Так что… он немного напряжен.

Я хмурюсь и впервые за этот вечер по-настоящему смотрю на Кэлвина. Он выглядит усталым.

Его обычно острое выражение лица притуплено напряжением вокруг глаз. Рот сжат в твердую линию, говорящую о том, что он глубоко задумался и пытается это скрыть.

Даже то, как он держит плечи, кажется скованным, словно он к чему-то готовится. Словно он несет слишком большой груз в комнате, требующей от него притворяться, что это не так.

Внезапно я чувствую этот неловкий порыв сочувствия.

Я оглядываюсь, убедившись, что никто не смотрит, и тихо скольжу своей рукой в его. Кэлвин напрягается, но затем медленно выдыхает. Я чувствую это по тому, как ослабевает его хватка, как его тело слегка оседает рядом со мной. Словно груз, который он несет, становится легче, пусть даже совсем немного.

Он смотрит на наши руки, а затем поднимает взгляд, чтобы встретиться с моим. В его глазах промелькнуло слишком много эмоций, чтобы я могла их уловить. Он открывает рот, собираясь что-то сказать…

— Кэлвин Стерлинг. И его прекрасная невеста.

Кэлвин замирает, отпуская мою руку, словно я его обожгла. Он бросает на меня короткий, почти умоляющий взгляд, прежде чем повернуться, надевая маску обаятельного, уравновешенного человека, и обнимает Эбигейл.

— Джеймсон, рад тебя видеть, — плавно произносит Кэлвин. — И Вивиан, вы выглядите сияющей.

Я отступаю назад, наблюдая со стороны, как меня выталкивают из кадра, будто я никогда не была его частью. Всего лишь обняв ее за талию, он разыгрывает идеальный спектакль.

Джеймсон без маски, просто держит ее в одной руке. Должно быть, он узнал Кэлвина по телосложению. Его трудно не заметить в любой толпе.

Вивиан говорит что-то, чего я не слышу. Ее голос заглушается ревом моей собственной ненависти к себе и смущения. Я все еще в смятении, когда Эбигейл внезапно хватает меня за руку и тянет вперед, улыбаясь.

— Это моя младшая сестра, Блэр, — говорит она оживленно. — Она изучает моду во Франции и приехала домой помочь со свадьбой. Она, кстати, разрабатывает дизайн моего платья.

— О, это прекрасно, — тепло говорит Вивиан.

— Очень приятно познакомиться, Блэр, — добавляет Джеймсон, протягивая руку. Когда я протягиваю свою, он целует ее в тыльную сторону.

— Мне тоже приятно, — удается мне, я выдавливаю вежливую улыбку.

— Как ни странно, — добавляет Эбигейл с ухмылкой, которая начинает меня раздражать, — я почти уверена, что у вас есть сын примерно возраста Блэр.

Боже. Зачем?

Джеймсон и Вивиан добродушно смеются.

— Может, им стоит познакомиться.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не поморщиться.

— Блэр не ищет знакомств, — рычит Кэлвин прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Изменение в его голосе настолько резкое, что мы все поворачиваемся. Его челюсти сжаты так сильно, что, клянусь, я вижу очертания его коренных зубов. Эбигейл смеется, теперь уже немного неуверенно.

— Почему? — спрашивает она, и в ее голосе слышится дразнящее подозрение.

Кэлвин делает большой глоток другого напитка. Когда он успел его взять?

— Потому что, — говорит он резко, не глядя на меня, — у нее есть парень. Хороший парень. Разве не так? Ты говорила мне, что у тебя есть парень, с которым ты счастлива.

В его тоне слышится резкое предупреждение, и мне наконец надоело.

— Был, — говорю я ровно. — Но уже нет. Все кончено.

Джеймсон, Вивиан и Эбигейл смотрят на нас, будто наблюдают за теннисным матчем.

— О? — холодно спрашивает Кэлвин. — Почему?

Я улыбаюсь своей лучшей фальшивой улыбкой.

— Оказалось, он лживый кусок дерьма.

Вивиан ахает, вцепляясь в жемчуг. Эбигейл ошеломленно смотрит. Кэлвин выглядит так, словно готов в любую секунду вытащить меня из этого бального зала и перегнуть через ближайшую поверхность.

— Прошу прощения, — говорю я сладко и разворачиваюсь на каблуках, уходя, прежде чем начать кричать или, что еще хуже, плакать.

Я не успеваю далеко уйти, как чувствую руку Эбигейл на своем плече, осторожно останавливающую меня.

— Ого, эй, стой секунду. С тобой все в порядке? — спрашивает она.

Раздраженная и подавленная, я срываю маску и тяжело выдыхаю.

— Да, Эбби, я в порядке. Но, честно говоря… если не возражаешь, я думаю, что просто уйду. Может, поеду к маме и папе.

Ее брови сходятся вместе.

— Я не знала, малышка. Я не знала, что вы с Диланом расстались. Мне жаль, я не думала, что у вас все так серьезно.

— Все нормально, — быстро говорю я. — Честно, так будет лучше.

Я просто не хочу об этом говорить, хорошо?

— Блэр…

— Пожалуйста, Эбби, я просто… я хочу домой, — говорю я, измотанная этим днем — черт, этим месяцем.

— Не уходи, пожалуйста. Ты мне нужна. Как насчет того, чтобы ты сходила в бар, выпила чего-нибудь и подождала меня, как только я закончу с этой встречей? Я отвезу тебя обратно в пентхаус, и мы посидим, просто вдвоем, как раньше, — говорит она, выглядя искренне обеспокоенной за меня. Хотя это последнее, чего я хочу, я понимаю, что обязана ей.

— Хорошо, но, пожалуйста, не заставляй меня долго ждать. Я устала, — вру я.

— Спасибо, я не буду. — Она целует меня в щеки, прежде чем оставить одну.

Через несколько минут я потягиваю French 75, половина уже выпита. Пузырьки не облегчают тяжесть в груди. Затем я слышу знакомый голос позади.

— Ну, черт. Я знал, что это ты.

Я оборачиваюсь, расширяя глаза, когда сталкиваюсь лицом к лицу с призраком из своего прошлого.

— Шон? — Я моргаю, ошеломленная. — Что ты здесь делаешь?

Он ухмыляется, по-мальчишески и слишком самоуверенно.

— Мой отец получил приглашение и взял меня с собой, чтобы я мог завести связи, что бы это ни значило. Но забудь об этом, посмотри на тебя, Блэр Миллер. Все еще потрясающая.

Я неловко усмехаюсь.

— Все еще полон вранья, да?

Он смеется, приближаясь на шаг.

— Может быть. Но я серьезно. Ты выглядишь невероятно.

Шон, парень, который лишил меня девственности в выпускном классе. Парень, который научил меня немного целоваться и многому — ничему. Мы никогда не были влюблены. Это была старшая школа. После выпускного все сошло на нет.

И все же внимание льстит. Он флиртует, а я позволяю. Он наклоняется близко, губы касаются моего уха.

— Танцуй со мной, — шепчет он, и волосы на моих руках встают дыбом, но не из-за него.

Потому что я чувствую это.

Взгляд. Жар. Я оглядываюсь, и там он.

Кэлвин.

Стоит в нескольких футах от толпы, одетый в черное и золото, маска все еще на нем, но я чувствую огонь, горящий за ней. Он смотрит на Шона так, будто в секунде от того, чтобы оторвать ему голову.

Затем, едва заметно и медленно, он качает головой.

Предупреждение.

Этот ублюдок думает, что имеет право предупреждать меня? Сейчас?

Я резко вдыхаю, заставляя себя улыбнуться, когда поворачиваюсь к Шону.

— Конечно. Давай потанцуем.

Мы выходим на танцпол, и рука Шона находит мою талию, будто делала это сотню раз. Его ладонь скользит ниже, пальцы слегка расходятся, будто он проверяет границы.

Но я на самом деле не с ним.

Мое тело движется вместе с Шоном, но мой пульс синхронизирован с кем-то совершенно другим.

Через комнату глаза Кэлвина устремлены на меня, не мигая. Он не говорит ни слова, но я слышу его громко и ясно. Его взгляд пригвождает меня к месту — твердый и неумолимый.

Его челюсть подергивается. Он поднимает свой бокал, наблюдая за мной все это время, и пьет так, будто пытается убить ярость, горящую в его горле.

Затем он ставит его. Резко.

Он делает шаг вперед.

Раз.

Два.

Его движения контролируемы. Но в том, как он крадется к нам, есть что-то едва сдерживаемое. Словно он готов в любую секунду разнести комнату в щепки, только чтобы напомнить мне, кому именно я принадлежу.

Шон наклоняется, не подозревая, во что ввязывается, его рука скользит ниже. Искра паники вспыхивает в моей груди.

Кэлвин продолжает идти.

Черт. Неужели он правда собирается устроить сцену? Здесь? Перед всеми? Перед Эбигейл?

Я вырываюсь.

— Извини, мне нужно в дамскую комнату, — выпаливаю я, слишком высоким, слишком поспешным голосом.

Я не жду ответа Шона, потому что знаю: если Кэлвин сделает еще хотя бы шаг, эта ночь сгорит дотла.

Как только я выбираюсь из толпы, я ныряю в сторону, надев маску, и стучу каблуками, быстро шагая к ближайшему пустому коридору. Воздух слишком густой и слишком горячий. Я не могу дышать.

Мне нужна всего минута.

Всего чертова минута, чтобы продышаться.

Через несколько секунд я слышу шаги в мраморном коридоре, и, подняв голову, вижу его.

Он молчит. Просто идет ко мне с этим непреклонным взглядом, челюсти сжаты, огонь буквально полыхает через прорези его маски.

— Нет, — шепчу я, голос дрожит. — Только не это. Не делай этого. Не здесь.

Его ответом становится низкий, смертоносный шепот.

— Заткнись.

Затем его рука на моей руке. Не больно, но непреклонно.

— Кэлвин…

Он не останавливается. Он распахивает ближайшую дверь и втаскивает меня внутрь. Элегантная ванная комната, слишком безупречная для бури, которую он приносит с собой. Мраморные стойки. Позолоченная фурнитура. Слабый запах роз и дорогого мыла.

Он отпускает мою руку, но прежде, чем я успеваю вздохнуть, он уже на мне.

Его рот завладевает моим, жадно. Губы, зубы, язык — он требует всего. Он целует так, будто умирает от голода, будто пытается поглотить каждую мысль, которая когда-либо была у меня и не включала его. И да поможет мне Бог, я отвечаю.

Звуки вырываются из меня. Тихие, нуждающиеся звуки, которые мог вырвать из меня только он. Мне требуется больше времени, чем я готова признать, чтобы прийти в себя, чтобы вспомнить, кто мы такие, что это вообще такое.

Я толкаю его в грудь. Бесполезно. Он — стена.

— Кэлв…

Его хватка становится крепче.

— Я же сказал тебе заткнуться, — рычит он.

— Я больше не могу этого делать, — выдыхаю я, и правда вырывается из меня. — Ты помолвлен с моей сестрой.

Его глаза вспыхивают.

— Вот почему ты позволила ему облапать тебя? Потому что я помолвлен с твоей сестрой?

Я открываю рот, что-то горькое и колкое готово сорваться с языка, но он не дает мне шанса.

Он разворачивает меня и рывком прижимает спиной к себе. Я ахаю. Он твердый, в ярости, прижат к моей пояснице, словно клеймо.

Он отводит волосы в сторону, целует, лижет, кусает мою шею так сильно, что я знаю — останутся синяки. Доказательство.

Я стону, несмотря на себя, подаваясь назад. Я ненавижу это. Я ненавижу его. Я ненавижу то, как мое тело предает меня каждый чертов раз.

Но когда Кэлвин касается меня так, я забываю обо всем, даже о причинах, по которым должна уйти.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы он смог карающе впиться ртом в мой. Наши зубы сталкиваются, губы разбиты в кровь. Между нами нет пространства, только жар, ярость и история.

Он разрывает поцелуй лишь для того, чтобы нагнуть меня и прижать к стене. Мои руки упираются в мрамор, я позволяю ему делать то, что он хочет — то, чего хотим мы. Одна рука ползет вверх по бедру, задирая платье до самых бедер.

Он стонет, низко и гортанно, звук, который бьет прямо в мое нутро.

Затем — шлепок, его рука соприкасается с моей задницей, жжение расцветает на коже, прежде чем он успокаивает его мягкой, греховной лаской.

— Не смей никогда убирать мою руку, когда я пытаюсь дотронуться до тебя, — рычит он. — И Персик, не смей никогда позволять другому мужчине прикасаться к тому, что принадлежит мне.

Еще один шлепок. Еще одно успокаивающее поглаживание.

— Скажи, что поняла, — требует он. — Скажи это. Скажи, Блэр.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, задыхаясь.

Он мрачно смеется.

— Нет, не ненавидишь.

И затем он срывает мои уже разрушенные трусики. Я смотрю, как он кладет их в карман. Его рука сжимает мой подбородок, поворачивая мою голову, чтобы он мог снова поглотить меня — грубо и требовательно, будто наказывает меня за то, что я существую, за то, что я в его жизни, за то, что заставляю его хотеть этого. Его руки повсюду — тянут, скользят под шелк, сжимают мои бедра, будто они принадлежат ему.

Затем его пальцы скользят между моих бедер, и я ахаю.

Он стонет.

— Ты мокрая, Персик. Это для меня? — Его голос порочный, насмешливый. — Или для этого ублюдка?

Но я знаю, что он не хочет ответа, потому что его пальцы проникают в меня — два сразу, растягивая меня, завладевая мной.

— О, черт, — кричу я.

— Черт возьми… — рычит он, добавляя третий. — Такая мокрая. Такая тугая. Такая чертовски идеальная. Всегда такая чертовски идеальная.

Его рот повсюду: кусает мое плечо, спину, мочку уха. Клеймит меня.

— Ты моя, — говорит он у моей кожи. — Скажи это.

— Нет, — выдыхаю я, дерзкая даже сейчас.

Он снова смеется, этот мрачный, опасный звук ворочается в моем желудке.

— Тогда, полагаю, мне придется вытрахать из тебя правду.

Я слышу молнию. Затем он освобождает себя, и я клянусь, что забываю, как дышать.

И когда он входит в меня одним жестоким, наказывающим толчком, весь мой мир рушится.

Он зол и отчаян.

— Черт, Кэлвин!

— Громче, — рычит он, бедра врезаются в мои. — Пусть весь чертов бал знает, кто тебя трахает. Кто владеет тобой!

Его рука обхватывает мое горло, не душа, но заявляя права, пока он вбивается в меня снова и снова, каждый толчок — требование, предупреждение, выжженное в моей душе.

Холодная мраморная стена передо мной — ничто по сравнению с огнем, между нами.

Он снова входит в меня, безжалостно.

— Ты моя, — рычит он.

Я качаю головой, зажмурившись, отказываясь дать ему то, чего он хочет.

— Скажи это. — Его голос срывается от ярости.

— Нет, — выдыхаю я, закусывая губу, чтобы сдержать рыдания.

Шлепок. Его рука снова опускается на мою задницу, эхом разносится по мраморной комнате.

— Скажи. Это.

Молчание — мой боевой клич. Мое неповиновение — рана, которую он не может перестать задевать.

Он вонзается в меня сильнее, злее. Будто думает, что может вытрахать из меня сопротивление, и мое тело принадлежит ему. Возможно, в этот момент так и есть.

Но он не владеет мной. Больше нет.

Его дыхание обжигает изгиб моей шеи.

— Ты. — Толчок.

— Блять. — Толчок.

— Моя. — Толчок.

Каждый слог вбит в меня, как клятва, как наказание, как молитва. Мои руки скребут по стене, пытаясь удержаться за что-то, за что угодно, но бесполезно. Есть только он.

Только это.

Его хватка оставляет синяки на моих бедрах, его темп жесток и бескомпромиссен, и все, что я могу — это принимать. Тонуть в этом, в нем.

Я скулю, мое тело снова предает меня, дрожа под его напором. Моя разрядка нарастает, нежеланная, неудержимая. Я пытаюсь бороться с ней, удержаться за свою ярость, за себя, но он знает меня слишком хорошо.

— Кончай для меня, — рычит он. — Отпусти, Блэр. Дай мне почувствовать всю тебя.

Его пальцы находят ту самую идеальную точку, уговаривая, требуя. Мое дыхание перехватывает, тело рассыпается. Я вскрикиваю, беспомощная, дрожа, когда кульминация пронзает меня, забирая с собой каждую частицу моего сопротивления.

В тот момент, когда я сжимаюсь вокруг него, он теряет контроль.

— Черт, — хрипит он, вбиваясь в последний раз, стонет низко и надрывно, когда изливается в меня.

На мгновение все затихает.

Только звук нашего дыхания. Его рука уперта в стену над моей головой. Его тело тяжело навалилось на мое. Жар липнет к нашей коже.

Затем он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

И вот тогда он видит слезы.

Не те, которые он привык выманивать из меня жестоким трахом и уместным наказанием. Эти приходят от разрушения чего-то, что уже нельзя собрать заново.

Они катятся по моим щекам бесконечно, будто каждую стену, которую я когда-либо строила, обрушила тяжесть его.

— Блэр… — выдыхает он звук моего имени, внезапно неуверенный. Почти… испуганный.

Я толкаю его. Он не сдвигается.

Это злит меня еще больше, потому что я стою здесь, дрожа, униженная, его сперма стекает по моей ноге, а он даже не двигается.

Я толкаю его снова, сильнее. Моя грудь вздымается, ярость и горе переплетаются во мне, как колючая проволока.

Он просто хмурится на меня, все еще наполовину возбужденный, все еще здесь, будто мы не разваливаемся на части.

Кто-то дергает дверную ручку. Я не знаю, как долго они там были или как долго пытались войти, потому что я была слишком поглощена им. Я думала, что это что-то значит. Думала, это страсть. Любовь.

Но теперь я вижу все как есть: токсичность.

Я путала то, как он поглощает меня, с близостью. Принимала то, как он ломает меня, за принадлежность. Я чувствую себя увиденной только тогда, когда его руки на мне. Чувствую себя настоящей только когда он внутри меня, выталкивая тишину из моего горла, словно это единственный способ заставить меня говорить.

Мир мог бы гореть, рушиться вокруг меня в огне, дыме и криках. Но если бы Кэлвин касался меня, если бы его глаза были на мне, я бы не вздрогнула. Я бы ничего не почувствовала, потому что умею существовать только в его гравитации, даже когда она тянет меня на дно.

— Занято, — рявкает он через плечо.

Я вздрагиваю.

Затем он делает шаг ко мне.

Нет.

Если он снова прикоснется ко мне, я сдамся. Я позволю ему делать все, что он захочет, и буду ненавидеть себя за это.

— Не трогай меня, — шепчу я.

Он замирает. Будто слова действительно ранили его.

— Блэр…

— Ты бы выбрал меня? — мой голос дрожит, срывается. — Прямо сейчас, ты бы выбрал меня?

Знаю, звучу жалко. Как какая-то грустная, отчаянная версия героини сериала, выпрашивающая объедки любви. Но мне плевать. Потому что я люблю этого человека. Люблю так сильно, что это съедает меня заживо. Пусть я худшая сестра в мире, пусть это клеймит меня позором навечно — я бы носила это для него.

Если бы он просто… выбрал меня.

Его челюсти сжимаются.

— Блэр, все не так просто.

— Верно, — шепчу я, кивая, и слезы льются быстрее. — Конечно, нет.

Я даже не знала, что могу так плакать. Мое тело дрожит под тяжестью этого, горе льется из меня так, словно только и ждало причины.

Я разглаживаю платье дрожащими руками, пытаясь вернуть хоть каплю достоинства. Затем поворачиваюсь.

— Блэр, пожалуйста, не уходи. — Его голос срывается. — Не так. Черт, детка, я понимаю. Я понимаю. Просто… дай мне все исправить. Пожалуйста. Дай мне время, и я все исправлю.

Но именно мольба в его голосе снова ломает меня, потому что теперь я знаю правду. Мой уход… это единственное правильное, что я сделала с момента нашей встречи.

Я оглядываюсь через плечо, едва способная выдержать его взгляд.

— Вот в чем дело, Кэлвин, ты не понимаешь.

Он замирает.

— Это не ты предаешь свою сестру. Это я. Я та, кто улыбается ей в лицо каждый день. Кто помогает ей выбирать цветы. Кто застегивает ее платье и говорит ей, что она прекрасна, пока я тайком сплю за ее спиной с единственным человеком, которому она доверяет больше всего.

Мое горло горит, пока я говорю, но я не останавливаюсь. Я не могу.

— Это я та, кто должна каждое утро просыпаться, смотреть в зеркало и не узнавать девушку, которая смотрит на меня в ответ. И я ненавижу ее. Я ненавижу то, как она лжет. То, как она позволяет касаться себя мужчине, который никогда не будет ее. То, как она причиняет боль тому, кого любит, даже не зная, как остановиться.

Его глаза блестят, губы приоткрыты, словно он хочет что-то сказать. Но в этот раз он молчит.

— Так что нет, — говорю я тихо. — Я не могу остаться. Я не буду.

Я смотрю на него в последний раз, запоминаю боль в его глазах, отчаяние, любовь, которой оказалось недостаточно.

— Все кончено.

И затем я ухожу.

На следующий день я не могу заставить себя встать с кровати. Ни поесть, ни что-либо еще. Я просто лежу и безостановочно плачу. Хотелось бы уснуть, но даже такое бегство кажется невозможным. Я люблю Кэлвина всем, что у меня есть, каждая частичка моего сердца принадлежит ему. Но мы не можем продолжать в том же духе. Эти тайные встречи, ложь, измены… Это разрывает меня на части, кусочек за кусочком.

Утром Эбигейл зашла в мою комнату, предложила тайленол и сэндвич с арахисовым маслом и желе, потому что я притворилась больной; так проще, чем сказать: «Привет, мне грустно, потому что я изменяла с твоим женихом и глупо в него влюбилась, а он выбрал тебя. Я знаю, что я жалка, но я никогда не хотела причинить тебе боль. Я люблю тебя. Сестры?» Да, нет.

Я бросаю взгляд на телефон, и внутри все сжимается от обилия уведомлений. Несколько от «Отряд Сердцеедок» — обсуждают, за какую книгу взяться первой. Но остальные — от Кэлвина.

Не открывая сообщений, я смахиваю их, удаляя каждое дрожащими пальцами. Я не могу заставить себя прочитать их. Не тогда, когда знаю, что они меня погубят. Но даже когда я с трудом выдыхаю, палец замирает над кнопкой питания. Я не могу выключить телефон, как бы сильно мне этого ни хотелось. Это жестокое чистилище, где я застряла между потребностью в пространстве и жаждой слов, которые сама же запрещаю себе видеть.

Через несколько часов, собравшись с силами, я вытаскиваю себя из кровати и плетусь в ванную. Когда я возвращаюсь, я замираю. По всей кровати разбросаны лепестки белых тюльпанов. Мое сердце падает.

Какого черта? Он что, ждал снаружи, пока я уйду? Я ведь была в ванной совсем недолго.

Белые тюльпаны. Прощение.

При виде их у меня одновременно сжимается грудь и поднимается гнев. Ненавижу то, как сильно я люблю их, но ведь они не должны были достаться мне. Он не должен был достаться мне.

Я поднимаю взгляд — и вот он, безмолвно стоит в углу комнаты, словно призрак, прекрасное, преследующее напоминание обо всем, чего я не могу иметь.

— Тебе нельзя здесь быть, — шиплю я. Глаза мечутся к двери, словно она может распахнуться в любую секунду, словно Эбигейл может войти и разрушить те крохи лжи, за которые мы держались. — Тебе нужно уйти. Пожалуйста.

Он не двигается.

Конечно, не двигается.

Он просто стоит, дышит так, будто пытается удержать что-то от разрушения внутри себя, будто уход разорвет его пополам.

Я отворачиваюсь, пока не утонула в этом. Руки суетливо перебирают разбросанные лепестки тюльпанов на столешнице, притворяясь, что они имеют значение, будто если я просто выброшу их, то, может, смогу выбросить и нас. Я подхожу к мусорному ведру и бросаю их туда, стараясь не развалиться на части вместе с ними.

Но когда я оборачиваюсь, он уже ближе.

Слишком близко.

У меня перехватывает дыхание.

Обычно его близость ощущалась как безопасность. Но сейчас это ощущается как прощание, к которому я не готова.

— Поговори со мной, — говорит он. — Позволь мне все исправить.

— Нечего исправлять, — огрызаюсь я, сжимая раковину так, что костяшки пальцев белеют. — Все кончено, Кэлвин. Что бы это ни было. Все кончено.

Он вздрагивает, едва заметно, но я это вижу.

— Ты так не думаешь.

— Думаю. — Эти слова душат меня, срываясь с губ.

Секунда тишины. Та самая, что тянется, причиняет боль и кажется, будто режет по кости.

— Я просил тебя о времени, — говорит он теперь тише. — Есть вещи, которых ты не знаешь, вещи, о которых я пока не могу тебе рассказать.

— Тогда надеюсь, ты расскажешь их Эбигейл, — шепчу я. — Ведь это ее ты выбрал, помнишь?

Его челюсть сжимается, и я вижу, как его руки превращаются в кулаки.

— Ты правда думаешь, что это ничего для меня не значило? — спрашивает он, и в его голосе звучит что-то необработанное. — Думаешь, я мог трогать тебя, целовать, смотреть на тебя так, как я смотрю, и уйти, будто ничего из этого не имело значения?

— Я думаю, ты собираешься жениться на моей сестре, — говорю я, и это звучит настолько окончательно, что выбивает воздух из легких. — И я думаю, это значит, что нас никогда не существовало.

Он делает шаг вперед.

— Персик…

— Не надо, — говорю я. — Просто… не усложняй это еще больше.

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Посмотри. На. Меня.

Я качаю головой, перед глазами все плывет. Он теперь в паре дюймов, и я чувствую, что могу разбиться, если моргну.

Затем его рука, такая нежная, что это причиняет боль, приподнимает мой подбородок.

И я произношу единственное слово, которое у меня осталось.

— Бархат.

Все в нем замирает. Словно я перерезала провода, удерживавшие его вместе.

Он отступает, будто обжегся.

Тишина, которая следует за этим, оглушает.

Его глаза отчаянно ищут мои, но я не могу дать ему того, чего он хочет, не потеряв себя целиком.

Он открывает рот. Закрывает его. Тяжело сглатывает.

А затем он поворачивается… медленно, болезненно, и уходит.

Оставляя меня здесь, с одними лишь лепестками тюльпанов в мусорке и пустотой в груди, которую я не знаю, чем заполнить.

Я не знаю, сколько времени провожу, застыв в ванной комнате.

В конце концов мои ноги вспоминают, как двигаться, и я пробираюсь обратно в спальню. Тишина гнетущая. Руки рефлекторно нащупывают телефон, и, не задумываясь, я набираю единственный номер человека, с которым могу поговорить обо всем этом.

— Она жива, — дразнит Дилан, когда поднимает трубку, но его голос быстро смягчается. — Давно не виделись, Би.

— Привет, — шепчу я.

— Что случилось?

— Я сделала ужасную вещь, — говорю я, уже плача. — Что-то очень, очень глупое.

— Эй, эй, — мягко говорит он. — Я уверен, что все не так плохо, как ты думаешь. Просто расскажи мне, что случилось.

— Я переспала с женихом своей сестры, — выдавливаю я.

Тишина.

— Что?! — Слово взрывается из него, как пощечина.

— Это даже не самое худшее.

— Что значит «не самое худшее»? — Его голос срывается от неверия. — Ты шутишь. Блэр, пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

— Не шучу. Хотела бы я. — Я вытираю лицо, но слезы не прекращаются. — Я влюблена в него.

— О, Блэр… — Он звучит так, будто у него только что выбили воздух. — Черт.

— Я не знаю, что делать.

— Знаешь, — говорит он. — Тебе нужно уехать. Тебе нужно выбраться из этого дома, из этой ситуации.

— Я не могу. — Я качаю головой, хотя он не видит. — Свадьба через месяц. Если я уеду, она поймет, что что-то не так. Она возненавидит меня навсегда.

— К черту свадьбу, — резко бросает он. — Что именно произошло? Как долго это длится?

Я рассказываю ему. Все.

К тому времени, как я заканчиваю, он молчит.

— Он не хороший человек, Блэр, — наконец говорит Дилан. — Что бы он тебе ни говорил, он помолвлен. Он допустил это. Это не любовь.

— Он ничего не допускал, — огрызаюсь я. — Я не какая-то наивная девушка, которую он обманул. Я хотела его. Я все еще хочу. Это не было односторонним.

— Он все еще спит в постели твоей сестры, Блэр.

Это заставляет меня замолчать.

Когда мы прощаемся, я опустошена и беспокойна. Чувство вины все еще там, скребется изнутри, но боль… боль громче. Я хватаю iPad и опускаюсь на пол, пытаясь убежать от всего, рисуя все подряд. Я рисую, пока пальцы не сводит судорогой, а сердце не перестает кричать. Часами позже я слышу, как дверь скрипит.

Мне не нужно поднимать голову, чтобы знать, кто это. Эбигейл никогда не стучится.

— Привет, Эбби, мне уже немного лучше, так что не волнуйся. Я скоро выйду из комнаты, — говорю я. Но в ту секунду, когда наши взгляды встречаются, я замолкаю.

Ее лицо раскраснелось от гнева. Не того, с которым кричат, нет, это хуже. Я знаю это выражение. И я точно знаю, о чем оно.

Я могу потерять и свою сестру.

— Ты… ты переспала с Кэлвином?

Мое сердце останавливается. Кровь стынет в жилах.

Я едва могу выдавить из себя шепот:

— К-кто тебе сказал?

Она моргает. Затем усмехается.

— Это то, что ты хочешь знать? Я только что обвинила тебя в том, что ты спишь с мужчиной, за которого я собираюсь выйти замуж меньше, чем через месяц, и твоя первая мысль — кто мне сказал?

Я роняю Apple Pencil, руки дрожат.

— О Господи. О Господи. Эбигейл… — я бросаюсь на колени перед ней. — Эбби, мне так, так, так жаль. Пожалуйста. Пожалуйста… — молю я сквозь рыдания, слезы текут по лицу.

Сначала она не двигается. Я готовлюсь к крику, к пощечине, к чему угодно.

Вместо этого она наклоняется и мягко поднимает меня на ноги.

— Блэр, ради бога, встань.

Мягкость ее голоса шокирует, заставляя замолчать. Я ожидала, что она начнет бить меня и кричать — я бы так и сделала на ее месте, — но, полагаю, именно так понимаешь, кто из нас лучшая сестра.

Она ходит туда-сюда, ее каблуки стучат по мраморному полу, пока она переваривает информацию. Я просто стою и плачу, как идиотка.

Затем она останавливается.

— Вот что мы сделаем, — говорит она, доставая телефон. — Я покупаю тебе билет обратно в Париж.

— Нет. Эбби, пожалуйста. — Я качаю головой, слезы все еще текут. — Я хочу быть здесь. Я хочу быть частью твоей свадьбы…

Она поднимает взгляд, и в ее глазах что-то… не гнев. Не ненависть. Жалость.

— О, милая. Ты любишь его.

Это не вопрос. Но даже если бы был, я бы не ответила. Я уже сделала достаточно. Признать это вслух было бы только глубже вонзить нож.

— Господи, малышка… — выдыхает она. — Он любит тебя?

Я энергично качаю головой.

— Нет. Клянусь тебе, нет. Это был просто… секс для него.

— Как я не заметила этого раньше? — спрашивает она себя, приближаясь. Я закрываю глаза, готовясь, и чувствую ее теплую ладонь на своей щеке.

Ее нежность ранит глубже, чем любой крик. Ее доброта в этот момент невыносима.

Боже, я заслуживаю ее ярости. Я заслуживаю ненависти. Не объятий.

— Ты не можешь остаться, Блэр, — мягко говорит она.

Я киваю. Она права. Меня здесь не должно быть. Не после всего.

— Я выйду за него замуж, — твердо говорит она. — Потому что я беременна, Блэр. И он любит меня.

Ее слова обрушиваются на меня, как товарный поезд. Беременна.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю обратно на пол, закрывая рот руками.

Он сказал мне, что у них давно не было ничего подобного.

Он сказал мне, что я единственная, с кем он спит.

И как последняя дура, я поверила ему.

Я разрушала свои отношения с сестрой. Ради чего?

Я такая глупая. Такая чертовски глупая.

— Я не злюсь, Блэр, — говорит она после долгой паузы. — Мне просто нужно время, хорошо? Просто… пакуй вещи, пока я бронирую тебе билет.

Ее голос не соответствует моменту. Как будто она укладывает меня спать, а не выпроваживает прочь.

Я смотрю на нее снизу вверх, ища на ее лице хоть что-то, что объяснило бы спокойствие в ее тоне. Почему она не швыряется вещами? Почему она не ненавидит меня?

Она нечитаема, отстранена. Меня тошнит от того, как она спокойна. Она не разваливается на части внутри, как я.

Может быть, она никогда не любила его так, как я, а может быть, я просто дура.

Я не задаю вопросов и не спорю. Если ей нужно время, я дам ей его.

Она заслуживает хотя бы этого, даже если я не заслуживаю ее вообще.

Как только Эбигейл выходит из комнаты, я дрожаще поднимаюсь, слезы застилают глаза. Механически я собираю свои вещи.

Это не занимает много времени. Я пакую только то, с чем приехала. Все, что Кэлвин когда-либо дарил мне, каждый след его присутствия, я оставляю на кровати. Мне не нужны напоминания. Мое разбитое сердце — достаточное доказательство того, что у нас было… и что я потеряла.

