Настоящий текст является неофициальным ознакомительным переводом, выполненным исключительно в некоммерческих целях.

Все исключительные права на оригинальное произведение, его сюжет, персонажей, название и иные элементы принадлежат авторам, а также иным законным правообладателям.

Перевод не предназначен для продажи, извлечения прибыли или иного коммерческого использования. Просим поддержать авторов и приобрести оригинальное издание книги.

Октябрь

Я едва не стону, когда по спине от макушки до пят пробегает дрожь чистого, мать его, удовольствия.

— Вот это да. Господи, как же хорошо. Так, черт возьми, хорошо.

Знаю ли я, что при первом утреннем глотке кофе издаю звуки, подозрительно похожие на предоргазменные? Да.

Волнует ли меня это? Ни капли.

Надо же как-то получать удовольствие от жизни. Я отец-одиночка, живущий на ранчо в восемь тысяч гектаров посреди черт знает где. Беру что дают.

Подношу дымящуюся кружку к губам и делаю большой глоток. Откидываю голову, наслаждаясь бархатистой горечью кофе. Добавляю немного сливок, без сахара.

На этот раз я все-таки стону.

Черт, как же вкусно.

Часы на микроволновке показывают четыре тридцать семь утра. Время безумно раннее, но все равно это моя любимая часть дня.

В доме тихо. За окнами темно. Только я и мой кофе. Никаких косяков, которые надо исправлять, и никакого дерьма, которое приходится в буквальном смысле разгребать. Никакого капризного шестилетки, которого нужно уговаривать позавтракать, почистить зубы или надеть обувь.

Не знаю почему, но сборы Дина в школу каждый раз превращаются в битву не на жизнь, а на смерть. Надеюсь, с возрастом станет легче. Он пока только в детском саду, так что путь у нас впереди еще чертовски долгий.

Телефон загорается от входящего звонка.

Твою мать, уже что-то пошло через жопу?

Не первый раз один из братьев или работников ранчо звонит мне в такую рань с очередным кризисом: заболела лошадь, прорвало трубу орошения, пропал скот.

Но, увидев имя Райдера Риверса, я улыбаюсь. Если не считать братьев и сестры, он мой лучший друг. А еще владелец ранчо «Лаки-Ривер», расположенного примерно в тридцати километрах от нашего.

— И чего ты не спишь в такую рань? — спрашиваю я с улыбкой, прекрасно зная, что Райдер, как и я, жаворонок.

— Да так. Проснулся и обнаружил, что у моего пикапа спущено не одно, не два, а сразу три колеса. Меня уже до чертиков достала эта стройка.

Он ворчит, а я мысленно благодарю бога за то, что сейчас не мне приходится менять колесо в кромешной темноте. На наших ранчо постоянно что-то строят — и Уоллесы, и Риверсы активно благоустраивают свои хозяйства. Поэтому на дорогах полно случайных гвоздей, которые неизбежно находят наши шины.

Мы недавно закончили новый манеж, а теперь ремонтируем несколько старых хозяйственных построек. В каком-то смысле проблема хорошая: значит, у нас есть деньги на все эти проекты.

Но проблема все равно остается проблемой.

— Короче. Хотел поблагодарить тебя, что вчера приехал. И извини, если я был сам не свой.

Каждый год я стараюсь проводить годовщину смерти его родителей вместе с Раем. Они погибли в автокатастрофе тринадцать лет назад, и мне кажется, с каждым годом он скучает по ним только сильнее.

Иногда мне хочется чувствовать то же самое по отношению к Эбби.

Хочется скучать по ее присутствию.

По нашей дружбе.

Не поймите неправильно, какая-то часть меня действительно по ней скучает. Она мать моего сына, черт возьми.

Но я не скучаю по тому дерьму, которое было между нами.

По лжи.

По ссорам.

По одиночеству.

Отбрасываю эти мысли и прочищаю горло.

— Извиняться не за что. Я просто рад, что мне удалось хоть ненадолго вытащить тебя из дома.

Весь день мы охотились. День получился хорошим.

Но да, Райдер был более напряженным, чем обычно. Даже с учетом даты.

Повисает пауза.

По затылку пробегают мурашки.

Почему мне кажется, что Райдер хочет что-то сказать?

— Я тоже рад, — наконец отвечает он. — Как думаешь, могу я забрать Дина на выходные? Соскучился по малышу.

Когда Эбби заболела, Райдер очень меня выручил. Сидел с Дином, приносил еду, помогал убираться в доме.

Он хороший друг.

И веселый.

Он определенно из тех мужчин, которые любят и бросают. Его похождения уже стали легендой Хартсвилла. Но, черт, с ним всегда можно отлично провести время.

Мне не хватает наших вылазок.

Да что там.

Мне вообще не хватает куда-нибудь выбираться.

— Он будет в восторге. Конечно. Может, втроем поохотимся или еще что-нибудь.

— Договорились.

Еще одна пауза.

— Ты точно в порядке, Рай?

Он снова ворчит.

— Ага. Просто день будет долгий.

— Держись.

— Спасибо. Увидимся на выходных.

Закончив разговор, я прислоняюсь задницей к кухонной столешнице и наслаждаюсь единственной тишиной, которая достанется мне сегодня.

Иногда между глотками кофе подкрадывается горе.

Злость из-за того, что я потерял жену.

Из-за того, что наш брак фактически развалился еще до этого.

Наверняка с Райдером происходит то же самое, когда он думает о родителях.

Но сегодня утром я пресекаю эти мысли на корню и сосредотачиваюсь на том, что нужно сделать.

Похоже, на собрании для родителей в детском саду моя душа ненадолго покинула тело, потому что я добровольно вызвался стать родителем-координатором класса Дина. Что тут скажешь? Я явно пытаюсь компенсировать отсутствие Эбби, одновременно изображая и папу, и маму.

А значит, мне нужно разослать октябрьское письмо родителям класса.

Черт, нам вообще прислали ссылку для записи на «Сладости из багажника»?

Но сначала надо не забыть написать учителям и спросить, хотят ли они что-нибудь добавить в рассылку.

А еще нужно обновить платежные данные у эрготерапевта, который помогает Дину с почерком.

Вдох через нос.

Выдох через рот.

Надеюсь, сегодня мы снова не опоздаем в школу.

Когда занятия начались в августе, мы попробовали школьный автобус. Но из-за маршрута Дин проводил в нем больше часа в каждую сторону.

Один из немногих минусов жизни на таком огромном ранчо.

Я решил возить его сам.

И это отлично работает…

Пока не перестает.

Иногда из-за этого я опаздываю на работу.

А иногда Дин опаздывает в школу.

К счастью, мама чаще всего забирает его после занятий, и это настоящее спасение. Недавно ей заменили коленный сустав, поэтому теперь она двигается медленнее. И мне ненавистно добавлять новые дела в ее и без того длинный список.

А еще есть список дел по моей основной работе — управляющего семейным ранчо площадью восемь тысяч гектаров. Сегодня приезжает покупатель из Канзас-Сити посмотреть пару наших паломино. Новый грузовик, который мы заказали, уже доставили в салон в Остине, и я пообещал папе съездить с ним за ним на этой неделе. Еще нужно косить сено, а значит, пресс-подборщик наверняка снова барахлит. Я неплохо разбираюсь в технике, но времени у меня сейчас в обрез, так что, похоже, придется вызвать профессионалов.

Надо еще перезвонить братьям Броуди. На прошлой неделе они написали насчет фриза, который их заинтересовал. Здоровенный жеребец, объездить его — сущий ад. Зато родословная безупречная. Я знаю, что из него выйдет отличный соревновательный конь. Торговаться насчет цены и доставки будет чертовски муторно, но оно того стоит.

Короче говоря, быть отцом и управляющим ранчо тяжело.

А быть отцом-одиночкой и человеком, которому предстоит принять семейное ранчо, передававшееся из поколения в поколение больше ста лет, — вообще чертовски невозможно.

Но у меня нет выбора, растить сына или нет. Точно так же у меня нет выбора, хранить семейное наследие или нет. Поэтому я просто делаю все, что могу.

Самое важное в моей работе — защищать семейный бизнес и нашу репутацию. Когда придет мой черед передавать ранчо следующему поколению, я хочу, чтобы Дин и его близкие получили хозяйство, которым смогут гордиться.

Десятилетиями папа работал до изнеможения, чтобы не посрамить труд тех, кто был до него. Его отец, мой дед, принял несколько сомнительных деловых решений. Папа исправил последствия и вернул нам безупречную репутацию лучших в Хилл-Кантри заводчиков породистых лошадей и герефордского скота.

Когда он уйдет на пенсию, я собираюсь продолжить его дело.

Иногда это наследие давит тяжким грузом.

Но по-другому я бы и не хотел.

Наливаю себе вторую чашку божественного эликсира, беру ноутбук, закатываю рукава и устраиваюсь за кухонным столом работать. После вчерашнего сенокоса на особенно холмистом участке спину тянет.

Шея тоже болит — видимо, опять как-то не так спал.

Клянусь, с тех пор как в этом году мне исполнился тридцать один, мое тело просто решило время от времени болеть или отказывать без всякой причины.

Папа каждый раз смеется, когда я жалуюсь.

— Вот доживешь до шестидесяти. Тогда начнется настоящее веселье.

Не могу дождаться.

Хотя, если подумать, шестьдесят звучит не так уж плохо, если к тому времени наконец можно будет отдохнуть.

Жениться снова я не собираюсь. Черт, я даже не уверен, что вообще когда-нибудь захочу снова с кем-то встречаться.

Так что, скорее всего, останусь один.

Вот от более регулярного секса я бы не отказался.

К случайным связям я отношусь нормально. Когда-то у меня их было несколько, и было вполне весело. Домой девушек я никогда не привожу — слишком рискованно, когда Дин рядом, — но как-нибудь выкручиваюсь.

Я не отрываюсь от экрана, пока не слышу знакомое шлепанье босых ног.

Поднимаю глаза и улыбаюсь, увидев в дверях мальчишку в синей пижаме.

Хотя уже не такого уж и маленького.

Как и я, он высокий для своего возраста — девяносто восьмой процентиль[1], без шуток, — длинноногий, с костлявыми коленками.

Ему шесть, но выглядит на восемь или девять. На затылке волосы торчат во все стороны. Пижама, которую я только недавно купил, похоже, села после стирки и уже стала коротковата, открывая полоску живота.

Я улыбаюсь.

— Доброе утро, малыш.

Он подходит ко мне и забирается на колени.

— Доброе утро, папа.

Я целую его в макушку, вдыхая запах взъерошенных темно-русых волос. Он уже ходит в «школу для больших», но все еще пахнет детским шампунем.

И я чертовски это люблю.

— Как спал? Снилось что-нибудь? — спрашиваю я.

Даже не глядя на часы, знаю: ровно шесть.

Как и я, Дин любит распорядок и просыпается почти в одно и то же время каждый день.

Он устраивается у меня на груди еще удобнее, прижимая своего плюшевого слоника между ухом и мной.

— Хорошо спал. Сны были, но я их не помню.

В груди сжимается.

Прямо как твоя мама.

— Сегодня выходной? — спрашивает он.

— Нет, малыш. Сегодня среда.

— Значит, я иду в школу?

— Ага.

— Хорошо. — Он выпрямляется и улыбается. — По-моему, сегодня у нас ФК.

Я смеюсь и провожу ладонью по его спине.

— Ты хотел сказать физкультура? Тебе ведь нравится?

— Нравится. Но музыка, кажется, еще больше.

— Я тоже люблю музыку. Включим что-нибудь за завтраком?

— Только если ты сделаешь мне вафли, — отвечает Дин.

Я хмурюсь.

— А вежливость куда делась?

Он демонстративно закатывает глаза, но тут же улыбается.

— Папа, можно мне, пожалуйста, вафли?

— Конечно. Но йогурт тоже съешь, ладно? Белок поможет тебе вырасти большим и сильным, как я.

Я поднимаю руку и напрягаю бицепс, чтобы тот проступил под рукавом.

Дин делает то же самое, только сначала закатывает рукав.

— У меня тоже мышцы есть. Видишь?

— Дай-ка проверю.

Я делаю вид, что ощупываю его маленький бицепс.

— Ого, малыш. Впечатляет.

Он опускает рукав.

— Спасибо. Это потому, что я ковбой.

— Лучший ковбой на ранчо, без вопросов.

— Я знаю, — отвечает он с хитрой улыбочкой. — А если я покакаю, ты купишь мне новые чапсы? Такие, как у тебя, без бахромы?

Я громко смеюсь, хотя внутри тут же знакомо все сжимается от тревоги. Приучить Дина к туалету оказалось настоящим испытанием. У него до сих пор бывают запоры, а иногда дело заходит так далеко, что он уже не может сдержаться. Неприятности случаются достаточно часто, чтобы я покупал ему новое белье почти каждый раз, когда выбираюсь в город.

Стыдно признаться, но я уже дошел до подкупа. Просто не знаю, что еще делать. Все говорят, что к колледжу он точно научится какать в туалет.

Но пока нам тяжело.

Очень.

Я пересаживаю его на соседний стул и встаю.

— Если целую неделю трусы останутся чистыми, тогда поговорим.

Включаю нашу нынешнюю любимую группу The Lumineers и начинаю готовить завтрак и собирать Дину обед в школу. Райдер всегда обожал музыку и недавно подсадил меня на эту группу.

Дин немного ковыряется в вафлях, потом неспешно подходит к кухонной стойке.

— Опять арахисовая паста с джемом? — вздыхает он, увидев, какой бутерброд я готовлю.

Я бросаю взгляд на часы.

— А что не так с арахисовой пастой и джемом? Ты ел их каждый день на этой неделе. И на прошлой. И, если подумать, еще неделю до этого.

— Кажется, они мне больше не нравятся.

Вдох.

Выдох.

— А чего ты тогда хочешь? — спрашиваю я.

— У Бетти на обед всегда куриные наггетсы.

Я усмехаюсь.

— Не знал, что детей снова начали называть Бетти.

— А что не так с Бетти?

— Ничего. То есть ты хочешь наггетсы?

— Да.

Левый глаз буквально дергается от усилия не закатить глаза. Я включаю духовку.

— Эй, малыш, пора одеваться. Отнеси, пожалуйста, тарелку в раковину.

— Не хочу относить тарелку, — ноет он и тянется к духовке.

Я отвожу его руку.

— Мы это уже обсуждали. Мы убираем за собой, помнишь? Я знаю, что мисс Лу и мисс Лоуренс в школе тоже заставляют вас это делать.

— А ты не можешь убрать за мной? У меня ноги устали.

Теперь он открывает ящик со всякой мелочевкой и начинает в нем рыться. Наверняка ищет упаковочный скотч, который я вчера спрятал после того, как он примотал собаке уши к голове.

Кстати, о собаке.

— Элвис! Пора на улицу!

Я убираю руку Дина из ящика и захлопываю его.

— На скотч времени нет. Иди, пожалуйста, оденься. Я уже второй раз прошу.

— Иду! Я только пять минут порисую.

Я открываю морозилку и достаю упаковку куриных наггетсов.

— Ладно. Но только пять минут. А потом правда нужно одеваться, хорошо?

Увидев наггетсы, он кривится.

— Я не хочу динозавриков. Я хочу куриные палочки.

— Палочки закончились.

— Что? А почему ты не купил их в магазине?

Вот это нытье меня и добивает.

Провожу рукой по волосам и качаю головой.

— Забыл. Но постараюсь заехать в магазин после того, как отвезу тебя в школу. Сейчас у нас есть только наггетсы-динозаврики, малыш.

— А я их не хочу.

— Но ты их обожаешь!

В прошлый раз этот ребенок буквально съел десять чертовых штук.

— Нет, не обожаю.

Вдох.

Выдох.

Не теряй рассудок, хотя происходящее уже полный бред.

Я не злюсь на Дина.

Он меня раздражает.

А злюсь я потому что… ну, жизнь несправедлива, и каждый чертов день в одиночку проходить через весь этот утренний цирк очень тяжело.

— Тогда бутерброд с арахисовой пастой и джемом.

Личико Дина тут же кривится.

— Но я и его не хочу!

На кухне появляется Элвис и неспешно плетется к задней двери. Он беспородный пес непонятного происхождения весом килограммов тридцать шесть, с шоколадной шерстью и огромной обвисшей мордой, из-за которой похож на щекастого старика.

Я его очень люблю.

Но сегодня утром с удовольствием обошелся бы без необходимости заниматься еще и им.

До сих пор не понимаю, о чем думал, когда почти два года назад мы его взяли.

Вранье.

Дин грустил, ты уже год тонул в горе и… прочем дерьме, и вам обоим чертовски не хватало хоть немного рождественской радости.

Я запихиваю наггетсы обратно в морозилку, выключаю духовку и открываю заднюю дверь. Октябрь уже в самом разгаре, но в нашем уголке Техаса все еще настолько жарко и влажно, что вспотеть можно еще до полного восхода солнца.

Элвис, как обычно, никуда не торопится.

Мы забрали его из приюта, поэтому точно никто не знает, сколько ему лет. Тогда ветеринар предположил, что ему два или три года, значит, сейчас около пяти.

Но, судя по тому, как медленно он двигается, можно подумать, ему все девяносто.

Короче, Иа-Иа в собачьем обличье.

Мой взгляд цепляется за рюкзак Дина с Человеком-пауком возле двери.

Живот проваливается, когда я вспоминаю, что вчера он зачем-то вытащил из него рабочую папку.

Господи, пожалуйста, пусть он положил ее обратно.

Я расстегиваю рюкзак.

Папки нет.

Просто прекрасно, особенно учитывая, что вчера вечером я положил туда чек на предстоящую школьную экскурсию.

Твою мать, твою мать, твою мать.

— Эй, Дин? Где твоя рабочая папка?

Он пожимает плечом.

— Не знаю.

— Нужно ее найти, малыш. Потом одеться, почистить зубы и обуться. Я уже несколько раз тебя просил…

— Да иду я! Дай мне всего минутку порисовать, господи!

Я закрываю глаза.

Психотерапевт посоветовал мне считать в обратном порядке от десяти, когда чувствую, что вот-вот сорвусь.

Забавно, но Дин рассказывал, что его психотерапевт дал ему тот же совет, чтобы справляться с сильными эмоциями.

Я дохожу до восьми, когда слышу рычание Элвиса.

Элвис никогда не рычит.

И еще…

Почему пахнет дерьмом?

Я открываю дверь и вижу собаку, которая стоит там с…

Господи, это что, опять змея у него в пасти?

Вроде мертвая, но кто знает. Пожалуйста, господи, только бы она его не укусила. На улице еще почти темно, и я не могу разглядеть, что это за змея.

В наших краях гремучих змей много.

Очень много.

— Элвис, брось!

Я слетаю по ступенькам заднего крыльца.

Сын подходит к двери.

— Папа.

— Подожди, Дин.

— Папа.

— Я сейчас…

— Папа!

Я резко оборачиваюсь.

— Что?

— Кажется, я обкакался.

Я закрываю глаза.

Хочется, чтобы прямо сейчас с неба ударила молния и прикончила меня на месте.

Пусть это все закончится, потому что еще даже семи утра нет, а сегодняшний день уже успел превратиться в лютый кошмар.

И ведь после того, как отвезу Дина в школу, мне еще целый день работать.

Родительство действительно настолько же прекрасное и вдохновляющее занятие, как все обещали.

Ага.

— Ты покакал в штаны? — выдавливаю я, несмотря на жжение в горле.

— Ага.

Прикусив щеку изнутри, я взлетаю по ступенькам и хватаю рабочие перчатки. Потом снова выбегаю наружу и осторожно вытаскиваю змею из пасти Элвиса.

Нам повезло — это всего лишь черная змея.

Змее не повезло — Элвис ее убил.

Я загоняю пса обратно в дом. Дин сидит в ванной и ноет, что у него болит попа. Его ланчбокс на кухонной стойке все еще пуст. Папка по-прежнему не найдена. На полу валяются испачканные трусы.

Третья чашка кофе уже остыла на столе рядом с ноутбуком.

С черного экрана компьютера на меня смотрит собственное отражение. Даже с расстояния в пару метров я вижу морщины вокруг глаз и рта, которые за последние несколько лет стали заметно глубже.

Я выгляжу уставшим.

И старым.

Если честно, я похож на отца.

Справедливости ради, Дейл Уоллес — красивый мужчина. Но он всю жизнь проработал под техасским солнцем, и это заметно.

К тому моменту, когда мы с Дином садимся в мой «Сильверадо», я уже выжат как лимон. Приоткрываю окна и медленно еду по грунтовой дороге, которая соединяет наш небольшой дом с А-образной крышей с остальной территорией ранчо.

Знакомый запах свежескошенного сена наполняет салон и немного отпускает сдавленность в груди.

Этот новый дом мы с папой и братьями построили сами. Нас у Уоллесов шестеро: пять парней и одна девчонка.

Я всегда думал, что и у меня будет большая семья.

Но…

Нет.

Туда я сейчас не полезу.

После смерти Эбби мне казалось, что нам с Дином нужно начать заново.

Однажды — Дину тогда было три — папа появился у коттеджа управляющего, где мы жили, с целой пачкой разрешений на строительство под мышкой.

Не успел я опомниться, как мы с братьями уже учились заливать фундамент.

Билли, моя младшая сестра, занималась расчетами и проследила, чтобы мы не вышли из бюджета ни на цент.

Мы с Дином переехали меньше чем через год после начала строительства.

И с тех пор вполне счастливо живем в нашем новом доме площадью около девяноста трех квадратных метров.

Я решил, что много места нам не нужно.

Все равно нас только двое.

И, насколько я понимаю, так будет всегда.

Стабильность для меня на первом месте.

Последнее, что нужно моему сыну, — новые потрясения.

Новые перемены.

Ему и так уже выпало на долю больше, чем хватило бы на целую жизнь, а ему всего шесть.

Поэтому мы держимся за распорядок. За традиции. Что бы ни случилось. Так мы и переживаем один день за другим.

Солнце поднимается над можжевельниками, растущими вдоль дороги к шоссе 67. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я замечаю, как Дин во все глаза смотрит на рассвет.

— Пап, это Бог?

Я усмехаюсь. По дороге в школу моего сына частенько тянет на философские разговоры. Совсем не узнать того нытика, которым он был дома всего двадцать минут назад.

— Бог повсюду, малыш.

— А небо он в синий покрасил? Ну, большой кисточкой?

— Может быть.

Дин ненадолго замолкает.

— Мамочка там, наверху, вместе с ним. Я знаю, потому что синий был ее любимым цветом.

Будто стрела прямо в сердце. Черт.

Порой мне хочется, чтобы мое горе было таким же простым и понятным, как у сына. Он любит Эбби всем сердцем.

А я? Ради Дина я всегда буду беречь память о ней. Но мои собственные воспоминания куда сложнее. В старшей школе я влюбился в Эбби по уши. А к тому времени, когда десять лет спустя ей поставили диагноз, мы уже жили скорее как соседи по квартире, чем как супруги.

— Да, был. — Я прочищаю горло. — И она точно там, вместе с ним.

Он машет рукой в сторону неба.

— Привет, мам. Скучаю.

Я провожу ладонью по лицу и снова прочищаю горло.

Мне хочется, чтобы у моего сына была мама. Каждый гребаный день хочется. Точнее, не просто какая-нибудь мама, а его мама. Никто и никогда не заменит ему Эбби. А мне и подавно не нужна ей замена. Не потому, что я до сих пор ее не отпустил, а потому, что больше не позволю сделать себе так больно.

Я ненавидел то, как за какой-то короткий срок жизнь полностью вышла из-под контроля. То бессилие пугало до ужаса. И до сих пор меня преследует.

Родители помогли мне пережить тот период, особенно мама. Мы с ней очень близки, поэтому мне… не по себе от мысли, что Дин растет без такого же теплого, любящего присутствия в своей жизни. Папа у меня тоже замечательный, но иногда… Черт, иногда тебе просто нужна мама.

Я могу быть для Дина и папой, и мамой.

Разве не проводили кучу исследований, доказывающих, что ребенку достаточно хотя бы одной надежной эмоциональной привязанности? Я могу стать для Дина этой опорой. Не знаю, много ли он помнит об Эбби, но достаточно, чтобы скучать по ней.

И я из кожи вон лезу, чтобы ему хватало любви.

Вот хотя бы школа. Мы не высаживаем Дина из машины в общей очереди у входа. Я паркуюсь и провожаю его до дверей. Директор, миссис Гонсалес, стоит неподалеку и разговаривает с детьми, прежде чем они заходят внутрь.

— Доброе утро. — Я поднимаю руку.

Она улыбается.

— Доброе утро, парни. Как настроение сегодня?

— Для… Погоди, пап, сегодня какой день?

Смеясь, я помогаю Дину натянуть лямки рюкзака на маленькие плечи. Горло сжимает. Не понимаю, почему даже спустя два месяца после начала учебного года меня иногда пробивает на эмоции, когда я его провожаю. Наверное, до сих пор не верится, как быстро растет мой мальчик.

— Среда.

Голос звучит чуть хриплее, чем надо.

Дин улыбается.

— Для среды неплохо, миссис Гонсалес. — Он поднимает на меня глаза. — Со мной все нормально, пап. Можешь уже идти.

Я снова смеюсь, наклоняюсь и смачно целую его в щеку.

— Па-ап! — Он вытирает щеку плечом. — Фу, противно.

— Люблю тебя, малыш. Хорошего дня.

— И тебе! — бросает он, уже не оборачиваясь.

Засунув руки в передние карманы джинсов, я смотрю, как он пожимает руку директору. Смотрит в глаза. Молодец, дружок.

Иногда мне кажется, что я все делаю неправильно и проваливаю это ваше родительство к чертовой матери.

А иногда — что вполне справляюсь.

Но врать не буду: когда я один еду обратно на ранчо, напряжения во мне становится в разы меньше. Окна опущены до конца. Lumineers гремят на полную.

Наконец-то я слышу собственные мысли.

И, разумеется, думаю о списке дел на сегодня.

Работа есть работа. Сегодня я ее люблю, завтра ненавижу. Но наследие, которое создаю, изо дня в день выходя на работу?

Вот этим я всегда буду гордиться.

На это я всегда могу положиться.

Жизнь на ранчо — это выживание. И так будет всегда.

В этом постоянстве есть какое-то утешение. В моей личной жизни было столько перемен, столько потрясений, что неизменный ритм ранчо стал для меня чем-то вроде спасательного круга. Конечно, время от времени мы строим новое здание или еще что-нибудь, но сама суть нашего дела осталась такой же, какой была в моем детстве. Папа вложил сердце и душу в то, чтобы разводить лучших животных с безупречными родословными, и результат говорит сам за себя.

Приятно всегда знать, чего ждать.

Детям нужна такая стабильность.

Да и мне, если честно, тоже.

Как и всегда, я паркую свой пикап возле одноэтажного дома из светлого известняка, где вырос.

Как и всегда, захожу внутрь и целую маму.

А потом, как и всегда, надеваю шляпу и направляюсь к офисам ранчо — они расположены в новом здании буквально в двух шагах от родительского дома.

Но когда я вытираю сапоги о коврик перед входной дверью, кровь стынет в жилах от незнакомого голоса, доносящегося изнутри.

Чистого. Глубокого.

Сексуального.

Кому бы он ни принадлежал, женщина говорит уверенно, увлеченно, без единой заминки. Я сам не замечаю, как подаюсь ближе, чтобы лучше ее слышать.

— У вас здесь просто потрясающе, — говорит она. — Кажется, по главной дороге я ехала километра три в час, только чтобы успеть все рассмотреть. Признаюсь, я совсем не любительница природы, но вы, похоже, еще можете меня перевоспитать. Здесь столько всего вдохновляющего. Я уже исписала несколько страниц заметками и идеями.

Не проходит и пяти ударов сердца, как я уже слушаю ее, затаив дыхание. В ее восторге столько искренности, что мне хочется поверить каждому слову.

И это бесит.

Жизнь уже научила меня: люди способны врать тебе прямо в лицо. И чем искреннее кто-то кажется, тем выше вероятность, что он несет полную хрень.

Слышу смешок отца.

— По голосу можно подумать, ты удивлена.

— Если честно? Да. Но приятно удивлена. Я никогда раньше не была на ранчо. Знаю-знаю, ужасный из меня техасец. Но теперь, когда я наконец сюда приехала, сама себя ругаю, что раньше не давала жизни на ранчо ни единого шанса.

В гостях на ранчо нет ничего необычного. Люди постоянно приезжают и уезжают. Может, это подруга Билли? В последнее время она стала общаться с какими-то новыми девчонками. Может, привела еще одну, которую я пока не знаю.

Может, и мне удастся завести новое знакомство. Я так давно не занимался сексом, что уже боюсь, как бы совсем не забыть, что там и как.

Хотя секс с человеком все-таки предполагает хоть какую-то степень доверия.

А я уже достаточно умный, чтобы не доверять этой гребаной мисс Солнышко.

Особенно когда слышу от нее слова «для меня большая честь, что вы рассматриваете мою кандидатуру» и «по-настоящему захватывающие перемены».

Последние перемены в моей жизни совсем не были захватывающими.

Они ее разрушили.

Я открываю дверь и захожу внутрь.

Кровь мгновенно закипает, когда взгляд скользит снизу вверх: длинные ноги, упругая задница, темные волнистые волосы до подбородка.

Она — эта девчонка, которая уже непонятно что со мной творит, — поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются.

Нет, скорее сталкиваются.

Огромные зеленые глаза впиваются в мои так, будто имеют на них полное право.

Смелая.

В голове тут же воет сигнал тревоги. Эта женщина — девчонка — совершенно точно не похожа на человека, которому место на ранчо. Блестящие губы, идеальная молочно-белая кожа.

Сколько ей вообще лет? По уверенному, поставленному голосу я решил, что она постарше. Лет тридцать, может.

Но выглядит гораздо моложе.

И какого черта эти джинсы так обтягивают ее изгибы, будто преступление — оставить хоть сантиметр тела воображению?

И это что, сабо на высоченной платформе?

Каблукам на ранчо делать нечего.

Хотя ноги у нее в них кажутся бесконечными.

Только когда отец заговаривает, я вспоминаю, что в комнате есть кто-то еще.

— Сюрприз!

— Сюрприз?

Не люблю быть мужиком, который только и умеет что рычать. Но рычание отлично доносит мысль.

И держит подальше не тех людей.

Иногда, правда, и тех тоже.

Но безопасность важнее.

Моя сестра Билли сияет, глядя на меня. После первой гонки вокруг бочек в начале месяца она все еще носит ортез на сломанном локте.

— Ты это возненавидишь.

В последнее время она стала подозрительно жизнерадостной по сравнению с тем унынием, в котором провела почти весь прошлый год.

Надо будет выяснить, что происходит.

Когда-нибудь, когда появится свободная минута.

То есть никогда.

— Да не говори ты ему сразу такое, — отец бросает на Билли взгляд, а потом поворачивается ко мне. — Я уже какое-то время подумываю кое-что изменить, и вот… — Он приподнимает брови и шумно выдыхает. — Наконец удалось заполучить именно такого специалиста, который нам для этого нужен.

Я смотрю на отца, и желудок сводит.

— Изменить? Что именно изменить? Я вообще-то управляющий ранчо, — и твой старший сын, — так что мне кажется, я должен был об этом знать.

Все мое детство отец был управляющим ранчо Уоллес и работал под началом своего отца. Когда дед ушел на пенсию, папа стал владельцем и главой хозяйства, а значит, на него свалилось гораздо больше офисной работы. Должность управляющего — по сути, человека, который руководит всей повседневной работой ранчо, — он передал мне.

Теперь я контролирую все операции и слежу, чтобы хозяйство работало как часы.

Занимаюсь понемногу всем.

Сегодня могу вместе с подрядчиком проходить по манежу и проверять последние недоделки перед сдачей. Завтра вместе с братьями выпускать из конюшни на пастбище наших знаменитых квартерхорсов. Я чиню двигатели, нанимаю новых работников, контролирую таврение и сезон отела, общаюсь с поставщиками кормов, торговцами лошадьми, соседями и еще черт знает с кем.

Отец хотя бы слегка краснеет.

— Я не хотел ставить тебя перед фактом, сын. Просто знал, что идея тебе не понравится. Ты же…

— Немного старый ворчун? — лукаво подсказывает Билли.

Я впиваюсь в нее взглядом.

— Я предпочитаю формулировку «хранитель традиций, благодаря которым мы тут, эм-м, все еще живы». Спасибо большое.

Билли закатывает глаза.

— Как красноречиво.

— Билли…

— Так, так, хватит, вы двое. — Отец поднимает руки. — Дайте хотя бы познакомить Лейни и Кольта, пока вы ее не спугнули. Лейни, это мой сын Кольт. Он у нас управляющий ранчо.

— По сути, директор по операционной деятельности, — поясняет Билли.

— А это, Кольт, Лейни Браун. — Отец указывает на женщину, которую я никак не могу перестать сверлить взглядом. — Наш новый специалист по брендингу и маркетингу.

Какого, блядь, черта?

Это сейчас серьезно? Папа и правда притащил сюда специалиста по маркетингу, чтобы все перевернуть с ног на голову, и даже словом мне об этом не обмолвился? «Специалиста», который вообще ничего не знает о ранчо?

Почему он мне ничего не сказал?

Такое ощущение, будто он мне не доверяет.

И это больно. Очень.

Все в моей семье знают, насколько для меня важна преданность.

В животе будто оседает кирпич.

Стабильность — это хорошо.

Перемены — плохо.

Этот год на ранчо стал рекордным по всем показателям: выручка, прибыль, удержание сотрудников. Не надо чинить то, что и так работает.

Единственные специалисты, которые нам здесь нужны, — те, кто умеет поддерживать работу ранчо.

То есть такие, как я.

И. Точка. Блядь.

Девчонка поворачивается ко мне и протягивает руку.

— Рада познакомиться, Кольт.

Техасский акцент у нее есть, но куда более отточенный и изысканный, чем наш.

Я перевожу взгляд с ее руки на лицо и почему-то говорю:

— Колтон.

— Простите?

Я беру ее за руку, стараясь не обращать внимания на жар, пробегающий под кожей от прикосновения ее маленькой мягкой ладони к моей.

— Меня зовут Колтон.

— Да кто тебя вообще хоть раз так называл? — со смехом спрашивает Билли.

Я игнорирую и ее, отпускаю руку Лейни.

— Лейни, очень любезно с вашей стороны было проделать такой путь…

— Всего три часа. Я из Форт-Уэрта.

— Уверен, там будут рады вашему возвращению. Я провожу вас до машины.

Ее зеленые глаза сужаются. В них вспыхивает что-то горячее, настоящее — и тут же исчезает, так быстро, что я почти решаю, будто мне показалось.

Но тут ее ноздри раздуваются.

Всего раз.

На долю секунды.

Злость.

Я узнаю ее безошибочно.

Потому что сам чувствую ее постоянно.

Каждый гребаный день.

Лейни улыбается — коротко, зло, и этой улыбки достаточно, чтобы понять: она бесится ничуть не меньше меня.

— Так это вы у нас тот самый суровый?

Голос у нее…

Господи.

Совсем не такой, каким должен быть.

Низкий, бархатистый, и какого черта у меня член вдруг решил проснуться?

Она несет чушь. Обязана нести.

Вот только огонь в ее глазах выглядит чертовски настоящим.

— Как гвозди, — выдавливаю я.

Ее улыбка становится шире, обнажая ровные белые зубы.

— Как удачно. Я отлично управляюсь с молотком.

Билли взрывается смехом. Папа только улыбается и качает головой.

А я?

Я горю.

И готов выжечь все к чертовой матери.

Потому что у Лейни Браун слишком острый язык.

Потому что нанимать «специалиста по брендингу» — пустая трата драгоценного времени и денег.

Потому что знакомый ад лучше незнакомого рая. Или как там постоянно говорит мой психотерапевт.

— Жаль, что стройку мы почти закончили. — Я открываю дверь. — Вы припарковались спереди?

Сто восемьдесят восемь сантиметров.

Шляпа.

Серо-зеленые глаза цвета грозового неба, в которых будто скрывается что-то гораздо большее.

Кольт — простите, Колтон — Уоллес был бы идеальным ковбоем во всех отношениях.

Если бы не был полным и законченным придурком.

Я никак не могу понять, всерьез он или нет, когда распахивает дверь офиса и выжидающе смотрит на меня. Теплый октябрьский воздух врывается внутрь, принося с собой землистые запахи сена и… ну, лошадей, полагаю. Я впервые на ранчо, так что пока просто гадаю.

И еще я не могу не замечать, насколько уверенно он двигается. Одна рука держится за дверную ручку. Вторая лежит на бедре. Никакой суеты. Никаких нервных жестов.

Этот мужчина — этот ковбой — явно сделан из чего-то очень прочного.

И почему-то от этого в комнате становится на несколько градусов жарче.

— Сын.

Тембр голоса Дейла меняется. Он не становится громче, но звучит тверже. Точно так же говорит мой отец, когда хочет дать понять, что шутки закончились.

Колтон прищуривается — наполовину подозрительно, наполовину сердито, и… черт, это даже немного сексуально. Прямо Клинт Иствуд.

— Да?

— Наша семья славится совсем не таким гостеприимством. Закрой дверь.

— Но, пап…

— Закрой дверь, Кольт.

Колтон выглядит точь-в-точь как обиженный подросток, когда все-таки подчиняется отцу и захлопывает дверь.

— Можно с тобой поговорить?

— Можешь говорить сколько угодно, но решение я уже принял. Лейни остается. Она попросила шесть недель, чтобы закончить работу, и мы начинаем ребрендинг. Для бизнеса это правильное решение.

Колтон щурится еще сильнее.

— Шесть недель?

— Хорошая работа требует времени, — тут же огрызаюсь я. — Но вы наверняка и сами это знаете. Примерно на четвертой или пятой неделе я представлю вам свои идеи, а потом займусь сайтом, логотипом и дизайном, которые мы вместе утвердим.

Когда Дейл предложил мне жилье и питание на весь срок работы, я почти сразу согласилась. Это позволит мне сдать свою квартиру в Остине на месяц и получить очень нужные сейчас деньги, а заодно, надеюсь, даст время и пространство разобраться, какого черта я вообще хочу от жизни.

— Я даже не уверен, что понимаю, что такое этот ваш «ребрендинг», — говорит Колтон.

Я прочищаю горло, мысленно готовясь к бою.

— Это значит взять все лучшее и уникальное в вашем бизнесе и выразить это в новом визуальном образе, который люди сразу будут узнавать и связывать с вашим первоклассным хозяйством. По сути, создать узнаваемую айдентику, которая поможет вам выделяться.

— Мы и так знаем, кто мы, — ровно отвечает Колтон. — Нам не нужно, чтобы вы это объясняли. И мы уже выделяемся во всем, что действительно имеет значение.

— Прекрасно. — Я натягиваю улыбку. — Значит, моя работа будет чертовски проще. Я просто соберу все это в единое целое: логотип, сайт и общее настроение бренда…

— Настроение? — Он фыркает и поворачивается к отцу. — Ты вообще слышишь, что она говорит?

Дейл пожимает плечом.

— Я люблю хорошее настроение.

— Что? Да это… уф. — Колтон опускает голову и проводит ладонью по затылку. — Она совсем не это имеет в виду. Нас знают за постоянство. За качество. За то, что мы хорошо делаем свою работу. Вот наш бренд. А не какое-то модное «настроение».

Он смотрит на меня, и я подавляю желание поежиться.

В этом ковбое есть что-то холодное.

И одновременно я чувствую, как мое лицо становится все горячее.

Полный вынос мозга.

Печальная правда в том, что мужчина он чертовски красивый.

Резкая линия челюсти, покрытая ровно такой щетиной, какая нужна. Полные губы. Сильно загорелая кожа, а на прямом носу и обветренных щеках россыпь веснушек.

И тело у него тоже будь здоров.

Широкие плечи и руки идеально заполняют зеленую клетчатую рубашку. Когда он снова кладет ладони на узкие бедра, я замечаю, насколько плотно его «Рэнглеры» облегают задницу и бедра.

И еще.

Руки.

У Колтона они огромные. Толстые пальцы лежат у края потертого ремня, который он носит.

Совсем не похожи на тонкие, влажные, молочно-белые ручонки Рэндольфа Третьего.

Колтон не ерзает. Даже не моргает. Просто смотрит на меня. Смотрит и смотрит. Это нервирует. И бесит.

Я встала ни свет ни заря, чтобы три часа ехать сюда из Форт-Уэрта, и вот так со мной обращается мой вроде как второй начальник?

— Я здесь не для того, чтобы стереть ваше наследие, — спокойно отвечаю я, хотя сердце колотится как бешеное. — Я здесь, чтобы показать его миру. Чтобы больше людей смогли оценить качество того, что вы делаете на ранчо.

Мне не впервые приходится защищать свою профессию.

Люди не понимают ценности хорошего брендинга, пока не увидят результат. А потом наступает то самое: «А-а-а, вот теперь понятно», когда посыл, визуальный образ и миссия складываются в единую красивую, умную систему.

Перед тем как созвониться с Дейлом в конце прошлой недели, я поискала информацию о ранчо в интернете.

Много времени это не заняло, потому что у ранчо нет ни сайта, ни вообще какого-либо присутствия в социальных сетях.

Нашлось несколько статей о лошадях, выведенных Уоллесами и побеждавших на соревнованиях и родео. Еще в протоколе местного школьного родительского комитета упоминалось пожертвование Дейла и его жены Пейдж на оплату преподавателя по шахматам. Были и данные об аукционах по всей стране, где лошади разведения Уоллесов продавались за совершенно неприличные суммы.

А кроме этого — ничего.

И, если честно, я даже немного это уважаю.

Хотя с точки зрения бизнеса отсутствие продуманного присутствия в интернете все равно кажется мне сомнительным решением.

— Нам не нужно внимание, — отрезает Колтон. — Наша репутация говорит сама за себя. Те, кому мы действительно нужны, нас и так найдут.

Жар сдавливает легкие.

— Репутация — это почти все. Но на одной репутации далеко не уедешь. Судя по тому, что я уже увидела, вы невероятно гордитесь тем, что делаете. И да, вы делаете это хорошо. Возможно, лучше всех. Так почему бы не подняться на новый уровень? Почему бы не сделать ваше имя более известным? Я вижу здесь огромный потенциал.

— Больше не всегда значит лучше. — Руки Колтона по-прежнему лежат на бедрах. — Вообще-то мы и так загружены почти до предела. А учитывая, что родители постепенно отходят от дел…

— Я старый, но еще не умер, — вставляет Дейл.

Колтон не сводит с меня глаз, хотя обращается к отцу.

— Зато ты принимаешь настолько сомнительные решения, что я начинаю думать: на пенсию тебе стоит уйти раньше, а не позже.

— Эй, ребята? — Билли подается вперед. — По-моему, мы уже начинаем выносить семейный сор из избы. Мы ведь не хотим спугнуть Лейни, правда?

— А я об этом не подумал, — невозмутимо отвечает Колтон. — Тогда давайте продолжим. Может, мне даже не придется провожать ее обратно в Даллас.

— Форт-Уэрт, — поправляю я.

Дейл шумно выдыхает.

— Я не люблю давить авторитетом, но ты забываешь, что владелец здесь я, сын. Ты управляющий, и да, должность у тебя серьезная. Но в конечном счете решения принимаю я. И зарплату подписываю тоже я. Хочешь, чтобы я ушел на пенсию? Хорошо. Но прежде чем это случится, я хочу, чтобы Лейни сотворила здесь свою магию. — Дейл направляется к двери. — И хочу, чтобы ты ей помог. Мы друг друга поняли, Кольт?

На острой челюсти Колтона дергается мышца.

— Вот только этой головной боли мне сегодня и не хватало.

— Нам как раз не хватает твоего отношения, — тут же парирует Дейл. — Ты знаешь ранчо лучше всех. Твоя работа — вводить новых сотрудников в курс дела. Вот и займись своей работой. Больше я ни о чем не прошу.

Колтон делает глубокий, до крайности недовольный вдох, и его грудь раздувается.

— Сколько тебе лет, Лейни?

Я красная как свекла. Знаю это наверняка.

— Двадцать четыре.

Этот придурок запрокидывает голову и смеется.

Низкий, густой, дымный смех, от которого мои соски начинают творить какую-то ерунду под бюстгальтером.

— Двадцатичетырехлетний эксперт.

— Я занимаюсь этим уже несколько лет, большое спасибо. И у меня десятки очень довольных клиентов.

— Ну конечно. Забавно.

— А я богат, — отрезает Дейл тем самым строгим голосом «я здесь начальник». — И стал богатым потому, что принимал правильные решения для бизнеса. Если ты помнишь, я унаследовал от своего отца уважаемое, но убыточное хозяйство. Тридцать лет спустя… — Он обводит взглядом совершенно новые офисы вокруг нас. — Что-то осталось прежним, а что-то изменилось до неузнаваемости. Я заслужил право принимать окончательное решение. Нам нужна помощь Лейни. Ребрендинг пойдет на пользу ранчо и нашей семье. Всей нашей семье, включая Дина. Почему тебя это так задевает?

Колтон чуть склоняет голову.

И когда отвечает, голос у него уже совсем другой.

— Ты знаешь почему.

Я чувствую между Дейлом и его сыном какой-то скрытый подтекст.

Что-то там определенно есть.

Во время нашего первого телефонного разговора Дейл успел подробно рассказать мне обо всех своих шестерых детях, а я едва успевала записывать.

Мне ужасно понравилось, с какой гордостью Дейл рассказывал о кулинарных талантах Бека и о том, как здорово Билли разбирается в цифрах. Про Колтона он сказал, что тот «трудяга, который любит свою семью больше всего на свете».

Билли сегодня утром выразилась несколько прямолинейнее: он «жесткий» и «чертовски угрюмый, но не без причины».

Теперь мне интересно, что это за причина.

Но лезть не в свое дело я не собираюсь.

Я здесь, чтобы блестяще выполнить работу, получить от Дейла восторженную рекомендацию и наконец разобраться, какого черта хочу делать со своей жизнью.

Да и кто знает, с кем я здесь познакомлюсь?

Может, с будущим начальником.

Будущим деловым партнером.

Будущим мужчиной.

Колледж был царством случайных перепихонов. Я думала, что в бизнес-школе наконец встречу кого-нибудь, кто годится на роль настоящего парня, но местная сцена знакомств оставляла желать лучшего.

Теперь мне двадцать с небольшим, и я ни разу не была по-настоящему влюблена.

Ну, по крайней мере, в человека, который любил бы меня в ответ.

На первом и втором курсах бакалавриата я по глупости время от времени спала с одним парнем. Он все еще любил свою бывшую, которая осталась дома, в Мэне, и прямо мне об этом говорил. Но я тогда была наивной дурочкой и почему-то решила, что рано или поздно он забудет о ней и начнет думать обо мне.

Секс был отличным.

В свитерах он выглядел чертовски горячо.

Пах дорогим одеколоном и покупал мне хорошее пиво. По тем временам это был Coors Light — огромный шаг вперед по сравнению с Busch или Natty Ice, которыми мы давились на вечеринках в студенческих братствах.

Я влюбилась по уши.

Наверное, он это почувствовал, потому что внезапно перестал отвечать на мои сообщения и звонки.

В том семестре я много плакала.

Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, какой была идиоткой. Но кое-чему эта история меня все-таки научила: когда дело касается мужчин, нужно жить в реальности.

Нельзя изменить человека. И все нужно принимать ровно таким, каким оно выглядит.

Вот как с Колтоном. Если он ведет себя как угрюмый мудак, значит, он и есть угрюмый мудак.

Если парень говорит, что хочет только иногда встречаться и развлекаться, значит, именно этого он и хочет.

Точка.

Никаких надежд.

Никаких фантазий о том, что классный секс каким-то волшебным образом перерастет в классные свидания, а потом — в любовь.

Проблема в том, что я действительно хочу влюбиться.

Просто не знаю, где найти мужчину, который хочет того же.

Все, кого я встречаю, ничем не отличаются от этого Злого Клинта Иствуда. Да, возможно, в постели он хорош. С такими руками как иначе?

Но в итоге все равно разочарует меня.

Сделает больно.

— Я правда не могу сейчас взвалить на себя еще и это, пап, — говорит Колтон. — У меня и так школа…

— У тебя нет выбора. — Дейл проводит ладонью по лицу. — И больше я не хочу слышать об этом ни слова, понятно? Вместо этого сегодня ты покажешь Лейни ранчо. — Он смотрит на меня. — Покажи ей, что значит быть Уоллесом.

Колтон целую секунду просто смотрит на отца.

— Ты серьезно заставишь меня это делать?

— Как я уже сказал, это твоя работа. Так что да.

— Ты идеальный человек, чтобы Лейни походила за тобой хвостом, — говорит Билли, стряхивая с рубашки невидимую пушинку. — С тобой она увидит понемногу всего.

— Мне ведь не нужно объяснять, что если ты ее спугнешь, у нас с тобой будут очень большие проблемы? — спрашивает Дейл.

Часть меня хочет вмешаться.

Запротестовать.

Попросить избавить меня от сомнительного удовольствия провести день в обществе этого типа.

Одна мысль о том, что я буду путаться у него под ногами или раздражать его, заставляет меня нервничать.

В мире моих родителей женщины никогда, ни при каких обстоятельствах не доставляют мужчинам неудобств.

Но я начинаю понимать, что иногда именно неудобной и приходится быть, если хочешь получить желаемое.

Ну и что, если этот придурок меня ненавидит?

Я здесь для того, чтобы работать.

И платят мне за эту работу, между прочим, очень щедро.

После нашего первого разговора я отправила Дейлу предложение, а он заявил, что беру за свои услуги слишком мало. Тут же удвоил мою почасовую ставку и добавил, что в конце проекта меня ждет премия, если я закончу все в срок.

Так что теперь у меня чуть меньше двух месяцев, чтобы разработать полный фирменный стиль и помочь его запустить.

Обычно этого времени более чем достаточно, особенно учитывая, что сейчас у меня нет ни учебы, ни другой работы.

Но если этот рычащий ковбой твердо намерен мешать мне на каждом шагу, кто знает, успею ли я вообще к дедлайну?

Словно прочитав мои мысли, Дейл встречается со мной взглядом.

Он согласен: чем раньше начну, тем лучше.

Я приехала вчера и уже успела разобрать чемоданы. Но теперь опускаю глаза на свои джинсы и сабо и внезапно понимаю, насколько я не готова.

Я совершенно точно одета не для того, чтобы целый день ходить хвостом за управляющим ранчо.

Я же домашняя девочка, помните?

Я знала, что ради этой работы придется иногда бывать на улице, но думала, это случится позже.

Возможно, после нормального приглашения, которое даст мне время подготовиться.

Но дареному коню в зубы не смотрят.

Дейл дает мне шанс.

И черта с два я его упущу.

— Только блокнот возьму.

Я пересекаю комнату и начинаю рыться в большой сумке, которую оставила на соседнем стуле.

Колтон фыркает.

— Невероятно.

— Напомни, кому из вас шесть лет? — спрашивает Дейл. — Тебе или Дину?

Когда я выпрямляюсь, зажимая блокнот под мышкой, пульс на секунду сбивается.

Кто такой Дин?

Колтон — отец?

Тогда понятно, почему он упоминал школу.

И еще…

Получается, он женат?

А тебе какая разница?

— Я не буду мешать, — говорю я. — Просто сделаю еще немного заметок, может, набросаю пару эскизов, чтобы расшевелить воображение. Мне очень хочется увидеть остальную часть ранчо.

Колтон смотрит на меня искоса.

Опять щурится.

Из-за этого он становится похож на огромного, сурового и совершенно недружелюбного медведя.

— Как хочешь, — бурчит он.

Потом открывает дверь, выходит и с силой захлопывает ее за собой.

Дейл тяжело вздыхает.

— Господи Иисусе, Спаситель наш, прошу, дай мне сегодня достаточно терпения, чтобы не причинить телесных повреждений собственному сыну. Столько лет продержались. Во имя Иисуса молимся. Аминь.

Билли поворачивает голову ко мне.

— Хочешь, я сама тебя провожу? Я с удовольствием…

— Ты мне нужна здесь, в офисе, Билли. — Дейл засовывает руки в передние карманы джинсов.

Билли заметно сникает.

— Точно. Поняла.

Дейл смотрит на меня.

— Я искренне прошу прощения за поведение сына. Если тебе некомфортно…

— Все нормально. — Я берусь за дверную ручку. — Нам с ним необязательно дружить, чтобы работать вместе. Я справлюсь.

Дейл приподнимает бровь.

— Уверена?

— Абсолютно. Если узнаю о каких-нибудь планах, связанных с убийством, сразу вас позову, ладно?

Он смеется.

— Договорились. Хорошо вам провести время.

Вот только веселиться я совершенно не собираюсь, когда торопливо выхожу наружу.

Не то чтобы мне обязательно нужно расположить Колтона к себе. Но работать будет намного проще, если он хотя бы перестанет вот так меня избегать.

Оглядываюсь направо, потом налево и понимаю, что понятия не имею, куда он, черт возьми, подевался.

Позади приоткрывается дверь, и наружу выглядывает Билли.

— Колтон всегда паркуется перед домом родителей. Вон тот одноэтажный, видишь? Черный пикап. Ему нравится, потому что он такого же цвета, как его душа.

— Ха.

— Ты точно нормально к этому относишься? Папа иногда бывает довольно напористым.

Я усмехаюсь.

— Билли, Колтон не первый сложный мужчина, с которым мне приходилось работать. И уж точно не последний.

Она улыбается, щурясь от яркого утреннего солнца.

Билли так похожа на брата, что я невольно смотрю на нее еще раз. Тот же нос. Та же мимика.

Но характер совсем другой.

Добрая.

Теплая.

— Мне не терпится увидеть, что у вас получится, — говорит она. — Удачи.

Она мне понадобится.

— Спасибо.

В животе ухает, когда воздух наполняется рокотом двигателя.

Почему-то я сразу понимаю: это Колтон заводит свой пикап.

Наверняка какое-нибудь нелепое чудовище размером с дом, с восемью колесами и расходом топлива как у небольшого самолета.

Я опускаю взгляд на эти дурацкие сабо на каблуке, которые сегодня надела, и ругаюсь.

Я вообще-то пыталась создать образ милой ковбойши, которая на самом деле ничем ковбойским не занимается.

Я думала, что сегодня буду работать в помещении, потому что… ну, именно там я обычно и работаю.

В помещении.

За компьютером.

За столом, вокруг которого обычно стоят штук пять недопитых напитков.

Но, очевидно, я просчиталась.

Собрав всю храбрость, какая у меня есть, и мысленно помолившись, чтобы не сломать лодыжку, я срываюсь с места.

Я приехала сюда работать.

И черта с два сделаю эту работу плохо.

Я еще заставлю тебя офигеть, Кольт.

Колтон.

Да какая, к черту, разница, как тебя зовут с этим твоим идиотским, но почему-то слегка сексуальным именем.

И да. Пошел ты.

Я смеюсь.

Громко, раскатисто — так, что смех отдается у меня в груди и животе.

Окна в пикапе опущены — я всегда езжу так, когда стоит такая хорошая погода, — поэтому, надеюсь, она меня слышит.

Глядя через лобовое стекло, как она несется ко мне, я начинаю смеяться еще сильнее. Еще громче. Хотя внутри у меня все скручено узлом.

В этих джинсах и туфлях она похожа на гребаного фламинго. Длинные стройные ноги, волосы развеваются на бегу. Она размахивает локтями, изо всех сил пытаясь не потерять равновесие, пока пересекает двор по направлению к подъездной дорожке. Нога попадает в ямку в траве, Лейни подается вперед и лишь в последний момент умудряется удержаться, чтобы не полететь кувырком — задницей через сапоги. Точнее, через свои сабо.

Я хватаюсь за ручку двери. Надо же ей помочь, да?

Но тут она выпрямляется. Расправляет плечи. Наши взгляды встречаются через лобовое стекло, и неприкрытый вызов в ее лице — настоящая ярость — снова заставляет меня рассмеяться.

Не-а. Помощь ей не нужна.

Ей нужно отсюда уехать.

Я веду себя как мудак. Признаю. Но красивая «специалистка по брендингу» на пассажирском сиденье нужна мне примерно так же, как лишняя дырка в голове. Она несет полную хрень — такие люди, слишком увлеченные, слишком искренние и, мать их, слишком молодые, всегда что-нибудь да несут, — а моя работа состоит в том, чтобы защищать семью от шарлатанов вроде нее.

И не будем забывать, что мои братья уже почти на три часа меня опережают. До смерти Эбби я тоже являлся в конюшни или в офис ровно к четырем утра. Теперь раньше восьми пятнадцати я почти никогда не появляюсь. Ненавижу начинать день уже отстающим, но зато я чертовски хорошо научился наверстывать упущенное.

Иногда приходится работать по выходным — если уж начистоту, то довольно часто, — но Дин не против ездить со мной. Наоборот, теперь, когда он подрос, ковбойская работа ему по-настоящему нравится.

Лейни не отводит от меня глаз до самого конца своего фламинго-забега к пикапу. Надо отдать ей должное: девчонка прекрасно умеет послать человека нахрен без единого слова.

Я бы даже восхитился ее характером, если бы не относился с подозрением ко всему, что она собой представляет.

Ко всему, во что она верит.

Атмосфера. Вайб. И что, черт возьми, мне делать с этим вайбом?

И да, возможно, я немного переживаю, что отец взвалил на себя больше, чем сможет потянуть. Я не врал Лейни, когда сказал, что мы заняты. У нас осенний сезон отела, и сейчас самый разгар. Но даже если бы его не было, я не представляю, куда еще расширять хозяйство. Мы только что построили новый манеж — мы с отцом решили, что давно пора запустить программу подготовки к гонкам вокруг бочек, — и по части персонала уже работаем на пределе.

По части того, сколько вообще могу вынести я, тоже.

Перекинув запястье через руль, я смотрю вперед, пока Лейни забирается в машину.

— Спасибо, что подождал. — Она запыхалась.

— Не за что. — Я слегка приподнимаю пальцы вместо приветствия и сдерживаю ухмылку. — Ну как ты?

Она захлопывает дверь, и внезапно я снова смотрю на нее.

Лицо раскраснелось. Щеки приятного розового оттенка. Она тяжело дышит, пышная грудь вздымается и опускается, натягивая пуговицы на рубашке.

Кожу начинает покалывать. Будь на ее месте любая другая женщина, я бы уже приглашал ее в пятницу вечером в «Рэттлер» послушать местную кавер-группу «Фриски-Виски». Но эта? Эта двадцатичетырехлетняя специалистка по полной хрене?

Я к ней и на пушечный выстрел не подойду.

Она одаривает меня такой широкой улыбкой, что видны острые клычки. В глазах искрится ярость.

— У меня все просто охренительно. А у тебя?

Внутри что-то дергается. Нет, скорее сжимается так, что мне становится немного трудно дышать.

Значит, вот как играем.

— Просто, блядь, чудесно.

Я стараюсь не смотреть, как она подтягивает джинсы, устраиваясь на сиденье. Свое неспособное отвести взгляд поведение я списываю на то, насколько непривычно вообще видеть девушку в моем пикапе. В последний раз это было… никогда?

Мама и Билли предпочитают ездить сами, а случайный секс у меня обычно случается в чужой постели или на чужом заднем сиденье.

— Хочешь об этом поговорить? — Волосы падают ей на лицо, когда она наклоняется, чтобы пристегнуться.

Я включаю заднюю передачу.

— О чем?

— О погоде, — невозмутимо отвечает она.

— Погода хорошая. Жарко. Но хорошая.

— Да ладно. Почему ты мне не доверяешь?

Вот же зараза, сразу в лоб.

Бесит.

Кем она вообще себя возомнила?

— Потому что.

Она ждет продолжения.

А я не продолжаю.

— Отлично. Я все равно лучше работаю в тишине. — Выпрямившись, она кладет блокнот на колени и снова дарит мне эту злую, сверкающую улыбку. — Спасибо, что разрешил поехать с тобой.

— Просто не путайся под ногами, ладно? — Я выезжаю с подъездной дорожки.

На долю секунды мелькает мысль повернуть направо. Эта дорога ведет в Хартсвилл, ближайший к ранчо город. Оттуда она могла бы уехать домой на автобусе.

Вот это наверняка ее взбесило бы.

Она бы сорвалась на меня? Может, даже влепила пощечину?

От этой мысли кровь быстрее бежит по венам. Одно я знаю точно: отец меня убьет. Как бы меня ни бесила эта мисс Идеальность, разочаровать отца я боюсь куда больше.

Лейни ведь наверняка приехала сюда на своей машине, да? Где она припарковалась? И вообще, на чем ездит?

Какого хрена мне не все равно?

Я слишком резко сворачиваю налево, к конюшням. Пикап дергается, Лейни хватается за дверь, но не произносит ни слова. Просто продолжает смотреть через лобовое стекло, крепко сжимая ручку в другой руке.

Вот это меня и заводит.

Похоже, ее не так-то просто вывести из равновесия. И мне вдруг становится интересно, насколько весело было бы попытаться.

— А что будет, если я все-таки начну путаться у тебя под ногами? — Она снимает колпачок с ручки. — Шериф приедет и арестует меня?

Я хмурюсь.

— Шериф?

— Ну у вас же должен быть шериф. Знаешь, такой мужик с пушкой, десятигаллонной шляпой и наручниками…

— Наручниками? — Я впиваюсь в нее взглядом.

— Да, наручниками.

Она поднимает руки, показывая запястья. Кожа с внутренней стороны нежная, белая, косточки тонкие. Видны крошечные голубые венки, которые словно дорожки тянутся к ладони.

Меня охватывает совершенно идиотское желание узнать, какая у нее там кожа на ощупь.

И какая она на вкус.

Я так сильно прикусываю язык, что чувствую кровь.

— Я понимаю, что ты делаешь.

— Расскажи мне, что именно я делаю с этими наручниками, Колтон. Пожалуйста.

— Ты пытаешься вывести меня из себя, снова и снова повторяя это слово.

— Какое слово?

— Ты прекрасно знаешь.

— Вообще-то не знаю.

Я стискиваю руль так, что костяшки белеют.

— Наручники.

Она поворачивается ко мне, прижимаясь спиной к двери.

— И почему слово «наручники» должно тебя так заводить? Потому что ты хочешь сам надеть их на меня? За неповиновение?

Неприлично.

Прекрасно.

Смех поднимается изнутри и уже готов сорваться с губ. Но почему-то мне кажется, что смеяться над ее шуткой — это ведь шутка, да? — нельзя. Потому что тогда придется кое в чем признаться.

В чем именно?

В том, что да, мне бы чертовски понравилось застегнуть наручники на ее руках за спиной.

Нет.

Еще лучше — над головой. Тогда у меня был бы совершенно свободный доступ к этому рту…

Так. Так-так-так. Это было слишком откровенно. И слишком подробно.

И у нее в голове сейчас та же картинка? Потому что ярость в ее глазах теперь обжигает. И даже выглядит голодной.

Не успеваю опомниться, как киваю на бардачок.

— Сделай одолжение.

— Только не говори, что там наручники. Ты что, шериф?

— Похоже, у тебя слабость к правоохранителям.

— Не мой тип.

— А какой тогда твой?

— Не мудаки.

Я фыркаю.

С каких это пор я вообще так фыркаю? Мне что, восемьдесят семь?

— Тогда ты меня полюбишь.

— Уже.

Она натянуто улыбается и открывает бардачок. Увидев, что внутри, моргает, и ее улыбка… становится почти искренней. Будто она приятно удивлена. Даже восхищена — и не пытается этого скрыть.

— Господи, Колтон, ты, оказывается, умеешь веселиться?

Она достает маленькую бутылку бурбона Woodford Reserve и три сигары «Маканудо» в индивидуальных упаковках.

— На веселье времени нет. — Я забираю у нее одну сигару и разрываю упаковку. — Но некоторые дни пережить тяжелее, чем другие. Бурбон согревает, когда холодно.

Лейни смотрит в окно на сухой пейзаж, который уже начинает дрожать в приближающемся полуденном зное.

— Здесь вообще бывает холодно?

— В феврале, в четыре утра? Да, бывает.

— А когда не холодно, какое у тебя оправдание для выпивки?

Не задумываясь, я смотрю в зеркало заднего вида на бустер Дина. Он весь в крошках от Goldfish и каких-то белых пятнах непонятного происхождения.

Йогурт? Мел? Блевотина?

— С бурбоном все становится лучше.

Я опускаю руку в карман дверцы, и пальцы сразу находят привычные очертания резака и зажигалки.

Выпрямившись, замечаю, что Лейни тоже смотрит в зеркало. Потом переводит взгляд на меня, и теперь на ее лице чистейший шок.

— Ты отец.

Я коротко киваю.

— Ага.

— Сколько ему…

— Шесть.

— Ты…

— Нет.

— Ты даже не знаешь, что я хотела спросить.

— Знаю. — Я обрезаю кончик сигары, перекатываю «Маканудо» между пальцами и зажимаю ее зубами, направляя машину ладонями у самого основания кистей. — Знаю, потому что именно это все спрашивают, когда узнают, что у меня есть ребенок. Нет, я не женат.

— Но ты…

— Был женат? Да.

Она опускает взгляд на бутылку бурбона у себя в руке.

— Теперь понятно, почему ты возишь это с собой. Быть родителем-одиночкой…

— Подержи руль, ладно? Мне надо прикурить.

Теперь Лейни просто таращится на меня.

— Ты шутишь.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты порулила, пока я прикуриваю сигару, потому что я не переживу следующие сколько-то там часов, пока ты будешь путаться у меня под ногами, без никотина.

Она кривит губы и скрещивает руки на груди.

— Я не собираюсь поддерживать эту мерзкую привычку.

— Ладно. — Я чуть приподнимаю ногу. — Тогда буду рулить коленями. Вообще-то у меня неплохо получается. Пока не перестает получаться.

Ее глаза расширяются.

— Ты пытаешься меня убить.

— Может быть.

— Господи Иисусе.

Она хватается за руль, а я посмеиваюсь, чиркаю колесиком зажигалки и делаю несколько коротких быстрых затяжек, пока сигара не разгорается.

— Мне ведь не нужно объяснять тебе, что вести себя со мной настолько по-мудацки — это тупо и, возможно, даже незаконно, да? — спрашивает она. — Ты все-таки взрослый человек и, надеюсь, должен понимать такие вещи.

Ухмыляясь, я забираю у нее руль. Кабину наполняет землистый запах табака.

Обычно я в машине не курю. И настолько рано тоже. Но отчаянные времена требуют никотина. Много, очень много никотина. Слава богу, баночка с никотиновыми пакетиками надежно лежит в заднем кармане. Еще одна мерзкая привычка, но мне ведь надо хоть от чего-то получать удовольствие. Если мой единственный порок — время от времени словить никотиновый приход, значит, по-моему, я еще вполне неплохо держусь.

— Разве ты только что не сказала, что я шериф? — Я высовываю руку с сигарой в открытое окно, и дым тут же подхватывает ветер. — Значит, здесь я устанавливаю правила. А правила говорят, что твое присутствие на ранчо — пустая трата времени и денег для всех. Я в бешенстве на отца за то, что он тебя нанял. — Я снова зажимаю сигару зубами, пытаясь не сорваться. — Меня бесит, что он решил, будто нам нужно «встряхнуться».

Но Лейни, заноза в заднице, только смотрит на меня с веселым блеском в глазах.

— Полегчало, когда выговорился?

Я мрачно усмехаюсь.

— Ха. Вообще-то… нет. Не полегчало.

— Тогда, может, сработает для меня. — Она делает вдох. — Я не думаю, что ты злишься из-за того, что твой отец нанял меня. Ты злишься потому, что он не сказал тебе об этом заранее. Твое самолюбие задели, и теперь ты дуешься и смолишь свои раковые палочки, потому что тебе сделали больно. Но вместо того, чтобы сказать это вслух…

— Эй. Я пытался поговорить с отцом.

— Но вы так и не поговорили, правда?

Тишина.

Черт, она права.

Хотя это отец меня оборвал. Да, я вел себя грубо.

Подавайте на меня в суд.

Может, иногда праведный гнев и правда приносит удовольствие. Во всяком случае, он лучше той злости, которая рождается из грусти, перегруза или одиночества.

— И теперь ты выливаешь весь свой психоз на меня, — продолжает Лейни. — Да пожалуйста, делай что хочешь. Но твой отец уже заплатил мне аванс. И у меня уже есть несколько действительно сильных идей для вас. Это произойдет, Колтон. С твоим участием или без него.

Я едва не откусываю кончик сигары.

— Ты закончила свою речь?