Когда все готово, я делаю глубокий вдох и заставляю себя спуститься вниз. Эбигейл ждет в прихожей, телефон в руке. Она смотрит на меня, выражение лица нечитаемо.

— Твой рейс через три часа. Я вызвала тебе такси, — просто говорит она, прежде чем обнять меня.

Объятие сбивает меня с толку. Это все, чего я не заслуживаю сейчас.

— Прости, Эбби, прости. Я люблю тебя… — шепчу я, голос срывается.

— Тсс, я знаю, — отвечает она.

Когда она отстраняется, я чувствую, что потеряла ее навсегда.

Всю дорогу в аэропорт я не могу перестать плакать. Тихие слезы текут по лицу. Когда я добираюсь до терминала, я полна решимости вычеркнуть его из своей жизни полностью. Как только я сажусь ждать рейс, я достаю телефон и блокирую его номер. Это единственный способ защитить себя и Эбигейл.

Потому что в глубине души я знаю: если Кэлвин позвонит и попросит меня вернуться, я побегу к нему.

Когда я приземляюсь в Париже, я выхожу из аэропорта и вижу Дилана, ждущего меня. Мои слезы снова начинают течь. Он обнимает меня крепко, позволяя мне промочить его рубашку своими слезами.

— Добро пожаловать домой.

Я выдавливаю слабую улыбку, благодарная за его поддержку.

Дилан помогает мне с багажом. Вместе мы идем к машине.

— Как ты? — спрашивает он.

Я смотрю на него.

— Да, глупый вопрос, — говорит он. — Ну, раз ты здесь… я думаю, тебе стоит попытаться отвлечься от всего; просто сосредоточься на своем ментальном здоровье… — Его слова проходят сквозь меня, но мой разум с трудом вовлекается.

Время ускользает, и каким-то образом мы добираемся до нашей квартиры. Дилан паркует машину и снова помогает мне с багажом.

— Спасибо, Дилан, — удается мне сказать.

Его глаза встречаются с моими.

— Да, без проблем, — отвечает он, выходя из комнаты. Однако перед уходом он задерживается у двери.

— Слушай, я думаю, нам стоит выйти сегодня вечером, сделать то, что ты хочешь, ну, чтобы отвлечься от некоторых вещей…

— Это мило, но, честно, я считаю, что лучше остаться здесь сейчас. — Я не могу найти в себе сил делать что-то приятное. Я этого не заслуживаю.

Он кивает.

— Хорошо, ну, если что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти, — говорит он с теплой улыбкой, прежде чем развернуться и уйти.

Я закрываю за ним дверь и опускаюсь на кровать. Мое уставшее тело болит. Все, что я сделала, обрушивается на меня, как тонна кирпичей, и комната, кажется, отражает мое сожаление.

Похоже, путь к исцелению от этого хаоса будет бесконечным.

— Би? — голос Дилана прорезает тишину, за ним следует стук, почти отчаянный. — Блэр, давай, открой дверь. Ты заперлась там уже на неделю. Я думаю, тебе пора выйти…

Он продолжает стучать, не сдаваясь.

И он прав. Я заперта здесь уже семь дней, выходя только за едой, а затем возвращаясь в свою комнату, как призрак. Мне стыдно, и мне грустно. И хуже всего?

Я все еще люблю Кэлвина.

Черт, я думаю, что люблю его даже больше, чем неделю назад.

Жалко, да?

— Я начинаю волноваться о тебе, — говорит Дилан через дверь. — Даже твои подписчики спрашивают, где ты.

— Я в порядке, — бормочу я. Это звучит как большая ложь вслух, чем в голове.

— О… она говорит, — говорит он, и в его голосе слышится облегчение. — Открой дверь. Пожалуйста.

— Отстань.

— Если ты не откроешь эту чертову дверь, я ее выломаю. А когда управляющий выставит нам счет за ремонт, который мы не потянем, я обвиню во всем тебя. Пять… четыре… три…

Я закатываю глаза. Он не станет выламывать дверь.

Но все равно я заставляю себя двинуться. Я приоткрываю дверь как раз когда он доходит до двух.

— Я сказала, что я в порядке, — бормочу я.

— Ты не в порядке, — твердо говорит он. — Выйди со мной сегодня вечером. Всего одну ночь, Би. Если будет отстой, можешь возвращаться обратно в свою берлогу и прятаться от мира, а я оставлю тебя в покое.

— Не в настроении. Но… спасибо, — говорю я, собираясь закрыть дверь снова.

Его рука перехватывает ее.

— Блэр. Пожалуйста. Я правда волнуюсь. Если ты откажешься, я позвоню твоим родителям.

Я моргаю.

— Это шантаж.

— Ты не оставляешь мне выбора. Вставай, прими душ, сделай что-нибудь с волосами, и пошли поедим что-нибудь вкусное.

Я колеблюсь. Затем вздыхаю.

— Ладно. Только ужин. И ничего больше.

Его улыбка расплывается по лицу — яркая, самодовольная и невозможно не ответить на нее.

— Только ужин. Честное слово.

Впервые за несколько дней я не тороплюсь в душе, позволяя горячей воде смыть часть напряжения с моего тела. Я намыливаю каждый сантиметр кожи, будто могу смыть все свои чувства. Я распутываю птичье гнездо своих волос и мою их до мягкости и чистоты. После я наношу лосьон на кожу, пропуская макияж, но уже чувствуя себя чуть больше собой. Маленькие шаги.

Дилан ведет меня в итальянский ресторан, где у нас было первое свидание почти два года назад. Знакомый запах чеснока, базилика и свежего хлеба встречает нас, как только мы входим, и, к своему удивлению, я улыбаюсь.

Мы садимся в уютную кабинку в глубине зала. Теплое освещение мерцает над нами, и тихая музыка доносится из динамиков.

— Ты помнишь тот вечер? Мы сидели вон там.

Я следую за его взглядом и тихо смеюсь.

— Да. Боже, мы тогда были такими детьми.

— И не говори, — он ухмыляется, и в уголках глаз собираются морщинки. — Я весь день пытался убедить себя, что ты — это уровень, до которого мне не дотянуться.

— А я помню, как неловко было… пока ты не попытался рассказать мне шутку.

— Попытался? — переспрашивает он с притворной обидой.

— Ну, она была ужасной. Но я засмеялась.

— Вот именно, — его улыбка становится шире. — Миссия выполнена.

К собственному удивлению, я снова смеюсь, по-настоящему, и меня поражает, насколько мне это было нужно.

— Я скучаю поэтому, — тихо говорит Дилан. — Скучаю по твоему смеху.

Его слова повисают между нами, словно натянутая нить.

А затем, уже тише:

— Почему у нас ничего не вышло?

Вопрос застает меня врасплох. Я опускаю взгляд, проводя кончиком пальца по краю стакана с водой.

— Нам было по восемнадцать. Мы только приехали в город. Не хотели связывать себя обязательствами, вот и решили остаться друзьями.

— Ты решила, — мягко поправляет он. — Я согласился.

— Дилан…

Он качает головой и дарит мне горько-сладкую улыбку.

— Все нормально. Как я и сказал, ты была не моего уровня. Я решил, что быть твоим другом лучше, чем вообще тебя не иметь. Но после того первого свидания я представлял, как провожаю тебя домой… как ты целуешь меня на ночь… как я приглашаю тебя на второе свидание. А ты говоришь «да».

— Но вместо этого я зафрендзонила тебя, — бормочу я, и меня накрывает волна вины.

Он тянется через стол и берет меня за руку.

Я смотрю в глаза, которые всегда были добрыми.

И на мгновение я задаюсь вопросом, не пора ли мне перестать гнаться за невозможным.

— Я не хочу разрушить то, что у нас есть, — говорит он. — Но мне нужно было, чтобы ты знала, что я чувствую.

Я киваю.

— Спасибо. Что сказал мне.

Когда приходит счет, я хватаю его раньше, чем он успевает.

— Ты платил в прошлый раз, когда мы были здесь. Моя очередь.

Я встаю, и он следует за мной. Снаружи воздух прохладный и тихий, когда мы идем к его машине.

Обратная дорога проходит спокойно. Когда мы подъезжаем к нашему зданию, я задерживаюсь у входа.

— Это мой дом, — я слегка улыбаюсь.

Он улыбается в ответ, на этот раз немного более обнадеженно.

— Тебе понравился вечер?

Я наклоняюсь и нежно целую его в щеку.

— Да. Спасибо.

Его выражение смягчается.

— Могу я попросить о втором свидании?

— Да. — Слово приходит легче, чем я ожидала. — Но… хочешь подняться и получить эксклюзивную экскурсию по моей квартире? — добавляю я игриво.

Он усмехается.

— С удовольствием.

Внутри я бросаю ключи на стол и скидываю обувь. Устраиваюсь на диване и бросаю на него взгляд.

— Не возражаешь, если мы просто посидим? Посмотрим что-нибудь глупое? Я хочу дать нам реальный шанс… но не готова никуда спешить.

— Меня это устраивает, — говорит он без малейшего колебания.

Грудь заливает облегчение. Мы сворачиваемся на диване под какой-то дурацкий романтический фильм, играющий на фоне.

— Спасибо, — шепчу я, прижимаясь к нему.

— За что? — Его голос низкий, нежный.

— Что не отказался от меня.

На следующее утро я наконец набираюсь смелости включить телефон. Он яростно вибрирует, загораясь уведомлениями: пропущенные от родителей, цепочка сообщений, несколько — с незнакомого номера.

Но ни одного от моей сестры.

Грудь сжимается. Чего я ожидала? Что она уже простила меня?

Я пролистываю уведомления и сначала открываю групповой чат «Отряд Сердцеедок», готовясь к хаосу внутри. Столкнуться с ними кажется легче, чем с тем, что я потеряла.

Вина мгновенно захлестывает меня. Мне следовало что-то сказать, хоть что-то, а не заставлять их гадать.

Я жму отправить и пялюсь в экран, сердце колотится. Меньше, чем через секунду начинают сыпаться ответы.

Мой экран загорается входящим вызовом FaceTime от Меган. Я не колеблюсь. Я сразу отвечаю.

Ее лицо появляется на экране, брови нахмурены от беспокойства и досады.

— Что, черт возьми, происходит?

Я стону, падая на диван.

— Это долгая история, но обещаю, скоро все объясню. Просто… знай, что я в порядке, или, по крайней мере, пытаюсь быть.

— Ты точно в порядке? Тебе что-нибудь нужно? — звучит голос Инес. Она за кадром, я вижу только Меган по грудь. Кажется, она в… больничной ночнушке?

Я хмурюсь.

— Где вы, девочки?

Меган не отвечает сразу. Вместо этого она переворачивает камеру. Моя челюсть отвисает, когда экран показывает больничную палату. Инес стоит в стороне, держа на руках крошечного ребенка, завернутого в одеяло. Мои глаза расширяются, и прежде, чем я успеваю остановиться, я издаю возбужденный визг.

— О боже! Это…?

— Блэр, познакомься с Итаном Максвеллом Уильямсом, — гордо говорит Меган, ее голос полон радости. Она передает телефон Инес, которая подносит ребенка ближе к камере.

Я буквально таю.

— О боже, какой красавчик! Когда он родился?

— Около пяти часов назад, — отвечает Инес.

— Меган, поздравляю! Он просто само совершенство, — щебечу я.

Инес отдает телефон обратно Меган, та выглядит совершенно измотанной, но не менее прекрасной. Она улыбается мне.

— Спасибо.

Затем, не теряя ни секунды, ее улыбка сменяется острым, пытливым взглядом.

— А теперь выкладывай. Что случилось? Почему ты вернулась в Париж? Вы с Кэлвином расстались?

— Мэг, ты только что родила. Я могу перезвонить позже, — говорю я.

Она отмахивается.

— Поверь, я в порядке. Джастин ушел купить мне еды, и это единственное, чего я жду. Выкладывай.

Я вздыхаю, тяжесть всего этого снова давит на меня.

— Мы никогда не были вместе. Я… он жених моей сестры, и мы… встречались пару недель. Но теперь все кончено. Моя сестра узнала, и она попросила меня вернуться в Париж.

Я выпаливаю это на одном дыхании, морщась от того, как эти слова повисают в воздухе. Рот Меган открывается, глаза широко распахнуты в неверии. Несколько секунд слышно только тихое пищание аппаратов на фоне.

— Мэг? Ты в порядке? — слышу я голос Инес.

Меган моргает, наконец нарушая ошеломленную тишину, и издает низкий свист.

— Твою мать.

Это вообще не то, что я думала.

Я стону, закрывая лицо руками.

— Я знаю, я знаю! Это катастрофа. Поверь, я захлебываюсь в чувстве вины. Я худший человек и еще худшая сестра.

— О, милая, — мягко говорит Меган. — Слушай, я знаю, что мы знакомы недолго, но могу сказать: ты не плохой человек. То, что ты сделала — плохо, конечно, но ты сама — нет. И, честно говоря? Мы все знали, что Кэлвин помолвлен… просто не знали, что с твоей сестрой.

Это заставляет меня замереть.

— Подождите, вы знали? Все вы? — спрашиваю я тихим голосом.

— Да, — осторожно говорит Инес. — Я вообще-то познакомилась с твоей сестрой в Квебеке на Новый год. Кэлвин представил ее как свою невесту. Конечно, когда я познакомилась с тобой позже, я не поняла, что вы родственницы, хотя стоило бы, учитывая сходство.

Лицо пылает, стыд расползается по шее. Они все знали.

— И, девочка, — мягко добавляет Меган, — их помолвка была главной темой для разговоров в Бостоне. Кэлвин был одним из самых завидных холостяков. Но мы не хотели лезть. Мы просто подумали… если он привел тебя в компанию, значит, ты для него что-то значишь. Что ты та, кого он любит.

Ее слова призваны утешить меня, но от них комок в горле становится только больше. Я качаю головой, не в силах встретиться с ней взглядом.

— Это не была любовь. Если бы это было так, я бы не сидела сейчас здесь одна.

Выражение лица Меган становится еще мягче.

— Это неправда, Блэр. Любовь не всегда развивается так, как мы ожидаем. Иногда она грязная и сложная. Но то, как Кэлвин смотрел на тебя? Это было не «ничего».

Я горько смеюсь.

— Ну, теперь это не имеет значения, верно? Он помолвлен с моей сестрой. И она знает. Она знает, Меган. Я все разрушила.

— Блэр, послушай меня. Я понимаю, что ты грызешь себя из-за этого, и не виню тебя, но ты не злодейка из мыльной оперы. Ты человек. Ты совершила ошибку. Огромную, конечно, но ты берешь на себя ответственность, и это важно, — говорит Инес.

Я смотрю на нее, глаза наворачиваются слезами.

— Но что мне делать теперь? Моя сестра никогда меня не простит.

— Что делать? Прийти в себя. Дать сестре время, чтобы залечить раны, и дать время себе. И самое главное — простить себя. Все будет хорошо, но нужно набраться терпения, — говорит Инес с улыбкой.

Маленькая благодарная улыбка пробивается сквозь слезы, я вытираю щеки.

— Спасибо, девочки. Это правда много значит. У меня никогда раньше не было таких подруг.

— Ну, теперь есть, и мы тебя поддержим, — Меган ободряюще улыбается.

— Спасибо, — шепчу я.

— Отдыхай, ладно? Мы свяжемся позже, — говорит Инес.

Мы прощаемся, и я кладу трубку, чувствуя, что стало хоть немного легче, даже если я все еще ощущаю себя худшей сестрой в мире.

Неделю спустя

Неделю спустя

На следующее утро я просыпаюсь раньше, чем за последние годы. Это не намеренно. Мое тело отказывается позволить мне спать. Оно не дает мне нормально выспаться с тех пор, как Блэр ушла. Я так привык быть обвитым ею, чувствовать ее тепло рядом, что без нее постель кажется холодным, чужим местом.

Я сажусь и провожу рукой по лицу, тупо уставившись в потолок. В груди тяжесть, глухая боль, которая никак не проходит. Я скучаю по ней. Я не думал, что можно так сильно скучать по кому-то, как я скучаю по Блэр. Ее смех, ее острый язычок, то, как она могла оживить комнату, даже не стараясь, — все это преследует меня, поселилось в моих мыслях навсегда, прокручиваясь жестокой петлей.

Отель, в котором я остановился, находится в пяти минутах от ее квартиры. Это не лучшее место, где я когда-либо жил, даже близко не лучшее, но это был ближайший вариант. Это все, что имело значение. Я не мог выносить мысли о том, что буду находиться дальше от нее, чем это было возможно.

Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Слишком рано. Блэр никогда не проснулась бы в этот час. Она спит как убитая, если есть возможность, растягивая утро до полудня, если никто не вытащит ее из постели. Я слабо улыбаюсь этой мысли, вспоминая, какой упрямой она могла быть по утрам.

Но улыбка длится недолго.

Ее здесь нет. Она не закутана в одеяла, ворча на свет, пробивающийся сквозь шторы. Она не крадет одеяло и не пинает меня во сне.

Она не моя.

Это осознание бьет меня, как удар под дых, каждый раз.

С тяжелым вздохом я вытаскиваю себя из постели и хватаю телефон с тумбочки. Мой почтовый ящик — это катастрофа: сотни непрочитанных писем, пропущенные встречи и задачи, требующие моего внимания. Обычно такой хаос вызвал бы у меня стресс, но сейчас? Ничто из этого не кажется важным.

Я не слеп к бардаку, ожидающему меня дома. Сделки висят на волоске, проекты накапливаются, и моя команда, вероятно, задается вопросом, не сошел ли я с ума. Возможно, так и есть.

Но все это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, — вернуть Блэр.

Я устраиваюсь за маленьким письменным столом в углу комнаты, открывая ноутбук. Я говорю себе, что поработаю, буду продуктивным, пока жду разумного часа, чтобы увидеть ее, но это ложь.

Каждое письмо, которое я открываю, каждая задача, которую я пытаюсь выполнить, мой разум возвращается к ней.

Я провожу рукой по лицу, разочарованный собой.

— Сосредоточься, — бормочу я себе под нос, но это бесполезно.

Часы тянутся, и к середине утра я перестаю притворяться, что меня волнуют письма. Вместо этого я расхаживаю по комнате. Я хватаю телефон и звоню брату. Мне нужно отвлечение.

Как только часы бьют полдень, каждая частичка моего существа умоляет меня пойти к ней, колотить в ее дверь и умолять хотя бы об одной минуте ее времени. Но я знаю, что делаю. Появиться без приглашения только ухудшит ситуацию.

Вместо этого я возлагаю надежды на доставку, которую организовал ранее. Букет пионов и сирени. Просто цветы. Она поймет, что они значат. Она всегда понимает. Пионы для исцеления, сирень для воспоминаний. Вместе они — шепот всего того, что я хотел бы сказать.

Теперь остается только ждать.

И я жду… и жду весь день. Ничего.

На следующий день я лично доставляю коробку макарунов, ее любимых, как она когда-то упоминала, с запиской от руки. Я знаю, как сильно она любит романтические жесты, поэтому хочу, чтобы это было особенным.

Я стучусь в ее дверь, сердце колотится в предвкушении. Никакого ответа. Я жду. Десять минут превращаются в тридцать, потом почти в час. Все еще ничего.

Неохотно я осторожно ставлю коробку макарунов у ее двери и просовываю записку под нее. Я бросаю последний взгляд на дверь, надеясь, что она откроет ее в последнюю секунду, но, когда этого не происходит, я разворачиваюсь и ухожу, а на груди тяжело оседает неуверенность.

К третьему дню я больше не могу этого выносить, поэтому звоню Эбигейл.

— Да, Кэлвин? — отвечает она, уже раздраженная.

— Ты говорила со своей сестрой? — перехожу я прямо к делу. Нет времени на любезности.

Она тяжело вздыхает, звуча так же истощенно, как я себя чувствую.

— Нет. Она не отвечает на мои звонки, но я знаю, что с ней все в порядке, потому что она связывалась с нашими родителями. Почему? Ты еще не видел ее?

— Я видел ее три дня назад, — признаюсь я, мой голос напряжен. — И она не хочет иметь со мной ничего общего. Я не знаю, что сделать, чтобы она хотя бы заговорила со мной.

Наступает момент тишины, прежде чем ее тон становится резким и беспощадным.

— Ты серьезно звонишь мне за помощью с моей сестрой? Тебе? Причине, по которой она даже не говорит со мной. Ты хоть представляешь, как это больно? Мы были неразлучны до твоего появления. Это моя малышка, Кэлвин. Я просила тебя не трогать ее. Но ты просто не мог держать свои чертовы руки при себе, не так ли?

— Ладно, хватит, — огрызаюсь я. — Либо ты помогаешь мне, либо заканчивай разговор. У меня нет на это времени, Эбигейл.

— Плевать, — цедит она. Но ее голос смягчается, совсем немного. — Кэлвин. Клянусь, если ты причинишь ей боль, я уничтожу тебя. Я жизнь за нее отдам.

Я закатываю глаза, потому что мы оба знаем, что она ничего не может сделать.

— Слушай, — говорит она, глубоко выдыхая. — Сейчас она чувствует себя преданной. Ты подорвал ее доверие, и это не то, что она легко отпустит. Но это не значит, что она не любит тебя. Поверь мне, она любит. Она просто… переваривает все это. Продолжай появляться, Кэлвин. Продолжай доказывать ей, что ты не сдаешься. Ей нужно это видеть.

Ее слова висят в воздухе, пока я их усваиваю. Продолжай появляться. Это все, что мне осталось делать.

— Спасибо, — говорю я, прежде чем повесить трубку.

Солнце сегодня палит, отбрасывая резкие лучи света на оживленные улицы за пределами моего отеля. Это такой зной, который делает все живым, усиленным. Полный решимости, я направляюсь к ее зданию. Снова жду, пока кто-то выйдет, и проскальзываю внутрь незамеченным.

В этот раз я не утруждаю себя стуком. Я уже знаю, что она может не ответить, и с меня хватит играть по правилам.

Мне не приходится долго ждать. Всего через несколько минут я слышу шаги, эхом раздающиеся по лестничной клетке. Моя грудь сжимается, когда она появляется в поле зрения, неся тяжелую сумку, которая, кажется, тянет ее вниз. Она ошеломительна даже в чем-то таком простом, как джинсовые шорты и розовый топ на бретельках. Тонкая ткань облегает ее, и до боли очевидно, что она без бюстгальтера. Мое тело реагирует мгновенно, желание вспыхивает во мне, как оголенный провод.

Я отталкиваюсь от стены и шагаю к ней. Ее глаза расширяются, когда она видит меня, и на короткую секунду я ловлю ее испуганное выражение. Мило, как она всегда немного теряет равновесие, когда я рядом.

— Кэлвин? — резко говорит она. Ее глаза сужаются, но я не даю ей времени на протест. Я забираю у нее сумку, не спрашивая.

— Как дела, Блэр? — тяну я, облизывая губы, пока мой взгляд скользит по ней.

Ее челюсть сжимается, раздражение очевидно, но я вижу это — мерцание чего-то более глубокого за ее яростью.

— Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно было увидеть тебя.

Она напрягается, ее защита взлетает вверх, как крепость. На секунду я думаю, что она может сорваться с места, но нет. Вместо этого она выдыхает, ее плечи слегка опускаются, хотя выражение лица остается настороженным.

— Я говорила тебе, что мне нужно время.

— И я дал тебе время, — отвечаю я, делая шаг ближе. — Но я думаю, с тебя хватит, не так ли?

Ее губы приоткрываются, но слова не выходят. Она смотрит на меня, и я вижу войну, ведущуюся за ее глазами, гордость борется с магнитным притяжением, между нами, когда мы в одном пространстве.

— Кэлвин, ты не можешь просто… — начинает она, затем внезапно останавливается, закусывая нижнюю губу.

Я делаю еще один шаг, мой взгляд прикован к ее.

— Пригласи меня, — говорю я. Я слегка поправляю сумку, подчеркивая ее тяжесть. — Она начинает становиться тяжелой, — лгу я.

Она фыркает, закатывая глаза так, как всегда, делает, когда пытается изобразить раздражение.

Но я замечаю подергивание в уголке ее рта, улыбку, которую она так старается скрыть.

С тихим вздохом поражения она проходит мимо меня, отпирая дверь и толкая ее.

— Ладно, — бормочет она.

Я следую за ней внутрь, ставя сумку на ближайшую поверхность. Ее квартира безоговорочно девичья и переполнена индивидуальностью. Открытая планировка позволяет гостиной и кухне плавно перетекать друг в друга, пространство залито мягкими розовыми, белыми и золотыми акцентами. Диван румяного цвета стоит в центре, его плюшевые подушки разбросаны вперемешку с декоративными подушками в нежных цветочных принтах и с пайетками.

Журнальный столик завален смесью журналов, скетчбуком с незаконченными эскизами и пустой кофейной кружкой со следами помады на краю. Вешалка для одежды у угла демонстрирует яркие ткани и незаконченные наряды, а манекен укутан в то, что выглядит как ее последний проект — облегающее платье со сложной вышивкой на лифе.

Кухня, отделенная только мраморной стойкой, также женственна. Ваза с пионами и сиренью гордо стоит в центре стойки. Я думаю, она получила мой подарок. Квартира уютная, обжитая и слегка небрежная, как она сама.

— Не устраивайся слишком удобно, — острит она, снимая обувь и проходя босиком по комнате.

Я не могу сдержать усмешку, небрежно прислоняясь к стойке и наблюдая за ней.

— Ты всегда такая гостеприимная, или только для меня?

Она бросает на меня взгляд через плечо, но я вижу, как румянец поднимается по ее шее.

— Зачем ты здесь, Кэлвин?

Я отталкиваюсь от стойки и сокращаю расстояние, между нами, в несколько шагов. Стоя позади нее, я протягиваю руку, мои пальцы касаются ее плеча. Она замирает, ее дыхание перехватывает, когда я наклоняюсь.

— Я здесь, потому что не могу держаться в стороне, — говорю я. — Потому что мы созданы друг для друга. Потому что мы одно целое.

Ее плечи напрягаются, но она не отстраняется. Вместо этого она медленно поворачивается, ее глаза встречаются с моими, мерцание неуверенности затеняет их обычный огонь. Она качает головой, издавая тихий, нерешительный вдох.

— Правда? — тихо спрашивает она. — Что, если… что, если все было из-за запретности? Что, если мы не можем быть чем-то большим? Потому что тайные встречи, секретная близость — это одно. Но настоящие отношения? Я… — Ее голос затихает, взгляд падает на пол, а пальцы нервно теребят друг друга. — Я не знаю.

Я протягиваю руку и нежно приподнимаю ее подбородок, чтобы наши глаза снова встретились.

— Это говорит страх, а не ты, — твердо говорю я, мои пальцы скользят по ее челюсти. — Ты боишься того, чем это может стать, того, чем мы уже стали. Но скажи мне кое-что, Блэр. — Я делаю шаг ближе, не оставляя, между нами, пространства. — Когда мы вместе, это чувствуется фальшиво? Натянуто? Как будто что-то меньшее, чем все?

Она не отвечает.

— Именно, — продолжаю я. — То, что у нас есть, не интрижка и не безрассудный порыв. Это реальность. Да, это хаотично, но это мы. И я выбрал бы хаос с тобой, чем идеал с кем-то еще.

Она закусывает губу, ее стены заметно рушатся.

— Но что, если не получится? — шепчет она. — Что, если мы просто… уничтожим друг друга?

— Тогда мы уничтожим друг друга, — говорю я. — Но по крайней мере мы будем знать, что попытались. По крайней мере, мы не проведем остаток жизни, гадая, что могло бы быть. — Я беру ее руки в свои, прижимая их к своей груди. — Ты чувствуешь это? — спрашиваю я, мое сердце грохочет под ее прикосновением. — Это то, что ты делаешь со мной, Блэр. Никто другой никогда не заставлял меня чувствовать это. И никто другой никогда не заставит.

Ее глаза блестят от непролитых слез.

— Кэлвин… — вздыхает она, будто воюет с собой, отступая от меня, но я не могу позволить ей закончить нас, закончить меня.

— Спроси меня снова, — говорю я, голос низкий, но дрожит от силы всего, что я сдерживал.

Она хмурится.

— Что?

— В ту ночь на балу, — отвечаю я, делая шаг ближе. — Ты спросила меня, выбрал бы я тебя. И я был таким чертовым идиотом, что не сказал тебе правду.

Ее руки скрещиваются на груди, как будто она пытается удержать себя от того, чтобы треснуть пополам.

— Кэлвин…

— Пожалуйста, — шепчу я, как молитву. — Блэр, спроси меня.

Пауза. Вздох.

Затем тихо:

— Ты бы выбрал меня?

Я делаю еще шаг вперед, и еще один, пока она не оказывается прямо там. Достаточно близко, чтобы почувствовать ее дыхание. Достаточно близко, чтобы упасть на колени, если придется.

— Да, — говорю я. — Я бы выбрал тебя.

Я обхватываю ее лицо ладонями, дрожа.

— Я бы выбрал тебя на том балу и в каждый день до него. Я бы выбрал тебя в каждой версии моей жизни: в разбитых, в тех, где я все еще разбираюсь, в тех, где я даже не достоин тебя — я все равно нашел бы тебя. Я все равно хотел бы тебя.

Она не двигается. Но я вижу, как ее губы приоткрываются, совсем немного. Как будто я затрудняю ей дыхание.

— Я бы выбрал тебя, когда легко и когда трудно. Когда мир против нас или когда мы одни в тишине. Я бы выбрал тебя, когда я зол, когда я упрям, когда я потерян. Я бы выбрал тебя, когда ты плачешь на полу кухни или смеешься на солнце. Я бы выбрал тебя в своей следующей жизни, и в той, что после, и в той, что после той.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Я бы выбрал тебя в мелочах, вроде заботы о том, чтобы ты поела, заучивания наизусть всех твоих любимых реплик из Барби. Знания, когда тебе нужна тишина вместо слов. И в больших вещах, вроде изменения всей моей чертовой жизни, чтобы стать достойным стоять рядом с тобой. Бороться за тебя. Стоять перед тобой, если придется. Потому что я должен был сказать это в ту ночь, Блэр, но я вижу сейчас: ты никогда не была вопросом. — Я целую ее костяшки. — Ты всегда была ответом.

Она смотрит на меня так, словно я только что вскрыл что-то, что она месяцами пыталась похоронить. Затем она издает дрожащий вдох, глаза блестят сквозь слезы.

— Черт, Кэл, — хрипло говорит она. — Когда ты стал таким поэтом?

Я не колеблюсь.

— Когда понял, что потерял свою музу.

Ее дыхание перехватывает.

Моя рука скользит к ее талии, пальцы слегка сжимаются, будто я напоминаю себе, что она реальна. Здесь. Со мной.

Она не отстраняется.

Вместо этого она наклоняет голову ровно настолько, чтобы волосы упали на плечо, и я чувствую знакомое тепло ее кожи. Ее дыхание сейчас неровное и поверхностное.

Ее пальцы касаются моей груди, неуверенные, но задерживающиеся.

— Признай это, — шепчу я, мой голос опускается ниже, темнее. Обещание и вызов одновременно. — Ты скучала по мне.

Ее губы приоткрываются, но ничего не выходит.

Ее молчание тянется, между нами, тяжелое от всего, чего мы не сказали.

А затем, наконец, наконец, она выдыхает мягкий, смиренный смех, одна рука сжимается в кулак на моей рубашке, как будто она пытается не упасть, но знает, что уже упала.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчет она, так тихо, что едва слышно.

Я ухмыляюсь, наклоняясь ровно настолько, чтобы она почувствовала жар, исходящий от моей кожи, ровно настолько, что, если бы она подвинулась на полдюйма, наши рты соприкоснулись бы.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Потому что ты сводишь меня с ума.

Она закрывает глаза на секунду, всего на одну. Когда она открывает их, она уже моя, и мы оба это знаем.

— Скажи мне снова, — шепчет она. — Скажи, что ты выбрал бы меня.

Я снова прижимаюсь лбом к ее лбу, каждое слово, которое я говорю, скреплено клятвой, которую я буду доказывать вечность:

— Я выбираю тебя. В этой жизни, в следующей и в каждой мечте, которую я когда-либо осмелюсь иметь между ними.

— Я не хочу снова испытывать боль, — говорит она через несколько секунд, голос твердый, хотя глаза выдают ее уязвимость. — И я хочу убедиться, что у нас с Эбби все хорошо, прежде чем мы сможем быть вместе по-настоящему. Так что никакого секса. Мы начали этот бардак с секса, и я хочу убедиться, что в этот раз мы сделаем все правильно.

Я должен чувствовать разочарование, может, даже досаду, но вместо этого чувствую только гордость. Гордость за нее, за то, что устанавливает границы и твердо стоит на своем.

— Я могу это уважать, — говорю я. Затем, потому что не могу удержаться, я немного ослабляю бдительность. — Можно мне тебя поцеловать?

Ее выражение смягчается, губы подергиваются, как будто она пытается не улыбнуться. И когда она кивает — всего лишь маленькое движение — это ощущается как победа.

Не теряя ни секунды, я тянусь к ней, обхватывая ее лицо ладонями, как самую драгоценную вещь, которую когда-либо держал.

В ту секунду, когда наши губы встречаются, мир перестает вращаться. Все остальное исчезает: всякое беспокойство, всякое сомнение, всякий затаившийся страх. Только мы. Ее губы мягкие, теплые и знакомые, и все же каким-то образом даже лучше, чем я помнил.

Она тает во мне, и когда я чувствую, что она открывается, давая мне разрешение, игра окончена. Мой язык проникает в ее рот, завладевая ею, доминируя, и я чувствую, как она сдается в том, как ее тело льнет к моему. Это все, по чему я скучал, и даже больше.

Когда мы наконец отстраняемся, ее губы слегка припухли, глаза широко открыты от шока и желания.

— Все еще нужно время? — дразню я.

Она выдыхает дрожащий смех, ее руки сжимаются на моей рубашке, когда она тянет меня обратно к себе.

— Заткнись, — говорит она, прежде чем снова поцеловать меня.

— Нажми A, A, X! — мой голос отражается от стен небольшой гостиной, пока я бросаю взгляд на Блэр, которая отчаянно молотит по случайным кнопкам, будто в ее джойстик вселился демон. Мы играем в «It Takes Two», и, скажем прямо, наша командная работа… пока что в процессе разработки.

Моя Блэр, моя любовь, моя красавица, моя абсолютная слабость — богиня в каждом смысле этого слова. Ее талант дизайнера одежды мог бы заставить ангелов плакать. А в спальне? Скажем так, раю, возможно, понадобится новое определение.

Но когда дело доходит до игр на Xbox или, честно говоря, любых игр, она, возможно, худший игрок в истории человечества.

Серьезно. Абсолютно. Худший.

Самое обидное? Именно она умоляла меня купить эту чертову игру. Она увидела ее в социальных сетях и решила, что это будет милый опыт для сближения и отличный способ поработать над нашей командной работой. Ее слова, не мои.

И, как типичный подкаблучник, когда дело касается ее, я купил ее. Я думал, это будет весело, мило. Я ошибся.

Прошли часы. Часы.

— Почему я все время умираю?! — визжит она, когда ее персонаж срывается с очередного выступа.

— Потому что ты не нажимаешь A, A, X! — кричу я в ответ, пытаясь, но безуспешно, сдержать смех.

— Я нажимаю! Этот дурацкий джойстик сломан, — обвиняет она, глядя на него так, словно он только что оскорбил ее последнюю коллекцию.

— Нет, детка, ты просто… — я замолкаю, ловя себя на мысли. Сказать ей, что она безнадежна, может быть не лучшим способом сохранить мир. — …все еще учишься.

Ее глаза подозрительно сужаются, но она не спорит. Вместо этого она фыркает, сдувая выбившуюся прядь волос с лица, и возвращается к яростному нажатию кнопок с прежней хаотичной энергией.

И все же, как бы ни было досадно наблюдать за тем, как ее персонаж беспомощно барахтается, я бы ни на что не променял этот момент. Потому что даже когда она играет плохо — ужасно, смехотворно плохо — она все равно моя.

— Блэр, надо прыгать. Прыжок и рывок, — простонал я, когда ее персонаж в тридцатый раз шагнул прямиком в пропасть.

— Я прыгаю! — кричит она в ответ, ее глаза безумны от разочарования. — Игра сломана! — я не могу удержаться от смеха. Она просто слишком милая. Не в силах сдержаться, она тоже смеется. — Это не смешно, я правда стараюсь.

— Боже, ты убиваешь меня, детка. Тебе повезло, что ты милая. Ладно, еще раз. Нажми А, затем А, затем Х, — инструктирую я. В ее защиту, она старательно пытается следовать моим указаниям, но безуспешно. Ее персонаж встречает очередную несчастливую судьбу.

Прошло всего пять дней с тех пор, как мы решили дать нам настоящий шанс, пять дней с тех пор, как Блэр приняла, казалось бы, нелепое решение: неделю никакого секса. Целую неделю. Или, как она выразилась, «пока я не поговорю лицом к лицу со своей сестрой».

Прошло больше месяца с тех пор, как я был с ней. Не пять дней — месяц. И теперь она ходит как само воплощение искушения, превращая это добровольное воздержание в жестокое и необычное наказание.

Ей даже не нужно стараться. То, как ее волосы обрамляют лицо — дикие и идеальные, или как ее гладкая кожа ловит свет — этого достаточно, чтобы свести меня с ума. Эта крошечная талия, которая помещается в моих руках, будто создана для меня, эти изгибы, бросающие вызов логике, и эти губы. Боже, даже не начинай о тех губах.

Они всегда выглядят так, будто их только что целовали до изнеможения. Пухлые, розовые и такие манящие, что у меня текут слюнки. Это просто нечестно.

И она знает это.

Я вижу это по тому, как она двигается — по едва заметному покачиванию бедер, которое действует гипнотически. По тому, как она покусывает нижнюю губу, когда притворяется, что сосредоточена на чем-то, только чтобы взглянуть на меня с тем игривым, невинным выражением, которое, как она думает, я не вижу насквозь.

Она играет с огнем.

Дело в том, что я хочу только одного — обжечься.

Но я решил уважать ее решение, сколько бы раз она ни «случайно» терлась своей идеальной попкой о мою эрекцию по ночам. Вместо того чтобы связать ее и трахать, пока она не забеременеет моими детьми, я направлял свое разочарование во что-то более… цивилизованное.

Свидания. Романтические жесты. Все, что положено.

Однажды вечером я сводил ее на эксклюзивный ужин и дегустацию вин в Le Taillevent, используя все свои связи, чтобы убедиться, что это будет незабываемый опыт. К концу вечера она была навеселе, ее сдержанность улетучивалась с каждым бокалом, а ее попытки соблазнить меня перешли от игривых к откровенно греховным.

Встречаться с Блэр, оставаясь целомудренным, — не для слабых духом.

На следующий день она решила, что ее очередь планировать свидание. Мы поужинали в уютном местечке, которое она нашла, а после отправились на романтическую прогулку по улицам Монмартра. Ночной воздух был теплым, мощеные улочки залиты мягким светом фонарей. Мы исследовали «Place du Tertre», впитывая художественную энергию площади, и все это время ее рука была в моей.

Это было прекрасно. Она была прекрасна.

А затем она решила спать голой той ночью. Голой.

Мои моральные принципы никогда не подвергались такому испытанию, как в те часы. Каждый дюйм ее гладкой, обнаженной кожи был прижат ко мне, ее мягкие, сонные бормотания сводили с ума. Я знал, что она хочет меня — ее язык тела буквально кричал об этом, — но я также знал, что, если мы поддадимся, она пожалеет об этом.

Поэтому я прижимал ее к себе, стиснув зубы, и шептал ей в волосы:

— Скоро, Персик. Скоро.

Но день, когда я почти сорвался и она едва не победила, был тогда, когда она повела меня на «Marché Bastille». Рынок был таким живым. Разноцветные тенты развевались на ветру. Прилавки ломились от ярких фруктов, свежего сыра, теплого хлеба, а местные жители выкрикивали свои предложения на мелодичном французском. Солнце припекало нам спины, а из узких переулков доносилась мягкая музыка аккордеона.

Блэр была в своей стихии: фотоаппарат на шее, волосы небрежно собраны, сарафан облегал ее ровно настолько, чтобы у меня сжались челюсти. Она порхала от прилавка к прилавку, словно была там своей, смеялась с продавцами на ломаном французском и время от времени оглядывалась через плечо, чтобы убедиться, что я все еще смотрю.

Я всегда смотрел.

Она остановилась у фруктового прилавка, пальцы танцевали над инжиром и абрикосами, пока ее взгляд не упал на маленькую кучку персиков. Она взяла один — спелый, золотистокожистый, настолько мягкий, что ее большой палец оставил на нем нежную вмятину.

Она посмотрела на меня тогда.

Прямо на меня.

Ее губы изогнулись — медленно и порочно.

— Смотри, что я нашла, — сказала она, голос сладкий, понимающий. Она поднесла персик ко рту и надкусила. Кожица поддалась с мягким треском, сок мгновенно потек по подбородку и извилистой дорожкой по изгибу ее шеи.

Мои руки сжались в кулаки.

Она сделала еще один укус — неспешный, глаза не отрывались от моих, губы блестели от нектара. Тихий гул сорвался с ее губ, а затем она облизала сок с уголка рта, как гребаное приглашение.

Я преодолел расстояние к ней за два шага.

Моя рука легла на изящную колонну ее шеи, сжав ровно настолько, чтобы у нее перехватило дыхание, а глаза потемнели от чего-то первобытного.

Я наклонился, достаточно близко, чтобы слышала только она.

— Я позволял тебе дразнить себя, Блэр, — сказал я, голос был низким и хриплым. — И это нормально. Я могу играть в твои игры. Но чего я тебе не позволю… — мой большой палец прошелся по липкой полоске сока, стекавшей по ее горлу, — …так это дразнить меня чертовым персиком.

Она вздрогнула.

— Выброси его, — мягко приказал я, слегка сжав руку на ее горле. — Сейчас.

Она повиновалась без колебаний, фрукт упал в мою раскрытую ладонь.

— Хорошая девочка, — прорычал я, приближаясь еще на шаг, губы коснулись края ее уха. — Теперь уходи. Пока я не перегнул тебя через этот прилавок и не трахнул прямо здесь, при всех.

Она издала дрожащий вздох, пульс бешено колотился под моими пальцами.

Затем она сделала именно то, что я сказал — развернулась и ушла, покачивая бедрами, высоко подняв голову.

Она не оглянулась. Она уже знала, что я смотрю.

И планирую, как сдержу свое обещание.

— Фу, я ненавижу эту игру, — говорит Блэр с досадой, возвращая меня в настоящее.

— Давай, я покажу тебе, как это делается, — говорю я, забирая у нее контроллер с дразнящей усмешкой.

— О нет, не дам! — восклицает она, закрывая мне глаза, прежде чем я успеваю увидеть экран.

— Ого, эй. Это нечестно. — Я смеюсь, пытаясь и не в силах отнять ее руки.

— Жизнь нечестна, — острит она, садясь на меня верхом, чтобы удержать хватку.

Ну, теперь мы играем в совершенно другую игру.

— Хм, мне нравится, куда это идет, — бормочу я, хотя мой член говорит больше всего. Он был мучительно тверд с того момента, как она покинула Бостон, и теперь, с ее теплым телом, прижатым ко мне, это чудо, что я еще в сознании.

Контроллер выскальзывает из моих рук, когда я даю ему упасть на диван, сосредоточившись полностью на ней. Мои руки находят ее бедра, пальцы впиваются в мягкий деним ее шорт, прежде чем скользнуть вниз и сжать ее ягодицы. Она убирает руки от моих глаз, и я пользуюсь моментом, чтобы встретить ее взгляд — эти глубокие карие глаза смотрят на меня, полные жара и озорства.

Боже, она прекрасна.

Мы держим этот взгляд мгновение, прежде чем я поддаюсь неизбежному. Я сокращаю расстояние, захватывая ее рот в поцелуе, который является одновременно и декларацией, и требованием. Ее губы мягкие и сладкие, раскрываются для меня со вздохом, который разжигает мою кровь сильнее.

Она углубляет поцелуй, отстраняясь ровно настолько, чтобы сдернуть через голову свою футболку, оставляя себя великолепно обнаженной выше пояса.

— Трахни меня, — выдыхаю я, глядя на нее так, будто она самое изысканное создание, которое я когда-либо видел, а ведь так оно и есть. Мои руки скользят по ее спине, кончики пальцев касаются кожи, пока глаза пожирают этот вид.

Она прикусывает губу, ее зубы тянут нежную кожу так, что это посылает разряд прямо к моему уже ноющему члену.

— Хмм, — стону я, проводя языком по зубам. — Персик, ты не можешь так со мной поступать. Это определенно нечестная игра.

Она наклоняет голову — вся эта притворная невинность и знойное непокорство.

— Прости, сэр, — мурлычет она, и голос ее сочится соблазном. Затем она наклоняется, ее губы касаются моего уха, когда она шепчет: — Я веду себя как плохая девочка?

Ее бедра покачиваются на моих коленях, трутся о мой пульсирующий член с такой силой, что я снова стону. Затем ее рот находит мою шею, губы и зубы оставляют дорожку огня, пока она не сосет чуть сильнее, чем нужно, чтобы оставить на мне метку.

Господи Иисусе. Как я не кончаю прямо здесь и сейчас — ума не приложу.

— Хм, такая плохая девочка. — Я хватаю ее за бедра, останавливая ее движения. Она ахает, но я не отпускаю, встречая ее взгляд со всем самообладанием, которое могу собрать. — Но нет, детка. Ты сказала: неделя.

Она смотрит на меня так, будто я только что разбил ее мир.

— Ты шутишь, — говорит она, ее надутые губы почти заставляют меня сдаться.

Я усмехаюсь, снимая ее со своих колен и осторожно усаживая рядом.

— Ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать прямо сейчас, — говорю я. — Но у меня встреча через тридцать минут, так что, если позволишь…

Ее глаза сужаются, она бросает на меня сердитый взгляд, пока я целую ее в висок и встаю.

Я удаляюсь в спальню, оставляя ее смущенной и разочарованной на диване, порочная ухмылка играет на моих губах. Моя встреча — не просто бизнес, это встреча с риелтором. Сюрприз для нее.

Пока Кэлвин собирается на свою встречу, я сосредотачиваюсь на подготовке к визиту Дилана. Я позвонила ему, чтобы поблагодарить за то, что он связался с Кэлвином, но также дала понять: нам нужно поговорить о границах. Дилан нарушил мое доверие, когда пошел за моей спиной и рассказал моей сестре то, чем я поделилась с ним по секрету. И все же он мой лучший друг, и я скучаю по нему. Мы договорились помириться, просто как друзья, за закусками и фильмом.

Я сервирую доску с закусками — французские сыры, крекеры и фрукты, любимые Дилана. Хотя я не в восторге от него прямо сейчас, я слишком дорожу нашей дружбой, чтобы позволить ей рухнуть без попытки все исправить.

Несколько минут спустя Кэлвин выходит из спальни, выглядя сногсшибательно в своем сшитом на заказ костюме.

Его аромат — смесь кедра и специй — заполняет комнату, мгновенно притягивая мое внимание.

— Ты уверена, что это не свидание? — спрашивает он, в его тоне слышна ревность, когда его взгляд падает на мясную тарелку. — Потому что это точно выглядит как свидание.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку от его собственнического тона.

— Кэлвин, мы уже это проходили. Дилан мой лучший друг.

— С которым ты раньше занималась сексом и была в коротких отношениях, — перебивает он.

— Кэлвин. — Я подхожу ближе, встречая его мрачный взгляд. — Это были отношения, которые длились неделю. Ошибка, которую мы оба поняли, была неправильной. Но если ты хочешь, чтобы у нас что-то получилось, ты должен доверять мне, милый.

Он тяжело выдыхает, его плечи слегка расслабляются, хотя собственничество все еще видно в напряжении его челюсти.

— Верно. И я доверяю тебе. Это просто… трудно. Посмотри на себя. Я никогда не хочу тебя ни с кем делить.

Его руки скользят вниз, чтобы сжать мою задницу, притягивая меня к себе и целуя в губы.

— Я тоже никогда не хочу тебя делить, — говорю я, тая в его объятиях.

Он отстраняется, его большой палец гладит мою щеку.

— Мне пора. Я люблю тебя. Веди себя хорошо. — Он наклоняется, чтобы оставить нежный поцелуй на моем лбу.

— Да, сэр, — отвечаю я озорно, отдавая ему шутливый салют.

Звук, который он издает — низкий, болезненный стон — заливает мои щеки румянцем, когда он качает головой и хватает портфель.

Как только Кэлвин уходит, я заканчиваю приготовления к визиту Дилана, расставляя последние штрихи на доске с закусками и взбивая подушки на диване. Когда я отхожу назад, чтобы оценить результат, мой телефон вибрирует на стойке. Увидев имя мамы на экране, я беру его с улыбкой.

— Привет, мам! — приветствую я, вкладывая бодрость в свой голос.

— Здравствуй, милая. Как дела? — спрашивает она, ее теплый тон мгновенно заставляет меня почувствовать себя непринужденно.

— У меня все отлично. Как папа?

— Папа в порядке. Я звонила узнать, говорила ли ты с сестрой. Я беспокоюсь о ней, — говорит она. — Оказывается, они с Кэлвином расстались. Она либо не хочет обсуждать это с нами, либо делает вид, что все хорошо. Я просто… не знаю, милая. Мне кажется, она просто держит лицо.

Я колеблюсь мгновение, тяжесть моего секрета давит на меня.

— Я уверена, с ней все хорошо, мам, но я поговорю с ней, — отвечаю я, пытаясь звучать обнадеживающе.

— Ты не знаешь, что между ними произошло? Честно говоря, я никогда до конца не понимала их отношений, они всегда казались такими сложными.

— Нет, мам, я не знаю, что произошло, — гладко лгу я, хотя сердце бешено колотится. Как я вообще могу сказать ей правду? Что я спала с фальшивым женихом Эбигейл, который теперь мой парень? Да, точно нет. К этому разговору я не готова. — Но я постараюсь узнать, — добавляю я, сохраняя нейтральный тон.

На другом конце пауза, прежде чем мама вздыхает.

— Когда ты сможешь приехать в Бостон? В прошлый раз, когда ты приезжала, ты уехала так быстро. Мы почти не провели с тобой время.

— Я планирую приехать до начала последнего семестра, мам, — говорю я, мысленно отмечая, что нужно прикинуть, когда смогу организовать поездку.

— О, хорошо. Нам нужно оплатить тебе билеты? — предлагает она, в ее голосе звучит та безусловная любовь, за которую я всегда была благодарна.

— Я все оплачу, мам. Не волнуйся, — уверяю я ее. — Мне нужно идти, но я скоро позвоню. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, милая, — говорит она.

Положив телефон, я медленно выдыхаю. Интуиция моей мамы, как обычно, пугающе точна, и это напоминает мне, насколько шатким является все это положение.

Мгновение спустя стук в дверь вырывает меня из мыслей. Я смотрю на часы и понимаю, что это, должно быть, Дилан. Мой желудок скручивает от волнения.

Я открываю дверь и вижу Дилана, улыбающегося мне, и мгновенно напряжение между нами начинает рассеиваться. Я возвращаю улыбку и обнимаю его, чувствуя знакомое тепло его объятий.

— Привет, я скучала по тебе, — говорю я.

— Я тоже скучал по тебе, — отвечает он.

— Заходи, пожалуйста, — говорю я, беря его за руку и ведя в квартиру.

— Ты уверена, что это безопасно? Я не хочу получить по лицу еще раз. Это было не весело, — шутит он, пытаясь разрядить обстановку. Я смеюсь.

— Да, безопасно. Прости за это, — снова извиняюсь я, потому что это была полностью моя вина.

— Все в порядке. — Он одаривает меня одной из своих фирменных улыбок. — Как ты?

— Я в порядке, мне лучше. Я знаю, что между нами было напряженно, но я надеюсь, что мы вернемся к дружбе.

— Я только за, если ты тоже, — говорит он, пожав плечами, прежде чем посмотреть на закуски на столе. — Вижу, ты сделала закусочную доску.

— Да, и я подумала, что мы могли бы посмотреть фильм.

— Чертовски, верно, выбери что-нибудь, пока я помою руки, — соглашается он, направляясь на кухню.

Пока Дилан моет руки, я выбираю «Босс-молокосос», зная, что он будет легким и под него будет просто расслабиться. Когда он возвращается, мы устраиваемся поудобнее, налегая на фрукты и сыр, пытаясь смотреть фильм, хотя быстро оставляем эту затею, обнаружив, что просто говорим обо всем и ни о чем.

Через тридцать минут после начала фильма дверь открывается. Я поднимаю глаза и улыбаюсь, видя, как входит Кэлвин с коробкой пиццы.

— Привет, как прошла встреча? — спрашиваю я, широкая улыбка расплывается на моем лице. Я подбегаю к нему и обнимаю, чувствуя жар его тела, когда утопаю в его объятиях.

— Все прошло лучше, чем я ожидал, — говорит он, наклоняясь и оставляя собственнический поцелуй на моих губах.

Я не могу сдержать закатывания глаз, отстраняясь, пытаясь игнорировать жар, заливающий мою грудь.

— Помнишь Дилана? — говорю я.

Дилан встает, предлагая Кэлвину дружеское рукопожатие.

— Как дела, мужик? — приветствует он его, выглядя так, будто пытается сохранить спокойствие.

— Спасибо, что позвонил мне. Из-за тебя я вернул любовь всей своей жизни, — твердо заявляет Кэлвин, его тон не оставляет сомнений, когда он обозначает свою территорию.

Я снова закатываю глаза, но в глубине души мне нравится его собственничество и то, как он смотрит на меня, будто я то, что он никогда не отпустит.

Дилан, чувствуя напряжение, улыбается.

— Без проблем. Слушай, я, наверное, пойду. Мне нужно кое-куда. Было приятно вас обоих видеть.

— Спасибо, что пришел, Дилан. Надеюсь, мы скоро сможем снова встретиться, — кричу я ему вслед, когда он направляется к двери.

— Да, напиши мне, — отвечает Дилан, улыбка возвращается на его лицо, когда он выходит.

Как только дверь за ним закрывается, я поворачиваюсь, чтобы уставиться на Кэлвина, который теперь развалился на диване, довольно поедая пиццу.

— Что? Я не бил этого парня, — говорит он небрежно, выглядя чертовски хорошо, поедая пиццу.

— Ты мог бы с таким же успехом помочиться на меня, чтобы пометить свою территорию, — отвечаю я, и слова звучат скорее как поддразнивание, чем как гнев. Честно говоря, мне нравится то, как он хочет претендовать на меня.

Кэлвин морщит лицо в притворном замешательстве.

— Не, я не фанат водных видов спорта, — подмигивает он, и в голосе слышится сарказм.

— Я… — я замолкаю, затем разражаюсь смехом. — Ты сумасшедший, — говорю я, качая головой, все еще посмеиваясь.

— Сумасшедший по тебе, — отвечает он, голос низкий и горячий. Не говоря больше ни слова, он хлопает себя по коленям, и я подхожу, легко устраиваясь на нем. Его руки ложатся на мою талию, словно это самая естественная вещь в мире, прижимая меня к себе.

— Ну, как все прошло? Вы помирились? — Его голос небрежный, но я слышу оттенок ревности, все еще витающий в нем, хотя мы оба знаем, что он изо всех сил старается мне доверять.

— Все было хорошо, — отвечаю я, поднимая руки, чтобы обхватить его лицо. Мой большой палец обводит его челюсть, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться губами к его. Он на вкус как пицца пепперони — соленый и идеальный. — Но я скучаю по тебе.

— Хм, — бормочет он в поцелуй, и затем его губы отстраняются ровно настолько, чтобы заговорить. — Дай мне еще.

И я даю, целуя его снова, глубже на этот раз, позволяя своим губам заявлять права на его, будто этот поцелуй — единственное, что имеет значение. Мы продолжаем так некоторое время, теряясь друг в друге, прежде чем я отстраняюсь, тяжело дыша.

— Я думаю, что готова вернуться в Бостон завтра, — говорю я, мои губы все еще касаются его, когда я говорю.

— Ты уверена? — спрашивает он, его руки сжимаются вокруг меня, пока он ждет моего ответа.

— Я думаю, пришло время, — тихо говорю я, слова звучат теперь более реально. — И скоро начнутся занятия. Я просто хочу убедиться, что у нас с ней все хорошо.

Честно говоря, Эбби пыталась дозвониться мне с тех пор, как Кэлвин появился в моей квартире и рассказал правду. Но я была слишком зла, слишком обижена, чтобы отвечать. Я не была готова говорить. И, возможно, часть меня все еще не готова.

Другая часть меня боится, что это может изменить что-то, между нами, так, что мы не сможем вернуться назад. Она моя сестра. Что бы ни случилось, я люблю ее. Я не хочу потерять ее.

Кэлвин целует мою шею — мягко и медленно, но в каждом прикосновении есть оттенок жара.

— Хм… Так это вообще не связано с сексом? — Его голос становится ниже, когда его губы касаются чувствительной кожи под моим ухом. Жар между моих ног вспыхивает, посылая волну желания через меня.

— Может быть, немного, — стону я, мое дыхание перехватывает, когда его прикосновение посылает дрожь по позвоночнику. — Я также хочу сделать наши отношения официальными.

— Тогда завтра мы поедем домой, — говорит он, притягивая меня ближе к себе, его губы снова находят мои.

Я практически вибрирую от возбуждения и нервов, пока мы с Кэлвином поднимаемся на борт частного самолета до Бостона. Что, если Эбигейл скажет, что она не в восторге от того, что я встречаюсь с Кэлвином? Что, если возникнет неловкость? Черт, она уже есть. В смысле, я встречаюсь с ее бывшим фальшивым женихом, и давайте не будем забывать, что она солгала мне о своей беременности. Я внутренне стону. Это просто катастрофа.

Пока самолет набирает высоту сквозь облака, я устраиваюсь в кресле рядом с Кэлвином, стараясь сохранять самообладание. Самолет до нелепости роскошный. Я могла бы привыкнуть к такому уровню шика.

Кэлвин поворачивается ко мне с внезапно серьезным выражением лица.

— Я тут подумал, — начинает он, и я готовлюсь к худшему. — Я устал рекламировать чужие бренды одежды.

— Ты серьезно? — я не могу сдержать улыбку.

— Совершенно серьезно, — подтверждает он, наклоняясь чуть ближе.

Я улыбаюсь как идиотка.

— У меня уже столько идей. Я придумываю для тебя одежду с тех пор, как мы встретились. — Я хватаю свой iPad и открываю папку с пометкой «Гардероб Кэлвина». Возможности безграничны.

Он смеется, глаза загораются.

— Ты собираешься показать мне свой печально известный iPad? Тот, который мне не разрешали видеть? — Он откидывается на спинку кресла, выглядя самодовольным.

Я не могу сдержать смех, даже когда стону, вспоминая, как буквально бросилась на него, пытаясь забрать iPad, случайно прижимаясь телом к нему в процессе. Это было неловко и в каком-то смысле… немного сексуально? Да, не буду врать, это было очень горячо, но также очень сбивало с толку.

— Именно тогда я понял, что ты будешь моей, — говорит он. — Ты была готова забраться ко мне на колени, чтобы получить iPad. Я увидел это тогда — как сильно ты этого хотела. Как сильно ты хотела меня.

Я смеюсь, протягивая ему iPad.

— Ты невозможный. В любом случае, посмотри на это, — говорю я, переполняясь энтузиазмом. — Я сделала подборки повседневной, официальной и деловой одежды, вдохновляясь твоим нынешним стилем, только, ну, может, чуть более модной.

Он приподнимает бровь.

— Например?

Я пролистываю эскизы, указывая на первый.

— Для повседневных выходов представь себя в таком: черный бомбер с кожаными рукавами, потертые черные джинсы и твои высокие кроссовки. Знаю, у тебя их уже миллион пар.

Его ухмылка становится шире, но я не останавливаюсь. Я смахиваю экран к следующему эскизу.

— А для чего-то спортивного я подумала вот о чем: приталенная черная олимпийка с белыми полосками, джоггеры и стильные кроссовки для бега. Образ, который говорит: я могу быть расслабленным, но все еще оставаться крутым жеребцом.

Я делаю паузу, осознавая, что говорила без остановки. Мои щеки слегка заливаются румянцем.

— Эм… есть еще, если хочешь.

Кэлвин поднимает взгляд от iPad с усмешкой.

— Выходи за меня.

Я разражаюсь смехом.

— Ладно, в общем, мне нужно в уборную, но не стесняйся листать дальше и скажи, что думаешь. — Я быстро целую его в губы и направляюсь в ванную, мое сердце все еще делает маленькие кульбиты.

Конечно, я достаю телефон, записывая несколько видео роскошного пространства и делая как минимум десять фотографий себя. Я имею в виду, как я могла бы удержаться? Я на частном самолете. Даже если я не выложу видео, я точно поделюсь парой фотографий.

Мне приходится быть осторожной с тем, что я публикую, когда я с Кэлвином. Мы сняли множество вирусных трендов за последние несколько дней, которые он провел со мной, но все они остались в моих черновиках. Прежде чем выставлять наши отношения напоказ в соцсетях, где я знаю, что Эбигейл подписана на меня, мне нужно сначала поговорить с ней. Я отказываюсь тыкать ее носом в это, даже если их отношения были фальшивыми.

Но с другой стороны… были ли они на самом деле?

Это мысль, которую я отталкиваю, отказываясь позволить себе поверить в нее, потому что это слишком много. Что, если у нее есть настоящие чувства к Кэлвину? Только потому, что их отношения начались как ложь, не значит, что эмоции не развились.

Я прочитала слишком много романов о браке по расчету, чтобы игнорировать эту возможность. Может быть, поэтому она солгала о беременности — чтобы удержать его еще немного.

Когда я возвращаюсь, зрелище передо мной — настоящий пир. Роскошный ассортимент суши, свежих фруктов, различных сыров и бутылка вина изящно расставлены на столе, выглядя как из ресторана с пятью звездами. Мой желудок довольно урчит.

— Ничего себе, — выдыхаю я, впитывая все это. — Выглядит невероятно. — Я буквально смотрю на суши, как на родственную душу.

Кэлвин усмехается, откинувшись назад и бросая виноградину в рот с легкой точностью.

— Я нанимаю только лучших. А теперь садись. Ешь.

Никогда не спорю с хорошей едой, особенно после того случая с обмороком, я хватаю палочки, подхватываю кусочек суши и откусываю. Вкусы взрываются на языке. Я довольно напеваю, уже тянусь за следующим.

Кэлвин наблюдает за мной, в его глазах веселье, когда он берет кусочек манго.

— Мне нравятся твои дизайны, знаешь, — небрежно говорит он между укусами. — Серьезно. Я полностью за. Если тебе что-то понадобится, чтобы воплотить их в жизнь, просто скажи.

Я замираю, его слова согревают мою грудь. Его поддержка значит больше, чем я могу выразить.

— Спасибо, — говорю я, даруя ему мягкую улыбку. — Я так и сделаю.

Его выражение становится немного серьезнее, пальцы беззаботно катают виноградину по столу.

— Ты готова к разговору с Эбигейл? — спрашивает он, прожевав. — Я понимаю, что у вас сейчас сложные отношения, но если я знаю одно, так это то, что она любит тебя. Так что, если тебе что-то от меня понадобится, что бы это ни было, я рядом.

Его искренность меня растапливает. Я выдыхаю, убирая выбившуюся прядь волос за ухо.

— Я так и сделаю, — бормочу я, затем колеблюсь, прежде чем озвучить мысль, которая грызла меня. — Я просто… не могу избавиться от беспокойства, что у нее могли быть или все еще есть чувства к тебе.

Кэлвин даже не моргает.

— Поверь мне, у твоей сестры нет ко мне чувств.

Я изучаю его, пытаясь найти трещины в его уверенности.

— Откуда ты знаешь?

Он слегка наклоняется вперед, глаза устремлены на меня.

— Потому что я знаю, когда кто-то хочет меня. И Эбигейл не хочет.

Я ковыряю свои суши, но решаю пока оставить эту тему, потому что, если у Эбигейл все-таки есть чувства к нему, я узнаю об этом рано или поздно.

К вечеру Кэлвин ведет меня в люкс, который выглядит как картинка из журнала о роскошных путешествиях. Просторная кровать размера queen-size застелена белоснежным бельем, по бокам стоят стильные современные тумбочки. С потолка свисает ослепительная люстра, заливая комнату теплым, романтичным светом, а огромный 65-дюймовый телевизор занимает одну из стен. Каждая деталь, от мягкого ковра под ногами до роскошной зоны отдыха у окна, кричит о богатстве.

Мы переодеваемся в наши одинаковые шелковые пижамы, ткань мягкая и роскошная на коже. В комнате приглушенный свет, атмосфера успокаивает, когда мы наконец устраиваемся в кровати. Кэлвин притягивает меня ближе, его руки обвивают меня, будто он боится отпускать. Его тепло, его запах — это пьянит. Я закрываю глаза, но напряжение, между нами, все еще висит, как искра, готовая загореться.

Это длится недолго.

Я чувствую его рядом с собой, его возбуждение прижимается к моей пояснице. Жар разливается в моем центре, когда я поворачиваюсь к нему лицом, мои губы сталкиваются с его в необузданном поцелуе. Голод, между нами, неоспорим. Его рука сжимает мою грудь, его прикосновение твердое, но нежное, пока его язык исследует мой рот с тем же пылом, который горит внутри меня.

Затем его другая рука проскальзывает под пояс моих штанов, находя меня с точностью, от которой мое тело дрожит. Его пальцы дразнят мой клитор, посылая шоковые волны удовольствия, заставляя меня стонать в его рот. Мои бедра инстинктивно трутся о его руку, отчаянно желая большего.

— Сэр, — выдыхаю я, сжимая его голову, пытаясь притянуть ближе, хотя кажется, что мы уже настолько близки, насколько это возможно. Когда он вводит палец внутрь меня, ощущение почти слишком сильно.

— Пожалуйста, больше, — умоляю я, моя рука находит путь в его штаны, обхватывая его твердый, пульсирующий член. Это было так давно, слишком давно, и он нужен мне больше, чем воздух.

— Черт возьми, — рычит он, внезапно отстраняясь, его дыхание сбивчиво. Он садится на край кровати, проводя рукой по волосам в разочаровании. — Черт, черт, черт.

Сбитая с толку, я сажусь, моя грудь вздымается.

— Прости, — шепчу я, чувство вины подкрадывается, несмотря на пульсирующее желание, все еще пожирающее меня.

Я знаю, что он пытается уважать мое решение подождать, пока я не поговорю с Эбигейл, и я не облегчала ему задачу. В мою защиту, я не думала, что будет так трудно не заниматься сексом с Кэлвином.

Он смотрит на меня с тоской и сдержанностью.