— Нет. И вообще, в чем проблема? Ты правда считаешь, что вообще не иметь сайта лучше, чем иметь профессионально сделанный сайт, который показывает, кто вы такие и в чем ценность вашей работы? Ты не хочешь вдохновлять людей? Ты не гордишься тем, что вы здесь создали? Не хочешь показать это миру? — Она указывает вперед, за лобовое стекло. — Я не угроза, Колтон. Я союзник. И, между прочим, оказываю тебе огромную чертову услугу, оставаясь здесь, несмотря на то, что ты ведешь себя как законченный придурок.

Я затягиваюсь сигарой.

И нет, меня совершенно не заводит то, насколько беспощадно честно она со мной разговаривает.

Кто вообще вот так идет напролом и сразу говорит все как есть?

Кто бывает настолько смелым?

И с каких это пор мне нравится, когда меня так жестко ставят на место?

— Теперь закончила? — Голос я держу ровным, хотя кровь буквально беснуется под кожей.

— Думаю, да. — Она шумно выдыхает. — Уф. А мне и правда полегчало.

— Тебе надо прекратить.

— Что?

— Так подставляться.

До нее доходит, и она смеется.

— А-а. Ты имеешь в виду — подкидывать тебе поводы для неприличных шуток. Это было не специально, честно.

— А я вот честно обещаю тебе одно. — Я зажимаю сигару между большим и указательным пальцами и поворачиваю голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Ты уедешь отсюда, понимая разницу между тем, что действительно важно, и полной хренью. Какое отношение сайт имеет к тому, что мы разводим самых здоровых, счастливых и лучших лошадей по эту сторону реки Колорадо? А скот, который мы растим? Люди, которым мы даем работу? Земля, за которой мы изо дня в день гнем спины — в дождь и в жару? Вот что имеет значение. Вот кого я хочу вдохновлять. Мне плевать, как все выглядит. Мне важно, как все есть на самом деле.

— Ничего себе, пошел в глубину. Мне нравится.

Я шумно втягиваю воздух носом.

— На это я отвечать не буду.

— Но ты уже ответил.

Я делаю долгую затяжку. Никотин наконец растекается по крови, понемногу ослабляя узел в животе.

Я все жду, что Лейни вытащит пробку из бутылочки Woodford, которую до сих пор держит в руке. Пить на работе было бы с ее стороны дико непрофессионально. И вообще проблематично. Но мне почему-то хочется увидеть, как она расслабится. Хочется увидеть, как она облажается. Я убеждаю себя, что тогда у меня просто появится еще один аргумент, который можно будет предъявить отцу, когда все неизбежно полетит к чертям.

Но я знаю, что есть и другие причины, по которым мне хочется выяснить, насколько далеко я могу зайти с этой женщиной.

Мне нравится, что она говорит как есть.

Нравится чуть сильнее, чем следовало бы.

А это уже прямой путь к неприятностям.

— Новый сайт, соцсети и вся эта ерунда только привлекут к нам ненужное внимание и будут отнимать время у наших семей и у дела, которым мы зарабатываем на жизнь, — продолжаю я. — Это будет только отвлекать нас от работы. От настоящей работы — поддерживать живых существ здоровыми и, собственно, живыми.

Я сразу понимаю, что попал в цель: она отводит взгляд и на целую секунду замолкает. Сглатывает. Я замечаю, как она убирает выбившиеся волнистые пряди за уши, открывая мочки, сплошь усеянные проколами.

Интересно, что еще у нее проколото?

Член дергается.

Я отвожу взгляд.

Намекнуть, что ее работа ничего не значит, было по-мудацки. Но здесь она и правда не имеет особого значения. Может, в больших модных городах вроде Форт-Уэрта, Далласа и Остина это важно. Там людям нужно внимание.

А здесь мы просто хотим пережить еще один сезон.

Конечно, благодаря отцу у нас есть некоторый запас прочности на случай беды. Но достаточно одного плохого урожая, одного серьезного наводнения, одного неудачного года на сырьевом рынке — и мы запросто можем снова оказаться у разбитого корыта.

Меня дико бесит, что сейчас мы думаем о брендинге и сайтах, когда следовало бы думать о том, что в прошлом году у нас было историческое наводнение. Нам нужны дамбы. Нужен план, по которому все новые здания будут строиться на возвышенностях.

И даже не начинайте про нестабильные цены на говядину. Да, наше стадо сравнительно небольшое — всего около тысячи голов, — но любые серьезные скачки цен мы чувствуем очень даже болезненно. Падает цена на говядину — снижается спрос на скот, а значит, падает и спрос на лошадей, которых ранчеры используют для работы со стадом.

А эти лошади — наш хлеб.

— Просто выживать недостаточно, — наконец говорит Лейни. — Может, если бы ты ставил перед собой цели чуть повыше, мой талант не казался бы тебе такой угрозой. Потому что я талантлива. Ты говоришь, что гнешь спину? Я тоже. Я принесла своим клиентам миллионы долларов выручки. Черт, я основала собственную компанию в девятнадцать лет. Наняла адвоката, чтобы он оформил все документы для ООО, и все такое. А ты что делал в девятнадцать?

Я слегка приподнимаю пальцы с руля, будто ее резюме меня ни черта не впечатляет.

— Строил наследие.

— И дрочил в бараке.

— Эй! Дрочить в бараке — это местный обряд посвящения.

Я только что перешел черту?

Подкалывать друг друга — это одно.

Флиртовать — совсем другое.

Уголок ее губ дергается. Что-то цепляет меня изнутри за грудь.

Я это игнорирую.

— Ты злой, — говорит она.

— У меня нет времени ходить вокруг да около. Предпочитаешь, чтобы я заливал тебе в уши всякую хрень, а потом выстрелил в спину по дороге в церковь?

Лейни кладет ладонь на лоб и зачесывает волосы назад.

— Ты умудрился напихать в одну фразу столько литературных приемов, что я вообще не понимаю, к чему ты клонишь. Но честность я ценю. Всегда. Необязательно только при этом вести себя как задница.

— Думаешь, я задница? — Я резко сворачиваю налево и паркуюсь перед одним из новых зданий на нашей территории. — Подожди, пока познакомишься с парнями, которые и правда дрочат в бараке.

Лейни стонет и убирает бутылочку Woodford обратно в бардачок.

— Жалею, что вообще это сказала.

— Знаешь что? — Я глушу двигатель. — Может, сегодня я и правда научу тебя кое-чему о жизни на ранчо. Правило номер один: не извиняйся, если на самом деле не сожалеешь.

Она распахивает дверь.

— Тогда за историю с наручниками я точно не извиняюсь.

Мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Она соображает на лету.

Она смешная.

И она — огромная, мать ее, проблема.

Огромная конюшня затихает в ту же секунду, как я переступаю порог — Колтон придерживает для меня дверь.

Такое чувство, будто работники ранчо — заклинатели лошадей? Или как вообще называются люди, которые здесь работают? — услышали стук моих сабо по деревянному полу и сразу поняли: явился кто-то чужой.

С десяток мужчин и женщин отрываются от своих дел и с нескрываемым любопытством таращатся на меня. Даже лошади высовывают головы из денников. Смотрят огромными, выразительными глазами, блестящими в солнечных лучах, которые льются через распахнутые двери.

Запах в конюшне я могу описать только одним словом — теплый.

Теплые животные. Теплое сено. Теплое солнце.

И вообще-то здесь очень приятно. Как-то по-особенному спокойно.

А вот оказаться в центре всеобщего внимания совсем не приятно. Я неловко машу рукой, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.

— Привет. Эм… всем привет.

Все машут в ответ, но никто ничего не говорит. Продолжают глазеть.

Может, все это и правда было ошибкой. Колтон, конечно, идиот, но кое в чем он все-таки оказался прав. Вслух я в этом ни за что не признаюсь. И все же его слова заставили меня задуматься.

Он задел старую, до боли знакомую рану. Ту самую, которая шепчет, что я ничего не значу, а все, чем я занимаюсь и что мне дорого, — глупости.

Колтон, самодовольный сукин сын, просто проходит мимо меня. Ни тебе представлений, ни: «О, кстати, вот здесь у нас живут лошади. Это называется конюшня. А вот чем мы тут занимаемся». И уж точно никакого: «Ребята, это Лейни. Она приехала помочь нам вывести маркетинг на новый уровень».

Вместо этого он исчезает в какой-то комнате слева.

Я пользуюсь моментом, чтобы как следует рассмотреть современный конюшенный комплекс, который, по словам Дейла, они построили пять лет назад. Я вообще никогда раньше не бывала в конюшне, поэтому понятия не имела, чего ожидать.

Это место — настоящее архитектурное чудо. Грубый известняк, массивные деревянные балки, выкрашенные в глубокий темно-коричневый цвет. Покатый потолок взмывает вверх на высоту двух, а может, и трех этажей и заканчивается большой башенкой с окнами со всех сторон.

Внизу отполированное дерево денников и широкого центрального прохода блестит. Кто бы ни отвечал за это здание, свою работу он выполняет безупречно.

Несколько лошадей стоят на привязи в широком проходе, делящем конюшню пополам. Другие по-прежнему выглядывают из денников. Они невероятно красивые — блестящая шерсть, длинные гривы, которые рассыпаются по шее, когда лошади встряхивают головами или изгибают шеи.

Людей вокруг полно. Кто-то чистит лошадей в денниках, кто-то закидывает на плечо мешки — подозреваю, с кормом. Когда я представляла жизнь на ранчо, мне казалось, животных здесь будет предостаточно, а вот людей — раз-два и обчелся.

Ну да. Ошиблась.

Я достаю ручку и начинаю строчить новые заметки. А когда поднимаю голову, вижу, как из комнаты выходит Колтон.

Дыхание застревает у меня в горле.

О боже.

О господи боже.

Чапсы.

На нем чапсы.

Коричневые кожаные, слегка потрепанные, закрывающие ноги почти до самых сапог.

Я понятия не имела, что ковбои и правда такое носят. Думала, это исключительно для Принса и стриптизеров-мужчин из каких-нибудь австралийских шоу в Вегасе.

Чапсы удерживает тонкий кожаный ремешок, застегнутый аккурат поверх его паха.

Я пялюсь. И мне становится жарко.

Он натягивает на руки поношенные перчатки, поднимает глаза и ухмыляется.

— Ты там в порядке, Даллас?

Я с трудом сглатываю.

— Форт-Уэрт.

— Почти угадал.

— Вообще-то нет. А зачем… — я облизываю губы, — вы такое носите?

— Перчатки? — Он поднимает руки. — Защита никогда не помешает.

Один из ковбоев громко хохочет.

Рэндольф, может, и подкатывал ко мне на собеседовании, но я не могу представить, чтобы он когда-нибудь позволил себе такую откровенную пошлость.

Да и шутить так он бы не стал.

Хотя это сейчас неважно.

Справедливости ради, я и сама отпускала в разговоре с Колтоном грязные шуточки. А что? Люблю отвечать тем же.

И вообще, чего уж скрывать? На собеседовании в «Престиж» я держалась идеально. Была вежливой, подготовленной, отлично знала историю компании и ее миссию. Не позволяла эмоциям взять верх и все делала безупречно.

А работу все равно не получила.

Так что, наверное, когда я столкнулась с мерзким отношением Колтона, во мне что-то просто сказало: да пошло оно все.

Эту работу я получила.

И даже если бы не получила, я начинаю понимать, что попытки быть идеальной до последней мелочи могут оказаться колоссальной тратой времени.

Я могу прийти и не быть безупречной.

Могу быть собой и все равно блестяще справиться с этим проектом.

По крайней мере, именно это я себе повторяю.

Понятия не имею, способен ли Колтон на самом деле добиться моего увольнения. Дейлу я явно нравлюсь, и совершенно очевидно, что последнее слово на ранчо Уоллес остается за ним.

Кстати, о ранчо.

Мне определенно нужно придумать для него новое название, потому что готова поставить последний доллар на то, что это далеко не единственное «Ранчо Уоллес» в Техасе.

Новое название должно быть уникальным и свежим, но при этом отсылать к фамилии семьи и ее истории.

Я готова как следует покопаться в прошлом.

— Защита нужна только тем, у кого вообще что-то происходит, — беззаботно отвечаю я, постукивая ручкой по блокноту. — А учитывая, какой ты вечно мрачный, Колтон, сильно сомневаюсь, что тебе часто выпадает шанс пустить эти перчатки в дело.

Теперь смеются уже двое — точнее, один ковбой и одна ковбойша.

— А это кто? — спрашивает девушка. — Я Ава, кстати. Кажется, мы с тобой подружимся.

Второй добавляет:

— Можно мы ее оставим? Я Мак. Я бы подошел пожать тебе руку, но буквально весь в дерьме, так что…

Я машу им.

— Очень приятно.

Колтон потушил сигару еще в машине, но по-прежнему держит ее в зубах. Я наблюдаю, как он перекатывает ее во рту, не сводя с меня глаз. Точнее, щурится, а во взгляде отчетливо мерцает раздражение.

— Думаешь, у меня ничего не бывает? — Он усмехается. — Ты лучше понаблюдай, Даллас, а потом скажешь, что думаешь. Ладно?

— Я вообще-то спрашивала про чапсы. — Киваю на его ноги. — Они ведь защищают ноги, да?

Он склоняет голову набок, и сухожилия на шее рельефно проступают под загорелой кожей.

— Гляди-ка. Уже учишься.

— Но от чего ногам нужна защита?

— Наблюдай, Даллас. Ты же ради этого сюда приехала, разве нет?

Он разворачивается ко мне спиной. Потом наклоняется, буквально выставляя передо мной задницу, подхватывает с пола тюк сена и уходит.

Колтон делает это нарочно.

Он что, не понимает, что уже добился нужной реакции и чапсами, и перчатками?

Хотя, может, именно поэтому теперь предоставляет мне место в первом ряду с видом на его совершенно аппетитную, крепкую, мускулистую задницу.

Я закатываю глаза, заметив круглый контейнер в левом заднем кармане его джинсов. Все парни, с которыми я училась в колледже, были помешаны на жевательном табаке. Отвратительная привычка: запах, плевки, черная дрянь, которая застревает на зубах. И я совершенно не удивлена, что наш Мальборо-мен наверняка тоже постоянно засовывает под губу порцию табака.

Фу.

Только вот совсем не фу, когда Колтон наконец бросает тюк и идет здороваться с сотрудниками.

Он пожимает руку каждому. Абсолютно каждому. Кому-то даже бросает хриплое:

— Доброе утро.

И раздает распоряжения тоном одновременно властным и каким-то… неожиданно мягким. В его манере руководить есть что-то настолько привычное, естественное, будто он занимается этим всю жизнь.

Со мной Колтон ведет себя как мудак.

Но, похоже, для этих людей он действительно хороший начальник.

— Брайс, Таннер, развесьте мешки с сеном в загонах. Мы с Авой и Беком чуть позже выпустим лошадей. Потом надо здесь все привести в идеальный порядок. Не забывайте, около полудня приезжает покупатель из Канзас-Сити, так что буду очень благодарен, если вы сделаете то, что умеете лучше всего, и наведете блеск. Ава, в полдень встретимся на арене, обсудим ту гонку?

Ава кивает.

— Думаешь, он и Старлайт заберет? Она быстрая.

— На это и рассчитываем. Дадим тебе поколдовать.

Позади меня гремит голос:

— Но волшебные руки-то все равно у меня, да?

Я оглядываюсь и вижу приближающегося ковбоя. На нем тоже шляпа, перчатки и чапсы — полный ковбойский комплект.

У меня внутри все ухает от знакомой красоты его лица. Он поразительно похож на Колтона: густые темные волосы, заметная щетина, четкая линия челюсти. Только глаза у этого ковбоя ореховые — больше карие, чем зеленые.

Интересно, существует ли вообще такое понятие, как слишком много горячих ковбоев на одном ранчо?

У меня такое чувство, будто я угодила в какой-то странный выпуск шоу знакомств, где все участники — ковбои и все до единого неприлично, неправдоподобно красивые.

Увидев меня, он улыбается.

— Я пришел спасти тебя от моего брата. — Он снимает перчатку и протягивает руку. Как и Колтон, он выше меня на голову и раза в два шире в плечах. — Бек Уоллес. Младший и более красивый брат Кольта.

Я улыбаюсь невольно.

По энергетике Бек — полная противоположность Колтону. Теплый. Искренний.

Хотя ладно, Колтон тоже искренний.

Искренний мудак с эго размером с весь Техас и сразу двумя отвратительными табачными привычками.

Я пожимаю Беку руку.

— Лейни Браун. Очень приятно, Бек. Ты ведь ресторатор, да?

Еще одна деталь, которой Дейл поделился со мной во время нашего первого разговора: Бек входит в группу инвесторов, которая недавно открыла в Хартсвилле первый ресторан формата «от фермы к столу» — «Хоумстед Хен».

Похоже, Колтон — паршивая овца в семье.

Может, что-то произошло с его женой? А что насчет сына? Интересно, связано ли это с тем, что сам он — ходячая грозовая туча.

Бек уже сияет от уха до уха и похлопывает себя по животу.

— Поесть я люблю, это да. Вижу, папа тебе уже все уши прожужжал.

— Он просто обожает вами хвастаться. Это ужасно мило.

Мы разжимаем руки, и Бек снова натягивает перчатку.

— Когда Билли сказала, что папа отправил тебя с этим типом, — он кивает на Колтона, — я сразу понял, что нужна спасательная операция. Если хочешь, с удовольствием сегодня все тебе покажу.

— Чувак, прекрати. — Колтон снова таскает сено, когда он поднимает очередной тюк, рубашка натягивается на лопатках. — Ты и так каждый чертов день работаешь в конюшне.

— То, что я все равно собирался быть здесь, не значит, что я не могу заодно помочь девице в беде.

Глаза Бека весело поблескивают, когда он смотрит на меня.

Колтон фыркает.

— Какая еще девица?

— А единственную настоящую беду я пережила по дороге сюда, когда надышалась этим ужасным сигарным дымом, — добавляю я.

Бек смеется.

— Отвратительно, да?

— Ты. — Колтон указывает на брата, возвращаясь по проходу после того, как закончил возиться с сеном. Я замечаю, что он уже немного вспотел: рубашка липнет к груди и животу. — Чистить денники. Сейчас.

— Да ладно тебе…

— Будешь дальше ныть — весь день будешь дерьмо выгребать.

Но Бек только улыбается. Он кивает в сторону денников, которые постепенно пустеют: работники выводят лошадей наружу.

— Пойдем, покажу тебе, как тут все устроено. Папа говорил, ты хотела сама во всем покопаться, а не просто со стороны смотреть?

— Бек. — Теперь Колтон звучит почти как его отец: твердо и слегка раздраженно. — Мне ведь не надо напоминать тебе, чтобы ты держал руки при себе, да?

Его брат усмехается и встречается со мной взглядом.

— Кто-то сегодня немного собственник.

— Мужик. — Колтон впивается в брата взглядом, уперев руки в бока. — Остановись, пока не поздно, ладно?

Бек отмахивается от него и идет дальше по проходу.

— Лейни, просто не обращай внимания. После обеда у него обычно настроение получше. Обычно. Ну… иногда. Нечасто. Но иногда.

Последнее, что я вижу, прежде чем поспешить следом за Беком, — как Колтон запрокидывает голову и тяжело сглатывает.

В нос ударяет запах.

Землистый, но совсем не в хорошем смысле.

Навоз.

Похоже, Колтон не шутил насчет выгребания дерьма.

— Извини за него, — тихо говорит Бек. — Обещаю, вообще-то он хороший мужик. Не сказать, что приятный…

— Это я уже успела заметить, — сухо фыркаю я.

— Зато честный. Я все время ему говорю, что каждый заслуживает второго шанса… — Бек пожимает плечами и берет что-то похожее на вилы и лопату. — Ладно. Есть вопросы, прежде чем начнем?

У меня их миллион.

И почти все — о твоем брате.

Но я, черт возьми, профессионал и приехала сюда работать.

Поэтому кладу блокнот и ручку на ближайший столб и развожу руки.

— Чем помочь?

Бек окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Ты вообще взяла с собой другую одежду?

— Взяла, но твой брат не дал мне времени переодеться.

— Ясно. Тогда давай сегодня я буду заниматься работой, а ты — записывать. По ходу все объясню. — Он заходит в денник и ставит лопату на пол. — Насколько хорошо ты вообще разбираешься в ранчо? Кольт говорил, ты из Далласа?

— Из Форт-Уэрта, — со вздохом поправляю я. — И давай просто будем считать, что я техногик, который проводил в интернете гораздо больше времени, чем с животными.

Бек поднимает голову от… господи, эта огромная коричневая куча действительно… ну да, дерьмо?.. которую он выгребает из сена в деннике.

— Ты ботан?

— Сейчас быть ботаном модно. По крайней мере, именно это я сказала бы себе в детстве, когда сидела над домашкой в ортодонтической лицевой дуге и ждала, пока высохнет крем от прыщей.

Он снова смеется.

— Ты забавная, Лейни Браун.

— Что-то подсказывает мне, что гиков у вас тут немного. — Я снова хватаюсь за блокнот. — Не думаю, что кто-то из нас долго продержался бы на ранчо.

— Ты себя недооцениваешь. Этому может научиться любой. А потом, когда освоишься… — он с кряхтением сбрасывает еще большую кучу навоза в стоящую рядом тачку, — все становится второй натурой. Так что начнем с основ. Ранчо бывают разные. В этой части Техаса в основном разводят крупный рогатый скот. Коров, из которых потом получают говядину. У нас тоже есть небольшое стадо, но главное направление — лошади.

Я лихорадочно строчу в блокноте.

— То есть именно они приносят вам основную прибыль? И именно ими вы славитесь, верно?

— Верно. Наши предки еще в свое время разводили чертовски хороших лошадей, и за представителей этих родословных начали платить огромные деньги. С тех пор наши лошади пользуются большим спросом у других владельцев ранчо и торговцев. Мы действительно лучшие в своем деле, и люди это знают.

Я улыбаюсь.

— А я хочу, чтобы еще больше людей узнали, насколько вы крутые.

— Я бы не возражал. — Бек продолжает чистить денник, будто разговор ничуть его не отвлекает. — Так вот. Мой прапрапрадед купил эту землю в тысяча девятьсот десятом году. Звали его Улисс Мортон Уоллес.

— Звучит внушительно.

— Он был легендой. Ветеран Испано-американской войны. Говорят, ранчо он купил на деньги, которые выигрывал, перепивая всех подряд. В буквальном смысле. Он спорил, что сможет пить дольше любого соперника и не блеванет.

У меня сбивается пульс.

Пусть я и не любительница природы, зато историю обожаю.

Здесь есть история. Настоящая. Хорошая.

И мне выпала честь рассказать ее — показать людям — совершенно по-новому.

— Звучит как настоящая рок-звезда, — говорю я. — И кому досталась его способность пить как не в себя?

Бек смеется. Для человека, который в данный момент убирает лошадиное дерьмо, он подозрительно жизнерадостен.

— Я бы сказал, Билли. Пытаться за ней угнаться — на свой страх и риск. А вот мне досталась его харизма.

— Вранье, — бросает проходящий мимо Колтон.

За ним тянется запах сигары.

Если уж совсем честно… он мне не так уж и противен. Даже приятный. Напоминает теплый костер холодной зимней ночью.

Вернись к записям.

Точно.

— Так вот, — продолжает Бек, — старина Улисс купил землю и сотню голов скота у владельца ранчо, который то ли скрывался от закона, то ли от мстительной жены. Полной истории мы так и не узнали. Но, по слухам, на той самой мстительной жене Улисс потом и женился. Ее звали Ума, и он был от нее без ума.

— Улисс и Ума. — Я смеюсь. — Похоже, парочка была что надо.

— Когда они не ругались, мирились в постели. Она родила ему четырнадцать детей.

— Четырнадцать?! — почти кричу я.

Бек кивает.

— Я же говорил, он был от нее без ума. В общем, именно их сын, Улисс-младший, начал разводить квартерхорсов, на которых он и его друзья-ранчеры работали со скотом.

— Работали со скотом. — Руку уже сводит от писанины, но я не останавливаюсь. — И что именно это значит?

— Если совсем коротко? Не дать им сдохнуть. Перегонять туда, куда нужно. Следить, чтобы не разбредались. Мы выводим стадо на определенные пастбища, чтобы оно кормилось, потом при необходимости загоняем обратно. Делаем прививки, проверяем стельность, лечим заболевших. Ну и все в таком духе.

— И вы делаете все это с каким количеством коров?

Он ухмыляется.

— У нас стадо небольшое. Всего тысяча голов.

— Тысяча?

Бек только сильнее смеется.

— На ранчо «Лаки-Ривер» дальше по дороге больше пятнадцати тысяч голов скота.

— Ничего себе.

Просто… ничего себе.

Я знала, что некоторые ранчо огромные, но до сих пор вообще не представляла, насколько огромные.

— В общем, Улисс-младший свое дело знал, потому что вскоре его лошадей уже расхватывали по всему округу Харт, а потом и по всему Техасу. После него кое-кто из наших предков слегка все запустил. Неудачные вложения, просто невезение — всякое бывало. Но когда за дело взялся папа, он все перевернул и снова сделал хозяйство таким, каким Улисс мог бы гордиться.

— А чем ваши лошади настолько хороши?

— Если совсем просто? У них отличное чутье на скот.

— И это значит?..

Бек на секунду перестает работать и опирается локтем на рукоять вил.

— Они словно заранее знают, что собирается сделать корова, еще до того, как это понимаем мы, и реагируют мгновенно. Мы поколениями закрепляли это качество в лошадях, теперь они рождаются с ним. Чтобы управляться со стадом, лошади нужны такая ловкость и сообразительность. Она должна работать вместе с тобой, понимаешь? Особенно когда пытаешься удержать в порядке тысячу голов скота.

Я приподнимаю бровь, просматривая свои записи. В голове уже одна за другой вспыхивают идеи.

Улисс — с этим шикарным именем определенно надо что-то сделать.

И лошади. В центре логотипа обязательно должно быть что-то связанное с ними.

Почему-то мне видится желтый. Коричневый слишком очевидно? Может, добавить бирюзовый?

— Вообще-то это невероятно, — говорю я. — А как такое качество закрепляют при разведении?

Бек пожимает плечом.

— Замечаешь его у одной лошади и скрещиваешь ее с другой, у которой оно тоже есть. Хорошие тренеры тоже очень помогают. А у нас, так уж вышло, работают лучшие.

Я как раз переворачиваю страницу блокнота, когда в соседней стене раздается громкий удар.

Я подпрыгиваю и прижимаю ладонь к груди.

Еще один удар.

Потом ржание.

Пол под ногами вибрирует, когда по конюшне прокатывается новая серия грохочущих ударов.

Я в панике смотрю на Бека, а он всего лишь выглядывает из открытого денника.

— А. Это всего лишь Большой Брат.

— Большой Брат?

Бек ухмыляется.

— Самый крупный жеребец у нас. Почти шестнадцать ладоней в холке. Кстати, так измеряют рост лошадей. — Он растопыривает пальцы в перчатке, показывая мне. — Норовистый до невозможности. Прямо как его лучший дружок.

И тут я слышу знакомый голос.

Только звучит он совершенно непривычно.

Колтон разговаривает с лошадью спокойно, почти ласково.

— Тише, парень. Это всего лишь я. Знаю, ты разволновался, но сегодня надо хорошо себя вести, ладно? Тише. Тише. Вот так. Молодец. Вот умница. Спокойно. Надо немного потерпеть. Обещаю, получишь то, чего хочешь, если всего минутку меня послушаешь.

По телу буквально пробегает дрожь, и сердце сбивается с ритма.

Значит, этот мужчина умеет щедро хвалить.

Принято к сведению.

Не то чтобы я собиралась как-то использовать эту информацию.

Просто это… неожиданно.

Совсем на него не похоже.

Я не выдерживаю и вытягиваю шею, заглядывая в соседний денник.

Живот ухает вниз.

Колтон стоит перед огромным черным жеребцом. Одна ладонь лежит у лошади на боку, вторая — на морде.

Жеребец шарахается, вскидывая передние ноги.

И вот теперь чапсы приобретают смысл. Думаю, получить копытом по голени без какой-нибудь защиты было бы крайне неприятно.

Но Колтон даже не вздрагивает.

Не убирает рук.

И продолжает говорить тем же ровным, низким, успокаивающим голосом, от которого у меня внутри творится что-то непонятное.

— Брат, все хорошо. Тише, парень. Это я. Сейчас выйдем на улицу, ладно?

Бока лошади тяжело вздымаются. Он мотает головой из стороны в сторону, переступает копытами.

А Колтон по-прежнему совершенно спокоен.

В отличие от меня.

Я буквально дрожу в своих сабо.

— Ну что, готов, Брат? — спрашивает он.

Жеребец фыркает.

Я рассеянно думаю, откуда вообще взялась кличка Большой Брат.

А еще у меня пересохло во рту.

Колтон снова кладет обе руки на морду жеребца, и я вдруг замечаю, что дыхание Большого Брата постепенно выравнивается.

Так.

Так-так-так.

Значит, Колтон Уоллес действительно умеет обращаться с руками.

Ничего особенного.

Да, это чертовски сексуально, но мужчины делают много сексуальных вещей. Например…

— Ты всегда заставляешь меня попотеть, да? — Колтон тихо смеется. — Будто знаешь, что я люблю хороший вызов. Пойдем, разбойник. Подышим свежим воздухом.

Да ладно.

Да ни хрена.

Этот вечно недовольный ковбой любит, когда ему бросают вызов?

Не сходится.

Только что он рычал и явно бесился из-за того, что его заставляют со мной возиться, а теперь я вижу вот это…

Колтон оглядывается на меня через плечо и ухмыляется.

— Подбери челюсть с пола, ладно? Невежливо так пялиться.

Как он вообще умудряется сейчас шутить?

И почему, черт возьми, законом разрешено выглядеть настолько горячо и одновременно быть каким-то тайным заклинателем лошадей?

Игнорируя настойчивую пульсацию в груди и между ног, я перевожу взгляд на жеребца.

Его глаза — словно жидкий оникс.

И в них столько чувства.

— Просто не могу налюбоваться такой красотой, — выдавливаю я. — Его, не твоей.

— Любишь покрупнее, да?

— Если ты опять специально подводишь меня к пошлой шутке…

— Именно. — У Колтона хватает наглости медленно провести ладонью по шелковистой шее Большого Брата.

В ответ жеребец тычется мордой ему в грудь.

— О, теперь решил ко мне приласкаться? Только после того, как я тебя поуговаривал?

— Ненавижу тебя, — это единственное, что приходит мне в голову.

Лицо Колтона озаряет невероятно красивая улыбка.

— А как ты относишься к поглаживаниям?

— Да ладно вам, — вмешивается Бек. — Я, конечно, ценю вашу игру в «кто кого перепошлит», но папа с меня шкуру спустит, если из-за ваших мерзостей милая Лейни от нас сбежит.

Взгляд Колтона прожигает во мне дыру.

— Она не милая.

— Ни капельки, — отвечаю я голосом, с которого сахар можно соскребать ложкой. — И горжусь этим.

Я поворачиваю голову и вижу Бека, который оперся руками о верхнюю перекладину двери денника и переводит странный взгляд с Колтона на меня и обратно.

— Вам обоим это нравится, да? — спрашивает он.

— Не переживай, Бек. — Я заправляю ручку за ухо. — Я никуда не собираюсь.

— Спорим? — тут же бросает Колтон. — Кстати, раз уж речь о беспроигрышных ставках, готов поспорить, у тебя не хватит смелости погладить Большого Брата.

Сердце гулко бьется о ребра, но я все-таки делаю шаг вперед.

— Сколько у тебя с собой наличных?

Он громко смеется.

— Достаточно. Гладь по морде. Самая мягкая вещь, которую ты когда-либо трогала. Ну… вторая по мягкости.

— А первая какая? — Я как ни в чем не бывало протягиваю руку, будто она вовсе не дрожит.

Жеребец шарахается.

Я едва не падаю в обморок и отдергиваю руку, так и не успев коснуться его.

— Тише, парень. Спокойно, спокойно. — Колтон снова говорит тем самым голосом. Успокаивающим. — Ты нервничаешь, и он это чувствует. Лошади считывают твою энергию. Если ты дергаешься, он тоже будет дергаться. Нужно быть уверенной и спокойной. Вот так.

Я не успеваю понять, что происходит, как пальцы Колтона обхватывают мое запястье и он подводит мою ладонь к морде Большого Брата.

Без предупреждения.

Не дает мне времени накрутить себя или задуматься, в своем ли я вообще уме.

Просто кладет мою руку на лошадь.

И знаете что?

На этот раз никто из нас — ни Большой Брат, ни я — не шарахается.

Зато меня обдает такой волной жара, что кожа головы покрывается испариной, когда я чувствую на себе крепкую, властную хватку Колтона.

Морда жеребца и правда невероятно мягкая.

Почти бархатная.

И очень теплая.

— Держи руку спокойно, — говорит Колтон. — Я рядом, он тебя не обидит. Обещаю, внутри он просто огромный плюшевый мишка.

— О-о-о. — Бек выпячивает нижнюю губу. — Прямо как ты.

— Заткнись, Бек.

— И я тебя люблю, Кольт.

Большой Брат вытягивает губы и тычется своей милой мордой мне в ладонь.

Я не выдерживаю и хихикаю.

— Тебе нравится, да?

— Большой Брат любит девушек, — говорит Бек.

Я осторожно начинаю шевелить пальцами, поглаживая жеребца.

Странно, но Колтон прав — я действительно чувствую, как лошадь расслабляется вместе со мной.

Я смотрю в эти бездонные глаза и снова ощущаю ту глубину эмоций, которую заметила раньше.

Что-то перехватывает у меня в груди.

Это невероятно.

По-настоящему невероятно.

Но тут Колтон отпускает мою руку, прищелкивает языком и говорит Большому Брату, что пора надевать амуницию, что бы это ни значило.

Я смотрю, как они уходят, и чувствую, что вся горю.

Меня потряхивает.

И я чертовски растеряна.

— Я не пытаюсь пошлить, как он, — говорит Бек, — но если говорить о самой мягкой вещи на свете, то это нежное маленькое сердечко моего брата.

— Да ладно, — смеюсь я.

Но Бек совершенно серьезен.

— Я правда надеюсь, что ты останешься, Лейни.

— Я тоже очень надеюсь. — Я улыбаюсь. — Серьезно.

Бек поднимает вилы.

— У меня сегодня дел по горло. Но давай на этой неделе как-нибудь сядем на квадроцикл, и я устрою тебе небольшую экскурсию?

У меня радостно подпрыгивает сердце.

— С удовольствием.

Через несколько дней, когда квадроцикл взбирается на вершину холма и перед нами открывается бескрайний вид на земли ранчо, у меня перехватывает дыхание.

Я хватаюсь за ручку над дверью и могу только смотреть.

— Красиво. Хотя нет, это не то слово. Для такого вообще нет подходящего слова, Бек.

Он убирает ногу с педали газа и смеется.

— Улиссу и Уме чертовски повезло, скажу я тебе.

— Это…

— Река Колорадо? Ага. Можем поехать туда. Ее точно стоит увидеть. Там есть одно место с веревочными качелями, куда мы постоянно бегали в детстве. Столько всего там случилось… — Он щурится, глядя вдаль, и в его глазах появляется задумчивое выражение.

Интересно, какие истории хранит здесь Бек Уоллес.

Он теплый человек. Добрый. Энергии у него хоть отбавляй.

Но есть в нем еще какая-то… мечтательность.

Или, может, я чувствую тоску.

По чему ты тоскуешь, ковбой?

И это заставляет меня задуматься о том, чего хочу я сама, пока я смотрю на невероятный пейзаж, раскинувшийся перед нами.

Холмы, поросшие деревьями и кустарником, волнами уходят к горизонту. Зелени еще много, но листья уже начинают менять цвет, расцвечивая пейзаж желтыми, ярко-оранжевыми и насыщенно-красными пятнами.

Справа разверзается каньон.

А дальше под бескрайним небом сверкает река Колорадо. Небо настолько синее, что на него почти больно смотреть.

Я глубоко вдыхаю чистый воздух, пахнущий опавшей листвой, и чувствую, как сердце становится легче, а плечи наконец опускаются.

Я не любительница природы.

Но к такому виду девушка вполне может привыкнуть.

К такому покою тоже.

— Ничего себе у тебя офис, — говорю я.

Последние три дня были… интересными.

Я успела походить хвостиком почти за каждым членом семьи Уоллес, кроме Колтона, которого лишь изредка замечала то тут, то там.

Каждый раз, когда я оказываюсь рядом, он почему-то ужасно занят.

Стоит мне войти в конюшню, как он уже уезжает на своем гигантском жеребце. Или разговаривает с сотрудниками. Или исчезает в недавно построенной арене Уоллесов, где Ава руководит новой программой подготовки к гонкам вокруг бочек.

Совершенно очевидно, что он меня избегает.

И, если честно, да пошел он.

Я бы тоже с удовольствием его игнорировала, если бы не была уверена, что для моего исследования его мнение может оказаться чертовски полезным.

А пока я полагаюсь на его родителей, братьев и сестру, чтобы разобраться, что вообще представляет собой семья Уоллес.

Вчера мы с Пейдж несколько часов просидели за кухонным столом, листая целую стопку фотоальбомов. Мы с Билли долго гуляли по расчищенному участку земли, который она называла северным пастбищем, и она рассказывала мне о программе терапии с животными, которую надеется здесь запустить. А Тейт и Мак устроили мне ускоренный курс по разведению лошадей.

Это были полтора часа, которые одновременно шокировали меня до глубины души и оказались чертовски познавательными.

Бек смеется над моим замечанием про офис и сворачивает на квадроцикле, объезжая большой белый валун впереди.

— Как думаешь, почему все в моей семье столько лет остаются здесь? Стоит хоть раз распробовать вот это… — он обводит рукой вид за лобовым стеклом, — и дороги назад уже нет.

Я понимаю.

Пусть я и не из тех девушек, которые обожают природу, но начинаю понимать, чем притягивает такая жизнь.

Быть на свежем воздухе, среди животных и деревьев. Работать вместе, чтобы заботиться обо всем живом вокруг…

Не знаю.

Иногда мне даже хочется, чтобы я родилась Уоллес.

Смогла бы я так жить?

Была бы здесь счастливее?

И не только потому, что вокруг невероятно красиво, а потому, что с самого рождения знала бы: вот для чего я предназначена.

Я завидую Беку. Похоже, его совсем не мучают сомнения по поводу выбранного пути.

Хотела бы и я так же точно знать, чем должна заниматься в жизни.

Впереди над расчищенным пастбищем поднимается облако пыли.

Я выпрямляюсь на сиденье, пытаясь лучше рассмотреть, и ахаю, когда понимаю, что это целый табун лошадей.

Каких только нет: каштановые, белые в черных пятнах, со светлыми гривами, с темными. Они несутся по пастбищу, и грохот копыт я ощущаю прямо в груди.

Лошади потрясающие.

Но дыхание у меня перехватывает из-за ковбоя, который скачет рядом с табуном на огромном черном жеребце.

Над головой у него вращается настоящее лассо.

Он бросает его вперед, петля ложится на блестящую шею вырвавшейся из табуна лошади, и ковбой тут же натягивает веревку.

Я смотрю, не в силах отвести глаз, как он усмиряет беглеца.

Это явно не так просто. Его руки двигаются быстро и уверенно, вокруг клубится пыль, а Кольт уже спрыгивает со своего коня.

И лошадь действительно успокаивается.

А вот я — совсем нет.

Я буквально начинаю потеть, а пульс срывается в бешеный галоп.

Потому что это Колтон.

Точно он.

Я узнаю рубашку и стетсон.

Он все такой же вечно занятый, но еще никогда не выглядел настолько сексуально.

— Ты от меня этого не слышала. — Бек наклоняется вперед, разглядывая брата. — Но из всех нас он лучший ковбой. Кольт. Чертовски хорошо умеет обращаться с лошадьми. Видела, как он набросил лассо и при этом не напугал ее? Тут нужна сила, да. Но еще и мягкость.

Я сглатываю и заправляю волосы за уши.

Сила.

Мягкость.

Господи.

Я могу только представить, как Кольт использовал бы эти убийственные качества в постели.

Потому что это оружие.

И совершенно точно смертельное.

Эти руки наверняка знают, куда именно нужно прикоснуться.

Как двигаться.

С какой силой надавить.

Между ног разливается жар.

Да пошел он. Хотя кого я обманываю?

Я не могу перестать думать о том, как он трахает меня.

Бек косится на меня, вытаскивая из кармана пластиковый пакет.

— Ты же понимаешь, что я понимаю: ты думаешь о том, чтобы использовать их на Лейни, да?

— Они нужны Дину на День профессий, придурок. Он будет изображать полицейского.

Я забираю пакет и удивляюсь его весу. Наручники самые что ни на есть настоящие.

Еще бы, учитывая, что Бек достал их у нашего настоящего шерифа. Больше недели пытался поймать Коди. Они знакомы черт знает сколько, прямо как мы с Райдером. Я решил, что если кто и сможет раздобыть, кхм, наручники, так это мой брат.

— Твой шестилетний сын не потащит в школу настоящие наручники. — Бек смотрит на меня, снова засовывая руки в карманы куртки. Уже поздно, далеко за восемь вечера, и на улице прохладно. — Серьезно, мне надо знать, что ты собираешься использовать их для игр, а не для…

— Реального ограничения свободы?

Он ухмыляется, и свет над крыльцом отсвечивает на его медно-рыжей бороде.

— А ты собираешься зачитать ей ее права, прежде чем…

— Я так и знал, что это была ошибка, — стону я.

Лейни приехала почти полторы недели назад. И все это время мне довольно успешно удавалось ее избегать. С глаз долой — из сердца вон.

По крайней мере, я так думал.

Просто… господи, она бесит меня, даже когда ее нет рядом. Каким-то образом эта девчонка умудрилась залезть мне под кожу. И теперь я постоянно придумываю, как бы ей отплатить.

Как заставить ее сбежать отсюда.

Решил, что наручники могут стать забавным розыгрышем и слегка подтолкнуть ее в нужном направлении. Можно носить их в заднем кармане на работе, чтобы они были хорошо видны. Может, даже пригрозить, что закую ее, если будет путаться у меня под ногами.

Или оставлю их в бардачке. В следующий раз, когда она окажется в моем пикапе, ее будет ждать маленький сюрприз.

Идея с розыгрышем слегка безумная? Наверное. Но мне надоело каждый раз напрягаться, сворачивая за угол, потому что я то ли раздражен, то ли… напуган тем, что снова могу на нее наткнуться.

— Это не ошибка, если ты собираешься немного повеселиться, — медленно произносит Бек. — Я тебя за такое не осужу. Черт, да кому, как не тебе, пора спустить пар.

Я приваливаюсь плечом к дверному косяку и вздыхаю. Как бы я ни был благодарен Беку за то, что он привез наручники прямо ко мне домой, я уже хочу спать. В последнее время сплю паршиво.

— Я не для этого их взял.

Бек щурится.

— Ладно. Если они тебе не для Лейни, тогда что ты собираешься с ними делать?

— Я же сказал, они для Дина.

Бек закатывает глаза.

— Я слишком устал для этой хрени. Ладно. Как скажешь. Просто не натвори глупостей, хорошо?

Я уже представляю огонь в глазах Лейни, если она найдет их в моем бардачке рядом с виски и сигарами.

«Ты вообще кем себя возомнил?» — спросит она.

«Ты первая заговорила о наручниках, — отвечу я. — Так что лучше слушайся меня, ясно?»

В том долбаном кошмаре, который приснился мне прошлой ночью, она слушалась.

Очень хорошо слушалась, когда я велел ей лечь на спину и раздвинуть ноги.

Проснулся я весь в поту. И весь мокрый.

Что разозлило меня еще сильнее, потому что пришлось менять простыни.

Я ненавижу эту женщину. Знаю ее всего неделю с хвостиком, и вдруг она мне снится?

Да пошла она к черту. Серьезно.

— Ладно. — Я выпрямляюсь и берусь за дверную ручку. — Спасибо. И раз уж речь зашла о Лейни, спасибо, что занимаешь ее.

— Она, блин, просто прелесть.

— Позволю себе не согласиться.

— Ты ее терпеть не можешь, потому что она тебе нравится.

— Мы не в средней школе, Бек.

Бек пожимает плечами.

— Средняя школа была отстоем. А вот это не обязательно должно им быть. Просто говорю: по-моему, она тебе подходит.

Фыркнув, я начинаю закрывать дверь.

— Я тебя люблю, но, пожалуйста, уйди.

— Она умная.

— Пока.

— И симпатичная.

— Да чтоб тебя…

— И она другая. В хорошем смысле.

Я опускаю голову.

— Прекрати.

— Никогда.

— Она заноза в заднице. — Я снова смотрю на него. — Она сотрудница. К тому же молодая. Слишком молодая. И вообще я не…

— Ага. — Ухмылка возвращается на его лицо. — Тебе совершенно неинтересно. Понял.

— И какой пример это подаст Дину, а? Я… занимаюсь чем-то с Лейни? Не то чтобы я вообще когда-нибудь стал, потому что она ужасная, но…

— По-моему, это покажет ему, что тебе нравятся настоящие и сильные женщины.

Женщины, которые не похожи на Эбби.

Потому что Эбби была разной.

Но настоящей — нет.

— А еще это покажет ему, что после смерти жизнь продолжается, — тихо добавляет Бек.

Я вымотан. Вздохнув, машу ему рукой.

— Увидимся завтра.

— Спокойной ночи, Кольт. Люблю тебя.

— И я тебя.

Я убираю наручники в рабочую сумку и валюсь в кровать.

Воскресный семейный ужин.

Обычно это мое любимое время недели. Мама готовит что-нибудь божественно вкусное. Папа достает хороший крепкий алкоголь. Дина окружают любовью и вниманием и закармливают его любимыми десертами. Мама обожает печь и всегда рада лишнему поводу приготовить для него что-нибудь сладенькое.

Но я на секунду позже, чем следовало бы, понимаю: этот воскресный ужин будет другим.

Я захожу в одноэтажный дом, где вырос и где до сих пор живут мои родители, хотя они запросто могли бы построить что-нибудь побольше и побогаче.

И первым делом вижу не кого-нибудь, а чертову Лейни Браун.

Она стоит у кухонной столешницы рядом с мамой. Обе смеются и улыбаются: мама помешивает что-то в кастрюле, а Лейни чистит огурец. На гранитной столешнице рядом стоят два почти пустых бокала вина.

Клянусь Христом, эта женщина решила меня прикончить.

Чертов огурец? Серьезно?

Я знаю, что она не пытается меня провоцировать. Ей наверняка есть чем заняться. Но она держит этот огурец и терпеливо, почти нежно снимает с него кожицу…

Черт возьми, у меня такое чувство, будто она специально меня дразнит.

А может, ты просто хочешь, чтобы она тебя дразнила, потому что эти наручники прожигают тебе карман. Седельную сумку. Да какая разница.

Она здесь уже почти две недели.

Почти две недели прошло с тех пор, как я взял ее за руку и от одного прикосновения у меня закружилась голова.

У меня не кружится голова. Никогда.

Но тогда я стоял рядом с Лейни, которая смеялась, пока Большой Брат едва ли не целовал ее ладонь, и был уверен, что у меня самый настоящий сердечный приступ.

С тех пор мы несколько раз пересекались. Она вечно что-то строчит в своем чертовом блокноте с задумчивым выражением лица. То слушает, как Бек рассказывает про скот, то смотрит, как покупатель испытывает лошадь, то засыпает Билли миллионом вопросов о том, как та помогает управлять таким огромным хозяйством.

Меня бесит, что ей все настолько интересно.

Почему она не может, не знаю, воротить от нас нос и оказаться той заносчивой, ничего не понимающей городской девчонкой, какой я хочу ее видеть?

Хотя выглядела она нелепо в одежде, которую, видимо, считала подходящей для ранчо. В ее понимании это обтягивающие до неприличия джинсы, белые чертовы ковбойские сапоги и фланелевые рубашки, завязанные на талии так, чтобы был виден пупок.

Прошлой ночью она снова мне приснилась.

Мы ругались из-за чего-то — из-за всего сразу, — и вдруг она схватила меня за рубашку и поцеловала. Я стащил с нее рубашку, и как раз когда просунул руку ей в джинсы…

Снова проснулся с колом в штанах.

С того первого дня я старательно ее избегаю. По очевидным причинам.

Один из плюсов пятерых братьев и сестры — всегда найдется кто-то, кто тебя подстрахует. Насколько мне известно, Лейни почти все время проводит либо с Билли, либо с Беком, либо запирается в конференц-зале нового офисного здания.

Чтоб ее черное сердечко было здорово, пока в квартире над сеновалом чинят сантехнику, она живет здесь, у моих родителей.

Полагаю, этим и объясняется, почему они с мамой внезапно так сдружились.

И почему Лейни оказалась на воскресном ужине.

— Мими! — Дин до сих пор радостно вопит каждый раз, когда видит мою маму.

Это ужасно мило. Я уже замечаю в нем первые проблески будущего подросткового характера, поэтому особенно приятно, когда он все еще ведет себя как мой маленький сладкий мальчик.

Одна часть меня уже готова к тому, чтобы он вырос.

Другая хочет навсегда оставить его таким маленьким.

Он срывается с места и обхватывает маму за ноги.

— Мими, угадай что!

— Ну привет, красавчик! — Она наклоняется и крепко его обнимает. — Ох, ты всегда так замечательно обнимаешься.

— Но угадай что!

— Что? — Она улыбается во весь рот.

— Папа вчера повез меня аж в Остин, в магазин, где было одно LEGO! Представляешь? Смотри, что у меня есть!

Он поднимает наполовину собранный корабль из «Звездных войн», над которым мы корпим с половины седьмого утра.

— Разве он не самый крутой?

— Так-так-так. — Лейни поднимает руку. К счастью, не ту, в которой держит огурец. — Ты любишь наборы LEGO?

Сын улыбается ей.

— Я не люблю наборы LEGO. Я их обожаю.

Мы все смеемся.

А потом, черт возьми, мой взгляд скользит по Лейни, потому что я всего на пару ударов сердца ослабил бдительность.

Она босиком.

На ней длинное черное платье на пуговицах, облегающее талию. Глубокий V-образный вырез лишь слегка приоткрывает ее пышную грудь. Волосы распущены и лежат свободными волнами.

Губы ярко-красные.

Она красивая.

И сексуальная.

И выглядит безупречно, но при этом совершенно расслабленно.

Хотел бы я тоже уметь так расслабляться. Вот так просто… откинуться назад и наслаждаться вечером.

Так почему не сделаешь это? Прямо сейчас?

— Я, между прочим, тоже обожаю наборы LEGO. Даже скучаю по временам, когда сама с ними играла, — говорит Лейни. — Может, как-нибудь вместе что-нибудь построим?

Дин вдруг смущается и улыбается.

— Хорошо. А ты подруга Мими?

— Точно! Вы же еще не знакомы. — Мама кладет руки Дину на плечи. Я замечаю, что она по-прежнему немного бережет правую ногу, и хмурюсь. — Это мисс Лейни. Она приехала помочь мне и Папо придумать кое-что новое для ранчо.

— Новое? — Дин пожимает плечами. — Например?

Лейни улыбается.

— Знаешь, как все сразу узнают кубик LEGO? Смотрят на него и сразу понимают, что это, потому что он такой особенный, крутой и ни на что не похож?

— Кубики LEGO очень крутые, — соглашается Дин.

— Вот и я хочу сделать то же самое с ранчо. Чтобы все сразу понимали, что это именно ваше ранчо, потому что оно такое особенное, крутое и ни на что не похожее.

Теперь Дин тоже расплывается в улыбке.

— Звучит весело.

— Ты любишь рисовать?

— Ага. Только фломастерами. Мелки — для малышей.

— Тогда хочешь помочь мне придумать новый логотип для ранчо? Это такой символ, который будет показывать, чем вы здесь занимаетесь. Можно попробовать подковы, лошадей…

У меня сжимается сердце, когда лицо сына озаряется чистым восторгом.

— И ковбоев? Потому что я хочу стать ковбоем, когда вырасту. Как папа.

Лейни бросает взгляд на меня.

— Ковбоев тоже можно попробовать.

Она отлично ладит с детьми. И еще она смешная.

И из-за этого мне хочется ей доверять, а это, мать его, чертовски глупая идея.

Мне надо бежать. Прямо сейчас выйти через входную дверь. Буду пропускать воскресные ужины, пока Лейни не уедет. Шесть недель — это ведь не так уж долго, правда?

Я могу выдержать что угодно шесть недель.

Но вместо этого стою как вкопанный, будто ноги залили бетоном, и стараюсь не улыбаться, глядя, как она приводит Дина в восторг.

— Конечно, — говорит он. — Я порисую с тобой.

Кто-то смеется, и я заглядываю в столовую, где в дом как раз заходят Билли, Бек и Тейт.

— Звучит весело. — Билли вся сияет, когда входит на кухню.

Моя сестра и правда будто светится изнутри. Совсем другая. Ни следа той усталости, которую мы замечали в ней последние несколько месяцев.

Я снова поворачиваюсь к Лейни и упираю руки в бока.

— Язык у тебя подвешен.

И этот ее острый язычок меня заводит. Что уже проблема.

— Кольт. — Отец смотрит на меня из кресла в гостиной, примыкающей к кухне.

— Папа, ты не очень-то хорошо обращаешься с мисс Лейни, — говорит Дин.

Лейни кивает.

— Спасибо, что заступаешься за меня, Дин. Мы ведь не любим тех, кто обижает других, правда?

Вдох. Выдох.

Я не хочу отдавать Лейни преимущество. Но еще меньше хочу, чтобы сын считал меня задирой.

— Прости, если так прозвучало, — выдавливаю я. — Неудачно пошутил.

— Мими, можно я помогу вам готовить? — Дин разглядывает гору продуктов на столешнице. — Мисс Лейни, ты очень хорошо делаешь салаты. А ты знала, что я люблю салат?

Тейт смеется, включая воду, чтобы вымыть руки.

— С каких это пор?

— С сегодняшнего.

Дин снова сияет, глядя на Лейни.

Она заканчивает чистить огурец.

— Будем рады твоей помощи. Давай я нарежу вот этого красавца, а ты сложишь кусочки в салатницу? И еще надо помыть помидоры.

— Хорошо! — Дин подпрыгивает на носках. — Лейни, ты вкусно пахнешь.

Она смеется — искренне, низко, грудным смехом.

— Ты тоже. В чем твой секрет? Мыло?

Я вдруг слишком отчетливо ощущаю, как кровь разгоняется по телу и собирается где-то внизу живота.

— Ага, — отвечает Дин. — Надо хорошо мыться. Папа говорит, всем нравятся мужчины, которые приятно пахнут.

Лейни снова смеется.

— Тут он не ошибается.

Господи, у моего сына что, уже влюбленность?

Впрочем, логично. Лейни не просто хорошо ладит с детьми. С моим ребенком она вообще великолепна. В этом платье и с красной помадой она выглядит сногсшибательно. И пахнет тоже хорошо. Очень хорошо. Я чувствую ее духи даже отсюда.

Цветочные. Красивые.

Не слишком сильные и не слишком слабые.

Идеальные, одним словом.

Меня охватывает любопытство. Хочу понять, что скрывается за этой идеальной, собранной маской. Потому что это именно маска — в день нашей встречи, у меня в машине, она на секунду ее сбросила.

Хочу размазать эту помаду и посмотреть, какая она на самом деле.

Что еще эта девушка прячет?

Отчасти меня цепляет ее злость. Я-то знаю, почему злюсь.

А вот ее злость?

Для меня это загадка.

Тебе, мать твою, заняться больше нечем.

— Пап, будешь бурбон? — Я открываю шкафчик над холодильником и достаю хорошую бутылку — Pappy Van Winkle.

Бурбон — единственная слабость отца. Эта штука стоит сотни долларов за бутылку.

И, по моему скромному мнению, она стоит каждого цента.

— С удовольствием, спасибо.

— Я тоже, — добавляет Тейт.

— И я третья, — с улыбкой говорит Билли.

— Лейни, хочешь? — спрашивает мама. — Я сама крепкое не пью, но ты угощайся.

Пожалуйста, скажи, что ты пьешь только какую-нибудь дурацкую дрянь. Водку со Snapple, клюквенным соком или еще чем-нибудь таким.

Господи, пожалуйста, пусть хоть в этом она окажется не такой крутой.

— Вы что, каждое воскресенье пьете лучший бурбон в мире? — Лейни бросает взгляд на бутылку у меня в руке. — Я слышала о Pappy, но попробовать его мне еще не доводилось.

Отец кивает.

— Вот сейчас и попробуй. Не пожалеешь.

Я достаю из шкафа несколько стаканов, ставлю их на столешницу и откупориваю бутылку.

— Только не вздумай переводить добро, Даллас. Одна порция тут почти что жидкое золото. И стоит примерно столько же.

— Я слишком уважаю настоящее мастерство, чтобы так с ним обращаться, — парирует Лейни, помогая Дину раскладывать ломтики огурца поверх горы салатных листьев в огромной миске, которая появляется на нашем воскресном столе столько, сколько я себя помню. — С удовольствием попробую, спасибо.

Мои пальцы сильнее сжимают бутылку. Я беру еще один стакан и наливаю ей буквально на палец, все это время молясь, чтобы она опозорилась — сделала глоток и выплюнула бурбон, потому что вкус окажется ей не по силам.

Теперь они с Дином стоят у раковины и моют помидоры. Она подставляет их под воду, а он вытирает чистым полотенцем, которое дала ему мама.

Поскольку Лейни наша гостья, а родители помешаны на подобных правилах приличия, ее стакан я отдаю первым.

Она выключает воду, просит Дина положить помидоры на разделочную доску у плиты, а потом берет стакан у меня и смотрит прямо в глаза.

Зелень ее глаз раскалена добела.

Обжигает насквозь.

А вот и она.

Девушка за идеальной маской.

Злая.

Настоящая.

Какого черта меня так тянет именно к этой ее стороне?

Я знаю почему. Тут не надо быть семи пядей во лбу: к концу наших отношений Эбби лгала мне и изменяла, так что, конечно, теперь меня тянет к честности.

К искренности.

Но даже меня самого застает врасплох сила этого голода.

Лейни касается краем своего стакана моего.

— За здоровье, Колтон.

Хотя по тону это скорее: «За здоровье, придурок».

Кстати о членах: мой тут же оживает, мать его, когда она подносит стакан к губам и делает глоток. Пульс колотится.

Лейни не отводит от меня глаз. Я смотрю, как она глотает.

Ни кашля.

Ни гримасы.

Ни малейшего намека на то, что ей неприятно.

Вместо этого она улыбается мне мягко и спокойно.

Расслабленная.

Довольная.

Что-то сжимает мне горло.

— Восхитительно. — Она облизывает губы. — Спасибо, Колтон.

Должно быть, меня на секунду вырубает, потому что следующее, что я осознаю: Лейни уже снова у столешницы. Делая еще один глоток бурбона, она объясняет Дину, чем ее брендинг отличается от того, которым занимаемся мы здесь, на ранчо. Потом показывает ему, как резать помидоры, и вместе они добавляют их в салат, щедро приправляя солью и перцем.

Затем Лейни подтаскивает к кухонному острову два высоких стула, и они вдвоем склоняются над ее блокнотом.

Дин сияет.

Он обожает, когда все внимание достается ему одному. И еще он любит помогать взрослым.

Может, я все-таки что-то делаю правильно.

А может, он просто по уши втрескался в Лейни Браун, хотя знаком с ней от силы минут десять.

Я одним махом опрокидываю весь свой бурбон — добрых два пальца.

Тейт, самый младший из нас, детей Уоллес, косится на меня.

— Ты там нормально, убийца?

У меня дергается мышца на челюсти, пока огонь алкоголя спускается по горлу.

— Ей надо уехать.

— Ладно-о-о. — Он растягивает слово, переводя взгляд с меня на нее и обратно. — Знаешь, сначала я вообще не понимал, почему она тебя так бесит. А теперь…

— Что? — огрызаюсь я.

Он усмехается и понижает голос:

— Теперь я думаю, Бек был прав.

Понятия не имею, о чем он, черт возьми, поэтому иду через кухню и наливаю себе еще Pappy.

Надо хоть чем-то занять руки.

И мысли.

К тому времени, как мы садимся ужинать, во мне уже две порции бурбона. Но он ни черта не помогает унять жар, тлеющий под кожей.

Обычно от одного запаха маминого тушенного в яблочном сидре мяса, которое она подает с огромной порцией сырной кукурузной каши, морковью, запеченной с кленовым сиропом, и салатом из местной зелени, у меня начинает урчать в животе.

В детстве это был один из моих любимых ужинов.

Теперь, когда дома готовлю я, всегда особенно ценю, если еду делает кто-то другой.

Но сегодня аппетита нет.

Зато пить хочется.

И если уж совсем честно — совсем не алкоголя.

Но сегодня я честным быть не собираюсь, поэтому убеждаю себя, что просто хочу еще одну порцию.

Если бы мне не надо было везти Дина домой, а потом проходить весь этот вечерний марафон с ванной, зубами, пижамой и укладыванием, я бы с удовольствием налил себе еще Pappy.

Но приходится вести себя ответственно.

Поэтому я пью воду большими глотками и молюсь, чтобы этот ужин, мать его, не растянулся на вечность.

— Ну что, народ. — Отец садится во главе стола и поднимает стакан. — Раз уж сегодня у нас особенная гостья, я хотел бы сказать небольшой тост.

Потому что вселенная явно решила надо мной поиздеваться, Лейни оказывается за столом почти прямо напротив меня. Когда наши взгляды встречаются, ее глаза поблескивают, словно она прекрасно понимает, как меня колбасит.

Словно знает, что я воюю сам с собой. Одна часть меня намерена ее ненавидеть. Другая считает ее чертовски интересной, и теперь мне до смерти хочется собрать все кусочки ее головоломки воедино.

Спасите. И какого черта вообще? Может, мне и правда пора выбраться куда-нибудь. Потрахаться. Обычно я не хожу весь день на взводе.

— Лейни, мы правда очень рады, что ты здесь. Спасибо, что приехала к нам и согласилась помочь. Этот ребрендинг — часть наследия, которое мы с Пейдж хотим оставить детям, и мы давно об этом думали. — Он выразительно смотрит на меня. — Мы с женой хотим быть уверены, что сделали все возможное, чтобы ранчо процветало еще много поколений.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы не закатить глаза.

Я тоже этого хочу, пап. Я тоже отец и больше всего на свете хочу, чтобы ранчо процветало.

Но ребрендинг для этого совершенно не нужен.

Он вообще не имеет значения.

Хотя, если подумать, почему я просто не могу… не знаю… позволить Лейни делать свою работу и не замечать ее, пока она не уедет? Она ведь здесь не навсегда. А если отец хочет выбрасывать деньги на ветер — его дело. Денег у него хватает.

Но по какой-то причине я не могу ее игнорировать.

Она меня цепляет.

Вся эта ситуация меня цепляет.

И сколько бы я ни убеждал себя, что причина в том, что она угрожает нашим традициям и семейному наследию, я уже не уверен, что это вся правда.

А значит, напрашивается очевидный вопрос:

Какого черта я на самом деле никак не могу оставить все как есть?

— Для меня большая честь стать частью этого, — с улыбкой отвечает Лейни. — Я просто надеюсь, что сумею достойно показать вашу потрясающую семью. У меня уже есть несколько очень интересных идей, а теперь, когда мне помогает Дин…

— Я не могу дождаться! — Он сидит рядом с ней. Ну конечно. — Мы будем рисовать ковбоев.

— И, надеюсь, ковбойш тоже? — спрашивает Билли.

Лейни театрально ахает и поворачивается к Дину.

— А вот это может сработать.

— Точно сработает.

У пацана в глазах буквально звезды.

Отвратительно.

И… черт, немного мило.

— За ковбоев и ковбойш. — Отец поднимает стакан еще выше. — Может, к тому времени, как Лейни уедет, мы и из нее настоящую ковбойшу сделаем.

— Поддерживаю. — Тейт с мерзкой ухмылкой чокается со мной. — Нам всегда пригодится еще одна пара рабочих рук. Правда ведь, мистер управляющий?

Я решаю брата проигнорировать и вместо ответа делаю большой глоток воды.

Вода полезна для здоровья, верно?

— Итак, Лейни, — говорит отец, принимаясь за тушеное мясо, — у нас за столом есть одна маленькая традиция…

— «Шипы и розы»! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, можно я первый? Это моя любимая игра. — Дин тянет руку. — У меня есть хороший ответ.

Лейни по-прежнему улыбается.

— Я тоже люблю игры.

Еще бы.

— Тебе эта точно понравится. Она очень веселая, — уверяет Дин.

Мама смеется.

— Конечно, можешь начать. Расскажи, какой у тебя на этой неделе был шип.

— Шип — это самое плохое, что случилось за неделю. То, от чего тебе было грустно или неприятно, — объясняет Дин.

— Именно. — Я набираю вилкой кукурузную кашу. — Потому что если поговорить о неприятном, становится легче.

Я чувствую на себе взгляд Лейни, когда она говорит:

— Откровенно говорить о своих чувствах всегда полезно. Некоторым из нас, правда, не помешало бы немного потренироваться, да?

Мак смеется.

Нет, не просто смеется.

Гогочет, мать его.

Я тебя зарежу, сообщаю ему взглядом.

Попробуй, отвечает он своим и с аппетитом наворачивает салат.

— Мой шип на этой неделе… — Дин прикладывает палец к подбородку и некоторое время размышляет. — Наверное, то, что мне почти не удается быть ковбоем. Школа отнимает очень много времени.

— Тяжелая жизнь, — с улыбкой говорит Лейни.

— Но тебе ведь нравится школа, — напоминаю я.

— Ага, нравится. Просто ковбоем мне тоже нравится быть.

Нэш качает головой.

— Понимаю тебя, бро. Жизнь — борьба.

— Бро, еще какая. — Дин поворачивается к Лейни. — А моей розой было знакомство с Лейни. Она очень добрая и очень красивая, и мы будем вместе рисовать фломастерами и играть с моими кубиками LEGO.

— Ох, спасибо, Дин. — Лейни смеется, и ее щеки розовеют. — Очень мило с твоей стороны. Я тоже не могу дождаться, когда мы еще поболтаем.

Он ерзает на стуле, жуя морковку.

— Может, завтра?

— Завтра у тебя школа, малыш, — говорит Билли. — Понедельник, помнишь?

— Тогда в другой день, — предлагает Лейни.

— Ладно.

Его расстроенная мордашка заставляет что-то сжаться у меня в груди.

— Теперь ты, Лейни?

И поскольку она снова вернулась к своему раздражающе идеальному образу, Лейни даже не запинается. Промакивает губы салфеткой и прочищает горло.

— Конечно. Мой шип… хм.

Она поворачивает голову в мою сторону.

— Пожалуй, эти грозы, которые налетают здесь вообще без предупреждения. Погода у вас совершенно сумасшедшая.

— В Далласе тоже, — отвечаю я.

— Понятия не имею. Я ведь не из Далласа.

— Она с небес, — мечтательно говорит Дин. — Папа, перестань ее дразнить. Ну правда.

Я не краснею.

Но впервые за… черт знает сколько времени чувствую, как жар поднимается по шее к лицу.

Нет ничего лучше, чем когда тебя пристыдил собственный шестилетний сын.

И еще я начинаю гадать, не жалеет ли Лейни Дина. Может, поэтому она так добра с ним — каким-то образом узнала, что его мамы больше нет? Или она просто… правда такая? Теплая, дружелюбная, щедрая?

Мне трудно в это поверить.

Я ведь не просто так ее терпеть не могу. Надо лишь подождать, пока она докажет, что я был прав. Скорее всего, Лейни ничем не отличается от всех тех любителей пустить пыль в глаза, которых я встречал раньше.

Просто делает это тоньше.

Убедительнее притворяется.

— В общем… — Лейни прочищает горло. — А моей розой точно было знакомство со всеми вами. О! И еще я погладила Большого Брата.

— Ты гладила Большого Брата? — восклицает Дин. — А ты знаешь, что это я его так назвал?

Лейни приподнимает брови.

— Ты?

— Ага. Моя мама на небесах — там же, откуда ты, помнишь? — поэтому папа больше не может подарить мне братика или сестренку. Вот я и решил, что моими братьями будут лошади. Большой Брат родился первым, и он папин. Маленький Брат родился вторым, и он мой. Так у нас получилась своя семья. Не такая большая, как у папы, но зато я могу притворяться, будто у меня есть настоящие братья. Круто же.