— Это не ты, — говорит он. — Это я. Я думаю… лучше, если я сегодня переночую в другой комнате.

Мое сердце падает.

— Что? Нет. Я могу контролировать себя, — умоляю я, протягивая руку к нему.

— Я не могу, — признается он, его голос хриплый. — Я не был внутри тебя месяцами, и это убивает меня. Требуется вся моя сила воли, чтобы не закинуть твои ноги себе на плечи и не трахнуть тебя. — Он хватает подушку, его разочарование ощутимо. Наклоняясь, он целует меня глубоко, его губы задерживаются, будто он наслаждается вкусом меня в последний раз. — Боже, ты сведешь меня в могилу, — бормочет он, прежде чем развернуться и выйти из комнаты.

— Уф! — я падаю обратно на кровать, глядя в потолок, разрываясь между разочарованием и желанием. Боль, которую он оставил, не только физическая, она и эмоциональная.

В отсутствие Кэлвина усталость быстро накрывает меня, и я проваливаюсь в глубокий сон.

Меня будят мягкие, затяжные поцелуи в лоб.

— Просыпайся, Персик. Мы прилетели, — бормочет Кэлвин, мягко вырывая меня из объятий сна.

Открывая глаза, я лениво потягиваюсь, все еще в тумане сна.

— О… как ты спал? — сонно спрашиваю я.

— Никак, — признается он с маленькой, усталой улыбкой. — Была важная конференц-связь. — Он замолкает, доставая из кармана карту Amex и протягивая мне. — За что мне нужно извиниться.

Я сажусь, хмурясь в замешательстве, принимая карту.

— Подожди, что происходит?

— Сегодня вечером я должен лететь в Нью-Йорк, — объясняет он с ноткой сожаления. — Там важная встреча, которую я не могу пропустить. Но я постараюсь вернуться завтра. Если нет, я пришлю самолет, чтобы привезти тебя ко мне.

— О… — Разочарование просачивается в мой голос, прежде чем я успеваю его остановить. — Хорошо. — Я протягиваю карту, пытаясь вернуть ее. — Но мне это не нужно.

— Я знаю, что не нужно, — говорит он, мягко сгибая мои пальцы вокруг нее. — Но мне нужно знать, что она у тебя есть. Так мне будет спокойнее. — Его глаза смягчаются, и он наклоняется, касаясь губами моих. — Я люблю тебя, и мне жаль.

— Все в порядке, — шепчу я, целуя его в ответ. — Тогда увидимся завтра. — С этим я начинаю собирать свои вещи.

— О, подожди, — говорит Кэлвин, роясь в бумажнике. Он достает чек и протягивает мне. — Вот, что мы обсуждали для Эбби.

— Спасибо. — Я прячу его, мягко улыбаясь. — Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает он, крадя последний поцелуй, прежде чем я выхожу из самолета.

Спускаясь по трапу, я замечаю Джареда, ожидающего у стильной черной машины. Его улыбка теплая и приветливая.

— Мисс Миллер, добро пожаловать обратно, — приветствует он, открывая передо мной дверь с легким поклоном.

— Спасибо, Джаред. — Я сажусь внутрь, и ощущение того, что я снова в Бостоне, накрывает меня. — Пожалуйста, зови меня Блэр, — говорю я, предлагая ему теплую улыбку, пока он легко справляется с моим багажом.

— Хорошо, Блэр. Хотели бы вы куда-нибудь заехать перед тем, как отправиться в пентхаус? — спрашивает он вежливо, всем своим видом выказывая профессионализм.

— На самом деле, сегодня я остановлюсь у родителей, — отвечаю я, жаждая домашнего уюта больше, чем пустоты пентхауса. — Вы не могли бы подвезти меня к их дому?

— Конечно, — соглашается он, заводя машину.

Поездка проходит спокойно, огни Бостона отбрасывают безмятежное сияние на город. Минут через тридцать мы подъезжаем к дому моих родителей. Сейчас 23:12.

Джаред заверяет меня, что готов служить мне, и уточняет наши следующие шаги.

— Я вернусь за вами в 10:45 утра, чтобы отвезти к сестре, — говорит он.

— Спасибо, Джаред.

Мой палец едва касается дверного звонка, как дверь распахивается, являя миру моего папу. Его глаза расширяются от удивления.

— Блэр? Милая, что… что ты здесь делаешь?

— Привет, пап. — Я обнимаю его теплыми объятиями.

Голос отца, должно быть, разнесся, потому что моя мать появляется в дверях мгновением позже.

— Дорогой, ты только что сказал Блэр? — спрашивает она в недоумении.

— Привет, мам, — говорю я, переходя к ней, чтобы обнять ее тоже.

Она слегка отстраняется, разглядывая меня со смесью удивления и беспокойства.

— Милая, как ты сюда добралась?

— Кэлвин помог, — отвечаю я, стараясь звучать небрежно, опускаясь на диван.

— Кэлвин? — вторит папа, его брови взлетают вверх. — Тот самый Кэлвин Эбби?

Я внутренне морщусь от этого имени, но киваю.

— Да… Кэлвин Эбби, — признаю я, и эти слова оставляют горький привкус.

— Подожди, они снова вместе? — спрашивает мама.

— Нет, мам, они не вместе. — Я поднимаюсь с дивана, тяжесть их вопросов уже кажется непосильной. — Обещаю, я все объясню позже. Сейчас я уставшая после перелета, и я просто хочу принять душ и поспать. Люблю вас, спокойной ночи. — Я целую их обоих в щеку, прежде чем подняться наверх.

В убежище моей старой комнаты я забираюсь в свою старую полную кровать, изношенные простыни ощущаются как теплые объятия.

Когда я расслабляюсь, я замечаю, что экран телефона загорается от пропущенного звонка от Кэлвина. Я перезваниваю ему, и он отвечает после первого гудка.

— Привет, — приветствую я, не в силах скрыть тепло в голосе.

— Привет, — отвечает он. — Я скучаю по тебе.

Улыбка трогает мои губы.

— Да? Я тоже скучаю.

— Джаред сказал мне, что ты сегодня остаешься у родителей.

— Да, просто захотелось побыть с ними, — объясняю я, теперь уже тише, так как накатывает усталость.

— Конечно. Как они?

— Они в порядке, но… ну, они назвали тебя Кэлвином Эбби, — признаюсь я с легким вздохом. — Сообщить им новости будет… интересно.

— Мы сделаем это вместе, обещаю, — говорит он твердо, его слова словно страховочная сеть. — А теперь отдыхай. Я позвоню завтра. Люблю тебя, Персик.

— Я тебя тоже люблю, — шепчу я, мои веки уже тяжелые. Положив трубку, я позволяю сну завладеть мной, увлекая в мир сладких грез.

На следующее утро солнечный свет льется сквозь прозрачные шторы моей старой спальни, согревая пространство и вырывая меня из сна. Я потягиваюсь, наслаждаясь уютом возвращения домой, когда наверх доносится аромат чего-то невероятно вкусного. Мой желудок издает рык, побуждая меня встать.

Я быстро справляюсь с утренними делами, чищу зубы и накидываю уютный свитер, прежде чем спуститься вниз. Запах блинов, яичницы и сосисок становится сильнее, заставляя мой рот наполняться слюной. Проходя мимо, я бросаю взгляд на часы. 7:12 утра.

— Доброе утро, милая, — приветствует меня мама с обычной бодростью, стоя у плиты с лопаткой в руке. Она переворачивает блины на тарелку, ее фартук присыпан мукой.

— Доброе утро, мам, — говорю я, ухмыляясь и хватая тарелку. — Здесь пахнет невероятно. — Не дожидаясь, я начинаю накладывать блины, яйца и сосиски на тарелку, уже предвкушая, как вкусно это будет.

— Где папа? — спрашиваю я между укусами, не удосуживаясь сесть.

— Сегодня суббота, так что он на рыбалке с друзьями, — говорит она, улыбаясь и оглядываясь через плечо.

— О, точно, — бормочу я, уже наполовину прожевав кусочек воздушных блинов. Маслянистая сладость тает на языке.

— Не торопись, а то подавишься, — смеется она, качая головой, и ставит передо мной стакан яблочного сока. Я делаю благодарный глоток, и прохладная кислинка смывает все остальное.

Какое-то мгновение на кухне царит покой, только мы вдвоем, пока я не замечаю перемену. Она опускает лопатку и смотрит на меня тем самым маминым взглядом, который видит насквозь.

— Итак, — начинает она, голос звучит непринужденно, но с намеком, — что у вас происходит с сестрой и Кэлвином?

От этого вопроса я замираю с куском во рту. Чувствую, как перехватывает горло.

— О, вау, посмотри на время, — говорю я, выдавливая смешок. — Мне пора собираться… — Я пытаюсь сбежать, направляясь к лестнице с тарелкой в руках.

— Блэр Уизерспун Миллер. — Ее голос останавливает меня, тот самый мамин тон, не терпящий возражений. Я медленно поворачиваюсь, зная, что попалась. Вздохнув, я опускаюсь обратно на стул, ставя тарелку в знак поражения.

Она скрещивает руки, прислонившись к стойке.

— Что происходит между тобой и твоей сестрой? Ты странно ведешь себя уже несколько недель, и мы с папой волнуемся за Эбигейл.

Я ковыряю край блина, пытаясь выиграть время. Как мне вообще начать объяснять этот бардак? Вместо ответа я заталкиваю в рот большой кусок, бормоча: «Ммм, ммм», пока жую. Может быть, я смогу отсрочить это еще немного.

Но мою маму не так легко обмануть. Она берет салфетку и протягивает ее с приподнятой бровью.

— Выплюнь.

Я медлю, но взгляд, который она бросает на меня, говорит о том, что она настроена серьезно. Неохотно я сдаюсь. Она бросает салфетку в мусорное ведро и снова поворачивается ко мне.

— А теперь рассказывай.

— Мам, — стону я, потирая затылок. — Я не знаю… Это на самом деле не мое дело.

Ее брови хмурятся от беспокойства.

— Вы с сестрой поссорились? Это причина, по которой ты так внезапно уехала, используя учебу как оправдание? — Ее глаза ищут ответы в моих, и я прикусываю губу, ощущая тяжесть ее тревоги.

— Я все исправлю сегодня, — обещаю я, избегая ее взгляда. — Что бы ни случилось, между нами, я со всем разберусь. Не волнуйся.

— Что случилось? — настаивает она. — Это из-за Кэлвина?

Упоминание его имени вызывает жар на моих щеках. Я отворачиваюсь, но моя краснота выдает меня. Ее глаза слегка расширяются, и это, возможно, просто моя паранойя, но она выглядит совершенно обескураженной мной.

— О, милая…

Я не выдерживаю тяжести ее взгляда. Я отодвигаюсь от стола, хватая тарелку.

— Мне правда пора, мам. Спасибо за завтрак. — Мои слова вырываются поспешно, когда я направляюсь к лестнице, надеясь сбежать, прежде чем она спросит еще что-то.

— Блэр, подожди, — начинает она, но я уже на полпути вверх по лестнице, сжимая тарелку, как спасательный круг.

Мама знает. У нее еще нет всех подробностей, но она знает достаточно, чтобы собрать картину воедино. Тяжесть этого осознания давит на меня.

Как мне объяснить это? Что я могу сказать такого, чтобы не сделать ситуацию еще хуже?

Оказавшись в комнате, я закрываю дверь и запираю ее, нуждаясь в безопасности одиночества. Я падаю в кресло, хватая свой «iPad» в отчаянной попытке успокоить нервы. Рисование всегда было моим побегом, способом заглушить хаос в голове. Часы пролетают как в тумане, пока я теряюсь в движении карандаша, растушевке и смешивании цветов, пока мой разум не становится чуточку спокойнее.

Оцепенение проходит, когда на столе вибрирует телефон. Я бросаю взгляд на экран и вижу сообщение от Джареда:

Пора. Мой желудок скручивает, я хватаю сумку и проскальзываю вниз, стараясь не издать ни звука.

Я молча забираюсь на заднее сиденье автомобиля. Город размывается за окном, пока мы не останавливаемся перед стильным, современным жилым домом. Его безупречный фасад поблескивает в дневном свете, и я снова чувствую, как нервы натягиваются до предела.

Выходя из машины, я медлю, глядя вверх на внушительный стеклянный экстерьер здания. Мое отражение смотрит на меня в ответ, преломленное панелями, словно искаженная версия меня самой.

Мой разум кружится.

Я не хочу терять свою сестру. Но значит ли это, что я готова отпустить Кэлвина, если до этого дойдет?

Что, если она скажет мне, что любит его? Что, если она посмотрит мне в глаза и скажет, что я не могу быть с ним?

Смогу ли я принять это? Смогу ли уйти и жить без него?

Желчь подступает к горлу от одной мысли, мой живот болезненно скручивает. Мысль о том, чтобы потерять Кэлвина, притворяться, что того, что у нас есть, не существует, кажется невыносимой. Но и мысль о том, чтобы причинить боль Эбигейл, тоже.

Впервые в жизни я не знаю, какая душевная боль разрушит меня сильнее.

К тому времени, как я добираюсь до ее этажа, я едва держусь. Квартира 209 высится передо мной, номер выгравирован на блестящей латуни. Мои ладони влажные, сердце грохочет в груди. Я поднимаю руку, чтобы постучать, но прежде, чем мои костяшки касаются двери, она распахивается.

— Моя малышка! — Голос Эбигейл теплый и приветливый, и прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, она притягивает меня в крепкие объятия. Я таю в ее руках.

— Привет, Эбби, — удается мне выговорить, и на лице каким-то чудом появляется искренняя улыбка.

— Проходи, — говорит она, отстраняясь и жестом приглашая меня войти.

Я следую за ней в квартиру, мое беспокойство на мгновение сменяется благоговением. Гостиная просторная и светлая, с высокими потолками и шикарным минималистичным декором. Открытая планировка делает ее визуально еще больше, а солнечный свет льется сквозь окна от пола до потолка.

— Вау, Эбби, это место потрясающее, — говорю я, осматриваясь. Это совсем не похоже на тесную, обшарпанную квартиру, которая у меня в Париже.

— Это не пентхаус, — говорит она со скромным пожатием плеч, — но это то, что я могла себе позволить.

— Перестань, Эбби. Это невероятно красиво, и я так горжусь тобой, — говорю я ей, имея в виду каждое слово.

— Спасибо, милая. — Она сияет, и теплота ее улыбки заполняет всю комнату. — Садись. Я сделала сэндвичи с арахисовым маслом и джемом, — говорит она, поднимая тарелку с аккуратно нарезанными бутербродами.

Я моргаю, удивленная, но тронутая. Сэндвичи с арахисовым маслом и джемом — наша традиция, бальзам для худших моментов в жизни. Когда мне было плохо или разбито сердце, Эбби всегда делала мне такой сэндвич, сидела со мной и обнимала, пока я плакала, до тех пор, пока мир не становился чуточку легче.

— Спасибо, Эбби, — говорю я с мягкой улыбкой. Но через несколько секунд затянувшейся тишины я неловко ерзаю и решаю нарушить ее. — Итак…

— Прости, что я солгала тебе, — говорит она, перебивая меня. Ее руки находят мои. — Я не должна была этого делать. Я просто… я не знала, как еще поступить.

Я делаю паузу, позволяя извинениям осесть, между нами.

— Я ценю, что ты это сказала, — говорю я медленно. — Но мне все равно было больно. Вы с Кэлвином оба держали меня в неведении. Я провела столько ночей, коря себя, думая, что я ужасный человек, который переспал с твоим женихом. Потому что я думала, что для тебя он именно такой. И даже тогда я пыталась держаться подальше. Правда пыталась. Но не смогла. Я тоже прошу прощения.

Я делаю паузу, вопрос жжет меня изнутри.

— Я понимаю, почему ты солгала маме и папе… но почему мне? Ты думала, я не справлюсь? Что не сохраню твой секрет?

Ее взгляд падает, стыд витает в тишине, между нами.

— Нет, ничего подобного. Просто… я хотела, чтобы ты гордилась мной.

Слова бьют больно, прямо в сердце.

— Эбби… — Я сжимаю ее руки. — Ты мой пример для подражания. Я всегда гордилась тобой, еще до того, как Кэлвин вообще появился в нашей жизни.

Слезы текут по ее щекам, когда она наклоняется, обнимая меня, прижимая к себе так, будто боится, что я исчезну.

— Ты не представляешь, что для меня значат эти слова, — шепчет она.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Я серьезно. Я люблю тебя, Эбби. Никакие деньги, успех или ошибки никогда не смогут это изменить. Я надеюсь, что ты действительно, по-настоящему это знаешь.

Она кивает, хотя голос дрожит.

— Я знаю.

Я мягко улыбаюсь, снова сжимая ее руки.

— Итак, у нас все хорошо? Ты не злишься?

Она тихо смеется, вытирая щеки.

— Нет, милая, я не злюсь. Просто… очень странно слышать, что мой ребенок спит с тем, с кем я притворялась, что помолвлена…

Я невольно издаю короткий смешок.

— Эбби, я твоя младшая сестра, — дразню я, качая головой. — Знаю, ты всегда относилась ко мне как к ребенку из-за разницы в возрасте, но я больше не малышка. В любом случае, Кэлвин просил передать тебе это. — Я лезу в сумку, достаю чек и протягиваю его ей.

Ее глаза расширяются, когда она берет его, и она громко ахает.

— Это чек на миллион долларов, — говорит она.

— Ага, — отвечаю я. — Он сказал, это то, что тебе причитается по праву.

Она смотрит на него, буря эмоций проносится по ее лицу.

— Я не могу это принять… Я хочу, поверь мне, очень хочу, но я и так уже слишком много у тебя взяла.

Я хмурюсь, сбитая с толку.

— О чем ты говоришь? Эбби, это не от меня, это от Кэлвина.

Она качает головой, возвращая чек в мои руки.

— Я знаю, но не могу. Я была не очень хорошей… хорошей матерью для тебя. И я думаю, пришло время начать ею быть.

Ее слова сбивают меня с толку, и я не могу сдержать смех — искренний, удивленный смех, который вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.

— Эбби, о чем ты говоришь?

— Прости, — шепчет Эбигейл, ее голос срывается, слезы текут по лицу. Ее руки дрожат, когда она тянется к моим, глядя на меня со страхом и болью. — Я хотела тебе сказать, но так боялась потерять тебя.

Я хмурюсь, замешательство охватывает меня.

— О чем ты говоришь? — Мой голос спокоен, но в животе начинает завязываться узел тревоги.

Она глубоко вдыхает, ее плечи дрожат, будто она готовится к буре, которую только она может чувствовать.

— Мне было четырнадцать, Блэр. Просто ребенок. Глупая, и я думала, что влюблена. Когда я узнала, что беременна, я запаниковала. Я не могла растить ребенка; я сама была едва ли старше ребенка. Но мысль о том, чтобы отказаться от тебя, отпустить тебя… это было немыслимо. И тогда мама и папа, твои бабушка и дедушка, приняли решение. С которым я согласилась. Они будут растить тебя как свою дочь. Чтобы ты могла вырасти, имея все то, что я не могла тебе дать.

Ее голос трещит, как стекло под давлением.

— Вот почему мы росли как сестры. Но я всегда была твоей мамой, Блэр. Я любила тебя каждую секунду твоей жизни, сначала как испуганная девчонка, а теперь как женщина, которая слишком долго хранила этот секрет. Мне так жаль. Я должна была рассказать тебе. Должна была рассказать раньше.

Я смеюсь. Или что-то похожее. Хрупкий, пустой звук, который отскакивает от стен.

— Ты меня почти разыграла, — говорю я, качая головой, пытаясь убежать от волны ужаса, поднимающейся в груди.

Но она не смеется. Ее глаза встречаются с моими — широкие, полные слез, умоляющие, — и внезапно я не могу дышать.

— О, ты серьезно, — шепчу я.

Правда висит в воздухе, как дым, проникая в каждый уголок моего разума, удушая меня.

Это объясняет все.

Отсутствие видео родов. Отсутствие больничных фотографий, как у Эбби. Как она всегда была той, кто укрывала меня, когда я болела.

Как она заплетала мои волосы на школьные фотографии. Как она дала мне имя. Как она держала меня так, словно я была чем-то хрупким, даже когда я была уже слишком взрослой для этого.

И как она иногда смотрела на меня. Будто я была всем.

Пол уходит из-под ног. Воздух слишком густой. Мое сердце бьется слишком громко. Моя сестра — моя мать.

— Нет, — шепчу я.

Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Я вцепляюсь в диван, чтобы удержать равновесие. Потому что даже сидя, я не могу доверять себе, что не упаду. Это должен быть какой-то больной сон. Я, наверное, уснула в самолете; это не реально.

— Блэр, пожалуйста… просто подожди секунду, — выдыхает Эбигейл, выбегая из комнаты. Она возвращается через мгновение с дрожащими руками и двумя фотографиями, пожелтевшими от времени. — Вот, — говорит она, голос хриплый. — Это я. Беременная тобой. А это мы, в больнице, сразу после твоего рождения.

Я смотрю. Мои руки дрожат, когда я беру фотографии.

Она там. На первой. Такая молодая. Такая испуганная. Ее живот округлый.

А на второй — Эбби в больничном халате, держащая новорожденного. Меня. Ее глаза красные, губы улыбаются той натянутой, разбитой улыбкой, которую может подделать только мать.

Слезы жгут лицо, прежде чем я понимаю, что они начались. Я даже не моргаю. Мой мир разваливается по швам.

Все мне лгали.

Вся моя чертова семья лгала мне. Они позволили мне верить, что я была кем-то, кем не была. А Эбби… она держала это в себе десятилетиями. Позволила мне думать, что она просто моя сестра, когда все это время она была той, кто родила меня.

— Скажи что-нибудь, пожалуйста, — шепчет она, падая на колени передо мной, ее руки сжимают мои. — Я знаю, это много, но пожалуйста, Блэр… пожалуйста, поговори со мной.

Но слова не приходят. Я не могу говорить, я едва могу дышать.

Я медленно убираю руки и встаю. Она хватается за подол моей рубашки, но я отступаю, будто она обожгла меня.

— Блэр, нет, пожалуйста, не уходи, — кричит она, вставая, преграждая мне путь. — Я сделаю что угодно, только останься, пожалуйста.

— Уйди с дороги.

Она медлит. Ее пальцы дергаются, словно она хочет удержать меня несмотря ни на что, словно, отпустив меня, она перечеркнет все. Но в конце концов она отходит в сторону, ее плечи поникают.

Я иду к двери, а ее рыдания преследуют меня, как призраки.

Я не оборачиваюсь. Если я обернусь, я развалюсь.

Джаред ждет снаружи, его лицо мгновенно смягчается от беспокойства, когда он видит меня.

— Блэр, вы в порядке? — спрашивает он мягко, открывая для меня дверцу машины.

— Отвезите меня в пентхаус, — говорю я, мой голос едва слышен.

— Сейчас, — отвечает он, садясь за руль.

Поездка проходит в тишине, если не считать бесконечного жужжания моего телефона, вибрирующего от звонков родителей и Эбби, но я не могу заставить себя ответить. Каждый звонок ощущается как предательство, отдающееся эхом в моей груди.

Приближаясь к пентхаусу, Джаред говорит в гарнитуру.

— Да, сэр. Она со мной, — говорит он, мельком взглянув на меня, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Я знаю, что он говорит с Кэлвином.

Как только мы прибываем, Джаред провожает меня внутрь, его беспокойство очевидно. Я тихо благодарю его, прежде чем направиться прямиком в игровую комнату. Знакомое пространство с его теплым освещением и мягкими текстурами кажется единственным местом, где я могу дышать. Я хватаю iPad, нарушая правило «без гаджетов», но мне все равно. Я сбрасываю одежду, сворачиваюсь калачиком на кровати и позволяю безопасности этой комнаты поглотить меня.

Я открываю приложение для дизайна, заставляя себя сосредоточиться на чем-то, на чем угодно, чтобы отвлечься от шторма, бушующего внутри меня. Дизайн нарядов Кэлвина кажется теперь пустяком, но мне нужно отвлечение. Мои руки дрожат, когда я рисую, и слезы бесшумно падают на экран.

Спустя всего два часа я слышу, как открывается дверь, и мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что это Кэлвин. Только у нас двоих есть доступ в эту комнату. Воздух меняется в тот момент, когда он входит, наполняясь невысказанным взаимопониманием.

— Привет, — мягко здоровается он, его голос звучит низким рокотом, когда он подходит ко мне ближе.

Я медленно встаю, сердце бешено колотится, и опускаюсь на колени перед ним.

— Привет, сэр. Где ты хочешь меня видеть? — Мой голос — чувственный шепот, полный желания.

— Блэр?

— Персик, просто Персик, — отвечаю я, и слова кажутся горькими на вкус. — Я думала, мы могли бы поиграть. Я хочу, чтобы меня наказали, Сэр.

Мне это нужно. Мне нужно, чтобы он привязал меня к Андреевскому кресту, чтобы взял в руки плеть, чтобы заставил меня чувствовать хоть что-то, кроме той бури из боли и смятения, что кружит у меня внутри.

Я чувствую, как его рука мягко ложится мне на голову, и закрываю глаза, наслаждаясь нежностью прикосновения, хотя внутри все кричит об обратном.

— На ноги, Персик, — говорит он.

Но я качаю головой, не потому что хочу пойти против него, а потому что не хочу говорить. Не хочу думать. Я хочу потеряться в нем, в боли, в контроле. Я просто хочу, чтобы он взял все на себя, чтобы стер все, что не связано с ним.

— Ты знаешь, я не привык повторять дважды, — говорит он, его голос становится тверже. — Не вынуждай меня.

Хотя часть меня хочет ослушаться, спровоцировать его на наказание, которого я жажду, тело предает меня. Я встаю, колени дрожат, но взгляд остается прикованным к полу. Я не могу смотреть на него. Не сейчас.

— Ты знал? — спрашиваю я едва слышным шепотом, дрожа от чего-то невыразимого.

— Нет.

— Тогда говорить не о чем. — Я чувствую, как слезы беззвучно катятся по щекам, но не двигаюсь. Я не хочу сталкиваться с этим.

Я чувствую, как он отходит, но всего через несколько секунд возвращается и встает передо мной. Его руки сжимают мой подбородок, мягко, но твердо, поднимая лицо, пока наши глаза не встречаются. Тяжесть его взгляда давит, и я чувствую, как учащается пульс.

Молча он одевает меня. Каждое движение деликатно, словно я что-то ценное, и малейшее неверное движение может сломать меня окончательно.

— Пойдем со мной, — говорит он. Несмотря на мягкость голоса, приказ ясен. И это то, что мне сейчас нужно. Я не хочу думать, не хочу принимать решения. Мне нужно, чтобы он вел, чтобы взял контроль на себя.

Он берет меня за руку, и вместе мы покидаем мое убежище.

— Куда мы идем? — тихо спрашиваю я. Мой голос едва не срывается, но я уже знаю, что не в настроении для того, чтобы это ни было. Я просто хочу исчезнуть.

Кэлвин не отвечает. Мы останавливаемся в гостиной, и зрелище, которое предстает передо мной, вышибает воздух из легких. Эбигейл. Моя мама. Мой папа. Все сидят на диване, как будто это какая-то интервенция, на которую я не давала согласия.

Разочарование тяжелым грузом ложится на грудь. Последнее, чего я сейчас хочу, — это встречаться с ними. Я бросаю взгляд на Кэлвина, молча умоляя дать мне выход, бросить взгляд, сказать хоть слово, что угодно, что означало бы, что мы можем уйти.

Когда этого не происходит, я отворачиваюсь, готовая вернуться в комнату, куда угодно, только не здесь.

— Милая, пожалуйста. Давай поговорим, — говорит мама, и ее голос дрожит от чего-то, что звучит слишком похоже на надежду.

Я не отвечаю. Я просто продолжаю идти.

— Блэр, — голос Кэлвина раздается, и мои шаги замедляются.

Чертов его доминирующий тон. Он всегда действует на меня, всегда заставляет хотеть подчиниться.

— Сядь… пожалуйста, — приказывает он, и, несмотря ни на что, я разворачиваюсь.

Я возвращаюсь к дивану, сажусь без возражений.

— Я оставлю вас поговорить. Я буду в своем кабинете, — объявляет он.

— Нет, я хочу, чтобы ты остался, — говорю я почти умоляюще.

Мне нужно, чтобы он остался. Его присутствие — единственное, что удерживает меня на земле, единственное, что может вытащить меня из хаоса, кружащегося в моей голове.

Он садится рядом со мной, его присутствие излучает спокойную силу.

Ему не нужно говорить или делать что-то большее, чем просто сидеть там, и все же этого достаточно, чтобы сосредоточить меня.

Комната давит напряжением, каждый из нас потерян в своей собственной буре. Лицо Эбигейл залито слезами, ее глаза широки и полны сожаления.

— Я не знаю, с чего начать, — тихо говорит она, и ее слова просто повисают в воздухе.

Я больше не могу сдерживаться. Гнев, который кипел внутри меня, выплескивается наружу так, что я не могу контролировать.

— О, я не знаю, может, начнем с того, почему мне лгали двадцать лет? — требую я, мой голос полон всей боли, которую я носила в себе.

Мой отец вздыхает, проводя рукой по волосам.

— Мне жаль, что мы врали тебе, но мы лишь пытались защитить тебя и Эбигейл. Она наш ребенок, и как ее родители, мы делали все возможное, чтобы оградить вас обеих, — объясняет он, голос напряжен, словно он умоляет меня понять.

— И мы делали то, что считали лучшим для тебя в то время, — выдавливает мама. — Я была счастлива растить тебя как своего ребенка.

Но мое сердце сжимается от горькой правды.

— Но я не ваш ребенок, ведь так? Я ее! — кричу я, встречаясь взглядом с Эбигейл. — Вы планировали когда-нибудь сказать мне?

Эбигейл вздрагивает, слезы текут по ее лицу, и мой гнев вспыхивает с новой силой.

— За это я беру на себя полную ответственность. Я просила маму и папу не говорить тебе, — признается она. — Блэр, мне так жаль.

— Кто мой отец? Он знает обо мне? Он не хочет знать меня? Мне нужно, чтобы все эти вопросы были отвечены. — Шлюзы открыты, и вопросы продолжают литься из меня быстрее, чем я успеваю их уловить.

Эбигейл колеблется мгновение, ее плечи напряжены, прежде чем она говорит:

— Его зовут Райан Фостер. Мы вместе учились в средней школе и на первом курсе старшей школы, пока его семья не переехала. Когда я узнала, что беременна, его уже не было. Мне было слишком стыдно и разбито сердце, чтобы связаться с ним. Но он хороший человек, и несколько месяцев назад мы снова встретились. Когда я рассказала ему о тебе, он хотел не больше, чем быть в твоей жизни. Я попросила его дать мне время, но он ждал, чтобы встретиться с тобой. — Ее голос мягок, но я слышу вину в каждом слове, и на секунду я почти жалею ее.

Но я не могу сосредоточиться на ее боли. Я не могу даже думать о ее вине сейчас. Я должна знать правду.

— Значит, он знает? Где он? — Мой голос срывается, и гнев внутри меня закипает, слишком горячий, чтобы его сдерживать.

Эбигейл смотрит на меня, тень неуверенности пробегает по ее лицу.

— Он внизу. И если ты готова, он горит желанием встретиться с тобой. Но прежде, чем ты это сделаешь, ты должна узнать о нем кое-что.

Вспышка паники пронзает меня. У него есть другая семья? Он бросил меня ради кого-то другого? Он вообще тот, за кого себя выдает? Мой разум лихорадочно рисует тысячи ужасающих сценариев.

— Он… эм, он… — Она замолкает.

— Что? Он что? — спрашиваю я.

— Как насчет того, чтобы я показала тебе его фото? — говорит Эбигейл. Она возится с телефоном, а я готовлюсь, сердце колотится в груди, как военный барабан.

Она приближается, осторожно.

Я беру телефон из ее дрожащих пальцев, мои собственные руки трясутся, когда я смотрю на экран. На меня смотрит мужчина, поразительный, с теплыми глазами и улыбкой, которая, кажется, должна что-то значить. Он совсем не похож на мужчину, которого я ожидала увидеть своим отцом. Но сходство есть, он похож на… меня.

Она прочищает горло, будто собирается снова разбить мир.

— Он метис, — голос хриплый. — Наполовину белый, наполовину индус.

— Мой… мой отец индус?

Эбигейл кивает, ее глаза полны сожаления.

— Он хороший человек, Блэр. По-настоящему хороший.

Но я не слышу ее сквозь грохот собственного гнева. Я чувствую, как он копится внутри, как шторм, сдавливающий ребра, острый и ядовитый.

— Ты хочешь сказать, что есть целая часть меня, о которой я никогда не знала? — мой голос тихий, дрожащий. — Целая культура? Целая идентичность, которую ты просто решила скрыть, потому что посчитала, что мне не стоит о ней знать?

Лицо Эбигейл искажается, но я не могу остановиться. И не буду.

— Ты скрыла от меня целую историю. Язык. Наследие. Имя. А если бы я родилась на пару тонов темнее? Этого было бы достаточно, чтобы ты сказала правду? Или ты позволила бы мне и дальше бродить по свету, считая себя бледной версией идеальной жизни за белым забором? Какого черта, Эбби?!

Ее всхлип звучит резко, как треск стекла.

— Я пыталась защитить тебя.

— От чего?! — кричу я, не узнавая собственного гнева. Мы с Эбби не всегда ладили. Она совершала поступки, с которыми я не согласна, но это… это уже слишком. — Признай, ты пыталась защитить не меня, а себя! От позора! От осуждения! От того, что, как ты думала, случится, если люди узнают, что ты родила в четырнадцать. Знаешь что? Я понимаю. Я правда понимаю. Но я заслужила знать. Я заслужила расти, зная, кто я есть на самом деле.

Тишина. Затем моя… Боже, как мне теперь ее называть? Моя бабушка говорит мягко:

— Может, сделаем перерыв? Подумаем, прежде чем скажем то, что нельзя будет вернуть.

Но я уже прошла точку невозврата.

— Ты сказала, он внизу?

Эбигейл смотрит на меня, удивленная.

— Да, но…

— Скажи ему подняться, — говорю я ровно, хотя руки дрожат. — Я хочу встретиться с ним.

Мой мир рушится, но я все еще чувствую Кэлвина рядом — твердого и молчаливого, как маяк во время урагана. Он не тянется ко мне. Не говорит. Он просто поддерживает меня, позволяя самой со всем разобраться, и я ценю это больше, чем он может представить.

— Ты уверена, милая? — спрашивает мама, и в каждой морщинке ее лица читается тревога. Голос осторожный, словно она боится спугнуть дикого зверя.

Я киваю.

— Я уверена. Я хочу встретиться с ним. Я устала от того, что меня держат в неведении о моей собственной жизни.

Она подходит ближе, касаясь дрожащими губами моего лба.

— Просто… пожалуйста, не отгораживайся от нас, — шепчет она. — Мы все еще твоя семья, Блэр. Это не изменилось.

Мой отец говорит следующим:

— Мы любим тебя. Мы всегда будем любить тебя.

Я не говорю ни слова. Я не могу. Тишина тянется, между нами, пока они тихо не разворачиваются и не уходят. Двери лифта закрываются за ними с тихим звоном.

Кэлвин тут же заключает меня в объятия, возвращая в мир, который внезапно стал тоньше папиросной бумаги.

— Я горжусь тобой, — шепчет он мне в волосы.

Я таю в его объятиях. Впервые за день позволяю себе прислониться к кому-то. Мне плевать, что Эбигейл все еще в комнате. Или что она строчит сообщение — вероятно, Райану. Она уже знает. Секрет раскрыт. И, честно говоря, я слишком разбита, чтобы заботиться об этом.

Эбигейл наконец поднимает взгляд, голос дрожит.

— Блэр, мне так жаль. Надеюсь, однажды ты сможешь простить меня. Простить нас всех.

Она делает шаг ко мне, но я качаю головой — боль в груди становится невыносимой.

— Не надо, — хриплю я. — Ты лгала мне всю жизнь, Эбби. Ты понимаешь? Всю мою жизнь. После такого не возвращаются. — Голос дрожит, но спину я держу прямо. — Я не готова тебя простить. Честно, не знаю, прощу ли когда-нибудь.

Ее плечи поникают под весом моих слов, слезы свободно текут по щекам. Но прежде, чем она успевает ответить, лифт снова издает звук, и комната замирает.

Двери расходятся, и внутрь входит мужчина.

Высокий. Широкие плечи. Загоревшая кожа. Чисто-белая рубашка, заправленная в классические брюки цвета древесного угля. Он выглядит так, словно только что сошел со страниц бизнес-журнала.

И затем я вижу это — изгиб его улыбки, форму его глаз.

Моя улыбка.

Мои глаза.

Он не говорит сразу. Он просто стоит там, глаза прикованы к моим, словно он запоминает каждый дюйм моего лица.

Голос Эбигейл срывается.

— Блэр… это Райан. Твой… твой отец.

Слово падает с гулким стуком, и я вздрагиваю. Мой желудок скручивает. У меня уже есть отец, хочу я сказать. Но мой отец, оказывается, мой дедушка. И напоминание снова пронзает меня.

Райан делает осторожный шаг вперед. Его голос, когда он звучит, ниже, чем я ожидала.

— Ого, — выдыхает он. — Это действительно ты.

Я ничего не говорю, ошеломленная до неподвижности.

Должно быть, он видит бурю в моих глазах, потому что слегка поднимает руки, словно приближается к дикому зверю.

— Слушай, — говорит он мягко. — Нам не обязательно бросаться в омут с головой. Я знаю, что это… очень много. Пока что я просто Райан. Для меня было бы честью узнать тебя, если ты позволишь.

Затем он улыбается. Той тихой, кривоватой улыбкой, которую я всю жизнь видела в зеркале.

И я почти ломаюсь.

Голос срывается на едва слышный шепот, когда я говорю:

— Хорошо.

Кэлвин мягко сжимает мою руку, снова приземляя меня.

— Я оставлю вас наедине, — говорит он, целуя меня в висок, прежде чем отойти.

— Эбигейл, — зовет он через плечо, тон резкий. — Можем мы поговорить?

Эбигейл колеблется, глядя между мной и Райаном… Райаном, моим отцом. Титул кажется чуждым, будто он еще не принадлежит ему. Но затем происходит нечто неожиданное. Райан мягко обнимает Эбигейл за талию, ободряюще сжимая, и наклоняется ближе.

— Мы будем в порядке, — шепчет он мягко. Эбигейл кусает губу, и на мимолетную секунду она выглядит почти на мой возраст. Интересно.

Как только они уходят, Райан поворачивается ко мне, его глаза изучающие и осторожные.

— Можно мне сесть?

Я долго смотрю на него, затем один раз киваю.

— Да, — тихо говорю я. — Присаживайся.

Он устраивается в кресле напротив меня.

— Знаю, это странно, — начинает он, голос низкий и искренний. — Поверь мне, для меня это тоже было странно. Но я очень рад, что ты захотела встретиться со мной. Может, даже узнать меня, — добавляет он, снова озаряя той кривоватой улыбкой.

Прежде чем я успеваю остановить себя, слова вырываются наружу.

— Ты спишь с Эбигейл?

Райан моргает, застигнутый врасплох. Затем тихо усмехается.

— Полагаю, мы решили нырнуть сразу на глубину. — Он кивает, принимая это. — Да. Она нашла меня в Лос-Анджелесе пару месяцев назад. Мы… возобновили отношения.

Он не вздрагивает и не запинается, и по какой-то причине это вызывает у меня капельку уважения.

— Когда ты узнал обо мне? — спрашиваю я, подаваясь вперед, не в силах сдержать напор.

— В тот момент, когда увидела меня, — говорит он. — Она выпалила это, прежде чем я успел спросить, зачем она там. А когда она показала мне твою фотографию… — Его дыхание на мгновение перехватывает. — Я понял. Мне не нужен был тест. Я увидел тебя и понял.

Я тяжело сглатываю.

— Ты женат?

Он качает головой.

— Нет.

— Дети?

— Кроме тебя? Нет. — Он ухмыляется. — По крайней мере, я так не думаю, но, эй, это Лос-Анджелес.

Он пытается шутить. Я не смеюсь.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — спрашиваю я слишком небрежно. Что за человек был скрыт от меня все это время?

Впервые Райан колеблется.

— Я сказал себе, что буду честен с тобой. Я знаю, что пропустил двадцать лет твоей жизни, и я никогда не верну это время. Но если ты позволишь… я хотел бы быть в твоей жизни сейчас. Я хочу показать тебе, что я могу быть чем-то реальным. Чем-то хорошим.

— Я не ищу отца, — быстро говорю я, почти защищаясь.

— Я понимаю, — отвечает он без колебаний. — Но я все равно буду здесь, если ты когда-нибудь захочешь, чтобы я был им. Я просто не хочу испортить то, что у нас может быть. Я надеюсь, что честность с тобой не разрушит это, прежде чем оно начнется.

Я приподнимаю бровь, давая ему знак просто выложить это.

Он медленно выдыхает.

— Я владею самым большим БДСМ-клубом в Лос-Анджелесе.

Я моргаю. Потом еще раз.

— Ты шутишь.

— Нет, — говорит он, совершенно серьезно.

Мои щеки горят. Я чувствую себя как открытая книга, и Райан это замечает. Он вздыхает.

— Невероятно. Дай угадаю, это он ввел тебя в этот образ жизни?

— Ты имеешь в виду Кэлвина? — отвечаю я, прищурившись.

— Да.

— Ну, да. Он познакомил. — Затем я замолкаю. — Он тебе не нравится, да?

— Можно и так сказать, — говорит он сквозь зубы.

— Но ты даже не знаешь его, — спорю я, теперь защищаясь. Даже охраняя.

— О, я знаю его, — отвечает Райан, и что-то в его тоне раздражает меня.

Я хмурюсь.

— Это расплывчато и бесполезно.

Он усмехается и качает головой.

— Боже, ты так похожа на свою мать.

Слово, ассоциирующееся с Эбби, сбивает меня с толку, но я быстро прихожу в себя.

— Почему тебе не нравится мой парень?

Райан наклоняется вперед.

— Посмотрим… он вступает в фальшивые отношения с твоей матерью, а затем оказывается в отношениях с тобой. Это уже вызывает около пятнадцати красных флагов.

Мое лицо вспыхивает от гнева.

— Все было не так, — резко отвечаю я. — Он потрясающий человек, и он хорошо ко мне относится.

Райан поднимает руки в знак капитуляции.

— Я не сомневаюсь. И если бы он не был добр к тебе, что-то мне подсказывает, что твоя мама уже давно держала бы его яйца в банке. Но на этом пока хватит о нем. Я пришел сюда не спорить. Я пришел, чтобы узнать тебя.

Я позволяю этому повиснуть на мгновение.

— Твоя мать сказала мне, что ты в Париже, учишься на дизайнера одежды. Сказала, что ты гениальна. Я слежу с тех пор, как она сказала. Просто… наблюдаю издалека.

— Ты следил за мной?

— Да, за твоими фотографиями и видео в социальных сетях, — говорит он просто. — Я пропустил два десятилетия твоей жизни. Я пытаюсь наверстать упущенное, как могу.

Впервые я улыбаюсь, по-настоящему улыбаюсь. Это застает меня врасплох.

— Ну… что ты хочешь знать?

— Все, — говорит Райан без колебаний, наклоняясь так, будто я самое увлекательное существо в мире.

Итак, я рассказываю ему.

О Париже. Об учебе. О том, как я чуть не упала в обморок на своей первой презентации модной коллекции. О том, что я не могу есть моллюсков, иначе покрываюсь сыпью, что, как оказалось, передалось мне от него. О мелких вещах, которые не кажутся важными, пока не произносишь их вслух. И чем больше я говорю, тем больше понимаю, что хочу, чтобы он знал. Я хочу, чтобы он видел меня.

Это похоже на разговор с незнакомцем и взгляд в зеркало одновременно. И, как ни странно… это похоже на начало.

Прошло две недели с тех пор, как моя жизнь перевернулась с ног на голову.

Я сказала всем, что мне нужно пространство, чтобы дышать, думать, чтобы перестать чувствовать, будто земля ушла у меня из-под ног. И я говорила это искренне.

Затем я собрала вещи, села в самолет и вернулась в Париж на свой последний семестр. Потому что, по-видимому, я должна делать эскизы платьев и сдавать выпускные экзамены, пока вся моя личность медленно распадается на части.

Все просто замечательно. Да, все так чертовски хорошо.

Сегодня мой двадцать первый день рождения. Я должна открывать шампанское и идти куда-нибудь с друзьями. Но вместо этого я чувствую лишь тугой узел противоречивых эмоций: ностальгию, замешательство и легкую грусть. Больше всего я чувствую себя… не в своей тарелке.

План состоит в том, чтобы выбраться куда-нибудь, может, завалиться в клуб с друзьями, танцевать до боли в ногах и позволить музыке заглушить шум в моей голове.

Единственное, что сделало бы этот день рождения лучше, — это если бы здесь был Кэлвин. Но его нет. Он в Нью-Йорке по работе. Я понимаю, он занятой, важный человек. Я просто не осознавала, насколько сильно могу по нему скучать.

Зато несколько дней назад в Париже был Райан. Он прилетел пораньше, чтобы отпраздновать мой день рождения, прежде чем отправиться по делам в Бостон; по-видимому, он открывает там новый клуб. Ужин с ним был… странным. Но также в чем-то чудесным. Мы все еще привыкаем друг к другу, учимся существовать на одной эмоциональной орбите. Но это оказалось не так сложно, как я думала.

Он спрашивал об Эбигейл, о том, как я себя чувствую и говорили ли мы. Я сказала ему, что пока не готова к этому. Может, со временем буду. Но не сейчас.

Затем я спросила, почему он не в ярости на нее. Почему он не разносит все вокруг из-за того, что его держали подальше от собственной дочери?

— Я наказал ее так, как она того заслуживала, — сказал он, совершенно серьезно.

И в этот момент у меня в мозгу что-то замкнуло. Ага. То самое наказание. Мое лицо вспыхнуло, и я сменила тему так быстро, что у меня, наверное, случился хлыстовой удар. Есть вещи, которые мне действительно, очень не нужно представлять.

Но если отбросить это… все удивительно неплохо. Райан проявляет заботу, но не душит. Он оказался мягче, чем я ожидала от человека, который владеет БДСМ-клубом и управляет комнатой, просто делая вдох. В нем чувствуется некая устойчивость. И мне это нравится.

Перед отъездом он пообещал, что скоро вернется. И я верю ему.

Мы созваниваемся почти каждый день. Дежурные вопросы, мысли вслух, глупые шутки. Становится проще открываться ему и впускать в свою жизнь. Иногда это все еще кажется сюрреалистичным, словно я живу в чужой истории, а не в своей.

Еще рано, и я понятия не имею, к чему приведут эти отношения. Но пока что мне нравится, что Райан есть в моей жизни. Он — странный вид утешения, о котором я даже не подозревала, что он мне нужен.

Я, сгорбившись сижу над ноутбуком, по уши погрузившись в задание, когда мой телефон вибрирует. Это мама, или, вернее, бабушка, но я все еще называю ее мама. Называть ее как-то иначе кажется слишком чуждым.

Я быстро отвечаю.

— Привет, мам.

— Привет, милая! С днем рождения.

— Спасибо. — Я пытаюсь звучать бодро, но эмоции подступают к горлу. Мы не разговаривали с тех пор, как бомба правды взорвалась, но я так по ним скучала.

— С днем рождения, дорогая, — голос папы доносится из фона, и просто услышать это почти разбивает меня.

— Спасибо, пап, — говорю я, мой голос звучит напряженнее, чем я хотела.

— Что планируешь делать сегодня вечером? — спрашивает мама.

Я бросаю взгляд на часы. Я заканчиваю учебу, прежде чем отправиться гулять с Диланом. Он переехал обратно на прошлой неделе, потому что я не могу позволить себе жить здесь одна. Я пыталась найти другого соседа по комнате, но мне не повезло, поэтому я попросила его вернуться, раз уж это наш последний семестр.

— Просто тусуюсь с друзьями, — небрежно говорю я.

— Хорошо, ну… веселись, и будь осторожна, — говорит мама.

— Мы любим тебя, — добавляет папа.

— Я тоже вас люблю, — шепчу я, улыбаясь, когда заканчиваю звонок.

Я едва успеваю отложить телефон, как он снова вибрирует — на этот раз уведомление из банка.

Я хмурюсь, открывая приложение, ожидая увидеть те двести евро, которые я отложила на сегодняшний вечер.

Вместо этого на меня смотрит сумма в 50 200 евро.

Желудок сжимается.

Это точно не от родителей. Не думаю, что от Эбигейл, и не от Кэлвина — он уже дал мне свою карту Amex две недели назад и сказал, что она моя. Я к ней не прикасалась. Пользоваться ею все еще кажется жульничеством, будто носишь чужую обувь.

Остается только один человек.

Мой телефон снова загорается.

Сердце делает странный, трепещущий кульбит. Это не первый раз, когда он присылает мне деньги или что-то покупает, но это первый раз, когда он прислал мне такую сумму.

Я отвечаю ему.

У меня отвисает челюсть.

Он говорит это так, словно это весомая причина присылать мне такие деньги.

Я смотрю на телефон, улыбаясь как идиотка. Дело не в деньгах, ладно, дело немного и в деньгах, но по большей части в самом жесте. Он старается. И в своей собственной драматичной, чрезмерной манере он проявляет себя.

Как только я кладу телефон, на экране появляется еще одно сообщение.

Чувство вины накрывает мгновенно, расцветает в груди, как синяк. Что бы она ни сделала, что бы ни скрывала, Эбигейл была моей лучшей подругой большую часть моей жизни. Я не могу игнорировать ее. Я не хочу игнорировать ее.

Вздохнув, я звоню ей.

Она поднимает трубку после первого гудка.

— Привет, — тихо говорит она, будто задерживала дыхание.

— Хотя я все еще злюсь на тебя, — начинаю я, — я ценю твое сообщение. И… я скучаю по тебе. — Мой голос слегка дрожит, выдавая меня.

— О, милая, я так по тебе скучаю, — говорит она. — Ты будешь сегодня делать что-нибудь особенное?

— Я пойду вечером развлекаться, — говорю я, убирая локон со лба. — Просто походим по клубам с Диланом.

— Звучит весело. Ты увидишься сегодня с Кэлвином?

Я делаю паузу, прикусывая щеку изнутри.

— Нет, он в Нью-Йорке по делам.

— Мне жаль. Знаю, ты, наверное, по нему скучаешь.

Я колеблюсь, затем выпаливаю:

— Мы уже на той стадии, когда я могу говорить с тобой о нем, и это не будет странно?

— Мне бы этого очень хотелось, — говорит она. — Хочу услышать все. Просто не знала, хочешь ли ты, чтобы я… ну, знаешь, снова стала твоим близким человеком.

— Я была не уверена, нормально ли ты к этому отнесешься, — признаюсь я. — Вся эта история с тем, что я встречаюсь с твоим бывшим, который почти стал твоим мужем.

— Фиктивным бывшим. И это странно только если мы сами сделаем это странным, — беззаботно говорит она. — Честно говоря, мы только целовались, и даже это был едва касающийся губ поцелуй.

Мое лицо инстинктивно кривится, ревность бьет быстрее, чем я успеваю осознать.

— И та часть, где мы чуть не поженились, — добавляет она слишком небрежно.

— О, точно, и та часть, где он спал с твоей дочерью, пока планировал вашу свадьбу.

— Видишь? — говорит она с ухмылкой, которую я слышу через телефон. — Совсем ничего странного.

Абсурдность ситуации заставляет нас обеих рассмеяться, задыхаясь от смеха. Когда он наконец затихает, последующая тишина кажется теплой. Мое сердце становится чуточку легче. Будто, может быть, просто может быть, снова можно дышать.

Из гостиной доносится голос Дилана:

— Блэр, я вернулся.

— Мне нужно идти, — говорю я.

— Я рада, что мы снова смогли посмеяться вместе, — отвечает Эбигейл.

— Я тоже.

— Спокойной ночи, малышка.

— Спокойной ночи.

Когда я кладу трубку, чувствую, как в груди разливается тепло. Моя семья — запутанная, драматичная и переплетенная десятилетиями секретов. Но впервые за долгое время кажется, будто мы начинаем сшивать что-то настоящее.

Выходя из комнаты, я вхожу в гостиную и вижу Дилана с его новой девушкой, Софи. Она — видение, высокая, брюнетка, с непринужденным шармом, той естественной французской грацией. Когда мы пересекаемся, она всегда мила со мной, что я ценю.

— Salut[3], — тепло приветствует меня Софи, заключая меня в искренние объятия.

— Salut, Софи. Ты выглядишь потрясающе, — отвечаю я, соответствуя ее настроению, пока мы обнимаемся.

— Спасибо, и с днем рождения, — говорит она, и ее густой французский акцент слышался в словах.

— О, merci[4], ты ведь идешь с нами сегодня в клуб, правда? — спрашиваю я, не в силах скрыть радость.

— Oui[5].

Голос Дилана перебивает:

— Кстати, просто к сведению: мы не будем устраивать препати и ехать в клуб вместе. Если не против, я отвезу ее туда заранее.

— Конечно, все отлично! Я встречу вас в Red Room. Веселитесь, голубки, — дразню я, направляясь обратно в свою комнату.

Как только я дохожу до комнаты, мой телефон жужжит от FaceTime-звонка от Отряд Сердцеедок. Я сразу поднимаю трубку, улыбка уже расплывается на лице.

— С днем рождения, сууучкааа, — поет Меган, ее голос эхом разносится из динамика, как конфетти-пушка радости.

Я хихикаю, крутясь в кресле, наслаждаясь любовью.

— О боже, девчонки, спасибо.

— С днем рождения, Би, — вклинивается Инес. Ее голос звучит как объятие. — Надеюсь, отлично проводишь время.

Я буквально подпрыгиваю на месте, щеки болят от улыбки.

— Я вас обеих так сильно люблю, это нереально.

— Фу, я бы хотела быть там, — драматично стонет Меган, переворачивая камеру, чтобы показать малыша Итана, мирно спящего у нее на руках. — Но, знаешь, я только что родила. Так что… тебе придется выпить за меня сегодня две порции.

Я ахаю.

— О боже, он такой милый. — Я наклоняюсь к экрану, будто это приблизит меня к нему. — Я не осознавала, как много новорожденные спят, пока не увидела Итана. Он идеален.

— Это все от меня, — острит Меган, ухмыляясь. Затем она становится серьезнее, глаза блестят от волнения. — Итак, какие планы на сегодня?

— Ничего безумного. Собираюсь пойти в клуб позже, — говорю я с пожиманием плеч.

— Звучит весело, — говорит Инес, и Меган восторженно кивает.

— О, пока не забыла, — быстро добавляет Меган, — я знаю, что это твой день, но мне нужно, чтобы ты позже прислала мне свой адрес. У меня есть для тебя посылка, чтобы официально попросить тебя стать одной из моих подружек невесты!

У меня отвисает челюсть.

— Что? Ты шутишь?! О боже, да! Я с удовольствием стану твоей подружкой невесты! — визжу я, уже представляя варианты платьев. — Подожди, это значит, что вы наконец выбрали дату?

— Ага, июнь в Квебеке, — сияет она, и я клянусь, я чувствую эту радость через экран.

— Я так рада, это будет потрясающе.

Мы проводим еще немного времени, обмениваясь новостями, рассказывая истории, сюсюкаясь с малышом Итаном, смеясь, будто никакого времени не прошло. Когда звонок наконец заканчивается, сердце переполняется, и я все еще улыбаюсь, глядя в экран.

Спустя несколько часов я приняла душ, сделала прическу и макияж, надела свой лучший клубный наряд: красное облегающее платье с открытыми плечами и открытой спиной, на бретелях из страз. Юбка дерзко короткая, но сегодня мой день рождения. Я заслуживаю того, чтобы сиять.

Я кручусь перед зеркалом, когда раздается стук в дверь.

Открываю, ожидая увидеть Дилана.

Вместо него я замираю.

На пороге стоят Кэлвин и Десмонд.

— Что? — выдыхаю я, прежде чем улыбка озаряет мое лицо. — Ты здесь?!

Я бросаюсь в объятия Кэлвина. Он легко подхватывает меня, его сильные руки поддерживают мою спину, а я обвиваю руками его шею, вцепляясь так, будто не хочу отпускать никогда. Его губы находят мои — глубокий, теплый, до боли знакомый поцелуй. Дом.

Мы так поглощены друг другом, что едва слышим, как Десмонд прочищает горло за нашими спинами.

Кэлвин неохотно разрывает поцелуй, хотя его руки все еще крепко сжимают мою талию.

— Я думала, у тебя деловая встреча в Нью-Йорке, — говорю я.

— Ты думаешь, я бы пропустил твой двадцать первый день рождения, Персик? — дразнит он, снова касаясь губами моих губ. — Ни за что.

— Я так счастлива, что ты здесь, — выдыхаю я.

— Я тоже здесь, если что, — подает голос Десмонд, разведя руки. — Где мой обнимашка в честь дня рождения?

Кэлвин сужает глаза.

— Можешь помахать ему отсюда, — бормочет он, притягивая меня ближе.

Я закатываю глаза и вырываюсь.

— Не будь смешным.

Я обнимаю Десмонда, который, чтобы позлить брата, наклоняется и говорит:

— Ммм. Ты вкусно пахнешь.

— Пошел ты, — огрызается Кэлвин, не особо злясь, и притягивает меня обратно, сверкнув взглядом.

— Ты выглядишь безумно в этом платье, — говорит Кэлвин, его глаза блуждают по мне так, что кожа покрывается мурашками.

— Спасибо. — Мои щеки горят под его взглядом.

Десмонд снова прочищает горло, на этот раз громче и очень нарочно.

Кэлвин вздыхает и потирает затылок.

— Да, эм, забыл кое-что в машине. Сейчас вернусь.

Он выходит, оставляя меня наедине с Десмондом.

В комнате становится тихо, и когда я смотрю на него, обычное насмешливое выражение исчезает.

— Ты хорошо на него влияешь, — говорит он.

Я моргаю, застигнутая врасплох. У нас никогда не было такого момента, только мы вдвоем.

— Он никогда не был таким ни с кем другим, — продолжает он.

— Я уверена, что это не…

— Нет, так и есть, — перебивает он. — У него было полно интрижек. Подружек, если их можно так назвать. Но никто из них никогда не заставлял его светиться так, как ты. Он… стал другим. Счастливее. Он действительно смеется, как нормальный человек, — Десмонд тихо посмеивается. — Это дико.

Застенчивая улыбка трогает мои губы.

— Я правда люблю его, — говорю я.

— Я знаю, что любишь, — отвечает Десмонд. — И он любит тебя. Я знаю это, потому что никто не знает моего брата лучше, чем я. К тому же, это буквально все, о чем он говорил по пути из Нью-Йорка в Париж. Ты знаешь, сколько длится этот перелет, Блэр? — спрашивает он, будто искренне хочет получить ответ.

Я тихо смеюсь.

— Нет.

— Восемь с половиной часов, Блэр. Восемь. И обычно этот человек не произносит больше десяти слов за раз. Но восемь часов подряд это был твой смех, твоя улыбка, то, как ты морщишь нос, когда слишком сильно думаешь. Я был в шаге от того, чтобы выпрыгнуть из самолета, — говорит он, держа пальцы на миллиметр друг от друга.

Я снова смеюсь, но на этот раз румянец поднимается по моей шее, и что-то более мягкое скручивается в груди.

— Но, если серьезно, — добавляет он, — спасибо. За то, что пробудила это в нем.

Слова обволакивают сердце, как объятие. Я с трудом сглатываю, пытаясь справиться с комом, застрявшим в горле.

— Это очень много значит. Спасибо.

Десмонд одаривает меня кривоватой улыбкой.

— Да, ну… не говори ему, что я все это сказал. У меня есть репутация, которую надо поддерживать.

Я смеюсь, тепло между нами замещает всю неловкость, которая была раньше.

Когда Кэлвин возвращается, он держит большую завернутую коробку. Он ставит ее на обеденный стол с понимающей ухмылкой, которая мгновенно пробуждает мое любопытство.

— О боже, что это? — ахаю я, мое волнение переполняет, я подпрыгиваю на месте.

— Открой, — говорит он, его улыбка становится шире.

Я разрываю упаковку, как ребенок в Рождество, мои руки дрожат от волнения. Бумага падает, и я замираю, совершенно потеряв дар речи.

Это швейная и вышивальная машина PFAFF Creative Icon — именно та, о которой я годами мечтала, но никогда не могла себе позволить.

— Не может быть. Не может быть! — визжу я, поворачиваясь к нему, мой голос почти кричит. — Кэлвин! Ты шутишь? Это безумие. Я люблю это. Я люблю тебя. Спасибо, спасибо, спасибо!

Я обнимаю его так крепко, что он тихо смеется, его грудь вибрирует. Мое волнение невозможно сдержать, и я осыпаю его лицо поцелуями, заставляя его улыбаться от уха до уха.

— Ты заслуживаешь всего мира, детка. — Его руки обхватывают мои щеки, когда он притягивает меня в долгий, затяжной поцелуй, от которого мое сердце трепещет.

Из другого конца комнаты Десмонд драматично стонет.

— Вы двое отвратительны.

— Тогда не смотри, — острит Кэлвин, бросая на брата самодовольную улыбку.

— Я пытаюсь, — парирует Десмонд. — Вы просто делаете это невозможным.

Я смеюсь, качая головой, но есть кое-что, что мне нужно сказать — тяжесть давит на грудь. Я смотрю на Кэлвина.

— Эй, мы можем на секунду уйти в мою комнату? Мне нужно кое-что сказать.

— Конечно, — отвечает он, его улыбка сменяется чем-то более серьезным. Он указывает на Десмонда на выходе. — Ничего не трогай.

Десмонд фыркает, лениво откидываясь назад.

— Чувак, уйди отсюда с этой чушью.

Как только мы входим в комнату, атмосфера меняется. Я чувствую беспокойство Кэлвина еще до того, как открываю рот. Его брови сходятся на переносице, пока он закрывает за собой дверь.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

— Я говорю тебе это только сейчас, потому что у меня день рождения, и я надеюсь, что сегодня ты не будешь на меня слишком злиться.

Хмурый взгляд Кэлвина становится тяжелее, но он молчит. Эта тишина острее любого взрыва. Он ждет. Слушает.

— Дилан переехал обратно ко мне, — выпаливаю я, слова вылетают, будто их столкнули с обрыва. Пульс стучит в ушах, пока я готовлюсь к худшему.

Я вижу момент, когда его челюсть сжимается, вспышка чего-то опасного загорается в его глазах.

— Что значит, переехал обратно? С каких пор?

— С прошлой недели, — тихо говорю я.

— Целую неделю? — его голос спокоен, слишком спокоен. — И ты не подумала мне сказать?

— Я хотела. — Я тороплю слова, запинаясь на них. — Но мы оба были так заняты учебой и работой, и… я подумала, что просто скажу тебе лично. Это не имеет большого значения, мы ведь уже жили вместе, помнишь?

— Не прикидывайся дурочкой, Блэр. У тебя был с ним секс по дружбе. А теперь он снова живет в твоей квартире. И это не большая проблема?

Я вздрагиваю, вина горячей волной поднимается в груди.

— Прости, — шепчу я. — Мне нужна была помощь с арендой. Вот и все.

— Не. Беси. Блять. Меня.

Он приближается, вторгаясь в мое пространство, и внезапно становится трудно дышать.

— Я дал тебе свою карту Amex не просто так. Если тебе что-то было нужно, ты должна была сказать мне. Я бы оплатил твою аренду, твою учебу, твои чертовы продукты, что угодно. Но это? — Он качает головой, ярость кипит под поверхностью. — Это было не твое решение принимать в одиночку.

Я тяжело сглатываю, сердце бешено колотится. Я приближаюсь, обвивая руками его талию, пытаясь удержать его, удержать нас.

— Прости, милый, — бормочу я, глядя в его штормовой взгляд. — Ты прав. Я должна была тебе сказать. Но мне осталось всего несколько недель в этом месте, нет смысла просить его съезжать сейчас.

Встав на цыпочки, я пытаюсь поцеловать его, но он не поддается. Он стоит совершенно неподвижно, намеренно оставаясь вне досягаемости. Мои губы едва касаются его бороды.

— Пожалуйста, — шепчу я, надувая губы так, как, я знаю, сводит его с ума. — Не злись.

Его глаза сужаются, темнея от чего-то дикого. Затем, медленно, он опускает голову ровно настолько, чтобы его губы задержались в одном дыхании от моих. Порочная усмешка изгибает его рот.

— Нет.

Я изо всех сил пытаюсь не закатывать глаза.

— Кэлвин, ну же… У меня день рождения.

— Тебе нужно научиться не испытывать мое терпение, — бормочет он. — Не с ним. Не с чем-либо. А теперь пойдем, пока я не решил привязать тебя и не вытрахать из тебя здравый смысл.

Угроза пронзает меня, как огонь. И, будто он читает мои мысли, он добавляет мрачно:

— Поверь мне, Персик. Если я сделаю это, ты не сможешь ходить неделю после того, как я закончу.

Я усмехаюсь, не сдаваясь.

— Ты только делаешь это более заманчивым, знаешь.

Он разражается смехом, его ярость рушится.

— Пошли, маленькая нимфоманка.

Я не из тех, кто любит ходить по клубам. Слишком шумно, слишком людно, и, честно говоря, это не мое. В тридцать лет я давно перерос восторг от липких полов и басов, от которых вибрирует грудная клетка. Но сегодня все иначе. Сегодня я здесь с Блэр, и только ради этого стоит терпеть весь этот хаос.

VIP-зона дает некоторую передышку от давящей толпы, а слабый гул привилегированности позволяет нам наслаждаться напитками в относительной тишине. Блэр сегодня выглядит потрясающе, ее улыбка озаряет полутемный зал, когда она смеется над чем-то, что говорит Десмонд.

Затем, без единого слова, она встает, проверив телефон, и направляется к танцполу, оставляя меня в недоумении.

— Какого хрена? — бормочу я под нос, сжимая челюсти и провожая ее взглядом.

Она с непринужденной грацией пробирается сквозь толпу, останавливаясь, чтобы поприветствовать кого-то, мужчину. В груди все сжимается, когда я узнаю его. Дилан.

Настроение портится мгновенно. Конечно, я уважаю его за то, что он нашел в себе силы связаться со мной и рассказать, что происходит, когда мне нужно было это знать. Но уважение не означает, что он мне нравится. Ни капли. Это тот самый парень, у которого хватило наглости попытаться переспать с Блэр в моем доме. И что еще хуже, именно с ним она переспала, пока мы были в разлуке.

— Кто это, блять, такой? — Голос Десмонда прерывает мои мрачные мысли. Он развалился рядом со мной, выглядит так, будто владеет этим местом. Я почти забыл, что он здесь.