Лейни моргает.

Потом еще раз.

За столом на несколько секунд воцаряется тишина.

Эбби нет уже три года, но, по-моему, никто из нас до сих пор толком не знает, как говорить о ее смерти. Я сам хожу вокруг этой темы на цыпочках, потому что не хочу расстраивать Дина.

— Это очень мило, — наконец говорит Лейни. — И очень здорово придумано. Уверена, твоя мама тобой ужасно гордится и смотрит на тебя с небес.

Что-то сжимается у меня в груди.

Лейни говорит правильные слова.

Но меня выбивает из колеи то, насколько искренне они звучат. Это не дежурное южное «ой, благослови тебя Господь».

Она говорит от сердца.

Погоди.

Она что… правда другая?

Не притворяется?

Потому что, когда она смотрит на Дина, в ее глазах появляется такая грусть…

Не знаю.

И почему-то мне сразу становится интересно, что происходит в ее собственной семье. Или хотя бы в личной жизни.

С чего вдруг — понятия не имею. Но у меня стойкое ощущение, что там тоже не все гладко.

Хватит думать о семье Лейни.

Вообще хватит думать о Лейни.

— Ага. Мама мной гордится, — говорит Дин. — Я знаю, потому что сегодня утром видел ее в рассвете.

На этот раз я делаю большой глоток воды совсем по другой причине.

Лейни снова смотрит на меня.

Лицо горит.

Мне не нужна ее жалость.

И ее осуждение тоже.

Я просто хочу как можно быстрее убраться отсюда к чертовой матери.

И что за странное теплое чувство расползается у меня в груди?

Это тоже жжение?

Нет.

Это… даже приятно.

Странно.

И настолько непривычно, что я не могу подобрать ему название.

И уж точно ему не доверяю.

Ужин тянется вечность.

Я с облегчением выдыхаю, когда мама встает из-за стола, давая понять, что все закончилось.

Лейни тоже поднимается и тут же начинает собирать тарелки и столовые приборы.

Мама останавливает ее, положив руку ей на предплечье, и качает головой.

— Кто помогал готовить, тот потом не убирает.

Брови Лейни взлетают вверх.

— Правда? Но я с удовольствием помогу…

— Не сомневаюсь. — Отец забирает у нее стопку тарелок. — И мы это ценим. Но это одно из наших правил, и его придется соблюдать. Иди отдыхай.

Лейни смотрит на него так, будто у него выросла вторая голова.

— А можно хотя бы…

— Нет, — одновременно отвечают мама и отец.

А потом улыбаются друг другу через стол.

— Вы заслужили отдых, — говорит отец. — Поднимайте ноги и расслабляйтесь. Лейни, надеюсь, ты еще посидишь с нами.

Взгляд Лейни цепляется за мой.

И сердце вдруг сбивается с ритма от неуверенности, которую я вижу в ее глазах, смешанной с чем-то похожим на счастливое удивление.

Наша семья не идеальна, но мы заботимся друг о друге, хочется сказать мне.

А теперь, пожалуйста, уйди.

Лейни и правда уходит.

Только не к входной двери.

Она идет за мамой к дивану.

Бек и Тейт убирают со стола. Билли и Нэш протирают плиту и столешницы. Мак переставляет продукты в холодильнике, освобождая место для остатков ужина.

Мы с Дином закатываем рукава и принимаемся за посуду.

У меня теплеет в груди, когда сын забирается на свою подставку и помогает мне отмывать тарелки. Потом он еще и загружает посудомоечную машину, гордо улыбаясь, когда умудряется разместить в ней все наши сто миллионов тарелок, вилок и стаканов.

— Вот это я понимаю, отличная работа, Дин. — Отец наклоняется, чтобы вытащить мусорный пакет. — Папа хорошо тебя научил, да?

Дин вытирает руки полотенцем.

— Папа говорит: либо делай как следует, либо вообще не делай. И еще это прикольно. Как головоломка — надо придумать, как все уместить в посудомойке.

Как головоломка — пытаться разгадать Лейни Браун.

— Или как собирать что-нибудь из LEGO, — говорит Лейни с дивана рядом с мамой. Они снова пьют вино. — Приходится хорошенько подумать, зато когда все наконец складывается, такое удовольствие.

Щеки у мамы порозовели.

— Тогда вам точно надо как-нибудь собраться вместе!

Первая моя мысль — ни за что, мать его.

А вторая?

Дину с ней наверняка будет ужасно весело.

Вот только последнее, что мне нужно, — чтобы Лейни начала ошиваться у меня дома. Чем больше времени они с Дином проводят вместе, тем чаще он будет хотеть ее видеть.

А это…

Пахнет неприятностями.

Такими, после которых остаются шрамы.

Я выключаю воду и стряхиваю капли с рук.

— Уже поздно. Нам пора…

— Ой! — Мама поднимает руку. — Совсем забыла сказать! Квартира для Лейни наконец готова. А поскольку она совсем рядом с твоим домом, я подумала, что Лейни может поехать следом за вами.

Я опираюсь запястьями о край раковины и опускаю голову.

Ну почему мне, мать его, ни секунды покоя?

— Конечно. — Я поднимаю голову и натягиваю на лицо дежурную улыбку.

Лейни встает и заправляет волосы за ухо.

— Я уверена, что сама найду…

— Не-а. — Большим пальцем стираю шоколад с лица Дина — он как раз уплетает очередное печенье. Мама испекла целую дюжину, и, кажется, почти всю ее Дин уже прикончил. — Если только ты не хочешь потом искать кого-нибудь другого, кто вытащит тебя из канавы, когда заблудишься. Потому что я этим заниматься не стану.

— Ни у кого на такое времени нет, — с улыбкой заявляет Дин.

Лейни смеется.

— Но ты бы меня спас, правда, Дин?

— Да, мисс Лейни. Я бы примчался тебя спасать быстрее молнии.

Его одержимость ею — это же странно, да?

Потому что мне кажется чертовски странным.

Хотя нет.

Ничего странного в том, что ему хочется проводить время с доброй, внимательной, веселой девушкой, которая любит LEGO.

Наверное, поэтому у меня внутри все превращается в чертово желе, когда я вижу, как он ей улыбается.

Это бурбон.

Точно бурбон.

Поэтому это дурацкое тепло никак не проходит.

Несварение.

Вот что это.

Я и правда на этой неделе курю больше обычного.

Ничего такого, с чем не справится пара таблеток Tums.

— Отлично, — говорит Лейни. — Тогда я только схожу за багажом.

Я уже пересекаю кухню, чтобы забрать куртку Дина, когда отец прочищает горло.

— Кольт? Почему бы тебе не помочь Лейни с сумками?

— Я помогу! — тут же выкрикивает Дин.

Запускаю руку в волосы и глубоко вдыхаю. Такое чувство, будто вся моя семья специально сталкивает меня с Лейни лбами.

Может, так и есть.

Но, как я уже сказал, пусть делают что хотят. Я взрослый мужик и тоже могу делать что хочу.

А я хочу не хотеть Лейни.

Лучше уж сразу сорвать этот пластырь.

— Нет, Дин, я сам. — Вздыхаю. — Иди в машину, ладно? Только сначала попрощайся с Мими и Папо.

Я иду по застеленному ковром коридору к спальням и резко останавливаюсь, заметив Лейни в комнате, которая в детстве принадлежала нам с Беком. После того как мы окончили школу и перебрались в домик для работников, родители превратили ее в гостевую.

Лейни стоит ко мне лицом, наклонившись над чемоданом, чтобы застегнуть молнию. На ней уже ковбойские сапоги и джинсовая куртка.

И мне прекрасно виден вырез ее платья.

Когда она двигается, ткань чуть отходит от тела, открывая мягкую округлость груди и полоску черного кружева.

Все мое тело каменеет.

Это… черт, очень сексуальный бюстгальтер.

И тут же возникает другая картинка: я втягиваю ее соски в рот прямо через это кружево.

Она оттолкнет меня?

Или запустит пальцы мне в волосы и потянет к себе?

Какого хрена с тобой творится?

Ты общался с этой женщиной всего два раза.

Два!

А уже думаешь о ней вот так?

Постоянно?

Совершенно не к месту?

Просто я никак не могу ее разгадать.

Она правда такая?

Или все-таки полна дерьма?

А что, если дать ей шанс?

Просто попробовать.

Если обожгусь, ведь не так уж сильно будет больно.

Правда?

Лейни выпрямляется, и ее взгляд останавливается на моем лице. Один уголок губ приподнимается, будто она прекрасно знает, что я только что пялился на нее и одновременно переживал небольшой моральный кризис.

— Мне не нужна помощь. — Она закидывает на плечо большую сумку. — Всего два чемодана, я могу сама их докатить…

— Не-а.

Я не смотрю на нее, пока хватаю чемоданы.

В комнате пахнет ее духами.

И здесь идеальный порядок. Она сняла постельное белье и аккуратно сложила грязные простыни стопкой поверх покрывала. Ставни закрыты. Ни пылинки, ни забытого носка.

Всегда такая, мать ее, идеальная.

Уважительная.

И еще пахнет чудесно.

Моя ненависть к ней прожигает меня насквозь.

Это не ненависть, придурок.

Это голод.

— Ты сегодня других слов не знаешь? — Она сверлит меня взглядом.

— Не-а.

— Ты не такой смешной, как тебе кажется.

— Я вообще не считаю себя смешным. Пошли.

Чемоданы тяжелые.

Значит, путешествовать налегке она не умеет.

Отлично.

Девушки, которым вечно нужно сто вещей, вообще не мой тип.

Я целую маму на прощание и киваю отцу, благодаря их за ужин.

— Лейни, если тебе что-нибудь понадобится, сразу дай знать, хорошо? — Мама машет нам с крыльца. — Я сегодня заезжала в квартиру, проверила, все ли там в порядке. Но если что-то упустила — ты только скажи.

— Спасибо вам за такое гостеприимство, Пейдж. Ужин был потрясающий.

Вижу, как на заднем сиденье моего пикапа двигается маленькая голова Дина. Надеюсь, он сам пристегивается. Совсем недавно научился.

Моя спина будет ему за это вечно благодарна.

Лейни открывает багажник симпатичной маленькой «Джетты», припаркованной рядом с маминым «Экспедишном».

«Джетта» такого же ярко-красного цвета, как помада Лейни.

И, разумеется, в лучших традициях Лейни, в багажнике идеальный порядок.

Вообще ничего лишнего. Обивка чистая, на ней даже видны полосы от недавнего пылесоса.

Могу только представить, что она подумала, увидев бардак у меня в машине.

Молча закидываю в багажник более тяжелый чемодан.

— Ты уже поговорил с отцом? — спрашивает она.

Вопрос застает меня врасплох.

Я кладу ладонь на поднятую крышку багажника и поворачиваю голову.

— Это никого не касается, кроме меня.

— Ты сделал это и моим делом, когда начал срывать на мне свою обиду. Вам надо поговорить. Спроси его, почему он не посоветовался с тобой, прежде чем нанять меня. Может, тогда ты будешь ненавидеть меня хоть немного меньше.

Она, конечно же, права.

И от этого моя ненависть только сильнее разгорается.

— Ох, Даллас, а я-то думал, тебе нравится наша маленькая игра.

Она приподнимает бровь.

— Если ты считаешь это развлечением, тебе и правда пора чаще выбираться из дома…

Ж-ж-ж.

Звук заполняет пространство между нами.

Кстати, о пространстве.

Когда она успела подойти так близко?

Теперь между нами совсем ничего, и я даже вижу тонкий шрам, пересекающий одну ее бровь.

Жужжание продолжается.

Становится громче.

— Это еще что за хрень? — спрашиваю я.

В глазах Лейни вспыхивает паника, а потом она смотрит на чемодан.

— Эм… ничего. Ничего такого. Давай я сама возьму этот…

Но я хватаю чемодан раньше нее.

— Там что, какая-то электронная… штука?

Она становится багрово-красной.

Когда наши взгляды встречаются, на ее лице так ясно написаны смущение и шок, что ошибиться невозможно.

Ж-ж-ж-ж-ж.

О.

О-о.

Я заставляю себя ухмыльнуться, хотя между ног уже бьет разряд чистого желания.

— И кто тут говорил, что мне надо чаще выбираться из дома? Это что, твой вибратор, Даллас?

Я хочу плакать.

Хочу кричать.

Хотя нет, к черту все это. Я хочу сбежать куда-нибудь и до конца своих дней прятаться под камнем.

Колтон, этот ублюдок, ухмыляется мне, словно Чеширский кот, пока мой вибратор продолжает… ну, черт возьми, делать свою работу.

Я долго сомневалась, брать ли его с собой в Хартсвилл. Я и старым добрым способом прекрасно справляюсь сама, но мое затянувшееся воздержание уже начинает сказываться, а вибратор в последнее время — единственное, что попадает точно в цель. И в переносном смысле, и в самом что ни на есть буквальном.

Так что я сунула его в чемодан. С ним оргазмы лучше. И быстрее. Дейл сказал, что моя квартира будет над амбаром, поэтому я решила: чем быстрее все закончится, тем меньше шансов, что кто-нибудь меня услышит или заявится не вовремя.

Как же мне хочется придушить себя прошлую. Насколько вообще можно быть тупой? Зачем рисковать, когда дело касается секс-игрушек? Ты же прекрасно знаешь, чем это может закончиться.

В повисшей между нами тишине жужжание кажется оглушительным. Слава богу, Дин уже сидит в пикапе Кольта. Я тянусь за чемоданом, но он успевает выхватить его из-под моей руки.

— Отдай.

Его серые глаза весело поблескивают в сгущающихся сумерках.

— Значит, у мисс Совершенство есть секретики?

— Секретики? Еще чего. — Я выдавливаю смешок. — И тебе пора завязывать с этими ужасными прозвищами. А теперь отдай чемодан, Колтон.

— Выносливая штука.

— Еще бы. Она же моя. — Господи. Ну зачем?

Почему рядом с этим мужчиной я всегда ведусь на любую провокацию?

Он смеется — низко, и как-то иначе, не так, как обычно, — и закидывает чемодан в мой багажник.

— Тут я даже комментировать не стану.

— И слава богу, потому что он мой. — Я захлопываю багажник. Под мышками и на лбу уже выступил пот. — Я, между прочим, взрослая женщина. Мне разрешено… э-э-э… ладно, забудь.

Несмотря на закрытый багажник, жужжание все еще прекрасно слышно. Настолько прекрасно, что я начинаю подозревать: от него, возможно, вибрирует вся машина.

— Судя по звуку, здоровенная штука. — Колтон небрежно засовывает руки в передние карманы джинсов.

Тех самых, что сидят на нем как влитые.

Я изо всех сил подавляю желание применить к нему физическое насилие.

— Пожалуйста. Пожалуйста, только не шути, что у тебя больше.

— Думаешь, я бы перешел такую черту? — Он вскидывает бровь.

Перешел.

Господи, мне уже срочно надо с кем-нибудь переспать.

— Ты переходишь все остальные черты, какие встречаешь, так что да.

Я обхожу машину, лихорадочно роясь в сумочке в поисках ключей.

Моя «Джетта» милая, но винтажная. Чтобы ее завести, мне до сих пор приходится вставлять настоящий ключ в настоящий замок зажигания.

Я роюсь.

Потею.

И снова роюсь.

В глазах начинает щипать. Мне стыдно, я устала, и меня переполняют противоречивые чувства к этому ковбою с отвратительным характером и ужасно милым сыном.

Колтон явно хороший отец. Терпеливый. Внимательный. Ему важно научить Дина важным вещам — убирать за собой после еды, разговаривать со взрослыми. Но при этом сам Колтон тот еще засранец, и в ближайшее время это, похоже, не изменится.

О боже, только не сейчас. Нельзя плакать сейчас. Нужно дождаться, пока я окажусь в безопасности своей новой квартиры, и там уже всласть разрыдаться от этого грандиозного унижения. И усталости. И… растерянности из-за того, насколько Уоллесы чудесные по сравнению с моей собственной семьей.

Ужин был таким веселым. Таким легким. Мне нравится, что здесь все помогают друг другу — даже этот мистер Вечно Недовольная Морда.

Конечно, Колтон помогал.

Он прекрасно знает, что делать этими большими мозолистыми руками.

Наконец я нахожу ключи. Но выдергиваю их так резко, что роняю на гравий.

— Черт.

Голос звучит слишком тонко. Надеюсь, Колтон не заметит, что я вот-вот разревусь.

Однако замечает он только мои ключи.

Не понимаю, как он успевает так быстро наклониться, но вот он уже выпрямляется, берет мою ладонь в свою и аккуратно кладет ключи мне в руку.

— На ранчо спешить некуда.

Его взгляд ясный и… почти добрый.

От мягкости его голоса по рукам бегут мурашки.

— Здесь у нас ничего, кроме времени, нет, понимаешь? Так что не торопись, Даллас.

Я с трудом сглатываю, приказывая странному теплу, разливающемуся внизу живота, исчезнуть.

Он все еще держит меня за руку.

Почему вдруг этот, пусть и совсем небольшой, жест доброты?

Почему сейчас?

И почему у меня такое чувство, будто грудь вот-вот сожмется и рассыплется?

Да, мужчины, которые попадались мне в последнее время, обращались со мной не особенно хорошо. Но планка нормального отношения к женщинам не должна лежать где-то в аду.

Такая мелочь не должна выбивать меня из колеи.

— Я всегда спешу, когда пытаюсь от тебя сбежать, — наконец выдавливаю я, потому что совершенно не знаю, что делать с этой доброй версией Колтона.

Он снова тихо смеется — бархатисто, низко.

— Когда торопишься, случаются плохие вещи. Поверь мне.

Наверняка он говорит о лошадях, коровах, сене и прочих ковбойских делах. Но какая-то часть меня гадает, не скрывается ли в его словах что-то еще. Что-то более глубокое.

Или просто более пошлое.

Милая, это ты тут озабоченная.

Он отпускает мою руку ровно в тот момент, когда я сама отстраняюсь.

— Я поеду за тобой, — выдавливаю я.

— Держись рядом.

— Только потому, что приходится.

Он ухмыляется, и мое сердце делает кульбит.

— Тебе необязательно меня любить, чтобы мне доверять. Запомни на будущее.

И с этими словами разворачивается и идет к своему пикапу.

Ненормально гадать, о чем Колтон и Дин разговаривают, пока мы трясемся по дорогам ранчо.

Ненормально постоянно смотреть в огромное боковое зеркало Колтона в надежде хоть мельком увидеть его лицо.

И совершенно точно ненормально позже той ночью пользоваться своим невоспитанным вибратором и думать при этом о Колтоне.

Но именно это я и делаю.

Дважды.

Запомни на будущее: ты играешь в опасную игру.

Утром я себя ненавижу.

В основном потому, что просыпаюсь с воспоминаниями о том, как сильно кончила, представляя, как мой вроде как, но не совсем начальник, управляющий и заклятый враг целует меня в губы, в бедра, в клитор. Как его щетина до красноты царапает мою кожу, а он нежно произносит мое имя, пока я кончаю ему на язык…

— Нет.

Я отбрасываю одеяло, а потом смеюсь, поняв, что цитирую Колтона.

Нет, нет, нет. Вчера вечером он только это и твердил.

Вот же козел.

Злой, иногда нежный, до неприличия красивый козел. Который, ко всему прочему, отличный отец, потому что проводить время с его сыном — сплошное удовольствие.

И еще кое-что.

Колтон видел — точнее, слышал — мой вибратор. И, вообще-то, повел себя довольно мило, хотя мог бы отпустить какую-нибудь мерзкую шуточку.

Меня снова накрывает волной стыда.

Я пытаюсь себя успокоить. Все мастурбируют. Ты имеешь право на оргазмы.

Но тут до меня доходит, что Колтон, скорее всего, помог мне успокоиться только потому, что на мгновение впал в ступор, услышав, как моя, кхм, игрушка делает свое дело.

Он еще придет в себя. Не сомневаюсь, при следующей встрече меня ждет какой-нибудь сальный намек. Которая, надеюсь, случится никогда.

За стальными окнами квартиры еще темно. Сегодня я специально поставила будильник пораньше, потому что список дел у меня длиной примерно в километр.

Сегодня мне нужно наконец поработать по-настоящему. За последние пару недель я набросала кучу идей и хочу провести еще немного исследований, прежде чем окончательно выбрать варианты логотипов, которые позже буду презентовать.

Еще надо определиться с новым названием ранчо. Я все время возвращаюсь мыслями к Улиссу и Уме. Они явно были легендарной парой. Основатели династии, которая процветает уже столько лет, что любой на их месте мог бы гордиться.

Еще мне нужно поработать над сопроводительным письмом. Придумать, что делать дальше. Переключиться на маркетинговые агентства? Поискать какой-нибудь стартап? Готова ли я переехать из Техаса, если решу попробовать себя, скажем, в технологиях или моде?

Не знаю, что думаю насчет переезда. Всю жизнь я прожила в штате Одинокой звезды. С одной стороны, мне хотелось бы попробовать что-то новое. С другой — я буду скучать по семье, друзьям. По еде. По нашим чудесным зимам.

Кстати, о семье. Нужно позвонить маме. Мы не разговаривали с тех пор, как я приехала на ранчо. Переписывались время от времени, но постоянно не совпадали по времени для звонка.

Для нас это необычно долгий перерыв.

Еще надо закинуть стирку в новенькую стиральную машину, которую я обнаружила вчера за дверью на кухне. И хоть немного позаниматься спортом…

Уф.

Я натягиваю толстовку, влезаю в тапочки и шлепаю на кухню. Дом Уоллесов был чудесным. Уютным, удобным и скромным — совсем как Дейл и Пейдж.

Наверное, поэтому я так удивилась, когда вчера вечером впервые вошла в эту квартиру.

Она сексуальная. Высоченные потолки, стены, отделанные светлым дубом. Огромные окна выходят на соседние пастбища, а кухня и ванная явно недавно после ремонта: дорогая латунная фурнитура, куча мрамора — все блестит.

Короче говоря, квартира потрясающе современная, но с явным деревенским характером.

Вчера вечером я буквально взвизгнула, когда впервые ее увидела, и сейчас снова издаю радостный писк, заметив на столешнице электрический чайник.

А рядом — коробку чая «Эрл Грей».

Колтон Уоллес может быть тем еще засранцем, но его родители — самые добрые и заботливые хозяева на свете.

В холодильнике меня ждет киш с ветчиной и сыром пименто, а рядом записка от Пейдж. На днях я с таким восторгом расхваливала ее домашний сыр пименто, что она, видимо, специально приготовила мне завтрак на всю неделю.

У меня сжимается горло. В родительском доме мне кажется, что я всегда забочусь обо всех остальных, включая маму. И так непривычно приятно, когда хоть раз заботятся обо мне.

Я уничтожаю огромный кусок киша и в тишине потягиваю горячий чай за маленьким столиком на кухне. Забавно, что дома мне постоянно кажется, будто я должна отрабатывать свое право там находиться, а на ранчо Уоллесов — где я буквально наемный работник — не чувствую, что обязана что-то заслуживать. Гостеприимство, доброта, помощь — здесь все это дают просто так.

Живот скручивает от раздражения. Я люблю родителей и правда желаю им только хорошего. Но в наших отношениях слишком многое идет наперекосяк. И если уж быть честной, мне нравится находиться так далеко от всего этого.

Если не считать загадку по имени Колтон.

Телефон звонит, разрывая тишину. Я смотрю на экран и вижу маму.

Легка на помине.

Не то чтобы моя мать была дьяволом, конечно. Но я как раз наслаждалась своим неприлично вкусным завтраком, а еще люблю допивать чай до того, как начинается день.

Можно было бы отправить звонок на голосовую почту. Но нам и правда нужно поговорить. А вдруг ей что-то нужно? Для нее это довольно рано. Может, они с папой опять поссорились.

Вздохнув, провожу пальцем по экрану и отвечаю:

— Привет, мам.

— Привет, Лейни. Как дела?

— Нормально. Все в порядке?

Мама делает паузу.

— Да. А что?

— Ты рано звонишь. — И голос у тебя какой-то подавленный. Уставший.

— Я плохо спала, а потом подумала, что на ранчо день наверняка начинается рано… Это же правда, да? Что эти ковбои начинают работать где-то в четыре утра?

Я усмехаюсь.

— Некоторые да. Но только когда жарко. Летом и осенью они стараются начинать пораньше, потому что до восхода солнца намного прохладнее.

Бек поделился этим со мной, когда я ходила за ним хвостиком пару дней назад.

— А-а. Понятно. — Мама снова замолкает. — Ну и как тебе там, в этой богом забытой глуши?

Хорошо. Плохо. И то и другое.

— Как я и сказала, нормально. Уоллесы вообще замечательные. За одним очень заметным исключением.

— Да? Мне приехать и надрать какому-нибудь ковбою задницу?

— Я и сама прекрасно справлюсь с ковбойской задницей, большое спасибо.

Мама смеется.

— Не сомневаюсь. Но если понадобится лишняя пара рук — я всегда рядом. Или сапог. Не знаю.

— Спасибо, мам. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Старший сын, Колтон, он управляющий ранчо, то есть вроде как второй после Дейла. И этот мужик меня ненавидит.

— Серьезно? Почему? Только не говори, что ты ему грубишь.

У меня сжимается грудь, потому что я сразу вспоминаю ее слова.

Почему ты всегда все усложняешь?

— Конечно, я ему не грублю, — выговариваю я с трудом.

— Прости, милая. Просто ты иногда бываешь немного… жесткой.

А какой мне надо быть? Милой и удобной?

Я жесткая потому, что в нашем доме мне пришлось такой стать. Конечно, меня учили быть милой и удобной. И внешне я такой и была. Но быть удобной значило быть самостоятельной. Еще и постоянно жертвовать собой. А для этого нужна внутренняя стойкость, ощущение, что с очень раннего возраста ты сама отвечаешь за свои потребности.

Но у мамы почти нет поддержки, кроме… ну, меня. Так что я не собираюсь раскачивать лодку и начинать спор.

— В любом случае. Все здесь замечательные, кроме Колтона. Он цепляется ко мне при любой возможности и совершенно без причины. Когда он рядом, моя работа превращается в настоящий кошмар.

— Может, тебе стоит с ним поговорить.

— Я пыталась. Мужик невозможный. И пошлый. И просто… да, самый худший. Самый-самый.

Кроме, конечно, тех случаев, когда он внезапно оказывается внимательным и добрым.

Но это происходит примерно в одном проценте случаев, так что…

Мама молчит секунду.

Потом еще одну.

— Мам?

— А? Да. Прости, у мальчиков сегодня утром была тренировка, они выпили весь кофе и… черт, теперь мне придется варить еще одну порцию, потому что я сама до сих пор ни чашки не выпила.

Я хмурюсь.

— Пит и Эндрю теперь пьют кофе?

— Они мешают его с маслом из буйволиного молока или протеином, или еще с чем-то. Кажется, тренер сказал, что это помогает набирать мышечную массу, и теперь они пьют его литрами.

Знакомая тяжесть опускается на шею и плечи. Я склоняю голову сначала в одну сторону, потом в другую.

— Тогда они и должны сварить следующую порцию. Не ты.

Потому что я знаю: она первой встала в доме. Всегда вставала. Именно по этой причине — чтобы сварить кофе, а раньше еще и приготовить всем обеды с собой.

— Мы обе знаем, что этого не случится. Сколько ты еще будешь в Хартсвилле? Надеюсь, недолго, если этот Колтон так портит тебе жизнь.

— А почему ты не хочешь, чтобы я осталась здесь и отлично справилась с этой работой? — Слова вылетают прежде, чем мне удается удержать себя в руках. Наверное, потому что мне больно от того, как легко она отмахнулась от моих чувств. — Чтобы я вернулась в Форт-Уэрт и помогала тебе?

— Я не это имела в виду.

Но именно это.

И от этого у меня возникает ощущение, что я вообще не важна.

— Какая разница.

— Слушай, Лейни, у меня сегодня нет времени на твои закидоны. Если тебе не нравится работа — увольняйся. Жалобы тебя ни к чему не приведут. Может, тогда продолжишь искать нормальную работу. Я правда считаю, что тебе важно каждый день ходить в офис. В настоящий офис, а не сидеть в кофейне. Ты ведь не просто так получила MBA, верно? Пора взрослеть.

В груди становится тяжело.

— Конечно. Я все еще ищу что-то постоянное, мам. С чего ты вообще решила, что мне такая работа не нужна? И давай не забывать, что именно ты уговаривала меня согласиться на эту.

— Ну да. Потому что других вариантов у тебя не было.

Удар ниже пояса.

— Это жестоко. Я всегда много работала, мам.

— Я тоже. И ты видишь, чтобы я жаловалась?

Вот это да.

Просто… вот это да.

— Это нечестно, — только и удается мне сказать.

— Жизнь вообще несправедлива. — Я слышу, как она включает воду, наверняка набирая ее в кофеварку. — Твой отец уже встал, так что мне пора.

— Ладно. Надеюсь, день у тебя наладится.

— У тебя тоже. Пока.

— Пока, мам.

Я отключаюсь и смотрю на погасший экран, чувствуя, как меня накрывает.

Если мыслить рационально, я понимаю, что мама не выпила кофе, она несчастна, поэтому и была со мной резковата. Еще я знаю, что у нее есть привычка ляпать всякую ерунду, не подумав. И наш разговор — прекрасный тому пример.

Но слышать от нее такие вещи все равно чертовски больно.

И больно, когда она не замечает моих мыслей и чувств. Иногда у нее удивительный талант заставить меня чувствовать себя нелепой. Даже глупой — просто за то, что я вообще что-то думаю или чувствую.

Глубоко вдохнув, я пытаюсь вернуться к работе.

Пульс грохочет у меня в голове, пока я смотрю на Билли и Райдера.

— Вместе, — наконец выдавливаю я. — В смысле…

— Мы встречаемся. Я хотела… мы хотели сказать тебе раньше, но тебя в последнее время почти невозможно поймать. — Голос Билли дрожит. — Прости, что мы не поговорили об этом раньше, но мы хотели, чтобы ты знал, потому что мы счастливы, Колтон. Правда счастливы. Нам хорошо вместе…

— Очень хорошо, — добавляет мой лучший друг. — Билли… она вернула мне ту часть меня, которая, как я думал, умерла вместе с моими родителями. Никто из нас не ожидал, что это случится, Кольт. Но случилось. И мы надеемся, что ты сможешь за нас порадоваться.

Послеобеденное солнце бьет мне прямо в глаза, и они начинают слезиться. Билли и Райдер загнали меня в угол после праздника в честь будущих малышей на ранчо «Лаки-Ривер». Брат-близнец Райдера, Дюк, и его девушка Уилер ждут близнецов в декабре. Так что Молли Лак с подругами устроили для Уилер праздник. Мы с Райдером, Дюком, остальными братьями Риверс смотрели футбол, пока женщины веселились, а потом помогли загрузить все подарки в старенький пикап Дюка.

Подарков было много.

Очень много.

Я до сих пор на ранчо «Лаки-Ривер», стою на подъездной дорожке, ведущей к студии Молли. Уже почти ноябрь, но дневная жара все равно просачивается сквозь рубашку.

Когда, мать его, здесь наконец наступит осень?

Пытаюсь вдохнуть, но легкие будто перестали работать. На груди лежит двухтонная плита и медленно меня раздавливает. Тяжесть растекается по венам, добирается до рук и ладоней, и пальцы начинают покалывать.

Черт, у меня что, реально сердечный приступ?

Билли и Райдер вместе.

Моя младшая сестренка и мой лучший друг, который за все годы, что я его знаю, ни разу не относился к женщине так, как заслуживает Билли.

Он вообще никогда ни с кем не встречался. Только бесконечная череда случайных связей. Девушки всегда любили Райдера.

Я знал, что Билли тоже по нему сохнет. Но всегда считал, что он никогда не перейдет эту черту. Не только потому, что так просто не поступают, но еще и потому, что он знает: в душе она романтик. Она хочет влюбиться. Выйти замуж. Родить детей.

А он никогда не говорил, что хочет хоть чего-то из этого.

Наоборот, я почти уверен, что все это пугает его до усрачки.

И вот они стоят передо мной.

Вместе.

Встречаются.

А судя по тому, как держатся за руки и смотрят друг другу в глаза, до влюбленности им осталось совсем немного.

И все, что связано с предательством Эбби, накрывает меня разом: горе, злость.

Стыд.

Я замечал, что у Билли с Райдером что-то изменилось, и все собирался спросить их об этом. Но я так занят тем, что в одиночку забочусь обо всем и обо всех, что у меня просто не нашлось времени поговорить с ними нормально. Я мог бы это предотвратить. Знаю, что мог бы. Но жизнь все время мешает мне видеться с людьми, общаться, делать хоть что-то кроме работы и воскресных семейных ужинов.

Я вечно опускаю голову и просто делаю то, что нужно.

И вот теперь это второй раз кусает меня за задницу.

Сколько еще раз мне нужно усвоить этот чертов урок?

Почему я не могу перестать быть таким занятым?

Так много работать?

Именно так я чувствовал себя, когда Эбби сказала, что хочет расстаться. Она влюбилась в мужика, с которым трахалась у меня за спиной, а потом попросила меня съехать из дома, где мы жили с самой свадьбы.

Тогда это тоже стало для меня полной неожиданностью.

Я понятия не имел, что у нее роман.

Она работала учительницей в старшей школе округа Харт, и оказалось, что почти полгода трахалась с футбольным тренером, прежде чем наконец призналась мне.

И вот теперь меня снова застали врасплох.

— Как давно? — спрашиваю я.

— Думаю, ни для кого не секрет, что Райдер мне давно нравился…

— Но со мной ты об этом не говорила. По-настоящему.

Несколько минут мы спорим по кругу: Билли сквозь слезы оправдывается, а Райдер смотрит на нее так, будто едва сдерживается, чтобы не сорвать с нее одежду.

Оказывается, они встречаются уже больше месяца — с тех пор, как Билли впервые участвовала в гонках вокруг бочек на местном родео.

Он говорит, что жил вполсилы, пока Билли чуть не погибла на арене.

— Просто выживать… мне больше мало, — говорит он.

Я сжимаю руки в кулаки.

Мне больно.

До черта больно.

Гораздо сильнее, чем должно быть.

И ведь я хочу радоваться за сестру и Райдера. Хочу, чтобы они были счастливы. Мой психотерапевт говорит, что я не чудовище, а только чудовище желало бы другим несчастья лишь потому, что несчастно само.

Но сейчас я словно захлебываюсь в ядовитой смеси воспоминаний, комплексов и самой обычной боли.

Ненавижу, что они решили скрывать от меня правду.

Словно я не смог бы ее вынести.

Словно я ее не заслуживаю.

Еще слова.

Билли умоляет.

Он объясняет.

Давление нарастает в груди и за глазами.

— Вы оба взрослые, — наконец говорю я. — Можете делать что, мать его, хотите. Но я… — Качаю головой и сглатываю. — Сегодня вы сделали мне больно. Хотели вы того или нет, я все равно чувствую себя преданным, и вы оба прекрасно знаете, что для меня это больная тема. Билли, ты не принимаешь того, что я хочу тебя защитить? Тогда я не принимаю того, что ты хочешь встречаться с мужиком, чья репутация, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Я не хочу видеть вас вместе. И уж точно не прибегай ко мне, Билли, когда он, — киваю на Райдера, — сделает то, что делает всегда, и уйдет.

Я говорю то, чего говорить не должен.

Веду себя как эгоистичный мудак.

Может, Лейни права насчет тебя. Может, ты и правда козел.

И, словно подтверждая это еще одним мудацким поступком, я разворачиваюсь и ухожу.

Я даже не помню, как оседлал Большого Брата.

Я просто прихожу в себя уже в седле, пришпоривая Большого Брата и пуская его во весь опор, пока послеполуденное солнце опускается все ниже к горизонту.

Жара спадает, но я все равно потею, двигаясь в такт лошади. Понятия не имею, куда мы едем. Знаю только, что не могу оставаться на месте. Дин сейчас у мамы с папой, и у меня есть еще несколько часов, прежде чем придется за ним ехать.

Верховая езда всегда прочищает мне голову. Будто разум наконец замолкает, пока тело работает. Чем дольше мы скачем, тем сильнее уходит напряжение из спины и плеч.

У Большого Брата огромный шаг. Быстрее него мало кто найдется, и мое сердце колотится, пока я стараюсь не мешать ему нестись вперед. Мы пролетаем одно поле за другим, одно пастбище за другим, ветер ревет в ушах и сушит пот на висках и груди.

Я никогда не думал, что моя жизнь сложится вот так.

Что в тридцать один, когда по идее ты должен по уши погрязнуть в младенцах, работе, семье и браке, я буду чувствовать себя настолько одиноким.

Я не хочу хотеть большего.

Хочу, чтобы меня устраивала моя жизнь такой, какая она есть.

Но если уж совсем честно, последний год или около того меня не покидает ощущение, будто чего-то не хватает. И как бы быстро ни несся Большой Брат, мне не удается убежать от мысли, что Райдер, мать его, возможно, прав, как бы сильно мне ни хотелось это отрицать.

Просто выживать недостаточно.

Мне нужно больше.

Вот только я до смерти боюсь, что если попрошу большего, это неизбежно принесет еще больше боли. А я не могу так рисковать. У меня есть ребенок, о котором нужно думать. Ребенок, которого я обязан защитить от новых разбитых надежд, потому что в свои шесть он уже пережил столько, что хватило бы на целую жизнь.

Я должен продолжать двигаться вперед.

Я не могу позволить себе снова оказаться на земле, как тогда, когда Эбби мне изменила, а через месяц у нее обнаружили рак.

Боюсь, что еще одного такого удара я просто не переживу.

Появление Лейни на ранчо вытащило все это дерьмо на поверхность.

И я ненавижу ее за это.

Ненавижу, что снова думаю о Лейни.

Потому что, как только она закончит свой проект, она уедет.

А мы с Дином…

Нас уже однажды оставили, когда Эбби умерла.

И я ни за что не позволю, чтобы это повторилось.

К тому моменту, как я возвращаюсь к конюшням, уже темно. Сегодня субботний вечер, поэтому загон и все вокруг пустуют.

Слава богу.

Мне сейчас совсем не хочется ни с кем разговаривать.

Я расседлываю Большого Брата, чищу его и убеждаюсь, что на ночь у него все есть. Уже роюсь в седельной сумке в поисках ключей, когда слышу звук.

Шепот.

А потом глухой скрип — такой издает кожа при движении.

Мои руки замирают.

Подняв голову, я высовываюсь из амуничника и смотрю вдоль прохода.

Ни души.

Я снова поворачиваюсь к сумке, но как только пальцы нащупывают ключи, слышу еще один шепот.

— Сначала левая нога в стремя. Ага. Хорошо.

Живот будто проваливается в ведро со льдом.

Похоже на Лейни.

Но какого черта она делает здесь в такое время?

Надеюсь, не влипла во что-нибудь. Девчонка ни хрена не смыслит практически ни в чем, что касается ранчо.

Перекинув седельную сумку через плечо, иду по проходу и заворачиваю за угол.

И там, прямая как палка, в седле, установленном на старой деревянной подставке, которая стоит здесь дольше, чем я живу на свете, сидит не кто иная, как принцесса Лейни.

В ушах у нее наушники, а взгляд прикован к телефону.

Сегодня она хотя бы в кроссовках.

Не так хорошо, как сапоги, но куда лучше тех сабо.

Еще на ней легинсы и толстовка. Волосы собраны сзади в крошечный растрепанный хвост, из которого выбились пряди и легли на молочно-белую кожу шеи.

— Так. Значит, поводья держу вот так, — она изображает это обеими руками. — Спину держу прямо, пятки опускаю вниз в стременах. Ногами не зажимаю…

Тело напрягается.

Пульс срывается с цепи.

Она что, сама учится ездить верхом?

Выглядит нелепо, сидя на этой подставке, колени задраны, потому что стремена слишком короткие для ее длинных ног.

Но да.

Она еще и чертовски красивая.

Особенно когда хмурится и прикусывает губу, полностью сосредоточившись.

Та бесполезная, избалованная городская девчонка, какой я хочу ее видеть, не стала бы учиться верховой езде.

А Лейни вот она — тайком пришла сюда в субботу вечером не тусоваться с друзьями и не напиваться, а пробовать что-то новое.

Пробовать то, что люблю я.

Помни, ты ее ненавидишь. Она избалованная. Она зря тратит деньги, которые твоя семья заработала тяжелым трудом.

Наверное, Лейни все-таки слышит меня, потому что оглядывается через плечо.

Ее глаза распахиваются, когда встречаются с моими.

Она вскрикивает и роняет телефон.

Потом ее тело заваливается влево, и она снова вскрикивает. Руки и ноги беспомощно разлетаются в стороны, пока она падает.

И падает.

И падает.

Но до пола не долетает.

Я бросаюсь вперед, седельная сумка падает на землю. Одной рукой обхватываю ее за талию, второй хватаю за руку, а потом всем телом толкаю обратно в седло.

Теперь ее спина прижата к моей груди.

От внезапного контакта меня словно обжигает.

Ладонь распластана по ее животу, и я чувствую, как тяжело она дышит.

Она паникует.

Мы оба паникуем.

Мое дыхание шевелит волосы у ее уха.

— Я держу тебя.

— Господи Иисусе, Колтон. — Она вытаскивает наушник из уха, но я замечаю, что от меня не отстраняется. — Какого черта ты…

— Катался. Лучше скажи, какого черта ты здесь делаешь?

— Нэш разрешил мне снять несколько видео, где объясняет, как ездить верхом. Я решила, эм… — она краснеет, — попробовать его советы.

Она пахнет просто охренительно.

Кожа у нее теплая.

Я вижу, как бешено бьется пульс в ямке под ухом.

— Тебе нельзя быть здесь одной.

Это единственное, что способен выдать мой закоротивший мозг.

— А тебе нельзя так подкрадываться к людям.

— Я не подкрадываюсь.

— Еще как. Такое чувство, будто ты специально хотел, чтобы я свалилась с этой штуки.

— Если бы свалилась, ты бы уехала? Я никому не желаю травм, но…

— Даже в гипсе я бы осталась. Чисто тебе назло.

Я сдерживаю ухмылку.

— Извини, но задницу я вытираю только своему сыну.

Лейни хватает меня за руку и пытается убрать ее со своего тела.

— Ты такой мудак. Отпусти меня.

— Только если перестанешь путаться под ногами. Мы это уже обсуждали, помнишь?

Она бросает на меня уничтожающий взгляд через плечо.

— Это ты тут за мной крался, Колтон. Я вообще ни в чем не виновата.

Черт, какая же она быстрая.

Сразу ставит меня на место.

А потом ее взгляд опускается к моему рту и в глазах вспыхивает что-то похожее на…

На голод.

Жар ударяет прямо в пах.

Ненавижу, когда теряю контроль над собственным телом. Над собственными мыслями.

Ненавижу ее.

— Я просто делал свою работу, — цежу я. — А она требует, чтобы я…

— Да плевать. — Теперь она уже впивается ногтями мне в руку. — Отпусти меня, или я закричу. Я и сама могу слезть…

— Еще бы. На днях я уже видел доказательства того, что ты прекрасно справляешься сама.

— Пошел ты.

— Спасибо, но нет. А теперь повернись и положи руки мне на плечи.

Ее глаза сверкают. Злость, которую я в них вижу… черт, мне до ужаса интересно, откуда она взялась. Странно, что такая безупречно собранная принцесса, как Лейни Браун, злится на весь мир.

— Нет, — выплевывает она.

— Лучше слушайся, Даллас. У меня при себе наручники.

Она смеется.

— Прекрати. Нет у тебя…

— Хочешь поспорить?

— Так ты теперь еще и шериф? Помимо того, что управляющий ранчо и мудак? — Наконец отводя взгляд, она качает головой. — И когда ты все успеваешь?

— Мне много спать не надо. Если не начнешь слушаться, Даллас, я просто перекину тебя через плечо.

— А наручники наденешь до или после?

Теперь смеюсь уже я.

— Наверное, до. Хотя, зная тебя… черт, ты все равно найдешь способ мне навредить, да?

— Получить по морде — это наверняка твой фетиш.

— Как неприлично говорить такое на работе.

— Знаешь, что неприлично? То, что ты никак не уберешь от меня руки…

— Потому что я пытаюсь делать свою работу. Позволь мне. — Я включаю голос управляющего. Тот самый, который не терпит возражений. Ну, кроме возражений моего сына. Но это сейчас неважно. — Положи руки мне на плечи, чтобы я помог тебе спуститься, а потом свалю отсюда к чертовой матери.

— Ладно. Но только потому, что я хочу, чтобы ты ушел.

— Хочешь, чтобы я ушел, тогда чего все продолжаешь со мной разговаривать?

— Потому что… — Она замолкает, и я улыбаюсь, довольный тем, что поймал ее. — Может, мне нравится мысль заковать тебя в наручники. Пристегнуть к столбу, например. Научить тебя смирению.

— Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь.

— Смотри внимательно.

Она разворачивается и кладет ладони мне на плечи. Когда переносит на меня вес, чтобы я мог обхватить ее за талию и снять с седла, между ног наливается тяжесть.

И вот мы стоим лицом к лицу.

Так близко, что, когда она делает вдох, ее грудь задевает мою.

Это пространство между нами будто сжимается? Тянет нас друг к другу?

Или это я подаюсь ближе?

Она?

Горячая капля осознания растекается по мне изнутри. Я внезапно чувствую переднюю поверхность своих бедер и то, как сильно хочу прижать их к ее бедрам.

Ее взгляд снова опускается на мой рот.

Член дергается.

Напряжение между нами невыносимо.

День и без того выдался тот еще. А теперь еще это вдобавок. Такое чувство, будто я вот-вот сорвусь.

И сделаю что-нибудь очень, очень глупое.

Я жду, что она отступит.

Может, даже влепит мне пощечину.

Но вместо этого она остается на месте.

Смотрит.

И горит тем, что я принимал за злость.

Может, это и есть злость. Но там еще и тот голод, который я уже замечал в ней.

Тот самый голод, что я чувствую каждой клеткой своего тела.

И вдруг мне приходит в голову совершенно безумная мысль: здесь, в этом амбаре, мы тоже превратились в животных.

Животных с желаниями, которые больше невозможно игнорировать.

— Гребаный лжец.

Я моргаю.

— Что?

— Наручники. — Она толкает меня в грудь. — Если бы они у тебя и правда были, ты бы уже надел их на меня. Я знала, что ты мудак, но не знала, что еще и трус.

Злость вспыхивает внутри — горячая, чистая.

Секс из ненависти.

Неужели именно это сейчас произойдет?

При одной мысли мое тело буквально оживает, хотя внутри зарождается какое-то странное ощущение.

Лейни ведь сейчас, по сути, сама делает первый шаг, да?

И если кто здесь не трус, так это она.

И это бесит меня еще сильнее.

И возбуждает.

До гребаного безумия.

— Ох, Даллас. — Из груди вырывается низкий, зловещий смешок. — Тебе стоило бы знать, что не надо бросаться такими словами. Я не лжец. И уж точно не ссыкло.

— Докажи.

Этот вызывающе вздернутый подбородок.

Огонь в глазах.

И вся эта беспощадная честность.

С меня хватит.

Я даже не успеваю понять, что делаю, как уже наклоняюсь и достаю наручники из седельной сумки.

Завожу ее руки за спину.

Обхватываю пальцами запястья и прижимаю к себе всем телом, не давая двинуться.

Ее грудь выпячивается вперед, и я не могу не заметить затвердевшие соски.

Мой член встает колом за долю секунды.

Когда наручники защелкиваются на ее запястьях, она резко втягивает воздух.

Я наклоняюсь и веду носом вверх по ее нежной шее.

— Если хочешь, чтобы я надел на тебя наручники, надо было просто попросить, Даллас.

Я прикусываю кожу на ее шее.

— А теперь, блядь, на колени.

Холодный металл впивается мне в запястья — и это до безумия возбуждающе контрастирует с обжигающим жаром, который разливается под кожей.

Все мое тело горит. Клитор пульсирует. Сердце колотится. Кожа натянута до предела.

Мне даже неловко от того, насколько быстро я завелась.

Неловко от того, что наручники — то, что меня буквально сковали, — заставляют меня извиваться от желания. И о чем я вообще думала, когда так его провоцировала?

К черту этого мужика за то, что он заставляет меня чувствовать всю эту дурацкую чушь. Мысли грохочут в голове в такт бешеному пульсу.

Я ненавижу его.

Ненавижу.

Ненавижу.

И при этом до безумия хочу выяснить, что именно сейчас между нами происходит. Можно ведь сделать это и одновременно помучить его? Может, даже заставить умолять?

Я ухмыляюсь.

— Нет.

Колтон вскидывает бровь.

— Прости?

Я прижимаюсь бедрами к его бедрам и усмехаюсь, почувствовав его совершенно очевидную эрекцию.

— Если ты думаешь, ковбой, что я сейчас начну выполнять хоть один твой гребаный приказ, тебя ждет большое разочарование.

Темнота в его глазах сгущается. Ноздри раздуваются.

Колтону определенно нравится, когда я действую ему на нервы. Подозреваю, не так уж много людей говорят ему «нет».

Я прижимаюсь к нему еще сильнее.

— Хм.

— Что? — Голос у него стал хриплее.

— Для такого мелкого и злобного мужика у тебя большой член.

Его взгляд мечется между моими глазами, а потом он сильнее прижимается эрекцией к моему животу.

— Не изображай такое удивление.

— Тогда покажи, насколько большой.

Его глаза распахиваются.

— Здесь приказы отдаю я.

— Какой ты милый, — беззаботно смеюсь я. — А теперь расстегни джинсы и покажи мне, с чего ты решил, что имеешь право ходить по этой земле так, будто ты подарок человечеству от самого Бога.

Мышца на его челюсти дергается, но он улыбается.

— Причины у меня есть.

— Ну конечно.

Он смотрит на меня.

Просто смотрит.

Он колеблется? Наслаждается напряжением? Думает, действительно ли мы собираемся перейти эту черту?

— Может, ты и правда трус, — говорю я, потому что, видимо, у меня совсем отсутствует инстинкт самосохранения. По крайней мере, когда речь идет о карьере, потому что я, кажется, вот-вот пересплю со своим начальником. Коллегой. Да какая разница.

Колтон рычит.

В следующее мгновение раздается металлический щелчок расстегиваемой пряжки.

Боже мой.

Это происходит.

Боже мой.

С сердцем в горле я смотрю, как Колтон отступает на шаг и расстегивает молнию на джинсах. Просовывает руку под белье и достает член.

Клянусь, в этот момент все мои жизненно важные органы перестают работать.

Бывают большие члены. Бывают красивые.

Но, по моему пусть и не слишком обширному опыту, редко встречается и то и другое одновременно.

У Колтона — именно такой.

Большой и красивый.

Ствол толстый, кожа кажется бархатистой. Головка светло-розовая и достаточно широкая, чтобы у меня внутри все дернулось.

Каково это — чувствовать его в себе?

Будет больно?

Мне понравится?

Он лениво, почти самодовольно проводит рукой по члену, и на кончике появляется едва заметная капля смазки.

Я облизываю губы.

— Я тебе это уже предлагал, — говорит он, двигая рукой чуть быстрее.

Я сжимаю ноги вместе, пытаясь хоть немного унять нарастающую боль между ними.

Я уже насквозь мокрая.

И все равно говорю:

— Ковбой, я бы к тебе и десятиметровой палкой не прикоснулась.

Его зеленые глаза вспыхивают.

— Я большой, но не настолько.

Сухожилия на его шее проступают под кожей, когда он начинает двигать рукой жестче. Быстрее.

— Собираешься кончить сам, думая обо мне? — выдыхаю я. — О том, что я бы с тобой сделала, если бы согласилась к тебе прикоснуться? Попробовать тебя на вкус?

— Пошла… — рычит он, — ты.

— Такое чувство, что мы слишком часто друг другу это говорим.

Его бедра дергаются.

— Недостаточно часто.

Я смеюсь.

— Ты уже собираешься кончать? А я-то думала, ты настоящий ковбой. С выносливостью.

Он делает шаг вперед, нависая надо мной.

— Если ты не заткнешь этот рот, я засуну в него свой член.

— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь.

Хотя, если уж совсем честно, сама мысль о том, что он именно это и сделает, возбуждает меня еще сильнее.

Теперь смеется он.

— Не забывай, в наручниках здесь ты.

— Зато командую все равно я. — Я вскидываю подбородок.

— Сними их, — рычит он, двигая рукой еще быстрее. — Они не заперты.

— Я знаю, — отвечаю с улыбкой.

— Сними. — Он говорит сквозь стиснутые зубы. — Готов поспорить… готов поспорить, ты так же близко, как и я. Докажи, что я ошибаюсь.

Ресницы у меня дрожат.

Он играет со мной.

И даже, кажется, с удовольствием.

Переполняющее меня желание наконец выплескивается через край.

Снять наручники легко — Колтон не застегнул их и даже не затянул как следует.

Они тяжело лежат у меня в руке.

Так и просятся снова пойти в дело.

Я смотрю на Колтона снизу вверх и прикусываю губу.

Тело двигается раньше, чем мозг успевает что-либо решить.

Я хватаю его за руки.

Завожу их ему за спину.

Наши лица оказываются всего в паре сантиметров друг от друга.

Он наклоняется ко мне за поцелуем ровно в тот момент, когда я защелкиваю наручники на его запястьях.

Я тут же отстраняюсь и качаю головой.

— Нет.

— Что? — Он моргает.

— Никаких поцелуев.

Он выглядит откровенно взбешенным. Челюсть дергается, ноздри раздуваются.

— Что еще за дурацкое правило?

— Мое правило.

— Я тут умираю, Даллас. — Он опускает взгляд на свой набухший член. — И ты даже поцеловать себя не дашь?

Акцент у него стал сильнее. И в голосе слышится едва заметное отчаяние.

Хорошо.

— Не-а. Но я позволю тебе смотреть.

Я, должно быть, совсем сошла с ума, потому что отступаю на шаг и просовываю руку под легинсы.

Его выступающий кадык дергается.

— Еще.

— По… — дыхание сбивается, когда пальцы находят клитор, — терпи.

— К черту терпение. Покажи еще, или…

— Что? — Я двигаю рукой между ног. Потом просовываю вторую под футболку и провожу большим пальцем по соскам.

Где-то на краю сознания мелькает мысль, что нас могут застать. В конюшни люди заходят и выходят с пугающей регулярностью даже так поздно.

И все же я не останавливаюсь.

Пока ласкаю себя, чувствую, как внутри поднимается оргазм. А на красивом лице Колтона теперь написано настоящее мучение.

Не благодари, мудак.

— Или я просто уйду, — говорит он.

Я киваю на член, гордо торчащий между его ног.

— С этим? Не верю.

— Проверь.

— Ладно. Проверю.

Не раздумывая, я стягиваю легинсы и трусики. Высвобождаю ногу из одного кроссовка, чтобы поставить ее на стоящую рядом подставку для посадки в седло.

Ноги широко разведены.

Все открыто его взгляду.

Судя по тому, как Колтон сдавленно и резко выдыхает «блядь», это срабатывает.

— Блядь, — повторяет он, не отрывая взгляда от меня. — Ты должна… Можно я…

— Нет.

Я начинаю ласкать себя по-настоящему, двигая бедрами навстречу пальцам.

— Как… ты мокрая. Настолько мокрая, что я это вижу. — Он сглатывает. — Из-за меня?

— Из-за себя. Я отлично умею сама себя заводить.

— Не сомневаюсь. Но прямо сейчас… да ладно тебе. — Он смеется, и звук получается почти надломленным. — Теперь врешь уже ты. Потому что хотя бы отчасти это из-за меня.

— Как сильно ты меня возненавидишь, если я кончу первой? Заставлю тебя немного помучиться… ох, еще.

Я обвожу пальцем вход, а потом погружаю его внутрь.

— Я тебя уже ненавижу. Развлекайся.

Я проталкиваю палец глубже.

— Думаешь, ты сюда поместишься?

— О, милая, я бы сделал так, чтобы поместился. Тебе бы понравилось. Ты бы кричала мое имя…

— Мечтай.

— Еще увидишь.

Сердце ухает вниз.

Это он так намекает, что такое повторится?

Потому что сегодня мы точно не будем трахаться. Я к этому еще не готова.

Но он говорит о сексе так, словно это лишь вопрос времени, и от этого я начинаю думать…

Черт.

Мне нравится мысль, что это может случиться снова?

У меня никогда не было отношений в стиле «враги с привилегиями». Это может оказаться весело.

Или полной катастрофой.

Но что бы там ни было, вот это — Колтон, который смотрит, как я доставляю себе удовольствие, с чем-то вроде неподдельного интереса во взгляде, его большой красивый член, твердый и готовый для меня, — один из самых эротичных моментов моей жизни.

Внутри все сжимается.

— Я уже почти кончаю.

— Хотя бы туда ты позволишь мне тебя поцеловать?

Погодите.

Колтон на самом деле хочет сделать мне кунилингус?

Большинство мужчин, с которыми я была, даже не просили об этом. И уж точно не выглядели настолько отчаявшимися узнать, какая я на вкус.

— Если повезет, — выдыхаю я.

Я прижимаю основание ладони к клитору. Одновременно сжимаю сосок и представляю, как Колтон вбивает меня в матрас.

Его движения были бы глубокими, мощными. На груди и руках выступил бы пот. Он заслонил бы собой весь мир, окружил меня запахом и жаром своего тела, и я чувствовала бы себя единственной женщиной на свете.

Единственной, кого он хочет.

Я кончаю.

Ноги трясутся, я запрокидываю голову и молюсь, чтобы пережить эту мучительно-прекрасную разрядку.

— О черт, — слышу голос Колтона. — О черт, милая, ты такая… блядь, такая красивая, когда кончаешь.

Колтон только что назвал меня милой?

Или это мой оргазм только что стал еще сильнее?

— Лжец, — выдыхаю я, открывая глаза.

Он качает головой, брови приподнимаются.

— Не в этот раз. Насчет такого я бы не соврал. Господи, Лейни. Продолжай кончать.

И я продолжаю.

Кончая снова и снова, пока не превращаюсь в совершенно дезориентированное месиво и не зажмуриваюсь от накатывающих одна за другой волн.

Этот мужчина, этот ужасный гребаный мужчина, заставляет меня кончать сильнее, чем когда-либо в жизни.

От мыслей о нем. От того, что он замечает меня. Смотрит на меня.

Как бы отвратительно это ни звучало, рядом с ним я чувствую себя особенной.

И ненавижу его за это.

Я открываю глаза, услышав глухой стук.

Колтон снял наручники и теперь по-настоящему дрочит себе. Рука быстро двигается по члену, живот втягивается, лицо напряжено.

Он делает шаг ко мне, и в тишине амбара стук его сапог кажется оглушительным.

— Ну как? — Он тяжело дышит. — Каково было представлять, что между этими ногами я?

— Мудак.

Он ухмыляется, но улыбка тут же исчезает, когда он резко втягивает воздух.

— Похоже, мне… черт, мне нравится, когда ты меня так называешь. Ты ведь знаешь, что я бы сделал?

Я закатываю глаза.

— Не понимаю вопроса.

— Что бы я сделал, если бы ты кончала на мне. На этом. — Он опускает взгляд на член. — Я бы жестко тебя трахнул, милая. А потом кончил бы на тебя.

Внутри меня в последний раз все сжимается.

— Не посмел бы.

— Еще как посмел бы. — Он снова делает шаг вперед. — Блядь. Лейни…

Я вскрикиваю, когда горячая сперма выплескивается мне на живот, а он опускает голову.

Футболка все еще немного задрана после того, как я просовывала под нее руку, так что ничто ему не мешает.

Он выстреливает на мою кожу одну жемчужно-белую струю за другой.

Их столько, что я сбиваюсь со счета.

Это непристойно.

Неправильно.

И безумно горячо.

Я должна оттолкнуть его. Сказать, что это отвратительно.

Вместо этого просто смотрю, пока все тело пробирает дрожью.

Почему возникает ощущение, будто он меня метит?

Заявляет на меня права?

Когда все заканчивается, он поднимает голову. Зрачки расширены, а на лице легкое недоумение, словно он сам не верит, что только что это сделал.

И не верит, что я ему позволила.

А потом идет еще дальше.

Аккуратно убирает член обратно в белье, застегивает джинсы, пряжку ремня…

А потом проводит большим пальцем по моему животу, собирая на него свою сперму.

Молча подносит палец к моему лицу и проводит им по нижней губе.

— На случай, если тебе интересно.

А мне интересно.

Если он так сильно меня ненавидит, почему я его возбуждаю?

Почему он возбуждает меня?

Это повторится?

Я очень, очень надеюсь, что повторится.

Потому что глаза у него пылают, а прикосновение остается нежным. Большой палец задерживается в уголке моего рта. Я уже чувствую на губах солоноватый вкус.

Его дыхание обжигает кожу, пока взгляд медленно скользит по моему лицу.

Часть меня хочет собрать его сперму языком и плюнуть обратно ему в лицо.

Но что-то подсказывает: это его только развеселит.

Вместо этого я провожу языком по нижней губе.

— На вкус так, будто тебе очень понравилось увиденное.

Он стискивает зубы, словно злится на то, что я права.

И вдруг наклоняется.

Подхватывает рукой меня под коленом и снимает ногу с подставки. Наклоняется еще ниже, щетина царапает кожу внутренней стороны бедра.

Он так близко к тому месту, где я больше всего хочу его почувствовать.

Неужели он и правда собирается меня там поцеловать?

Я вскрикиваю, когда вместо этого он кусает меня за внутреннюю сторону бедра.

— Ай, Колтон! Какого хрена? Там же след останется.

Выпрямившись, он поправляет ремень.

— Просто маленькое напоминание о том, кто ненавидит тебя сильнее всех.

Позже, уже в душе, я осторожно провожу кончиками пальцев по синяку, который успел проступить на бедре.

Пульс сбивается. Тело вспыхивает жаром.

Что. Это. Нахрен. Было?!

Живот переворачивается уже в пятисотый раз, когда я снова прокручиваю в голове все, что Колтон, мать его, Уоллес вытворял со мной в амбаре. И все, что он заставил меня почувствовать.

Упираюсь лбом в кафельную стену и позволяю воде стекать по волосам, плечам и спине. Я вымотана.

Ненавижу себя за то, что поддалась. За то, что позволила ему так меня завести. Стоило ему только упомянуть наручники, и я должна была рвануть оттуда со всех ног.

А вместо этого закончила тем, что мастурбировала у него на глазах, а потом позволила ему кончить мне на живот. Серьезно, что со мной не так?

А ведь все начиналось совершенно невинно. Проведя столько времени на ранчо, я вдруг поняла, что мне самой захотелось оказаться в седле. Решила для начала попробовать без лошади — ковбои хранят седла на каких-то деревянных стойках, и это казалось относительно безопасным. Можно было потренироваться одной, когда рядом никого нет. К тому же у меня были видео Нэша в качестве инструкции.

Вот я и схватила телефон и отправилась в амбар. Кто же знал, что там окажется Колтон. Я сразу поняла: с ним что-то не так. От него исходила какая-то нервная, взвинченная энергия, словно он уже балансировал на самом краю.

А я, конечно же, с радостью решила его столкнуть.

А потом он до чертиков меня удивил: когда мы закончили, нашел где-то чистое полотенце и вытер меня. После чего исчез. Но этот голод в его глазах…

Он до сих пор не дает мне покоя.

Что у него вообще за история? Почему он так одержим ненавистью к тому, чем я занимаюсь?

Найди себе занятие, Лейни. Хватит уже думать об этом придурке. Он тебя укусил, господи боже. Что за мужчина вообще кусает людей?

Я переодеваюсь в пижаму и начинаю сушить волосы феном.

И тут меня осеняет.

Улисс. Ума[2].

U и U. Две буквы Ю.

Двойная Ю.

Живот ухает вниз.

Дабл Ю. W. Ведь название буквы W по-английски и есть Дабл Ю[3].

Я выключаю фен, бросаюсь к блокноту и торопливо все записываю.

Карандаш выпадает из пальцев.

— О боже. Вот оно. Ранчо «Дабл-Ю». О боже!

Кто бы мог подумать, иногда я все-таки умею быть сообразительной.

Да, меня порядком подкосило то, что я понятия не имею, куда двигаться дальше. Я знаю, родители разочарованы, что я до сих пор не нашла «настоящую» работу. Но, по крайней мере, время от времени я способна сама себя порадовать. И сейчас это ощущается настоящей победой.

Интересно, имеет ли то, что только что произошло в амбаре, какое-то отношение к этому внезапному приливу вдохновения? После разговора с мамой моя творческая энергия была глубоко в заднице. Каждая идея давалась как зуб без анестезии.

А теперь меня вдруг прорвало.

Пусть даже где-то внутри до сих пор болезненно колет ненависть к себе за то, что я так опустила защиту.

Господи, неужели у Колтона волшебный член?

Я его даже не коснулась, а сила уже действует.

Хотя прикоснуться хотелось. Не буду врать. У него и правда красивый член.

Из тех, о которых потом снятся сны.

Интересно, позволит ли он мне увидеть его снова.

Потрогать.

Попробовать на вкус.

Господи.

Я влипла.

На следующей неделе, тихим воскресным утром, я работаю над презентацией, когда в дверь стучат.

Живот привычно ухает вниз.

Понятия не имею, кто это может быть.

Разумеется, я надеюсь, что Колтон.

Стоп. С чего ты вообще надеешься, что это Колтон? Ты же его ненавидишь.

Я и не рассчитывала, что он как-то даст о себе знать. У нас даже номеров друг друга нет. Но после Инцидента в Амбаре — да, именно с заглавных букв — я встречаю его еще реже обычного, а значит, он, похоже, изо всех сил меня избегает.

Не то чтобы мне было не плевать. Просто с его стороны это кажется нелепой тратой сил.

Признайся. Ты хочешь, чтобы это повторилось. Секс на почве ненависти. Перепихон на почве ненависти. Что бы это вообще ни было.

Отгоняя эту мысль, я вскакиваю со стула. Ноутбук даже не закрываю. Вместо этого быстро смотрюсь в зеркало, слегка взбиваю волосы и бегу вниз по лестнице.

Открываю дверь — и воздух мгновенно вышибает из легких.

Передо мной лошадь.

Поправка: три лошади.

И еще два ковбоя, причем один стоит позади другого, так что я его почти не вижу. Тот, что впереди, сидит в седле с такой уверенной властностью, что у меня перехватывает дыхание.

На третьей лошади есть седло, но нет всадника.

Все внутренние органы будто растворяются, превращая мое тело в одно огромное бьющееся сердце, когда я поднимаю взгляд и вижу Колтона верхом на его гигантском жеребце.

Он скрестил запястья на луке седла. Рукава рубашки закатаны, открывая мощные предплечья с проступающими венами, от вида которых у меня натурально наворачиваются слезы.

Хотя, возможно, всему виной просто яркое утреннее солнце, которое льется в мою квартиру.

Прохладным воздух пока не назовешь, но сегодня определенно свежее. Небо чистое-чистое.

День будет прекрасный.

Колтон касается затянутыми в перчатку пальцами полей шляпы.

— Доброе утро, Даллас.

Я прикрываю ладонью глаза от солнца. Его красота бьет меня под колени, словно бейсбольной битой.

Как он это делает? Как может вот так непринужденно со мной здороваться, будто мы не вытворяли вместе всякие непристойности, от одного воспоминания о которых я до сих пор краснею и хочу провалиться сквозь землю?

— Эм. — Мозг отказывается работать. — Привет. Здравствуй? Привет.

— Занята? — спрашивает он.

Живот ухает вниз.

— Смотря кто спрашивает.

— Я! — раздается звонкий голосок, и только теперь я понимаю, что ковбой позади Колтона — не кто иной, как его сын Дин Уоллес. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, поедем с нами кататься. Я на прошлой неделе заболел, но теперь выздоровел, так что мы наконец сможем покататься вместе, мисс Лейни. Папа сказал, что мы можем тебя научить, потому что мы эксперты.

Еще бы твой папа так не сказал.

И держу пари, имел он в виду именно то, о чем я сейчас подумала.

Судя по озорному блеску в глазах Колтона, он определенно пошлил.

Но сегодня, замечаю я, он хотя бы не рычит. И той нервной, надломленной энергии, которую я видела в нем в амбаре, тоже словно не осталось.

— Привет, Дин! — Я машу ему рукой. — Я тебя там не заметила. Как дела?

— Отлично. Но будут еще лучше, если ты согласишься.