— Ее друг. — Мой взгляд прикован к Блэр, которая обнимает Дилана и разговаривает с другой девушкой, которая, должно быть, пришла с ним.

— Нам нужно набить ему морду? — небрежно спрашивает Десмонд, отпивая из своего стакана.

— Пока нет. — говорю я. Как бы мне ни хотелось поставить его на место, я чертовски хорошо знаю, что, если еще раз приложу руку к Дилану, Блэр, вероятно, уйдет от меня.

— Что ж, дай знать, если что. — отвечает Десмонд, пожимая плечами, как всегда невозмутимый.

— Хм, — бурчу я, мой взгляд все еще прикован к Блэр.

Она возвращается через пару минут, сияя улыбкой, и ведет за собой Дилана и миниатюрную девушку. Я откидываюсь на спинку сиденья, пальцы крепче сжимают стакан с Hennessy.

— Дилан, познакомься, это Десмонд, брат Кэлвина, — говорит она звонким голосом. — Десмонд, это Дилан, мой лучший друг, и его девушка Софи.

Я внимательно изучаю их обоих. Музыка в VIP-зоне достаточно приглушена для спокойного разговора, но мое терпение на исходе.

Я залпом осушаю стакан, но жжение Hennessy почти не охлаждает закипающее внутри раздражение. Резко встав, я хватаю Блэр за запястье.

— Пойдем потанцуем, — бросаю я.

Она смотрит на меня, ошарашенная, но послушная. Я больше не удостаиваю Дилана и взглядом.

— Кэлвин… что ты делаешь? — спрашивает Блэр, и ее голос едва слышен из-за гула музыки.

Я не отвечаю. Просто веду ее на переполненный танцпол, где пульсирующий свет раскрашивает ее безупречную кожу калейдоскопом красок. Как только нас окружает людской океан, я кружу ее и притягиваю вплотную к себе.

Ритм незнакомый, но это не имеет значения. Блэр двигается с такой естественной, магнетической чувственностью, будто создана для этой музыки. Ее улыбка — электрический ток, пропитанный дразнящим вызовом, перед которым я не могу устоять.

Атмосфера меняется почти сразу. Она разворачивается и начинает тереться бедром о мой пах, двигаясь в такт так, будто точно знает, что именно она со мной делает. Каждое движение ее бедер раздувает пожар внутри, пока я не становлюсь твердым и болезненно жаждущим ее.

— Персик, — рычу я ей на ухо, крепко сжимая ее бедра, чтобы не дать отстраниться.

Она разворачивается, в глазах сверкают озорство и голод, и я теряю контроль. Я впиваюсь в ее губы, целуя так, словно умру, если перестану. Это грубо, хаотично, поглощающе. Она стонет в поцелуй, отвечая на него с той же яростью, а ее руки сжимают воротник моей рубашки, словно она готова разорвать ее.

— Я хочу трахнуть тебя. Сейчас, — прохрипел я, не отрываясь от ее губ.

Ее дыхание перехватывает.

Я снова наклоняюсь, прикусываю мочку ее уха и шепчу:

— Уходим отсюда.

— А как же остальные? — спрашивает она.

— Мне плевать на остальных. Они взрослые, сами разберутся.

Я провожу губами по краю ее уха, позволяя голосу стать низким и темным.

— Теперь либо ты выходишь со мной, либо я выношу тебя. Выбирай.

Она смеется так сладко, порочно, понимающе. Это только разжигает мой голод.

— Ладно, пойдем. — говорит она, вкладывая свою ладонь в мою.

Я не теряю ни секунды. Я веду ее сквозь толпу, крепко и собственнически сжимая ее руку.

Дверь захлопывается, и я подхватываю ее на руки раньше, чем затихает эхо. Ее ноги обвивают мою талию, руки крепко сцеплены на моей шее, пока наши рты сталкиваются — голодные, задыхающиеся, ненасытные. Я несу ее в спальню, натыкаясь на стены и смеясь между поцелуями, которые с каждой секундой становятся все грязнее.

Внутри я бросаю ее на кровать, будто она моя собственность, будто я нуждаюсь в ней. Она взбирается на колени, медленно, дразняще, мучительно медленно снимая свое красное платье. Ее туфли следуют за ним, и затем она обнажена в мягком свете комнаты — золотистая кожа, раскрасневшиеся щеки и огонь в глазах.

Мне стоит огромных усилий не наброситься на нее прямо сейчас.

Я быстро раздеваюсь, мой член уже болезненно тверд. Воздух, между нами, наэлектризован, пропитан похотью. Она тянется ко мне, но я уже на ней, прижимая своим весом к матрасу; наши тела идеально подходят друг другу.

Я целую ее снова, теперь медленнее, намеренно, поглощающе. Она тает подо мной, словно создана для этого места.

Ее запах, тихий вздох, который вырывается у нее, когда мои пальцы касаются ее кожи, то, как она вцепляется в мои плечи, будто распадется на части без меня — это сводит меня с ума. Сегодня я не просто заявляю на нее права, я напоминаю ей, кому, черт возьми, она принадлежит.

Я перехожу на ее шею, целуя, кусая, оставляя метки, которые кричат «моя». Мои руки находят ее грудь, пальцы вырисовывают ленивые круги вокруг сосков, пока она не начинает извиваться, требуя большего. Она выгибается — нуждающаяся. Отчаявшаяся.

Поэтому я останавливаюсь.

— Что ты делаешь? — выдыхает она, неуверенно.

Я не отвечаю. Моя рука скользит ниже, пальцы зависают прямо над ее пропитавшейся влагой жаром, так близко, что она может почувствовать его вкус, но все еще не касаясь. Она скулит, бедра дрожат, дыхание прерывается.

— Сэр, — стонет она.

Я усмехаюсь. Мой член пульсирует, умоляет о ней, но это не обо мне. Это о том, чтобы преподать ей урок.

— Мм?

— Пожалуйста, — говорит она едва слышным шепотом.

Я наклоняюсь, мои губы касаются ее, не целуя.

— Пожалуйста, что, детка?

Ее глаза впиваются в мои, блестящие от голода.

— Пожалуйста, прикоснись ко мне, Сэр, — умоляет она.

— Я прикасаюсь к тебе, — говорю я, оставляя поцелуи на ее теле, медленные и карающие, пока не достигаю места чуть ниже пупка. Жар, исходящий от ее бедер, почти невыносим. Ее бедра приподнимаются, ища облегчения, но я отказываю ей, возвращаясь обратно с дьявольской ухмылкой.

Она стонет — нуждающийся, разбитый звук.

— Почему ты это делаешь? — выдыхает она, ее надутые губы едва скрывают, как сильно она хочет сорваться.

Я нависаю над ней, усмехаясь так, будто уже победил.

— Хочешь, чтобы я остановился? — бормочу я, касаясь губами изгиба ее шеи.

— Нет! — выдыхает она, ее паника неоспорима, и я наслаждаюсь этим.

Но прежде, чем я успеваю остановить ее, эта нежная маленькая ручка скользит, между нами, осмеливаясь украсть то, что она еще не заслужила.

Ухмылка исчезает с моего лица. На ее месте появляется предупреждение.

Я хватаю ее за запястье, прижимая его над головой с такой хваткой, которую она не сможет разорвать.

— Коснешься себя еще раз, — рычу я, — и я сделаю так, что ты несколько месяцев не увидишь моего члена.

Это блеф. Конечно, это блеф. Я не был с ней больше двух месяцев, и это чуть не сломало меня. Я не переживу этого снова, но ей знать об этом не обязательно.

Она замирает подо мной, глаза расширены, ищет в моих хоть намек на слабость. Тень сомнения пробегает по ее лицу.

— Ты бы не сделал этого.

— Рискни проверить, — рявкаю я, наклоняясь так близко, что наши носы касаются. Она чувствует мое дыхание, жар в каждом слове.

Ее бравада рушится, сменяясь потребностью.

— Почему ты так делаешь? Пожалуйста, ты мне нужен, — стонет она, голос дрожит. — Ты не трахал меня месяцами.

Она права. Последний раз мы занимались сексом на маскараде. И хотя я нуждался в ней не меньше, сейчас дело не в потакании желаниям. Дело в дисциплине.

Я не отвечаю. Вместо этого я просовываю пальцы между ее бедер. Она насквозь мокрая. Всего одно легкое движение, и она ахает, а ее бедра подаются вперед в поисках продолжения.

Я дразню ее клитор медленными, осторожными кругами, вытягивая стон, который она пытается сдержать. Ее тело выгибается, но я отстраняюсь, прежде чем она успевает достичь пика.

— Не двигайся, — приказываю я, голос резкий.

Затем я ввожу в нее два пальца без предупреждения, сгибая их идеально. Ее крик разрывает воздух, ее стенки трепещут вокруг меня.

Она теряет контроль, полностью в моей власти.

Я работаю медленно, заставляя ее балансировать на грани, и снова, и снова отстраняюсь. Она извивается, плачет, умоляет.

— Пожалуйста, Сэр, — рыдает она, дрожа. — Пожалуйста, перестань мучить меня.

Затем ее голос меняется. Проясняется.

— Это… это из-за того, что Дилан переехал обратно?

От этого имени мои челюсти сжимаются. Пальцы замирают. Я выхожу из нее, скользкий от ее возбуждения. Ее жалобный стон следует немедленно.

Я хватаю ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.

— Ты считаешь приемлемым, чтобы твой бывший любовник переехал к тебе, пока ты в отношениях со мной?

— Я… я не думала, что это проблема, — говорит она.

— Неправильный ответ.

Я переворачиваю ее на живот, ее задница в воздухе, на виду, уязвимая, ожидающая.

Моя рука опускается с силой. Звук шлепка эхом разносится. Ее вздох резкий.

— Ты не принимаешь такие решения без моего ведома, — рычу я, шлепая ее снова, мягче, но не менее значимо. — Ты моя, Блэр. Это что-то значит.

— Прости, сэр, — выдыхает она, голос дрожит.

— Извинений недостаточно.

Я вхожу в нее одним контролируемым толчком, дюйм за дюймом, наблюдая, как она тает подо мной. Ее стенки плотно сжимаются вокруг меня, пока я задаю карающий темп.

— Ты не решаешь, что проблема, а что нет, когда речь идет о моей женщине, — рычу я ей в ухо. — И о моих правилах.

Она стонет, ее голос рассыпается на обрывки просьб и незаконченные извинения.

— У тебя есть выбор: он съезжает, или ты. Ты не будешь жить с ним. Поняла? — говорю я, сжимая ее бедра железной хваткой.

— Но, черт возьми, — кричит она, когда я проникаю глубже. — Я не могу позволить…

Моя рука снова опускается на ее задницу.

— Я куплю тебе чертово здание целиком, если потребуется. А теперь отвечай мне.

— Да, Сэр. Обещаю.

— Так-то лучше.

Я замедляю толчки, чтобы мучить ее, чтобы она чувствовала каждый дюйм моего контроля.

— И, если ты когда-нибудь выкинешь что-то подобное снова, ты пожалеешь об этом сильнее, чем сейчас.

— Не выкину, сэр. Клянусь.

— Хорошая девочка. — Я смягчаюсь ровно настолько, чтобы оставить поцелуи вдоль ее позвоночника, возвращая ее в реальность сквозь интенсивность.

Ее крики становятся громче, когда я снова ускоряю темп, вбиваясь в нее безжалостно.

— Это слишком много… пожалуйста, — скулит она, тянулась ко мне назад.

Я ловлю ее руку в воздухе.

— Еще раз шевельнешь, и я свяжу тебя.

Она делает это снова.

Не раздумывая, я замечаю свой ремень на полу и хватаю его.

— Дай мне руки, — приказываю я, мой ритм непреклонен.

— Нет, сэр…

Шлепок прерывает ее протест.

— Не заставляй меня просить дважды.

Она дрожит, затем наконец протягивает их.

Я туго связываю ей запястья и продолжаю. Ее крики превращаются в рыдания, полные сдачи и удовольствия, она беспомощна перед ритмом, который я навязываю ей.

— О боже, сэр!

Почему-то в этот момент все, чего я хочу — это слышать, как она выкрикивает мое имя, а не сэр.

— Как меня зовут, Персик? — рычу я.

— Ахх… я…

— Скажи. Скажи мое гребаное имя.

— Кэлвин, — кричит она.

— Черт возьми, да. — Я сжимаю ее крепче, наши тела сталкиваются, огонь пробегает через каждый толчок. — А теперь скажи спасибо.

— Спасибо.

Ее разрядка пронзает ее, все тело содрогается в конвульсиях. Она идеальна. Моя идеальная девочка. Моя идеальная стервочка.

Ее кульминация сталкивает меня в пропасть, и я следую за ней с гортанным стоном, изливаясь в нее, пока мир замирает.

Вслед за этим она обмякает на кровати, запястья все еще связаны, но ослабленно, дыхание выравнивается. Она отключается в считанные секунды.

Я осторожно развязываю ремень, целую каждое покрасневшее запястье. Затем бережно привожу ее в порядок, каждое прикосновение благоговейно.

Как только я ложусь рядом, я обнимаю ее. Ее дыхание становится ровным, она в безопасности рядом со мной.

— Выходи за меня, — шепчу я в тишину.

Она шевелится и издает тихий вздох.

И с ней, прижатой к моей груди, я наконец позволяю себе уснуть.

На следующее утро меня будят мягкие поцелуи, начинающиеся от моей обнаженной спины, поднимающиеся к плечам, затем к шее и заканчивающиеся нежным покусыванием мочки уха.

— Ммм, — бормочу я, медленно открывая глаза. Все тело приятно ноет, особенно между ног, такое чувство может вызвать только Кэлвин.

— Доброе утро, соня, — шепчет он мне на ухо.

Все еще наполовину спящая, с закрытыми глазами, я переворачиваюсь на спину и вытягиваю руки, молча прося обнять меня. Он тихо смеется, но все же уступает. Притянув меня к себе, он переворачивает нас так, что теперь я лежу сверху, уткнувшись головой в изгиб его шеи. Я не могу удержаться и глубоко вдыхаю. От него так приятно пахнет, свежестью и чистотой, словно он только что вышел из душа.

— Почему от тебя так приятно пахнет так рано утром? — спрашиваю я, прижимаясь ближе, продолжая вдыхать его запах. Он пахнет так аппетитно, что хочется его съесть, и эта мысль подталкивает меня к озорству. Я слегка начала посасывать кожу на его шее, заставляя его издать низкий стон.

— Потому что нам сегодня многое нужно сделать, и нам пора начинать, — говорит он хрипло, его рука скользит с моей обнаженной спины, чтобы сжать мою задницу.

Я довольно мурлычу, уткнувшись ему в кожу, все еще намереваясь оставить след. Но тут его рука опускается с легким шлепком по моей заднице, заставляя меня замереть.

— Не начинай то, что не сможешь закончить, — игриво предупреждает он.

Я приподнимаюсь на его груди и встречаюсь с его веселым взглядом.

— Кто сказал, что я не смогу закончить? — вызываю я, приподнимая бровь.

Он усмехается.

— Я. Потому что у нас встреча меньше, чем через час, и мне нужно, чтобы ты приняла душ, поела и собралась, чтобы мы могли выйти.

Это привлекает мое внимание, и я ухмыляюсь.

— Встреча? О, звучит интригующе. Куда мы идем?

— Скажу, когда приедем, — говорит он, без усилий поднимая нас с кровати, пока я цепляюсь за него, как коала.

— Тебе повезло, что я люблю сюрпризы, — дразню я, положив голову ему на плечо.

Он усмехается.

— Я знаю.

Когда он несет меня к ванной, меня осеняет внезапное осознание.

— Эм, Кэл, я голая.

— Я знаю. Дилан уехал сегодня утром.

Облегченная, я позволяю ему мягко поставить меня на ноги перед душем.

— Душ. Сейчас, — командует он, целуя меня в висок, прежде чем выйти.

Я невероятно счастлива, когда вхожу в душ, теплая вода смывает остатки прошлой ночи. Закончив, я нахожу свое розовое полотенце, висящее рядом, любезность Кэлвина. Завернувшись в него, я выхожу, чтобы найти его.

Он сидит в гостиной, пристроив ноутбук на коленях, и выглядит чертовски привлекательно, как и всегда. Рядом с ним стоит пакет из L’Éclat d’Or, того самого роскошного кафе, куда мы частенько заглядывали, когда он приезжал сюда несколько месяцев назад.

Сначала решаю перекусить, а уже потом одеваться. Я подхожу к столу, заглядываю в пакет и достаю свое любимое блюдо: румяный тост с авокадо. Но не успеваю я опуститься на диван, как Кэлвин хватает меня за талию и усаживает к себе на колени.

Я хихикаю, слегка извиваясь.

— Вот теперь ты вкусно пахнешь, — говорит он, зарываясь носом в мои волосы и глубоко вдыхая.

Я игриво хмурюсь, поворачиваясь к нему.

— Ты хочешь сказать, что раньше я плохо пахла?

Он усмехается.

— Нет, просто раньше от тебя пахло сексом. А теперь снова пахнет тобой.

Я ахаю в притворном возмущении.

— Я пахла нами обоими! И, к твоему сведению, большинство мужчин в любовных романах обожают, когда их женщины пахнут ими.

Он забавно морщит нос:

— Какое счастье, что я не персонаж из любовного романа.

Я закатываю глаза и тихо смеюсь, когда он прижимается губами к моему плечу. Нам так легко друг с другом. Эта уютная, близкая атмосфера согревает до самой глубины души. Держа в руке тост, я сижу у него на коленях и наслаждаюсь тишиной, пока он увлечен работой.

Покончив с завтраком, я соскальзываю с его коленей и иду в комнату переодеваться.

Мой выбор падает на широкие джинсы идеальной длины и облегающий черный топ с коротким рукавом. Чтобы образ выглядел элегантнее, я обуваю черные туфли на небольшом каблуке, беру подходящую сумочку и надеваю лаконичные часы.

Финальный штрих: небрежно набрасываю на плечи легкое пальто.

Когда я возвращаюсь в гостиную, он отрывается от экрана. Его взгляд, теплый и восхищенный, скользит по мне. На его лице появляется медленная, искренняя улыбка, от которой в моем животе начинают порхать бабочки.

— Ты потрясающе выглядишь, — тихо говорит он, поднимаясь мне навстречу. Кэлвин наклоняется и нежно целует меня в губы.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как к щекам приливает румянец. В груди зарождается приятное предвкушение, ведь мне не терпится узнать, что именно он задумал.

Он протягивает мне руку, его глаза сияют.

— Пойдем?

Мы выходим из моего жилого комплекса, свежий сентябрьский утренний воздух еще больше бодрит меня. Кэлвин ведет меня за руку, его шаг уверенный и расслабленный. Минут через пять мы останавливаемся перед высоким сверкающим зданием.

Я хмурюсь, глядя на элегантное строение.

— Почему мы у отеля? — спрашиваю я в замешательстве. Современная архитектура, парковка с водителем и безупречно одетый швейцар — все кричит о роскошном отеле.

Кэлвин тихо усмехается, сжимая мою руку.

— Это не отель. Это жилой дом.

Я моргаю, все еще скептически настроенная.

— Не может быть. Я столько раз проходила мимо этого места и всегда думала, что это отель. Посмотри на него! Оно слишком шикарное для простого жилого дома.

— Что ж, это определенно не отель, — говорит он с ухмылкой, увлекая меня внутрь.

Лобби еще более роскошное: мраморные полы, люстры, мягкие зоны отдыха. Я глазею на все это, пока мы направляемся к лифту.

— Ладно, но почему мы в жилом доме? — спрашиваю я, подозрительно сузив глаза.

Он не отвечает сразу, просто нажимает кнопку лифта и бросает на меня многозначительный взгляд. Когда наш вчерашний разговор всплывает в памяти, у меня отвисает челюсть.

— О боже, — бормочу я. — Это из-за того, что я живу с Диланом?

— Умная девочка, — дразнит он, притягивая меня ближе, когда мы заходим в лифт.

— Кэл, — начинаю я, раздраженно, — это кажется таким пустой тратой денег. Мне осталось учиться всего два месяца. Нет смысла переезжать сейчас.

Его выражение смягчается, но тон остается твердым.

— Ты обещала. И как твой парень, я не в восторге от того, что ты живешь со своим бывшим… кем бы он там ни был. Если бы мы поменялись ролями, как бы ты себя чувствовала?

Я вздыхаю, прикусив губу. Он прав. Если бы Кэлвин жил с кем-то, с кем когда-то спал, я бы сошла с ума. Неохотно киваю.

— Ладно, хорошо. Но это все равно кажется таким ненужным.

— Не для меня, — говорит он с улыбкой, и я не могу сдержать закатывания глаз.

Когда лифт издает сигнал, мы выходим в безупречный коридор, где нас встречает высокая, безупречно одетая блондинка. Ее французский акцент неоспорим.

— Monsieur Stirling[6], всегда приятно видеть вас. — Ее тон теплый, когда она смотрит на него с улыбкой, которая немного слишком широка для моего вкуса.

Кэлвин, однако, даже не замечает. Его внимание полностью приковано ко мне, когда он представляет нас.

— Блэр, это Джульетт. Она покажет нам сегодня варианты квартир.

— Enchanté[7], — плавно говорит Джульетт, протягивая мне руку. Ее идеально маникюрные ногти ловят свет, сверкая, как крошечные кинжалы.

— Приятно познакомиться, — отвечаю я, сохраняя вежливую и сдержанную улыбку. Не теряя времени, я приближаюсь к Кэлвину, обвивая рукой его талию и прижимаясь к нему. Не очень тонкое заявление о том, что он мой.

Кэлвин тихо посмеивается, явно все поняв. Его рука ложится мне на плечо, притягивая еще ближе, и он целует меня в макушку. Теплота его жеста вызывает во мне легкий трепет, даже несмотря на то, что я не свожу глаз с Джульетт.

Джульетт прочищает горло, ее улыбка слегка напрягается.

— Начнем экскурсию? — Она уверенно разворачивается на каблуках, отчего ее высокий хвост покачивается в такт шагам, словно маятник.

Когда мы следуем за ней внутрь, Кэлвин наклоняет голову, чтобы шепнуть мне на ухо:

— Блондинки не в моем вкусе, ты же знаешь. Красивые брюнетки с огненным характером? Это гораздо больше по моей части. Но должен сказать, мне нравится эта энергия пещерного человека.

Я подавляю смех, легонько шлепая его по руке и шепча в ответ:

— Веди себя прилично.

Джульетт ведет нас вглубь квартиры, ее каблуки цокают по блестящим полам. Как только я вхожу внутрь, меня охватывает трепет. Пространство ошеломляет. Окна от пола до потолка растянулись вдоль стен, открывая панорамный вид на городской горизонт. Гладкая современная мебель заполняет просторную комнату, а пробивающийся сквозь них солнечный свет делает все вокруг золотистым и неземным.

— Ого… — выдыхаю я, делая неуверенный шаг вперед. — Это красиво. — Я оглядываюсь на Кэлвина. — Но она слишком большая для меня.

Мне даже не нужно смотреть остальное. Такое жилье идеально подошло бы для успешной влиятельной пары, но никак не для одинокой студентки.

Кэлвин небрежно прислоняется к дверному косяку. Он скрещивает руки на груди, а на его губах играет едва заметная улыбка.

— Ты можешь получить все, что пожелаешь, — произносит он. — Только скажи.

На мгновение я замираю, очарованная невероятным пейзажем за окном и мужчиной, который смотрит на меня так, словно я центр его вселенной. Сердце переполняется нежностью. Я улыбаюсь ему в ответ, ведь я точно знаю: он перевернет небо и землю, лишь бы я была счастлива.

Джульетт вставляет:

— У нас также есть квартира поменьше с двумя спальнями, которая полностью меблирована. Показать вам ее?

Я нетерпеливо киваю.

— Да.

Квартира с двумя спальнями идеальна. Она достаточно просторная, чтобы казаться воздушной, но не настолько большая, чтобы быть подавляющей. Вид захватывает дух — панорама города, от которой сердце пропускает удар. Я уже представляю маленькие уголки, где буду учиться, отдыхать и мечтать в свои последние два месяца здесь.

— Это та самая, — тихо говорю я, поворачиваясь к Кэлвину с улыбкой, которую не могу сдержать.

— Значит, ее мы и берем, — отвечает он. Его взгляд задерживается на мне, теплый и полный чего-то такого, от чего у меня в груди сжимается самым приятным образом.

Не в силах сдержаться, я бросаюсь к нему и обвиваю руками его талию, цепляясь, как ребенок в рождественское утро.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — визжу я, вставая на цыпочки, чтобы осыпать его лицо поцелуями. Он наклоняется, чтобы мне было удобнее, его низкий смех вибрирует во мне.

— Все что угодно для тебя, Персик, — говорит он. Кажется, мое сердце сейчас разорвется.

Когда все бумаги подписаны, Кэлвин берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими.

— У меня запланировано для нас свидание, — говорит он с ноткой возбуждения. — А после свидания я помогу тебе упаковать вещи.

— Свидание? — я широко улыбаюсь ему, мое любопытство разыгралось. — Куда?

— Увидишь, — дразнит он, поднося мою руку к губам для нежного поцелуя. — Просто доверься мне.

Мы выходим из здания, держась за руки, и я удивлена, увидев, что нас ждет роскошный элегантный автомобиль. Кэлвин открывает для меня дверь, как истинный джентльмен, и вскоре мы уже в пути.

По мере того, как мы едем, город исчезает вдали, сменяясь раскинувшимися зелеными полями и живописными фермерскими домами. Воздух становится свежее, через открытое окно доносится аромат полевых цветов и земли. Золотистое свечение заходящего солнца окрашивает пейзаж в мягкие теплые оттенки, делая все вокруг похожим на сцену из картины.

Минут через сорок машина замедляет ход и въезжает на красивую винодельню, расположенную на холмах. Бесконечные ряды виноградных лоз тянутся по ландшафту, их листья светятся в вечернем свете. В самом центре находится очаровательная вилла, чьи каменные стены увиты плющом, тянущимся к черепичной крыше. Она элегантная, но уютная — честно говоря, кажется, будто я во сне.

— Ого, — выдыхаю я, выходя из машины. — Это потрясающе.

Кэлвин обходит машину ко мне.

— Я думал, тебе понравится.

Нас встречает приветливый хозяин, который проводит нас по винограднику, рассказывая о сортах винограда и истории поместья. Прогулка спокойная, нас окружает аромат спелых фруктов и земли, а Кэлвин держит уверенную руку у меня на пояснице.

Экскурсия заканчивается на частном патио с видом на виноградник. Место уединенное, украшенное гирляндами и маленьким столиком на двоих. Мягкий ветерок доносит аромат лаванды из близлежащего сада.

В стены встроен какой-то обогреватель, который делает патио приятным и комфортным.

— Кэлвин, это… невероятно.

Он отодвигает для меня стул, помогая сесть, прежде чем занять место напротив.

— Только лучшее для тебя.

Трапеза начинается с закуски — деликатного кусочка копченого лосося с крем-фреш и икрой. Каждое последующее блюдо божественнее предыдущего: салат из рукколы и груши с засахаренными грецкими орехами, свежеиспеченный розмариновый хлеб и основное блюдо — идеально прожаренная утиная грудка с вишневой подливкой.

После потрясающего ужина я откидываюсь на спинку стула, улыбаясь от того, как вкусно я наелась.

— Надеюсь, ты оставила место для десерта, — дразнит Кэлвин, тихо смеясь.

Не успеваю я возразить, что во мне не осталось ни дюйма свободного места, как появляется сомелье, который обслуживал нас весь вечер, неся средних размеров коричневую коробку. Он аккуратно ставит ее на стол и подает Кэлвину что-то похожее на зажигалку.

Мое сердце пропускает удар, и улыбка растягивается во всю ширь. Я уже догадываюсь, что внутри.

— Ты купил мне торт? — взволнованно спрашиваю я, пока Кэлвин осторожно открывает коробку.

Внутри — самый красивый торт, который я когда-либо видела: нежно-розовая глазурь, украшенная ярко-фуксиевым бантом, который выглядит так, словно его драпировали вручную. Бант ниспадает по обеим сторонам, подобно струящемуся шелку, каждая складка мягкая и продуманная, как будто его повязали на подарок, а не выдавили из крема. Крошечные нежные белые сердечки разбросаны по поверхности, словно вышитые с любовью.

Я не могу перестать улыбаться. Этот торт, этот момент заставляют меня чувствовать себя полностью увиденной, любимой и ценной так, как я не знала, что жажду. Как мне так повезло? Как Кэлвин вообще реален?

— Кэлвин… — Мой голос затихает, слова отказывают мне.

Он достает одну свечу и аккуратно ставит ее на торт, зажигая зажигалкой. Мягкий свет пламени такой же теплый, как его взгляд.

— День рождения не считается, пока ты не загадаешь желание и не задуешь свечу, — говорит он низким, ласковым шепотом.

Мое сердце переполняется. Я закрываю глаза, единственное желание, которое приходит мне в голову, — чтобы этот невероятный мужчина был в моей жизни навсегда. Когда я открываю их, я задуваю свечу, крошечное облачко дыма поднимается в воздух.

— С днем рождения, красавица, — говорит он, его улыбка такая теплая и искренняя, что моя грудь, кажется, вот-вот разорвется.

— Лучший день рождения в моей жизни, — шепчу я, сдерживая счастливые слезы, готовые пролиться.

Не в силах удержаться, я макаю палец в глазурь, озорно ухмыляясь, и размазываю ее по его щеке. Его глаза расширяются, и он издает притворный стон, но улыбка, дергающая его губы, выдает его.

— Серьезно? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Вот как ты собираешься играть?

Я хихикаю, не в силах сдержаться.

— Абсолютно, — отвечаю я, смеясь и наклоняясь, чтобы взять его лицо в руки. Прежде чем он успевает среагировать, я с драматическим шиком слизываю глазурь с его щеки.

— Ммм, персик. Мой любимый, — говорю я с усмешкой, наслаждаясь вкусом глазури и тем, как его челюсть отвисает в преувеличенном неверии, заставляя меня откинуть голову и рассмеяться. Он не может не присоединиться ко мне.

Мой смех затихает, когда я замечаю, что он смотрит на меня с определенной мягкой интенсивностью.

— Ты смотришь, — дразню я, хватая салфетку, чтобы вытереть его щеку и свой палец.

Он делает глубокий вдох, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица.

— Я люблю тебя, — мягко говорит он.

Я улыбаюсь, тепло разливается в груди.

— Я тоже тебя люблю.

Но тут он качает головой, на его лице застывает серьезное выражение.

— Нет, — говорит он. — Не думаю, что ты понимаешь. Я влюблен в тебя, Блэр. Полностью, ошеломляюще влюблен в тебя.

Я моргаю, застигнутая врасплох его интенсивностью, и он продолжает.

— Ты изменила для меня все. До тебя моя жизнь была нормальной, успешной, предсказуемой, может, даже немного пустой, но потом появилась ты, и внезапно мир стал будто ярче. Каждый смех, закатывание глаз, каждая мелочь, которую ты делаешь, заставляет меня влюбляться сильнее. Ты для меня — это все.

У меня перехватывает дыхание, когда он касается моей щеки.

— Я просыпаюсь с мыслями о тебе. Когда тебя нет рядом, я считаю часы до встречи. А когда ты со мной, ничто другое не имеет значения. Ни работа, ни мир — только ты. Ты мое безопасное место, мое дикое приключение, мое будущее, все в одном невероятном человеке.

Его глаза ищут мои.

— Ты заставляешь меня хотеть стать лучше, Блэр. Ради тебя. Ради нас. И я говорю это не потому, что у тебя день рождения или потому что этот вечер идеален. Я говорю это, потому что это правда, и я хочу, чтобы ты знала. Я так влюблен в тебя, что это пугает меня, но это также лучшее, что случалось со мной в жизни.

Слезы застилают мои глаза, и я слишком потрясена, чтобы говорить. Он берет мою руку и прижимает ее к своему сердцу.

— Ты чувствуешь это? Оно твое. Всегда. Каждый удар, каждый вдох, каждая частица меня — все это твое. Навсегда, если ты позволишь мне быть с тобой.

Я не могу сдержать слез, но это счастливые слезы.

— Кэлвин, — шепчу я, мой голос дрожит.

Он наклоняется вперед, прижимаясь лбом к моему.

— Тебе не обязательно что-то говорить. Просто знай, что я буду тратить каждый день, доказывая тебе, как много ты для меня значишь.

Я притягиваю его в поцелуй, вкладывая в него всю свою любовь и благодарность. Когда мы отстраняемся, я прижимаюсь лбом к его и говорю:

— Мне не нужны доказательства, Кэлвин. Ты уже владеешь моим сердцем.

— С днем рождения, Блэр.

И в этот момент, под сияющими звездами, я знаю, что это та любовь, которую берегут всю жизнь.

До самого выпуска остаются считанные дни, и я должна быть на седьмом небе от счастья. Но вместо предвкушения — тугой узел в желудке. Тяжелым грузом висит разговор, который я откладывала слишком долго. Мне нужно кое-что сказать Кэлвину… кое-что важное.

Эти два месяца пролетели как в вихре. Мои дизайны наконец начали замечать, во многом благодаря Кэлвину. Он носил мои вещи повсюду: на открытия галерей, вечеринки и даже на обычные ужины с друзьями. Каждый раз, когда он появлялся в чем-то, созданном мной, мой почтовый ящик заваливали сообщениями. Поступило даже несколько предложений о работе. После долгих раздумий (и большего количества бессонных ночей, чем я готова признать), я приняла предложение от стартапа под «Vogue».

Это все, о чем я когда-либо мечтала.