Я смеюсь, чувствуя, как щеки заливает жаром.

— А ты настойчивый парень, да?

— Ага. — Он расплывается в улыбке.

Я перевожу взгляд на Колтона. Сегодня он не ведет себя как придурок, но я не могу понять, просто ли сдерживается при сыне или действительно хочет, чтобы я поехала с ними.

— Сегодня меня чуть корова не лягнула, — сообщает Дин. — Но я ей не позволил.

— Слава богу. Но я бы не хотела вас задерживать. Если вы собирались покататься без меня…

— Да ладно тебе, Лейни. Будет очень весело. Это легко, обещаю, — отвечает Дин. — Думаю, ты за нами не отстанешь.

Смеясь, я пытаюсь засунуть свободную руку в передний карман джинсов.

Только я не в джинсах.

Поэтому в итоге неловко провожу ладонью по боку спортивных штанов.

Очень изящно.

Я смотрю на Колтона, ожидая, что он наконец что-нибудь скажет.

«Мы бы сюда не приехали, если бы я не хотел, чтобы ты поехала с нами».

Или: «Да, мы все еще враги, но сегодня я готов вести себя прилично».

Разумеется, ничего подобного он не говорит.

Просто смотрит на меня, медленно скользя взглядом вверх и вниз по моему телу.

Внизу живота вспыхивает искра жара.

Я ее игнорирую.

По крайней мере, пытаюсь.

— Па-ап, — тянет Дин. — Скажи Лейни, что ей можно с нами.

Колтон моргает и слегка встряхивает головой, будто выходит из транса.

— Лейни, тебе можно с нами.

Тембр его голоса, эта почти интимная привычность, вызывает дрожь вдоль позвоночника.

— Так что поехали.

Ты такая красивая, когда кончаешь.

— Да, — выпаливаю я. — С удовольствием.

Я убеждаю себя, что соглашаюсь ради Дина. Он невероятно милый и с ним действительно приятно проводить время.

То, что вместе с нами будет его отец, тут совершенно ни при чем.

Именно поэтому несколько минут спустя на моей голове оказывается шлем, Дин тоже в шлеме, а Колтон сидит на корточках между мной и лошадью по кличке Крем-Пафф, сложив ладони в подобие ступеньки примерно в тридцати сантиметрах от земли.

— Сейчас это самый добрый конь у нас, — объясняет Дин. — Поэтому мы так его и назвали. Решили, что он тебе понравится, потому что ты тоже добрая.

— Спасибо. — Я снова смотрю вниз на Колтона. — А если я упаду?

Уголки его губ дергаются.

— Ты же знаешь, я тебе не позволю. Теперь ставь ногу мне в ладони, а дальше я все сделаю, хорошо? На счет три я тебя подниму, а ты перекинешь другую ногу через лошадь.

Крем-Пафф лениво поворачивает к нам огромную голову. Он белый с рыжевато-коричневыми пятнами и темной гривой, а любопытные глаза светло-карие, цвета меда.

Или я просто думаю о меде, потому что Колтон назвал меня «милая».

Ненавижу его за это.

Хотя кончила я очень, очень сильно.

Уф.

— У тебя все звучит так просто, — говорю я.

Колтон щурится.

— Потому что это и есть просто.

Ага. Придурок никуда не делся.

Но этот горячий прищур почти отвлекает меня от вполне настоящего ужаса, разливающегося по венам.

Я дергаю ворот толстовки, пытаясь впустить хоть немного воздуха.

Мне слишком жарко.

Ставлю левую ногу ему в ладони и готовлюсь перекинуть правую через седло.

И тут, посмотрев вниз, понимаю, насколько близко находится Колтон.

Его лицо практически у моей задницы.

Ну, сбоку от нее, но все же.

Господи, пожалуйста, пусть моя попа в этих штанах выглядит хорошо.

Хотя вообще чья-нибудь попа хорошо выглядит в спортивных штанах?

Когда наши глаза встречаются, взгляд Колтона буквально пронзает меня.

— На счет три подниму тебя. Другой ногой оттолкнись от земли. Готова?

— Нет. Но вроде да?

— Мне нужно четкое «да», Даллас.

Почему мне кажется, что он говорит вовсе не о том, как сесть на лошадь?

— Да.

— Вот и умница.

Он отворачивается и начинает считать слишком быстро.

В следующее мгновение Колтон резко подталкивает мою левую ногу вверх, а я пытаюсь перекинуть правую через изгиб седла.

Живот ухает, когда меня буквально подбрасывает в воздух.

Каким-то чудом я перекидываю ногу через спину лошади, и…

Господи боже.

Я действительно сижу в седле.

И на этот раз даже не падаю.

Здесь очень высоко.

Колтон вставляет мои ноги в стремена. Его руки задерживаются на моих икрах на полсекунды дольше необходимого, и жар от прикосновения растекается вверх по ногам, собираясь тяжелым теплом между бедер.

Он протягивает мне поводья.

— Помни: лошадь чувствует твое настроение, так что веди себя уверенно, ладно? У тебя получится. Теперь ноги держи расслабленными…

— Ага. Нэш мне это говорил.

Колтон криво улыбается.

— Я учу лучше Нэша.

— Еще посмотрим.

— Пока ведь не падаешь? А рядом, между прочим, не один, а целых два красавца-ковбоя.

— Я красавец, — подтверждает Дин, потом щурится на нас. — Но почему вы так много разговариваете? Поехали уже.

Колтон дает мне еще несколько советов: большие пальцы держать вверх, ногами слегка сжимать бока лошади, чтобы менять скорость или направление, спину держать прямо, а бедра расслабить.

Не сказала бы, что он вдруг стал невероятно милым, но со мной он не торопится и все спокойно объясняет, из-за чего я ненавижу его чуточку меньше.

Совсем чуточку.

Закончив, он снова садится на своего коня и натягивает перчатки.

— И все? — спрашиваю я.

Крем-Пафф опускает голову и начинает щипать траву.

Колтон кивает.

— И все.

Дин трогает своего коня с места.

— У-у-ху! Поехали! Лучший день на свете!

Поначалу я представляю собой один сплошной комок нервов.

Лошади кажутся гораздо больше, когда сидишь на них верхом, и мне требуется время, чтобы привыкнуть к ритму движений Крем-Паффа. Мои тренировки на седле в амбаре, как выясняется, не помогли вообще ни черта.

Колтон едет рядом, пока мы выбираемся на открытое пастбище возле моей квартиры.

В какой-то момент он протягивает руку и прижимает ладонь к моей спине.

— Не забывай сидеть прямо. Если начнешь горбиться, потом все болеть будет.

Тебе-то какое дело?

— Ладно.

— Вообще-то в седле ты выглядишь вполне прилично, Даллас.

Я бросаю взгляд на Дина. Он уехал достаточно далеко вперед и нас уже не слышит.

— А ты вообще-то гигантский придурок, — отвечаю я.

Колтон ухмыляется, и в уголках его глаз собираются морщинки.

— Все еще злишься из-за… ну, того трюка, который я провернул с кое-чем другим солененьким, да?

Живот переворачивается от одного упоминания.

— Ты хам.

— Тебе понравилось.

Я фыркаю.

— Это ты… Неважно. — Качаю головой. — Давай сменим тему, ладно?

— Я тебя из виду не выпущу. Если с тобой что-нибудь случится, отец мне голову оторвет. Для репутации ранчо не слишком хорошо, когда люди здесь травмируются. Даже если эти люди — дилетанты.

— Ой, да признай уже. Тебя до сих пор задевает, что ты сам повел себя как дилетант и не защелкнул наручники.

Его взгляд встречается с моим.

— Дилетант заставил бы тебя так сильно кончить?

Я решаю не отвечать и сосредотачиваюсь на том, чтобы, черт возьми, удержаться в седле. Не помогает и то, что при каждом шаге лошади я соприкасаюсь с передней лукой седла, и искры внутри разгораются все сильнее.

Я не хочу возбуждаться от поддразниваний Колтона. От его непристойностей. От этого чертова прищура.

Но возбуждаюсь.

И это меня убивает.

Вокруг невероятно красиво. Над пастбищем стелется туман, и мы будто преследуем его навстречу набирающему силу солнцу. Мир окрашен в оттенки зеленого и золотого и пахнет осенью: землей, листьями и прохладной свежестью, от которой внутри все оживает, когда я делаю глубокий вдох.

По мере того как туман рассеивается, пространство вокруг словно распахивается, и я чувствую эту бескрайность даже в груди, пока мы неторопливо движемся вперед. В ровной, уверенной поступи лошади есть что-то успокаивающее. Мысли постепенно проясняются, а тело привыкает к размеренному ритму.

— Лейни! — восклицает Дин. — Смотри! У тебя получается!

Лошадь наступает в небольшую ямку, и меня слегка ведет в сторону. Но Колтон тут же оказывается рядом, обхватывает ладонью мой бок и помогает выпрямиться.

Мне приходится приложить все силы, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения.

Черт возьми, я хочу этого мужчину.

И одновременно хочу его убить.

— Сглазил меня, — говорю я Дину.

Он прижимает мизинец к губам.

— Больше не буду.

Я невольно улыбаюсь, глядя, как он держится в седле. Уже настоящий профи. Он управляет лошадью с той естественной легкостью, которая появляется только после долгих лет практики.

Дин замечает оленей и уезжает чуть вперед, снова оставляя нас с Колтоном вдвоем.

Интересно, что мне теперь говорить.

Мы вообще собираемся обсуждать то, что произошло в амбаре с наручниками? А если да, мне нужно делать вид, будто для меня это пустяк?

И как, черт возьми, это сделать?

Колтон прочищает горло.

— Значит, ты в порядке.

— Я не просто в порядке. Я охренительно справляюсь, Колтон. Очевидно же. — Я указываю на седло, в котором до сих пор сижу.

— Нет. Я имею в виду… после того, что случилось в тот вечер в амбаре.

Он говорит об укусе, который оставил на мне? О том самом следе, который до сих пор виден, пусть и едва заметно? О том, к которому я возвращаюсь мыслями каждую ночь, когда остаюсь одна и возбуждаюсь так сильно, что хочется кричать?

Или он намекает на то, что между нами сложилась какая-то чертова перекошенная расстановка сил: он вроде как мой начальник, а я…

Кто я вообще для него?

И снова: с чего ему не все равно?

Я не знаю, что ответить, и на мгновение замолкаю.

— Знаешь, ты то горячий, то холодный. Если собираешься столкнуть меня с этой лошади, сделай уже это и избавь меня от мучений.

— Ох, Даллас, не притворяйся, будто тебе не нравится меня ненавидеть.

— Мне нравится тебя ненавидеть. Просто я не понимаю, почему тогда все это произошло. Почему в тот вечер ты был доктором Джекилом, а сейчас снова мистер Хайд?

Теперь молчит он.

Колтон опускает взгляд на поводья в руке.

— Тот день… был полным дерьмом еще до того, как я на тебя наткнулся.

Я невесело смеюсь.

— Насколько же дерьмовым должен быть день, чтобы начать кусать людей?

— А тебе ведь понравилось, когда я тебя укусил, да?

Черт.

Мне очень, очень понравилось.

— Продолжай себя в этом убеждать, — выпаливаю я.

Колтон отворачивается.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что день у тебя дерьмовый, когда сестра и лучший друг сообщают, что встречаются, трахаются или что там у них… за твоей спиной.

Сердце будто резко останавливается.

— Ты про Билли…

— И Райдера. Не знаю, познакомилась ты с ним уже или нет, но… да. Мы с Билли в тот день сильно поругались, и… — Он опускает голову и качает ею. — Неважно. Это глупость.

— Совсем не похоже на глупость. Похоже, тебе было больно. Очень.

Он ничего не отвечает.

— Ты не знал, что они вместе? — спрашиваю я.

— Не-а.

— Черт, — говорю я. — Отстой. Мне жаль.

С чего это я вдруг так добра к Колтону? Он откровенничает со мной. Что совершенно не вяжется с его прежней грубостью. Но вот он сидит рядом и понемногу раскрывается. Пусть всего на самую малость.

Он невесело усмехается.

— Мне уже врали раньше. Не стоило удивляться, что это случилось снова.

Интересно, врала ему жена? Может, поэтому ему всегда нужно все контролировать? Поэтому он постоянно такой злой?

Я хмурюсь.

— Паршиво так жить — постоянно ждать, что все вокруг пытаются тебя обмануть.

— Это реальность. А теперь я переживаю… — Колтон вздыхает. — Просто не хочу, чтобы все это потом рвануло им в лицо.

— Билли и Райдеру?

— Да…

— Эй! Вы можете ехать побыстрее? — кричит Дин. — Я уже так далеко впереди, ну серьезно!

Колтон усмехается.

— Уже едем.

Он смотрит на меня.

— Сожми лошадь ногами. Она поймет, что надо ускориться. Справишься, да?

Погодите-ка.

Колтон теперь еще и мил со мной?

После того как только что откровенничал?

Это уже какой-то высший уровень мозговыноса.

— Постараюсь, — отвечаю я и сжимаю бока лошади ногами, как он велит.

Мы с Колтоном и Дином делаем большой круг по пастбищу, а затем направляемся обратно к конюшням. При мысли, что наша прогулка подходит к концу, в груди оседает тень разочарования.

Я могла бы кататься, и разговаривать с ним, весь день.

В загоне возле амбара стоят женщина и темно-коричневый жеребенок. Жеребенок легко бежит по кругу, а женщина сияет от радости, придерживая концы стетоскопа, висящего у нее на шее.

— Идите сюда, мисс Лейни! — зовет Дин. — Этот жеребенок недавно сломал ногу, но доктор Салли все починила.

— Доктор Салли?

— Она руководит нашей ветеринарной программой, — поясняет Колтон. — Хирург — настоящая звезда.

Колтон и Дин спешиваются и передают лошадей ожидающему работнику конюшни. Потом Колтон в своей обычной манере, без лишних церемоний, протягивает руки и берет меня за талию.

— Как в прошлый раз, — говорит он. — Руки мне на плечи. Я тебя держу.

Как в прошлый раз.

Он произносит это так буднично, будто в прошлый раз не было наручников и взаимной мастурбации.

Я легко соскальзываю с лошади, а Колтон молча ставит меня на землю, словно я вешу не больше пушинки.

Наши взгляды встречаются.

При этом свете его глаза особенно зеленые. И мягкие.

Живот переворачивается уже в сотый раз за сегодня.

Между нами что-то изменилось. Совсем немного, но все же сдвинулось, и теперь…

Теперь я все еще хочу его ненавидеть, но поддерживать этот огонь становится все сложнее.

Особенно когда он уже второй раз за сегодня спрашивает:

— Ты в порядке?

Я пытаюсь вдохнуть, но воздуха вдруг катастрофически не хватает.

— Да. Все хорошо.

— Тогда пойдем посмотрим, как заживает наша малышка.

Я следую за ним в загон. Поскольку Колтон — настоящий волшебник с лошадьми, ему удается подозвать жеребенка к себе. Потом он присаживается рядом с животным, а Дин внимательно слушает.

— Видишь здесь, сынок? Две пластины и шесть винтов держат этот сустав. Зажило все отлично, так что она сможет работать со скотом, как ее мама. Доктор Салли спасла ей жизнь. Может, однажды и ты станешь таким же крутым ветеринарным хирургом, как она, да?

Я мысленно делаю пометку.

На ранчо, оказывается, есть самые разные профессии.

И интересно, что Колтон говорит сыну о высшем образовании. Это продолжение их семейной традиции или, наоборот, отход от нее? Такой путь мог бы стать серьезным вкладом в жизнь местного сообщества.

Доктор Салли смеется.

— Я никакая не звезда. Но свою работу я действительно люблю.

— Нога выглядит отлично, Сал, — говорит Колтон. — Как новая. Ты правда невероятно работаешь.

Я начинаю думать, что Колтон и правда неплохой начальник.

Вообще-то отличный.

В голосе Салли отчетливо слышится гордость.

— Спасибо, Кольт. Но вы тоже спасли ситуацию. Большинство владельцев ранчо даже не стали бы возиться с такой серьезной травмой. А вы сделали правильно. И выбрали трудный путь. Вот поэтому я так люблю у вас работать.

— А мы любим, что ты у нас работаешь. Хотя до сих пор не понимаю, что ты нашла в Уайатте Риверсе, но…

— Эй. — Салли легонько толкает его локтем. — У Уайатта больш… большое сердце. Поэтому я и решила остаться в Хартсвилле с ним.

— Я много слышал об этих больших сердцах Риверсов.

Теперь он шутит.

Почти мило.

— Думаю, все слышали, — отвечает Салли. — Они особо это и не скрывают.

— На День благодарения будете вместе? — спрашивает Кольт.

Салли кивает.

— Думаю, нас уже человек пятьдесят наберется.

— Такое ощущение, да?

— Если мы продолжим такими темпами пополнять семью, когда-нибудь действительно будет пятьдесят. Моя мама в полном восторге, что может готовить на такую толпу. А вы?

— Как обычно. У мамы с папой.

В груди вдруг разливается странная пустота.

Мысль о том, что на День благодарения придется ехать домой и разбираться с мамой и папой — делать кучу работы, потому что папа и братья палец о палец не ударят, а потом терпеть мамино раздражение, которое она наверняка выместит на мне…

Да.

Я этого жду с ужасом, как бы ужасно это ни звучало.

Чего бы я только не отдала, чтобы провести День благодарения с Уоллесами. Могу только представить, каким радостным, веселым и легким получается праздник у них дома.

Хотя, с другой стороны, Колтон сейчас не особо ладит с сестрой.

И я почти уверена, что мы с ним по-прежнему намерены ненавидеть друг друга, несмотря на эту милую утреннюю прогулку и его внезапную откровенность.

Дин смотрит на меня.

— Идите сюда, мисс Лейни. Это чудо.

Ноги у меня словно из желе, когда я осторожно подхожу ближе. В основном из-за того, что рубашка Колтона облепляет его тело второй кожей. Видно, как мышцы на его спине напрягаются и расслабляются, когда он осторожно проводит ладонью по ногам жеребенка.

Почему этот мужчина обязательно должен быть таким придурком и одновременно до невозможности сексуальным?

— Какая же ты сильная, да, милая? — снова звучит тот самый его голос. Почти мягкое, ласковое мурлыканье. — После такой операции восстановиться совсем непросто.

Салли выпрямляется, снимает перчатки и улыбается мне.

— Ты, должно быть, Лейни! Я столько о тебе слышала. Прости, что до сих пор не познакомилась — у нас сезон отела, дел по горло. Очень приятно.

Я пожимаю протянутую руку.

— Взаимно. Судя по всему, ты настоящий чудотворец.

Колтон тоже поднимается, вытирая руки, и пристально смотрит на меня.

— Доктор Салли занимается работой, которая спасает жизни.

Я не собираюсь вестись на провокацию — он явно подчеркивает важность работы Салли, чтобы показать, насколько незначительна моя, — поэтому лишь улыбаюсь.

— Потрясающе. Правда.

— Ты ведь тот самый специалист по маркетингу? — спрашивает Салли. — Билли очень тебя хвалит.

Я выразительно смотрю на Колтона.

— Вот хотя бы одна из Уоллесов ценит то, чем я занимаюсь.

— Эй. — В его глазах вспыхивает озорной блеск. — Я тоже умею ценить то, что ты делаешь.

Он явно говорит не о моей работе над брендом. Я вспыхиваю так сильно, что приходится отвернуться.

Мы еще какое-то время разговариваем с Салли. У нее интересная история: она отказалась от престижной должности в одной из лучших ветеринарных клиник страны в Нью-Йорке, чтобы работать здесь, в Хартсвилле, на ранчо Уоллес.

— Я поняла, что для меня работа становится по-настоящему значимой, когда я работаю с людьми, которых люблю, — объясняет она, проводя ладонью по боку жеребенка. — Мне нужно было чувствовать, что я действительно приношу пользу своему сообществу. А работа, которую мне предложили в Нью-Йорке, такого ощущения не давала.

Эти слова заставляют меня задуматься.

Мне даже немного стыдно признавать, насколько сильно я зациклилась на том, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу в престижной сфере. Я почти не думала о том, что вообще может сделать меня счастливой.

Зато сейчас мне ужасно хочется вернуться к блокноту.

Эта утренняя прогулка подарила мне столько идей для фирменного стиля, над которым я работаю. Цвета. Пейзажи. Все вокруг невероятно вдохновляет.

— Не поймите неправильно, здесь мне тоже приходится постоянно расти и решать сложные задачи, — продолжает Салли. — Просто я еще хотела любить свою жизнь.

Я киваю.

— Мне нравится мысль, что одно вовсе не исключает другого.

— Я и правда живу жизнью мечты, — говорит Салли, и ее глаза светятся счастьем. — Мне повезло.

— Ты умная, — говорит Колтон. — И не боишься просить то, чего хочешь. Не уверен, что удача тут вообще играет такую уж большую роль, Сал.

Она улыбается.

— Спасибо. Ладно, мне пора бежать. Лейни, очень рада была познакомиться.

Она притягивает меня к себе и крепко обнимает.

— Кстати, не знаю, сколько ты пробудешь в Хартсвилле, но я играю в группе. По пятницам мы выступаем в баре в центре. Приходи.

— «Рэттлер» — место для дегенератов и пьяниц, — сообщает Дин.

Колтон усмехается.

— Кто-то слишком много времени проводит с Дейлом.

— Папо самый лучший.

Колтон качает головой.

— И ведь запоминаешь же такое.

— Только самое важное.

Дин оглядывается на папу и ухмыляется.

Колтон с громким чмоком целует его в щеку.

— Ты смешной.

— Я знаю.

— Но больше так не говори, ладно? — Колтон бросает взгляд на меня. — Особенно в приличном обществе.

«Я не всегда приличная», — хочется сказать мне.

Его глаза смеются.

«Ты позволила мне надеть на тебя наручники. Я знаю».

Проводив Салли, Колтон с Дином подвозят меня обратно к квартире. С опущенными окнами и громко играющим альбомом Джонни Кэша короткая поездка оказывается на удивление приятной.

— Лейни, — говорит Дин, когда мы останавливаемся у моей двери, — а когда мы будем играть в мои LEGO? И снова рисовать? Ты же помнишь, что обещала?

Колтон смотрит на сына в зеркало заднего вида.

— Дин, ну хватит. Мы и так заняли у мисс Лейни все утро…

— Все нормально, — смеюсь я. — Я с удовольствием поиграю с твоими LEGO. Может, на этой неделе?

— Договорились, — отвечает Дин.

Расстегивая ремень безопасности и открывая дверь, я невольно смотрю на бардачок.

Было бы забавно снова заглянуть в этот сундук грешника, который Колтон там держит.

Интересно, добавил ли он туда наручники?

Не то чтобы это имело значение.

Глупо надеяться, что между нами еще что-то произойдет, даже если он и намекал на второй раунд.

Даже если сегодня вел себя на удивление нормально.

— Спасибо вам огромное. Это было лучшее утро за очень долгое время. — Я оглядываюсь через плечо. — Дин, мы обязательно поиграем. Обещаю.

Колтон закидывает запястье на руль.

— Еще увидимся?

Я смотрю на него.

— Я вообще-то стараюсь не путаться у тебя под ногами.

Один уголок его рта приподнимается.

— С каких это пор ты меня слушаешь?

То, как этот мужчина умеет долго смотреть прямо в глаза…

Это вообще отдельная история.

Я тоже улыбаюсь.

— Никогда. Пока.

Только оказавшись за кухонным столом и перебирая цветовые схемы в программе для графического дизайна, я осознаю, что все утро почти не думала ни о маме, ни вообще о своей семье.

Это плохо, если мне хорошо оттого, что я могу сосредоточиться на чем-то другом?

Потому что, когда я не думаю о родителях и не переживаю, что они скажут о моих решениях, мне на самом деле хорошо.

Я просто делаю то, что приносит мне радость.

А сейчас это творчество.

Так что я создаю.

И думаю при этом о красивых ковбоях.

Оказывается, это чертовски приятнее.

И, может быть, даже куда больше наполняет меня смыслом.

Позже на той же неделе мне приходится больше часа ехать до ближайшего крупного сетевого магазина. Владения Уоллесов потрясающе красивы, но находятся буквально у черта на куличках — поблизости нет вообще ничего.

Я неприлично долго зависаю у их на удивление внушительного отдела LEGO. Потом бросаю в тележку еще несколько необходимых вещей и как бы между делом прихватываю упаковку презервативов, словно внутри у меня не начинается натуральная паника от одной мысли о том, что мы с Колтоном Уоллесом, возможно, займемся сексом.

В смысле, презервативы вполне могли бы стать забавным дополнением к его грешному сундучку в бардачке.

До сих пор не верится, что в тот день он приехал к моей квартире с сыном и тремя лошадьми. Это было очень мило. Я не хочу придавать этому слишком большое значение. Будем реалистами: наверняка все придумал Дин. Но да, я покупаю презервативы для секса с мужчиной, чьего номера у меня даже нет в телефоне.

К тому времени, как я возвращаюсь в Хартсвилл — самый очаровательный городок из всех, что я когда-либо видела, — солнце уже начинает садиться. В животе урчит.

Ресторан Бека находится буквально за углом. За последние пару недель я несколько раз туда заходила, устраивалась за стойкой и наслаждалась их восхитительными коктейлями и еще более восхитительной едой. Наклонив голову, чтобы получше разглядеть улицу через лобовое стекло, я медленно проезжаю мимо витрин — одна симпатичнее другой.

Слева вижу кофейню с розовым навесом и вывеской «Кофейная ковбойша». Справа — банк, а рядом с ним выцветший зелено-черный навес с изображением гремучей змеи. В окнах горят неоновые вывески пивных брендов. Должно быть, это тот самый бар, о котором сегодня упоминала доктор Салли.

Интересно, Кольт туда ходит?

Он вообще умеет веселиться?

Хотя вопрос получше: он вообще когда-нибудь позволяет себе расслабиться или постоянно старается быть самым лучшим и ответственным отцом на свете?

От этой мысли у меня сжимается сердце.

Я улыбаюсь, заметив «Хоумстед Хен». Ресторан расположился в уютном кирпичном здании с большими окнами, светящимися в сгущающихся сумерках. Перед входом широкая веранда со столиками и обогревателями, а изнутри доносятся едва различимые звуки знакомой кантри-песни. Старая добрая Триша Йервуд? Мне больше ничего и не надо.

Паркуюсь перед адвокатской конторой в конце улицы и не спеша иду по тротуару, заглядывая в окна домов и заведений по пути.

Люди, которых я вижу, улыбаются мне, и я невольно улыбаюсь в ответ. Дома такая доброжелательность от незнакомцев показалась бы мне слегка подозрительной. А здесь она ощущается искренней. Приятной. Частью той живой, теплой атмосферы, которой наполнен пахнущий древесным дымом воздух.

И я очень удивляюсь, когда первым человеком, которого вижу, войдя в «Хоумстед Хен», оказывается никто иной, как Бек Уоллес. На ранчо сейчас сезон отела — на днях он возил меня смотреть стадо и устроил целую лекцию о жизненном цикле мясного скота, — а поскольку Бек занимается не только лошадьми, но и коровами, он сейчас по уши занят новорожденными телятами. Я думала, у него просто не будет времени приезжать в ресторан.

И уж точно никогда раньше не видела его за барной стойкой.

— Ну привет, ковбойша! — Он обходит латунную стойку и заключает меня в объятия. — Надеюсь, все хорошо? Я сегодня подменяю Ханну. — Он кивает на бар.

Пульс дергается.

Бек узнал о том, что произошло между мной и его братом в конюшне? На ранчо наверняка новости разносятся быстро.

С другой стороны, Кольт совсем не похож на мужчину, который станет трепаться о таком. Даже братьям и сестре.

— Все отлично, спасибо. Я просто счастлива, что могу проводить столько времени на вашей потрясающей земле.

Он обнимает меня крепко, но нежно, так обнимаются близкие друзья, и я снова поражаюсь теплу этого места. Этих людей.

В обычной ситуации я бы задумалась, чего этот парень от меня хочет. Не может же человек быть настолько дружелюбным и открытым без какой-нибудь скрытой причины?

Но сегодня я слишком устала, чтобы держать оборону. И слишком… возбужденно-счастливая. К тому же Бек всегда относился ко мне исключительно хорошо.

— Рад слышать, — говорит он. — Ранчо и правда особенное место. Но скажи мне, пожалуйста, что мой старший брат наконец начал вести себя по-человечески?

Ага. Значит, Бек ничего не знает.

Отлично.

Хотя интересно, что бы он сказал, если бы узнал.

— С Кольтом все нормально, — отвечаю я. — В основном.

— Уже победа, да?

— Да.

Бек отпускает меня и кивает в сторону красивой барной стойки.

— Как насчет чего-нибудь, чтобы расслабиться? За счет заведения.

— Тебе не обязательно…

— Лейни Браун, ты прекрасно знаешь правила. Только потянись к кошельку — и я никогда тебя не прощу. — Его лицо расплывается в улыбке. — Ты должна понимать: здесь твои деньги не принимают. Давай. — Он выдвигает для меня мягкий барный стул. — Колтон, может, и ужасен в вопросах гостеприимства, зато я в этом почти лучший, так что…

Я улыбаюсь. К такому обращению девушка вполне может привыкнуть.

— Так что…

— Что будешь?

Взаимную мастурбацию в амбаре.

— Виски сауэр, пожалуйста.

Я забираюсь на стул, а он пододвигает меня к стойке.

— Здесь и правда очень красиво, Бек. Ты должен ужасно собой гордиться.

Он улыбается, закатывает рукава и принимается за мой напиток.

— Спасибо. Здорово иметь что-то свое, понимаешь? Не то чтобы ресторан принадлежал только мне или я один тут всем занимаюсь. — Он набирает лед в латунный шейкер. — Но мне нужно было что-то отдельное от ранчо. Особенно когда сезон отела заканчивается.

— Могу представить, какой это для тебя отличный способ переключиться.

Я оглядываю ресторан, отмечая его уютный и одновременно сексуальный интерьер. Словно у французского бистро и кухни техасской бабушки родился невероятно стильный ребенок.

Бек энергично встряхивает мой коктейль, и один только звук почему-то поднимает мне настроение. Я устала. И да, очень приятно иметь рядом кого-то вроде Бека, с кем можно поговорить. Выпить.

Кстати о выпивке.

Оказывается, Бек приготовил не один, а два виски сауэра — потому что наливает себе тоже.

Он протягивает мне бокал.

— За тебя, Лейни. Спасибо, что не сбежала. Мы семейка непростая, но надеюсь, оно того стоит.

— Спасибо за напиток.

Я чокаюсь с ним и делаю глоток.

И с огромным трудом удерживаюсь от стона.

Виски сауэр идеален. Идеальный баланс сладкого, кислого и крепкого — он слишком уж легко скользит по языку.

— В чем секрет? — наконец выдавливаю я. — Это невероятно вкусно, Бек. Вау.

— Кленовый сироп. Добавляет вкусу глубины, правда?

Я делаю еще один глоток.

— Мне очень нравится. Еще раз спасибо.

Небольшая пауза.

— Колтон и Дин, кстати, недавно взяли меня с собой на утреннюю прогулку верхом.

— Правда? — В глазах Бека появляется понимающий блеск. — Рад это слышать. Хорошо покатались?

— Да, было весело. Но Колтон… Он то такой, то сякой. То горячий, то холодный. Я вообще не могу его понять.

Бек вскидывает брови.

— Только с тобой.

— И что это значит?

— Думаю, ты ему нравишься. Не просто нравишься, а нравишься-нравишься.

У меня внутри все ухает.

— Прекрати.

— Я серьезно.

— Да ну. Со мной он такой чертовски… сложный.

— Просто разбирается со своими тараканами. Не оправдание, конечно, но что есть, то есть.

Мне приходится вовремя прикусить язык, чтобы не спросить, не связаны ли эти тараканы с Билли и Райдером. Колтон доверился мне, и пусть мы с ним почти ни в чем не сходимся, я не собираюсь разболтать его секреты. Хотя Бек наверняка и так знает, что у Колтона с Билли сейчас не лучшие отношения.

— Ну, раз ты так говоришь, — только и отвечаю я.

— Именно так и говорю. — Бек улыбается.

Похоже, мысль о том, что мы с Колтоном можем сойтись, его ужасно забавляет.

Мне лестно.

И немного страшно.

— Одного того, что он потратил часть дня на прогулку верхом просто ради удовольствия, мне достаточно, чтобы все понять, — продолжает Бек.

— Это была идея Дина.

Не знаю, почему я сразу начинаю защищаться. Наверное, потому что Бек застал меня врасплох.

Он бросает на меня выразительный взгляд.

— А кто сделал так, чтобы это действительно произошло? Колтон запросто мог сказать Дину «нет». По воскресеньям он обычно убирает дом и готовит еду на всю неделю. Я вообще удивлен, что он не направил Дина в другую сторону. Мой брат не нарушает привычный распорядок ради кого попало. Если уж на то пошло, последний раз я видел, чтобы он вот так все бросил, когда Дин еще в садике сломал запястье. Вылетел из конюшни, будто там пожар начался. Неудачная шутка, учитывая, что в феврале один из наших амбаров действительно сгорел…

— Серьезно? — ахнув, перебиваю я.

Он отмахивается.

— Это история на другой раз. Я к тому, что Кольт — человек привычек. Ему всегда нужно все контролировать. В четкой системе он чувствует себя лучше всего, понимаешь?

— А ему действительно хорошо? — Любопытство берет верх, и я ничего не могу с собой поделать. Колтон — настоящая загадка, которую я, похоже, во что бы то ни стало решила разгадать.

Бек некоторое время думает, прежде чем ответить.

— Он так долго жил в режиме выживания… Не знаю, когда это заканчивается. Но ты права в том, что имеешь в виду. Иногда трудно понять, что действительно делает его счастливым, а что он делает только потому, что считает своим долгом.

Знакомо.

— Поэтому я и думаю, что ты ему нравишься, — продолжает Бек. — У тебя хватило смелости его растормошить, выдернуть из этого его существования на автопилоте. Да, это его бесит. Но одновременно и заводит.

Теперь уже моя очередь проявить дипломатичность. Последнюю часть я благополучно обхожу.

— Проблемы старших детей. — Делаю большой глоток виски сауэра и чувствую, как приятное тепло начинает покалывать под коленями. — Мне это знакомо. Мы слишком сильно давим на себя, потому что считаем, будто обязаны обо всех заботиться.

Бек вскидывает бровь.

— Похоже, у вас с ним больше общего, чем мы думали, да?

— М-м-м… может быть. — Еще виски. Мне сейчас нужно. — А вы… ты и остальные братья с Билли… вы всегда пытаетесь свести его с любой женщиной, которая появляется в городе, или?..

Бек смеется — этот звук уже начинает казаться мне знакомым.

— Вообще-то нет. Ты особенная.

— Потому что он так сильно меня ненавидит?

— Именно. — Бек берет барную салфетку и вытаскивает из кармана ручку. — Думаю, мне не нужно объяснять, что находится на другой стороне этой медали?

Этого Уоллеса рассмешить легко. Колтона — не очень.

Хотя, может, мне и самой нравится вызов.

Бек пододвигает ко мне салфетку. Только взяв ее в руки, я замечаю написанный на ней номер телефона.

— Не мой. Его, — поясняет Бек.

Я просто смотрю на цифры, а все тело начинает пульсировать от острого осознания того, что они означают.

Говорю себе, что это всего лишь десять цифр. Не больше и не меньше.

Но мужчина, которому они принадлежат…

Если я наберу этот номер, напишу ему…

Что произойдет?

После того как он приехал ко мне в воскресенье утром, мне кажется, что теперь ход за мной. Если я хочу, кхм, продолжить то, чем мы с Колтоном там занимаемся, следующий шаг придется сделать мне.

А зачем, по-твоему, у тебя в багажнике лежит огромная коробка LEGO?

Я собиралась пригласить Дина к себе поиграть.

Но теперь думаю…

А что, если самой заявиться к Колтону домой?

Даже сама эта мысль идиотская.

Но Колтон ведь заявился ко мне, разве нет?

Почему бы не отплатить ему той же монетой?

Если ничего другого не случится, по крайней мере он взбесится.

— Я… э-э, спасибо? Ты думаешь… он бы… — Я мямлю как полная идиотка, а щеки горят. — Наверное, хорошо, что у меня будет его номер. На случай… чрезвычайной ситуации.

Бек ухмыляется.

— Чрезвычайной ситуации. Именно. Вдруг посреди ночи у тебя возникнут…

— Бек.

— Вопросы о ранчо. — На его левой щеке появляется ямочка, когда улыбка становится еще шире. Он поднимает руку. — Делай с ним что хочешь. Просто я бы счел себя плохим братом, если бы не помог немного подтолкнуть дело вперед. Ну, ради ваших исключительно профессиональных отноше…

Бек поворачивает голову, и его глаза загораются.

— Кэш Риверс, это ты? И Молли! Чтоб мне провалиться, ребята!

Я оглядываюсь через плечо и вижу, как в ресторан входит высокий мужчина с усами, а перед ним — очень красивая женщина с длинными волосами, в золотистой юбке и свитере.

Я невольно смотрю еще раз.

Потрясающая пара. Такие обычно оказываются на обложках свадебных журналов.

И еще они совершенно не умеют держать руки при себе. Он кладет ладонь ей на поясницу, а она тянется вверх и обхватывает пальцами его бицепс.

Наблюдая, как они улыбаются друг другу, а потом обращают эти улыбки к Беку, я чувствую, как в животе все переворачивается.

Молли Лак и Кэш Риверс уже несколько раз всплывали в разговорах с Уоллесами и работниками ранчо. В здешних краях они почти легенда: начинали заклятыми врагами, а закончили безнадежно влюбленными мужем и женой.

И, если честно, я начинаю понимать, как такое вообще возможно.

Не то чтобы мне прямо сейчас хотелось стать чьей-то женой — это уже перепрыгнуть через несколько ступеней разом.

Но, может быть, Бек прав.

Любовь и ненависть действительно могут быть двумя сторонами одной медали.

Голубые глаза Кэша искрятся, когда он подходит и протягивает Беку руку.

— Черт, парень, а ты умеешь привести себя в порядок.

— Я ради вас даже в душ сходил. Не благодарите. — Бек пожимает ему руку. — Спасибо, что заглянули. Как малышка?

— У малышки все хорошо. — Молли сияюще смотрит на мужа. На безымянном пальце левой руки у нее сверкает красивое кольцо с бриллиантом, а на его пальце я замечаю тонкий золотой ободок. — Она уже начинает спать всю ночь, и это просто огромное облегчение.

Бек кивает.

— Очень хорошо помню, как Кольт буквально ожил, когда Дин перестал просыпаться по ночам. Он категорически настаивал на том, чтобы самому вставать на все ночные кормления, чтобы Эбби могла спать.

Молли скрещивает руки на груди.

— Видимо, он дал Кэшу тот же совет, потому что с Дейзи он делает то же самое.

— Имя по-прежнему обожаю, — говорит Бек. — Такое милое.

— Мне кажется, ночные кормления — меньшее, что я могу сделать. — Рука Кэша теперь лежит на затылке Молли. Когда он смотрит на нее сверху вниз, выражение его лица смягчается. — Тебе тоже нужно нормально отдыхать.

Они до тошноты милые.

Они заботятся друг о друге. Ценят друг друга.

У моих родителей я такого не вижу. Да что там, я вообще редко вижу подобное в отношениях.

Это особенное.

Именно такой любви я хочу.

Приятно убедиться, что она вообще существует.

Все, что я по-настоящему знаю об отношениях, я узнала, наблюдая за мамой и папой. И, кажется, где-то по пути убедила себя, что большинство историй любви — большинство браков — в итоге становятся такими же. Что это скорее правило, чем исключение.

И, наверное, я всегда предполагала, что меня ждет то же самое.

Может, и нет.

— Кто бы мог подумать, что из тебя получится такой хороший муж? — поддразнивает Бек.

— Точно не я, — смеется Молли. — Он всех нас удивил.

Кэш ворчит. Звучит, кстати, очень похоже на Колтона.

— Спасибо за доверие, придурки.

— Ой, зато моя задница тебе нравится. — Молли сияет.

Он кладет ладонь ей на ягодицу и сжимает, заставляя ее взвизгнуть.

— Я ее обожаю.

— Снимите уже номер. — Но Бек все еще улыбается. Потом кивает в мою сторону. — Но прежде чем вы тут совсем разойдетесь, хочу познакомить вас с Лейни Браун. Она приехала помочь нам прокачать маркетинг ранчо. Лейни, это Кэш и Молли Риверс. Они владеют ранчо «Лаки-Ривер», оно тут неподалеку от нашего.

Любопытные карие глаза Молли тут же обращаются ко мне.

— Маркетинг? Рассказывай, Лейни. У меня свой бизнес…

— Поправочка: она генеральный директор «Беллами Брукс», стремительно растущей компании ковбойских сапог, о которой недавно писали Elle и Vogue, — вмешивается Кэш, и в его улыбке столько гордости, что это чертовски мило.

И еще очень приятно видеть, что такого же творческого человека, как Молли, поддерживают именно так.

Даже не просто поддерживают — ею восхищаются.

А судя по тому, как она демонстрирует свои сексуальные фиолетовые ковбойские сапоги, она ничуть не стесняется выбранной профессии.

— Шикарные, — выдыхаю я. — Я слышала о вас. Одна моя подруга из бизнес-школы купила себе пару «Беллами Брукс», когда получила работу мечты.

Молли кивает.

— Ты следующая, Лейни. Заходи в студию в любое время. Подберу тебе пару в обмен на возможность немного покопаться у тебя в мозгах. — Молли бросает взгляд на мой бокал. — Если только…

— Садись. — Я похлопываю по соседнему стулу, радуясь перспективе завести новую подругу. — Если честно, мне кажется, это я должна расспрашивать тебя.

Кэш отодвигает стул и помогает Молли сесть.

— Мы любим поговорить о работе.

— Вы вместе управляете компанией? — Я не могу скрыть откровенного интереса. И удивления.

Теперь смеется Кэш.

— В последнее время мы вообще почти все делаем вместе.

— Звучит здорово.

К этому моменту я уже просто стараюсь не выглядеть слишком навязчивой. Наверное, стоит хотя бы дождаться пары бокалов, прежде чем просить их меня удочерить.

Бек наливает нам еще по одной.

Разговаривать с Молли и Кэшем — сплошное удовольствие. Мы болтаем обо всем понемногу: о работе, жизни, Хартсвилле.

Ее компания «Беллами Брукс» по-настоящему выстрелила только после того, как Молли несколько лет вкладывалась в создание прочного фундамента. Ребрендинг они делали где-то год назад, но теперь, после недавнего запуска мужской линейки сапог, возможно, захотят немного изменить направление.

Я знаю, как познакомились Кэш и Молли. Правда, не знаю, были ли они когда-нибудь врагами с привилегиями.

Но их история заставляет меня задуматься.

Приятно видеть, что смешение личного и профессионального в их случае не закончилось катастрофой.

Мы решаем доверить выбор еды Беку, и это оказывается лучшим решением вечера.

Для начала мы уплетаем кукурузные пончики с начинкой из брискета, поданные с острым медовым маслом. Потом появляется салат из молодой местной зелени с карамелизированными техасскими орехами пекан и козьим сыром под винегретом с шампанским.

А pièce de résistance[4] — целая запеченная курица, покрытая самым вкусным, пикантным соусом барбекю, который я когда-либо пробовала.

К ней подают мак-н-чиз с манчего и мангольд, обжаренный с беконом и патокой.

Я кладу вилку, откидываюсь на спинку стула и прижимаю ладонь к переполненному животу.

— Бек.

Он ухмыляется.

— Что?

— Бек.

— Меня отсюда придется выкатывать, — говорит Кэш, кладя салфетку на стойку. — Это было потрясающе.

Я закрываю глаза.

— Мне больно дышать.

— Милый, я знаю, ты рассчитывал сегодня на секс, — говорит Молли, поморщившись. — Но если я окажусь сверху, боюсь, просто раздавлю тебя.

— Не узнаем, пока не попробуешь. — Кэш просовывает руку между ее бедер. — Моя ковбойша не из тех, кто сдается.

Я громко хохочу.

— Они всегда такие?

— Да. — Бек доливает мне воды.

Молли сжимает мою руку.

— Ты серьезно должна прийти в студию. Давай я дам тебе наши номера, а ты мне свой.

Она поворачивается, чтобы достать телефон из расшитой пайетками сумочки Fendi.

Я улыбаюсь. Так она у нас гламурная ковбойша. Может, я тоже именно такая.

Так в моем телефоне появляется не один, не два, не три, а целых четыре новых контакта. После того как я сохраняю номера Молли и Кэша, Бек забирает у меня телефон и добавляет туда еще и свой.

— На случай, если тебе понадобится, чтобы я кому-нибудь надрал задницу, — объясняет он.

Кэш снова ворчит.

— Кольту?

— Как ты догадался? — Я улыбаюсь.

— Он весь на взводе из-за Билли и Райдера, — говорит Кэш. — Райдер, кстати, мой младший брат. За его характер я ручаюсь.

Ага. Значит, про этих двоих, похоже, знают вообще все.

Отлично. Просто отлично.

— Хорошо. Потому что Билли мне очень нравится, и мне кажется, она заслуживает кого-то особенного.

— Поддерживаю, — с улыбкой говорит Бек. — А твой брат особенный, Кэш. Кольт со временем отойдет.

Я бы не была так уверена. Колтон похож на человека, который умеет долго держать обиду. Уж слишком он раздражительный.

Слишком злой.

Кроме тех случаев, когда нет.

Кэш говорит, чтобы я звонила ему, если захочу приехать и посмотреть их ранчо. Он встает.

— Не хочу хвастаться…

— Еще как хочешь. — Молли берет протянутую им руку и тоже поднимается.

— Ладно, хочу. — Он целует ее в губы. — Но ранчо «Лаки-Ривер» тоже особенное. И не только потому, что там работает Райдер.

Я смотрю на Бека.

— Ранчо «Дабл-Ю» тоже особенное. Вот, сейчас напишу, чтобы ты увидел, над чем я работаю.

Он протягивает мне ручку, и я записываю название на коктейльной салфетке, а потом передаю ее ему.

Брови Бека взлетают вверх, когда он читает.

Молли ахает и снова сжимает мою руку.

— Погоди. Это же реально гениально.

— «Дабл-Ю». Хорошая отсылка к Улиссу и Уме. — Бек кивает и прищуривается тем самым фирменным уоллесовским прищуром, который я уже научилась узнавать. — Мне нравится.

— Правда? — Я с облегчением выдыхаю.

На его щеке снова появляется ямочка.

— Напомни, сколько ты берешь за работу? Не уверен, что «Хоумстед Хен» пока может тебя себе позволить, но я бы нанял тебя не раздумывая.

— Ты милый. — Я краснею. — Я бы с удовольствием помогла.

Несмотря на заряд профессиональной уверенности, который дали мне Бек, Молли и Кэш, мне все равно требуется целых три дня, чтобы набраться смелости и написать Колтону.

Не помогает и то, что я вообще не вижу Колтона: я засела у себя в квартире и работаю над презентацией для ранчо «Дабл-Ю». Идеи льются одна за другой, а я давно усвоила: куй железо, пока горячо.

Живот неприятно сводит, когда я печатаю последнее слово. Я даже думаю его стереть. С чего я вообще решила, что Колтон захочет проводить время со мной и Дином? Может, им не нравится, когда кто-то нарушает их привычное «только мы вдвоем»? Да и среди недели у них наверняка полно дел — школа, работа.

С другой стороны, несколько дней назад они сами позвали меня покататься. Колтон откровенничал со мной. Убедился, что со мной все в порядке.

Пиши ему, девочка. Молли и Кэш не нашли бы то, что искали, если бы всегда выбирали безопасный путь.

Я нажимаю «Отправить».

Ненавистнический секс сам себя не устроит, правда?

К моему огромному удивлению, Колтон отвечает меньше чем через минуту.

На следующий вечер, когда я подъезжаю к его дому, во мне бурлит все сразу — восторг, предвкушение, нервы.

Я выхожу из машины и на секунду забываю, как дышать.

Современный домик с А-образной крышей прячется среди огромных корявых дубов. Передний двор усеян детскими вещами: велосипед с дополнительными колесиками, еще один — уже без них. На мощеной дорожке к крыльцу стоит очаровательный детский квадроцикл, а рядом — трехколесный самокат.

Я улыбаюсь, заметив несколько маленьких раскрашенных тыкв, выстроенных возле двери. Делаю глубокий вдох, и голову наполняет запах древесного дыма и чего-то еще — густого, аппетитного.

Ужин.

Точно.

Поднимаясь по ступеням, я замечаю, насколько ухожен дом. Крашеная обшивка выглядит безупречно, кресла-качалки на крыльце блестят в угасающем свете. Ни пылинки, ни следа пыльцы.

Мужчина, который здесь живет, любит этот дом.

Интересно, жил ли он здесь с женой? Хотя сам дом выглядит довольно новым.

Когда я поднимаю руку, чтобы постучать, пальцы дрожат.

Изнутри раздается топот маленьких ног, и я улыбаюсь.

Дин распахивает дверь и широко улыбается почти беззубой улыбкой.

— Мисс Лейни! Вы пришли! О боже, вы принесли мне тот набор LEGO?

Он указывает на коробку, зажатую у меня под мышкой.

Он такой до невозможности милый, что я тоже расплываюсь в улыбке.

— Конечно. Знаю, Хэллоуин уже прошел, но у меня праздничное настроение еще не закончилось. Я надеялась, у тебя тоже?

Я протягиваю ему коробку.

Он хватает ее, и все его лицо озаряется.

— Я люблю Хэллоуин круглый год! Я был футболистом-зомби.

— Жуть какая!

— Знаю. Пап! Пап, иди сюда! Лейни принесла набор LEGO на Хэллоуин!

К нам медленно ковыляет пес с унылой мордой, его огромная голова покачивается при каждом шаге.

А потом я поднимаю глаза — и вижу его.

Колтон.

Босиком. Он вытирает руки ярким кухонным полотенцем, а потом закидывает его на плечо.

На нем спортивные штаны, видавшая виды футболка Texas Rangers и тот самый чертов прищур, от которого сердце тут же подпрыгивает к горлу.

Колтон-ковбой красив. Но домашний Колтон? Это уже просто неприлично горячо. Щетина отросла сильнее обычного. Бицепсы натягивают рукава футболки. А волосы… чуть влажные, словно он только что вышел из душа.

И пахнет от него так же — чистым древесным ароматом, который идеально ему подходит. Гель для душа. Дезодорант. Лосьон после бритья.

М-м-м.

Его взгляд скользит по моему телу, прежде чем остановиться на сыне.

— Набор LEGO на Хэллоуин? — глаза Колтона округляются, а потом снова обращаются ко мне. — И откуда мисс Лейни узнала, что у нас есть все наборы LEGO, кроме хэллоуинских?

Пес уже стоит у ног Колтона и виляет хвостом.

— Потому что я умная, — мне удается улыбнуться, несмотря на дрожь в коленях. — Привет, Колтон.

— Привет, Даллас. — Он распахивает дверь шире, и пес выскальзывает наружу. — Это Элвис. Он дружелюбный, но слюней пускает просто неприлично много.

Я наклоняюсь его погладить.

— Привет, Элвис. Мне нравится твое имя.

— Потому что Мими и Папо любят Элвиса, — Дин все еще не отрывает глаз от коробки LEGO. — Я тоже. Папа разрешил мне самому его назвать.

— Очень мило с его стороны.

Дин пожимает плечом.

— Иногда он крутой. Пойдем, Лейни. Давай соберем набор. Ты пьешь пиво?

Я выпрямляюсь и смеюсь.

— Пью. А вот ты, надеюсь, нет.

— Папа иногда дает мне попробовать свое, но оно противное. Он сейчас как раз пьет.

Колтон отступает в сторону, пропуская меня внутрь.

— Отец года, не иначе.

— Пара глотков не считается.

Я до боли остро ощущаю каждое свое движение, когда прохожу мимо него в тепло дома. Голову тут же наполняют аппетитные запахи розмарина и чеснока, и желудок предательски урчит. Аромат насыщенный, пряный, травяной.

— Ого. Ребрышки пахнут потрясающе.

— Еще бы. Я их готовил.

Я моргаю.

— Сам? С нуля?

— Похож я на человека, который ищет легких путей? — Он вскидывает бровь. — Конечно, сам.

Так Колтон не просто готовит.

Он готовит.

Никаких кое-как разогретых полуфабрикатов для него и Дина. Он настоящий гурман и готовит еду с нуля, несмотря на то, что времени у него, судя по всему, каждый день катастрофически не хватает.

То, что мужчина любит поесть, меня не удивляет — на воскресном семейном ужине пару недель назад он уплетал все, что приготовила Пейдж, за обе щеки. А еще предлагал, кхм, съесть меня. Но сейчас речь не об этом.

Удивляет другое: он готов вкладывать силы в то, чтобы самому приготовить еду, которую любит. Папа, мои братья, даже дяди — насколько мне известно, никто из них ни разу палец о палец на кухне не ударил.

И то, что Колтон — их полная противоположность, кажется мне чертовски сексуальным.

Этот мужчина полон сюрпризов, ничего не скажешь.

— Как всегда, сама скромность.

— Я много какой, Даллас, но скромным меня точно не назовешь.

Взгляд Колтона скользит по моему лицу. Его выражение невозможно прочитать, и от этого я нервничаю вдвойне. В сообщениях его приглашение звучало достаточно дружелюбно, но теперь я понятия не имею, рад ли он вообще меня видеть.

— И у тебя есть время готовить ребрышки посреди недели? — даже мне самой слышно, насколько запыхавшимся получается голос.

— Мультиварка спасает. Пиво будешь?

От низкого рокота его голоса соски тут же напрягаются и становятся болезненно чувствительными.

— С удовольствием, спасибо.

Он разворачивается и идет по короткому коридору в гостиную, которая переходит в кухню в глубине дома. Пространство огромное, с высоченными потолками и камином из известняка, где потрескивает огонь. Из колонки на столешнице возле плиты играет музыка. Кажется, The Lumineers?

Меня приятно удивляет, насколько здесь чисто, уютно и по-домашнему. Даже представить страшно, какой хаос начался бы у нас, если бы мама вдруг не смогла заниматься домом. Папа оказался бы совершенно беспомощен.

А Колтон?

Он совершенно спокойно и уверенно открывает холодильник, достает бутылку Shiner Bock. На предплечье напрягаются мышцы, когда он снимает крышку, а потом засовывает бутылку в термочехол.

Чертов термочехол.

Потому что, разумеется, этот мужчина предусмотрел вообще все.

Я совершенно не понимаю, что между нами происходит. Мы враги? Или за одну ночь каким-то образом стали друзьями?

Но друзья не возбуждают меня так, как Колтон.

Он протягивает мне пиво через кухонную стойку. Рядом с ним стоит противень с запеченными овощами — морковью, картофелем и пастернаком, — который, судя по всему, только что достали из духовки. Овощи пахнут розмарином и выглядят божественно.

Я беру Shiner, и, когда наши пальцы соприкасаются, меня словно прошивает током.

— После долгого дня нет ничего лучше Shiner. Спасибо.

Он моргает, будто мои слова его удивили.

— Что? — спрашиваю я.

— Не думал, что ты любишь Shiner. Да и вообще пиво, если честно.

Я запрокидываю бутылку и делаю долгий глоток. Пиво ледяное и чертовски вкусное.

— Это вызов? Я ведь знаю, как ты их любишь.

— Вы с Дином… — его кадык дергается. — Мозги как губки. Все запоминаете.

Я сглатываю и вздыхаю.

— Будь оно у тебя в банках и не будь рядом ребенка, я бы предложила тебе выпить одну на скорость.

Он тихо усмехается.

— Даже не помню, когда в последний раз так пил пиво.

— А зачем стрелять в пиво из пистолета? — Дин морщит нос. — Звучит глупо.

Мы с Колтоном смеемся.

— Это и есть глупо, — отвечает Колтон, поднося бутылку ко рту. — И довольно весело.

— В максимально неаккуратной манере — да, — ухмыляюсь я. — В колледже я в этом была профи.

Колтон вскидывает бровь, отпивая пиво.

— Ты? Неаккуратная? Не верю.

— У каждого святого есть прошлое, — говорю я.

Его глаза темнеют.

— А у каждого грешника есть будущее.

Сердце пропускает удар.

— С каких это пор ты поклонник Оскара Уайльда?

— С тех пор как в выпускном классе мы читали «Портрет Дориана Грея».

Я отпиваю пиво, пытаясь осмыслить это сенсационное открытие.

То есть Колтон — ковбой с отвратительным характером и хорошим литературным вкусом?

Такие вообще существуют?

Дин ставит коробку на кухонный стол и выдвигает стул.

— Ты же останешься и поможешь нам его собрать, правда, Лейни?

Колтон усмехается.

— Ты поблагодарил мисс Лейни за этот суперкрутой набор LEGO?

— Спасибо.

Колтон берет бутылку.

— Серьезно, Лейни, спасибо. Не стоило.

Я делаю глоток.

— Ты шутишь? Для меня это настоящее удовольствие. В детстве я обожала LEGO. Мы с братьями могли целыми днями что-нибудь собирать. Кажется, моим любимым был «Тысячелетний сокол».

— Из «Звездных войн». — Колтон подходит к столу и ножницами помогает Дину открыть коробку. — Мы его тоже собирали.

— Садись, Лейни. — Дин машет мне рукой. — Можно сначала собрать дом с привидениями? А потом деревья и призраков.

Я сажусь рядом с ним и достаю из коробки инструкцию.

— Отличный план.

— Пап, ты тоже садись.

Я жду, что Колтон откажется. Или хотя бы замнется. Не потому, что не хочет играть с сыном, а потому, что не хочет играть со мной.

Но вместо этого Колтон выдвигает стул с другой стороны от Дина и садится, так что сын оказывается между нами.

Голову наполняет древесный аромат его чистой после душа кожи, и у меня слегка кружится голова.

Дин смотрит на Колтона, потом на меня, и его лицо расплывается в широкой улыбке.

— Получился сэндвич с Дином.

Колтон забирает у меня инструкцию и разворачивает ее.

— Потому что ты у нас очень аппетитный.

— Я люблю сэндвичи, — говорю я. — Мой любимый — с арахисовой пастой и джемом.

Дин ахает.

— Мой тоже!

Я поднимаю ладонь, и он дает мне пять.

Колтон просто смотрит на сына.

— Забавно, потому что совсем недавно этот маленький засранец заявил мне, что больше не любит арахисовую пасту с джемом.

— Я передумал. — Дин пожимает плечами.

— Ну конечно, — бормочет Колтон, качая головой. — И я уверен, что красивая девушка, которая сегодня у нас в гостях, тут совершенно ни при чем.

Пульс сбивается, но Дин отвечает раньше меня:

— Вы правда очень красивая, мисс Лейни. Мы оба так думаем.

— Спасибо?.. Наверное? — Я чувствую, как краснею.

— Попроси папу сделать тебе сэндвич с арахисовой пастой и джемом. — Дин даже не поднимает головы, высыпая детали LEGO из коробки на стол. — Он очень хорошо их делает.

Я помогаю ему сортировать детали.

— Твой папа много чего умеет хорошо.

— Например? — Колтон разглаживает инструкцию основанием своей огромной ладони.

Он тоже не поднимает глаз, но у меня все равно такое чувство, будто он за мной наблюдает. Отмечает каждое мое движение, каждое действие.

Плохо ли, что это едва заметное внимание меня возбуждает?

— Например, играть с ковбойшами.

Я вижу, как дергается уголок его губ.

Он тянется за деталями LEGO.

— Почти так же хорошо, как Лейни умеет играть с ковбоями.

Дин хмурит лоб.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Так и задумано. — Колтон встречается со мной взглядом.

Между лопатками, прямо за сердцем, что-то неприятно сжимается.

Предупреждение.

Я его игнорирую.

— Я согласна с Дином: начнем с дома с привидениями. По-моему, самое сложное лучше делать сразу…

— Чтобы потом, когда уже устал до чертиков и сил больше нет, не запустить им через всю комнату? — Во взгляде Колтона мелькает то, что я начинаю узнавать.

Удивление.

Даже восторг.

— Именно. — Мне все труднее удерживать пульс в норме. — В моем безумии есть система.

Дин выуживает из общей кучи черную пластиковую деталь, которая, видимо, должна стать основанием дома.

— Лейни, ты делаешь все точно так же, как мы. Забавно!

Мне удается выдавить слегка дрожащую улыбку.

— Фанаты LEGO, объединяйтесь.

— Это кого ты тут фанатом-зубрилой назвала? — спрашивает Колтон.

— Тебя, — отвечаю я. — И себя. И вот этого мистера Умника.

Я легонько толкаю Дина локтем.

— Пап, ботаники теперь крутые.

Колтон тепло улыбается сыну.

— Только потому, что ты один из них. Ладно, народ, начинаем строить дом.

Дин просовывает руку под локтем отца и утаскивает инструкцию.

— Пап, ты делай крыльцо. Лейни, ты стены. А я начну крышу.

Я улыбаюсь, чувствуя, как в груди разливается знакомая легкость, и начинаю отбирать нужные детали.

— Есть, сэр. Из тебя отличный начальник, Дин.

— Потому что, когда вырасту, я тоже буду главным. Как папа.

В груди что-то сжимается.

Эти двое явно очень близки.

Очевидно, души друг в друге не чают.

Мы с папой нормально ладим. В несколько действительно важных моментов он вставал на мою сторону: помогал подготовиться к колледжу, потом полностью оплатил мое образование. Я его люблю.

Но были ли мы когда-нибудь так же близки, как Дин и Колтон?

Не особо.

Я не помню, чтобы папа хоть раз занимался со мной чем-то подобным. Наверное, дело в том, как в нашей семье распределялись роли между мужчинами и женщинами. Именно мама садилась с детьми на пол и играла с нами. А папа… ну, когда он не работал, он просто вроде бы присутствовал рядом.

И уж точно никогда не проявлял такого терпения, какое Колтон проявляет с сыном.

В какой-то момент Дин внезапно бросает на стол недостроенную крышу.

— Я не могу.

По голосу слышно, что он вот-вот расплачется.

Колтон тут же откладывает свою работу и проводит ладонью по спине Дина.

— Спокойно, малыш. Разве мы в конце концов не всегда во всем разбираемся?

— Но это слишком сложно.

— Хорошо, что мы умеем справляться со сложными вещами. Давай сюда. — Колтон кладет кончики пальцев на инструкцию, одновременно обхватывает ладонью плечо Дина и мягко поворачивает его к листу. — Посмотрим, что ты мог пропустить.

Дин надувает губы.

— Это вообще не важно. У меня плохо получается.

— У тебя отлично получается. Ты уже сделал половину крыши, а я смогла разобраться всего вот с таким кусочком стены. — Я поднимаю свою жалкую конструкцию из LEGO и смеюсь. — Видишь, насколько лучше меня ты умеешь строить?

Глаза Колтона встречаются с моими.

Возможно, мне кажется, но в том, как смягчается его рот, я замечаю проблеск благодарности.

— Посмотри на меня, Дин. — Колтон приподнимает подбородок сына. — Ты всегда важен, понял? Нужно быть терпеливее к себе.

Чего бы я только не отдала, чтобы когда-нибудь услышать такие слова от своих родителей.

Нижняя губа Дина дрожит.

— Но получилось не идеально!

— Чтобы получилось хорошо, не обязательно делать идеально, — спокойно отвечает Колтон. — Мы строим это вместе, и твоя часть важна ничуть не меньше моей или Лейни. Дай себе еще один шанс. Обещаю, оно того стоит.

Я могу только смотреть, будто в горле застрял целый ком, а кровь под кожей окончательно сходит с ума.

Вот это — настоящее мастерство родительства.

Такого отношения мне самой всегда не хватало.

И именно такой матерью я однажды надеюсь стать.

Я понимаю, что, возможно, слишком многое додумываю. Но то, чему я только что стала свидетелем… Да, Колтон убеждал сына не бросать начатое. Но вместе с тем он словно говорил Дину не бросать самого себя.

Он напоминает сыну, что тот ценен сам по себе.

Не потому, что помогает другим. Не потому, что никому не мешает. Не потому, что старается быть как можно ближе к идеалу.

А просто потому, что он — Дин.

Я никогда по-настоящему не чувствовала, что обладаю такой ценностью, если не была идеальной. В тот день в конюшне Колтон, сам того не понимая, попытался выбить из моей головы эту мысль. А теперь делает то же самое для своего сына, и это…

Господи.

На это невероятно красиво смотреть.

Кто бы мог подумать. Самый ворчливый, самый невыносимый засранец из всех, кого я встречала, оказывается еще и человеком, который лучше всех умеет поддержать.

Заботиться.

Согревать.

Глубоко внутри меня разливается тепло.

Кажется, я сейчас расплачусь.

Ненавидеть этого мужчину становится чертовски трудно.

Внезапно мне приходится бороться с желанием перегнуться через стол, схватить Колтона за ворот футболки и поцеловать так, чтобы у него крышу снесло.

Вместо этого я откладываю свою стену и начинаю помогать Дину с крышей, а потом он разрешает мне вернуться к моей части дома.

Минуты начинают пролетать одна за другой, и я прихожу в настоящий восторг, наблюдая, как дом постепенно обретает форму.

Это весело.

И расслабляет.

Сейчас я не хотела бы находиться ни в одном другом месте на земле.

Сердце болезненно сжимается, когда Колтон большими пальцами проводит по щекам Дина, проверяя, высохли ли слезы.

Я смеюсь, когда Дину наконец удается разобраться с особенно сложным углом и он буквально воет от восторга, запрокинув лицо к воображаемой луне.

А поскольку мой мозг окончательно коротит от смертельного коктейля из похоти, счастья и всевозможного голода, я решаю тоже завыть.

Глаза Колтона округляются.

Мне плевать.

Я продолжаю выть, а Дин исполняет маленький победный танец, пока мы подстраиваем голоса друг под друга.

— Вы оба ненормальные, — Колтон качает головой.

Я ухмыляюсь ему.

И продолжаю выть.

Дин толкает отца локтем.

— Ты тоже! Это весело, обещаю.

Колтон поднимает бутылку и допивает пиво.

То, как его кадык скользит вверх-вниз, пока он глотает, вызывает во мне очень определенные ощущения.

Но когда он вдруг запрокидывает голову, складывает губы и тоже начинает выть?

Все.

Я пропала.

За все свои тридцать один год я еще никогда не чувствовал себя таким идиотом, как сейчас, когда вою волком в потолок собственной кухни.

Но я не могу перестать улыбаться, и, пожалуй, это хороший знак.

Дин теперь выкладывается на полную: разводит руки в стороны и издает пронзительный звук — не то вой, не то крик.

Лейни трясет головой, отчего ее вой начинает вибрировать, а волосы разлетаются во все стороны.

От идеально собранной принцессы не осталось и следа. Она дикая. Даже слегка безумная. И ей совершенно плевать, как она выглядит и что я о ней подумаю.

А я думаю, что ты чертовски горячая, милая.

Она смешит моего сына так сильно, что тот едва может дышать.

Такой смех заразителен. Еще секунду назад мы с Лейни смотрели друг другу в глаза и выли, будто болельщики «Джорджия Булдогс» — упаси господи. Техас навсегда!

А в следующую секунду Лейни уже не выдерживает и тоже заходится смехом.

Наверное, именно поэтому тем утром, когда мы ездили верхом, я «случайно» рассказал ей про Билли и Райдера. В ней есть что-то… простое. Настоящее. На какую-то долю секунды рядом с ней мне стало достаточно спокойно, чтобы ослабить защиту.

Не скажу, что жалею об этом.

Вообще-то, как бы мне ни было неприятно это признавать, я бы не отказался повторить.

Потому что внезапно и сам начинаю хохотать от души.

Может, я под кайфом? Кто-нибудь что-то подмешал в «Shiner»?

Так я смеялся разве что пьяным или обкуренным — когда уже болят бока, а легкие судорожно пытаются втянуть хоть немного воздуха.

Если задуматься, Эбби я никогда не видел такой. Чтобы смеялась до слез, чтобы все лицо порозовело, как сейчас у Лейни.

Я не хочу плохо говорить о покойной. И сравнивать их нечестно. Все люди разные. К тому же Эбби уже нет и она не может ничего сказать в свою защиту.

Кто знает? Может, с другими она и смеялась вот так.

Может, рядом со мной ей просто было не настолько свободно.

А может, я настолько увяз в попытках быть хорошим отцом, что забыл быть хорошим мужем. Тем, который заставляет жену вот так смеяться.