Единственный нюанс? Работа в Нью-Йорке. А жизнь Кэлвина, его работа, его мир — в Бостоне.

В свойственной ему манере Кэлвин решил привезти моих бабушку, дедушку и Эбигейл в Париж, чтобы мы могли встретиться все вместе на моем выпускном. И хотя отношения с семьей у меня были… сложными, я на самом деле с нетерпением жду встречи. Впервые все — бабушка с дедушкой, Эбигейл и Кэлвин — окажутся в одной комнате. Будет ли это неловко? Вероятно. Но мы что-нибудь придумаем. Надеюсь.

Райан приезжал в гости пару недель назад, мы вдвоем гуляли по городу, пили кофе, болтали обо всем и ни о чем. Он пообещал вернуться на выпускной, и я не могу дождаться новой встречи с ним.

Сейчас я уже в сотый раз упаковываю вещи в квартире, болтая с Инес и Меган по FaceTime, пока запихиваю одежду в чемодан.

— Не верится, что нас там не будет, — вздыхает Меган на фоне гула молокоотсоса. — Меня просто убивает, что я пропускаю твой день.

— Знаю, — говорю я, аккуратно складывая рубашку. — Сама виновата, не предупредила заранее. А вы в Канаде, Мэг. Я понимаю.

— И все же, — добавляет Инес с виноватыми нотками в голосе, — это твой выпускной, Блэр. Мы должны быть там, рыдать в три ручья и бросаться конфетти.

Я улыбаюсь.

— Вечно вы драматизируете. Но если честно? Все в порядке. Вы обе поддерживали меня во всем, что действительно важно. И не раз.

Голос Меган становится серьезным.

— Ладно. Как только обустроишься в Нью-Йорке, мы прилетим. И закатим такую вечеринку, что город этого никогда не забудет.

У меня сжимается горло. Я быстро моргаю, стараясь не растрогаться.

— Спасибо. Для меня это значит больше, чем вы можете представить.

— Ты обязана прислать нам фото, — говорит Инес. — Я хочу видеть каждый ракурс. Каждое платье. Каждую туфлю. Без оправданий.

— Не волнуйтесь. Вы получите полную подборку фотографий. Я даже добавлю немного размытых, для достоверности.

Меган смеется.

— Хорошо. Так, когда семья приезжает?

Я смотрю на часы на стене — 11:30 утра.

— Они должны приземлиться примерно через час. Кэлвин забронировал «Airbnb» для всех нас.

— Оу. Это будет… очень душевно, — дразнится Инес.

— И? — подталкивает Меган, приподнимая бровь. — Ты наконец-то собираешься им рассказать?

Я замираю с джинсами в руках:

— Да. Придется.

— Ты справишься, — мягко говорит Инес. — Что бы ни случилось, ты не одна.

— Точно, — вторит Меган. — В крайнем случае, прилетим в Париж и украдем тебя.

Я смеюсь, напряжение отступает:

— Спасибо вам обеим.

Они улыбаются мне с экрана, и на секунду я чувствую, что снова могу дышать.

Попрощавшись, я оглядываю квартиру в последний раз, позволяя тишине окутать меня. Каждая деталь — люстра в прихожей, вид из окна, тонкий аромат лаванды от диффузора — словно впечатывается в память. Париж был сном. Но сны, какими бы прекрасными они ни были, заканчиваются. Жизнь зовет вперед, и я надеюсь, что следующая глава будет не менее яркой и светлой, чем эта.

Быстро приняв душ, я заворачиваюсь в полотенце и проверяю телефон. Сообщение от Кэлвина загорается на экране.

Сердце пропускает удар. Тридцать минут? Я прихожу в движение, торопясь одеться. Натягиваю облегающее платье телесного цвета длиной до щиколотки. Затем набрасываю пальто, потому что зима в Париже — это не шутки.

Наношу немного туши, кидаю самое необходимое в ручную кладь и тащу чемодан к двери, прежде чем вызвать Uber.

Поездка из Парижа кажется бесконечной, каждая минута наполнена ожиданием. За окном город укутан в приглушенные зимние тона, мощеные улицы блестят после ночного дождя, голые деревья тянутся к серебристому небу. Каждая крыша кажется припорошенной инеем, а воздух обладает той тихой, тяжелой неподвижностью, присущей январским утрам. К тому моменту, как мы подъезжаем к закрытому жилому комплексу, я буквально вибрирую от нетерпения. Район представляет собой смесь старомодного французского шарма и современной элегантности: ухоженные живые изгороди, мощеные дорожки и огромные поместья, скрытые за вычурными железными воротами.

Я захожу внутрь дома, арендованного через «Airbnb», используя код, который прислал Кэлвин. Дом просто потрясающий.

Современный трехэтажный шедевр с шестью спальнями, пятью ванными и всеми мыслимыми удобствами: бассейн, джакузи, кинозал, игровая комната, студия йоги и даже массажный кабинет. Мраморная кухня сияет в лучах света, пробивающихся сквозь огромные окна, а с террасы открывается вид, способный успокоить самый шумный хаос в мыслях. Все такое… грандиозное, но продуманное. Впечатляющее, но при этом уютное.

Я едва успеваю закончить осмотр, как слышу звук подъезжающей машины. Мое сердце подпрыгивает. Я бегу к двери.

Мои родители выходят первыми, и в тот же миг я бегу к ним.

— Мам! Пап!

Они одновременно раскрывают объятия, и я врезаюсь в них, смех и слезы застревают в горле.

— Милая, мы так по тебе скучали, — говорит мама, крепко прижимая меня к себе.

Папа следом заключает меня в теплые, успокаивающие объятия, его рука ложится на затылок, как в детстве.

— Ты выглядишь потрясающе. Мы так тобой гордимся.

Затем он ухмыляется.

— И теперь можешь звать нас дедушкой и бабушкой.

Я отстраняюсь, хлопая глазами:

— Вы уверены?

— О, абсолютно, — усмехается он. — Я всегда хотел это услышать.

Бабушка хихикает рядом с ним.

— Привыкнешь, — подмигивает она.

— Ладно, ладно, дедушка, бабушка, — говорю я, примеряя эти слова как новую обувь. — Звучит странно, но я постараюсь привыкнуть. Как прошел полет?

— Спокойно, — говорит дедушка, оглядываясь через плечо как раз в тот момент, как Кэлвин выходит из машины.

У меня перехватывает дыхание.

Боже, как же он хорош. Свежая стрижка, идеально сидящее пальто, подчеркивающее широкие плечи, и эта тихая уверенность в каждом шаге. Мой пульс учащается без моего ведома.

Я дарю ему легкую улыбку, немного смущаясь под таким количеством глаз.

— Привет, Кэлвин. Спасибо, что привез их. Правда.

Его улыбка смягчает что-то внутри меня.

— Мне было в радость, — отвечает он.

Позади него у машины застывает Эбигейл, выглядя нерешительно.

Не раздумывая ни секунды, я преодолеваю расстояние и заключаю ее в объятия.

— Привет, Эбби. Я скучала по тебе.

— Я тоже, малышка, — она целует меня в висок. — Ну что, готова наконец покончить с учебой?

— Этого слова недостаточно, — смеюсь я, и Эбигейл подхватывает меня под руку.

Когда мы заходим внутрь, они с бабушкой в один голос ахают от величия дома.

— Ух ты, посмотри на это место! — восклицает Эбигейл.

— И не говори, — отвечаю я, ухмыляясь. Возбуждение заразительно, оно вибрирует в нас, пока мы начинаем осматриваться.

Мы бродим из комнаты в комнату, восхищаясь сверкающим бассейном, бархатными стенами кинозала и уютной игровой зоной. Каждое пространство продумано до мелочей, будто Кэлвин лично подбирал этот дом мечты специально для этих выходных. Даже страшно представить, сколько это стоило.

Тем временем Кэлвин и дедушка выгружают багаж. Я ловлю его взгляды: движения размеренные и целеустремленные, внимание то и дело смещается на меня. Под поверхностью назревает тихое напряжение, общее осознание, между нами. Мы договорились, что именно сегодня расскажем им. Официально. И хотя никто в моей семье не сказал ничего прямо, я уверена, что знаки есть. Эбигейл, конечно, все знает, а у бабушки есть догадки, но я не уверена, знает ли дедушка.

И все же, пока никто не произносит ни слова.

Дом постепенно наполняется уютным гулом семьи, смех отражается от стен, знакомые голоса смешиваются со звуками распаковки вещей. И вот так нервозность, державшая меня все утро, начала отступать. На мгновение я позволила себе просто вдохнуть все это: эту радость, этот редкий опыт, когда все, кого я люблю, собрались в одном месте.

В руке вибрирует телефон. Это сообщение от Кэлвина.

Мой пульс пропускает удар.

Я оглядываюсь, вижу, что никто не обращает на меня внимания, и тихо пробираюсь по коридору. Плюшевый ковер глушит шаги, я толкаю тяжелые двойные двери и захожу внутрь.

Кинозал ошеломляет своей тишиной. Обитый темной звукопоглощающей тканью и освещенный мягкими январскими бра, он кажется собственным маленьким миром. Кожаные кресла вытянулись в аккуратные ряды, в воздухе витает легкий аромат кедра. Роскошно, да, но и уютно тоже. Такое место, где можно исчезнуть на долгие часы.

Я иду вперед, позволяя пальцам скользить по верхушкам кресел, когда слышу, как за спиной тихо закрывается дверь.

Я поворачиваюсь, и вот он.

Он пересекает комнату без слов, глаза прикованы к моим. Достигнув меня, он не медлит; его руки обвивают мою талию, притягивая к себе, словно он ждал этого долгие месяцы. Я таю в его объятиях, его одеколон мгновенно заземляет меня.

— Я так по тебе скучала, — шепчу я, мой голос срывается, когда я обвиваю его шею руками, притягивая ближе, будто боюсь, что он снова исчезнет. — Я ненавижу это, Кэлвин. Я ненавижу быть в разлуке.

Я вижу все в его глазах: боль, голод, ту же безумную тоску, которая грызла меня.

— Я знаю, Персик, — выдыхает он. — Я тоже ненавижу это. Но это почти закончилось.

Его рука поднимается, убирая прядь волос с моего лица, но прикосновение задерживается, кончики пальцев скользят по моей щеке, будто он снова запоминает меня.

— Иди сюда.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, его губы врезаются в мои — яростные, голодные. В этом поцелуе нет ничего нежного. Он отчаянный, всепоглощающий, будто он пытается стереть недели разлуки давлением своих губ. Мои руки сжимают его рубашку, удерживая, когда жар вспыхивает между нами.

Его рот движется, по-моему, с голодом, от которого мое тело дрожит. Я таю в нем, в запахе его одеколона и твердом тепле его груди. Когда он углубляет поцелуй, я тихо ахаю, звук тонет, между нами, пока его руки смыкаются на моей талии, притягивая меня ближе.

Он наконец прерывает поцелуй, достаточно, чтобы прижаться лбом к моему. Его дыхание горячее на моих губах, прерывистое.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — говорит он хрипло, голос полон сдерживаемого огня. — Я не могу думать, когда ты рядом.

— Кэлвин…

Мои руки прижимаются к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под ладонями. Оно бьется в такт с моим — бешено, хаотично, будто мы оба слишком долго сдерживались.

Его рот снова находит уголок моего, сначала мягко, но затем скользит ниже, вдоль челюсти, к ложбинке горла. Каждое место, которого он касается, он поджигает. У меня едва не подкашиваются ноги, когда его губы касаются того самого чувствительного места прямо под ухом.

— Кэлвин, нам не стоит, — шепчу я, слова звучат слабо, пусто даже для моих собственных ушей. — Моя семья в паре метров по коридору…

— Тогда тебе лучше быть тихой, — говорит он у моей кожи. — Потому что ты в этом платье — мой гребаный криптонит.

Он собирает ткань моего платья, медленно, будто разворачивает что-то священное.

— Я скучал по тебе каждую секунду, — говорит он, целуя основание моей шеи. — Каждый вдох без тебя был неправильным.

Я вцепляюсь в его плечи, когда его тело прижимается к моему, мягко прижимая меня к стене. Твердая сила его окружает меня, укрывает.

— Всего пять минут, — умоляет он. — Не хочу звучать драматично, но я могу умереть, если не почувствую тебя внутри.

Я не могу сдержаться, смеюсь.

— А если они придут искать? — спрашиваю я, дыхание перехватывает, когда его губы касаются края моей ключицы.

Его рот изгибается в усмешке у моей кожи.

— Тогда они узнают на собственном горьком опыте, что ты моя.

Прежде чем я успеваю перевести дыхание, он разворачивает меня.

Руки инстинктивно упираются в стену. Прохладная поверхность контрастирует с жаром его тела за спиной. Его грудь давит мне в спину, и я чувствую резкие вздохи, словно он едва сдерживается.

Его рука снова закрывает мне рот, собственнически и надежно.

— Плюнь, — приказывает он.

Жар заливает мое тело, когда я подчиняюсь, смесь доминирования и нежности посылает дрожь по позвоночнику.

Его прикосновение всепоглощающее теперь, пальцы скользят между моих ног, находя, как я мокрая для него. Мои бедра дрожат.

— Видишь, какая ты мокрая для меня? — рычит он, проводя пальцами по моим складкам, дразня с безумным терпением. — Хочешь большего?

Я киваю, беспомощная.

— Словами.

— Да, сэр, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Моя хорошая девочка, — говорит он, прежде чем ввести в меня палец, затем два, затем три. Я не выдерживаю; стон вырывается из меня.

— Черт, Кэлвин, о боже.

— Тихо, — хрипит он, снова закрывая мне рот рукой. — Ты примешь мои пальцы… и ты кончишь для меня. Но ты сделаешь это молча. Поняла?

Я кусаю губу, отчаянно кивая, уже дрожа под давлением. Мое тело натянуто, как струна, оно ноет, и он знает это. Он знает меня.

— Еще один, детка. Еще один, и ты сможешь кончить. Ты выдержишь, правда? — Его голос становится глубже, грубее. — Я хорошо натренировал эту сладкую киску, правда?

Я не могу ответить, не с его рукой на моем рту, но я снова киваю.

Он входит медленно, намеренно, растягивая меня еще больше. Когда он добавляет четвертый палец и нажимает на мой клитор, я полностью теряю контроль.

Моя голова откидывается назад. Мои глаза закатываются. Все мое тело начинает сжиматься вокруг него, когда оргазм разрывает меня. Я разваливаюсь молча, дрожа, разрушенная в лучшем смысле.

Позади меня слышен его низкий стон, пропитанный гордостью и собственничеством.

— Вот так, — выдыхает он. — Разваливайся для меня. Прямо так. Черт, ты идеальна.

И прежде, чем дрожь покидает мои конечности, он уже рядом, прижимается ближе, его твердая длина медленно скользит между моих бедер. Никакой спешки, никаких дразнилок в этот раз. Просто тихая, благоговейная интенсивность.

Когда я забываю дышать, он здесь, одной рукой поддерживает мою талию, другой успокаивающе гладит мои ребра.

— Дыши, детка. Я держу тебя.

Он входит медленно, уверенно, и когда он оказывается полностью внутри, он замирает. Глубоко. Неподвижно. Окружая меня.

Дрожь проходит через него, и он выдыхает в мою шею.

— Дом, — говорит он мягко, целуя мою кожу. — Приятно снова вернуться домой.

Он не двигается сразу. Руки остаются на моих бедрах, удерживая меня так, словно боится, что я ускользну, если он отпустит.

Затем он медленно отстраняется ровно настолько, чтобы двигаться. Хватка усиливается.

— Хотел бы я заставить тебя кончить снова, на этот раз на моем члене, но у нас кончается время, — бормочет он. — Обещаю, я наверстаю сегодня вечером.

Я хочу сказать ему, что все в порядке, но не могу говорить, потому что его бедра резко толкаются вперед, наполняя меня одним плавным движением. Быстро, жестко, отчаянно — тот темп, который бывает только когда потребность нарастала и нарастала, и терпения больше не осталось.

Клянусь, я чувствую каждую эмоцию в каждом толчке: его голод, его собственничество, его любовь. Он гонится за собственной разрядкой, но прикован ко мне, словно я якорь, удерживающий его на месте.

— Ты такая чертовски приятная, — стонет он в шею. — Тесная. Мокрая. Черт, я мог бы жить внутри тебя.

Мои руки вцепляются в стену сильнее, когда его темп становится почти карающим.

— Я думал об этом весь день, — тяжело дышит он. — Ты согнулась для меня, мокрая и разрушенная. Моя. Всегда моя.

Низкий, гортанный стон вырывается из его горла, когда он входит в последний раз, погружаясь до основания. Все его тело содрогается.

— Блять, блять, Персик, — выдыхает он, когда разрядка накрывает его волной.

Он замирает, прижимаясь грудью к моей спине, мы оба пытаемся отдышаться.

— Ты в порядке? — спрашивает он, голос теперь мягче.

Я поворачиваю голову, вытягивая губы. Он тут же наклоняется и целует меня, медленно и сладко.

— Я более чем в порядке, — говорю я, улыбаясь. — Мне это было нужно. Но… нам действительно пора идти. — Я смеюсь, все еще немного ошеломленная.

Он целует мое плечо, затем мягко выходит, поддерживая меня обеими руками, прежде чем взять за руку.

— Давай сначала приведем себя в порядок, — говорит он, ведя меня к двери, которую я раньше не замечала. — Здесь есть ванная.

Я прищуриваюсь, глядя на него. Хочу спросить, откуда он это знал, но, может, он видел это в объявлении на «Airbnb».

Он приводит меня в порядок первым, каждое осторожное движение салфеткой каким-то образом кажется одновременно интимным и благоговейным, затем переходит к себе. Я не двигаюсь. Я просто смотрю на него, пораженная и все еще не верящая в происходящее. Как он стал моим?

Когда он застегивает брюки, он бросает на меня взгляд и ловит выражение моего лица. Его рот изгибается в той самой опасной, порочной улыбке.

— Осторожнее, — предупреждает он игриво. — Будешь продолжать смотреть на меня так, и я начну думать, что ты хочешь носить мою фамилию и рожать моих детей.

Я замираю.

Он смеется, но смех звучит скорее настороженно, чем весело, прежде чем притянуть меня в теплые объятия.

— Мне стоит обидеться, что ты выглядишь так, будто я пригрозил ударить тебя кирпичом?

— Кэл…

Но прежде, чем я успеваю договорить, он перебивает меня:

— Тебе нравится это место?

Я моргаю, сбитая с толку.

— Эм… Это красиво, — осторожно признаю я, оглядываясь. — Но оно огромное. Кому вообще нужно столько места?

Он не отвечает сразу.

Затем тихо, будто это самое очевидное в мире, он говорит:

— Нам.

Я хмурюсь.

— Что?

— Я хочу большую семью, — говорит он почти застенчиво. — Не сейчас. Я знаю, у тебя есть дела, и я буду ждать столько, сколько нужно. Но когда-нибудь? Я хочу дом, как этот, полный детей. Наших детей. Я хочу шум и хаос, традиции и радость. Семейные каникулы во Франции. Блины по воскресеньям. Одинаковые пижамы на Рождество.

Мое сердце останавливается. Все внутри меня замирает.

— Поэтому я купил это место, — добавляет он. — Для нас.

Я смотрю на него, пытаясь дышать.

— Ты… купил его?

Он кивает, переплетая свои пальцы с моими.

— Мы можем поговорить об этом позже, — мягко говорит он. — Сейчас твоя семья ждет.

— Кэлвин, подожди… — протестую я, но он уже ведет меня из кинозала.

Моя голова кружится. Мое сердце колотится.

И я думаю, что влюбляюсь в него еще сильнее, чем считала возможным.

Мы с Кэлвином возвращаемся в общую комнату и застаем всех на диване. Эбигейл встречает нас понимающей ухмылкой, которая светится неоновой вывеской: «Попались». Щеки мгновенно вспыхивают, я занимаю место на свободном диване. Кэлвин садится рядом — достаточно близко, чтобы его намерения стали очевидны всем.

— Где вы были? — спрашивает Эбигейл, и в ее голосе сквозит неприкрытое веселье.

— О, я просто… показывала Кэлвину дом, — отвечаю я слишком быстро, срываясь на фальцет. Оправдание звучит нелепо, особенно если учесть, что это чертов дом принадлежит ему. — Ну, знаешь… раз я приехала первой… и это Airbnb… — я замолкаю, и слова растворяются в наступившей тишине.

Несколько долгих секунд никто ничего не говорит. Мои бабушка с дедушкой просто смотрят то на меня, то на Кэлвина, будто бросая нам вызов объяснить, почему он сидит так близко. Тяжесть их взглядов заставляет меня ерзать.

Затем Кэлвин прочищает горло и находит мою руку. Его большой палец медленно выводит успокаивающий круг на моей коже.

— Есть кое-что, о чем мы хотели бы сказать.

Дедушка приподнимает бровь, взгляд скользит, между нами.

— Мы? — повторяет он.

Я с трудом сглатываю, глядя на Кэлвина. Он уже смотрит на меня, спокойный и полный той тихой нежности, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Да, — выдавливаю я. — Мы.

Кэлвин слегка выпрямляется.

— Мы хотели… осторожно поднять эту тему, учитывая историю наших отношений.

Все будто готовятся к тому, что должно произойти.

— Мы с Кэлвином вместе, — говорю я, слова вылетают быстрее, чем я планировала. — Мы уже несколько месяцев вместе. Мы любим друг друга, и мы хотели вам сказать, но никогда не было подходящего времени. И учитывая тот факт, что…

— Он был помолвлен с твоей матерью? — перебивает дедушка, его голос резкий, заставляя меня вздрогнуть.

— Да, пап, насчет этого… — быстро говорит Эбби, и я облегченно выдыхаю. Я не хотела быть той, кто скажет это.

— Мы с Кэлвином имитировали помолвку, — продолжает она. — Это было ненастоящее. Мы никогда не были настоящей парой.

— Простите?! — одновременно восклицают бабушка с дедушкой.

— Если позволите, — говорит Кэлвин вдумчиво. — Это моя вина. — Он делает паузу, встречаясь с каждым взглядом, прежде чем продолжить: — Я пришел к Эбигейл с деловым предложением. Мне нужен был брак на бумаге, чтобы работать с клиентом, который ценит семью и обязательства. Эбигейл любезно согласилась, и мы оба понимали, что это чисто профессиональные отношения. Никаких чувств не было.

Он смотрит на меня, его взгляд смягчается.

— Все изменилось, когда я встретил Блэр. Она перевернула все мое представление о мире. Я влюбился в нее без памяти. Когда Эбигейл узнала, мы по обоюдному согласию расторгли соглашение. Я продолжил добиваться Блэр, потому что к тому моменту был уже влюблен в нее, сильно. Я беру на себя полную ответственность за все ошибки, которые допустил на этом пути. Но сейчас я здесь, чтобы просить вашего благословения — я люблю ее и хочу строить с ней будущее.

Комната молчит мгновение, и я чувствую, как мое сердце колотится. Моя бабушка выглядит задумчивой, а хмурость дедушки смягчилась, едва заметно.

Я сжимаю руку Кэлвина, чувствуя смесь благодарности и восхищения тем, как он все это преподнес. Закончится ли эта семейная встреча их одобрением или нет, я знаю, что мы вместе.

В комнате все еще тихо, напряжение такое густое, что его можно резать ножом. Я больше не выдерживаю.

— Кто-нибудь скажет что-нибудь?

Дедушка медленно выдыхает, наконец нарушая тишину.

— Ну, мы вроде как догадывались, что между вами что-то происходит, — говорит он.

Бабушка кивает, легкая улыбка касается ее губ.

— Мы на самом деле планировали поднять этот вопрос после твоего выпуска. Чего мы не знали, так это части про фиктивную помолвку.

— Хотя нам, наверное, тоже стоило догадаться, — сухо добавляет дедушка.

— Подождите, вы знали? — спрашиваю я с широко открытыми глазами. — Как?

Дедушка усмехается.

— Ну, во-первых, милая, мы тебя любим, но ты ужасно скрываешь свои эмоции. Ты краснеешь каждый раз, когда упоминают имя Кэлвина. А Кэлвин… — Его взгляд переключается на него, забавный.

— Ты стал больше участвовать в жизни семьи, чем когда-либо был, когда якобы был с Эбигейл.

— Прости? — возмущается Эбигейл, притворяясь оскорбленной.

Дедушка отмахивается с усмешкой.

— О, без обид, дорогая, но вы двое были совместимы, как кошки и огурцы. Все это было странно с самого начала; даже не казалось, что вы друзья.

Эбигейл не спорит, потому что знает, что он прав.

— А потом вы «расстались», — продолжает дедушка, указывая на Кэлвина, — и вдруг этот парень звонит мне ни с того ни с сего и спрашивает, не нужно ли чего-нибудь нам с бабушкой. Я должен был догадаться, что происходит что-то еще.

Мое сердце теплеет от его слов, это открытие, о котором я не знала. Кэлвин потихоньку заботился о моих бабушке и дедушке. Он даже не представляет, как много это для меня значит.

Выражение лица дедушки смягчается, хотя в голосе звучит нотка его привычной грубоватости.

— Придется привыкнуть, врать не буду. Но пока все счастливы и держат свое слово, у вас есть мое благословение.

— Мы просто хотим, чтобы вы оба были счастливы и верны друг другу, — добавляет бабушка с доброй улыбкой.

— Спасибо, — говорим мы с Кэлвином в унисон.

— Раз уж с этим разобрались, — объявляет Эбигейл, вставая, — я умираю с голоду.

— Я знаю один ресторан в Париже. Я сейчас им позвоню, — говорит Кэлвин, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в висок, прежде чем отойти, чтобы все устроить.

Бабушка берет дедушку под руку, когда они поднимаются.

— Ладно, дорогой, нам пора собираться, — говорит она, направляя его в одну из комнат на первом этаже.

Эбигейл заключает меня в крепкие объятия, ее голос звучит тихо у самого уха.

— Я так тобой горжусь, — шепчет она, прежде чем направиться наверх искать свою комнату.

Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Впервые за несколько недель все кажется немного легче.

После чудесного ужина в ресторане, где бабушка с дедушкой засыпали нас с Кэлвином вопросами о наших отношениях, мы возвращаемся в «Airbnb», или, как я теперь знаю, в дом Кэлвина. Измотанные джетлагом, мои бабушка, дедушка и Эбигейл сразу отправляются спать.

Когда я смотрю, как они исчезают наверху, Кэлвин наклоняется ближе.

— Я хочу кое-что тебе показать. Идем со мной, — говорит он, протягивая руку.

Я улыбаюсь и позволяю ему вести меня по коридору. Мы останавливаемся перед комнатой, которую еще не исследовала, дверью, которая была закрыта, когда я осматривалась раньше.

Кэлвин достает из кармана ключ и с мягким щелчком отпирает ее.

— Это будет мой кабинет, — говорит он, отступая, чтобы я могла войти первой.

Комната оформлена в строгом минимализме, как и его офис в Бостоне. В центре — массивный стол из красного дерева, компьютерная техника последнего поколения и бар в углу. Конечно, он наполнен его любимым Hennessy. Пушистый диван добавляет тепла в иначе профессиональное пространство.

— Очень красиво, — говорю я, разглядывая детали. Взгляд падает на фото в рамке на столе — то самое селфи, которое я в панике сделала на нашем первом свидании в клубе. Улыбаюсь, и сердце переполняется теплом.

Кэлвин подходит к другой двери с игривой ухмылкой:

— А поскольку я не могу позволить тебе быть слишком далеко… — он эффектно распахивает ее. — Это твой кабинет.

У меня вырывается вздох, достаточно громкий, чтобы эхом разнестись по коридору. Я вбегаю внутрь, потрясенная красотой этого места.

Комната захватывает дух, каждая деталь тщательно продумана. Высокие потолки с искусной лепниной делают пространство величественным, а потрясающая люстра отбрасывает мягкий золотистый свет.

Стены выкрашены в нежно-розовый цвет, идеально сочетающийся с белыми мраморными полами с золотыми прожилками. В одном углу манит бархатный диван глубокого цвета фуксии, заваленный шелковыми и атласными подушками в розовых и золотых тонах. На стоящем рядом стеклянном журнальном столике разложены глянцевые журналы о моде и изящный фарфоровый чайный сервиз.

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу стол. Он стильный и современный, с глянцевой белой поверхностью, украшенной золотом. Сверху лежат роскошные канцтовары и ваза со свежими пионами, чьи нежные лепестки излучают элегантность.

Позади стола — высокая книжная полка, заполненная книгами о моде, образцами тканей и даже миниатюрными манекенами.

В другом углу стоит готовая к работе швейная машина, а когда я открываю шкаф, меня встречают полки, заставленные самыми красивыми тканями, что я когда-либо видела. Слезы переполняют меня, пока я осматриваюсь, сердце готово разорваться от счастья.

— Кэлвин… — выдавливаю я, поворачиваясь к нему. Он небрежно прислонился к дверному проему, наблюдая за мной с такой нежной улыбкой, что у меня слабеют колени.

— Любовь, честь, счастье, богатство, романтика и красота, — говорит он, кивая на пионы на столе. Его тон меняется, становясь серьезным. — Мне нужно тебе кое-что сказать и кое о чем спросить.

— Что такое? — голос дрожит.

Он делает глубокий вдох.

— Мне предложили спроектировать самое высокое здание в Нью-Йорке.

Мое лицо озаряется, и я бросаюсь в его объятия, не дав договорить.

— Кэлвин, это потрясающе! Я так за тебя рада!

Он смеется, прижимая меня к себе.

— Спасибо, любовь моя, но ты не дала мне договорить. Я еще не согласился.

Я отстраняюсь, хмурясь.

— Почему?

— Потому что я не был уверен, куда ты захочешь отправиться после выпускного, — признается он.

Я колеблюсь, волнение и нервы смешиваются воедино.

— Я… получила предложение о работе в Vogue. Это начальный уровень, но это начало.

Его улыбка смягчается, и он убирает прядь волос с моего лица.

— А как же твоя мечта о запуске собственной линии одежды?

Мое сердце пропускает удар от того, как он помнит каждую мелочь.

— Это все еще мой приоритет, — говорю я. — Но я хочу сначала получить опыт в этой сфере. Пока я работаю, я буду параллельно строить свою линию.

Он обнимает меня, его голос низкий и полный гордости.

— Я так горжусь тобой, — говорит он. — Похоже, мы переезжаем в Нью-Йорк. Начнем искать пентхаус, пока я проектирую наш дом мечты. Мне все еще нужно будет проводить время в Бостоне из-за компании и мамы, но мы справимся. Мы с Десмондом уже пытаемся уговорить ее переехать с нами. — Он тараторит, и я знаю, что он делает это только когда нервничает, хотя если спросить его, он скажет, что он большой доминант и не нервничает, но я знаю его лучше, чем он думает.

— Кэлвин…

Его глаза встречаются с моими, полные искренности и любви.

— Скажи, что переедешь ко мне. Пожалуйста, детка, переезжай ко мне.

Я не могу отказать ему, не когда его любовь ко мне так ясна в его голосе и взгляде. Улыбаясь сквозь счастливые слезы на глазах, я шепчу:

— Да.

Позже той же ночью мы лежим, свернувшись калачиком вместе на огромной кровати «California king», его руки обнимают меня, а пальцы вычерчивают нежные узоры на моей коже. Он осыпает мое плечо успокаивающими поцелуями, но мои мысли совсем не спокойны. Мысли о будущем, о нашем будущем, продолжают крутиться в голове.

— Тревожь меня, — шепчет он в мое ухо, его дыхание теплое, посылая дрожь по позвоночнику.

— Я… я беременна, — выпаливаю я, мой голос дрожит, когда я сглатываю.

Его рука замирает, все его тело становится совершенно неподвижным. Кажется, время застывает вокруг нас.

— Я узнала через несколько недель после дня рождения, — спешу я, не в силах остановить нервный поток слов. — Похоже, противозачаточные дали сбой или что-то в этом роде. Я хотела сказать тебе, но боялась. Я знаю, ты говорил, что хочешь детей, но ты можешь передумать. Я просто подумала, что ты заслуживаешь знать…

Не успеваю я закончить, как он двигается. В один момент я лежу на боку, в другой — уже на спине, а он нависает надо мной. Выражение его лица меняется, и я с изумлением наблюдаю, как на нем расцветает счастье.

Затем его губы на моих — не в спешке, а в поцелуе, мягком и полном любви. Когда он отстраняется, его глаза блестят, и моя грудь сжимается при виде этого. Я никогда не видела, чтобы Кэлвин плакал.

— Кэлвин… — начинаю я, но он качает головой и целует меня снова, прерывая мои слова.

— Спасибо, — бормочет он в мои губы.

— За что? — спрашиваю я, сбитая с толку.

— За это. За то, что подарила мне ребенка. Это самая лучшая новость, которую я когда-либо получал, — говорит он, голос его слегка дрожит. — Ты получишь все, что захочешь, — продолжает он. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я сделаю это.

Я улыбаюсь, слезы щиплют глаза.

— Я хочу только тебя, Кэлвин. Только тебя и этого маленького арахиса, растущего внутри меня. — Я кладу руку на живот, и он наклоняется, целуя его с таким благоговением, что у меня сердце щемит самым прекрасным образом.

Затем он опускается ниже и начинает говорить мягко:

— Привет, малыши…

Я смеюсь, не веря своим ушам.

— Что ты делаешь?

— Разговариваю со своими детьми. — Он ухмыляется, его тон игрив, но полон благоговения. — Вы меня пока не знаете, но я ваш папа. Не могу дождаться встречи с вами. Только пообещайте быть здоровыми и не доставлять маме проблем, ладно?