Больше я этой ошибки не повторю.

Достаю телефон из заднего кармана и переключаю песню.

Стоит заиграть «Who Let the Dogs Out», как Дин тут же вскакивает со стула.

— Обожаю эту песню!

Он начинает трясти своей маленькой попкой в такт музыке.

Я даже не удивляюсь, когда Лейни тоже вскакивает и хватает его за руки. Вместе они вопят под песню, а Лейни кружит Дина по кухне, покачивая бедрами.

Ну конечно, она еще и танцует чертовски сексуально.

Конечно же, она умеет дурачиться: вскидывает руки над головой, подпевает речитативу, а когда вступает бит — выпячивает задницу.

Она настоящая, безбашенная, раскованная, и от одного взгляда на нее у меня уже наполовину встает.

Даже Элвис виляет хвостом и семенит быстрее, чем я когда-либо видел, пытаясь угнаться за Лейни.

Я не присоединяюсь.

Боюсь, что случится, если присоединюсь.

Стоит мне начать танцевать с этой девчонкой — господи, я не готовил всю эту еду только для того, чтобы усадить Дина перед телевизором с пакетиком йогурта, а самому утащить Лейни в спальню и сорвать с нее одежду.

Пока Дин и Лейни носятся вокруг меня как сумасшедшие, я заканчиваю собирать дом с привидениями.

Может, вежливо намекнуть, что пора ужинать, купаться и ложиться спать? Поблагодарить Лейни за то, что пришла, и проводить до двери?

Но тут снова возникает тот голос.

И повторяет сказанное совсем недавно.

Больше я этой ошибки не повторю.

Песня заканчивается. Я убавляю громкость и снова включаю свой акустический плейлист.

— Ребята, это так весело! — Дин тяжело дышит и тянет Лейни за руки. — Мисс Лейни, а вы можете приходить к нам каждый вечер?

Я изо всех сил стараюсь увернуться от этой мины и поднимаю домик LEGO.

— Я закончил, народ.

— Ух ты! — На лице Лейни появляется почти неверящее счастье. Она бросается к домику, по-прежнему прижимая Дина к себе. — Видишь? Мы справились! И все потому, что ты рассказал мне, как любишь LEGO.

Я протягиваю сыну кулак.

— Горжусь тобой, малыш. Жуткий получился, да?

Дин стукается кулаком о мой.

— Самый жуткий.

— Может, вы с Лейни сделаете привидений и деревья, пока я накрою на стол?

Сердце гулко ударяет в груди.

— Лейни, ты ведь остаешься на ужин? Думаю, после таких танцев аппетит ты точно нагуляла.

Она прижимает язык к нижней губе.

— После каких это «таких»?

— Как будто тебя током било.

— Вообще-то есть танец Electric Slide, Колтон. Погугли.

А сегодня ночью позволишь мне проскользнуть между твоих ног?

— Да, пап, погугли, — подхватывает Дин и подпрыгивает на носках, а потом снова поворачивается к ней. — Пожалуйста, останься, Лейни. Папины ребрышки самые вкусные. А потом можешь еще и с ночевкой остаться.

Он смотрит на меня.

— Пап, можно ей остаться с ночевкой?

Как там говорят?

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным?

Вот прямо сейчас я прочувствовал это всей душой.

Провожу ладонью по лицу и выдавливаю смешок, который, надеюсь, звучит не так нервно, как я себя чувствую.

Черт, да чего я вообще нервничаю?

Я не нервничаю.

Никогда.

Наверное, потому что всегда стараюсь ни к кому и ни к чему особо не привязываться. Мне все равно, останется Лейни на ужин или нет. Так же как мне все равно, что с ней в доме чертовски весело.

Просто здесь вдруг стало… легче, что ли.

Будто начала рассеиваться темная туча, которая висит надо мной с тех пор, как я узнал, что моя сестра спит с главным ковбоем-Казановой Хартсвилла. В глубине души Райдер хороший мужик, но за все годы нашего знакомства он, кажется, ни разу не просыпался на одной и той же подушке дважды.

Я боюсь, что он сделает Билли больно.

Злюсь, что они оба скрывали от меня свои отношения.

А еще среди всей этой мешанины чувств прячется что-то другое. Что-то, от чего у меня сводит живот и чему я не могу — не хочу — давать название.

Я горжусь тем, какой дом мы с Дином здесь создали. Мы оба много работаем, чтобы заботиться о нем. Наверное, просто приятно, когда есть кто-то еще, кто может разделить с нами этот уют.

Может, я и правда одинок, как бы мне ни хотелось это признавать.

И все же сердце с облегчением кувыркается в груди, когда Лейни говорит:

— Я с удовольствием останусь. Ты уверен…

— Уверен. — Я встаю из-за стола и задвигаю стул. — Еще пива?

— Ладно.

— Ладно.

Она закатывает рукава.

— Чем помочь? Давай я разложу еду по тарелкам…

— Не-а, Даллас, ты будешь сидеть. — Я киваю на стол и направляюсь к плите. — Вам еще надо доделать всю эту жуткую мелочевку, помнишь?

Мне кажется или в ее глазах мелькает жар?

Ей нравится, когда я ей командую?

Или ей просто нравится, когда ее кормят? Когда о ней заботятся?

Она смотрит на стол с какой-то растерянностью.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да. Да, просто… Странно снова сидеть. В хорошем смысле. Когда я росла, я всегда помогала маме со всем подряд. Она всех обслуживает.

— И теперь тебе непривычно, когда кто-то обслуживает тебя.

Она моргает.

— Да. Именно.

Со мной тебе придется к этому привыкнуть.

Понятия не имею, откуда взялась эта мысль. Но меня вдруг охватывает почти яростное желание показать ей, как все должно быть. Как с ней должны обращаться.

Дину ведь тоже нужно этому научиться.

Вот именно поэтому я все это и делаю.

Да.

Ради Дина.

И совершенно точно не ради того, чтобы потом увидеть Лейни голой, потому что это было бы бесстыдно и неправильно.

Да и заботиться о других для меня давно стало второй натурой. Кажется, я занимаюсь этим целую вечность. Когда в одиночку растишь малыша, выбора особо нет. Просто опускаешь голову и делаешь то, что нужно.

Так почему бы Лейни не насладиться плодами моего труда?

— Сиди, — повторяю я. — Не заставляй меня говорить в третий раз.

Один уголок ее рта приподнимается.

— А то что?

А то я накормлю тебя не только ужином.

Господи, у меня сегодня мысли одна грязнее другой.

И знаете что?

Мне плевать.

— Мисс Лейни, а мы можем порисовать вместе? — спрашивает Дин. — Помните, вы обещали.

Она ахает.

— Точно! Сейчас, только возьму блокнот и покажу тебе, над чем работаю. — По пути к своей сумке она бросает на меня взгляд. — Но это совершенно секретная информация, поэтому папе показывать нельзя.

Дин встает и открывает шкафчик, где мы храним все для рисования и поделок.

— Я умею хранить секреты.

Через минуту они с Лейни снова сидят за столом, склонив головы друг к другу, шепчутся и рисуют цветными карандашами в ее блокноте.

И мне до чертиков интересно, что именно они там придумывают.

Набор LEGO аккуратно отставлен в сторону. То, что она купила его и принесла сюда, оказалось неожиданно заботливым жестом. Я понимаю, что Лейни хочет наладить наши рабочие отношения, но почему-то не думаю, что подарок имеет к этому хоть какое-то отношение.

Слишком уж ей самой нравится собирать.

Танцевать.

Одаривать моего сына вниманием.

Черт.

Так Лейни просто… добрая, да?

Без всякой причины. Просто потому, что она хороший человек.

И, похоже, с большим сердцем.

Без скрытых мотивов.

Хотя я почти хотел бы, чтобы один у нее был.

И этим мотивом, разумеется, был бы секс со мной.

Руки слегка дрожат, когда я процеживаю подливу, а потом быстро загущаю ее смесью муки с водой и щедрым куском сливочного масла.

Пробую.

М-м-м.

Вот это хорошо.

Не буду врать: от одной мысли, что сейчас я смогу покрасоваться перед Лейни своей готовкой, в животе происходит маленькое счастливое сальто.

— Подливу ешь? Овощи?

— Я ем все. Еда, возможно, вообще моя самая любимая вещь на свете.

Забавно, я тоже люблю поесть.

А она когда-нибудь позволит мне попробовать ее?

Без понятия, как вообще может случиться секс сегодня вечером. Мне еще укладывать Дина, а он никогда не засыпает сразу. И оставить его одного, чтобы пойти к Лейни, я не могу.

К тому же после Эбби в моей кровати — в моем доме — не было ни одной женщины.

Но почему-то странно и одновременно чертовски приятно накладывать еду не на две, а на три тарелки.

Я приготовил столько, что можно накормить целую армию.

Поворачиваюсь, держа по тарелке в каждой руке, и вздрагиваю.

Лейни стоит прямо передо мной, вытянув руки.

— Старые привычки так просто не исчезают.

— Я сказал тебе сидеть.

— Сяду, как только ты позволишь мне помочь. Чем больше рук, тем легче работа. — Она ухмыляется. — А вот еще одна хорошая поговорка про руки: бездельные руки — мастерская дьявола.

— А что значит «бездельные»? — спрашивает Дин.

— Может, я как раз хочу, чтобы твои руки бездельничали. — Киваю в сторону стола. — Сиди.

— Уже выполняю.

Она выхватывает тарелки у меня из рук.

Я громко смеюсь.

— Плохая девчонка.

— А я думала, ты говорил, что я раздражающе идеальная?

— Может, твоя особенная порода плохой девчонки как раз часть этого идеала.

Лейни склоняет свою хорошенькую голову набок.

— Мне нравится эта мысль.

А мне нравишься ты.

То есть я все еще ненавижу ее за то, что она берет деньги отца за совершенно бесполезную работу. Нельзя же быть врагами с привилегиями и при этом не ненавидеть друг друга.

Но есть в Лейни сторона, которая мне… совсем не мешает.

Лейни ставит тарелки на стол, потом возвращается за салфетками и приборами, попутно объясняя Дину, что значит «бездельные».

— Пахнет просто невероятно вкусно, Колтон, — говорит она, наконец усаживаясь за стол.

Я тоже сажусь.

— Спасибо. Мне понадобилось время, чтобы довести рецепт до ума. Секрет в красном винном уксусе. Ну и да, в большом количестве самого красного вина.

Рассаживаемся так же, как и раньше: Дин между нами.

По тому, как он застенчиво улыбается своей тарелке, я вижу, насколько ему это нравится.

— Сегодня очень весело, — тихо говорит он.

У меня сжимается сердце.

Беспокоюсь ли я, что Дину одиноко?

Постоянно.

Но я и вкалываю как проклятый, чтобы у него было все необходимое.

Чтобы он всегда возвращался в дом, где его любят.

А вот веселье как-то постоянно отходит на второй план. Большую часть времени мне кажется, что мы едва держимся на плаву, не говоря уже о том, чтобы по-настоящему жить.

Но вот это?

Почти полный стол, счастливый шестилетний ребенок, повсюду разбросанные детали LEGO?

Почему-то именно это похоже на настоящую жизнь.

Жаль только, что одновременно все это до чертиков запутанно. Во всех смыслах.

— Очень весело, — соглашается Лейни, с аппетитом расправляясь с ребрышками.

Она останавливается и закрывает глаза, будто смакует только что проглоченный кусочек.

— Колтон.

— Да?

— Как бы мне ни было противно делать тебе комплимент…

— Тяжело, понимаю.

— Ха. Но серьезно, это, возможно, лучшее, что я когда-либо брала в рот.

Черт возьми, какая же ты милая.

И грязная.

Здесь что, жарко?

По-моему, здесь чертовски жарко.

— Ты ужасна. — Отправляю в рот кусочек пастернака. — Но спасибо.

— Папа очень вкусно готовит мясной рулет.

Я усмехаюсь.

— Это не мясной рулет, малыш. Ребрышки, помнишь?

— А. Но по вкусу немного похоже.

Лейни кивает.

— Принцип почти тот же. А что твой папа готовит лучше всего?

— М-м-м. — Дин задумывается, одновременно запихивая в рот еще одну вилку мяса. — Наверное, курицу. И пасту. И стейк. А иногда по выходным мы вместе печем хлеб, а потом папа делает из него французские тосты.

Лейни уставляется на меня.

— Ты сам печешь хлеб?

Я смотрю на нее в ответ.

— А ты нет?

— Как…

— Закваска Салли, — объясняю я. — У нее была лишняя, поэтому я попросил ее прийти и показать нам с Дином, как печь хлеб на закваске. Один раз попробуешь домашний — и назад дороги нет.

На полных губах Лейни появляется легкая улыбка.

— Вы, ребята, не перестаете меня удивлять.

— А ты что любишь готовить, Лейни? — спрашивает Дин с набитым ртом.

— Жуй с закрытым ртом, пожалуйста, — говорю я. — Куда подевались твои манеры?

Он проглатывает.

— Извини.

— Я готовлю понемногу всего, — отвечает Лейни. — Меня мама научила. Когда мы росли, она почти каждый вечер готовила ужин.

— Моя тоже. — Делаю глоток пива. — Теперь я понимаю, какой это на самом деле труд. Кормить своих — это…

— Работа на полный день, — со смехом заканчивает Лейни. — Так сколько у тебя получается работ на полный день?

Ты понимаешь.

Ты видишь.

Когда отвечаю, голос звучит хрипло:

— Как минимум три.

— Ты, наверное, вообще не спишь.

— Почти нет.

Наши взгляды встречаются над столом.

В ее глазах пляшет смех, а между нами повисает невысказанная шутка про секс и сон.

Надо сбавить обороты.

Ненормально понимать человека без слов вот так, когда вы виделись всего несколько раз.

Я не хочу скучать по этой женщине, когда она уедет.

А она уедет.

И не хочу, чтобы по ней скучал Дин.

В его жизни и так было достаточно болезненных расставаний.

Но заставить себя встать из-за стола я тоже не могу.

Поэтому остаюсь.

Мы разговариваем и едим. Дин снова хочет сыграть в «Шипы и розы», и мы играем. Лейни расспрашивает, что нам нравится в жизни на ранчо и что в ней самое сложное.

— Я пошла в бизнес-школу, думая, что потом устроюсь в маркетинг в фонд прямых инвестиций. Или вообще куда-нибудь в финансы.

Я морщу нос.

— Прямые инвестиции?

— Судя по лицу, ты не одобряешь. — Лейни ухмыляется.

— Просто на тебя не похоже.

Она поднимает взгляд от тарелки.

— В каком смысле?

— Ты только что выла в потолок. То есть на луну. И говоришь, что любишь рисовать и все такое. А прямые инвестиции… звучат суховато для такого творческого человека, как ты.

Ее ресницы вздрагивают.

Я жду какой-нибудь остроумной реплики, но вместо этого она тянется за своим пивом и делает долгий жадный глоток, от которого мой член тут же оживает.

— Я все время говорила себе, что смогу заниматься творчеством на любой должности в маркетинге. — Она говорит медленно, тщательно подбирая слова. — У работы в такой сфере, как инвестиции в частный капитал, большой престиж. Я хочу построить хорошую жизнь, понимаешь? Сама зарабатывать. И хорошо зарабатывать. А после того, что случилось с моей мамой…

Так и знал.

— А что с ней случилось? — Вытираю рот салфеткой. — Если тебе неудобно об этом говорить…

— Нет-нет. Все нормально. Просто мама осталась дома растить нас, поэтому настоящей карьеры у нее так и не было. Теперь она полностью зависит от моего отца, и… да, не уверена, что они вообще счастливы вместе. Мы даже поссорились прямо перед тем, как мы с тобой…

— Ага. — Жар поднимается по шее. — Похоже, в тот день у нас обоих было паршиво. Из-за чего вы поссорились?

— Она считает, что мне пора повзрослеть и найти, цитирую, «настоящую работу». Такую, где я каждый день хожу в настоящий офис. Как будто она вообще не считает работой то, чем я занимаюсь сейчас. — Лейни обводит рукой комнату. — Не твой дом, конечно. Я про свою работу. Все эти исследования, часы в соцсетях, чтобы понимать, что сейчас в тренде, все курсы, которые я прошла, все знакомства и связи, которые наработала… Будто все это вообще не имеет значения.

У меня сжимается сердце.

— Она просто этого не понимает.

— Такое чувство, будто она вообще меня не понимает, и это ужасно бесит. Я пытаюсь найти настоящую взрослую работу…

— Ты же знаешь, я против только того, чтобы ты выполняла свою работу здесь, на земле моей семьи.

Она вздыхает.

— Очень помогло.

— Но я вижу, как много ты работаешь, Лейни. — Сердце болезненно дергается, когда слова срываются с языка. — По мне, ты пашешь не меньше нас. Тебе не все равно на то, что ты делаешь. А это важно.

Она смотрит так, будто сейчас либо рассмеется, либо расплачется.

— Забавно слышать это от человека, который мечтает от меня избавиться.

— Одно другому не мешает, — тихо отвечаю я.

— И давно ты научился видеть полутона?

Я ухмыляюсь.

— С тех пор как встретил тебя. Так что там с твоей мамой?

Она встречается со мной взглядом, и на лице появляется растерянность.

Будто пытается понять, кто я вообще такой.

Откуда взялся.

И с чего вдруг так резко сменил пластинку.

Мы с тобой больше похожи, чем я думал, Даллас.

И от этого я чувствую себя гораздо менее одиноким.

— Моя мама застряла, — отвечает Лейни. — Она несчастлива, но особого выбора у нее нет. Интересно видеть, насколько все иначе у твоих родителей. Твоя мама ведь тоже осталась дома с детьми, да?

Я киваю.

— Да.

— Но они с твоим отцом кажутся счастливыми.

В груди вдруг становится тесно.

— Они и есть счастливые. Да. Они очень уважают друг друга.

— По-моему, они друг друга вообще обожают. Это мило.

Улыбнувшись, склоняю голову набок.

— Бывает.

— Но тогда я начинаю задумываться: почему одни пары в итоге счастливы, а другие нет? Наверное, одного ответа тут не существует. Как бы там ни было, я всегда хотела работать. Быть независимой. Чтобы у меня был выбор.

Это меня удивляет.

Наверное, я просто решил, что у нее эта дурацкая работа с брендингом потому, что она какая-нибудь дочка богатеньких родителей и ей вообще не нужна настоящая работа. Что ее кто-то содержит.

А выходит, она просто изо всех сил пытается содержать себя сама.

И, пожалуй, это отчасти объясняет, почему она так чертовски старается всегда выглядеть идеально собранной.

Она не может позволить себе ошибиться.

— Ты слишком много на себя взваливаешь, — говорю я как можно мягче.

Лейни бросает взгляд на Дина.

— Что-то мне подсказывает, ты отлично знаешь, что такое давление.

Я смеюсь, хотя бы затем, чтобы не обращать внимания на участившийся пульс.

— Ага. Но Билли Джин Кинг все время говорит, что давление — это привилегия, так что…

Лейни роняет вилку.

Уставляется на меня.

Жар с шеи перекидывается на лицо.

— Что?

— Ты просто… господи, Колтон. — Она качает головой. — Сегодня от тебя сплошные сюрпризы.

То же самое могу сказать о тебе, милая.

— Но она права, — продолжаю я. — Давление в моей жизни есть потому, что я живу своей мечтой. Ну, по крайней мере, частью своих мечтаний. Я занимаюсь тем, чем всегда хотел, рядом с людьми, с которыми всегда хотел быть. Включая вот этого сорванца.

Я ерошу Дину волосы, а он уворачивается и уходит на диван со своим футбольным мячом.

Лейни снова жадно пьет пиво.

— Я понимаю. То есть не прям понимаю-понимаю, потому что мне кажется, что моя жизнь только начинается, но я понимаю, о чем ты. — Еще один глоток. — Я завидую.

Завидует?

— У вас с Дином такие замечательные отношения, — объясняет она, кивая в нашу сторону. — И семья у тебя потрясающая. Родители счастливы. И, судя по всему, ты всегда знал, каким будет твой путь. Всегда знал, кто ты, наверное.

Я обдумываю ее слова и киваю.

— Никогда не смотрел на это с такой стороны, но да. Ты не ошибаешься.

Она снова улыбается — той самой улыбкой, которая доходит до глаз.

— Можно мне это письменно?

— Эй. Я не сказал, что ты права.

— Шесть одного, полдюжины другого.

Дин появляется рядом с моим локтем, перебрасывая футбольный мяч из руки в руку.

— Все эти разговоры немного скучные. Мы будем доделывать жуткий набор LEGO или нет?

— Будем. — Я тянусь к тарелке Лейни. — Как только мы с тобой здесь уберем.

Но Лейни первой хватает тарелку и встает.

— Не-а. Вы точно ничего убирать не будете, потому что тот, кто готовит, не убирает. Разве не такое правило у вас в семье?

— Но я не готовил, — замечает Дин.

Лейни подмигивает ему и забирает мою тарелку.

— Сегодня сделаю для тебя исключение.

Она, мать ее, подмигивает.

Кто угодно другой выглядел бы при этом до ужаса наигранно. Будто из кожи вон лезет, чтобы понравиться моему сыну.

Но Лейни?

Чертовски мило.

Я отодвигаю стул.

— Ты наша гостья, а гости не убирают.

— Эта гостья убирает. Иди сядь, Колтон. — Она забирает и тарелку Дина. — Вам с Дином осталось собрать двух привидений.

Меня захлестывает волна… чего-то.

Раздражения?

Желания?

Облегчения?

Всего сразу?

— Я не сижу. — Я снова перехожу на ворчание и поднимаюсь. — А теперь отдай…

Но Лейни смеется и отводит стопку тарелок подальше, чтобы я не смог до них дотянуться.

— Сегодня будешь сидеть.

— Прекрати. — Я пытаюсь пройти к раковине, но Лейни резко шагнет вправо, преграждая мне путь.

— Я серьезно, Колтон. Ты приготовил всю эту прекрасную еду. Самое меньшее, что я могу сделать, — загрузить твою посудомойку.

Почему в ее исполнении даже это звучит пошло?

Почему рядом с ней мои мысли постоянно скатываются в грязь?

— Сядь, — повторяет она. — Помнишь, как однажды ты заставил меня сесть, а я действительно послушалась?

Дин смотрит на меня.

— Она права, пап.

— Ладно! — вскидываю руки. — Ладно. Но даже не думай начинать оттирать кастрюли. Просто поставь тарелки в посудомойку — и все. Договорились?

Губы Лейни дергаются.

— Конечно.

Очень странное ощущение — просто взять и сесть после еды.

Обычно, если я не убираю со стола, то набираю Дину ванну, или стою у кухонной стойки и заполняю школьные бумаги, или выпускаю собаку на улицу.

И только сейчас понимаю, насколько я устал.

За глазами и в ногах такая тяжесть, что я начинаю зевать. Может, поэтому я и не сижу без дела — боюсь, что стоит остановиться, и я тут же рухну.

Я точно знаю, что Дин втрескался в Лейни, потому что он вызывается помочь ей с посудой.

— Я сказал — никакой посуды! — заявляю я.

— Ты сказал — никаких кастрюль, — поправляет Лейни. — Конечно, Дин, буду рада помощи.

И вот я остаюсь один за столом.

Сижу.

Отдыхаю.

Это что, первый раз, когда я по-настоящему расслабился с тех пор, как родился Дин?

Вытягиваю ноги, закидываю руки за голову и несколько секунд просто сижу. Смотрю, как Лейни и Дин болтают у раковины о том, какие еще наборы LEGO им хотелось бы собрать.

Чем дольше сижу, тем сильнее расслабляются плечи и шея. Лопатки будто наконец опускаются вниз, напряжение отпускает так приятно, что хочется застонать.

Но когда Лейни берет настоящую кастрюлю и принимается ее оттирать, я уже не выдерживаю.

Она делает гораздо больше, чем от нее требуется, и я прекрасно знаю: если не вмешаюсь, она еще и столешницы вытрет, и посудомойку запустит.

Она сопротивляется.

Я побеждаю.

Ну, вроде того.

Я мою кастрюли и сковородки, она их вытирает, а Дин аккуратно загружает посудомойку.

Бросаю взгляд на стоящий на столе дом с привидениями из LEGO, и меня вдруг осеняет.

Сегодня мы втроем буквально построили дом.

А теперь стоим вместе у раковины — и почему-то кажется, будто мы дома.

Лейни вписывается сюда так естественно.

И это пугает меня до чертиков.

И одновременно радует так сильно, что словами не передать.

Я начинала эту работу, гадая, как Колтону вообще когда-либо удалось убедить хоть кого-то в него влюбиться.

А теперь не понимаю, почему все вокруг еще не помешались на нем.

На нем — мужчине, который целует сына в лоб перед тем, как выключить свет.

— Спокойной ночи, дружок. Не дай страшным призракам себя укусить.

Дин поворачивает голову к собранному набору LEGO, который я поставила на его прикроватную тумбочку, и улыбается.

— Призраки не кусаются, папа. Они тебя преследуют.

— А. Точно. Ну тогда надеюсь, призраки не будут тебя преследовать. — Колтон бросает на меня взгляд, нахмурив брови и широко распахнув глаза. — Мрачновато как-то, но ладно.

Его растерянность просто очаровательна. Как и то, что он буквально укутывает сына: подтыкает одеяло под руки и ноги Дина, пока тот не оказывается плотно завернут в теплые одеяла.

— Люблю тебя, Дин.

— И я тебя, папа. И тебя тоже, Лейни!

Сердце болезненно сжимается.

— Спасибо, что разрешил мне сегодня с вами потусоваться.

— А ты завтра придешь? Пап, можно она придет? Пожалуйста?

Колтон выпрямляется и проводит ладонью по лицу.

— У Лейни вообще-то есть своя жизнь.

— Вообще-то нет, — с улыбкой говорю я. — По крайней мере здесь, в Хартсвилле. Я найду тебя завтра, Дин. Не переживай.

— Хорошо, — отвечает он, закрывая глаза. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Колтон выключает свет, и мы вместе на цыпочках выходим из комнаты. Он медленно и тихо прикрывает за нами дверь и облегченно выдыхает.

— Тебе правда не обязательно было оставаться и помогать укладывать его. — Колтон говорит тихо. — Дин иногда вообще стыда не знает, когда ему чего-нибудь хочется.

— Да брось. Для меня это была честь.

И я не шучу.

Я не раздумывая согласилась, когда Дин предложил остаться на десерт, еще немного пособирать LEGO, а потом снова сказала «да», когда он начал упрашивать меня помочь его папе почитать ему перед сном.

Если честно, чем мне еще заниматься вечером в будний день посреди черт знает где?

И да, возможно, мне весело.

Очень.

Гораздо веселее, чем я могла ожидать рядом с Колтоном. В его доме какая-то особенная атмосфера — такое тепло, которому трудно сопротивляться. И рядом с ними я вдруг осознаю, насколько одиноко мне было после выпуска.

Мне не хочется уходить.

Кстати об этом.

Когда мы с Колтоном возвращаемся на кухню, меня накрывает новая волна нервозности. Музыку он выключил, и тишину заполняет потрескивание огня в гостиной.

За окнами уже совсем темно. Я наблюдаю, как наши отражения легко и естественно скользят по комнате, хотя сама я совершенно не чувствую никакой легкости.

Зато чувствую возбуждение.

Интерес.

Ноющую потребность.

И приятную наполненность.

— Хочешь еще пива или?.. — Колтон поднимает руку и запускает пальцы в волосы на затылке. Бицепс напрягается, футболка задирается, открывая узкую полоску плоского живота.

Ага.

Если я сейчас же не уйду, обязательно сделаю какую-нибудь невероятную глупость.

Меньше всего мне хочется злоупотреблять гостеприимством. Да, сегодня Колтон был добрым и очень даже флиртовал. И да, он упоминал, что можно продолжить наши отношения в стиле «враги с привилегиями».

Но мы вообще еще враги?

Черт возьми, совершенно не похоже.

А если нет, тогда кто мы теперь?

Потому что он еще расспрашивал о моей семье, моей жизни, моей работе, и от одного воспоминания о выражении его глаз, когда он сказал: «Это на тебя не похоже», сердце снова сбивается с ритма.

Но все это вовсе не значит, что Колтон хочет, чтобы я осталась.

Наоборот, скорее всего, ему хочется рухнуть лицом в кровать.

Он выглядит уставшим.

Он всегда выглядит уставшим.

И я точно не стану причиной, по которой он недоспит.

— Спасибо, но, думаю, я поеду. — Я забираю сумку с консольного столика за диваном.

Колтон опускает руку и несколько секунд смотрит на меня. Я не могу прочесть выражение его глаз. Он не щурится. Не разглядывает мое тело.

Скорее…

Будто ищет во мне ответ.

Я правда хочу уйти?

Или хочу остаться?

А он хочет, чтобы я осталась?

Пожалуйста. Пожалуйста, попроси меня остаться.

Но что, если Дин нас услышит?

Что, если… не знаю… все окажется не таким хорошим, как я помню?

А что, если лучше?

— Ладно. — Он опускает кулак на столешницу рядом. — Спасибо за LEGO, Лейни. Было очень здорово, что ты подумала о Дине. А еще лучше, что провела время с ним. С нами. Мне кажется, я постоянно занят всякой ерундой… — Колтон качает головой. — Не знаю. Иногда боюсь, что слишком редко просто сажусь и играю с ним. Сегодня было весело.

Тише, сердце. Успокойся.

— Было. — Я перекидываю ремень сумки через плечо. — Если честно, я немного в шоке от того, насколько нам всем было весело.

Он тихо смеется и направляется к двери.

— Но для протокола: я по-прежнему против того, чтобы ты здесь находилась. Не здесь-здесь, а вообще на ранчо.

Я иду следом, и все тело пульсирует от острого осознания того, насколько близко он находится. И как потрясающе пахнет.

— А я все еще не согласна с тем, что ты не согласен с моим присутствием здесь. Запомни мои слова, ковбой: я еще заставлю тебя снять передо мной шляпу.

Он бросает на меня взгляд через плечо.

— Ты была такой классной. Пока не перестала.

— Я же говорила, что я ботан. — У меня болят щеки. И тут я понимаю почему: весь вечер я без конца улыбалась.

Тянущее чувство внизу живота усиливается.

— Как дела? — Я понижаю голос. — С твоей сестрой и Райдером?

Колтон проводит ладонью по рту.

— Сегодня говорил об этом с терапевтом. Работаю над принятием. И часть этого — признать… ну, что я, возможно, ревную.

Пульс сбивается.

— Ты ходишь к терапевту?

— Разве не видно по тому, как великолепно я справляюсь со стрессом, с тобой и вообще со всем остальным? — Он ухмыляется. — Да. Хожу. Разбираюсь кое с чем.

Я облизываю губы. Никогда бы не подумала, что этот суровый ковбой способен так глубоко копаться в себе.

Но способен.

И за это я уважаю его еще сильнее.

— Молодец, — выдавливаю я. — Подожди, то есть ты думаешь, что ревнуешь Билли и Райдера именно из-за их отношений?

— Ага. Потому что они нашли друг друга, понимаешь? И, может быть, сделали выбор получше, чем когда-то я.

Мне хочется, чтобы он рассказал об этом выборе.

Сейчас я уже отчаянно хочу узнать его историю.

Но инстинкт подсказывает не давить. Он сам расскажет, если… когда будет готов.

— Все равно здорово, что ты с этим разбираешься, — говорю я. — И просто к слову: мужчина, который ходит к терапевту, — это чертовски сексуально.

Он открывает дверь, и нас встречает теплый вечерний воздух. В темноте стрекочут сверчки.

Колтон тихо смеется и поднимает руку, обхватывая ладонью верхний край двери.

— Думаешь, я сексуальный?

Прикусив нижнюю губу, я киваю.

— Немного, да.

— Всего немного?

Господи, можно мы уже наконец потрахаемся?

— Ладно. Больше чем немного.

Он стонет.

— Напишешь, когда доберешься?

— С каких пор тебя волнует, не сожрет ли меня медведь?

— С тех пор как мой сын на тебе помешался. И вообще, нападения медведей плохо влияют на бизнес.

— Разумеется, ты именно так это и сформулируешь. — Господи, как же перестать улыбаться? Надо. Уходить. Сейчас. — Еще раз спасибо за ужин. Правда, это было чудесно.

— Тебе надо чаще куда-нибудь выбираться.

Я переступаю порог.

— Еще бы. А тебе надо почаще быть таким и поменьше ворчать. Хотя я понимаю.

Он выходит следом и закрывает за собой дверь.

— Что понимаешь?

— Почему ты ворчишь. Потому что злишься. — Я поворачиваю голову, и наши взгляды снова сталкиваются. Между нами будто проскакивает разряд. — Я не боюсь твоей злости, знаешь?

— О, Даллас, я знаю.

— Но начинаю ее понимать. Наверное, потому что сама злюсь. Мне тоже, наверное, не помешало бы научиться кое-что принимать в своей жизни. Вот это да, Кольт, неужели мне действительно есть чему у тебя поучиться?

Выражение его глаз меняется.

Становится голодным.

— Ты только что сказала его, — произносит он. — Мое имя. То, которое мне нравится.

Я даже не заметила.

— О. Не за что.

— Я учу тебя ездить верхом. — Его взгляд скользит по моему телу. — Но не только в этом я специалист. Мне есть чему тебя научить.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, сдерживая улыбку.

— Мне казалось, мы больше не будем подставлять друг друга под двусмысленные шуточки.

— Когда, черт возьми, мы вообще об этом договаривались?

— Я… ладно, да, кажется, не договаривались. — Я прочищаю горло. — В любом случае. У тебя и так по горло забот. Тащить все это, — я киваю на дом, — одному несправедливо. Ты не просил, чтобы все сложилось именно так. Но ты все равно стараешься выжать из ситуации лучшее, хотя наверняка бывает невыносимо тяжело, изматывающе и просто… да, чертовски неблагодарно.

Он молчит.

Пульс грохочет в ушах.

На секунду мне кажется, что я зашла слишком далеко. Может, он просто хотел продолжать флиртовать, а не переходить к чему-то настоящему и глубокому.

— А ты, — наконец говорит он хрипло. — Ты злишься, потому что тебя научили всегда ставить всех остальных на первое место. А значит, тебе внушали, будто они ценнее тебя. Никто не должен занимать второе место в собственной жизни, Лейни.

Во рту пересыхает.

Этот ковбой умный.

Чуткий.

Он понимает.

И ходит к терапевту.

Самый. Сексуальный. Мужчина. На. Свете.

— Женщины должны, — отвечаю я немного запыхавшись. — Быть вторыми, я имею в виду. По крайней мере именно этому очень многих из нас и учат.

Он разворачивается ко мне и делает шаг вперед.

— Как думаешь, почему я всегда настаиваю на том, чтобы со мной ты кончала первой?

Я отступаю назад и чуть в сторону, пока лопатки не упираются в обшивку стены рядом с дверью.

— Это было один раз.

В свете из соседнего окна его глаза поблескивают. Он упирается ладонью в стену рядом с моей головой.

— Хочешь второй? Я вообще щедрый человек.

Его запах окутывает меня.

Я выпускаю сумку из руки. Она с тихим стуком падает на землю.

— Мне это в тебе нравится. С тобой я чувствую себя… хорошо. Очень хорошо.

Будто я важна.

Он хрипло смеется и наклоняется ко мне.

Тем самым движением.

Безумно, неприлично сексуальным, когда его лицо оказывается всего в паре сантиметров от моего.

— Рад слышать.

Он склоняет голову и целует меня в шею, слегка цепляя зубами линию челюсти. Щетина скребет по коже, и желание молнией прошивает все тело, опускаясь между ног четким, безоговорочным «да».

Я даю ему понять, что согласна, просовывая ладонь под его рубашку.

Под моим прикосновением его каменно твердый живот втягивается. Я поражаюсь тому, какая у него гладкая и горячая кожа, пока большой палец не цепляется за дорожку жестких волос, уходящую вниз по центру живота.

— Скажи мне «да», милая. — Он покусывает кожу под моей челюстью.

Я веду ладонью вверх по его боку. Кожа под пальцами обжигающе горячая.

— Тебе правда нужно, чтобы я снова это сказала?

— Да.

— Да.

— Вот моя умница. — Его губы скользят вдоль моей челюсти. — Скажи, почему ты не позволяешь мне тебя поцеловать?

Господи, как горячо.

До одури горячо, когда он называет меня своей умницей.

— Разве мы не враги? — выдыхаю я. — Враги не целуются.

— А я хорошо целуюсь.

Ну разумеется, ты красивый самоуверенный засранец.

— Поцелуи… — Я едва могу дышать от того, насколько сильно хочу этого мужчину. — Это слишком интимно.

Я почти вижу, как он складывает два и два.

Близость равна уязвимости, а уязвимость равна «нет, спасибо».

Его ладонь уже у меня на боку. Скользит под рубашку. И вот большой палец проводит по соску сквозь шелковистую ткань бюстгальтера.

По тому самому, с пирсингом.

Он замирает.

Снова проводит большим пальцем по соску, заставляя его затвердеть до болезненной чувствительности.

— А это что?

В его голосе слышится улыбка. Будто находка его приятно удивила.

— Мне было восемнадцать. Я впервые в жизни уехала из дома. И… — дыхание перехватывает, когда он осторожно зажимает сосок между большим и указательным пальцами, — это был мой маленький бунт. Мне надоело быть такой правильной и безобидной, какой я была в школе. Так что да. Я проколола сосок.

Он тихо стонет. Достаточно тихо, чтобы Дин не услышал из дома, но по мне все равно проходит дрожь.

— Никогда бы не подумал. — Колтон осторожно исследует пирсинг, и от этой неожиданной нежности пульс срывается с цепи. — Ты. Идеальная принцесса. С проколотым соском. Блядь, милая. Просто… черт.

Я издаю мучительный смешок.

— Я не идеальная. И не принцесса.

— Докажи.

Он впивается зубами мне в шею.

Правое колено буквально подкашивается. Превращается в желе.

Не прошло и минуты, а я уже дрожу, совершенно выжатая.

Этот мужчина меня разрушает.

Самым лучшим образом.

Его губы спускаются ниже по горлу. Он слегка сжимает мой сосок, а потом просовывает руку между нами под эластичный пояс юбки.

Спасибо вселенной за этот удачный выбор одежды.

Будто она сама решила обо мне позаботиться. Сделать так, чтобы я была максимально доступна для… ну, вот этого.

— Здесь ты мне себя целовать не даешь. — Он убирает вторую руку от стены и касается пальцем моих губ. — А здесь можно?

Не дожидаясь ответа, он просовывает руку под мои трусики и касается моей киски.

Мы оба резко вдыхаем, когда его средний палец без малейшего сопротивления скользит между складок.

Слишком очевидное доказательство.

Почти признание.

Лицо вспыхивает. Я закрываю глаза.

— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, Даллас. — Кончик его пальца задевает клитор, и я впиваюсь ногтями ему в бок. — Но твое тело не умеет врать.

Давление.

Столько давления за закрытыми веками и между ног.

Оно нарастает, стягивается туже, почти до боли.

Я так отчаянно хочу кончить, что готова расплакаться.

— Дай мне поцеловать тебя здесь, — повторяет он, обводя пальцем клитор. — Скажи «да».

Ноги дрожат.

— Пожалуйста, Колтон…

— Это «да»?

Я киваю.

— Да, черт тебя дери.

Снова этот темный, бархатный смешок, а потом его толстый палец скользит назад и входит в меня.

— Такая чертовски мягкая для женщины, которая так жестока к самой себе.

Он погружает палец глубже, и внутри разливается жгучее растяжение.

— И ко мне.

Я подаюсь бедрами вперед, двигаясь навстречу его руке. Его палец настолько большой, что становится немного больно.

Но мне нравится.

— Смешно слышать это от тебя, — выдыхаю я.

Он выпрямляется, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Я строг с тобой, потому что…

— Ты и к себе слишком строг. — Я обхватываю его лицо ладонью, наслаждаясь тем, как щетина колется в кожу. — Я это имела в виду.

Что-то мелькает в его выражении.

Ноздри раздуваются.

А он тем временем погружает палец еще глубже и начинает двигать им внутри меня.

Он злится.

Думает.

— Может, сегодня оставим все это дерьмо за дверью? — На его челюсти ходят желваки. — Мы не особо умеем хорошо относиться к самим себе. Но, может, сможем хорошо относиться друг к другу.

От этой внезапной, такой искренней эмоции внутри все резко переворачивается.

— Уверена, тебе не терпится показать мне, как правильно.

Он в последний раз толкает пальцем внутрь.

Так глубоко, что дыхание перехватывает.

Наклоняется ближе, и горячее дыхание обжигает ухо.

— Ты тугая. Придется хорошенько тебя подготовить, прежде чем я войду сюда членом. Ты ведь позволишь мне тебя трахнуть? Потому что это я тоже умею хорошо.

Кожа вспыхивает.

Он говорит непристойности. Нагло. Самоуверенно, будто все уже решено.

И мне это безумно нравится.

— Да. Боль… иногда она приятная.

Он прикусывает мочку моего уха, и я вскрикиваю. Одновременно пальцы снова начинают кружить по клитору.

— Ты один сплошной чертов сюрприз. Это бесит.

— Надеюсь, приятно бесит?

Он усмехается.

А потом опускается передо мной на колени, задирает юбку и стягивает трусики.

Я шиплю, когда прохладный воздух касается ноющего от желания тела.

Колтон проводит большим пальцем по месту на моем бедре, где раньше меня укусил.

— Больно?

Я качаю головой.

— Мне нравится, что этот след напоминает о том, что мы делали.

Он наклоняется и едва ощутимо целует то же место, успокаивая кожу губами и языком. Но когда закидывает мою ногу себе на плечо и смотрит на меня снизу вверх, я вообще перестаю дышать.

— Смотри, каким хорошим я могу с тобой быть. — Его ладонь скользит вверх по моей обнаженной ноге, лежащей на широком плече. — Может, тогда и ты начнешь относиться к себе немного лучше.

Там, где должно быть сердце, что-то трепещет. Я вслепую прижимаю ладонь к груди, пытаясь понять, куда, черт возьми, оно делось.

Так же отчаянно пытаюсь найти воздух.

Что происходит?

Почему я вообще не контролирую собственное тело?

Он поднимает руки и осторожно разводит меня пальцами.

— Черт, какая ты красивая.

Я смеюсь, потому что боюсь: если не рассмеюсь, расплачусь.

— Спасибо? Спасибо.

Большими пальцами он начинает играть со мной: одним проводит между складок, другим дразнит клитор.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не содрогнуться всем телом. Желание кончить давит на меня почти физически. Оно такое тяжелое, такое невыносимое, и я уже не знаю, сколько еще выдержу.

Пусть это длится подольше.

Я не хочу домой.

Он склоняет голову, изгибая шею самым сексуальным образом на свете, и прижимается губами к моему клитору.

Я закусываю громкий стон, когда острое желание разрывает меня изнутри.

Его рот мягкий, горячий — все то, о чем я даже не знала, что мне нужно.

Язык скользит между губ. Он лижет меня. Целует. Дразнит, прижимая кончик языка к клитору, а затем втягивая его в рот.

Я хватаюсь за него.

За волосы, наслаждаясь их густотой под пальцами.

— Кольт. — Я тяну. — Я… уже… так близко.

В ответ он прижимается к моей киске открытым ртом.

Язык, губы и, господи, вообще все.

Это.

Просто.

Все.

Это не какая-то ленивая прелюдия, которую мужчина терпит только потому, что надеется потом потрахаться.

Нет.

Это настоящее.

Мне не приходится изображать удовольствие, потому что… как вообще можно не наслаждаться этим до безумия?

Я никогда не видела, чтобы мужчина вот так ласкал меня ртом.

Я смотрю, как он двигает головой, как поцелуй становится все жаднее, и чувствую, будто душа покидает тело.

Я тяжело дышу. Шепчу его имя.

Он берет меня за руку и направляет под рубашку. Вместе мы ласкаем мою грудь, особенно сосредоточившись на проколотом соске.

Парни всегда заводятся от этого пирсинга. Но иногда мне кажется, что втайне они меня осуждают. Будто я та девушка, с которой можно переспать, но не та, с которой когда-нибудь станут встречаться всерьез. Будто пирсинг дает им разрешение обращаться со мной как с вещью.

Но с лицом Колтона между моих ног я совершенно не чувствую себя вещью. Я чувствую, что меня боготворят. Будто обожают. Будто я важна.

— Так хорошо, — выговариваю я, и горло внезапно сжимается. — Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Колтон проводит зубами по моему клитору. Одновременно мы сжимаем мой сосок. Моя киска судорожно сокращается.

Я кончаю.

Мне приходится снова и снова кусать нижнюю губу, чтобы не закричать, не застонать во весь голос и просто… да, окончательно не развалиться на части.

Потому что этот оргазм — как землетрясение. Он сотрясает меня целиком, заставляя ноги дрожать, а голову — полностью опустеть. Я двигаю бедрами ему навстречу.

И Колтон, благослови его бог, не прекращает.

Просто кладет другую руку мне на задницу и удерживает, пока я оседлываю эту волну. Сердце изо всех сил пытается пробиться наружу из груди. Деревянная обшивка царапает спину, пока я двигаюсь, но мне плевать.

Оргазм, кажется, длится бесконечно, снова и снова разгораясь от губ Колтона.

От его языка.

От его нежности.

Все, думаю я совершенно ошалело, когда начинаю возвращаться на землю.

Мне конец.

Мне, блядь, конец.

Тело обмякает. Наконец я открываю глаза. И вижу, как Колтон в последний раз целует мою киску, прежде чем поднять на меня взгляд.

Его губы блестят от моей влаги.

Но сердце у меня переворачивается из-за его глаз. Точнее, из-за всего выражения лица.

Сейчас он чистейший золотистый ретривер: брови чуть нахмурены, словно он переживает, достаточно ли хорошо мне было.

Я улыбаюсь, хотя глаза слегка щиплет.

— Хорошо. Великолепно. Потрясающе. Как там называется то, что лучше потрясающего? Колтон, это было… — Я выдыхаю. — Лучшее. Самое лучшее. Вообще. За всю жизнь.

Его ладонь все еще лежит на моей груди. Он мягко сжимает ее.

— Ты сейчас раздуешь мне эго до неприличных размеров.

— Дай угадаю. Оно у тебя и так немаленькое. — Мой взгляд опускается к его ширинке.

— Быстро схватываешь.

— Иди сюда. — Грудь тяжело вздымается, пока я пытаюсь унять дрожь, охватившую все тело. — Теперь моя очередь позаботиться об этом.

Он отвечает совершенно серьезно:

— Это не обмен услугами. Не «ты мне — я тебе». Я ничего не жду…

— А если я хочу? — Я запускаю пальцы в его волосы и провожу ногтями по коже головы. — Может, я тоже смогу сделать тебе приятно.

Его губы приоткрываются, пока я продолжаю перебирать его волосы.

— Да?

— Да.

— Вставай, ковбой. — Я снова слегка тяну его за волосы.

Он осторожно снимает мою ногу со своего плеча.

— Стоять сможешь?

— Смогу.

Еще как не смогу.

Я протягиваю ему руку. Он берет ее своей большой теплой ладонью. Кожа на ладони и пальцах огрубевшая, в мозолях, но прикосновение нежное.

Он переворачивает мою руку, открывая внутреннюю сторону запястья.

А потом наклоняется и мягко — очень мягко — прижимается губами к коже. От легкого прикосновения его щетины дыхание перехватывает.

Я совершенно не готова к этому мужчине.

Он знает, что делает. Знает, кто он. Знает, чего хочет.

Я не позволяю ему целовать меня в губы.

Но этот поцелуй и тот, что был до него…

Возможно, именно такие поцелуи и есть самые интимные из всех.

Еще минуту назад я целовал запястье Лейни. В основном потому, что здесь она пахнет особенно хорошо.

И еще потому, что это одно из немногих мест, куда она позволяет себя целовать.

А в следующую секунду Лейни уже хватает меня за футболку и рывком поднимает на ноги. Толкает в одно из кресел-качалок у двери. Я плюхаюсь в него с такой силой, что оно едва не опрокидывается.

Но Лейни успевает меня поймать, упираясь ладонями в подлокотники, чтобы удержать кресло на месте. Ее лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего.

Дай мне поцеловать тебя по-настоящему, милая.

В груди сейчас столько нежности, что даже странно. Лейни избегает любой уязвимости как чумы, да и я обычно делаю то же самое. Но сегодня…

Сегодня все ощущается иначе.

Может, потому что мне кажется, будто рядом с этой женщиной я в безопасности?

Хотя, если включить голову, это полная чушь. Спать с сотрудницей, которая вдобавок намного младше меня и стала любимым человеком моего сына, — пожалуй, самая опасная идея из всех, что мне когда-либо приходили в голову.

Но то, что она сказала о моей злости. И то, как она расслабилась у меня дома, вообще не заботясь о том, что кто-то подумает. Сегодня в ней не было ни капли фальши.

И меня это притягивает до неприличия сильно.

Отсюда и мой стояк размером с Техас.

Когда Лейни встречается со мной взглядом и кладет ладони мне на колени, в головке члена собирается обжигающее напряжение. Она разводит мои ноги и опускается передо мной на колени, цепляя пальцем резинку моих спортивных штанов.

Спортивные штаны? Черт.

В следующий раз хотя бы джинсы надену. Убивает мысль, что я даже не принарядился для нее.

В следующий раз, может, вообще куда-нибудь ее приглашу. Разве не так это обычно работает? Угостить хорошим ужином, повеселиться. Узнать друг друга чуть получше.

После сегодняшнего вечера я почти уверен, что врагами мы больше не являемся.

Вопрос только в том, кто мы теперь.

Хочу сказать Лейни, что она ни в чем не виновата. Что на работе я веду себя как мудак из-за злости, усталости и всего того дерьма, через которое мне пришлось пройти.

Она приоткрывает губы и обхватывает ладонью выпуклость у меня между ног.

— Я мечтала об этом. Наконец-то прикоснуться к тебе. Узнать, какой ты большой…

— Не слишком?

Она ухмыляется, обхватывает меня пальцами и крепко проводит рукой по члену через ткань штанов.

Перед глазами вспыхивают звезды.

— Не-а. Думаю, справлюсь.

Я убираю волосы с ее лица.

— Почему мне кажется, что ты и в этом хороша?

— Потому что я хороша во всем, за что берусь.

Она стягивает с меня штаны.

Я приподнимаю бедра, помогая ей. А когда она вытаскивает мой член через прорезь боксеров, мне едва удается снова не завыть.

— Какой ты красивый.

Она возвращает мне мои же слова, обхватывая ствол рукой и мягко проводя большим пальцем по головке. Так легко, так нежно, что у меня сжимается грудь.

Я прикусываю щеку изнутри и стону.

— Мужик вообще может быть красивым… там?

— Конечно.

И то, насколько уверенно она это произносит, заводит до чертиков.

— На ощупь как бархат. Все пропорционально. Идеальный размер. А вот это… — она собирает большим пальцем выступившую смазку, — будет вкусным.

— Покажи.

Я обхватываю ее лицо ладонью.

— Покажи, насколько вкусным ты меня считаешь.

Она не отводит от меня глаз, медленно наклоняя голову.

Мозг сначала коротит, а потом окончательно отключается, когда она целует влажную головку. Ее губы теплые и мягкие, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не потерять контроль.

Я хочу не торопиться с ней.

И одновременно хочу безжалостно трахать этот грязный рот, пока она не начнет задыхаться.

Я был на взводе целую вечность.

Если точнее — с того самого дня, когда мы встретились в кабинете отца.

Но мне нравится думать, что сначала я джентльмен, а уже потом животное.

Поэтому решает она.

Она чуть приоткрывает рот и прижимает ко мне плоский кончик языка. Бедра дергаются сами собой, а потребность кончить скручивается внутри почти до боли.

С колотящимся сердцем я смотрю, как она пробует меня на вкус.

Нет.

Смакует — вот правильное слово.

Медленно облизывает, исследует губами и языком — невозможными мягкими, горячими.

Прижав губы к нижней стороне головки, она тихо мычит.

— Хорошо?

Я вцепляюсь в подлокотники изо всех сил, стараясь не кончить.

— Не хорошо. Лучше всего на свете. Я… а ты как относишься…

— К тому, чтобы проглотить?

Ее губы расплываются в улыбке.

— Очень даже положительно.

Я умираю.

Я уже умер.

И больше никогда в жизни не выпущу эту девушку из поля зрения.

— Значит, ты позволишь мне кончить тебе в рот, но не позволишь поцеловать тебя в губы.

Лейни берет в рот головку и втягивает щеки.

Яйца тут же сводит.

Она выпускает меня.

— Ага.

— В этом нет никакого смысла.

— Колтон, во всем происходящем нет никакого смысла. Давай просто плыть по течению, ладно?

Я не могу удержаться от смеха, услышав от нее мое же, эм… самое часто употребляемое словечко. Одно из самых часто употребляемых, во всяком случае.

Хотя первая мысль у меня совсем другая:

Милая, я так давно никого не целовал. И мне ужасно хочется снова почувствовать этих чертовых бабочек.

Хотя бы один раз.

Просто чтобы убедиться, что внутри я еще не окончательно онемел.

— Просто хочу официально заявить, что мне нравится… черт. Черт-черт-черт.

Она одновременно обхватывает мой член рукой и берет его в рот. Сжимает, проводит ладонью по стволу и сильно втягивает головку.

А потом берет глубже.

Еще глубже. Голова двигается вверх-вниз с таким энтузиазмом, будто ей и правда нравится это делать, а не будто она просто решила поставить галочку напротив очередного пункта. Все происходящее до неприличия развратно: мой член у нее во рту, вкус ее киски у меня на языке. Волосы падают ей на лицо, когда она опускается. Поднимается. Снова опускается. На этот раз быстрее.

Лучший.

Минет.

В.

Моей гребаной жизни.

Я не боюсь, что могу ее отпугнуть, потому что теперь уже знаю Лейни. Ей нравится, когда на нее давят. Нравится вызов.

Поэтому я продолжаю в том же непристойном духе, запускаю пальцы ей в волосы и обхватываю затылок.

— Ты сосешь так, будто действительно этого хочешь.

Я не узнаю собственный голос. Он низкий, обожженный, словно по голосовым связкам провели раскаленными углями.

— Можешь взять чуть глубже, милая? Покажи мне, на что способна.

В ее глазах вспыхивает вызов, и она опускается ниже.

Я упираюсь в заднюю стенку ее горла.

Стиснув зубы, я стону.

— Ты чертовски усложняешь мне задачу не кончить. Но я заставлю тебя постараться. Готова?

Она бросает на меня взгляд.

Покажи, на что способен ты.

Я снова обхватываю ее за затылок.

И давлю вниз.

Одновременно двигаю бедрами навстречу и с застрявшим в горле сердцем смотрю, как ее губы, челюсть и горло раскрываются, принимая меня.

Она давится.

Я тут же замираю.

Жду, что она отстранится. Скажет, что это слишком.

Но вместо этого Лейни смотрит мне прямо в глаза и снова опускается.

Снова давится.

Из глаз выступают слезы.

У нее такой горячий, мягкий и тесный рот. Раскаленная волна желания прошивает меня насквозь, и я перестаю дышать.

— Ох, малышка, — бормочу я, большим пальцем вытирая ее слезы. — Я сейчас кончу тебе прямо в горло. Сейчас кончу. Будь готова.

А я не готов.

Не готов, чтобы это закончилось.

Не готов к тому, что будет потом.

Потому что последствия обязательно будут. Это слишком хорошо. Слишком… интимно, как бы меня ни коробило от этого слова.

Мы не целуемся.

Но открываем друг другу те части себя, которые до сих пор оба прятали.

Я захочу большего.

Еще минета — конечно.

Но и больше секретов тоже.

Потому что, когда она делится со мной своими тайнами, мне становится легче делиться своими.

А это чувство безопасности, ощущение, что тебя действительно знают, заставляет меня чувствовать себя…

Менее виноватым.

Менее одиноким.

Лейни крепко проводит рукой по моему члену, продолжая сосать. Движения становятся быстрее.

Я подаю бедра вперед и уже всерьез начинаю трахать ее рот.

Она даже не моргает.

— Ты сказала, что глотаешь… — я стону. — Так что лучше проглоти все, ясно? Не устраивай беспорядок.

Она уже устроила беспорядок из тебя самого, и ты это прекрасно знаешь.

Яйца сводит.

Вспышка удовольствия взлетает по всему члену, и я кончаю ей в рот, едва удерживаясь от крика.

Черт.

Господи.

Малышка.

Лейни.

Да.

Лейни давится, но глотает. Глубокими глотками, которые я чувствую всем телом. Все мое существо пульсирует в такт движениям ее горла, пока она старается принять меня целиком, как и обещала.

Девчонка держит слово.

Оргазм будто раскалывает меня пополам.

В груди невесомость.

Ноги превращаются в бесполезный груз.

А Лейни, будучи вечной отличницей, проглатывает последние капли и только потом медленно отстраняется, напоследок проводя языком по чувствительной головке, словно успокаивая ее.

— Ну как? — Она целует головку и облизывает припухшие губы. — Соответствует твоим стандартам по части глотания?

В груди возникает щекочущее ощущение, и я смеюсь.

Бабочки.

Она садится на пятки, и в ее глазах появляется счастливое, почти озадаченное выражение.

Мне бы бежать.

Вместо этого я беру ее лицо в ладонь и провожу большим пальцем по нижней губе.

— Ты нечто, Даллас.

— Форт-Уэрт.

— Точно.

Я просовываю большой палец ей в рот.

Пусть тело сейчас совершенно разбито, кровь все равно вскипает, когда она начинает его сосать.

— Да. Это было… выше всяких ожиданий.

Она смеется, широко распахнув глаза, и отстраняется. Мой палец выскальзывает из ее рта.

— Выше всяких ожиданий?

— В хорошем смысле. В отличном.

— Ты и правда вкусный.

У этой женщины хватает наглости облизать сначала один уголок рта, потом другой, словно она ищет оставшиеся крошки.

И вот уже через секунду я убираю член обратно в спортивные штаны и говорю:

— В пятницу. Я найду няню. «Рэттлер». Группа Салли.

Кто я вообще такой?

Что происходит?

И почему мне совсем не хочется, чтобы это прекращалось?

Губы Лейни приоткрываются.

— Колтон?

— Да.

Я подхватываю ее под руки, помогая подняться, и встаю следом. Провожу ладонями вниз по ее предплечьям и цепляюсь кончиками пальцев за ее пальцы.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Милая. — Я делаю шаг вперед, прижимаясь бедрами к ее бедрам. — Я так давно не ходил на свидания, что даже не знаю, как ответить на этот вопрос. Но я хочу тебя куда-нибудь сводить. Показать город.

Она смотрит на меня снизу вверх, нахмурив брови.

— А если я скажу нет?

— Многое потеряешь.

Мне не стоит переплетать наши пальцы.

Вообще не стоит к ней прикасаться. Мы оба получили то, что хотели.

Только вот, похоже, мне Лейни все еще мало, потому что я не могу перестать ее трогать. Наши пальцы переплетаются, и я зацепляюсь своими за ее так, чтобы ладони плотно соприкоснулись.

— Ходить на свидание с человеком, который почти мой начальник, будет не очень профессионально.

— Как ты смеешь хоть пять секунд не быть идеальной.

Она сжимает мою руку.

— Эй. Я разве только что не… эм, устроила с тобой весьма непрофессиональный беспорядок?

— Устроила. — Я сжимаю ее ладонь в ответ. — Мне понравилось. А «Рэттлер» — лучшее место в городе, чтобы снова хорошенько оторваться, если захочешь.

— Ладно.

В её глазах пляшут огоньки.

Я фыркаю и склоняю голову набок.

— Не надо так бурно радоваться.

— Не хочу, чтобы у тебя опять слишком раздулась голова.

Она смотрит на меня, сдерживая улыбку. Я смотрю в ответ.

Между нами проходит что-то… мягкое. Хорошее.

— У нас теперь свои шуточки? — спрашиваю я.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу.

— Быстро мы.

— И не говори, — выдыхаю я.

Я не могу предложить ей остаться сегодня на ночь по сотне причин.

Но это не значит, что мне не хочется.

Весь мой организм переполнен ею. Ее запахом. Тем, как волосы падают ей на лицо. Звуком ее низкого, искреннего смеха, в котором нет ни капли привычной сдержанности.

Еще.

Хочу еще этой открытости.

Этой близости.

— Заехать за тобой в шесть? — Я слишком хорошо чувствую собственные губы. И то, как сильно хочется прижать их к ее. — Frisky Whiskey начинают в восемь, но можем сначала перекусить. Может, немного покататься.

Но серьезно — кто, мать его, этот мужик?

Тот, который сейчас составляет нормальный план нормального вечера с потрясающей женщиной.

Которую, между прочим, в рабочее время я по-прежнему намерен ненавидеть. Надо же как-то притормозить.

Когда она закончит свою работу, то вернется в Форт-Уэрт или уедет еще в какое-нибудь модное место, куда ей захочется. Такая умная и амбициозная женщина, как она, ни за что не останется в маленьком городке вроде Хартсвилла.

Ненавидеть ее — это самосохранение.

Я уже потерял человека, который очень много для меня значил.

Не уверен, что переживу такое еще раз.

Наверное, мы с Лейни можем встречаться и при этом оставить все несерьезным. Почему бы не повеселиться, пока есть возможность?

Наверняка она уедет задолго до того, как я успею совершить такую глупость, как влюбиться в нее.

Наверняка.

— Мне бы понравилось.

И тут Лейни совершенно меня ошарашивает, наклоняется и целует в щеку.

— Пообещай мне одну вещь.

— Что угодно.

— Никаких сигар. И никакого жевательного табака.

— Жевательного табака?

— Я видела этот круг у тебя на заднем кармане.

— Ты про мои никотиновые паучи?

Она моргает.

— Так вот что это было?

— Жевательный табак — мерзость. Вот к этой вредной привычке я никогда не пристрастился.

— Слава богу. Потому что я только что добавила к твоему списку еще одну.

До меня доходит, что мы все еще держимся за руки.

Сердце тяжело бухает в груди.

— Ты не вредная привычка. Ты настоящая. И, судя по всему, меня это заводит просто до чертиков.

Выражение ее лица меняется.

Не в плохом смысле.

Просто она вдруг выглядит растроганной.

Покажи.

Расскажи.

Я хочу знать все.

— Спасибо, что сказал это, — произносит она наконец. — И спасибо за сегодняшний вечер.

— Обращайся в любое время.

Она наконец отпускает мои руки и идет за сумкой.

Я спускаюсь вместе с ней по ступенькам к подъездной дорожке, где припаркован ее «Фольксваген».

Меня мутит от одного вида того, как она садится в машину и заводит двигатель.

Она не может, мать ее, остаться.

Но отпустить ее все равно кажется неправильным.

Она опускает стекло. Я кладу ладонь на крышу машины и слегка наклоняюсь к окну.

— Но серьезно, напишешь мне, когда доберешься домой?

— Напишу.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах отражается полумесяц.

Снова пауза.

И тут меня осеняет: может, ей тоже не хочется уезжать.

— Я рад, что ты пришла, — тихо говорю я. — И да, двусмысленность намеренная.

Она ухмыляется.

— Я тоже рада.

— И чтобы ты знала, милая, я сейчас очень хочу тебя поцеловать.

Ее взгляд дрогнул.

— Ты постоянно это говоришь.

— Потому что правда хочу. Позволишь? В пятницу? Если буду хорошо себя вести?

Она фыркает и включает передачу.

— Ничего не обещаю. Кто знает? Может, я вообще разочаруюсь, когда увижу, как ты танцуешь.

— Вообще-то я неплохо танцую.

— Ни на секунду не верю.

— Милая, эти бедра не врут. Ты видела, как я езжу верхом. Я прекрасно умею ими двигать.

— Намек намеренный?

— Какой еще намек?

— Ну, ты же двигаешь бедрами, когда…

Я смеюсь и выпрямляюсь.

— Еще увидишь, насколько хорошо я умею и это. Спокойной ночи, Даллас.

— Ты невыносим.

— Зато лучше всех умею вылизывать тебя. — Я бросаю на нее взгляд. — Скажи, что я вру.

Закатив глаза, она улыбается.

— Спокойной ночи, Колтон.

Когда ты уже начнешь называть меня Кольтом, милая?

Я остаюсь стоять на подъездной дорожке — босой, сунув руки в карманы, — и смотрю, как она уезжает.

Стою там еще долго, чувствуя, как все тело ноет от ощущения, которому я не хочу давать название.

И только когда начинаю дрожать от холода, возвращаюсь в дом.

— Твою мать. Дерьмо. Блядь. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Обычно это я ругаюсь как сапожник, так что слышать подобное от Бека даже непривычно.

Хотя, справедливости ради, четырехлетний жеребец, которого он пытается приучить к уздечке, настолько норовистый, что мы прозвали его Хребтоломом. И, разумеется, это тут же заставляет меня подумать о совсем другом способе ломать спины — том, где я прижимаю Лейни к матрасу и…

Не-а. Слишком рано для такого. Подумаешь об этом потом, дома, в полном одиночестве.

Прошло всего три дня с тех пор, как Лейни приходила ко мне на ужин и… случилось все остальное. Но, судя по тому, как часто я о ней думаю, можно решить, что прошло месяца три.

И сколько я ей пишу теперь, когда у меня наконец есть ее номер. Похоже, эти чертовы LEGO открыли шлюзы. Мы подкалываем друг друга. Болтаем обо всем и ни о чем. Бессовестно флиртуем. Пару раз я почти набрался смелости предложить обменяться фотками не самого приличного содержания, но передумал. Мне нравится не торопиться с этой женщиной.

Хотя правая рука у меня в последнее время тренируется будь здоров.

Я поворачиваюсь к Маку, который сегодня утром тоже торчит с нами в загоне — мы уже в пятый раз пытаемся надеть уздечку на Горошка. Угадайте, кто придумал ему это имя, увидев коричнево-белые пятна аппалузы? Дин был вне себя от восторга, когда Горошек родился весь в пятнах, которых никто из нас не смог сосчитать. «Горошек» тогда был одним из немногих слов, которые мой сын умел произносить, — так кличка и прижилась.

— Что с ним сегодня? — киваю я в сторону Бека.

Мак пожимает плечами, лениво раскручивая лассо в утреннем воздухе. Прохладой его пока не назовешь, но погода определенно становится свежее. Осень — мое любимое время на ранчо. Листья меняют цвет, жеребята уже все родились, а мы постепенно готовимся начинать рабочий день попозже, слава богу.

— Сказал что-то про старого друга, который приехал в город, — отвечает Мак. — Похоже, его это выбило из колеи.

Хм. Интересно, кто бы это мог быть? Бека не так-то просто вывести из равновесия.

— Все нормально?

— Не знаю. Разузнаю.

— Как бы там ни было, ругань как у матроса быстрее уздечку на коня не наденет.

Чувствую, как взгляд Мака прожигает мне висок.

— Ты ведь понимаешь, что ругаешься больше всех, кого я знаю? Даже больше меня, а это уже о многом говорит.

— Сегодня я не ругаюсь. — Одергиваю рукава и смахиваю с джинсовой ткани несуществующую пылинку. — Я лишь говорю, что не стоит пугать Горошка.

Мак продолжает пялиться.

— Поправь меня, если я это выдумал, но разве не ты назвал его самым пизданутым пиздюком из всех пизданутых пиздюков на свете?

Я запрокидываю голову и смеюсь, наслаждаясь теплом солнца на лице.

— Было дело, да? День тогда выдался паршивый.

— Кстати о паршивых днях. — Мак бросает на меня многозначительный взгляд. — Ты уже разговаривал с Билли? Она скучает по тебе. Рай тоже.

В животе все стягивается узлом.

— Я еще не готов их простить.

— Понимаю. То, что они сделали — скрывали все от тебя, — было хреново. Но мне правда кажется, что они любят друг друга. Надо дать ему шанс доказать, что он будет хорошо к ней относиться, да?

— Может, именно это я и делаю. Даю нам всем время доказать, что мы взрослые люди.

— Взрослый человек скорее помирился бы с сестрой и лучшим другом, чем тянул до последнего. Ты ведь не хочешь пропустить еще больше из их истории, чем уже пропустил. И тебя не хватает на воскресных ужинах.

Я кошусь на брата.

— Уж больно мудрые речи для того, кто младше меня.

Мак ухмыляется.

— Лейни тоже младше тебя. Забавное совпадение.

Бек все еще в загоне.

И все еще ругается.

— Мне тут вообще-то помощь не помешала бы! — орет он.

— Мак, почему бы тебе не помочь ему? А я сегодня, пожалуй, посмотрю.

— Посмотришь?

— Ага.

— Ты кто такой? — Мак таращится на меня во все глаза. — И что ты сделал с телом моего брата?

— Ха.

— Ты никогда не смотришь. Ты всегда лезешь участвовать, даже когда все предлагают помочь, а потом еще несколько дней ноешь, как тебя все достало.

Я кладу ладони на верхнюю перекладину ограды и делаю глубокий, неторопливый вдох.

— Хорошо выспался. Сегодня я, мать его, отлично себя чувствую.

— Бек! — зовет Мак, не сводя с меня глаз. — Иди-ка сюда. Кажется, у нас проблема.

Плечи Бека заметно расслабляются. Он подбегает к нам, встряхивая рукой. Наверняка вся в кленовом сиропе. Когда знаем, что предстоит возиться с трудной лошадью, смазываем уздечку чем-нибудь сладким. Грязи потом море, зато обычно помогает.

Если только речь не о Горошке.

С ним это ни черта не ускоряет процесс объездки.

Обычно такая хрень портит мне весь день. К концу смены я уже киплю от ярости.

Но сейчас я чувствую только…

Легкость.

Спокойствие.

Как бы сопливо это ни звучало.

А еще я чертовски возбужден. И взвинчен в хорошем смысле.

Завтра пятница. А значит, я снова увижу Лейни.

Может, даже раздену ее.

Может, наконец-то поцелую.

Наконец-то уложу под себя.

Однажды после школы она ездила верхом вместе с Дином, так что я видел ее тогда. Еще пару раз она заглядывала в конюшни. Мы флиртовали, но мне каждый раз мало.

— Что происходит? — спрашивает Бек, перепрыгивая через ограду.

Мак указывает на меня.

— Посмотри на него.

— Смотрю. — Бек щурится от солнца. — Погоди, а что именно я должен увидеть? Он вроде… нормальный.

— Вот именно! — Мак водит ладонями вверх-вниз передо мной. — Ты хоть раз видел, чтобы наш бесстрашный предводитель был просто нормальным?

Бек моргает.

Потом еще раз.

— А ведь ты прав. Кольт, где твоя вечная хмурая рожа? И этот твой злобный прищур?

— У тебя самого такой же злобный прищур, — отвечаю я, чувствуя, как начинаю потеть.

— Мой не злобный, — оскорбленно заявляет Бек. — Так, погодите. Погодите-ка. Ты ведь и не язвишь. И не злишься. Ты вообще…

— Приятный, — заканчивает Мак и качает головой. — Тут что-то нечисто.

Твою мать. Я как-то не подумал, что братья узнают о том, что мы с Лейни… развлекаемся.

Ну, я знал, что узнают, потому что завтра вечером, если они тоже куда-нибудь выберутся, то увидят меня с ней. Просто надеялся, что им хватит мозгов не лезть не в свое дело.

Я, черт возьми, заслужил немного развлечься. Все остальные в нашей семье это делают.

Наивный придурок. С чего ты вообще решил, что они не захотят все разнюхать?

Не потому, что переживают.

А потому, что им не терпится подколоть меня.

И еще кое-что.

Не будем забывать, что формально Лейни — наша сотрудница. Конечно, на ранчо люди постоянно спят друг с другом. Работа бок о бок плюс отсутствие большого выбора равно куче всяких «служебных пересечений».

Но когда ты управляющий, отец, а сотрудница, о которой идет речь, младше тебя на семь лет, все выглядит немного иначе.

Красный флаг. Красный флаг. Красный флаг.

Как это на меня не похоже — вообще не подумать обо всем заранее.

Вот теперь я злюсь.

Хотя я, кажется, постоянно на себя за что-нибудь злюсь, так что ничего нового.

С другой стороны, в тот вечер Лейни сама была одним огромным зеленым флагом. Мы дурачились. Смеялись. Говорили о настоящем, о важном.

— Погоди. Погоди-ка. — Бек всматривается в меня, и его глаза расширяются, когда до него наконец доходит. — О боже. Ты трахнулся, да?

У Мака отвисает челюсть.

— Ты трахнулся? С кем?

— Какого хрена вас это так удивляет? — спрашиваю я, прекрасно понимая, какого именно хрена их это удивляет.

За три года после смерти Эбби девушек, с которыми у меня что-то было, можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Черт возьми, Кольт. — Лицо Бека расплывается в издевательской ухмылке, и он хлопает меня по плечу. — Это Лейни, да?

— Лейни? — Мак, засранец такой, изо всех сил пытается не заржать. — Я так и знал! Возраст — всего лишь цифра.

— Именно, — подхватывает Бек, глядя на меня. — Я еще в тот день, когда вы познакомились, заметил это напряжение. Вы как будто использовали взаимную ненависть вместо прелюдии.

— Очень прошу: никогда больше не произноси при мне слово «прелюдия». Спасибо. И вообще, ты сам все это подстроил, когда дал ей мой номер.

Бек продолжает скалиться.

— Всегда пожалуйста. И что не так с прелюдией? Судя по твоему чудесному настроению, ничего.

— Ну, я понимаю, почему она тебе нравится, — добавляет Мак. — Она потрясающе красивая…

— Не надо. — Я снова перехожу на рычание. — И, пожалуйста, никому больше ничего не говорите о… ну, вообще ни о чем. Не то чтобы было что рассказывать, но… да, Лейни здесь работает. И пашет как проклятая. Не хочу ей все испортить, ясно?

Бек прижимает ладонь к груди.

— Даю слово.

Мак кивает.

— Я тоже. Но просто говорю: она замечательная. Правда, я бы не сказал, что сам выбрал бы для тебя именно такую женщину. Ну, учитывая, что она…

— Добрая? — Бек склоняет голову набок. — Умная? Не похожа на тех, к кому он привык?

Мак складывает большой и указательный пальцы пистолетом.

— Бинго.

— Спасибо за доверие, придурки.

Я опираюсь предплечьями на верхнюю перекладину ограды.

Мак толкает меня плечом.

— Ты же знаешь, мы просто тебя подкалываем. На самом деле я чертовски рад такому повороту.

— Может, то, что она другая, — это хорошо. — Бек прищуривается, глядя на меня. — Может, тебе именно это и нужно.

Невысказанные слова повисают между нами.

Лейни не похожа на Эбби.

Я всегда буду любить мать своего сына, но когда наш брак уже трещал по швам и я решал, соглашаться ли на расставание, то часто думал: будь у меня возможность вернуться назад и поступить иначе, я бы на ней не женился.

Мы были слишком молодыми.

Слишком не представляли, насколько огромен мир за пределами нашего маленького хартсвиллского пузыря.

Надо отдать братьям должное — они многое замечают.

Работать бок о бок с семьей не всегда легко. Мы ссоримся. Действуем друг другу на нервы. Лезем не в свое дело.

Но когда действительно нужно, мы всегда рядом.

Поэтому я не хочу им врать.

Я вполне мог бы просто промолчать. Формально это даже не было бы ложью.

Но и всей правды я бы им не сказал.

И, может… черт, может, мне правда нужен их совет.

Мы с Беком и Маком далеко не всегда ладим, но их мнение я уважаю.

— Мы просто немного развлекаемся, — осторожно подбираю я слова. — Я вообще не ожидал, что мы поладим. Но вот как-то так получилось.

Мак кивает.

— Вот как-то так.

— Дин от нее без ума, — добавляю я.

— Как и ты, — отзывается Бек.

Я щурюсь, глядя вдаль.

— Но это может быть только развлечением. Она уедет.

— А. Точно. — Бек устраивается рядом, опираясь предплечьями на ограду. — И в этом нет ничего плохого.

— Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал.

Мак фыркает.

— Думаю, ты умеешь очень доходчиво объяснять, чего от тебя ждать.

— Потому что я лучший чертов управляющий, с которым тебе доводилось работать?

— Ты единственный управляющий, с которым мне доводилось работать, — продолжает Мак. — Ну, если не считать папу, но это не считается, потому что нам тогда было лет по десять.

Теперь фыркает Бек.

— Папа всего-то научил нас всему, что мы знаем. — Брат смотрит на меня. — Но ты ведь понимаешь, что должен ему рассказать? Про вас с Лейни. Даже если это просто развлечение.

Я тяжело вздыхаю.

— Знаю.

Наверное, заодно стоит спросить, почему он ничего не сказал мне о том, что нанял Лейни. Впрочем, я примерно представляю, что услышу в ответ: что я бы устроил истерику и не было никакого смысла терпеть, как я превращаю его жизнь в ад все то время, пока мы ждали ее приезда.

И, ладно, справедливо.

Я начинаю понимать, насколько жестко давил и на себя, и на всех вокруг. Мне нравится все контролировать. Если подумать, вполне логично после того, как совершенно из-под контроля вышла вся моя жизнь, когда Эбби сначала изменила мне, а потом заболела.

И не будем забывать о том, что я чувствую на своих плечах груз всех поколений нашей семьи, которые словно рассчитывают на меня: я обязан сделать так, чтобы все продолжало работать.

Бек сжимает мое плечо.

— Не каждые отношения, недоотношения или как там это сейчас называется…

— Что за хрень еще «недоотношения»? — спрашиваю я.

Мак морщится.

— Поверь, тебе лучше не знать.

— Так вот, как я и говорил… — Бек прочищает горло. — Не любые отношения заканчиваются тем, что все взрывается тебе в лицо, Кольт. Что, если вы с Лейни просто развлечетесь, ничего плохого не случится, потом она закончит работу, уедет, и на этом все? Без драмы. Без жертв среди мирного населения. Если честно, это вообще самый вероятный вариант.

— Она младше меня. Намного.

Бек кивает.

— Да. Но она все равно взрослая женщина, способная принимать взрослые решения. И если уж совсем начистоту, она гораздо взрослее тебя.

И снова справедливо.

— Ты постоянно держишь кулаки наготове, — говорит Мак. — И, по-моему, даже сам не понимаешь, что входишь в любую ситуацию, заранее ожидая драки. А это не драка. Это тра…

— А вот теперь я ухожу.

Я отталкиваюсь от ограды.

Мак смеется.

— Это просто веселье с друзьями. Хорошими друзьями.

— Голыми друзьями, — добавляет Бек, многозначительно дергая бровями.

— Заткнись.

Бек качает головой.

— Никогда.

Позже, когда нам наконец удается надеть уздечку на Горошка, развезти сено по северо-восточному пастбищу и починить несколько секций ограды у реки, я снова прокручиваю в голове слова братьев, пока еду к маме с папой за Дином.

Мы с Лейни совершенно очевидно не предназначены друг для друга на долгую перспективу.

Но что, если эти отношения научат меня чему-нибудь, что поможет наконец двигаться дальше?

Оставить позади боль. Горе. Печаль.

Может, она научит меня чему-то, что поможет простить еще и Билли с Райдером.

Их предательство уже не причиняет такой острой боли, как раньше. Время и правда лечит раны.

Но, может, помогает еще и то, что ты наконец выходишь из своей скорлупы.

Пробуешь что-то новое.

Начинаешь участвовать в жизни так, как раньше никогда себе не позволял.

Интересно, не вселенная ли специально поставила Лейни у меня на пути, чтобы научить меня снова веселиться.

Потому что именно этим был тот вечер.

Весельем.

Тем самым, о существовании которого я уже успел забыть.

Каждое утро на этой неделе я просыпался с ощущением легкости, какого не испытывал уже целую вечность. А значит, мне нужно больше такого веселья.

Даже подростком я редко позволял себе по-настоящему расслабиться. Трудно валять дурака, когда тебе кажется, будто будущее всей семьи лежит у тебя на плечах.

Когда ты влюблен и изо всех сил стараешься поступать правильно.

Да пошло оно, это «правильно».

Хоть раз в жизни я сделаю то, чего хочется мне.

Может, братья правы и ничего не взорвется мне в лицо.

А может, и взорвется.

Но я не могу позволять страху перед этим мешать мне, черт возьми, жить.

Не могу позволять ему мешать мне разбираться с тем, с чем давно пора разобраться.

Со своей злостью.

С отцом.

С сестрой и лучшим другом.

На следующий день я обедаю с мамой. А потом иду искать отца в офисе, молясь всем богам, чтобы Кэш не гнал, когда сказал, что видел мою сестру с Райдером на ранчо «Лаки-Ривер».

Нахожу отца за столом: телефон прижат к уху, на мониторе открыта таблица.

Со стороны может показаться, что работа на ранчо — это сплошные развлечения да чапсы, но на деле здесь до черта — просто до черта — бумажной работы. Закупки, зарплаты, счета, заказы — мой почтовый ящик забит этим добром семь дней в неделю.

К счастью, большую часть разбирают отец и Билли. Когда я стал управляющим ранчо, отец сосредоточился на деловой стороне хозяйства. С тех пор он почти все время проводит в офисе.

Не уверен, что ему это нравится. Но судя по тому, как он подался вперед в кресле, устроив очки на кончике носа, и внимательно просматривает таблицу, негромко разговаривая по телефону, к работе он по крайней мере относится серьезно. Всегда относился, чем бы ему ни приходилось заниматься.

У меня ухает сердце.

Отец хороший человек. И решения он обычно принимает правильные.

Что он подумает о моем решении проводить время с Лейни? И что скажет насчет того, что вообще не предупредил меня о ее приезде?

Чутье подсказывает, что ответ мне не понравится.

Не все должно превращаться в драку.

Слова Бека не выходят у меня из головы. А что, если хоть раз опустить кулаки? Просто попробовать. Посмотреть, каково это.

Я засовываю руки в передние карманы джинсов, прислоняюсь плечом к дверному косяку и жду.

Отец, должно быть, слышит меня, потому что оглядывается и улыбается.

— Рейчел, мне пора заканчивать. Спасибо, что держишь в курсе. Ага. Да. Скоро еще созвонимся. И удачи твоему сыну сегодня на игре.

Он завершает звонок и кладет телефон на стол.

— Есть минутка? — спрашиваю я.

Сердце колотится где-то в горле.

Отец складывает руки на животе.

— Для тебя? Всегда. Садись. — Он кивает на пустой стул у стола Билли.

Я сажусь и замечаю, что уже не так злюсь, теперь, когда знаю, с кем она и чем занимается. Если честно, я по ней скучаю. Хотелось бы, чтобы она сейчас была здесь. Мне кажется, она бы поддержала меня в том, что я собираюсь сказать.

По крайней мере, поддержала бы раньше. До того, как я ушел от нее и Райдера и перестал с ними разговаривать.

Даже сейчас при воспоминании о том дне внутри все завязывается узлом.

Я повел себя как идиот.

И да, черт возьми, я ревновал.

Подозреваю, мои развивающиеся, кхм, отношения с Лейни отчасти виноваты в том, что предательство Билли и Райдера больше не пожирает меня изнутри, как еще неделю назад.

Рядом с Лейни, когда я позволяю себе расслабиться рядом с ней, я начал понимать, насколько несчастным сделал себя, отгородившись от всех.

Да, все было под моим контролем.

Но при этом я был один.

И совершенно не справлялся.

Провожу ладонью по вытертой джинсе на бедре.

— Я хотел с тобой поговорить. Насчет Лейни.

Брови отца взлетают вверх.

— А я-то думал, ты пришел сказать, что помирился с сестрой.

— Работаю над этим, — осторожно отвечаю я.

— Рад слышать. Но только не говори мне, что Лейни уехала.

— Нет-нет. — Я отмахиваюсь. — Мы ладим. На самом деле довольно неплохо.

— То есть хотя бы с ней ты все исправил? — Он снова приподнимает брови.

— Я умею признавать, когда неправ.

Отец просто смотрит на меня, и на его лице медленно расплывается ухмылка.

— Какая приятная перемена. Это Лейни так на тебя влияет?

— Ха. И что вы все теперь будете делать, когда я стал идеальным?

Он громко хохочет.

— Никто не идеален. Но Лейни… она ведь что-то с чем-то, да?

Что-то с чем-то.

Господи.

Пап, ты даже не представляешь.

Когда ладонь цепляется за джинсу, я замечаю, что она вспотела.

— Я хотел узнать… То есть почему ты не сказал мне, что нанял ее? И вообще, почему не сказал, что решил провести ребрендинг ранчо?

Надо отдать ему должное: отец не отвечает сразу, а некоторое время обдумывает мои слова.

— Я хочу, чтобы ты знал: я доверил бы тебе собственную жизнь, Колтон, — медленно произносит он.

— Тогда почему не сказал мне правду? Потому что я сам очень стараюсь быть честным, и… это было не дело, пап.

Он встречается со мной взглядом.

— Ты прав, сын. И мне жаль. Но я знал, что ты будешь против. Ты не выбираешься с ранчо так часто, как я. Не потому, что не хочешь, а потому, что такова работа управляющего. Когда я был на твоем месте, бывало, месяцами никуда не выезжал. Помню, Тейт как-то рассказывал про мультфильм «Тачки», а я решил, что он увлекся NASCAR или чем-то таким. Я понятия не имел, что вообще происходит за пределами ранчо.

— Ну да. Потому что это и был весь твой мир. И до сих пор им остается.

Отец поднимает палец.

— Именно. Но когда я занял место главы хозяйства, мне пришлось чаще ездить по делам. Я смог посмотреть на все со стороны. И понял, что нам пора обновиться. Я не спорю с тобой: наши главные преимущества — традиции и репутация.

— Никто не делает то, что делаем мы, лучше нас.

— Вот именно. Ты сам подтверждаешь мою мысль, сын. Мы лучшие в своем деле, а значит, перед нами открыты любые возможности. Чем больше людей о нас узнает, тем больше у нас будет этих возможностей. Нужно продолжать расти. Иначе ты просто умрешь.

Я киваю, хотя меня слегка мутит.

— Но это значит еще больше перемен. Я не… не был уверен, что мы с этим справимся.

— Не все перемены к худшему.

Теперь уже моя очередь задуматься.

— Давай я объясню, что у меня в голове творится. Не все, что приходит извне, обязательно хорошо, понимаешь? Ты должен понять, как сильно я боюсь всех подвести. Вся ответственность за то, чтобы сохранить наше наследие, лежит на моих плечах, и это чертовски тяжело. Особенно когда ты вносишь в это наследие серьезные изменения, даже не посоветовавшись со мной.

Отец сглатывает.

— Я прекрасно знаю это чувство. Это действительно тяжело. Прости меня, Кольт. Правда. Искренне прости за то, что я добавил тебе стресса. Теперь, когда мы наконец об этом поговорили, я жалею, что не посоветовался с тобой. Надо было. Но я боялся… если честно, боялся, что ты начнешь переживать еще сильнее.

Я фыркаю, кажется, уже в сотый раз.

— Я всегда переживаю.

Отец опускает подбородок и испытующе смотрит на меня.

— Ты продолжаешь ходить к психотерапевту?

— Каждую гребаную неделю.

— Похоже, помогает.

Я наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени и провожу большим пальцем по мозолям на ладони.

— Помогает. Да. — Поднимаю на него взгляд. — Но я знаю, ты думаешь, что я до сих пор не отпустил Эбби. То, что случилось между нами. Предательство и… все остальное.

— А ты отпустил?

Я смотрю в окно и сглатываю внезапно вставший в горле ком.

— Я хочу двигаться дальше. Я над этим работаю, это очевидно. Но это… — Я с шумом выдыхаю. — Это чертовски трудно. Я не хочу в итоге оказаться несчастным, а именно к этому все и идет, если я ничего не изменю. Просто…

— Страшно?

Я закрываю глаза от внезапного жжения и опускаю голову. Вот тебе и резкая смена курса.

— Да.

— С каких это пор ты чего-то боишься? — мягко улыбается он, словно и без того знает ответ.

— Всю жизнь, — фыркаю я. — Боюсь разочаровать тебя, маму, всю нашу семью и всех наших предков до кучи.

— Пустяки какие.

— Ха. Потом я боялся причинить боль Эбби, а теперь переживаю за Дина, за Билли, Тейта, Мака и… ну, ты понял.

Отец наклоняется ко мне и ободряюще кладет руку на плечо.

— Ты справишься. Со всем, что бы на тебя ни свалилось. Я так горжусь тем, что ты стараешься, Колтон. И так горжусь тем, каким отцом ты стал.

— Спасибо. — Я шмыгаю носом и поднимаю голову. — Для меня это много значит. Но жизнь… сейчас она не идеальна, зато с ней можно справляться. По крайней мере большую часть времени. Если мы продолжим меняться, продолжим расти, так будет не всегда. Ненавижу саму мысль, что однажды перестану успевать за всем. Что подведу всех.

Отец хмурится.

— С чего ты вообще решил, что можешь кого-то разочаровать? Посмотри, сколько всего ты изменил совсем недавно. Даже в детстве ты всегда справлялся, когда от тебя чего-то ждали. И в школе, и дома. Ты был лучшим маминым помощником. Ты умеешь пахать. А любишь еще сильнее. Доверься себе. Поверь, что сможешь справиться со всем, что подкинет тебе жизнь, ладно?

Я сильнее впиваюсь локтями в ноги, просто чтобы убедиться, что не сплю.

Мы с отцом много общаемся. Став взрослыми, мы стали хорошими друзьями. Даже отличными. Черт возьми, он был шафером на моей свадьбе.

Но вот так, начистоту, мы разговариваем редко. Если вообще когда-либо разговаривали.

Больно, но как-то… хорошо?

Как та ноющая боль, после которой наконец приходит облегчение, когда сломанную кость вправляют на место.

Невольно думаю, насколько иначе могло бы сложиться прошлое, если бы мы с отцом с самого начала умели вот так разговаривать.

Сказал бы он мне что-нибудь мудрое насчет того, что мы с Эбби решили пожениться такими молодыми? Они с мамой тоже рано поженились, но сами не раз говорили, как тяжело им пришлось в первые годы брака.

Интересно, посоветовал бы он мне не торопиться остепеняться.

Пожить для себя.

Повеселиться.

Во всяком случае, именно это я когда-нибудь посоветую Дину.

— Хотелось бы верить, что я именно такой человек, — говорю я. — Что всегда буду понимать, какой следующий шаг правильный.

— Такой. И Дин не навсегда останется маленьким. Со временем станет легче. — Отец смотрит мне прямо в глаза. — И ты тоже не навсегда останешься один.

Жар мгновенно бросается мне в шею и лицо.

Я выдавливаю слабый смешок.

— А это тут при чем?

— У тебя огромное сердце, Колтон. И твоя задача — делиться им. — В его карих глазах появляется странный блеск. — Может, если перестанешь так сопротивляться переменам, получишь именно те перемены, которые тебе нужны. Те, что сделают твою жизнь лучше, а не тяжелее. Кажется, это уже происходит.

По щеке скатывается слеза. Я быстро стираю ее костяшкой пальца.

— Может быть.

— Так что там у вас с Лейни?

Я моргаю.

— Что?

— Я думал, ты пришел поговорить о Лейни.

— Мы и говорим о Лейни.

— Вы двое…

— Что? — Чувствую себя идиотом-попугаем, который только и делает, что повторяет одно и то же, но если отец клонит к тому, к чему я думаю… черт.

— Ты знаешь? — выпаливаю я.

Лицо отца озаряет легкая улыбка.

— Знаю что?

— Не прикидывайся дурачком. — В голове наконец начинают сходиться кусочки мозаики. — Ты что… только не говори, что нанял ее, потому что тебе стало меня жалко и ты решил, что мы с ней сойдемся?

Отец смеется.

— Я нанял Лейни, потому что слышал, что она одна из лучших в своем деле. И мне нравится, что она молодая и разбирается во всех этих соцсетях. — Он шевелит пальцами. — Нравится ли она мне еще и в качестве пары для тебя? Конечно. Но я привез ее сюда совсем не поэтому.

Ну тогда лучше сказать прямо.

— Я веду ее гулять. В пятницу. В «Рэттлер».

— Чтобы тусоваться со всеми этими дегенератами и алкашами? — Отец кривится. — Ты знаешь, что я думаю о «Рэттлере».

Я смеюсь и выпрямляюсь.

— Тебе надо перестать говорить такое при Дине. И не переживай, сначала я поведу ее на ужин. Но в «Рэттлере» играет группа Салли, а когда там живая музыка, обычно бывает весело.

— Раз ты так говоришь, — отвечает отец с очередным вздохом. — Уверен, вы хорошо проведете время.

В груди что-то сжимается.

— Тебя не беспокоит, что я смешиваю работу и личное?

— Ты идешь на большие перемены, сын. Ходишь к психотерапевту. И ты неглупый. Может, кхм, временами с тобой не так-то просто, но ты хороший человек. До мозга костей. Если что-то случится — разберемся. — Он снова встречается со мной взглядом. — Потому что мы все вместе в одной лодке, да? У нас еще ни один сотрудник не ушел из-за плохого опыта работы здесь. Позаботимся, чтобы и Лейни уехала с улыбкой.

Уж я-то точно заставлю ее улыбаться.

Но вот оно: сказано вслух, совершенно ясно.

Она уедет.

Мне нельзя об этом забывать.

И еще мне чертовски нужно хоть немного повеселиться.

— Мне ведь не надо объяснять тебе, что мир не рухнет, если в эти выходные ты позволишь себе быть немного… кхм, безответственным? — спрашивает отец.

Я приподнимаю бровь.

— Ты что, даешь мне разрешение…

— Не хочу знать. — Отец поднимает ладонь. — Просто знай: мы тебя подстрахуем.

Черт.

Опять слезы.

Но в этот раз я их не вытираю.

Вместо этого тянусь к отцу и сгребаю его в крепкие объятия.

— Это было хорошо. — Я хлопаю его по спине. — Давай почаще вот так разговаривать?

— Тогда продолжай. Делай то, от чего тебе хорошо. — Отец сжимает меня еще крепче. — И конечно. Люблю тебя, сын.

— И я тебя, пап.

— А мне нельзя? — Дин смотрит на меня так, словно я только что растоптал его недавно достроенный замок из LEGO. Тот самый, на который у нас вчера ушло два часа.

Смотри-ка на себя. Уже пытаешься выкроить побольше времени на развлечения.

— Сегодня только для взрослых, малыш. Прости. Но с дядей Тейтом тебе будет весело.

Глядя в зеркало, я в сотый раз провожу расческой по волосам. Вроде нормально.

До сих пор не могу решить, надевать шляпу или нет.

Почти уверен, что Лейни нравится, когда я в шляпе.

Но в шляпе сложнее спонтанно целоваться. Например, прямо на танцполе.

С другой стороны, она вообще отказывается меня целовать.

И хочу ли я настолько открыто заявлять всему городу, что мы с Лейни спим вместе?

Я, может, отец-одиночка, который почти никуда не выбирается, но не идиот. Не хочу испортить Лейни репутацию. Да и свою, если уж на то пошло.

Хартсвилл — маленький городок. Здесь новости разлетаются мгновенно. Последнее, что нам нужно, — чтобы люди распускали неправдивые сплетни о приезжей девушке.

Причем важной приезжей.

Я обязан защитить профессиональную репутацию Лейни. Она рассказала мне, что сама пока не знает, куда дальше двигаться в карьере, и я не хочу создавать ей лишние препятствия на пути.

Я сильнее сжимаю расческу, потом бросаю ее в ящик под раковиной.

Кошусь на Элвиса, растянувшегося на теплом кафеле рядом с душевой.

Клянусь, в этом доме все ходят за мной хвостом.

Я уже начал называть Дина и пса своей свитой.

— Но я хочу увидеть Лейни, — ноет Дин, надув губы. — Это нечестно. Я могу поздно лечь. Смотри! Я вообще не устал.

Он широко распахивает глаза.

— Малыш, у тебя сегодня был насыщенный день. В школе была презентация твоего проекта…

— Но это совсем недолго было.

— Что? Я там два часа просидел! Мы всем показывали твой плакат, читали ту книжку. Потом я еще остался на обед…

Именно поэтому я почти не чувствую вины за то, что сегодня вечером ухожу развлекаться.

Ну, и еще потому, что мне явно нужно чаще отдыхать от родительских обязанностей.

Я заметил, что после разговора с отцом стал не так быстро выходить из себя.

А если точнее — с того самого вечера, когда Лейни пришла ко мне домой.

Я не то чтобы перестал быть отцом хоть на минуту, но зато хотя бы перестал быть единственным взрослым в комнате.

А еще получил лучший минет в своей жизни.

Думаю, это тоже немало помогло.

— Давай так. — Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале. — Что, если я спрошу Лейни, сможет ли она снова прийти к нам в эти выходные?

Дин тут же подпрыгивает на носках.

— Спросишь? Пожалуйста? Мы можем собрать LEGO и устроить танцевальную вечеринку…

— С каких это пор ты любишь танцевальные вечеринки? — смеюсь я.

— С этого момента. Ладно, значит, ты попросишь Лейни прийти завтра…

— Насчет завтра ничего не обещаю.

— А вообще обещаешь? — Он поднимает мизинец.

Я поворачиваюсь и цепляю его мизинец своим.

— Обещаю. А теперь скажи: со шляпой или без?

Дин выпячивает губы, разглядывая меня снизу вверх.

— Думаю, в шляпе. В той коричневой, красивой, которую ты надеваешь на Рождество?

Я улыбаюсь.

— Мне нравится эта идея.

Надев свою «нарядную шляпу», как называет ее Дин, я выхожу на кухню и застаю Нэша и Тейта за мисками чили, которое весь день томилось у меня в мультиварке.

— Ну да, угощайтесь, чего уж там, — говорю я с улыбкой. Потом смотрю на Нэша. — И какого черта ты вообще здесь делаешь?

— Провожу время с племянником, вот что. — Нэш отвечает Дину таким же толчком бедром, какого тот явно ждал. — Ну что, чувак, у нас сегодня будет лучший вечер в жизни или как?

— Да! — Дин подпрыгивает. — А можно есть попкорн, смотреть фильмы и еще играть в футбол?

Тейт опускает голову, зачерпывая ложкой чили.

— Естественно. Напомни, ты у нас будешь…

— Квотербеком! — Дин улыбается во весь рот. — Потому что я очень высокий и еще очень хорошо играю в футбол.

Тейт хлопает себя по лбу.

— Точно! Как я мог забыть? Тогда я буду тайт-эндом…

— Даже не смей.

Но я все равно смеюсь, а грудь распирает от тепла.

Мои братья порой ведут себя как те самые дегенераты, о которых отец говорил раньше, но ради моего сына они всегда, всегда рядом.

И ради меня тоже.

Может, ты и правда что-то делаешь правильно.

Может, ты тоже всегда рядом с ними, просто сам этого не замечаешь.

— Кстати, шляпа — правильный выбор. — Тейт оглядывает меня с ног до головы. — Черт, парень, а ты умеешь привести себя в порядок.

Я наклоняюсь и подбираю с пола плюшевого робота.

— Чудеса душа.

— Тебе стоит принимать его почаще, — говорит Тейт. — И это, кстати, эвфемизм.

Я выпрямляюсь.

— Для чего?

— Ну, знаешь… — Он многозначительно играет бровями. — Сначала отмыться, а потом как следует испачкаться.

Нэш громко ржет и едва не давится чили.

Я забираю кошелек и ключи из шкафчика рядом с раковиной.

— А я ухожу. Люблю вас. К десяти буду дома.

Тейт бросает на меня выразительный взгляд.

— Если вернешься к десяти, я сам отправлю тебя обратно.

— Я на ногах с половины пятого. — Поправляю ремень. — Удивлюсь, если вообще до девяти продержусь.

— Знаменитые последние слова. Не торопись, ладно?

— Ага. — Подбрасываю ключи в ладони. — Спасибо вам. Серьезно. Даже странно, что сегодня в «Рэттлер» еду я, а вы остаетесь дома.

— И не такое бывает, — отвечает Нэш. — А теперь иди развлекайся.

По дороге к Лейни я немного нервничаю.

По крайней мере, в машине приятно пахнет. После школы мы с Дином устроили ей генеральную уборку, даже протерли приборную панель и кожаные сиденья салфетками с запахом лимона.

Я кошусь на бардачок.

Никотина хочется зверски.

Но я дал Лейни обещание и намерен его сдержать.

А еще… не слишком ли самонадеянно было сегодня положить туда презервативы? Рядом с наручниками.

Черт его знает, как теперь вообще все это делается.

Безопасный секс — хороший секс.

Очень надеюсь, сегодня нам пригодится один. Или два. Или четыре.

Но я никогда не делю шкуру не убитого медведя.

Когда я сворачиваю на маленькую гравийную дорожку перед амбаром, в окнах ее квартиры горит свет.

Глушу двигатель и пытаюсь унять разбежавшийся пульс.

Ты всегда справляешься, когда нужно.

Доверься себе.

Мы можем делать трудные вещи.

Последнюю фразу я часто повторяю сыну.

Интересно, может, все это время она была нужнее мне самому.

Я вылезаю из машины, подхожу к ее двери и звоню.

Сердце колотится где-то в горле.

— Заходи! — слышу ее голос. — Открыто!

Я делаю, как она говорит, и поднимаюсь по лестнице в квартиру на втором этаже.

Здесь уже пахнет ею: чем-то травяным, вроде чая, смешанным с ее духами.

Все мое тело начинает звенеть от возбуждения.

Поднявшись на последнюю ступеньку, я смотрю направо.

И вижу ее.

Она стоит перед огромным зеркалом у дивана и вставляет серьгу.

Оглядывается через плечо, и ее лицо озаряет ослепительная улыбка.

Как пуля прямо в грудь.

— Привет, Колтон.

Я словно истекаю кровью, пока разглядываю ее.

Потрясающая.

Сексуальная.

Красивая.

На ней до неприличия короткое платье в горошек под белой кожаной курткой. На ногах — белые ковбойские сапоги в тон, из-за которых эти чертовы ноги выглядят еще длиннее.

Бедра полностью обнажены.

Хочу, чтобы эти ноги обвились вокруг меня.

Хочу оказаться лицом между ними.

Хочу, чтобы они дрожали.

Чтобы завтра болели после нашей скачки.

А нам вообще обязательно куда-то идти?

Губы у нее ярко-красные. Глаза подведены так, что кажутся кошачьими, томными. Сегодня темные волосы прямые и падают ей на лицо, когда она склоняет голову и смотрит на меня, пока я все пялюсь и пялюсь.

— Ты в порядке?

— Ты… — Голос выходит хриплым и слабым. Я прочищаю горло и пробую снова. — Убить меня решила?

— Да.

Она отворачивается от зеркала и идет ко мне. Быстрый стук ее сапог по полу совпадает с бешеным ритмом моего сердца.

— Я могла бы спросить тебя о том же.

Она останавливается передо мной, и ее запах заполняет голову. Приподнимается на носки и касается пальцем края моей шляпы.

— Ты ее надел.

— Дин сказал, что без нее никак.

Мой взгляд падает на ее губы.

Она вдыхает, и ее грудь касается моей.

— У тебя умный сын.

— Ты просто сногсшибательная.

Ее взгляд смягчается, внимательно изучая мое лицо.

— Спасибо. Мне нравится наряжаться для тебя. Я вписываюсь в атмосферу хонки-тонка? У нас в Форт-Уэрте все довольно непринужденно…

— Милая, сегодня ты будешь там самой нарядной с огромным отрывом.

Я и сам не понимаю, как моя ладонь проскальзывает под ее куртку и ложится на талию.

Костяшкой указательного пальца приподнимаю поля шляпы.

Потом наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Привет, Даллас.

Ее дыхание сбивается.

— Привет, ковбой. Как ты?

— Теперь лучше.

Снимаю шляпу и наклоняюсь еще ближе, утыкаясь лицом ей в шею.

— Намного, намного лучше.

Этот.

Чертов.

Мужчина.

Сначала Колтон появляется передо мной так, будто только что сошел со съемочной площадки фильма с Кевином Костнером. На нем коричневая ковбойская шляпа — без единого пятнышка и чуть наряднее тех, что он обычно носит.

Я никогда раньше ее не видела. Похоже, он бережет ее для особых случаев.

И с каких это пор я — особый случай?

Мое сердце перестало нормально работать примерно в тот момент, когда я увидела его белоснежную рубашку. Верхние несколько пуговиц расстегнуты. Ни единой складочки.

Он ее гладил. Явно потратил время, чтобы она выглядела идеально. Потому что этот мужчина идет на свидание со мной.

Знаю, звучит глупо — или, может, просто жалко, — но от этого я чувствую себя особенной.

Не уверена, что кто-нибудь когда-нибудь заставлял меня чувствовать себя так. Будто я стою тех усилий и времени, которые он потратил, чтобы так выглядеть. Особенно учитывая, что свободного времени у Колтона почти нет. Он отец-одиночка, а работа у него — черт, это даже не просто работа на полный день. Скорее призвание. Наследие, которое ему с рождения предназначено нести на своих плечах.

И все же он нашел время для меня.

Прошло две минуты свидания, а со мной уже все. Можно выносить.

И даже не начинайте про его джинсы. Господи, смилуйся над моей грешной душой, потому что это надо видеть. Они сидят на нем именно так, как надо, облегая бедра и мощные ноги так, что мой мозг просто отключается.

А теперь он утыкается носом мне в шею, щетина цепляет кожу. По венам разлетается электричество, собираясь тугим жаром где-то глубоко внутри.

Я прижимаюсь к нему всем телом, потому что иначе просто не могу. Не могу не подняться на носочки и не обвить руками его шею. Не могу сдержать вздох, когда он бросает шляпу на диван, чтобы обеими руками обхватить мою задницу.

Вот так сразу.

Он стонет и прижимает меня еще крепче.

— Ты такая охрененно приятная, милая.

— А ты охрененно пахнешь. — Свежим воздухом, лесом и чем-то более землистым. Более сексуальным.

Я хочу его. Сейчас. Всю ночь. К черту «Рэттлер». К черту ужин.

Поужинать мы можем друг другом.

— Нет, — хрипло произносит он.

Я смеюсь.

— Что «нет»?

— Я знаю, о чем ты думаешь, Даллас, потому что сам думаю о том же. Но мы не станем отменять свидание, чтобы остаться здесь и… ну да. Сначала я тебя накормлю. Потом трахну.

Пальцы в сапогах сами поджимаются.

— А кто сказал, что я позволю тебе меня трахнуть?

— Я. И я научусь делать это именно так, как тебе нравится. — Он проводит носом вверх по моей шее. — А значит, сначала ты позволишь мне сводить тебя куда-нибудь. Тебе нужен нормальный ужин и много сил для того, что я для тебя задумал.

Я прихватываю зубами его челюсть, зарывая пальцы в волосы на затылке.

— Звучит утомительно.

— Я же говорил, что работаю над выносливостью.

Когда он флиртует, его акцент становится еще сильнее. Это мило. И горячо. И я так отчаянно хочу его прямо сейчас, что буквально не нахожу себе места в собственной коже.

Но каким-то чудом мне все же удается отпустить его, когда он кладет руки мне на бедра и смотрит на меня.

— Ну, это мы еще посмотрим. Ужин звучит неплохо. Все остальное… лучше.

В Колтоне меня возбуждает абсолютно все. Даже то, как он размашисто спускается по ступенькам и придерживает для меня дверь, улыбаясь так, что сердце сбивается с ритма. Его пикап блестит в лучах угасающего дня. Забравшись внутрь, я чувствую запах чего-то лимонного.

Я замираю, держа ремень безопасности в руке.

— Только не говори, что ты…

— Что? Помыл машину? — Он заводит двигатель. — Дин помогал. Кто-то же должен научить пацана, что чистый пикап в разы повышает шансы на секс.

Профиль у Колтона настолько красивый — эффектный изгиб полей шляпы, четкая линия челюсти, выступающий кадык, — что у меня аж живот сводит.

— Тут ты не ошибаешься.

Он смеется и поворачивает руль основанием левой ладони.

— Как тебе идея поужинать в «Хоумстед Хен»?

— Обожаю это место. Да, поехали.

Теперь, когда он выехал с подъездной дорожки и переключился на переднюю передачу, Колтон поворачивает голову ко мне.

— Закажешь самое дорогое блюдо в меню, потому что ты у нас вся такая модная?

— Я закажу самое дорогое блюдо в меню, потому что их филе — лучшее, что я когда-либо ела. И вообще-то я сама плачу за свою еду, большое спасибо.

Он тянется через центральную консоль и похлопывает меня по голому бедру.

— Какая же ты милая.

— Я серьезно.

Он не убирает руку с моей ноги.

— Может, когда ходишь куда-то с неудачниками в Форт-Уэрте, ты и платишь сама. Но когда ты со мной? — Он качает головой и с чисто ковбойской самоуверенностью закидывает вторую руку на верх руля. — Ты не платишь.

Так.

Так-так-так.

По мне прокатывается почти болезненно приятная дрожь от того, как настойчиво он дает понять, что заплатит сам, возьмет все в свои руки и хорошенько меня трахнет.

Если я признаюсь, насколько мне это нравится, из меня получится плохая феминистка?

Очень надеюсь, что нет.

Потому что пока что мне нравится в этом свидании абсолютно все.

В глубине души я понимаю, что мне стоило бы насторожиться уже в тот момент, когда Колтон придерживает для меня дверь «Хоумстед Хен».

А когда он пожимает руку администратору и тот, отняв ладонь, обнаруживает в ней пятидесятидолларовую купюру, мне и вовсе следовало бы всерьез забеспокоиться.

— Но у вас ведь уже есть бронь, — говорит мужчина.

Колтон пожимает плечами.

— Просто хотел убедиться, что нам достанется лучший столик. Ну, тот самый…

— В баре. Да. Конечно. Прошу за мной.

Нас проводят к самому сексуальному и уютному кожаному диванчику, какой только можно представить. Он полукругом огибает небольшой симпатичный столик со свечами и таким количеством изящных хрустальных бокалов, что я даже не берусь их считать.

— Я думала, мы идем на хонки-тонк. — Я опускаю взгляд на свое очень короткое платье и очень заметные ковбойские сапоги.

Колтон кладет ладонь мне на поясницу.

— Идем. Потом. Видишь здесь хоть кого-нибудь разодетого? Не переживай, Лейни. Ты отлично выглядишь.

А ты, оказывается, чертовски хорош в свиданиях для человека, который утверждает, что вообще никуда не выбирается.

Когда мы заказываем коктейли и закуску «Двойной дип» — гуакамоле, острый сырный соус с пименто и домашние кукурузные чипсы, — до меня вдруг доходит: мне уже двадцать с лишним, а я, кажется, никогда раньше не была на настоящем взрослом свидании. На таком, где сидишь за красивым столиком в хорошем ресторане с действительно хорошим мужчиной.

До сегодняшнего дня.

Колтон пьет виски чистым. Я же предпочитаю потрясающий виски-сауэр из «Хоумстед Хен», который заказывала здесь в прошлый раз, когда познакомилась с Молли и Кэшем. И, как всегда, бармен делает его идеально: кисловатый, крепкий и лишь самую малость сладкий.

— Ну… — начинаю я.

Колтон раздвигает колени так, что под столом они касаются моих.

— Ну…

— Я вдруг забыла, как вообще ходят на свидания.

— А я никогда и не знал.

— Когда ты в последний раз был на свидании?

Он отпивает виски и проводит языком по зубам.

— На настоящем? Наверное, еще с женой. Лет шесть назад? Пять?

У меня внутри все обрывается. Не потому, что разговор о ней меня отталкивает, а потому, что он снова туда идет. Может, я и не так давно знаю Колтона, но одно успела понять точно: он не раскрывается перед людьми. Вообще.

А сейчас раскрывается.

Вот теперь мне действительно стоило бы испугаться. Того, что я слишком сильно его захочу. Слишком быстро в него влюблюсь. Я уже ходила по этой дороге — той самой, в конце которой оказываешься влюблена в человека, который не любит тебя в ответ.

Больше никаких повторов.

И все же я наклоняюсь ближе. Отпиваю коктейль. Прижимаю ногу к его ноге.

— Это очень давно.

Его взгляд встречается с моим, брови чуть приподнимаются. Будто он задает мне безмолвный вопрос.

Готова ли я услышать то, что он сейчас скажет.

— Можешь рассказать. — Я похлопываю его по бедру. — А можешь и не рассказывать. Но обещаю, я не сделаю из этого ничего неловкого. Твоя история — это твоя история.

— Даже если история полная жесть?

— Особенно если полная жесть. Чем больше всего этого выпускаешь наружу, тем меньше оно болит. — Я пожимаю плечами. — По крайней мере, так мне говорил один психолог в колледже.

Он снова щурится, пристально вглядываясь в мое лицо. Его внимание ко мне… слишком сосредоточенное.

Возбуждающее.

И совершенно сбивающее с толку.

— Ты ходила к психологу? — наконец спрашивает он.

— Колледж дался мне непросто. — Я покручиваю бокал, и лед приятно звякает о стекло. — Я всегда слишком сильно давила на себя, стараясь быть лучшей, а когда вокруг одни такие же отличники-перфекционисты, это давление вообще доходит до абсурда. И мама тогда… ей тоже было тяжело. Думаю, когда она осталась одна с папой и братьями — то есть без меня, чтобы я помогала, — это сильно по ней ударило.

Он берет свой виски.

— А-а. То есть, когда ты вылетела из гнезда, она поняла, насколько сильно на тебя полагалась, и, наверное, ужасно по тебе скучала. А ты, скорее всего, поняла, насколько тебе стало свободнее, когда больше не нужно было заботиться о ней и обо всех остальных.

Я тихо смеюсь.

— И с каких пор ты эксперт по проблемам старших детей?

— Буквально с того дня, как родился. — Он чокается со мной. — За безопасное пространство для старших детей. Пусть мы вместе научимся не быть к себе такими строгими.

Черт тебя дери, ковбой.

Ты мне нравишься.

Очень.

— За это я выпью, — выдавливаю я. — И как именно мы собираемся этому научиться?

— Говорят, секс помогает. А еще разговоры о всяком дерьме с человеком, который умеет тебя немного подтолкнуть. Или сильно.

Его глаза кажутся почти прозрачными. Серо-зеленые вкрапления в радужке ловят свет свечей и мерцают.

— Я хочу простить Билли, — говорит он. — Но не знаю как. Поможешь мне до этого дойти?

У меня сердце будто становится невесомым, и я смеюсь.

Мне нравится, когда он доверяется мне. Рассказывает, о чем думает.

Что чувствует.

Чего хочет.

— Ты сказал, что завидуешь, — отвечаю я после короткой паузы. — И я вот думаю… если ты хоть немного похож на меня, то постоянно себе во всем отказываешь. Нет, этого тебе нельзя. Нет, этого у тебя быть не может, потому что хотеть такого — слишком много. А Билли сказала Райдеру «да». Сказала «да» любви. И, думаю, тебя это сильно задело. Не только потому, что они тайком встречались у тебя за спиной, но и потому, что тебе кажется, будто ты не имеешь права на то, что есть у нее.

Он опускает взгляд на стакан и покачивает в нем виски.

— Ты не ошибаешься.

— Тогда почаще говори «да» самому себе. Даже когда это кажется невозможным, глупым или эгоистичным. Понятно, отцу-одиночке проще сказать, чем сделать…

— Ну да.

— Но трудно радоваться за других, когда сам несчастлив. Я вижу это по маме. Мне кажется, умение чаще говорить «да» — важная часть счастья.

Он поднимает глаза. Взгляд пронзительный.

— У тебя это хорошо получается. Слушать. Давать советы. — Он ухмыляется. — Проверять границы.

Я улыбаюсь в ответ.

— Я даже немного горжусь тем, что умею испытывать на прочность настоящего ковбоя. Вы же постоянно живете на грани.

— Мы крутые ребята. Но тебе самой пора отдавать себе больше должного.

Тебе пора перестать быть таким чертовски замечательным.

Он отпивает виски и ставит стакан на стол.

— Кстати, твоей маме стало хоть немного лучше?

— И да, и нет. Не уверена, что она стала счастливее, но, кажется, достигла такого уровня принятия, при котором ее жизнь хотя бы стала терпимой.

Колтон отводит взгляд.

— А разве любить свою жизнь — это слишком много просить у вселенной? Ну то есть вообще возможно такое? Мне нравится твоя идея чаще говорить всему «да», но…

Мне нравится, какой он сегодня открытый. Как легко с ним разговаривать. Не о какой-то ерунде, а о настоящем. О том, о чем я сама часто думаю, но почти никогда ни с кем не обсуждаю.

— Надеюсь, это не слишком много, — отвечаю я. — А ты любил свою жизнь? До…

— До того, как умерла моя жена? — Он проводит ладонью по лицу. — Я думал, что да. Хотел любить. Но сейчас, оглядываясь назад, уже не уверен.

— Ого. Интересно.

Он хмурит брови.

— Не самая захватывающая тема для первого свидания.

— Какая разница? Ты и так знаешь, что сегодня тебе перепадет.

— Да?

Я толкаю его локтем.

— Рассказывай. Только если сам хочешь, конечно. Но я готова слушать.

— Ладно. — Он откидывается на спинку диванчика и снова отпивает виски. — Мы с Эбби познакомились на первом году старшей школы. Некоторое время встречались. Она была у меня первой во всем, понимаешь? Мы были без ума друг от друга. Ну или, по крайней мере, я был без ума от нее. В день выпуска я сделал ей предложение.

Я киваю.

— Вы начали очень рано.

— Слишком рано. Но тогда мы этого не понимали, потому что так сделали наши родители, а до них — их родители. С Дином мы, правда, какое-то время подождали. Эбби не была уверена, что готова к ребенку.

— А ты был?

Он пожимает огромным плечом.

— Я всегда знал, что хочу стать отцом. Я был по уши влюблен в Эбби, меня как раз назначили управляющим ранчо. Казалось, лучшего времени завести семью и не придумаешь.

Сердце буквально сжимается, и мне на секунду становится трудно дышать. Чем больше времени я провожу с Колтоном, тем отчетливее понимаю: его угрюмость и грубость — именно то, чем кажутся. Внешняя оболочка. Защитный панцирь.

А внутри он, как ни удивительно, немного плюшевый медведь.

Я не убираю руку с его колена.

— Это мило. Я восхищаюсь тем, что ты так рано понял, чего хочешь. Я до сих пор не знаю, хочу ли детей.

— Я не стану убеждать тебя ни в ту, ни в другую сторону. Да, Дин — безусловно лучшее, что я сделал в жизни. Но одновременно и самое трудное.

— Мне нравится, что ты честно говоришь о родительстве. Со стороны это выглядит невероятно тяжело, но при этом отовсюду твердят, какое это волшебство и что без детей моя жизнь будет бессмысленной.

Колтон бросает на меня взгляд.

— Ты слишком умная, чтобы верить в эту чушь.

— А ты слишком умный, чтобы считать, что заслуживаешь всего лишь «терпимой» жизни.

— Сегодня мы с тобой прямо в глубины полезли, да? — В его глазах вспыхивает озорство.

Я закатываю глаза.

— Даже не собираюсь подыгрывать тебе этой шуткой.

— В общем, мы с Эбби начали отдаляться друг от друга еще до рождения Дина. Думаю, она очень хотела хотеть быть женой, жить на ранчо и, ну, стать Пейдж Уоллес версии два-ноль. Но я постоянно был занят, а ей было скучно. В итоге она устроилась на работу в местную старшую школу.

— Она преподавала?

— Историю, да. Она все больше времени проводила там, а я… господи, я все время торчал на ранчо. Мои братья и сестра тогда еще были совсем молодыми, и мне казалось, что пора нести свою часть нагрузки. А может, еще и их часть заодно. Я не хотел давить на Эбби насчет детей, но постепенно начал задумываться, не хотим ли мы от жизни совершенно разного. В конце концов я уговорил ее попробовать. И это был первый раз, когда мы… ну да, за долгое время. После рождения Дина мы практически превратились в соседей по квартире. — Он допивает виски. — Через год я узнал, что у нее роман с одним из футбольных тренеров. Мы собирались разойтись, но потом у нее диагностировали рак четвертой стадии.

Я прикрываю рот ладонью.

— Боже мой.

Боже мой.

Пульс грохочет у меня в ушах. Какая трагедия.

Я даже представить не могу боль от такого предательства и такого разбитого сердца. Неудивительно, что Колтон всегда будто готов к драке. Неудивительно, что он сопротивляется переменам так, словно от этого зависит его жизнь. Когда твой мир вот так внезапно переворачивается с ног на голову…

— Рак был агрессивным. Она была молодая, в семье такого ни у кого не было, поэтому для нас это стало полной неожиданностью. — Он прочищает горло. — Она умерла незадолго до того, как Дину исполнилось три.

Я не знаю, что делать. Что сказать. Поэтому просто провожу ладонью вверх-вниз по его ноге.

Я здесь. Мне жаль. Это ужасно.

Он накрывает мою руку своей и просовывает пальцы между моими, переплетая их. Шершавая кожа его мозолей скользит по моей, и внутри меня разлетается волна острого ощущения.

— Теперь понимаешь, почему все сложно, — хрипло говорит он. — В моей ситуации.

Я киваю.

— Понимаю.

— Вообще-то… — Он сжимает мою руку. — Это неправда. Мое прошлое сложное. А ты… вот это, то, что я сейчас чувствую, — совсем нет. Никогда бы не подумал, что так будет, но…

— Но это здорово. — Я замолкаю, обдумывая. — Может, именно потому, что все так неожиданно. — Я слегка толкаю его плечом и улыбаюсь. — Это значит, что ты теперь и ребрендинг поддерживаешь?

Он смеется.

— Не забегай вперед. Маленькими шагами, милая.

Но он попробует.

Он уже пытается. И слушает меня. И балует до совершенно неприличной степени.

К горлу подкатывает ком. Плакать на первом свидании — совершенно неподобающе, хотя на первое свидание это совсем не похоже. Кажется, мы просто проскочили всю светскую болтовню и с разбега нырнули на самую глубину.

Это освежает.

Это пугает.

Это именно то, чего, как оказалось, мне всегда не хватало.

Подходит официантка и спрашивает, готовы ли мы сделать заказ.

Мы оба берем филе с брюссельской капустой в соевой глазури и дважды запеченным картофелем. Это самый вкусный ужин в моей жизни. Хотя, может, мне так кажется только потому, что за едой мы с Колтоном говорим обо всем и ни о чем, постепенно придвигаясь все ближе, пока не соприкасаемся всем телом — от плеч до обуви. Вернее, в нашем случае до сапог.

Мы легко переходим от тяжелого к смешному, от того, что до сих пор болит, к тому, над чем теперь уже можно смеяться. И все это почему-то дается удивительно просто. Будто здесь нет осуждения. Нет ожиданий.

Нет необходимости быть кем-то, кроме наших очень несовершенных самих себя.

Мы говорим долго. Настолько, что я теряю счет времени и лишь смутно замечаю, как за окнами окончательно темнеет. Хартсвилл — крошечный городок, но ресторан гудит от посетителей. У соседнего бара люди ждут свободных столиков, потягивают Shiner и текилу, болтают, смеются, флиртуют.

Играет песня Джорджа Стрейта. Колтон настаивает на десерте, а потом кладет ладонь мне на бедро и ведет мизинцем все выше, выше, и между ног разливается жар.

Я хватаю его за предплечье, кожа напрягается от ощущения его плотных, мощных мышц под ладонью.

— Так мы все-таки идем танцевать или…

Он издает тот самый низкий смешок, который я уже так хорошо знаю.

— Никто не хочет вернуться к тебе сильнее меня. — Его мизинец описывает дугу по моей голой коже, так близко к тому месту, где я хочу его почувствовать, что мне хочется закричать. — Поверь, милая, я еще уложу тебя. Но хочу, чтобы ты хотя бы раз побывала в «Рэттлере». Обещаю, ты не пожалеешь.

— Ладно. Только можно мы там ненадолго?

Колтон прижимает кончик мизинца к моим трусикам.

— В «Рэттлере» — да. А потом? С тобой я торопиться не собираюсь.

О боже. О боже. О боже.

— А тебе разве не надо возвращаться…

— Тейт с Нэшем, скорее всего, уснут у меня на диване и так там всю ночь и останутся после того, как Дин ляжет. У нас есть время.

Время, которое он хочет провести с тобой.

— Если ты уверен.

— Уверен.

— Отлично. — Я оглядываюсь в поисках официантки. — Тогда давай счет…

— Уже оплачено.

Я уставляюсь на него.

— Что? Как… — До меня доходит. — Ты отдал ей карту, когда ходил в туалет, да?

— Старейший трюк в книге.

— Вот. — Я тянусь к сумке. — Я тебе верну…

— Нет, мэм. Вот на это у нас точно времени нет. — Он выскальзывает из-за стола, встает и протягивает мне руку. — Мне надо вести тебя танцевать.

Черт. Да.

Это единственная мысль в моей голове, когда я вслед за Колтоном захожу в бар, пропахший выдохшимся пивом и сигаретами.

Классическая забегаловка в маленьком городке: из колонок гремит кантри, на стенах светятся неоновые вывески, а еще здесь… мать твою, это что…

— Механический бык! — смеется Колтон. — Таллула, какого черта я про это не знал?

Женщина за стойкой с розовыми волосами и пирсингом в губе улыбается, открывая две бутылки пива.

— Потому что я тебя вообще не вижу! Как ты, черт возьми, поживаешь, Кольт?

Она тыкает в экран компьютера рядом с бутылками, отдает пиво ждущему посетителю, потом направляется к нам и разводит руки.

— Привет, красавчик. — Она обнимает Колтона. — Мы по тебе скучали.

Он обнимает ее в ответ.

— А я всегда скучаю по вам. У нас все хорошо. Дин растет как на дрожжах.

— Еще бы! Я видела его на строительстве амбара в начале года. Он так на тебя похож.

— Ты так и не ответила насчет быка.

— А. Это. Я подумала: какого черта не попробовать? Не зайдет — значит не зайдет. Но, думаю, вам понравится.

От одной мысли о том, как Колтон оседлает эту штуку — и, скорее всего, подчинит ее себе, — пульс пропускает несколько ударов.

Колтон отпускает Таллулу, затем слегка поворачивается и обнимает меня за талию.

— Таллула, познакомься, Лейни Браун. Она сейчас помогает нам на ранчо.

Таллула переводит улыбку на меня.

— Очень приятно познакомиться, Лейни.

— Таллула — хозяйка моего любимого бара во всем мире. — Колтон вскидывает подбородок, указывая на шумное веселье вокруг. — Она и ее жена Гуди — одна из тех пар, без которых я Хартсвилл уже и не представляю.

Барменша лишь отмахивается.

— Я просто люблю тусоваться. Что вам налить? Тебе как обычно, Кольт?

— Как ты вообще помнишь, что я обычно беру? Меня здесь сто лет не было…

— Я все помню. Вроде как часть моей работы. Значит, тебе Shiner и текила вдогонку. Лейни?

Я улыбаюсь, мне жарко, и, вполне возможно, я сейчас слишком счастлива, потому что слова никак не складываются.

Мне нравится ощущение руки Колтона вокруг моей талии.

Нравится чувствовать, что он меня как будто пометил своей, как бы странно это ни звучало. Может, потому что со мной такого никогда не было. Мне нравится, что Колтон просто берет и делает. Без колебаний. Без сомнений.

Где-то на задворках сознания я все же немного переживаю, что подумают люди, если увидят нас вот так. Особенно если кто-нибудь из Уоллесов или работников ранчо заметит нас и сделает не самые приятные выводы.

С другой стороны, я здесь ненадолго. Закончу работу и, скорее всего, больше никогда не вернусь в Хартсвилл. Зачем мне сюда приезжать?

И подобных проектов я тоже больше брать не собираюсь. Мне не придется переживать за профессиональную репутацию, если она слегка пострадает из-за этого, потому что я, надеюсь, скоро начну все сначала в совершенно новой сфере и новой компании.

Я могу немного развлечься.

Потому что это и может быть только развлечением.

Даже если Колтон понимает меня. Даже если с ним, к моему удивлению, невероятно легко разговаривать. Даже если рядом с ним я чувствую себя единственной женщиной в комнате.

Когда-нибудь я найду кого-нибудь похожего на него, кто захочет от жизни того же, чего и я. Потому что в чем-то мы с Колтоном очень похожи, а в чем-то — полные противоположности.

Поэтому я кладу ладонь ему на спину и наконец выдавливаю:

— Shiner звучит отлично, спасибо.

— А текилу сегодня пропущу. — Рука Колтона соскальзывает мне на задницу, и он опускает на меня потемневший взгляд. — Я за рулем.

Ты доводишь меня до чертового безумия.

И у тебя это прекрасно получается, Колтон.

Как и все остальное.

Я уже не могу дождаться, когда он наконец займется мной.

Мы забираем пиво у стойки. Там же стоит Салли, и она знакомит нас с остальными участниками группы. Я чуть не падаю, когда выясняется, что ее мать, Пэтси, — солистка.

— Это же невероятно круто! Сколько вы уже играете вместе? — спрашиваю я.

Салли и Пэтси переглядываются и пожимают плечами.

— С тех пор как Салли исполнился двадцать один и она наконец смогла законно войти в эти двери, — отвечает Пэтси, кивая на вход в бар. — И с тех пор не останавливались.

Салли улыбается и кладет голову матери на плечо.

— Мама — легенда. Я только пытаюсь за ней угнаться.

— Это ты легенда, милая. Днем оперируешь породистых лошадей, а ночью играешь на скрипке как профессионал. — Глаза Пэтси сияют. — Я так тобой горжусь.

Глядя, как легко они общаются — ни одна не выглядит так, будто вынуждена нянчиться с другой, — я чувствую, как внутри что-то переворачивается. Не скажу, что завидую, потому что знаю: зависть мне ничего не даст.

Просто хочется, чтобы моя мама тоже вот так сияла.

Чтобы нашла что-нибудь веселое, что-нибудь, что вытаскивало бы ее из этого чертова дома.

Народ все прибывает на хонки-тонк, люди встречают друг друга объятиями, поцелуями и хлопками по ладоням.

Я никогда в жизни не видела столько ковбойских шляп. Или бейсболок, надетых козырьком назад.

Я в раю.

Особенно когда проходящий мимо парень совершенно откровенно меня разглядывает, а Колтон тут же притягивает меня ближе и закидывает руку мне на плечи, прижимая к своему боку.

Он совершенно недвусмысленно показывает всем, что я с ним.

Это неуместно.

И до безумия сексуально.

Макушкой я едва достаю ему до ключицы. Рядом со мной он кажется твердым, теплым. Надежным. Хотя на самом деле ничего надежного в нем нет.

Через некоторое время Салли, Пэтси и остальные участники Frisky Whiskey выходят на сцену. Толпа тут же взрывается улюлюканьем и криками. Я уже слегка навеселе, поэтому тоже присоединяюсь, притопывая сапогами по липкому полу.

Я почти жду, что Колтон поморщится. Или хотя бы промолчит.

Похоже, мне пора перестать делать о нем столько предположений, потому что в следующую секунду он издает самый громкий свист, какой я, кажется, вообще когда-либо слышала.

— Охренеть! — кричу я сквозь смех.

Он пожимает плечами и выглядит при этом настолько уморительно-сексуальным, что мне приходится подавить очень сильное желание подняться на носочки и поцеловать его.

Я не собираюсь быть той девушкой, которая нарушает все свои правила ради ковбоя, которого больше никогда не увидит.

Поэтому вместо этого наклоняюсь и кусаю его за шею.

Разумеется.

Его ладонь тут же ложится мне на затылок.

— Играешь грязно.

— Мы вообще-то никаких правил не устанавливали, — я ахаю, когда он вдавливает большой палец в чувствительное место там, где шея переходит в плечо, — кроме одного: мы должны друг друга ненавидеть.

Группа берет первые аккорды песни, которую я узнаю мгновенно, — «Boot Scootin’ Boogie».

— Хочешь пойти ненавидеть друг друга на танцполе? — спрашивает он.

Я хватаю его за руку.

— Ладно. Но только потому, что я люблю Brooks & Dunn.

— Ну, это нечестно. С Киксом и Ронни вообще никто не сравнится. — Он переплетает наши пальцы.

Он постоянно так делает.

Постоянно заставляет меня забывать, как дышать.

— Ты тоже фанат, да?

— А что бы я был за ковбой, если бы не был?

— Не тот, с кем я стала бы танцевать. — Я тяну его за руку, и на этот раз уже он идет следом за мной.

По дороге начинаю покачивать бедрами и меняю хватку так, чтобы рука Колтона оказалась у меня над плечом. Мы выходим на танцпол.

Я уже собираюсь притянуть его ближе, как вдруг он прижимается ко мне сзади.

Его бедра тоже двигаются в такт, а потом он отпускает мою руку, обхватывает меня и кладет ладонь мне на живот, подтягивая еще теснее к себе.

От его близости все тело начинает пульсировать. От того, как уверенно и непринужденно он двигается вместе со мной, прикасается ко мне. Как берет все на себя, наклоняет голову и проводит губами по моей шее. Одновременно он поворачивает плечо, своим мощным телом заставляя и меня двигаться в ритм.

— Блядь.

Я даже не понимаю, что произнесла это вслух, пока Колтон не смеется мне прямо в ухо.

— Что, Даллас? — Ему приходится кричать, чтобы перекрыть музыку.

Я поворачиваю голову и обнаруживаю его лицо буквально в сантиметре от своего. Взгляд тут же падает на его рот, который с такого расстояния выглядит особенно полным и особенно соблазнительным.

Просто сделай это.

Но я не могу.

Не стану.

Я на собственном опыте поняла, что поцелуи — самая опасная игра из всех.

— Ты не должен был уметь хорошо танцевать.

— Почему это?

— Потому что ты… ты был как чертова каменная глыба.

— Могу пошутить про то, какой я твердый, если тебе от этого станет легче.

Мне становится легче просто от того, что ты — это ты.

Я смеюсь, он тоже, а потом вдруг разворачивает меня в своих руках. Обнимает за талию, прижимая бутылку пива к моему боку, и перехватывает свободную руку.

А затем каким-то образом ведет нас через забитый людьми танцпол, ни с кем не сталкиваясь.

Нас провожают взглядами. Некоторые откровенно глазеют. Несколько женщин, и пара мужчин, разглядывают Колтона.

Понимаю их.

Я не могу перестать улыбаться.

Он поднимает наши сцепленные руки, предлагая мне покружиться, и я не отказываюсь.

А почему бы и нет?

Потому что этого мужчину, кажется, возбуждает буквально все, что я делаю.

Я медленно поворачиваюсь под кавер на Кейна Брауна, покачивая задницей.

Кто-то улюлюкает.

Кто-то еще кричит.

Оглянувшись через плечо, я понимаю, что кричит как раз Колтон.

Взгляд у него совершенно дикий. Темный и намертво прикованный ко мне.

— Черт. — Он резко притягивает меня к себе, прижимаясь бедрами к моим. — Вот черт тебя дери, милая.

Я провожу ладонью вверх по его груди и цепляю пальцем вырез рубашки, поражаясь самому факту, что могу вот так его трогать.

Что он мой.

Хотя бы на сегодняшний вечер.

Я расстегиваю одну пуговицу и прикусываю губу, заметив завиток темных волос на его груди.

Не могу дождаться, когда увижу этого мужчину голым.

В ответ он просовывает ногу между моих.

Я хватаюсь за его затылок как за спасательный круг и прижимаюсь к нему между ног.

Трение мучительно прекрасное.

Мне нужно больше.

— Тереться друг о друга на людях вообще-то невежливо! — кричит кто-то рядом.

Я поворачиваю голову и вижу симпатичную парочку, танцующую рядом с нами.

Колтон поднимает взгляд и ухмыляется.

— Тебе-то откуда знать, Сойер.

— Еще как знаю.

Бар буквально сходит с ума, когда группа начинает кантри-версию «Wobble».

— Ты умеешь это танцевать? — спрашиваю я Колтона.

Он смеется и качает головой.

— Понятия, блядь, не имею.

— Отлично. Я тоже.

Мы пытаемся понять, как это вообще танцуют, подсматривая за людьми вокруг. Но в итоге только путаемся руками и ногами и смеемся так сильно, что у меня из глаз текут слезы.

Я запыхалась. Немного вспотела и как раз в меру навеселе. Группа отличная. А мужчина рядом со мной, вполне возможно, самый сексуальный человек на свете.

Лучший. Вечер. В жизни.

Мы танцуем одну песню, потом следующую, потом еще одну. Где-то на задворках сознания я понимаю, что до смерти хочу секса, но сейчас мне слишком весело, чтобы останавливаться. Когда я в последний раз вот так танцевала?

Колтон подпевает отличному каверу на «I Like It, I Love It» Тима Макгро. Закрыв глаза и положив ладонь на грудь, он распевает так, будто сам стоит на сцене.

Когда ты вот так расслабляешься, от тебя вообще глаз не оторвать.