Я с любовью закатываю глаза, но не могу стереть улыбку с лица.

— Почему ты говоришь так, будто их там больше одного?

Он смотрит на меня с озорной улыбкой.

— Моя мама близнец.

— И?

— И… есть шанс, что ты носишь двойню. — Он бросает на меня озорной взгляд, и я смеюсь громче, качая головой. — Что хорошо. Я же говорил тебе, что хочу много детей, — говорит он, снова нависая надо мной, задирая футболку, которую я ношу, обнажая мою чувствительную грудь.

— Говорит тот, кто не будет их вынашивать, но ты же знаешь, что так не работает, да? Я не вынашиваю двойню только потому, что твоя мама близнец, — говорю я ему.

— Хм, увидим.

Я морщусь, когда он всасывает один из моих сосков в рот.

— Больно? — мягко спрашивает он.

— Немного.

— Тогда позволь мне сделать тебе приятно. Я, может, и не могу выносить наших детей, но я могу сделать их мать счастливой, — говорит он мягко, его голос полон тепла и заботы.

Он осторожно снимает мои кружевные трусики, и я дрожу от его прикосновения. Медленно он опускает губы к моей киске. Пальцами он раздвигает меня и проводит языком по моим складкам. Я стону, когда мое тело выгибается. Он поднимает взгляд и улыбается, затем начинает пожирать мою киску, как одержимый. Он лижет и всасывает меня, и я громко стону, забывая, что моя семья в доме с нами.

Его взгляд встречается с моим, полный нежности.

— Можешь быть тихой, Персик? Или мне заткнуть этот хорошенький ротик? — спрашивает он, и я знаю, что он сделает это, если я ослушаюсь.

— Я могу быть тихой, — шепчу я, мое сердце колотится в предвкушении.

Я чувствую каждое ощущение так остро, мое тело откликается на его любовь, его внимание. Каждое движение — доказательство того, как ему не все равно.

— Хм, такая послушная девочка, — говорит он и вводит в меня два пальца, одновременно всасывая мой клитор в рот. Святые угодники, я долго не продержусь. — Твоя киска знает, кому принадлежит; посмотри, как она приглашает меня домой. Ты собираешься кончить для меня, мать моих детей?

— Да, боже, да, пожалуйста, — кричу я.

— Хорошая девочка. — То, как он это говорит, заставляет меня чувствовать себя любимой и обожаемой. Когда он вводит третий палец, я теряю контроль. Цунами оргазма захлестывает меня, заливая Кэлвина и кровать в процессе.

— Черт возьми, — говорит он, затем входит в меня; он даже не раздевается, нет, он просто достает свой член, как чертов волшебный жезл, и творит свое волшебство.

— Ты так чертовски красива, когда заливаешь меня, — хвалит он.

Вскоре он тоже находит свою разрядку, а к тому времени, как он заканчивает, я уже почти сплю. Последнее, что помню — как он бережно приводит меня в порядок, как делает всегда.

Я просыпаюсь с невероятным чувством счастья, закутанная в теплые объятия Кэлвина, словно меня уложили в нечто, в чем я нуждалась всю свою жизнь. Его руки, тяжелые и надежные, защищают меня, и я снова таю в нем.

Сюрреалистичное чувство того, что я беременна, все еще не покидает меня, но то, как Кэлвин отреагировал на эту новость, как засветились его глаза, как он касался моего живота, словно в нем заключена вся вселенная, заставляет меня улыбнуться.

— Доброе утро, Персик, — бормочет он, и его глаза, еще немного сонные, светятся улыбкой, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Доброе утро! — щебечу я, уже ухмыляясь как идиотка.

— С днем выпуска, — говорит он, оставляя легкий поцелуй на моем лбу. — У меня для тебя подарок. — Он тянется к прикроватной тумбочке и достает длинную узкую коробочку нежно-голубого цвета.

Tiffany & Co.

У меня перехватывает дыхание, хотя в душе проскальзывает крошечный огонек разочарования. Это не коробочка для кольца. Может быть, ожерелье. И это нормально. В конце концов, то, что я беременна его ребенком, не значит, что он хочет на мне жениться. Правда?

Он подносит коробочку ближе и открывает ее, являя миру совершенно безумное бриллиантовое ожерелье. Оно сверкает в мягком свете, каждый бриллиант идеально огранен и мерцает, как звезды. В центре — потрясающий крупный бриллиант, окруженный ореолом камней поменьше. Это элегантно. Классически. Захватывающе.

— Кэлвин, — выдыхаю я, протягивая руку, чтобы коснуться его, боясь сломать.

— Повернись, — говорит он, и я подчиняюсь, не раздумывая. Его пальцы касаются моей шеи, когда он застегивает его на мне. — Иди посмотри в зеркало. Скажешь, нравится ли оно тебе.

Нравится ли?

Я почти бегом направляюсь в ванную, сердце колотится, и ожерелье выглядит еще прекраснее, когда я вижу его на себе. Словно из старой голливудской мечты. Но пока я любуюсь им, мой взгляд цепляется за что-то другое.

Кольцо.

На моем пальце.

Огромное, сверкающее бриллиантовое кольцо.

Я кричу.

— Кэлвин?! — кричу я, разворачиваясь и бегом возвращаясь в спальню, только чтобы замереть на месте.

Он на одном колене, с самой мягкой, самой уязвимой улыбкой, которую я когда-либо видела на нем.

— Кэлвин… что ты… — я задыхаюсь от рыданий, слезы застилают глаза.

— Блэр Миллер, — начинает он, голос звучит уверенно, но глаза мерцают. — С того самого момента, как мы встретились, моя жизнь обрела новый смысл. Я знаю, что наше начало было не идеальным, но ты? Ты сделала меня лучше во всех отношениях. С каждой твоей улыбкой, с каждой слезой, которую ты пролила, с каждой дерзостью, которой ты ставила меня на место, я влюблялся в тебя все сильнее.

Я плачу так сильно, что едва вижу его, но киваю, киваю, киваю.

— Когда я смотрю в твои глаза, я вижу наше будущее. Я вижу жизнь, полную мечтаний, смеха и множества детей.

Это вызывает смех сквозь слезы.

— Так окажешь ли ты мне невероятную честь, — говорит он, и голос его слегка дрожит, — стать моей навсегда?

Я не жду ни секунды. Я бросаюсь в его объятия, сбивая его на пол и впиваясь в его губы всем, что у меня есть.

— Да, — шепчу я между поцелуями. — Да, тысячу раз да. Я буду твоей навсегда. Всегда.

— Осторожнее, — смеется он, крепко держа меня, — ты можешь пораниться.

Я игнорирую его.

Ничто не может причинить боль сейчас. Все идеально.

После того как я беру себя в руки, я направляюсь по коридору в комнату Эбигейл. Она обещала помочь мне с прической и макияжем.

Я тихо стучу. Дверь распахивается, и, как только она видит меня, выражение ее лица меняется.

— Блэр? Что случилось? Ты плакала? — спрашивает она, не раздумывая втягивая меня в комнату.

Я киваю, но не могу перестать улыбаться. Смесь эмоций на ее лице — беспокойство, замешательство и любопытство — кажется почти забавной. Я протягиваю руку, позволяя кольцу сказать все самому.

Ее глаза расширяются.

— Перестань! Неужели? Боже мой. О боже мой! — ахает она, бросаясь меня обнимать.

— Я знаю! — визжу я, наполовину смеясь, наполовину дрожа. — Это случилось сегодня утром. Он сделал мне предложение. Я до сих пор не могу в это поверить!

— Не понимаю, почему ты удивлена, — говорит она, отстраняясь, чтобы полюбоваться кольцом. — Этот мужчина одержим тобой.

— Это еще не все, — добавляю я, прикусывая губу. Ее выражение лица снова мгновенно меняется, теперь оно настороженное. Я беру ее руку и направляю к своему животу. — Ты станешь бабушкой, — шепчу я.

Она замирает. Ее глаза становятся невероятно огромными.

— Перестань. Ты серьезно? — я киваю. Она внимательно изучает мое лицо. — Мы счастливы этому?

Снова кивок. Затем она заключает меня в самое крепкое объятие.

— Боже мой. Ты станешь мамой!

Она отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела слезы, уже катящиеся по ее щекам.

— Я так горжусь тобой.

— Спасибо, мама, — говорю я, и слово слетает с губ само собой. У нее перехватывает дыхание. Она закрывает рот рукой, переполненная эмоциями, и всхлипывает. — Боже мой, не начинай плакать, — дразню я ее нежно.

— Слишком поздно. — Она прижимает меня к себе, шепча: — Я просто никогда не думала, что ты когда-нибудь назовешь меня мамой. Спасибо.

— Пожалуйста.

— Я так сильно тебя люблю, Блэр. Мне так жаль, что я лгала тебе всю жизнь. Я правда думала, что защищаю тебя. Делаю как лучше.

Я обнимаю ее крепче.

— Ты всегда любила меня как дочь. Да, иногда это меня раздражало, но теперь я все понимаю.

Она тихо рыдает у меня на плече, и я чувствую, как годы секретов начинают оттаивать, между нами.

— Я прощаю тебя, мама. Думаю, пришло время и тебе простить себя. Понадобится время, чтобы привыкнуть… и я не знаю, буду ли всегда называть тебя мамой. Но я принимаю тебя как свою мать.

Она делает дрожащий вдох.

— Я так горжусь тем, что я твоя мама.

Я мягко улыбаюсь.

— Я знаю.

Час спустя я сижу в кресле перед ее туалетным столиком, макияж уже готов — легкий гламур с достаточной долей драматизма, чтобы произвести впечатление. Эбигейл стоит позади меня, тщательно укладывая мои волосы, и время от времени наши взгляды встречаются в зеркале.

— Ты слышала что-нибудь от Райана? — спрашиваю я.

— Да, его рейс задержали. Но, цитирую, он «умрет, прежде чем пропустит выпускной своей маленькой драгоценности», — говорит она, закатывая глаза с любовью.

Я смеюсь.

— Итак… что у вас с ним происходит? — небрежно спрашиваю я, внимательно наблюдая за ее реакцией. Легкий румянец окрашивает ее щеки — подтверждение.

— Мы… смотрим, к чему все придет, — говорит она, убирая локон за ухо. — Сейчас ты наш приоритет. Мы не хотели добавлять свою драму ко всему остальному.

— Он сказал мне, что вы спите вместе. Это был тот мужчина, с которым ты была, когда оставила меня одну с Кэлвином на месяц?

Ее плечи опускаются.

— Да. Мне так жаль. Я не знала, как тебе сказать.

— Все в порядке, мам. Тебе не нужно продолжать извиняться. Честно… я рада, что у вас все налаживается.

Она улыбается мне, с влажными глазами.

— Что? — спрашиваю я, когда она не отвечает.

Она смеется сквозь слезы.

— Я просто не привыкла слышать, как ты называешь меня мамой. Это… сюрреалистично.

Я закатываю глаза, ухмыляясь.

— Ты привыкнешь.

Голос из коридора зовет:

— Девочки, нам пора выходить. Не хотелось бы опоздать.

— Еще несколько минут, пап! Мы скоро будем готовы, — откликается Эбигейл.

Она поворачивается ко мне с довольной улыбкой.

— Вот, все готово. Что скажешь?

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Она уложила мои локоны в мягкие, четкие волны, которые красиво обрамляют лицо, спадая на плечи с идеальным объемом и блеском.

— Мне нравится. Спасибо, — говорю я, все еще немного ошеломленная тем, как собранно выгляжу.

— Отлично. Теперь надевай платье, пока я быстро приму душ, — говорит она, уже направляясь в ванную.

Как только она исчезает за дверью, я аккуратно надеваю одно из своих платьев — белое с глубоким вырезом, которое подчеркивает изгибы. Оно чувствуется моим — элегантным и немного дерзким. Я надеваю туфли на красной подошве и бросаю последний взгляд на себя, прежде чем тихо снять кольцо с пальца и спрятать его подальше. Я еще не сказала бабушке и дедушке. Один сюрприз за раз.

Я накидываю мантию выпускницы, позволяя ей упасть на плечи, ткань идеально ложится поверх платья. Я словно женщина, которая вот-вот шагнет в совершенно новую главу жизни.

— О, милая… Ты выглядишь чудесно, — говорит дедушка, как только мы спускаемся вниз, где нас уже ждут бабушка и Кэлвин.

Моя бабушка поправляет воротник Кэлвина, и мне приходится подавить смешок; он согнулся под неудобным углом, чтобы она могла дотянуться, и это зрелище выглядит странно очаровательно. Она крошечная женщина, едва достающая ему до груди, но Кэлвин позволяет ей поправлять себя без единого слова.

Они оба поворачиваются, когда слышат мои шаги.

— Блэр, — ахает она. — Ты прекрасна!

— Спасибо, — говорю я, сияя.

Кэлвин подходит, одетый в один из моих дизайнов: элегантный черный костюм, идеально сидящий, с белоснежной рубашкой и узким черным галстуком. Он выглядит неприлично красиво. В руках он держит букет лилий.

— Где ты…

Он ухмыляется, протягивая их мне.

— Амбиции. Процветание, — говорит он.

Мое сердце переполняется. Я никогда не перестану хотеть цветы от этого мужчины.

— Ты выглядишь потрясающе, — шепчет он, целуя меня в щеку. Это посылает дрожь по мне — ту, что заставляет хотеть большего, его прикосновения, его поцелуя, его.

Но Эбигейл драматично прочищает горло.

— Ладно, вы двое. Мы поняли. Пойдем, пока мы не опоздали.

Я сдерживаю улыбку, прижимая букет к груди, когда мы все выходим, ступая в момент, который я запомню навсегда.

Мы все забираемся в машину, я сижу между мамой и бабушкой на заднем сиденье, а дедушка и Кэлвин занимают передние места. Мы с Кэлвином обмениваемся многозначительными взглядами через зеркало заднего вида. В моем сердце нет сомнений, что я хочу быть с ним до конца жизни.

Приехав к университету, я тревожно ищу глазами папу в море лиц. И вот, словно маяк радости, вижу его с огромным букетом красных роз.

— Пап! — восклицаю я и бегу к нему, заключая его в крепкие объятия. — Я так рада, что ты приехал.

— Я бы ни за что не пропустил это, сокровище. Ты выглядишь прекрасно, — делает он комплимент, и я не могу не улыбнуться.

— Это мне? — спрашиваю я, указывая на букет, и он кивает.

— Я подержу его для тебя до окончания церемонии, — говорит он, и в его голосе слышится тепло, отражающее любовь в его глазах.

Все идут занимать места, а я присоединяюсь к однокурсникам. Через двадцать минут мы маршируем под аплодисменты. Мы все садимся, и церемония начинается. Большой зал гудит от волнения и предвкушения. Комната украшена элегантными декорациями, яркими цветами, струящимися тканями и авангардными дизайнами.

После церемонии я ищу свою семью в толпе. Замечаю Кэлвина, беседующего с президентом университета. Как только он замечает меня, он извиняется и спешит ко мне, его глаза светятся гордостью. Я заключаю его в крепкие объятия.

— Поздравляю, невеста, — восклицает он, его голос переполнен искренней радостью. Не в силах сдержать эмоции, я глубоко целую его. Кэлвин прерывает поцелуй, но не отстраняется. — Люди смотрят, — предупреждает он с весельем.

Оглядевшись, я понимаю, что он прав: любопытные взгляды задерживаются на нас. Но вместо того, чтобы чувствовать смущение, я упиваюсь нашей любовью.

— Мне все равно, — заявляю я, и озорная улыбка украшает мои губы. — Я хочу, чтобы мир знал, что ты, Кэлвин Стерлинг, мой жених. — Я подаюсь вперед, накрывая его губы еще одним нежным поцелуем, наслаждаясь чистым блаженством момента.

Деликатное покашливание заставляет меня вздрогнуть. Мой взгляд смещается, и там стоит мой отец с недовольным видом. Я краснею.

— Привет, пап, — говорю я, моя улыбка слегка неловкая. — Помнишь Кэлвина?

— Да, здравствуй, — говорит мой отец, пожимая руку Кэлвина.

— Райан, — отвечает Кэлвин. Это прогресс.

— Мы очень гордимся тобой, — говорит мой дедушка, тепло обнимая меня. Моя бабушка присоединяется.

— Спасибо. Я бы не справилась без вас. — Затем я поворачиваюсь к Эбигейл, обнимая и целуя ее в щеку. — Спасибо за все, — искренне говорю я.

— Ой, не заставляй меня плакать, — говорит она, сдерживая слезы. — Я сделала что-то правильно!

— Я люблю тебя, — шепчу я. Мое внимание переключается на Дилана, приближающегося к нам. Я бегу к нему, крепко обнимая. — Спасибо, что пришел, — говорю я.

— Конечно, я бы не пропустил это. Поздравляю!

Когда я поворачиваюсь, я замечаю, что и мой отец, и мой жених хмурятся на Дилана. Думаю, теперь у них есть повод для общего дела.

Мы все идем в один из лучших ресторанов Парижа, который Кэлвин предусмотрительно забронировал для моего выпускного ужина. Входить в обычно оживленное заведение, теперь тихое и зарезервированное только для нас, кажется немного сюрреалистичным. Думаю, это одна из прелестей брака с Кэлвином.

Говоря о моем женихе, я достаю из маленькой сумочки кольцо. Теплое, уютное чувство омывает меня, когда я осторожно надеваю его на палец. Я смотрю на Кэлвина, который встречает мой взгляд с улыбкой, говорящей о многом.

С кольцом на пальце я держу его за руку, вставая.

— Можно вашего внимания, пожалуйста? — говорю я, и все замолкают, поворачивая взгляды ко мне.

Сидя рядом с моим отцом, Эбигейл любяще улыбается мне и кивает.

— Я просто хочу сказать спасибо всем вам за то, что вы здесь. Каждый из вас значит для меня целый мир, и именно поэтому я рада сообщить… Кэлвин сделал мне предложение. — В комнате сначала тихо, а затем все радостно кричат и поздравляют нас! — Кроме того… я беременна.

Все замолкают.

Затем моя бабушка подходит, обнимает меня и шепчет:

— Я знала. Я очень горжусь тобой. Ты станешь отличной мамой.

Я не могу сдержать слез. Все подходят ко мне по отдельности, чтобы сказать только добрые слова. Даже мой отец говорит мне, как сильно любит меня и что он будет рядом до последнего вздоха.

Кэлвин целует меня в висок, когда я сажусь.

— Я люблю тебя, невеста.

— Я тоже тебя люблю, жених.

Как только мы прибываем в Квебек, кажется, будто мы шагнули в сказку. Отель, который Меган и Джастин выбрали для всех гостей, притаился в самом сердце Старого города. Его каменный фасад увит плющом, а вид на реку Святого Лаврентия просто захватывает дух. Сразу видно: на комфорте здесь не экономили.

Отель Château Frontenac — настоящий шедевр роскоши. Высокие потолки, украшенные хрустальными люстрами, блестящие мраморные полы и парадные лестницы, изгибающиеся, словно во дворце, создают атмосферу неподвластного времени великолепия.

Пока я любуюсь потрясающей архитектурой, слышу знакомый голос:

— Вы наконец-то здесь!

Я оборачиваюсь и вижу Меган, буквально сияющую, идущую к нам с Инес и Камиллой. Прошло много времени с тех пор, как я видела их, и вид их дружелюбных лиц мгновенно вызывает у меня улыбку.

— Привет! — восклицаю я, двигаясь вперед, чтобы обнять Меган. — Простите, мы немного опоздали. У Кэлвина была срочная встреча в последнюю минуту.

— Никаких проблем, — говорит Меган. — Я просто счастлива, что вы здесь!

Инес подходит следующей, ее улыбка сияет, как всегда, а ее взгляд падает на мой живот.

— Блэр, боже мой, посмотри на себя. Ты сияешь! — говорит она, осторожно обнимая меня.

— Прелести беременности, — смеюсь я, поглаживая живот, прежде чем повернуться к Камилле. — Привет, Камилла, так приятно снова тебя видеть. Нам определенно нужно встретиться на обед, как только вернемся в Нью-Йорк.

— Обязательно, — с энтузиазмом соглашается она. — Позже дам тебе свой номер. Мы это устроим.

Я оглядываю величественный вестибюль отеля.

— Слушайте, это место! Черт возьми, как же здесь красиво.

— Невероятно, правда? — говорит Меган. — Джастин хотел, чтобы все было идеально.

— Так и будет, — говорю я.

В этот момент входят Кэлвин и Десмонд с привычным видом уверенности, неся наш багаж. Взгляд Кэлвина смягчается, когда он замечает меня.

— Дамы, — приветствует он их с легкой улыбкой, кивнув каждой из них.

Десмонд следует его примеру, одаривая всех своей фирменной ухмылкой.

— Рад снова всех видеть.

— Где остальные парни? — спрашивает Кэлвин, обнимая меня за талию, пока мы обмениваемся любезностями.

— Они на крыше, — отвечает Меган. — Там есть бар, и они ждут вас двоих.

Десмонд усмехается.

— Ну, конечно.

— Мы заселимся и скоро к ним присоединимся, — говорит Кэлвин.

Меган поворачивается ко мне с заговорщической улыбкой.

— Пока они заняты своими делами, у меня запланированы наши посиделки. На этом этаже есть отдельный лаунж. Нам нужно наверстать упущенное.

— Отличная идея, — соглашаюсь я с энтузиазмом.

Последние несколько месяцев пролетели как в тумане. Честно говоря, не помню, когда в последний раз у меня была минутка просто посидеть, выдохнуть и по-настоящему расслабиться. Переезд в Нью-Йорк стал огромной переменой. Это было захватывающе, но в то же время — подавляюще. Новая работа в «Vogue» напоминала одновременно исполнение мечты и испытанием на прочность. Каждый день — гонка, дедлайны, творческие совещания и попытки удержаться на плаву в бешеном ритме мира моды.

Вдобавок ко всему, я продолжаю работать над своей линией одежды. Это мой главный проект, мое детище, но совмещать его с полноценной работой в одном из самых знаковых модных журналов мира, будучи беременной, оказалось, мягко говоря, непросто.

Кэлвин ненавидит, что я взваливаю на себя так много. Но если честно? Я бы ни на что это не променяла. Адреналин, творчество, чувство, что я воплощаю свои мечты — это именно то, к чему я всегда стремилась. И все же я не могу отрицать, что запустила некоторые важные стороны своей жизни, например, общение с девчонками. Мы не собирались по-человечески уже несколько месяцев. Даже не начинайте про ту любовную книгу, которую мы решили прочитать вместе еще в декабре. Сейчас июнь, а мы даже первую главу не обсудили, так что я очень жду этой встречи.

Номер Десмонда расположен прямо рядом с нашим, и, перекинувшись парой фраз, мы с Кэлвином направляемся в свой люкс. Как только мы входим, я замираю в изумлении.

Номер огромный, с окнами во всю стену, из которых открывается захватывающий панорамный вид на реку Святого Лаврентия и очаровательную архитектуру города. Сочетание современной роскоши и шарма старины заставляет мое сердце биться чаще.

Кэлвин, с другой стороны, чувствует себя совершенно непринужденно в таком величии. Он развалился на кровати размера «king-size», будто он здесь хозяин, листая телефон, пока я ношусь по комнате, впитывая каждую деталь.

Ванная комната — это настоящий спа-салон: глубокая ванна, которая буквально умоляет меня прыгнуть в нее, подогреваемые мраморные полы и золотые акценты, сверкающие в мягком свете. Даже туалетные принадлежности пахнут как в раю.

Когда я наконец заканчиваю восторгаться каждым сантиметром номера, я освежаюсь и возвращаюсь в спальню. Кэлвин все еще на кровати, телефон в руке, но в тот момент, когда он видит меня, он откладывает его и дарит мне легкую улыбку — ту, от которой у меня всегда подкашиваются колени.

Я подхожу и кладу руки ему на плечи, мягко массируя напряжение, которое, как я знаю, накопилось за долгие рабочие дни. Кэлвин был так же занят, как и я, вкладывая душу в проектирование самого высокого здания в Нью-Йорке. Его преданность своему делу — одна из тех вещей, которые я люблю в нем больше всего.

— Привет, — говорит он, его голос низкий и полный тепла, когда он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Привет, — мягко отвечаю я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в висок.

— Иди сюда, — говорит он, осторожно притягивая меня к себе на колени. — Этот ребенок должен поторопиться и выйти, чтобы мы могли начать работу над двойней, — говорит Кэлвин с полной серьезностью, его рука заботливо лежит на моем животе.

Когда мы узнали, что у нас будет только один ребенок, он даже не разочаровался… нет, он воспринял это как мотивацию. Поклялся, что в следующий раз сделает меня беременной двойней, будто это была какая-то личная миссия.

Я не могу сдержать смех, прежде чем его губы находят мои. Поцелуй медленный, сладкий и глубокий. Это тот поцелуй, от которого время, кажется, останавливается.

Когда я отстраняюсь, его голос становится тем хриплым тоном, который всегда посылает дрожь по моему позвоночнику.

— Хм, дай мне еще, — шепчет он, снова захватывая мои губы. Его руки начинают блуждать, и я чувствую, как жар между нами нарастает.

— Кэл, нам нужно идти к друзьям, — говорю я между поцелуями, хотя мой голос звучит неубедительно.

— Они даже не заметят, если мы опоздаем, — говорит он в мои губы, его руки скользят к поясу моих леггинсов, когда он укладывает меня на пушистую кровать.

Я уже готова потеряться в моменте, когда громкий, настойчивый стук в дверь пугает нас обоих.

— Эй, хватит трахаться, пошли уже! — Голос Десмонда гремит по ту сторону двери, заставляя меня разразиться смехом.

Кэлвин стонет, явно раздраженный.

— Я убью его, — ворчит он. — Моя мама может расстроиться на пару лет, но она переживет, правда? — Его серьезный тон заставляет меня смеяться еще громче.

— Давай просто пойдем, — говорю я, игриво сталкивая его с себя и поправляя одежду.

Кэлвин драматично вздыхает, но помогает мне встать, его губы касаются моего лба, когда мы направляемся к двери.

— Это еще не конец, — говорит он, оставляя твердый шлепок на моей попке, от которого мои щеки заливаются румянцем.

Лаунж похож на скрытую жемчужину: мягкая бархатная мебель, золотое освещение и панорамные окна с захватывающим видом на реку. Это одновременно интимно и роскошно — идеально для таких моментов.

Когда мы устраиваемся, Меган берет инициативу в свои руки, разливая напитки с ее фирменной грацией. Для меня — это газированная вода, благодаря моим текущим «прелестям беременности», в то время как остальные наслаждаются шампанским. Она поднимает бокал с сияющей улыбкой.

— За дружбу и празднования!

— За свадьбу Меган! — добавляет Камилла, звеня своим бокалом о другие.

Комнату наполняет смех. Разговор течет легко, перескакивая с планов на свадьбу на обсуждение детей и всего остального.

— Это именно то, что мне было нужно, — говорит Камилла, откидываясь на спинку стула с тихим вздохом.

В ее голосе звучит нотка уязвимости, которая трогает мое сердце. В последнее время у них с Эйвери все было негладко, хотя она и не рассказывала всех деталей. Я знаю Камиллу не так давно; мы впервые встретились, когда девчонки устроили мне вечеринку по случаю окончания учебы и моего переезда. Тогда она жила у Инес и Кингсли, потому что ссоры с Эйвери достигли предела. А после этого мы виделись в Нью-Йорке дважды, когда я шила платья для подружек невесты.

Очевидно, что этот груз до сих пор давит на нее, и я хочу лишь одного — увидеть ее спокойной, хотя бы сегодня вечером.

— Знаешь что? Мне тоже, — говорю я, надеясь поднять всем настроение. — Так здорово снова видеть вас всех. Кажется, будто прошла целая вечность.

Уголки губ Камиллы приподнимаются в легкой улыбке, и Меган тянется через стол, чтобы сжать ее руку.

— Жизнь становится такой безумной, — добавляет Инес теплым голосом. — Клянусь, мы только моргнем, а месяцы уже пролетели. Но мы здесь, и это самое главное.

Меган, как всегда, готовая все планировать, выпрямляется.

— Мы должны заключить договор: девичники как минимум раз в год. Каждый раз в новом шикарном месте. Что скажете?

— О боже, да, — Камилла загорается.

— Можно включить спа-дни и бесконечные закуски? — шучу я, вызывая смех у всех.

— Разумеется, — говорит Меган с притворной серьезностью. — Какой же отдых без того, чтобы побаловать себя по полной?

Тепло в комнате ощущается почти физически. Именно такие моменты помогают справляться с безумием жизни, работы, отношений и даже беременности. Мы — команда, мы — сестринство, и куда бы нас ни забросила жизнь, я знаю, что мы всегда будем возвращаться к таким моментам.

День свадьбы наступает под чистым голубым небом с легким летним ветерком. Идеально для июньской свадьбы.

Церемония проходит в саду с видом на реку; арка из цветов обрамляет пару, пока они произносят клятвы. Стулья задрапированы белым и золотом, а на фоне тихо играет струнный квартет.

Это напоминает королевскую свадьбу: исторический замок-отель на холме с его культовыми зелеными крышами и башнями — от всего этого мне самой хочется выйти замуж в Квебеке.

Джастин выглядит шикарно в своем сшитом на заказ смокинге, и когда Меган идет по проходу, в толпе не остается сухих глаз. Она выглядит потрясающе как невеста. Ее платье было сшито на заказ очень известным дизайнером, который одевал множество знаменитостей и известных людей. Когда Меган попросила меня сшить платья для подружек невесты, я была очень польщена и благодарна. Платье Меган имеет замысловатые кружевные детали, переходящие в длинный шлейф. Ее светлые волосы изысканно уложены, а макияж безупречен. Инес порхает вокруг нее, следя, чтобы все было идеально. Мы с Камиллой одеты в шелковые платья нежно-розового цвета, которые элегантно струятся при каждом шаге, причем мое выгодно подчеркивает животик. Ну, я бы знала, я же их сшила. Не могу сдержать эмоций, видя нас всех вместе.

Внутри бальный зал выглядит как эфирная мечта. Белые розы, пионы и гортензии переливаются из огромных композиций, и воздух наполнен их нежным ароматом. Стены украшают мерцающие огоньки, а золотые акценты зала сияют в солнечном свете, льющемся через огромные окна.

Люстры искрятся над нами, а длинные обеденные столы украшены тарелками с золотой каймой, хрустальными бокалами и таким количеством цветов, что не сосчитать. Играет живой джазовый бэнд, и атмосфера наполнена чистым праздником.

Кэлвин, Десмонд, Кингсли и Джастин выглядят невероятно элегантно в своих костюмах, от каждого исходит непринужденный шарм. Но мои глаза прикованы лишь к одному: Кэлвину. Каждый его взгляд в мою сторону кажется наэлектризованным, будто переполненный зал отступает, и остаемся только мы, связанные чем-то невысказанным, но несомненно мощным.

Во время ужина он держит руку у меня на спине. Он не упускает ни секунды, чтобы убедиться, что мне удобно, подкладывая мне в тарелку кусочки десерта, когда думает, что я не замечаю. Я каждый раз его ловлю, и его виноватая улыбка заставляет мое сердце таять.

На следующее утро мы собираемся на горько-сладкий завтрак. Смех, подколки, трогательные прощания.

Меган и Джастин уезжают в свадебное путешествие, светясь от счастья молодоженов. Инес и Кингсли возвращаются в Бостон, Камилла отправляется обратно в Нью-Йорк, как и Десмонд. Правда, уезжал он в ярости, крича по телефону на кого-то по поводу конфиденциальности членов клуба и чего-то там про подпольное нечто. Остального я не расслышала. Никогда раньше не видела Десмонда злым. Черт, я даже не видела его раздраженным. Он всегда всех смешил, был самым легким на подъем. Я-то думала, что самый страшный здесь Кэлвин, но, может, я все перепутала. Эта сторона Десмонда была новой и, если честно, довольно пугающей.

Мы с Кэлвином решаем остаться еще на два дня, наслаждаясь роскошью и спокойствием этого волшебного места. Мы гуляем по мощеным улицам, держась за руки, наслаждаемся изысканными блюдами и отдыхаем у бассейна на крыше, впитывая солнце и компанию друг друга. Эти моменты ощущаются как подарок.

Но пора возвращаться в Нью-Йорк, в город, где находится жизнь, которую мы строим вместе. Когда мы собираемся и готовимся к отъезду, Кэлвин притягивает меня к себе, обнимая одной рукой, а другой нежно касаясь моего живота, и смотрит на меня взглядом, полным любви и нежности.

— Готова ехать домой? — спрашивает он.

Я кладу свою руку поверх его, чувствуя нежное трепетание жизни, растущей внутри меня, и смотрю вверх, в его теплые, знакомые глаза.

— Готова.

Он улыбается, наклоняясь, чтобы оставить нежный поцелуй на моем лбу, прежде чем прижаться своим лбом к моему. Момент кажется застывшим во времени, словно внешний мир больше не существует. Только мы, наша любовь и обещание всего, что ждет впереди.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

Его взгляд становится еще мягче, легкая улыбка касается его губ.

— Я люблю тебя больше, — отвечает он. — Пойдем, пора домой.

Взявшись за руки, мы шагаем вперед, готовые к следующей главе нашей жизни, вместе.

Любительский перевод выполнен каналом https://t.me/looovelys

Нет, пожалуйста, подождите! (Фр.)

Большое спасибо (фр.).

Привет (фр.).

Спасибо (фр.).

Да (фр.).

Месье Стерлинг (фр.).

Очень приятно (фр.).