Между песнями Пэтси объявляет, что на механического быка уже можно записываться.

Колтон смотрит на меня.

Я смотрю на него.

— Да, — одновременно говорим мы, и в следующую секунду он уже хватает меня за руку и ведет в дальнюю часть бара.

— В прошлый раз, когда я залезла на ненастоящее животное, все закончилось не очень. — Здесь не так громко, поэтому мне не приходится кричать. — Даю себе… ну, полсекунды, прежде чем снова слечу.

Колтон ставит пустую бутылку на ближайший столик и качает головой.

— Не если будешь оседлывать меня. То есть со мной. Извини.

Я цепляю палец за шлевку его джинсов.

— Вдвоем можно?

— Можно и одной, но с кем-то всегда лучше.

Я улыбаюсь так широко, что уже болит лицо. Вообще все болит — в самом лучшем смысле. Ноги от танцев. Бока от смеха. Между ног — от желания.

Во мне крепнет уверенность, что после сегодняшней ночи я уже никогда не приду в себя. Ни одно первое свидание больше не будет настолько хорошим. И я понятия не имею, как потом примирю этот отрезвляющий факт с надеждой когда-нибудь встретить свою будущую родственную душу.

Но это проблема завтрашнего дня.

А сегодня я собираюсь наслаждаться всем по полной.

Я совершенно недостаточно пьяна, чтобы лезть на механического быка вместе с профессиональным ковбоем.

Но все равно лезу.

Колтон стоит рядом, пока я, кхм, оседлываю коня. Он берет мои руки и обхватывает ими кожаную луку.

— Сожми покрепче, — наставляет он, уголки губ подрагивают. — Я знаю, какая у тебя хватка. В этом весь секрет — не отпускать, поняла?

К этому моменту я настолько возбуждена, что, кажется, могла бы выжать собственные трусики. Поэтому, когда Колтон забирается на быка и устраивается своим огромным телом позади меня, кладет руки мне на бедра и приподнимает, чтобы прижать вплотную к себе, мне приходится приложить все силы, чтобы не начать тереться о седло, пытаясь хоть как-то унять боль между ног.

Бык дергается, и я дергаюсь вместе с ним, вскрикивая.

Колтон только смеется и обхватывает меня рукой поперек живота, удерживая на месте.

— Я держу тебя, милая. Просто двигайся за мной, хорошо? Надо двигаться вместе с быком. Работай бедрами. Вот так.

Он раскачивает таз в такт движениям быка, и мне ничего не остается, кроме как повторять за ним. Мы подаем бедра вперед, когда бык взмывает вверх, а потом Колтон прижимает меня к себе, когда тот резко проваливается вниз.

Это, возможно, самый эротичный и одновременно самый нелепый момент в моей жизни.

Бык ускоряется.

Я кричу, смеюсь и молюсь, чтобы ничего себе не сломать, если — когда — все-таки свалюсь.

А Колтон тем временем выдает оглушительное:

— Йиииии-хооооу!

Как раз в тот момент, когда мне кажется, что мы вот-вот полетим, Колтон каким-то образом снова спасает положение. Он крепко удерживает меня, а движения его тела такие уверенные и ритмичные, что мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не кончить прямо здесь и сейчас.

Бык резко подбрасывает нас.

Смех Колтона гремит у меня над ухом.

— Я сейчас упаду! — кричу я. — Я падаю…

— Ладно.

— Что? Кольт…

Но он уже тянет меня вправо, обхватывает своим телом и стаскивает с лошади.

С быка.

Да какая разница.

Живот подпрыгивает к самому горлу, и я зажмуриваюсь.

Падаю.

И падаю.

Смех щекочет изнутри. Я не могу дышать. Не могу…

Мы мягко приземляемся на маты.

Я открываю глаза.

Нет, стоп.

Это Колтон приземлился на маты, а его шляпа валяется в паре метров от нас.

А я приземлилась на него.

Первый порыв — тут же слезть.

Я слишком тяжелая.

Это слишком… странно.

Я слишком близко, особенно теперь, когда на нем нет шляпы, а его тяжелое дыхание горячими порывами касается моей кожи.

Но потом наши взгляды встречаются, и я узнаю то, что вижу в его глазах.

Желание.

Восхищение.

— Ты удержалась, — говорит он.

Я с трудом вспоминаю, как вообще пользоваться языком и губами, чтобы складывать слова.

— Только потому, что ты помог.

— Какая разница, как именно это получилось? — Он кладет руки мне на бедра. — Получилось — вот что важно.

— Снимите номер! — кричит кто-то.

Губы Колтона изгибаются в улыбке.

— Может, так и сделаем?

— Да. — Вся передняя сторона моего тела пульсирует от того, насколько плотно мы прижаты друг к другу. — Да. Пожалуйста.

Ведя Лейни за руку в теплую ноябрьскую ночь, я перебираю в голове все возможные варианты.

Ко мне нельзя. К ней — вполне. Еще есть кузов моего пикапа. Я на всякий случай кинул туда несколько пледов. Погода отличная, а звезды сегодня просто загляденье.

Хорошо, что на улице темно. У меня стоит так, что членом гвозди забивать можно.

По венам струится энергия, какой я раньше никогда не чувствовал. Будто прикосновения к Лейни, танцы с ней подключили мое тело к розетке, и теперь я свечусь изнутри. Как бы по-дурацки это ни звучало.

По-дурацки — вот так хотеть свою двадцатичетырехлетнюю сотрудницу.

Еще глупее — позволить ей пробраться за все мои защитные стены.

Хотя не знаю. Может, мне и правда стоит почаще творить всякую хрень, потому что я никак не могу перестать улыбаться, открывая перед ней пассажирскую дверь и придерживая за руку, пока она забирается внутрь.

В обычной жизни я постоянно в движении, но только потому, что должен. Меня успокаивает мысль: если буду двигаться дальше, когда-нибудь заслужу право остановиться. Может, даже немного расслабиться.

А сейчас я двигаюсь, потому что останавливаться не хочу. Ноги легкие. В груди тоже непривычная легкость. Я чувствую себя… молодым. Живым.

Вот только тяжесть между ног невыносима — и с ней придется разобраться как можно скорее, пока я не кончил в штаны, как какой-нибудь новичок. Забираться с ней на того быка было плохой идеей: ее задница так прижималась к моему члену, словно была создана специально для меня.

Это была лучшая идея в твоей жизни.

Я завожу двигатель и выезжаю с парковки позади «Хоумстед Хен». Низкий рокот мотора кажется оглушительным в наэлектризованной тишине салона.

Включаю поворотник.

— Ну…

— Ну… — Улыбка в ее голосе отправляет мой пульс в смертельное пике.

— Я хочу все сделать как надо. — Сворачиваю на Мейн-стрит и давлю на газ. — Без этой херни с трахом на заднем сиденье.

— А может, мне нравится эта херня с задним сиденьем. — Она оглядывается через плечо. — Там вроде уютно. Если не считать бустера.

Смеясь, я сворачиваю на шоссе двадцать один.

— Я его там специально оставил. Чтобы не поддаться искушению просто съехать на обочину и…

— Заставить меня кончить прямо там и прямо тогда?

Здесь что, внезапно стало жарко? Включаю кондиционер.

— Я хочу тебя видеть, — говорю тише. — Когда это случится.

Хочу видеть, как ты полностью теряешь контроль, потому что меня до безумия заводит знание, что ты никогда в жизни не станешь притворяться.

— Ты, значит, любишь при свете? — Ее голос тоже становится тише. Она опирается локтем на край окна и начинает перебирать волосы.

— С тобой? Да.

— Тогда поехали ко мне.

— Уверена?

— Я купила презервативы. Достаточно уверенно?

Член дергается.

— Ты их купила…

— В надежде, что смогу использовать их с тобой? — Ее красивые губы изгибаются в улыбке. — Да, Кольт. Именно поэтому я купила целую коробку.

Я сильнее давлю на газ.

— Коробку.

— Да.

— Для меня.

— Да.

Новая цель: извести всю коробку до отъезда Лейни.

Проходит целая вечность, прежде чем мы наконец сворачиваем на ее подъездную дорожку. Руки дрожат, когда я ставлю машину на парковку, глушу двигатель и буквально вылетаю из кабины.

Тебе конец.

Я всегда собран. Всегда твердо стою на ногах. А сейчас трясусь, мать его, как осиновый лист, пока открываю дверь Лейни, отстегиваю ее ремень и провожу ладонями по ее телу, помогая спуститься.

А потом мы уже в доме, и нас встречает теплый порыв воздуха, пахнущий Лейни. Я захлопываю дверь ногой и тут же набрасываюсь на нее. Хватаю за талию, прижимаю к стене и срываю с головы шляпу, чтобы уткнуться лицом ей в шею.

Твоя любимая шляпа валяется на полу, и тебе даже плевать. Попал ты, парень.

— Кольт, — выдыхает она, и ее пальцы уже находят пуговицы моей рубашки. — Слава богу. Весь вечер… Я хотела этого весь вечер.

Целую ее горло, слегка прихватывая кожу зубами. Опускаю руку и веду ладонью вверх по ее бедру, наслаждаясь мягкостью.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу, — бормочу ей в шею. — Ты меня убиваешь уже несколько дней, милая. Несколько недель.

Поворачиваю кисть и накрываю ладонью ее киску.

Мозг отключается.

На ней крошечные стринги, которые совершенно не скрывают исходящий от нее жар.

И она мокрая.

Промокла насквозь.

Во рту моментально собирается слюна.

Я издаю мучительный смешок.

— Нахрена ты вообще это надеваешь?

— Чтобы бесить тебя, очевидно.

Ну да. Бесит.

Еще как.

Настолько, что терпеть больше невозможно.

В последний раз жестко куснув ее за шею, я наклоняюсь и закидываю Лейни себе на плечо.

— Я заставлю тебя за это заплатить.

И начинаю подниматься по лестнице.

Она с размаху шлепает меня по заднице и смеется.

— Очень надеюсь. А теперь можешь, пожалуйста, поставить меня на пол? Я тяжелая…

— Тсс.

Я знаю, где спальня, потому что, ну… я знаю все обо всем, что касается ранчо. Щелкаю выключателем и едва сдерживаю ухмылку.

Мисс Совершенство застелила кровать.

Готов поспорить, она всегда застилает постель. Вместе с небольшой горой декоративных подушек, которыми мама непременно снабдила комнату, чтобы та «выглядела уютнее».

Мне хочется сбросить их все на пол. Разворошить простыни. Смять покрывало.

Осторожно опускаю Лейни на матрас. Не успевает она выскользнуть из моих рук, как я уже стягиваю с нее сапоги.

— Куртку, — хрипло бросаю я. — Снимай. И платье тоже.

— Тебе не нравится платье? — подмигивает Лейни, высвобождая плечи из куртки.

— Обожаю это платье. На тебе оно выглядит потрясающе. — Один сапог летит на пол, за ним второй. — Но на полу будет смотреться еще лучше.

Провожу ладонями вверх по ее обнаженным ногам и цепляюсь пальцами за тонкие лямки стрингов ровно в тот момент, когда она стягивает платье через голову.

Желание прошивает мой каменно-твердый член, стоит мне увидеть ее бюстгальтер. Самый простой, телесного цвета.

И совершенно прозрачный.

Соски проступают сквозь почти невесомую ткань, а пирсинг поблескивает в мягком свете спальни.

Я едва не прикусываю себе язык.

— Красавица, — вырывается у меня.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, и в них мелькает неуверенность.

— Думаешь?

— Я это знаю. Приподними бедра для меня, ладно?

Она слушается, и я стягиваю с нее трусики, открывая моему взгляду самую красивую киску, какую я когда-либо видел.

Темные волосы густые, но аккуратно подстрижены. Клитор едва виднеется между складками, обещая внутри горячий розовый рай.

Я уже чувствовал все это.

Пробовал на вкус.

А теперь могу любоваться сколько захочу.

На ней остался только бюстгальтер, но она не пытается от меня спрятаться. Не прикрывается, не тянет меня к себе.

Просто позволяет смотреть.

И я не могу отвести глаз, пока член пульсирует в джинсах. Такое чувство, будто мне в самую середину груди всадили топор, аккуратно расколов сердце надвое.

Не думая, я смахиваю несколько подушек в сторону.

— Откинься назад. Ложись.

Лейни отползает выше и послушно ложится, закинув одну руку над головой, так что грудь приподнимается еще сильнее. Ступни стоят на матрасе, колени согнуты.

— Раздвинь ноги.

— А сам ты раздеваться не собираешься?

— Собираюсь. Раздвинь ноги, Лейни.

Колени расходятся в стороны.

Будто чья-то ладонь сжимает мне горло.

Она припухшая.

Блестит от возбуждения.

Идеальная.

Зрачки Лейни расширяются, пока она наблюдает за тем, как я на нее смотрю. Я знаю, что она хочет кончить не меньше моего, но мне хочется растянуть удовольствие. Подводить ее к самому краю снова и снова.

Чтобы, когда она наконец сорвется, этот оргазм она запомнила надолго.

Ты меня запомнишь, милая.

Я забираюсь на кровать и подхватываю ее руками под коленями. Наклоняюсь и целую клитор, а затем медленно, неторопливо провожу по нему языком снизу вверх.

И обратно.

Ее бедра подаются навстречу моему рту, а с губ срывается резкий вздох.

— Кольт, — умоляет она, запуская пальцы мне в волосы. — С тобой мне так хорошо.

В груди что-то сжимается.

Как же приятно не гадать, говорит ли она правду.

Ее тело не умеет лгать.

И она тоже.

Я мог бы ласкать эту женщину языком весь день, если бы она позволила.

Собирая ее вкус языком, я начинаю покрывать поцелуями ее живот, и Лейни хрипло смеется.

— А это? — Я накрываю ртом сосок с пирсингом. — Как сделать тебе приятно здесь? Не хочу причинить боль.

Ее взгляд становится затуманенным. Она обхватывает мое лицо ладонью.

— Ты милый. Просто… играй с ним. Нежно, конечно. Но если слегка потянешь, это очень приятно.

Я завожу руку ей за спину и расстегиваю бюстгальтер. Вместе мы снимаем его, и Лейни снова впивается пальцами в мои волосы, когда я зажимаю серебряную штангу между большим и указательным пальцами.

Нежно.

Очень нежно.

Она сильно прикусывает нижнюю губу и выгибается мне навстречу, тихо, прерывисто дыша.

Сосок мягкий, податливый.

Твердый и розовый.

— Давай я подготовлю тебя ко мне, ладно? — Наклоняюсь и втягиваю второй сосок в рот. — Нам будет тесно, так что я немного тебя растяну.

В ответ она закидывает колено мне на бедро.

— Хорошо.

Продолжаю ласкать ее грудь ртом и опускаю руку вниз, нащупывая вход. На мгновение задерживаюсь на клиторе, обвожу его пальцем раз, другой.

Когда мой палец так легко скользит внутрь нее, перед глазами вспыхивают звезды.

Я больше не способен складывать слова в предложения.

Могу только рычать, чувствуя, как тесно ее тело обхватывает мой палец.

— Еще один. — Я осторожно прикусываю ее сосок и одновременно ввожу второй палец. — Говори со мной, Лейни.

Ее дыхание сбивается, когда я проталкиваю второй палец чуть глубже. Тесно, но получается.

Едва-едва.

— Лейни.

— Продолжай. — Но брови у нее сведены.

Я останавливаюсь.

— Мы никуда не спешим…

Она хватает меня за запястье и заставляет мои пальцы войти глубже.

— Про-дол-жай.

Член буквально вопит от ее готовности. От ее настоящей, неподдельной жажды большего.

Я хочу большего, — мелькает у меня безумная мысль. И только сейчас я понимаю, что раньше, возможно, соглашался на меньшее.

Я двигаю пальцами глубже. Еще. Лейни выгибает спину, ее губы приоткрываются.

— Не больно, — заверяет она. — Просто пока не очень удобно.

Прижимаю большой палец к ее клитору.

Глаза Лейни закрываются. Ее тело постепенно расслабляется вокруг моих пальцев, привыкая, принимая больше.

— Я готова, — выдыхает она и кивает в сторону прикроватной тумбочки. — Презервативы…

Но я уже тянусь через кровать. Открываю ящик и не могу не рассмеяться, увидев рядом с коробкой презервативов фиолетовый вибратор.

Беру его и подбрасываю на ладони.

— Маловат для штуковины, которая производит столько шума.

Лейни прикусывает губу, зеленые глаза блестят.

— Если будешь хорошо себя вести, может, и его используем.

— Ох, милая, сегодня я хорошо себя вести не собираюсь.

— Я надеялась, что ты это скажешь.

Я стискиваю зубы.

Она такая… естественная, искренне игривая. Без малейшего усилия.

Интересно, поэтому и я рядом с ней могу так дурачиться? Так, как не позволял себе уже много лет.

Черт, лет десять.

Будто она разрешает мне просто быть собой. Не сомневаться. Не играть никакой роли.

Кладу вибратор обратно в ящик, хватаю коробку и открываю.

Только со второй попытки удается оторвать один пакетик. Я списываю дрожь в руках на нетерпение.

Просто слишком давно этого не было.

Просто мне слишком весело.

Это не вся правда, и ты прекрасно знаешь.

Но вся правда пугает меня до усрачки, поэтому сейчас я туда не полезу.

Бросаю презерватив Лейни, сажусь и начинаю расстегивать рубашку.

— Открой.

— Единственный случай, когда мне нравится, что ты командуешь, — она подносит пакетик ко рту, — это когда мы в постели.

Я усмехаюсь, хотя бы чтобы заглушить мысли, которые крутятся в голове.

Я буду командовать тобой когда захочу, милая. Привыкай. Мы займемся этим завтра. И послезавтра. И на следующий день.

А что будет, когда все закончится?

Куда денутся это облегчение, эта жажда, эта легкость, когда она уедет?

Потому что мне нравится этот я.

Мне страшно до чертиков: я будто выставил сердце напоказ, и это совершенно на меня не похоже. Одна часть меня считает, что я веду себя безрассудно.

А другая — что впервые просто не струсил.

Может, все эти стены, которыми я так гордился, вовсе не были достижением.

Может…

Черт, может, они только делали меня слабее.

Потому что прямо сейчас, когда пуговицы разлетаются оттого, как я срываю с себя рубашку, предвкушая то, что будет дальше, а сапоги с глухим стуком падают на пол, я чувствую себя живым.

По-настоящему.

Целиком.

Раздеться получается непозволительно долго.

Но оно того стоит.

Потому что, когда я поворачиваюсь к Лейни, ее взгляд жадно скользит по моей голой груди, животу, бедрам и останавливается на вставшем члене.

Она сглатывает.

— Красивый.

— Ты все время это повторяешь.

— Тебе не нравится, когда тебя хвалят?

Я усмехаюсь и опускаюсь на колени между ее ног.

Член неприлично тяжелый.

Кажется, я никогда еще не был таким твердым.

— Обожаю. Очевидно же.

В одной руке у нее презерватив, а второй она тянется ко мне. Мы оба смотрим, как она крепко обхватывает меня и проводит рукой, выдавливая на головке каплю смазки.

Мне хочется наклониться.

Поцеловать ее в губы.

Дать ей понять, насколько хорошо она заставляет меня себя чувствовать.

Во мне столько всего — радость, нетерпение, нежность, благодарность, — и мне хочется поделиться этим с ней. Показать губами и языком, что все это для меня значит.

Я хочу этого так сильно, что больно.

— Подготовь меня, милая.

Встаю на колени выше и придвигаюсь ближе.

Когда она начинает раскатывать презерватив по члену, яйца сжимаются.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Не думаю, что кто-то вообще любит презервативы, но сегодня я благодарен, что мы ими пользуемся.

Есть шанс, что я протяну дольше шестидесяти секунд.

Лейни обхватывает меня рукой.

— Иди сюда, ковбой.

Есть, мэм.

Обхватываю рукой ее бедро и закидываю ее колено себе на бок. Наклоняюсь, втягиваю сосок в рот, а затем нависаю над ней.

Кожа к коже.

К коже.

Она теплая, мягкая, и я стону от внезапного ощущения безопасности.

Что вообще не имеет никакого смысла.

Я сейчас как оголенный нерв. Полностью в ее власти.

И все же почему-то знаю: она обо мне позаботится.

Не унизит меня притворством.

Когда я поднимаю голову, наши взгляды встречаются. Лейни не отводит глаз, пока я провожу головкой по ее клитору, а потом опускаюсь ниже.

Она здесь. Целиком со мной. Мне это чертовски нравится. Даже сквозь презерватив я чувствую, какая она горячая. Какая тесная.

Не могу поверить, что ты позволяешь мне быть с тобой.

На вдохе ее соски касаются моей груди. Ладони лежат у меня на боках, а кончики пальцев оставляют на коже огненные дорожки, исследуя мое тело.

— Кольт?

Я нахожу вход и вхожу в нее совсем немного — в голове взрывается фейерверк.

— Да?

— Как ты… вот эти мышцы… — ее ладонь скользит вверх по моей руке. — Ты огромный. Просто зверь. Но при этом такой… ох… нежный, когда хочешь.

Я вхожу еще чуть глубже, и ее скользкое, припухшее тело словно само затягивает меня внутрь.

— С тобой. Только. С… тобой.

— Неправда. С сыном. С семьей. С лошадьми.

Я бы улыбнулся тому, что ни один из нас уже не способен говорить нормальными предложениями, если бы самому не хотелось заорать.

— Черт. — Вхожу глубже. — Ты. Хорошо. Дай мне…

— Да, — выдыхает она, водя кончиками пальцев по волосам у меня на груди, а потом проводит большим пальцем по соску. — Никогда… столько давления…

— Слишком сильно?

Она хватает меня за задницу и тянет вниз.

— Недостаточно.

Я опускаюсь на нее сильнее, прижимая к матрасу, и погружаюсь до самого основания. Лейни закрывает глаза, брови сходятся, но на губах играет улыбка.

Потребность внутри меня взмывает до небес.

Я целую ее в шею, в линию челюсти, изо всех сил пытаясь не потерять контроль, пока ее киска сжимается вокруг меня.

Она кончает первой. Всегда.

Но тут Лейни начинает двигать бедрами, заставляя наши тела совершить короткий толчок, и ведет губами по моей челюсти.

Выше.

К уголку моего рта.

Мне достаточно лишь чуть повернуть голову, чтобы поймать эти сочные губы в поцелуе.

Просовываю руку между нами и поглаживаю ее клитор большим пальцем.

— Скажи еще раз… Я не понимаю… почему ты не хочешь меня целовать?

Она открывает глаза.

Я отвожу бедра назад.

Снова вхожу в нее коротким толчком.

Штанга в ее соске скользит по моему.

Желание.

Так много желания.

Оно скручивается внутри все туже, мешая дышать.

Лейни кладет ладонь мне на грудь и прикусывает губу.

— Вот это я и хочу делать, — с трудом выговариваю я, глядя на ее рот.

Я снова и снова провожу большим пальцем по ее скользкому клитору и начинаю двигаться уже по-настоящему.

Ее киска подрагивает.

Ноги начинают дрожать.

Теперь я знаю эти признаки.

Она близко.

— Кольт, — умоляет она, впиваясь ногтями мне в руки.

В ответ я закидываю ее ногу себе на плечо.

Так я могу войти глубже.

Мы настолько плотно подходим друг другу, что это почти больно.

Я касаюсь губами ее щек.

Кончика носа.

Когда наклоняюсь и прихватываю зубами мочку уха, Лейни проводит ладонью к моей шее и нежно удерживает меня рядом.

— Потому что поцелуев… именно поцелуев мне потом всегда не хватает больше всего. — Она говорит с придыханием. Голос напряженный, будто она пытается не заплакать. — И мне кажется… нет, я знаю… ты очень хорошо целуешься. Я не могу… Я не хочу потом так по тебе скучать.

Сердце в груди сходит с ума.

Я ей нравлюсь.

Нравлюсь.

Все чувства напоказ.

Никаких игр.

Никакого притворного равнодушия.

Кровь приливает к члену, пока я двигаюсь внутри нее. Бедра дергаются.

Я скоро кончу.

И я скажу правду.

Потому что сейчас это кажется единственно правильным.

— Милая, я уже буду скучать по тебе именно так.

Ее глаза наполняются слезами.

Я сильнее прижимаю большой палец к клитору.

Лейни вскрикивает, всем телом подаваясь мне навстречу, а ее киска резко сжимается вокруг меня.

Это давление — настоящая пытка.

Перед глазами вспыхивает ослепительно-белый свет.

Слезы стекают по ее вискам.

Лейни не разрешала мне поцеловать ее так, как мне хочется.

Поэтому я целую ее слезы, собирая губами соленые капли.

Через два удара сердца я кончаю.

И все это время знаю: после того, что эта женщина заставила меня сегодня почувствовать, пути назад уже нет.

После всего, что мы сказали.

Всего, что сделали.

Я сам того не понимая шагнул с обрыва и теперь лечу навстречу собственной гибели.

Я падаю.

Слишком сильно.

Слишком быстро.

И наслаждаюсь каждой гребаной минутой

Я кончаю.

Но никак не могу прийти в себя. Оргазм медленно отступает, оставляя меня безвольной, дрожащей, неспособной отдышаться. Моя нога все еще лежит у него на плече, и мышцы бедра вопят оттого, что их растянули куда сильнее, чем им положено.

А может, дело в том, что Кольт всем своим весом вжимает меня в матрас. Его грудь тяжело вздымается от глубоких, судорожных вдохов, пока он кончает, шепча мое имя мне в висок.

Потому что он целует мои слезы.

Потому что я не позволяю ему целовать меня в губы, и поэтому он целует меня везде, где только можно. В буквальном смысле.

С каких это пор я плачу во время секса?

С каких это пор я подпускаю к себе эмоционально недоступных ковбоев?

Только сегодня Кольт был доступен мне во всех смыслах этого слова. Теперь я знаю о нем, о его прошлом, гораздо больше.

Я понимаю его так, как не понимала раньше.

И мне, кажется, чертовски нравится в этом мужчине буквально все.

Мое и без того измученное сердце сжимается.

Мы не произносим это слово. Только не тогда, когда этот самый ковбой все еще внутри тебя. То, что мужчины говорят во время секса, не считается.

Но как насчет того, что мужчины во время секса делают?

Кольт позаботился о том, чтобы я кончила первой. Ему искренне интересно мое тело. Его прикосновения по-настоящему нежные.

И он никуда не торопится. Если подумать, весь сегодняшний вечер был одной долгой прелюдией, разве нет? Он приехал за мной на чистом пикапе. За выпивкой действительно слушал мою историю. Купил мне ужин, а потом спас от механического быка в самом милом захудалом баре на свете.

А потом был секс.

Эпический.

Лучший в моей жизни.

Меняющий жизнь.

Разносящий душу в клочья.

И то, как он сказал, что уже будет скучать по мне «вот так»…

Господи, милая, да ты ему нравишься.

От этой мысли у меня все переворачивается внутри. Может, потому, что он мне тоже нравится. Просто великолепно, учитывая, что никакого настоящего будущего у нас быть не может. Мой контракт здесь заканчивается, а куда меня занесет дальше, я понятия не имею. А вот мистер Старший Сын и Управляющий Ранчо всегда точно знал, где его место.

И что тогда остается нам?

Хотя какая сейчас разница?

Мы можем остановиться, пока все хорошо. Сделать так, чтобы этот раз оказался первым и последним, когда мы оказались в одной постели.

Тогда, когда я уеду, будет не так больно.

Хотя мысль о том, что такого секса больше не будет, кажется еще болезненнее.

Я уже влипла по самые уши. Так почему бы не насладиться всеми преимуществами — и буквальными, и метафорическими?

Его щетина царапает мою щеку, когда он приподнимает голову.

— Даллас, кажется, у нас проблема.

Из горла вырывается смех. Контраст между этой радостью и ноющей болью за глазами и между ног — самый восхитительный вынос мозга в моей жизни.

— Какая еще, ковбой?

Но стоит мне увидеть выражение его глаз, как сердце камнем падает вниз.

Вот этот взгляд.

Мягкий. Полный такой тоски и желания, что становится почти печальным.

И что мне теперь остается, кроме как наслаждаться потрясающим сексом, который я искала всю свою взрослую жизнь?

— Я уже хочу повторить, — отвечает он и наклоняется, захватывая губами мой сосок.

Пирсинг ему явно очень нравится.

Я чувствую, как сперма вытекает из презерватива.

И немало, судя по всему.

Господи, какой же мы устроили бардак.

Но в груди сейчас так нежно и мягко, что мне совершенно все равно. Я тянусь к его волосам и запускаю в них пальцы. Мы оба мокрые от пота.

— Думаю, нам обоим надо почаще выбираться из дома, — говорю я, несмотря на ком в горле.

Меня все еще трясет.

Он замечает это, хмурится и спрашивает:

— Ох, милая, ты замерзла?

— Да. Нет. — Я качаю головой. — Просто… со мной никогда такого не было.

Кольт замирает.

— В смысле?

— Ты очень хорош в этом, Кольт. В сексе. И в том, чтобы заставить меня чувствовать себя на миллион долларов.

Уголки его глаз собираются в морщинки.

— Значит, моя работа здесь закончена. Хотя погоди, я очень надеюсь, что мы еще не закончили…

— Конечно, не закончили. — Я прижимаю палец к его губам. — Просто я не знала, что так вообще бывает. Что с человеком, которого знаешь всего… сколько там?

— Тридцать дней. — Он покачивает бедрами, медленно начиная выходить из меня. — Что ты делаешь завтра?

Я снова смеюсь — хотя бы для того, чтобы опять не разреветься.

— Ты все еще во мне и уже зовешь меня на новое свидание?

— Да.

Он произносит это так буднично. Словно еще одно свидание — еще немного времени вместе — само собой разумеется.

— Приходи ко мне на ужин. LEGO по желанию.

— Прости, но у меня планы.

Теперь смеется он.

— Нет у тебя никаких планов.

— Надо же. Ты уже так хорошо меня знаешь.

— Я хочу узнать больше.

— У тебя что, тяга к самоубийству?

Невысказанная мысль повисает между нами: это закончится. Мы играем с огнем.

К тому же такой секс, какой только что был у нас, — энергичный, интенсивный, выворачивающий наизнанку — выматывает до последней капли сил.

— Если умирать придется вместе с тобой, меня устраивает.

Он полностью выходит из меня.

Между ног болезненно тянет. Совсем немного, но достаточно, чтобы я поморщилась.

— Болит? — На его лбу залегает глубокая складка, словно сама мысль о том, что мне больно, всерьез его тревожит.

Я качаю головой.

— Все будет нормально.

— Скажи, где у тебя Адвил.

— Я сама…

— Нет. — Поцеловав меня в щеку, он перекатывается на спину. — Я сам. А ты лежи, хорошо? Я все уберу.

В ход идут мокрая салфетка и стакан ледяной воды. Я быстро сбегаю в ванную. Потом он кладет мне прямо в ладонь две таблетки Адвил и хмурится, заметив первые красные следы от щетины у меня на груди.

— Когда закончим, помогу тебе поменять простыни, — говорит он, снова забираясь в кровать рядом со мной.

Под одеяло даже не лезет. Просто ложится рядом, совершенно голый, ничуть не пытаясь прикрыться.

Кажется, моя душа покидает тело, потому что я внезапно будто взмываю под потолок и зависаю там, как обалдевший воздушный шарик.

— Мы правда еще не закончили?

Он закидывает руку за голову и смотрит на меня.

— Ты совсем с ума сошла, если думаешь, что я нанял няню ради одного жалкого захода.

Я отпиваю воды.

— Я была настолько хороша, да?

— Милая. — Его ладонь ложится на мое обнаженное бедро под одеялом. — Твое эго и без того не нуждается в подпитке…

— Ха.

А вот и нуждается. Очень, очень нуждается.

— Но я все равно тебя похвалю, потому что ты заслужила. Не уверен, что после такого вообще смогу уснуть — настолько все было хорошо. И не только секс. Свидание тоже. — Его голос становится мягче. — Мне это было нужно. Спасибо.

Я с трудом сглатываю.

— Мне тоже.

Он кивает на блокнот на моей прикроватной тумбочке.

— Можно спросить, над чем ты работаешь?

Я резко поворачиваю к нему голову.

— Погоди-погоди. С каких это пор тебе не хочется сжечь все мои идеи к чертовой матери?

Перекатившись на бок, он пожимает свободным плечом.

— Это недавнее изменение.

— Поподробнее. — Я хватаю блокнот.

— Не хочу слишком углубляться, но… не знаю. Я начинаю думать, что, может, немного все встряхнуть — не такая уж плохая идея.

Я моргаю.

— Можешь повторить? Просто чтобы я точно убедилась, что правильно услышала. Потому что, когда мы познакомились…

— Я был невыносим. Знаю. Я ошибался. Возможно.

— Возможно?

Он снова улыбается, и у меня перехватывает дыхание.

— Ты стала самым приятным сюрпризом, Лейни Браун. Во всех смыслах, которых я даже представить не мог. Я по-прежнему до смерти боюсь испортить то наследие, которое мне передают.

— Похоже на страх, который может вообще никогда не исчезнуть.

— Именно. — Он долго смотрит на меня, будто что-то ищет в моем лице. — Но если я смогу честно признать свои страхи… если смогу хоть немного принять, что перемены — просто часть жизни, тогда, может, у меня получится, ну… действительно эту жизнь прожить.

Он явно намеренно заставляет меня в него влюбиться. Иначе я не могу объяснить, зачем он говорит такие вещи.

Зачем вдруг стал таким открытым после того, как в первый день отгородился от меня глухой стеной.

— Мне нравится эта мысль. Про принятие. — Я листаю блокнот, пока не нахожу нужную страницу. — Так трудно не желать, чтобы вещи или люди были другими.

Он наклоняется посмотреть на страницу и касается губами моей руки.

— Кого ты хотела бы изменить?

— Родителей, очевидно. Хотела бы, чтобы они были счастливы. Или хотя бы сами выбрали счастье, потому что сейчас… — Я вздыхаю и качаю головой. — Это просто грустно.

— Тяжело. Наверное, и находиться рядом с ними тяжело.

Ты прекрасный засранец. Конечно, ты понимаешь.

— Очень. Особенно когда кажется, что я единственная вообще замечаю… ну, хоть что-нибудь из того, что происходит в нашей семье. Мои братья… я их люблю, конечно, но они…

— Не такие, как ты.

Да.

— Да. Наверное, и это тоже пора принять.

— Наверное. — Кольт слегка толкает меня коленом. — Проще сказать, чем сделать. Я вот работаю над этим уже, дай бог, лет тридцать.

— Фу, какой ты старый.

— Я предпочитаю слово «опытный».

— Но мне нравится смотреть на отношения твоих родителей. Они кажутся счастливыми.

Кольт вздыхает, и от его теплого дыхания по моим рукам бегут мурашки.

— Дейл и Пейдж не идеальны. Но да, спустя черт знает сколько лет они все еще без ума друг от друга. Хотел бы я знать их секрет.

— Все меняются. Может… Я, конечно, не так уж хорошо знаю твоих родителей, но, может, они просто всегда были честны друг с другом. Может, с самого начала были лучшими друзьями и могли говорить обо всем.

Его кадык дергается, когда он сглатывает. Он целует меня в руку.

— Мне нравится эта мысль. Быть честными. Не заметать дерьмо под ковер.

У меня сжимается сердце.

— Никогда не поздно, знаешь.

На это он не отвечает. Вместо этого берет пальцами уголок моего блокнота.

— Хочешь продолжить?

Я смеюсь.

— С тобой я всегда хочу продолжать.

— Это мы тоже продолжим. Но я про честность.

— Думаешь, сегодня я была честной?

— Лейни, ты была честной с самого начала. Как думаешь, почему поначалу я тебя терпеть не мог? Потому что ты ткнула меня носом в мое же дерьмо. Это бесило. И возбуждало сильнее всего на свете.

Бабочки.

Повсюду.

В груди. В животе. В бедрах.

— Спасибо?..

— Это комплимент. Я серьезно. — Он опускает взгляд.

Я восторженно ахаю, заметив, что он снова начинает возбуждаться.

— Ты шутишь.

— Хотел бы. — Он проводит ладонью по лицу. — Мне до безумия нравится трахать тебя, но постоянно быть настолько возбужденным — это…

— Утомительно. Знаю.

Ему нравится меня трахать.

А я, кажется, чертовски в него влюбляюсь.

Слишком рано. Я знаю, что слишком рано. Но если он продолжит быть… ну, собой…

— Так что там у тебя за идеи для ранчо?

Я вижу, как он заставляет себя сосредоточиться.

— Рассказывай.

Я так и делаю.

Как бы безумно это ни звучало, рядом с ним я чувствую себя достаточно спокойно, чтобы просто… нырнуть с головой. Показать все. Хотя обычно я почти никому не даю смотреть свой блокнот. Здесь у меня черновики. Сырые идеи. Это мои мысли и чувства, которые я пытаюсь разложить по местам на бумаге. И очень многое из того, что здесь есть, откровенно никуда не годится.

Но Кольту я все равно показываю.

Я провожу его по своим наброскам. Его любимый цвет — желтый, поэтому ему особенно нравится рисунок жеребца, вставшего на дыбы, с развевающейся гривой, который я раскрасила карандашом теплого бархатцевого оттенка. Он говорит, что логотип с подковой, над которым я работаю, красивый, но слишком напоминает тот, что Молли придумала для ранчо «Лаки-Ривер».

Мы смеемся над моими заметками о том, сколько на самом деле какают лошади. Он показывает, где я неправильно провела линии на карте, а потом рассказывает про ориентиры, по которым мне будет легче находить дорогу по территории ранчо.

Тупым кончиком пальца он обводит пару фигур — мужчину и женщину, — которых я нарисовала несколько дней назад, наблюдая, как доктор Салли и ее муж Уайетт работают вместе. Мужчина в ковбойской шляпе, руки у него лежат на ее бедрах. Она смотрит на него снизу вверх, волосы струятся по спине.

— Это красиво. Лейни, здесь все… такое творческое. Чертовски красивое. Вау. Смотреть на ранчо твоими глазами… — Он моргает и выпрямляется. — Будто вижу его впервые.

Мне снова хочется заплакать.

— Вау. Очень мило с твоей стороны. Спасибо, Кольт.

Он поворачивает голову ко мне.

— Пожалуйста, называй меня так. С этого момента. Потому что я терпеть не могу «Колтон».

Мне очень, очень нравится, что он так прямо говорит, чего хочет.

А еще больше мне нравится, что он позволяет себе быть таким уязвимым.

Я влипла по самые уши.

— Почему?

— Просто не люблю. Слишком официально.

— Хорошо. Но только если ты перестанешь называть меня Далласом и будешь говорить Форт-Уэрт.

Его смех заполняет комнату и отдается эхом у меня под ребрами.

— Договорились, Форт-Уэрт.

Он берет блокнот, и мы листаем дальше.

— И ты правда хочешь все это бросить ради корпоративной работы?

— Это все несерьезно.

— Похоже, для тебя это важно, раз ты тратишь на это столько времени. «Дабл-Ю». — Он усмехается, указывая на мою безумную вспышку вдохновения. — Умно.

— Беку понравилось. Я еще хочу обсудить с Дином, прежде чем что-то окончательно утверждать, но этой идеей я довольно горжусь. Она пришла мне в голову после того, как мы… сделали то, что сделали в тот день в амбаре. Кто бы мог подумать. Оказывается, эпический оргазм отлично стимулирует творческое мышление.

Он перелистывает исписанные мной страницы.

— Значит, оргазмов у тебя было немало?

— Если подумать, да.

— Пообещаешь мне кое-что?

— Звучит серьезно.

— Отныне кончать будешь только со мной. Пока не уедешь обратно в Форт-Уэрт.

Я глубоко вдыхаю, делая вид, что обдумываю предложение.

— Ты много работаешь.

— Найду время.

— Я тоже много работаю.

Его пальцы уже медленно скользят вверх по моей руке.

— Ты ведь знаешь, что я люблю трудные задачи, да? Я это устрою, милая. Чего бы мне это ни стоило.

Первый порыв — решить, что он несет чушь. Ни за что Колтон… то есть Кольт… не станет выворачиваться наизнанку ради того, чтобы увидеться со мной.

Я не настолько важна.

Я не значу так много.

Но значишь.

И он станет.

И становится.

Уже на следующий день. И через день тоже.

Сердце гулко колотится, когда я подъезжаю к дому родителей.

Дин, в отличие от меня, выскакивает из машины с радостным воплем:

— Я умираю с голоду, пап. Как думаешь, что Мими приготовила на десерт? Ты все еще будешь злиться на тетю Билли и дядю Рая? Не могу дождаться, когда надеру ему зад в UNO. Лейни правда будет здесь? Надеюсь, будет.

Сын вытаскивает колоду карт из кармана куртки.

Покачав головой, я зажимаю под мышкой цветы, которые купил в продуктовом, и спешу к двери. Мы опаздываем из-за встречи с ребятами из группы Дина в детском саду, которая затянулась на полчаса. Мы с другим родителем-координатором хотели устроить детям встречу вне школы, и воскресенье после обеда оказалось самым удобным временем.

— Откуда ты знаешь, что я злюсь на тетю Билли? — спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

— Я слышал, как дядя Тейт говорил об этом. Он сказал, что ты ведешь себя как засранец.

— Что мы говорили про это слово?

— То есть «зад» говорить можно, а «засранец» нельзя?

— Давай вообще обойдемся без слов на букву «з», ладно?

Дин закатывает глаза.

— Ладно.

Цветы — паршивое утешение для мамы после того, как я намеренно пропускал воскресные ужины последние пару недель. Я просто не мог заставить себя смотреть на Билли и Райдера вместе, как бы глупо это ни звучало. Но времени у меня было мало, и я решил, что цветы все-таки лучше, чем ничего.

Я весь на нервах, когда захожу вслед за Дином в дом.

Стоит переступить порог, как меня накрывает запахом томатного соуса и сладких итальянских колбасок.

О да. Мама приготовила лазанью.

И я даже рад.

Лазанье, само собой.

Но еще сегодня утром мы с Дином встретили Лейни в «Кофейной ковбойше», где она сидела с ноутбуком. Она сказала, что вечером будет здесь.

Я и так подумывал приехать на воскресный ужин, но, если честно, именно известие о том, что Лейни тоже придет, окончательно меня убедило.

— Мими! — кричит Дин. — Папо! Вы здесь?

— Здесь, — отзывается мама. — Ох, мой сладкий мальчик, как же я рада, что вы смогли прийти. Я так по тебе скучала!

— Я тоже скучал. Мисс Лейни, вы пришли на ужин? — спрашивает Дин.

У меня внутри все переворачивается.

По ее голосу слышно, что она улыбается:

— Твоя бабушка меня пригласила. Правда, это очень мило с ее стороны?

— Мы можем поиграть в UNO после ужина?

— Если съешь овощи и будешь хорошо себя вести, — непринужденно отвечает Лейни.

— По рукам?

— По рукам. Какое хорошее рукопожатие, — говорит она.

— Спасибо. Папа научил.

— Не сомневаюсь.

Я заворачиваю за угол и резко останавливаюсь, зацепившись ногой за край ковра.

Вся моя семья собралась вокруг огромного обеденного стола родителей. И у меня что-то сжимается в груди, когда я замечаю два пустых места — тарелки, приборы, все уже приготовлено и ждет нас с сыном.

Дин сияет, стоя рядом с Лейни. Она сидит лицом ко мне.

Наши взгляды встречаются.

В груди нарастает странное давление. Я чувствую, как уголки губ сами ползут вверх, хотя где-то на периферии сознания понимаю, что за столом сидят еще и моя сестра с Райдером.

Лейни снова в том черном платье.

Красные губы.

Зеленые глаза.

Красивая.

— Лейни, — выдавливаю я, а потом оглядываю стол. — Чего это вы все притихли?

Мак бросает на меня многозначительный взгляд.

— Потому что ты, типа, уже год устраиваешь нам бойкот, а теперь вдруг заявляешься на ужин, будто ничего не случилось. Объяснишься?

Господи, ну конечно. Этот чертов тип.

Я знаю, что он просто давит мне на больное. Подталкивает меня помириться с сестрой и Райдером. Они единственные, с кем я до сих пор не разговариваю.

Я наклоняюсь и целую маму в щеку.

— Мы с Дином проголодались.

— Ну да, — протягивает Бек, прищуриваясь на меня.

Я кладу цветы на сервант, помогаю Дину устроиться на стуле, затем расстилаю салфетку у него на коленях.

— Выглядит потрясающе, мам.

Она тоже смотрит на меня этим взглядом.

Лицо начинает гореть.

— Райдер, между прочим, тоже помогал. Он отличный помощник на кухне, — говорит она.

Я перевожу взгляд на Билли.

Должен признать, она выглядит счастливее.

Будто светится изнутри, когда тянется к руке Райдера.

— Вот как? — спрашиваю я.

— Моя мама всегда говорила: когда рук много, работа идет легче, — отвечает Райдер и делает большой глоток пива.

Мы с Лейни встречаемся глазами.

В ее взгляде столько чувства.

Она уже говорила мне почти то же самое.

Только при совершенно других обстоятельствах.

Кровь тяжело стучит в висках от этого воспоминания.

— Ты вообще живое воплощение этой поговорки, Рай, — говорит Билли.

Лейни задумчиво жует чесночный хлеб.

— Вы все такие. Смотреть, как вы изо дня в день работаете вместе, — это вообще нечто.

Не могу удержаться.

Надо ее поддеть.

Добиться реакции.

Разрядить обстановку, потому что прямо сейчас мне хочется провалиться сквозь землю. Я пришел сюда не для того, чтобы разбираться со слоном в комнате, но все-таки хочу хоть немного растопить лед между мной, Райдером и Билли.

И еще я хочу, чтобы улыбка не сходила с лица Лейни.

— Потому что мы занимаемся настоящей работой. Такой, которую делают руками, — отвечаю я с натянутой улыбкой и сажусь на свое место.

Глаза Лейни вспыхивают.

— Ты серьезно решил начать это прямо сейчас?

Будто сама хочет поиграть со мной в эту игру.

Черт. Она понимает. Понимает меня. Когда-то это выбесило бы меня до чертиков. Теперь — возбуждает.

Я никак не могу перестать думать о нашем свидании. Лучшее за очень долгое время. И мне уже не терпится повторить.

— Пап, мисс Лейни тоже делает настоящую работу, — говорит Дин, с восторгом наблюдая, как Тейт кладет ему на тарелку огромный кусок лазаньи. — Вообще-то мы сегодня вместе работали.

Я поднимаю брови.

— А я думал, ты учил мисс Лейни ездить верхом.

— Мы катались на лошадях, пап. И еще обсуждали стратегию.

Мак прячет смех за салфеткой, вытирая рот.

— Мне уже нравится, как это звучит.

— Можно рассказать? — спрашивает Дин с набитым ртом. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста? Твои идеи самые классные.

Теперь смеемся уже все.

— Конечно. — Лейни кивает. — Почему бы тебе самому не рассказать всем идею, которую мы сегодня обсуждали, пока ты был таким замечательным учителем?

Дин сияет так, будто сейчас лопнет от восторга.

— Ранчо «Дабл-Ю»! Поняла, Мими? Вместо ранчо Уоллес новое название будет… Подожди, как ты это назвала, мисс Лейни?

Я смотрю, как она смеется, и у меня перехватывает дыхание.

Почему-то я уже знаю: она сейчас идеально все объяснит, и моей семье понравится любая идея, которую она предложит.

А мне?

Мне придется изо всех сил стараться, чтобы тоже ее не полюбить.

— Игра слов. — Лейни ерошит волосы моего сына. — Фамилия Уоллес (Wallace) начинается с буквы W, а мы просто записываем название этой буквы по-другому. Д-а-б-л…

— U! — кричит Дин и хлопает в ладоши. — Помнишь, ты написала мне, а я понял, потому что теперь умею читать?

Ранчо «Дабл-Ю».

И ведь действительно умно.

И достаточно необычно, чтобы выделить нас среди остальных.

Лейни это знает. Конечно знает. Иначе с чего бы ей одаривать меня этой широкой белозубой улыбкой, прежде чем снова повернуться к моему сыну?

— Ты такой умный, это просто невероятно. Конечно, помню, — говорит она. — Как и то, сколько всего ты уже выучил в детском саду.

Дин расплывается в улыбке.

— Детский сад — лучшее место на свете. Я в нем вообще самый крутой.

На заметку: объяснить Дину, что такое скромность.

Мама смотрит на папу.

Папа — на маму.

Они всегда умели разговаривать одним взглядом. Раньше я часто задавался вопросом, почему у нас с Эбби так никогда не получалось.

— По-моему, очень умно, — говорит папа. — Что скажешь, мам?

— А по-моему, я влюбилась в это название. — Мама улыбается. — Оно достаточно необычное, чтобы запоминаться, но при этом классическое и с хорошей долей самоиронии. Прямо как мое чувство юмора.

Теперь уже Лейни сияет.

— Дин сообщил мне, что видит все это в желтом цвете.

— Это мой любимый цвет, — подтверждает Дин.

Билли обводит взглядом стол.

— Ну тогда новый логотип обязан быть желтым. Не знаю, как вам, а мне эта идея очень нравится.

Ее энтузиазм, ее готовность попробовать что-то новое — это, черт возьми, одно из лучших ее качеств.

Я скучал по сестре.

И по лучшему другу тоже.

Я знаю, что ревную их.

Ревную, потому что сам хочу еще один шанс на любовь, хотя до смерти боюсь признаться в этом даже себе.

— Спасибо, Билли. Ценю поддержку. — Лейни смотрит на меня, и внутри все подпрыгивает. — Хотя, думаю, единогласно новый брендинг сегодня не утвердят.

Я отпиваю воды в бесполезной попытке успокоить разогнавшееся сердце.

— И с чего ты это взяла, Лейни?

Уголки ее губ едва заметно дергаются.

— Из-за тебя и твоей упрямой задницы. Ты ведь собирался зарубить нашу идею еще до того, как мы успели ее озвучить.

— Если что, мне тоже нравится, — говорит Райдер.

Одна часть меня по-прежнему хочет откусить ему голову.

Другая изо всех сил сдерживает улыбку.

— Ну конечно тебе нравится, — выдавливаю я. — Я что, единственный здесь считаю весь этот ребрендинг пустой тратой времени и денег?

Еще одна совершенно бессовестная попытка вывести нашу почетную гостью из себя.

— Да, — хором отвечает весь стол.

Глаза Лейни сияют победой.

Тебе идет этот взгляд, милая.

И, возможно, «Дабл-Ю» тоже нам подойдет.

— Отлично, — фыркаю я.

Папа прочищает горло.

— Давайте пока отложим этот разговор. Сегодня я хочу насладиться этой великолепной лазаньей и обществом всех своих прекрасно воспитанных детей. А также их вторых половинок. — Папа кивает Райдеру. — Мы уже целую вечность ждем, когда за этим столом прибавится мест. Спасибо, что пришел, Райдер.

Лицо Райдера заливает краской.

И меня вдруг накрывает чем-то.

Сочувствием?

Грустью?

Облегчением?

Счастьем?

— Спасибо вам за то, что дали мне шанс доказать, что я достоин вашей дочери, — говорит Райдер, встречаясь взглядом с Билли. — Она особенная. И мне не терпится увидеть, как она расправит крылья.

Лицо Билли смягчается.

И что-то у меня в груди тоже.

Пора прекращать вести себя как последний засранец.

Да, Билли и Райдер меня задели. Но не специально. И я не собираюсь ненавидеть их за то, что они счастливы вместе.

Они заслуживают большего.

Мы все заслуживаем.

Я смотрю на Лейни.

Она глядит на мою сестру и ее парня с той же тоской, что сидит у меня под ребрами.

Вот это, будто говорят ее глаза.

Я хочу вот этого.

Будь я посмелее, признал бы, что хочу того же.

Тейт поднимает бокал.

— Аминь. За Билли и Райдера. Пусть искусственное дыхание рот в рот, которое он делал ей в ту ночь на родео, станет началом прекрасной истории любви.

Дин вскидывает стакан так быстро, что расплескивает воду по всему столу.

— Ура!

Я тоже поднимаю свой бокал.

— Лейни, — говорит мама, отпивая вина. — А у тебя случайно нет планов на День благодарения? Полагаю, твоя семья наверняка ужасно по тебе соскучилась, но мы были бы очень рады, если бы ты провела его с нами, если не собираешься возвращаться в Форт-Уэрт.

У меня перехватывает дыхание, пока я жду ответа Лейни.

Она встречается со мной взглядом через стол. Я почти ожидаю увидеть в ее глазах вопрос. Все-таки приглашение серьезное, да и как раз ко Дню благодарения подойдут те самые шесть недель. Она собирается остаться дольше?

Пульс подскакивает.

Черт, я очень на это надеюсь.

Но вместо сомнения в ее глазах появляется уверенность, и меня охватывает облегчение. Ей не нужно спрашивать. Она и так знает, что я тоже хочу, чтобы она осталась на День благодарения.

Значит, хоть что-то я делаю правильно.

И это чертовски приятно.

— Огромное спасибо за приглашение, — говорит Лейни. — Мне надо поговорить с родителями, но я бы с удовольствием осталась. Вы вообще умеете принимать гостей с размахом. Для меня большая честь, что вы меня позвали.

— Ты отлично сюда вписываешься, — говорит Бек, многозначительно поднимая брови в мою сторону.

Дин хлопает в ладоши.

— Надеюсь, вы останетесь, мисс Лейни. Как думаете, бывают наборы LEGO на День благодарения?

Мы смеемся.

— Проведу исследование, — обещает Лейни.

— А я готовлю офигенную говяжью вырезку, — добавляет Бек. — Такое нельзя пропускать.

Лейни усмехается.

— Вижу, скромность у вас семейная.

Бек ухмыляется.

— Ни капли в наших генах. Зато у нас большие…

— Сердца, — обрываю я его. — Мозги.

— Мышцы, — добавляет Дин и вскидывает руку.

— Мышцы. Точно, — подхватывает Бек. — Именно это я и собирался сказать.

Лейни смеется, щеки у нее розовеют.

Она сейчас такая красивая — расслабленная, довольная ужином, моей семьей, этим вечером, — что мне стоит огромных усилий не протянуть руку через весь стол, не притянуть ее к себе и не поцеловать.

Прямо при всех.

Скоро.

А пока мне достаточно ее улыбки и того, как искрятся ее глаза, когда она говорит:

— Ни за что не пропущу. Считайте, я с вами.

Я проживаю эту неделю будто на крыльях. Сплю совсем мало, но по тому, с каким приливом сил просыпаюсь каждое утро, ни за что не скажешь.

Наш старый коваль любил повторять: «От женщин ноги подкашиваются», имея в виду, что после секса из тебя будто все силы высасывает.

Не согласен ни хрена. Да, после наших с Лейни встреч к концу дня я настолько выжат, что едва не падаю лицом в матрас. Но при этом чувствую себя сильнее — здоровее, — чем за последние годы.

Лейни каждый вечер приходит к нам ужинать. Вчера они с Дином снова сидели над ее блокнотом и целый час рисовали там ее навороченным набором цветных карандашей. Я до сих пор не могу поверить, насколько она талантливая. Я ее совершенно недооценивал. Он помог ей нарисовать ковбойские сапоги, а она показала ему, как пишется «Дабл-Ю».

Потом мы уложили его спать, а я уложил ее в свою постель. Несмотря на то что нам приходилось вести себя тихо, секс был потрясающим. Из тех, после которых хочется повторить посреди ночи. А потом еще раз — первым делом утром.

Но мы, конечно, не можем, потому что Лейни приходится уходить. Господи, как же я скучаю по утреннему сексу. Надо придумать, как провернуть это так, чтобы Дин ничего не узнал. Последнее, чего я хочу, — запутать его или разбить ему сердце. Он и без того уже наполовину влюблен в Лейни. Даже представить страшно, насколько сильно он к ней привяжется, если она будет рядом постоянно.

Если бы она не собиралась уезжать, я бы предложил ей встречаться только друг с другом. Но я не знаю, что она планирует делать, когда закончится ее контракт, поэтому о будущем я не заговариваю. И она тоже. Мне хочется верить, что мы не столько избегаем этой темы, сколько просто наслаждаемся настоящим.

Но да, иногда я все-таки думаю, какой станет жизнь, когда она уедет. О том, что все вернется на круги своя, станет таким, каким было до того, как она ворвалась в наш город…

Блядь.

Но выбора у меня нет. Не брошу же я все, что помог построить здесь, чтобы отправиться за двадцатичетырехлетней девчонкой в какой-нибудь бескрайний техасский пригород. И Лейни может быть кем угодно, но деревенской девчонкой ее точно не назовешь. Пусть даже ездит верхом она уже вполне сносно. Да и все наши работники теперь знают ее по имени, потому что она вечно спрашивает, чем может помочь.

И все же мы с Лейни разные. Но в одном точно сходимся: в честности. Искренности.

И именно поэтому я начинаю думать, что, возможно, мне не стоит так бояться открываться людям. Потому что не каждый будет лгать мне прямо в лицо.

Не каждый меня предаст.

— Пенни за твои мысли.

Я моргаю, щурясь от яркого утреннего солнца, которое бьет мне в лицо, пока мы с Беком едем верхом чинить ограду на северо-западном пастбище.

— Чего?

Брат улыбается и слегка натягивает поводья, замедляя Стилтона, своего пятилетнего паломино. Только мой помешанный на еде брат мог назвать коня в честь вонючего английского сыра.

— Она тебе все мозги вытрахала, да?

Я сдерживаю улыбку.

— Я о таком не распространяюсь.

Мне надо хотя бы раз поцеловать эту девчонку, прежде чем она уедет.

— Она тебе нравится. Очень.

Первый порыв — снова возвести стены. Отрицать, отрицать, отрицать. Никого не касается, что я чувствую к Лейни.

Но она показывает мне, насколько хорошо иногда бывает просто выпустить все наружу. Я всегда говорил, что люблю людей без всякой фальши, но только недавно понял, сколько этой самой фальши было во мне самом. Недосказанность — тоже ложь.

Хватит держать все внутри. Злость и боль.

Радости и победы.

— Не думал, что мы так сойдемся. — Я щурюсь, глядя вдаль, и замечаю вытоптанный участок ограды, который нам предстоит чинить. — Сам охренел.

Бек кивает. Поля его стетсона бросают длинную тень на лицо.

— Уж я-то знаю, что такое охренеть. Угадай, кто заявился в ресторан?

— Кто?

— Поузи Адкинс.

У меня глаза лезут на лоб.

— Да ладно! Я всегда гадал, куда она потом делась. Тем летом, когда она была здесь, тебя вообще почти никто не видел.

Бек смотрит на меня как на идиота.

— А ты меня винишь? Она была потрясающая. И запретная. Конечно, я с ней пропадал.

Я тихо присвистываю.

— Как же ее папаша тебя ненавидел.

Поузи — дочь Байрона Джонса, легендарного техасского миллиардера, чья семья провела то лето на огромном ранчо неподалеку. Она была настоящей принцессой из школы-пансиона, а Бек… ну, в старшей школе он был еще тем отморозком.

— Справедливости ради, репутация у меня была так себе, — говорит он, словно читая мои мысли.

— И сейчас не лучше. Снова в нее влюбишься?

Бек бросает на меня взгляд.

— По-моему, мы говорили о тебе.

— Это ты заговорил о Поузи.

— А это ты влюбляешься в Лейни.

У меня сжимается грудь. Не потому, что брат совсем охренел говорить мне такое, хотя он охренел.

А потому, что, кажется, Бек прав.

И услышать это вслух…

Слишком много.

Между нами растягивается молчание, и его заполняет лишь размеренный стук лошадиных копыт по земле.

— Я совсем спятил, если хочу попробовать, чтобы у нас все получилось? — спрашиваю я.

Бек останавливается в нескольких шагах от ограды и спешивается.

— Да. Но именно поэтому ты и должен попробовать. Ты слишком долго был Мистером Стабильность, брат. И ладно, это безопасно. Но ты не найдешь того, чего ищешь, если не рискнешь. Иногда надо самому заставить жизнь случиться.

Вздохнув, я перекидываю ногу через седло и спрыгиваю на землю.

— Она заставила меня изменить мнение. О ребрендинге. О будущем ранчо. — И вообще обо всем.

Бек улыбается, доставая инструменты из седельной сумки.

— Она умеет убеждать.

— Еще как.

— Умная.

— Да.

— И всегда говорит как есть.

Натянув перчатки, я беру лопату, которую привязал позади седла, и закидываю ее на плечо.

— Вот это мне в ней нравится больше всего.

— Тогда надо ее застолбить.

Я с коротким смешком направляюсь к ограде.

— И как я сам до этого не додумался?

— Потому что думаешь членом.

— От тебя особенно смешно это слышать.

Ирония не ускользает от меня: я рассуждаю о том, как наладить отношения с Лейни, сестрой и собственным прошлым, одновременно чиня ограду.

Вселенная, может, и та еще сука с больным чувством юмора, но теперь вместо того, чтобы ощущать себя ее жертвой, я могу посмеяться вместе с ней.

Это ведь прогресс, да?

— Она молодая. — Я вгоняю лопату в землю. — У нее огромные планы на будущее. Я не могу ее тормозить.

— Так и не тормози. Помоги ей понять, как двигаться вперед, занимаясь тем, что она любит, и при этом любя тебя.

— Не уверен, что она будет счастлива здесь. В Хартсвилле.

— Не знаю. По-моему, в последнее время она выглядит чертовски счастливой всякий раз, когда я ее вижу. Продолжай кататься с ней верхом. Вообще просто продолжай делать то, что делаешь. — Он ставит столб по центру ямы, которую я только что выкопал. — И не забывай, на дворе, господи прости, две тысячи двадцать какой-то год. Самолеты существуют. Интернет тоже. Телефоны, прикинь, тоже изобрели. Если она решит остаться с тобой, это не значит, что она окажется здесь заперта.

Сердце стучит так громко, что отдается в ушах. Теплое солнце льется на плечи и спину, от жары кожа головы покрывается испариной.

Черт, а вдруг у нас действительно может получиться?

— Я ведь даже еще не попросил ее остаться, — говорю я. Я ее даже еще не поцеловал. — После того как она закончит ребрендинг. Она может сказать нет.

— Не скажет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы хотим нанять ее кое-что сделать для ресторана. Это даст тебе немного времени.

— Все равно время взаймы. — Я вытираю лоб. — Но спасибо. Что подумали о ней. Она до безобразия хороша в своей работе.

— Кто-то резко сменил пластинку. Я бы подколол тебя за разворот на сто восемьдесят градусов, но он тебе был необходим.

Я глубже втыкаю лопату в землю.

— А Дин? Ему ведь надо сказать, да? Что мы с Лейни вместе?

Бек переводит взгляд на меня.

— Это серьезный шаг.

— Я готов. Осталось только убедиться, что Лейни тоже согласна. Само собой.

Он ухмыляется.

— Согласится.

И тут до меня доходит, что он специально подводил меня к тому, чтобы я произнес это вслух.

Хочется ему врезать.

И одновременно я его за это уважаю.

— Я до усрачки боюсь, что все испорчу и в итоге пострадает он.

Бек вытаскивает из заднего кармана плоскогубцы.

— Такой риск есть всегда.

— Я риски не люблю.

— А на этот придется пойти. Посмотри на это так: да, ты можешь облажаться. А можешь в этот раз сделать все правильно. После Эбби ты до хрена чему научился. Доверься себе. Ты сможешь поступить иначе. Лучше.

Я усмехаюсь, несмотря на подступившие эмоции, которые сдавливают горло.

— Веришь во вторые шансы?

Бек на секунду задумывается, обматывая колючую проволоку вокруг столба.

— Верю.

— Забавно, что ты говоришь это как раз тогда, когда появилась Поузи.

Бек не клюет.

Значит, там что-то происходит, просто он пока не готов об этом говорить.

Я знаю, что давить не стоит. Когда созреет, сам все выложит.

Мы уже заканчиваем и снова укладываем инструменты на лошадей, когда Бек кладет руку мне на плечо.

— Я рядом, знаешь ведь. Мы все рядом. Подстрахуем, если тебе понадобится, не знаю… начать приезжать на работу еще позже, чем обычно…

— Иди нахрен. — Я улыбаюсь.

— Сам иди. Но серьезно: мы тебя поддержим, если хочешь, чтобы у вас все получилось. И чтобы получилось как надо. Ранчо не развалится, если ты возьмешь выходной. Даже неделю.

— Неделю? — Я таращусь на него, хотя внутри уже расправляет крылья теплое чувство. — И куда, по-твоему, я денусь на целую неделю?

Он смотрит на меня так, будто ответ очевиден.

— К Лейни между ног. Не на всю неделю, конечно. Но большую ее часть. Если и это не убедит ее остаться, тогда у меня больше идей нет.

— Это… — фыркнув, я упираю руки в бока, — уже за гранью.

— Вот именно поэтому и надо.

— А я-то думал, это мне пора наконец потрахаться.

Бек кладет руки на седло.

— Судя по тебе, потрахаться время от времени нужно всем. Когда ты в последний раз отвечал кому-нибудь одним мычанием?

Мне и правда приходится задуматься.

— Я… не помню.

— Хм. — Он садится на коня. — А когда в последний раз срывался от злости?

Я тоже забираюсь в седло и беру поводья.

— С Билли и Райдером.

Несколько недель назад.

— Но ты ведь все исправишь? Потому что теперь ты у нас изменившийся человек, после того как мисс Лейни Браун пробралась в твое крошечное черное сердечко?

— Вообще-то да.

Бек моргает, будто не ожидал, что я действительно соглашусь.

— Наверное, чертовски приятно больше не рычать на всех подряд и не беситься по любому поводу.

Чертовски приятно.

Остается только надеяться, что я смогу удержать это чувство еще немного.

А если мне повезет — навсегда.

— То есть ты хочешь сказать, что на праздники домой не приедешь.

Я зажмуриваюсь, зажимаю пальцами переносицу и начинаю считать от десяти в обратную сторону.

— Я не это говорю. Я говорю, что сейчас по уши в работе, пытаюсь закончить проект, и я бы сэкономила кучу времени, если бы…

— Ты будешь праздновать День благодарения без нас. — Мама замолкает.

На заднем плане слышится папин голос:

— Да это вообще бред какой-то!

Глаза начинает щипать от слез. Тем вечером у Уоллесов мне было так хорошо. Между Кольтом, Билли и Райдером все еще ощущалось напряжение, но оно определенно стало слабее.

А потом я звоню маме — и обо всем этом моментально забываешь. Меня снова засасывает в воронку ее обиды и моего чувства вины.

Ненавижу это.

Я больше не хочу с этим разбираться. Да, я рада провести День благодарения с Уоллесами, но, если честно, не меньше радуюсь тому, что мне не придется разбираться с родительским дерьмом.

И все равно паршиво знать, что своим решением остаться на ранчо я причиняю им боль.

— Да, на День благодарения я останусь здесь. Но на Рождество обязательно буду с вами, обещаю. Пожалуйста, постарайся понять. — Я изо всех сил сдерживаю слезы, потому что не хочу плакать. Хочу закончить этот разговор и жить дальше. — Ты сама говорила, что мне нужно много работать и найти настоящую работу. Вот я и стараюсь. Если этот проект получится действительно крутым, кто знает, какие двери он передо мной откроет?

Мама вздыхает.

— Ну, раз ты так говоришь. Просто мы расстроены. Мы не видели тебя уже несколько недель и очень ждали, что вся семья наконец соберется вместе.

А чего она не говорит?

Что она еще рассчитывала на мою помощь.

Обида в груди превращается в злость. Мне до смерти надоело подменять партнера, которым для нее должен быть мой отец.

— Я не хотела вас расстраивать. — Мне удается сохранить ровный тон. — Как я уже сказала, на Рождество приеду с фанфарами, хорошо?

Очередной вздох.

— Ладно. Будем скучать.

— Я тоже буду скучать.

— Удачи, Лейни.

И мама отключается.

Я смотрю на телефон и не понимаю, то ли рассмеяться, то ли расплакаться.

Как оказалось, решение я приняла правильное: День благодарения у Уоллесов проходит просто охренительно. Вырезка Бека, возможно, была одним из лучших блюд, которые я когда-либо пробовала — и нет, двусмысленности я не имела в виду. Кольт все еще не простил сестру, но они хотя бы держались вполне вежливо. И настроение у всех было праздничное. Мы пили великолепный виски и вино. А потом устроили танцы прямо на кухне во главе с Дином.

Но лучше всего было то, что Кольт затащил меня в гостевой туалет ради украденного быстрого перепихона.

Не думаю, что кто-то из нас уже готов рассказать его семье о наших отношениях, хотя уверена, некоторые его братья и сестра — в основном Бек — уже поняли, что между нами что-то происходит.

То есть мы с Кольтом даже не обсуждали, кто мы друг другу и к чему все это идет. Мы встречаемся? Мы только друг с другом? Или зависли где-то в этой туманной области между «больше чем друзья» и «парень с девушкой»?

Я почти уверена, что ни с кем другим он не спит. Я тоже. Нам безумно хорошо вместе, да.

Но мы до сих пор ни разу не поцеловались.

И факт остается фактом: у наших отношений есть вполне конкретный срок годности. Как только я проведу презентацию, получу одобрение семьи и запущу новый бренд вместе с сайтом, я отправлюсь…

Ну, пока не знаю куда.

Но точно знаю, что в Хартсвилле не останусь.

А Хартсвилл — вся жизнь Кольта. Он никогда отсюда не уедет, и я никогда не попрошу его об этом.

Даже думать о предстоящем разговоре больно. Я уверена, рано или поздно он состоится.

Но пока я с удовольствием притворюсь, будто эти драгоценные последние недели будут длиться вечно.

Через несколько дней после Дня благодарения я вношу последние штрихи в презентацию, когда загорается экран телефона.

Я снова была у него дома вчера вечером. Каждый раз, когда остаюсь после того, как Дин ложится спать, мы становимся все смелее. В этот раз после жаркого секса под легким градусом я едва не уснула, прижавшись к Кольту. А потом резко подскочила в панике, испугавшись, что нас застукает Дин и придется как-то объяснять наш крайне потрепанный вид.

Кольт подъезжает к моей квартире ровно в десять пятьдесят пять.

Я роняю скетчбук на колени и чувствую, как от предвкушения слегка кружится голова, когда Кольт выпрыгивает из «Шевроле».

Сразу видно, что он только что из душа. Волосы еще мокрые, а простая белая футболка прилипла к груди и животу там, где он не успел как следует вытереться.

Он улыбается, и сердце сбивается с ритма.

Он нашел время посреди рабочего дня, чтобы привести себя в порядок ради меня.

Чтобы собрать для меня обед для пикника.

— Чем занимаешься, Форт-Уэрт?

Я выпрямляюсь в импровизированном кресле, которое соорудила из нескольких тюков сена, найденных в амбаре под моей квартирой.

— Работаю. В это время дня свет такой красивый.

— Точно. — Он засовывает руки в карманы джинсов. — Желтый теперь наш новый цвет.

Я щурю один глаз от солнца, глядя на него снизу вверх. День яркий и ясный, солнечное тепло просачивается сквозь джинсы и рубашку.

— Ты начинаешь проникаться, да?

Уголки его губ дергаются.

— Может быть. Да. Идем. — Он вытаскивает руку из кармана и протягивает мне. — Я кое-что вкусненькое тебе принес.

Я подхватываю сумку, лежащую рядом на земле.

— Великие умы мыслят одинаково. Я тебе тоже кое-что принесла. Ну, только одно. Но очень хорошее.

В его глазах вспыхивает огонек.

— Ты правда принесла ее.

— Придется немного подождать и узнать. — Я позволяю ему поднять меня на ноги.

Его руки ложатся мне на бедра, и он притягивает меня к себе. Пахнет от него восхитительно: древесным гелем для душа и свежим бельем.

Он сжимает мои бедра и медленно скользит взглядом по лицу.

— Ты, блядь, такая красивая. Знаешь ведь?

— Ты мне достаточно часто об этом говоришь.

— И буду говорить дальше. Потому что это правда.

Его взгляд опускается на мои губы.

Воздух между нами буквально вибрирует от его совершенно очевидного желания меня поцеловать.

Я тоже до смерти хочу его поцеловать.

Но что-то внутри все еще тормозит.

Хотя теперь, возможно, уже по другой причине.

В глубине души я знаю, что влюбляюсь в этого ковбоя. И если позволю ему меня поцеловать…

Что будет, когда я окончательно и бесповоротно в него влюблюсь?

Что тогда?

Я тяжело сглатываю и цепляюсь указательным пальцем за шлевку его ремня.

— Хочешь, я покажу тебе, насколько мне нравится твой свежевымытый вид?

— Лейни.

— Что? — невинно спрашиваю я.

— Я вообще-то пытаюсь быть джентльменом. Сначала накормить тебя.

— И чем именно ты собираешься меня кормить?

Его ноздри раздуваются.

— Да пошло оно все. Ладно. В машину. Ты… ты вообще бесстыжая, знаешь?

— Это еще почему?

Теперь он уже тянет меня к пикапу.

— Потому что прекрасно знаешь: я всегда дам тебе то, чего ты хочешь. И ты просто… берешь и прямо просишь.

Сердце ухает вниз.

— Я тут пробую кое-что новое.

— Ну да, и я это ненавижу. — Он помогает мне забраться в машину, а потом смотрит прямо в глаза, вдруг совершенно серьезный. — Ты ведь знаешь, что мне это нравится? До черта сильно.

Я смеюсь, и внутри взмывает волна радости.

— Знаю.

— Примерно в миле отсюда есть старый навес для техники, — объясняет Кольт, включая передачу. — Оттуда лучший вид на всем ранчо. И сейчас им никто не пользуется, так что нам никто не помешает.

Все тело мгновенно оживает.

— Мне уже нравится.

Я поворачиваю голову и смотрю на него.

Он кажется… другим.

Словно легче.

Счастливее.

— Ты сегодня подозрительно бодрый.

Он меняет положение руки на руле.

— Так и есть.

Пауза. Потом он бросает на меня взгляд. В солнечном свете, падающем через лобовое стекло, его глаза кажутся скорее серыми, чем зелеными.

— Я извинился перед Билли и Райдером. Сначала нормально поговорил с ней обо всем этом, и она тоже извинилась. Потом поехал к Райдеру. Все прошло хорошо.

— Что? — Я выпрямляюсь на сиденье. — Это же потрясающе! Молодец.

Я знаю, насколько серьезный это шаг для Кольта — вот так опустить защиту.

— Было хорошо. И ужасно. Но в основном хорошо.

— Держать обиду — одно из самых мерзких чувств на свете. Будто назло кому-то сам себе нос отрезаешь.

Он кивает.

— Ага. Простить их… Я сказал ей правду. Что сначала не мог за них порадоваться, потому что сам давно не был счастлив. Сказал, что мне еще есть над чем работать…

— И ты работаешь над этим, открываясь девушке, которую ненавидишь. — Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разрастается что-то теплое и хорошее. Тянусь через консоль и похлопываю его по бедру. — Для меня большая честь.

Уголки его губ дергаются.

— Еще бы, Форт-Уэрт. А ты с мамой разговаривала?

Кольт знает, что мои родители были совсем не в восторге от того, что День благодарения я решила провести на ранчо. Мы вообще довольно много говорили о моей семье и о том, насколько она отличается от теплой и в целом вполне нормальной семьи Кольта.

Я качаю головой.

— Пыталась звонить, но она меня игнорирует. Мне плохо из-за этого. Но я еще хочу… ну, знаешь, провести какие-то границы. Отпустить эту злость. Всю злость из-за… всего.

— Ты когда-нибудь думала о терапии? — Кольт смотрит на меня. — Мне она чертовски помогла. Может, разговор со специалистом поможет тебе во всем этом разобраться. Потому что со стороны кажется, будто ты постоянно чувствуешь, что обязана бросать маме спасательный круг. Но это не твоя обязанность. Твоя мама взрослая женщина. Это она отвечает за то, чтобы самой держаться на плаву, а не ты. А твой отец… ну, сомневаюсь, что он когда-нибудь изменится.

Есть ли что-нибудь сексуальнее мужчины, который понимает?

Понимает тебя?

По-моему, нет.

— Знаю, — говорю я сдавленно. — И хочу это принять. Головой я понимаю, что ты во всем этом прав.

— Так поговори с кем-нибудь, чтобы не только понимать это головой, но и действительно в это поверить. Хочешь, я спрошу у своего терапевта, кого он может тебе порекомендовать?

Да чтоб тебя. Такое ощущение, будто сегодня этот мужчина поставил себе цель заставить меня в него влюбиться.

— Ты и правда настроен серьезно, — говорю я с улыбкой.

— Я вообще ничего в жизни не делаю наполовину.

— Я была бы очень благодарна.

— Считай, сделано.

Кольт основанием ладони переводит рычаг в режим парковки рядом с выцветшим красным сараем с металлической обшивкой и низкой крышей.

Мы выбираемся из машины. Сарай стоит на возвышенности у края огромного каньона, и отсюда открывается потрясающий круговой вид на Хилл-Кантри. От одного масштаба земель Уоллесов у меня перехватывает дыхание.

Я подхожу к краю каньона и смотрю на волнистые холмы. Листья уже вовсю меняют цвет, вспыхивая по всему пейзажу глубокими красными, оранжевыми и желтыми оттенками. Далеко у горизонта в воздух поднимается облако пыли.

— Это наше стадо. — Кольт подходит сзади. Прижимается щетинистой щекой к моей обнаженной шее и целует, заставляя меня вздрогнуть. — Утром у всех там все было в порядке, так что я смог ненадолго улизнуть.

Пульсация между ног становится невыносимой. Я завожу руку назад и зарываюсь пальцами в его влажные волосы.

— Ты раньше пользовался игрушками?

Он смеется мне в ямку под ухом.

— Да. Но не твоими. Ты точно не хочешь сначала поесть?

— О, ковбой, точно.

И тут он уже тащит меня внутрь сарая.

— Осторожность лишней не бывает, — говорит он. — Кто-нибудь все равно может проехать мимо. А я никуда торопиться не собираюсь.

Я хихикаю, пока он помогает мне подняться по лестнице на чердак с низким потолком. Здесь пахнет сеном и совсем не так затхло, как внизу. Кольт расстилает одеяло, и через секунду мы уже набрасываемся друг на друга.

Он стягивает с меня рубашку. Я расстегиваю его джинсы и прижимаюсь губами к шее. Он спускает мои джинсы, а я сбрасываю кеды, чтобы окончательно выпутаться из штанин.

Для начала декабря день на удивление теплый, а внутри сарая еще жарче.

Но кожа все равно покрывается мурашками.

Его прикосновения — это все.

Нежные. Нетерпеливые. Собственнические.

Он укладывает меня на спину, оставляя в одном лифчике и трусиках, а сам ложится рядом на бок. Твердая выпуклость между его ног упирается мне в бедро.

Взгляд Кольта медленно скользит по моему телу. Он резко втягивает воздух и проводит ладонью вверх по животу. Приподнимает лифчик, обнажая грудь, мягко обхватывает ее ладонями и проводит большими пальцами по соскам именно так, как я люблю.

— Ты везде красивая, милая, — бормочет он затуманенным голосом.

Его рука движется ниже. Пальцы цепляют край трусиков и стягивают их вниз. Меня прошивает вспышка возбуждения, когда он снимает их с моих ног и отбрасывает в сторону.

Ниже пояса я совершенно голая.

Кольт обхватывает ладонью внутреннюю сторону моего бедра и отводит ногу, широко раскрывая меня перед собой.

Глядя вниз, он шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Ты правда настолько мокрая, что это видно?

Я киваю.

— Ты же лучше всех умеешь меня ненавидеть, помнишь? Видимо, меня это заводит.

Он ухмыляется.

— Хорошая была фраза.

— Ты такой мудак.

— Есть такое. — Он со стоном вводит в меня палец и начинает целовать грудь, поднимаясь выше. — Готова? Покажи, что принесла.

Я тянусь к сумке, которую бросила где-то за нами. Рука дрожит.

Мне безумно нравится, с каким энтузиазмом он хочет попробовать это вместе.

Я достаю игрушку. Фиолетовую — господи, зачем я вообще выбрала фиолетовую? — с толстым стержнем в форме члена и округлой головкой.

Губы Кольта изгибаются в ухмылке, хотя взгляд становится темнее.

— Это будет весело. Можно?

Он вытаскивает из меня палец. Напоследок проводит им по клитору так, что перед глазами вспыхивают звезды, а затем протягивает руку.

Я отдаю ему вибратор. В его огромной ладони тот выглядит смешно маленьким. Кольт подбрасывает его и ловит.

— Увесистая штука.

Он находит кнопки у основания и включает.

— Знакомый звук.

Я толкаю его в плечо.

— Ты хоть знаешь, как им пользоваться?

— Еще как.

Я смотрю, как он опускает игрушку между моих ног, и все мое тело натягивается, словно тетива, готовая сорваться.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше видеть, как он прижимает вибрирующую головку к моему клитору.

— Кольт.

У него дергается челюсть.

— Так хорошо?

— Очень.

— А внутри тебе тоже нравится?

Он опускает игрушку чуть ниже, упирая головку во вход.

Ноги начинают дрожать.

— Да.

Его кадык дергается, когда он осторожно вводит вибратор чуть глубже.

— Продолжай говорить со мной.

— Делай… как ты обычно делаешь, — выдыхаю я.

Он тихо смеется низким, бархатистым смехом.

— Как я обычно…

— Как ты меня трахаешь.

— А. Значит, двигать им туда-сюда.

— Именно.

Он хмурится от сосредоточенности, упирает язык в уголок рта, а затем начинает вводить игрушку внутрь, вытаскивать и снова прижимать к клитору.

Это самое непристойное зрелище, которое я когда-либо видела: Кольт трахает меня моим собственным вибратором.

Оргазм поднимается все выше и выше.

Я уже так близко.

Он снова вводит вибратор внутрь.

— О боже, Кольт. Идеально. Вот так. Именно… ох, вот так.

Мне нравится, с каким сосредоточенным выражением он смотрит на меня.

— Покажи мне то, что я люблю видеть. Покажи, как сильно я заставляю тебя кончать.

Он вводит вибратор глубже, попадая именно туда, куда нужно. Потом медленно вытаскивает. Снова вводит. И опять медленно вытаскивает.

А затем прижимает его к моему клитору. Одновременно наклоняется и втягивает сосок в рот.

Я запрокидываю голову.

— Ты… да пошел ты, Колтон. Ты неприлично хорош в этом.

Он снова тихо смеется.

— Мне нравится тебя изучать.

Сердце переворачивается.

Он берет в рот второй сосок — и я срываюсь.

Оргазм накрывает меня мощными волнами. Я хватаюсь за него, прячу лицо у него на шее и впиваюсь ногтями в кожу.

— Кольт… ох, черт. Черт. Кольт.

Он целует меня в челюсть, в щеки.

— Я здесь, милая. Ты идеальна. Продолжай кончать.

И я продолжаю.

Кажется, это длится целую вечность. Когда я наконец прихожу в себя и открываю глаза, Кольт уже выключил вибратор и отбросил его в сторону. Он расстегивает джинсы. Достает член. Натягивает презерватив.

Я раздвигаю ноги, а он устраивается между ними, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Он тяжелый, прижимает меня к полу. Доски впиваются в шею и лопатки.

Мне нравится это ощущение — будто не хватает воздуха.

Одним глубоким, сокрушительным толчком он входит до конца.

Меня распирает почти до боли.

И мне это нравится.

Кольт все время смотрит мне в лицо, не отрывая глаз, пока начинает двигаться надо мной и внутри меня. Просовывает руку между нашими телами, лаская клитор, затем соски.

Внутри все судорожно сжимается.

Господи, неужели я сейчас кончу второй раз?

Такого со мной еще никогда не было.

Вообще никогда.

— Посмотри на себя, — говорит он с улыбкой. — Идеальная маленькая принцесса, которая позволяет мне трахать ее прямо среди сена и грязи. Тебе нравится, да, Даллас?

Я улыбаюсь.

— Пошел ты. Я же сказала, не называй меня так.

— Не нравится? Тогда почему ты сейчас кончишь?

Я провожу ладонями вверх по его бокам, сжимая мышцы, которые напрягаются и расслабляются под пальцами. Он особенно сильно толкается в меня, грудь подпрыгивает, а дыхание перехватывает.

— Потому что ты меня изучаешь.

Он прижимается лбом к моему.

— Форт-Уэрт. Эксперт по LEGO. Огромное сердце. И категорически против поцелуев.

Я выдыхаю смешок, когда он проводит большим пальцем по клитору.

— И за это я извиняться не собираюсь.

Хотя сейчас я очень, очень хочу тебя поцеловать.

Просто мне страшно.

— Я и не прошу.

Тело выгибается навстречу чистой, почти болезненной волне удовольствия, от которой хочется плакать.

Я кончаю.

Снова.

Через мгновение кончает и он.

Прижавшись губами к моей шее, Кольт тяжело выдыхает:

— Я знаю, что тебе страшно, милая. Мне тоже. Но я здесь. И я стараюсь. Я хочу… хочу, чтобы у нас получилось.

Он носом касается впадинки под моим ухом.

— Я хочу тебя.

Черт.

Теперь я и правда плачу.

Слезы счастья.

И грусти.

Я ничего не говорю. Просто обнимаю его и позволяю ему обнимать меня.

И все это время думаю только об одном: может, именно так Кольт просит меня остаться?

Песенка из «Холодного сердца» крутится у меня в голове, пока я в последний раз пробегаю глазами по заметкам.

По вечерам наконец-то стало прохладно, так что после ужина мы с Дином и Кольтом устраиваемся втроем на их диване и смотрим фильмы. За последние четыре вечера Дин трижды выбирал «Холодное сердце», и, кажется, к этому моменту я уже выучила весь мультфильм наизусть.

Я улыбаюсь своему отражению в зеркале, хотя меня тут же накрывает новой волной нервозности.

Наконец-то настал день презентации.

Не то чтобы я впервые с таким сталкиваюсь. Название «Ранчо Дабл-Ю» уже получило одобрение, как и часть цветовой палитры. Я довольно уверена и в остальных концепциях: главной странице сайта, логотипе и нескольких слоганах. Последние пару месяцев я пахала как проклятая и чертовски горжусь тем, что у меня получилось.

В расклешенных джинсах и рубашке на пуговицах я выгляжу мило. Хотелось чего-то непринужденного, но в то же время достаточно собранного — своеобразный реверанс в сторону ковбоев и ковбойш, перед которыми мне через несколько минут предстоит выступать в доме Пейдж и Дейла.

И все же я нервничаю.

Очень, очень сильно.

Будем честны, ничего удивительного. Я всегда переживаю за свои проекты. Но этот ощущается иначе.

Потому что он и есть другой.

У меня какое-то странное предчувствие, что после него все уже никогда не будет прежним. Работа здесь — то, что я согласилась на нее, познакомилась с этими людьми, — изменила меня так, как я и представить не могла.

Уоллесы стали мне очень дороги.

А значит, мне не все равно, что они думают.

Вчера вечером я отправила всей семье письмо с прикрепленной презентацией. Каждый ответил коротким «спасибо!» или «не терпится посмотреть подробнее». Но с тех пор — тишина. Даже Кольт ничего не сказал, хотя я знаю, что он по уши в работе и пытается наверстать все, что накопилось на ранчо. Вчера мы впервые за долгое время не проводили вечер вместе: мне нужно было внести последние штрихи в презентацию и отрепетировать выступление.

Я скучаю по нему.

И по Дину тоже.

Гораздо сильнее, чем следовало бы.

Телефон звонит так неожиданно, что я вздрагиваю. Подбежав к кухонному столу, вижу на экране имя мамы.

— Привет. — Я даже не пытаюсь скрыть удивление. — Я тебе звонила.

— Привет, Лейни. Знаю. Прости, я просто… Мы скучали по тебе на День благодарения. Я скучала.

Старая добрая попытка вызвать чувство вины.

Забавно, но вместо вины я ощущаю лишь раздражение.

— Я тоже по тебе скучала. Слушай, я бы с удовольствием поговорила, но мне буквально сейчас нужно выходить. Еду презентовать Уоллесам свои идеи.

— О! Точно. Ты говорила об этом в голосовом сообщении. Удачи. Я уверена, им понравится все, что ты покажешь.

Прямо эмоциональные американские горки.

Сначала мама говорит, что мой собственный бизнес по созданию брендов — это «не настоящая работа», а теперь хвалит меня за то, что я хорошо с ней справляюсь.

Так что из этого правда? — хочется спросить мне. Вы одобряете мой выбор или нет?

И вдруг я понимаю: да, мне бы хотелось получить одобрение родителей, но, кажется, оно мне больше не нужно.

Я горжусь своей работой. Уоллесам до сих пор действительно нравились мои идеи. Клиенты довольны.

А что, если просто поверить внутреннему ощущению, которое говорит, что я наконец-то двигаюсь в правильном направлении? Что, если позволить маме с папой думать все, что им хочется, а самой просто… делать то, чего хочется мне?

Я мысленно благодарю Бога за то, что недавно все-таки связалась с психологом, которого посоветовал психотерапевт Кольта. Мне еще над многим предстоит работать, но впервые кажется, что я иду туда, куда нужно.

Вздохнув, я натягиваю улыбку.

— Спасибо, мам. Для меня это много значит. Я нервничаю, но и ужасно волнуюсь в хорошем смысле. Мне очень понравилось работать над этим проектом. Я буду скучать по этому месту.

Я оглядываю свою прекрасную квартиру, и грудь болезненно сжимает.

После того как Уоллесы выберут логотип, шапку сайта, слоган и цвета и дадут добро двигаться дальше, мне еще придется собрать сам сайт. Но на это уйдет неделя. Максимум две.

А потом я действительно закончу.

И понятия не имею, что чувствую по этому поводу.

— Ты в порядке? — спрашивает мама. — У тебя голос какой-то… странный.

Я сглатываю.

— Все нормально. Просто я не ожидала, что мне здесь настолько понравится. Ранчо, ковбои и вообще все это.

— И есть какой-нибудь конкретный ковбой, который приглянулся тебе особенно?

— Один — да. Но ничего серьезного. И быть не может, сама понимаешь.

Врушка.

— Конечно, ведь ты уезжаешь. Но немного развлечься никому не вредило. Молодец.

Глаза начинает щипать.

— Ага. Было весело.

— Иногда полезно как следует оторваться. Особенно перед тем, как снова начнешь искать работу. Я так рада, что ты вернешься домой, хотя бы ненадолго.

Живот сводит.

Я понятия не имею, куда отправлюсь дальше, но очень надеюсь, что не обратно домой, в Форт-Уэрт. Аренда моей квартиры в Остине заканчивается в конце декабря. Рискнуть и продлить договор?

Но и это почему-то кажется неправильным.

Раньше я бы рассказала маме обо всем этом.

О Кольте. О ребрендинге. О самом ранчо.

Мне казалось, я делилась с ней подобным потому, что мы близки и мне хотелось, чтобы она была частью моей жизни.

Теперь я начинаю подозревать, что рассказывала ей обо всем именно потому, что мы были слишком близки.

Я делилась хорошими новостями и радостными событиями в надежде поднять ей настроение. Сделать ее день хоть немного менее паршивым.

Мне нужно научиться тому принятию, о котором говорил Кольт, и смириться с тем, что я не могу сделать ее счастливой.

Мне нужно принять, что она никогда не станет для меня тем примером, каким я всегда хотела ее видеть. Как сказал Кольт, папа не изменится. И мама тоже.

Но она всегда будет меня любить. Всегда будет готова выслушать или помочь. И всегда будет рядом, даже если вместе с ней неизменно прилагается мнение, которое не слишком-то совпадает с моим.

И от этого я чувствую себя… свободной.

Мне больше не нужно отодвигать собственные желания в сторону, чтобы быть для нее спасательным кругом. Она не одобряет мой выбор? Да, будет неприятно. Но теперь на кону только мое будущее. Не наше общее.

Я отвечаю только за себя. Не все, что я делаю, обязано радовать маму, потому что, если уж начистоту, у меня никогда и не было сил сделать ее счастливой.

Кажется, это урок, который следовало усвоить еще в детском саду.

Но лучше поздно, чем никогда, правда?

— Я не уверена, что хочу возвращаться домой. — Не верится, что я только что сказала это вслух.

— Что? Ты нашла где-то работу? Почему мне не сказала?

— Я начала сомневаться. — Делаю паузу, тщательно подбирая слова. — Насчет того, чтобы бросать свой бизнес по брендингу.

Тишина.

А потом:

— Но это же не может быть настоящей работой.

— Мам, ты сама предложила мне взяться за этот проект на ранчо. Ты сказала, что он приведет меня к «настоящей работе». Так и вышло. Мой бизнес по брендингу — настоящий, и я думаю, что смогу зарабатывать настоящие деньги, если продолжу его развивать. Я не ожидала, что мне понравится работать с клиентом из этой сферы, но оказалось, что я в восторге. И это заставило меня задуматься…

— А почему бы тебе не приехать домой и не подумать обо всем здесь?

Еще чего.

— Я достаточно хороша, чтобы зарабатывать этим на жизнь, мам. Наверное, в глубине души я и раньше это знала, но все эти собеседования в фондах прямых инвестиций заставили меня усомниться в себе буквально во всем. — Я невесело усмехаюсь. — Не знаю. Думаю, мне нужно дать себе шанс применить все, чему я научилась в бизнес-школе, к собственному чертову бизнесу и посмотреть, куда это меня приведет.

Кто я вообще такая?

С каких пор я рискую?

С каких пор ставлю себя на первое место?

— Я… даже не знаю, что сказать, — наконец отвечает мама. — А куда ты хочешь поехать?

— Не знаю. Пока. Разберусь. Мне нужно сначала пережить эту презентацию, а потом…

— Этот ковбой ведь тут ни при чем?

Закатив глаза, я тянусь за ноутбуком.

— Мам, мне пора. Спасибо, что позвонила. Я тебя люблю.

— Лейни! Подожди. Я переживаю…

— Со мной все хорошо. Лучше, чем когда-либо, если честно. Просто поверь мне, ладно?

Я чуть не добавляю: «Я никогда тебя не разочаровывала и не собираюсь начинать сейчас».

Но пора взглянуть на все иначе.

Я больше не собираюсь разочаровывать саму себя. Раньше я делала это слишком часто.

Хватит.

Поэтому я прощаюсь с мамой и кладу трубку.

Убираю ноутбук в большую сумку, следом кладу блокнот и распечатанные экземпляры презентации, которые сделала сегодня утром в офисе ранчо.

Глубоко вдохнув, хватаю ключи и выхожу навстречу декабрьскому солнцу.

Сначала мне кажется, что это мираж.

Ковбой, который ждет меня у двери офиса, слишком горяч, широкоплеч и красив, чтобы существовать на самом деле.

На нем темно-синие джинсы и куртка из более светлого денима. Пряжка ремня поблескивает на солнце, а шляпа отбрасывает тень на четкую линию его челюсти.

Он прислонился к стене. Одна нога стоит на земле, другая упирается сапогом в стену, колено согнуто. Большие пальцы зацеплены за шлевки ремня.

И дверь рядом с ним — та самая, в которую я вошла в свой первый день на ранчо. Та самая, из которой Кольт вылетел после того, как устроил отцу разнос за то, что тот меня нанял.

Заметив мое приближение, он поднимает голову.

Ага. Этот ковбой определенно настоящий. И он определенно щурится на меня тем самым знакомым взглядом, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

Я паркуюсь и глушу двигатель. Выбравшись из машины, закидываю сумку на плечо.

— Что ты здесь делаешь?

— Тебя жду.

Он отталкивается от стены и неспешно направляется ко мне. Снимает сумку с моего плеча, наклоняется и целует меня в щеку, царапая щетиной.

— Привет, Форт-Уэрт.

Соски мгновенно твердеют. Если бы не бюстгальтер с плотными чашками, они бы сейчас торчали сквозь рубашку, как фары.

— Привет, Кольт.

— Рад, что мы наконец разобрались с именами. — Он закидывает мою сумку себе на плечо. — Сегодня большой день. Ты отлично справишься.

Я смотрю на него снизу вверх, и где-то за грудиной раздувается счастливый пузырь.

— То есть ты не собираешься торпедировать мои идеи, как только я открою рот?

Его глаза сверкают. Буквально сверкают — будто ему так же весело и так же внезапно хочется меня, как мне его.

— Ничего не обещаю. Но шансы у тебя хорошие.

— Вот те на. — Я цокаю языком. — А я-то думала, мне удалось изменить твое мнение насчет… ну, перемен. И брендинга. И вашей совершенно реальной необходимости в новом сайте.

Его взгляд опускается на мой рот.

— Ты чертовски убедительна.

— Спасибо. — Я выдыхаю. — Я нервничаю.

— Чего? Почему? Ты же понимаешь, что там тебя все обожают. — Он кивает в сторону офиса. — Все уже дали добро на «Дабл-Ю». Ты их порвешь, Лейни.

Меня вот-вот стошнит, но улыбка все равно расползается по лицу.

— Никогда бы не подумала, что именно ты будешь меня подбадривать.

— Милая, у нас тут либо ничего никогда не меняется, либо все меняется в один миг. Привыкай.

Дверь открывается, и мы оба поворачиваем головы. На пороге появляется Бек с понимающей ухмылкой.

— Вы двое. — Он указывает на нас. — Кто бы там сейчас ни собирался лечь… то есть что бы там сейчас ни собиралось произойти…

— Не смешно, — бурчит Кольт.

А я смеюсь, потому что меня переполняет восторг от мысли, что мой ковбой, похоже, настолько мной увлечен, что об этом уже знают все. В животе странно переворачивается при мысли: интересно, Кольт говорил обо мне с Беком? Из всех братьев именно Бек, кажется, ближе всего к нему — его правая рука.

— …это может подождать до презентации Лейни, — заканчивает Бек. — Все уже места себе не находят, хотят узнать, что наша творческая гениальная голова для нас придумала.

Я закатываю глаза и заправляю волосы за ухо.

— Никакой я не гений…

— Зато творческая. И скоро станет чертовски большим именем в наших краях. — Кольт кладет ладонь мне на затылок и слегка сжимает. — Запомни мои слова.

Выражение лица Бека смягчается, когда он смотрит на нас.

— Вы двое вообще-то чертовски мило смотритесь вместе.

— Чего так удивляешься? — огрызается Кольт. — Я иногда умею быть милым.

Я ухмыляюсь.

— Судя по всему, очень иногда…

— Как солнечное затмение, — кивает Бек.

— Единственная мутная хрень, которую я сейчас вижу, стоит прямо передо мной, — говорит Кольт и сам смеется над собственной шуткой. — Ну ладно, это было неплохо.

Теперь уже Бек закатывает глаза.

— Давайте закончим с этим делом, чтобы потом отпраздновать.

Но теперь я думаю совсем о другом.

А мы с Кольтом вообще вместе?

Он считает меня своей девушкой?

Я не хотела поднимать эту тему, потому что мне до безумия нравится то, что между нами происходит, чем бы оно ни было. И все же мне хотелось бы, чтобы он сделал это официальным. Даже если это здорово все усложнит для нас обоих.

Судя по тому, что, когда мы заходим внутрь, он так и не убирает ладонь с моей шеи, ему тоже хочется сделать все официальным.

Но он пока ничего не сказал.

Так что кто знает, что будет дальше?

Пока.

Это слово продолжает отскакивать у меня в голове.

Я постоянно слышу, что время решает все. На бумаге момент для нас просто отвратительный. Он отец-одиночка с огромным эмоциональным багажом, который до сих пор всего лишь пытается выжить. А я наконец готова начать настоящую карьеру после того, как целую вечность пахала на учебе как проклятая.

Эти две сюжетные линии могут пересечься, но едва ли способны сложиться в одну.

Если только…

Если только Кольт не готов перестать жить в режиме выживания.

И если только я уже не начала настоящую карьеру, просто до сих пор не позволяла себе это признать.

Мы идем к конференц-залу в конце короткого коридора. Уже отсюда слышно, как семейство Уоллес громко и оживленно переговаривается.

— Ого, Билли, а ты и правда стала веселее, — говорит Тейт.

— Ну, а то, — отвечает Билли с набитым ртом. — Я вообще-то готовлюсь к совершенно новой карьере. Знаете, той самой, где я буду рассказывать нашему сообществу, как прекрасно жить бок о бок с животными. В общем, творить добро и всякое такое.

Родители дали Билли добро на запуск программы терапии с животными, о которой она уже давно говорит. Я ужасно за нее рада. А еще я предложила помочь ей с сайтом и брендингом. Я даже не успела закончить свою речь, как она набросилась на меня с объятиями и тут же наняла.

Громкий смех Мака разносится по всему зданию.

— И при этом быть чертовски крутой, пока творишь все это добро. Горжусь тобой, Би.

— Я тоже собой горжусь, — отвечает Билли.

Кто-то хлопает в ладоши, и спустя секунду я понимаю, что это Нэш, потому что он говорит:

— И не будем забывать, что у нас тут еще появился влюбленный Ромео, а Кольт наконец перестал вас ненавидеть.

— Не благодарите, — невозмутимо отвечает Кольт.

Он кладет ладонь на дверь конференц-зала, хотя та и так открыта, и жестом пропускает меня вперед.

— После вас, мисс Браун.

Еще одна дрожь.

Мне нравится, когда он вежлив. Почти так же сильно, как когда он до неприличия груб.

Сердце сбивается с ритма, когда я вижу всю семью за огромным дубовым столом конференц-зала. Пейдж сидит во главе стола, Дейл — справа от нее. Вокруг расположились их дети, а шляпы лежат на столе тульями вниз, полями вверх.

В комнате шумно, вокруг голоса, улыбки и запах улицы, и вдруг меня пронзает одна-единственная мысль.

Вот это.

Я хочу вот это.

Уоллесы так тесно связаны друг с другом. Иначе и быть не может, если они хотят, чтобы животные были живы и здоровы, а ранчо продолжало работать. И вдруг я особенно остро понимаю, насколько разобщена моя собственная семья. Все эти молчаливые паузы, вечная погруженность каждого в свои проблемы — все это только отдаляет нас друг от друга.

Я дрожу, улыбаясь и здороваясь со всеми. Да, я нервничаю.

Но мне кажется, я еще и начинаю осознавать что-то настолько важное, что это потрясает меня до самого основания.

— Как же я рад, что этот день наконец настал. — Дейл поднимается и подходит ко мне, чтобы пожать руку. Потом переводит взгляд на Кольта, который раздает копии презентации братьям, сестре и матери. — И кстати, отличная работа. Ты все-таки перетянула моего сына на нашу сторону.

— Это было непросто. — Я встречаюсь взглядом с Кольтом через комнату. — Но я люблю трудные задачи.

Билли подходит и заключает меня в объятия.

— Он по уши в тебя втрескался, сестренка, — шепчет она мне на ухо. — Думаю, отчасти поэтому он и смягчился насчет нас с Райдером. Он счастлив. Или хотя бы счастливее. Спасибо тебе за это.

Я крепче обнимаю ее.

— Я тоже счастлива. И еще раз спасибо, что приняли меня здесь, на ранчо. Мне правда было очень приятно. Ну, если не считать самого начала…

— Зато финал от этого будет еще слаще, правда? — Билли отстраняется и кладет ладони мне на плечи. — Ты же знаешь, мы тут всегда не против немного выровнять соотношение мужчин и женщин на ранчо.

— Всегда, — добавляет Пейдж.

Я смеюсь, чувствуя, как лицо заливает жар.

— Вы все слишком добры ко мне. У вас здесь и правда нечто особенное, на ранчо «Дабл-Ю».

— Вижу, что ты сейчас сделала, — говорит Бек, поднимаясь, чтобы тоже меня обнять.

Почему здесь все так любят обниматься?

Словно прочитав мои мысли, Бек шепчет:

— Надеюсь, ты останешься и посмотришь, что будет дальше. Ну, после того как закончишь этот проект. А потом сможешь взяться за мой — для «Хоумстед Хен». Можешь жить на ранчо столько, сколько захочешь.

— Хватит вести себя как мутный тип, иди сядь, — говорит Кольт, подходя ко мне. — Ты меня слышал, Бенджамин Беккер.

Брови Бека взлетают вверх.

— Полное имя. Значит, он настроен серьезно.

— Ты задница, — Кольт хмуро смотрит на него через мое плечо.

Но Бек лишь улыбается.

— Удачи, Лейни. Я болею за вас. То есть за тебя. Я болею за тебя.

Меня поражает, насколько разные эти два ковбоя. Внешне они достаточно похожи — рост, телосложение, этот фирменный прищур, — но характеры у них полные противоположности.

Хотя я почти уверена, что внутри они сделаны из одного материала.

Они ценят одно и то же.

Семью. Тяжелый труд. Честность.

А может, я просто все это себе придумала, потому что, если уж по правде, Бека я знаю не так хорошо.

Но мне хотелось бы узнать его лучше.

Господи, ты ведь хочешь остаться, да?

Я отталкиваю эту пугающую мысль и прочищаю горло.

— Раз все собрались, можем начинать?

Пейдж разводит руками.

— Сцена твоя.

— Экран должен работать. — Нэш поднимает пульт и кивает на огромный телевизор, висящий на стене у меня за спиной. — Кабель для подключения прямо там.

Тишина, опустившаяся на комнату, пока все рассаживаются, а я подключаю компьютер, действует на нервы. Как время могло пролететь так быстро? Кажется, я только вчера приехала на ранчо, а теперь уже собираюсь проводить презентацию. Еще один проект подходит к концу. Но этот останется со мной так, как не оставался ни один предыдущий.

Не знаю, хорошо это или плохо.

Зато я знаю, что очень, очень горжусь тем, что сейчас собираюсь показать.

Поэтому я собираю всю свою храбрость, расправляю плечи и начинаю.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы приняли меня в Хартсвилле с распростертыми объятиями. Ну, за одним-двумя примечательными исключениями.

Кольт поднимает руку.

— Виновен.

Мне стоит огромных усилий не уставиться на него. Он сидит справа от меня, положив ладони на подлокотники кресла. Лодыжка одной ноги лежит на колене другой, сам он чуть откинулся назад, и все его огромное тело выглядит расслабленным, спокойным.

— Смотрите-ка, научился признавать, когда неправ, — Мак толкает брата в плечо. — Мне нравится новый Кольт.

Мне тоже.

Чертовски сильно.

— То, что вы здесь создали, невероятно. Я понимаю, что сохранить ранчо удалось благодаря труду многих поколений, но при этом вижу, как каждый из вас привносит в семейное наследие что-то свое. Вам действительно есть чем гордиться.

Дейл кладет ладонь на сердце.

— Для меня это очень много значит, Лейни. Спасибо.

Я наклоняюсь к ноутбуку, нажимаю кнопку и запускаю презентацию. Перехожу к слайду, где изложена логика моей концепции.

— Здесь очень важны традиции, — продолжаю я. — Не только потому, что они связывают вашу семью воедино, но и потому, что благодаря им вы знаете, кто вы. Именно они отличают вас от других. Делают Уоллеса Уоллесом.

Я чувствую на себе взгляд Кольта. Поворачиваюсь и вижу тот самый его прищур.

— Я постаралась передать это в новом брендинге. История здесь играет огромную роль. Но не меньшую играет и стремление к новому. Вы выживаете благодаря традициям прошлого, но при этом не перестаете смотреть в будущее. Программа Билли по терапии с животными — прекрасный пример. Как и программа подготовки к гонкам вокруг бочек.

— Вот черт. — Тейт запускает руку в волосы. — Ты так говоришь, будто мы тут настоящие профессионалы или типа того.

— Вы лучшие в своем деле. — Я переключаю слайд. — И это не секрет. Думаю, новый бренд должен опираться на ваше наследие — на прошлое — и при этом ясно показывать, что вы несете эти традиции с собой в будущее, не забывая о возможностях и энергии настоящего.

Тейт открывает рот, но Кольт шикнет на него.

— Все нормально, — говорю я. — Тейт, ты хотел что-то добавить?

— Добавит в конце презентации, — отвечает за него Кольт. — Сейчас слово Лейни. Мы все слушаем.

В груди нарастает странное, не совсем неприятное давление.

Весь этот обмен занял секунд двенадцать. Большинство людей через минуту даже не вспомнили бы, что он вообще был.

А я никогда не забуду, насколько значимой и важной заставил меня почувствовать себя Кольт, просто не позволив меня перебить.

Всю жизнь меня учили сначала думать обо всех остальных. Сначала слушать всех остальных и только потом — если вообще останется место — говорить самой.

А Кольт сейчас говорит мне говорить.

Говорит всем остальным, что сейчас я важнее.

Он бы обязательно отпустил какую-нибудь грязную шуточку насчет того, что я «первая».

И именно в этот момент я понимаю, что влюблена в Кольта Уоллеса.

Стоя перед всей его семьей, я едва удерживаюсь на ногах под тяжестью того, что происходит внутри меня. Между нами. Вокруг нас.

Я его знаю.

Но, возможно, он знает меня еще лучше.

Он все это время очень внимательно за мной наблюдал.

И не только это.

Он дает мне то, чего даже я сама не знала, что мне нужно: разрешение занимать место, не доказывая сначала, что я его заслужила, и добиваться того, чего хочу.

Теперь давление нарастает и за глазами.

Это ужасно.

Это прекрасно.

Что бы это ни было, я, черт возьми, профессионал.

Поэтому я моргаю, прогоняя слезы, и переключаюсь на следующий слайд с выбранной цветовой палитрой. Потрясающее сочетание теплых землисто-желтых оттенков, глубокого бирюзового и насыщенного алого.

Пейдж ахает и прикрывает рот ладонью.

Лицо Билли озаряется широкой улыбкой.

Дейл хлопает в ладоши и тут же виновато морщится.

— Прости, прости. Не хотел перебивать.

Смеясь, я скрещиваю руки на груди.

— Полагаю, это значит, что вам нравится увиденное?

— Лейни, я в восторге.

Черт возьми, у Дейла что, слезы в глазах? Я ведь еще даже не добралась до самого интересного.

Кольт бросает на отца взгляд.

— После презентации, помнишь?

— Да все нормально, правда. Я люблю совместную работу, — отвечаю я.

— А я больше люблю слушать, как ты говоришь о своей работе, — отзывается Кольт.

На лице Нэша появляется ехидная ухмылка.

— Лейни и Колтон сидели на трубе, целовались: це-ло-ва-а…

— Заткнись, — невозмутимо говорит Кольт.

— Заставь.

Дейл опускает щеку на ладонь.

— Господи, дети. Лейни там буквально богоугодным делом занимается — пытается сделать ранчо еще прибыльнее, чтобы, когда я передам его вам, никто из вас не переживал из-за денег. Но теперь я начинаю думать, что лучше вообще оставлю его ей.

Билли кивает.

— Женская сила.

— В общем, — продолжаю я с улыбкой, — палитру я оставила довольно нейтральной, сохранив желтые оттенки, которые мы выбрали вместе с Дином. Я вдохновлялась тем, что видела на ранчо. Сейчас здесь потрясающее время года, и мне хотелось передать это в цветах.

Сердце подбирается к самому горлу, когда я переключаюсь на следующий слайд.

Вот она — главная часть моей презентации.

Сами логотипы.

Я неделями перебирала идеи. Сначала согласилась с Кольтом, что подков лучше избегать, чтобы не повторять логотип ранчо «Лаки-Ривер». Вместо этого сосредоточилась на лошадях, амбарах, лонгхорнах и тому подобном.

Но ничего не казалось правильным.

А поскольку я все-таки решила оставить название «Дабл-Ю», мысль о двух переплетенных подковах снова и снова возвращалась ко мне. Поначалу это казалось слишком очевидным решением, но потом я начала играть с буквами в духе монограммы, только выполненными в грубоватом, буквально «клейменом» стиле, — и вдруг все встало на свои места.

Теперь логотип выглядит так: две переплетенные подковы, концами вверх, вместе образуют букву W. Под ними надпись «Ранчо Дабл-Ю» классическим шрифтом с засечками, но с легким вестернским оттенком.

Я показываю несколько вариантов одной и той же идеи, каждый немного отличается от исходного логотипа. В одном все выполнено белым на фоне бархатцево-желтого цвета. В следующем я добавила бирюзовый и глубокий бордово-красный.

Это совершенно не похоже ни на что из того, что я делала раньше.

Все внутри меня распирает от гордости, когда я смотрю на свою работу.

Если честно, когда я только приехала сюда и Кольт встретил меня своим вечным недовольством и сигарами, я вообще не была уверена, что смогу создать хоть что-нибудь путное.

Но я не сдалась.

И чертовски горжусь тем, что получилось.

Даже несмотря на то, что в комнате повисает мертвая тишина.

Серьезно, сейчас можно услышать, как булавка падает.

Я оглядываю сидящих за столом, пытаясь понять, что происходит. Это не то, чего они ожидали? Палитра им понравилась, значит, с логотипами я ведь не могла промахнуться настолько сильно.

И тут раздается хлопок.

Я моргаю, а сердце словно болезненно замирает, когда Кольт встает и хлопает снова.

И еще раз.

Медленно.

— Ты мне сейчас гольф-аплодисменты устраиваешь? — Я могу только смотреть на него, одновременно запаниковав и совершенно растерявшись.

Он качает головой, но продолжает хлопать.

— Я устраиваю тебе аплодисменты в стиле «святое дерьмо, ты попала точно в цель». Я не знаю, какой логотип выбрать, потому что мне нравятся все.

Билли вскакивает на ноги.

— Лейни, это заслуживает оваций стоя. Я в полном восторге.

— Лей-ни, — начинает скандировать Мак, тоже поднимаясь.

А потом на ноги встают все и начинают выкрикивать мое имя.

— Лей-ни. Лей-ни. Лей-ни.

Я прикрываю лицо ладонью, и глаза снова наполняются слезами.

— Но я еще даже не дошла до слоганов! И до идей для страниц сайта! И визиток, фирменных бланков, мерча и… ну, всего остального.

Но они продолжают скандировать мое имя.

Я краснею так сильно, что наверняка становлюсь цвета помидора.

Меня всегда учили: на работе нельзя плакать.

Никогда.

Это непрофессионально и заставляет окружающих чувствовать себя неловко.

До сих пор мне удавалось соблюдать это правило.

Но сейчас…

Не знаю.

Я вдруг думаю: а что, если никаких правил больше нет?

Что, если теперь я сама могу их устанавливать, потому что это моя презентация?

Моя кровь, мой пот и мои слезы там, на экране.

А что, если работа всегда и должна была ощущаться именно так?

Я разражаюсь слезами. Прикрываю лицо ладонью и сама удивляюсь тому, что умудряюсь одновременно рыдать и улыбаться.

Аплодисменты становятся оглушительными, потом все начинают кричать, свистеть и просто радоваться от души.

Как будто праздник.

Как будто дом.

— Ребята… — наконец выдавливаю я, когда шум немного стихает. — Зачем… В смысле, вам не обязательно было… Это же просто логотипы.

Пейдж подходит и обнимает меня.

— Это не просто логотипы, Лейни. Ты сумела красиво передать то, кто мы есть.

Но мне правда нужно перестать плакать.

— Брендинг и маркетинг — это одновременно искусство и наука. Наверное, то же самое можно сказать и о том, чем занимаетесь вы. Может, поэтому мне и удалось… ну, поймать дух «Дабл-Ю».

— Мне нравится эта мысль, — говорит Кольт.

Да пошел ты, идеальный ковбойский засранец.

Да пошел ты за то, что заставил меня влюбиться в тебя по уши.

Все снова рассаживаются, чтобы я могла закончить презентацию.

Когда я заканчиваю, предлагаю всем высказаться.

И получаю уйму комментариев, что просто отлично, потому что почти все они невероятно полезны.

Тейт считает, что мерч — огромная возможность, особенно сейчас, когда все в стиле вестерн на пике популярности.

Бек спрашивает, по-прежнему ли я готова заняться брендингом «Хоумстед Хен».

Дейл удивляет меня, заявив, что ему больше всего нравится вариант логотипа с рукописным шрифтом.

Пейдж в восторге от идеи добавить на сайт раздел «История», где можно подробно рассказать о прошлых поколениях Уоллесов.

Билли спрашивает, нельзя ли добавить страницу для ее программы терапии — пока просто как временную заглушку, до тех пор пока мы не разработаем для нее отдельный бренд и сайт.

Рука сводит от того, сколько страниц заметок я исписываю, но мне все равно.

Закончить этот проект будет чертовски тяжело.

Он заставит меня выйти далеко за пределы всего, что я делала раньше.

Но именно в этом и есть весь кайф.

Кольт — единственный, кто ничего не говорит.

Когда остальные заканчивают делиться впечатлениями, все взгляды обращаются к нему.

Я жду — надеюсь, — что он скажет, что ему понравилось абсолютно все. Десять из десяти, без замечаний.

Но это же Кольт.

Конечно, он идет еще дальше.

— Прости, что вел себя с тобой как задница, Лейни, — начинает он, упираясь ладонью в стол. — Я специально пытался сделать так, чтобы ты сбежала отсюда, но чертовски рад, что у тебя хватило яиц остаться.

— Вообще-то я осталась из чистого упрямства, — отвечаю я, чувствуя, как глаза в сотый раз за сегодня наполняются слезами. — Никаких яиц тут не было. Прости, Дейл, за… кхм… пошлый намек.

Но Дейл только смеется.

— Можно сказать, я зарабатываю на жизнь, имея дело с яйцами, так что все нормально.

— Погоди, а ведь и правда, — Мак хмурится. — Если так подумать, наша работа звучит гораздо менее… э-э… благородно.

— Можно мы перестанем говорить о яйцах? — просит Билли. — Уже становится странно.

— Это ты странная, — тут же бросает Нэш.

Кольт закатывает глаза.

— Вы можете заткнуться хотя бы на пять гребаных секунд, чтобы я публично извинился перед Лейни? Вам всем нужно это услышать.

— Прости, прости. — Нэш прочищает горло. — Ты прав, мы все должны стать свидетелями того, как ты преклоняешь колено. По-моему, такого еще никогда не случалось.

— А вот сейчас случается, — отвечает Кольт.

Для меня.

— Я знал, что злюсь, — продолжает он. — И думал, что понимаю почему. Для нас с Дином перемены всегда означали что-то плохое. Но твои перемены… твой бренд перемен, — он кривится, — прости за ужасный каламбур, — они другие. Они хорошие. Очень хорошие. Твоя готовность быть собой без оглядки, твоя искренность… я никогда раньше ничего подобного не видел. Даже не уверен, что знал, что так вообще бывает.

— Ох. — Пейдж промакивает глаза рукавом. — Как красиво ты сказал, Кольт.

— Мы точно уверены, что в него никто не вселился? — Тейт внимательно разглядывает старшего брата. — Потому что я, если честно, вообще не верю своим ушам.

Кольт резко втягивает воздух носом.

— Если вы дадите мне закончить, может, поймете, к чему я веду.

— Только не останавливайся, — выпаливаю я.

Билли поднимает брови.

— Что-то мне подсказывает, Кольт, что она говорит тебе это не впервые.

— Да чтоб вас.

— Ладно, ладно. — Билли поднимает руки, но улыбается. — Продолжай.

— Так вот. — Кольт снова поворачивается ко мне. — Лейни, ты живое доказательство того, что перемены могут быть силой добра. Пока все оставалось прежним, я чувствовал себя в безопасности. Но при этом внутри был мертвым. Мертвым и очень, очень злым из-за этого. А теперь я понимаю: иногда, чтобы остаться живым, нужно меняться. И мне тоже.

Колени у меня уже буквально дрожат.

Я тоже упираюсь ладонью в стол, надеясь, что не упаду к ногам этого мужчины в самый настоящий обморок.

— Спасибо, — выдыхаю едва слышно.

— Твоя работа правда невероятная. — Когда он встречается со мной взглядом, его глаза непривычно мягкие. — Я буду чертовски горд носить футболки с этим логотипом. Не могу дождаться, когда покажу людям наш новый сайт. И не могу дождаться, когда начну хвастаться тобой, потому что ты этого заслуживаешь.

Он переводит взгляд на семью.

— Вот. Сказал уже целой речью. Я был неправ. Вы были правы. Простите.

Дейл складывает руки на животе.

— Не буду врать, сынок, чертовски приятно слышать от тебя эти слова.

Мне хочется зацеловать Кольта до смерти.

Хочется еще немного поплакать.

Хочется рухнуть в кровать и проспать следующие четыре дня.

Но сейчас я могу только продолжать работу над проектом.

— Значит, это «да»? — спрашиваю я. — Вы одобряете дизайн, и я могу двигаться дальше?

— Не просто «да», — отвечает Дейл. — А еще какое «да».

— Чертовски да, — добавляет Билли.

— Да, — просто говорит Кольт.

Люди начинают расходиться. Некоторые, например Дейл и Пейдж, еще ненадолго остаются, чтобы обсудить со мной мои идеи.

Я выхожу вместе с ними из конференц-зала, Кольт идет в шаге позади.

И Дейл, и Пейдж крепко меня обнимают, потом берутся за руки и направляются к дому.

Кольт придерживает для меня дверь.

Ту самую дверь.

Ту, которая видела все в мой первый день здесь.

Я выхожу наружу, он следует за мной.

Дверь с шорохом закрывается.

Тишина.

Ни души вокруг, сколько хватает глаз.

Отлично.

Я резко разворачиваюсь, хватаю Кольта за рубашку и прижимаю его спиной к двери.

— Ты.

Его взгляд перебегает от одного моего глаза к другому.

— А что я?

Вместо ответа я наклоняюсь и наконец накрываю его губы своими.

Черт. Вот оно.

Не проходит и двух ударов сердца, а я уже какой-то внутреней уверенностью знаю: это лучший поцелуй в моей жизни. И, скорее всего, лучше уже никогда не будет.

Все дело в голоде Лейни. В том, как ее мягкие губы приникают к моим, вытягивая из моей груди глухой стон. Она осторожно посасывает мою нижнюю губу, потом прикусывает ее зубами, и ее дыхание скользит по моей коже с такой жадной нетерпеливостью, что кровь вскипает в жилах.

Теперь ее руки у меня на шее, головой она подталкивает мою шляпу вверх, чтобы нам ничего не мешало. Мои ладони скользят по ее бедрам, бокам, лицу. Я чуть подаюсь вперед, шире расставляя ноги. Она считывает меня без единого слова и делает шаг ко мне, прижимаясь бедрами именно так, как мне нравится.

Я наклоняю голову сначала в одну сторону, потом в другую. Пульс грохочет, когда я приоткрываю рот и ее язык скользит внутрь.

У нее вкус трав и свежести — словно от чая. Никакой искусственной мяты или вишни. Она просто приходит ко мне такой, какая есть.

Раскрывает карты.

Больше всего мне не хватает именно поцелуев, а я не хочу скучать по тебе вот так.

Но вот она стоит здесь и признается, что все равно будет по мне скучать — поцелуемся мы или нет. Поэтому она пошла ва-банк.

Рискнула. На то, на что до сих пор не решалась.

Что изменилось? Мои извинения?

Понятия не имею.

Знаю только одно: внутри меня что-то рвется.

Самоконтроль. Терпение. Воля к жизни.

Да черт его знает. Я просто целую ее так, словно больше мне никогда этого не позволят. Потому что кто знает, что будет дальше? Я не собираюсь рисковать.

И ничего не сдерживаю, хотя мне до усрачки страшно.

Я пью ее, словно умирающий от жажды. Дразню ее язык своим, поворачиваю голову, чтобы прикусить уголок ее рта. Она отвечает на каждое движение, поднимается на носочки, когда поцелуй становится глубже. Мои руки снова находят ее талию, затем задницу, и я прижимаю ее к себе, застонав от трения.

Поцелуй становится беспорядочным.

Идеальным.

Он длится вечность — и все равно недостаточно долго.

Лейни нежно держит мое лицо в ладонях, словно я для нее драгоценность. От одной этой мысли сердце сжимается.

Я ни для кого не драгоценность.

Я рабочая лошадь. Надежный Кольт. На меня не молятся — на меня рассчитывают.

Но вот Лейни, мать ее, Браун смотрит на меня так, словно я ей дорог. Большим пальцем проводит по моей щеке, а мизинец другой руки устраивается за ухом. По коже прошивает жаром.

У меня стоит.

От одного поцелуя.

Лейни замечает, потому что стонет мне в рот и двигает бедрами.

Ищет.

Проверяет.

Я уже собираюсь запустить руку ей под рубашку, когда слышу голоса.

Знакомые голоса работников из конюшни. Наверняка идут сюда за зарплатой.

Оторваться от Лейни — настоящая пытка, но я не позволю этим парням пялиться на мою девочку.

И трахнуть ее прямо у этой двери я тоже не могу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Я тяжело дышу, когда хватаю Лейни за руку.

— За мной.

Не уверен, что это вообще звучит как осмысленное указание, но она, видимо, понимает суть, потому что не протестует, когда я тащу ее к пикапу.

Руки дрожат так сильно, что, пытаясь открыть двери, я роняю ключи. Наклоняюсь за ними, но Лейни оказывается быстрее.

Она поднимает ключи и улыбается мне.

— Мне теперь можно прочитать тебе лекцию о том, что умные люди учатся на чужих ошибках и что на ранчо нельзя торопиться?

— Не тогда, когда я тороплюсь раздеть тебя.

Она складывает мою ладонь лодочкой и роняет в нее ключи.

— Справедливо.

Я наклоняюсь и целую ее, потому что теперь мне можно.

— В машину, милая.

Я срываюсь с места и уезжаю от офиса. Куда — понятия не имею. Трахнуть ее на заднем сиденье? Черт, утром Дин разлил там воду из бутылки, так что обивка наверняка до сих пор мокрая.

Ко мне?

К ней?

Я резко бью по тормозам, когда впереди появляется старый амбар.

Скоро пустовать он уже не будет — Билли застолбила его под новую штаб-квартиру своей программы терапии с животными.

А у меня в машине всегда лежит одеяло.

Я смотрю на Лейни.

Она смотрит на бугор у меня на джинсах.

— Да.

Ну конечно, она готова к приключению.

И мне не приходится гадать, соглашается ли она только потому, что этого хочу я. Она слишком честная для такого. И мне хочется верить, что рядом со мной она чувствует себя достаточно свободно — достаточно важной, — чтобы говорить, чего хочет сама.

Поэтому я сворачиваю, ставлю машину на парковку и оставляю шляпу на сиденье.

Лейни хихикает, следуя за мной внутрь амбара. Здесь все еще слегка пахнет затхлостью, но ее это, похоже, нисколько не смущает.

Мы быстро взбираемся по шаткой лестнице на сеновал.

Лейни улыбается, оглядывая знакомое уютное пространство с мансардными окнами, через которые льются потоки осеннего света.

Я бросаю одеяло на пол, тянусь к Лейни, обхватываю ее за талию и притягиваю к себе для поцелуя.

Она тает в моих руках, когда я накрываю ее губы своими. Наконец-то теперь я прикусываю ее нижнюю губу. Она стонет и принимается торопливо расстегивать мою рубашку.

А дальше начинается безумие из губ, рук, ног и разлетающейся во все стороны одежды. Она сдергивает с меня ремень, и тот с глухим стуком падает на пол. Я стягиваю с нее джинсы. И не забываю вытащить презерватив из кармана своих, прежде чем они отправляются следом.

Обувь, рубашки, белье — все валяется вокруг беспорядочными кучками.

Мы уже на полу. Я накрываю ее своим телом, скольжу языком по ее языку, а член касается мягкой кожи ее живота. Перекатываюсь на спину, увлекая ее за собой. Лейни сразу понимает, чего я хочу, и седлает мои бедра, упираясь ладонями мне в грудь.

Легкие перестают работать, когда она забирает у меня презерватив и выпрямляется, встав на колени. Теперь мне ничто не мешает любоваться ее обнаженным телом.

Молочно-белая кожа, мягкие изгибы. Соски затвердели, грудь чуть полнее снизу, и от одного ее вида мне хочется сдохнуть. Пирсинг поблескивает в солнечных лучах.

Я веду ладонями вверх по ее бокам и останавливаюсь, чтобы провести большими пальцами по соскам. Ее дыхание сбивается.

Мои руки скользят ниже.

Когда я большими пальцами развожу складки ее киски, Лейни закусывает губу.

Погружаю палец во вход и нахожу там именно то, что искал. Собираю ее влагу и размазываю по центру, а потом начинаю медленно кружить вокруг клитора.

Она стонет и отбрасывает упаковку от презерватива.

— Ты уже готова, милая. Теперь сделай так, чтобы и я был готов, ладно?

— Ага.

Лейни тянется вниз и обхватывает ладонью основание моего члена. Но вместо того чтобы сразу надеть презерватив, она немного отползает назад.

Наклоняется вперед, и ее соски скользят по моим бедрам.

А потом берет головку в рот.

Мои бедра дергаются, и я невольно проталкиваюсь глубже. Она сосет сильнее, обводя языком головку.

Не могу.

Вот вообще, мать его, не могу.

Я закидываю руку на глаза.

— Блядь, как же хорошо.

Она тихо смеется, и от вибрации вокруг члена становится еще приятнее. В последний раз втягивает меня в рот, отстраняется и целует мокрую головку.

— Просто возвращаю должок. В прошлый раз, когда мы были здесь, ты сделал мне очень хорошо.

— Это был вибратор.

— Это был ты с вибратором. Огромная разница.

— Это не был должок, знаешь ли.

Я тянусь к ее груди и играю с пирсингом, наблюдая, как она раскатывает презерватив по моему члену, сосредоточенно нахмурив брови.

— Мне нравится доставлять тебе удовольствие. Очень нравится.

Я люблю это.

Я люблю ее.

Ты ведь знаешь. Так наберись смелости и признай.

И где, мать его, мой инстинкт самосохранения? Разве он не должен сейчас вопить во все горло?

Или, может, именно так я себя и спасаю.

Что, если для этого нужно попросить Лейни остаться?

Не на какое-то время.

Навсегда.

Она смотрит на меня, переводя взгляд с одного глаза на другой.

— Я знаю, что тебе нравится. Как думаешь, почему я тебя поцеловала?

— Я так рад, что ты это сделала, милая.

Улыбаясь, она обхватывает мой член и направляет его к себе. Одного этого давления хватает, чтобы у меня свело живот.

Ее брови взлетают, когда она начинает медленно опускаться на меня.

Для нее эта поза — много.

Для нас обоих.

Я беру ее за руку. Кончиками пальцев другой ладони скольжу по ее груди и животу.

— Посмотри, какая ты красивая, когда принимаешь меня вот так. Умница, милая. Ты такая, мать твою, тесная.

Она опускает взгляд и смотрит, как медленно насаживается глубже, как ее маленькая киска растягивается вокруг моего члена.

— Ты… тоже такой приятный, — выдыхает она, сжимая мою руку. — Просто тебя всегда слишком много.

— Надеюсь, это хорошо.

— Это лучше всего.

Она опускается еще ниже.

Ее киска — настоящий рай. Мягко сжимает меня, втягивает глубже, и я стону.

Когда я осторожно провожу большим пальцем по ее клитору, Лейни запрокидывает голову.

— Ты худший.

— Вот как?

— В смысле лучший. Мне нравится.

— Я знаю.

— Доведешь меня?

Я умудряюсь рассмеяться.

— И куда подевались твои хорошие манеры?

— Секс, которого я хочу с тобой, вежливым не будет.

Кровь вскипает.

В ее глазах появляется озорной блеск, и я просто…

Господи, как же мне это нравится.

— Вот с этим я могу согласиться.

— Отлично. Тогда сделай это. Сейчас.

Я не медлю.

Не спрашиваю, уверена ли она, потому что Лейни не стала бы говорить такое, если бы не была уверена.

Чего хочет моя девочка — то и получает.

Я хватаю ее за бедра и резко тяну вниз, одновременно подаваясь тазом навстречу, пока не оказываюсь в ней до самого основания.

Мы оба стонем.

Она припухшая, идеальная, и меня накрывает первобытное желание трахать ее.

Я ему поддаюсь.

Удерживая ее за бедра, начинаю трахать по-настоящему. Лейни вскрикивает, но не замирает — наоборот, начинает двигаться верхом на мне. Грудь подпрыгивает, пока она поднимается и опускается, вращая бедрами в такт моим толчкам.

— Вот так, умница, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Я смотрю, ты тренировалась. После механического быка в баре.

— Я… — она резко втягивает воздух, когда я на мгновение удерживаю ее, насаженную на мой член, — хочу научиться. Не отставать от тебя.

— Могу тебя научить, милая.

— Какой самоуверенный.

— Есть причины.

— Правда? — Она выгибает бровь. — Не верю.

Она меня провоцирует.

— Это уже вызов.

— Может, мне как раз хочется подраться.

Я держусь буквально на волоске. Еще немного — и кончу. Еще немного — и предложу этой женщине выйти за меня, потому что, господи боже, до чего же с ней весело. И горячо.

Такой секс, такие разговоры будто распахивают меня изнутри. Словно возможно все.

Словно дорога впереди — больше не та, по которой мне придется ползти на коленях, полумертвому, просто дожидаясь, когда она наконец закончится.

Теперь эта дорога полна возможностей. Удовольствия. Азарта — потому что я понятия не имею, что будет дальше.

Еще месяц назад меня бы это напугало.

А теперь я гонюсь за этим ощущением так, словно сегодня мой последний день на земле.

Я переворачиваю ее на спину. Выскальзываю из нее, но тут же снова вхожу одним плавным толчком и наклоняюсь вперед, ловя ее смех поцелуем.

Закидываю ее ногу себе на бедро, чтобы войти глубже.

Толчок.

Назад.

Еще один.

Напрягаю мышцы живота, чтобы движения оставались ровными, глубокими, контролируемыми.

Я начинаю потеть.

Ее язык скользит по моему.

Поцеловав ее еще раз, я выхожу. Она вскрикивает, но я уже переворачиваю ее на живот. Приподнимаю ее бедра. Опускаюсь на колени сзади.

И со стоном погружаюсь в ее жар.

Лейни вскрикивает, когда я резко вхожу до упора, и наши тела встречаются с неприлично громким шлепком. Она приподнимается на руках и оглядывается на меня через плечо.

В волосах у нее застряла соломинка.

Я улыбаюсь, одновременно кусая себя изнутри за губу, чтобы не кончить.

Надо сосредоточиться.

Впервые у меня есть возможность целовать ее, пока она кончает. Я хочу ловить губами каждый ее вздох, каждое ругательство.

Я хочу от этой женщины все.

Но больше всего я хочу, чтобы она, мать ее, осталась.

Она вскрикивает, когда я снова переворачиваю ее на спину и целую. Сгибаю ее ногу и прижимаю колено к груди, раскрывая ее перед собой.

— Кончи для меня, — выдыхаю ей в губы, снова погружаясь в ее жар.

Одновременно подушечками пальцев провожу по клитору.

Руки Лейни обвивают мою шею.

— Кольт…

— Кончи, милая.

Ее киска сжимается вокруг меня.

Она вскрикивает, и я ловлю этот звук поцелуем.

Чувствовать вкус ее губ, пока она кончает на моем члене…

Рай.

Она извивается подо мной, пока я трахаю ее глубокими, выбивающими воздух толчками, от которых сам начинаю задыхаться. Наши вспотевшие тела то прилипают друг к другу, то скользят.

Меня трясет.

Я кончаю.

Острую сладость оргазма она смягчает легкими прикосновениями, проводя кончиками пальцев вверх по моим бокам.

Я все еще кончаю, когда меня вдруг пронзает безумная мысль: секс никогда не был таким хорошим.

Никогда.

Ни с кем.

Я даже не знал, что так бывает.

Без прикрас.

По-настоящему.

Когда меня наконец отпускает, я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Мы оба тяжело дышим.

Я чувствую себя одновременно опустошенным и переполненным до краев.

Во мне слишком много чувств.

Я больше не могу держать их внутри.

И не буду.

Я тихо смеюсь, когда Лейни переворачивает меня на спину и устраивается сверху.

— Ты чего задумала? — спрашиваю я, вытаскивая соломинку из ее волос.

— Смотрю на тебя.

Она наклоняется и мягко целует меня сомкнутыми губами.

— Ты красивый.

— Как мой член?

Она смеется.

— Как твой член. В тебе нет ни одной части, которая мне бы не нравилась, ковбой.

Пульс начинает грохотать.

Язык внезапно кажется слишком большим во рту.

Я правда сейчас это сделаю?

Возьму и выложу ей все, что у меня на сердце?

Тот человек, которым я был до встречи с Лейни, никогда бы не доверил кому-то свои чувства.

Да я бы даже себе не доверился.

Но вот я здесь.

Доверяю.

И пока еще не умер.

— Лейни?

— Да?

Я убираю волосы ей за ухо.

— Хочу тебя кое о чем спросить.

Она берет мое лицо в ладонь и проводит большим пальцем по нижней губе.

— Валяй.

— Кстати об этом… буду признателен, если ты меня не отошьешь.

— Ой-ой. — Она внимательно всматривается в мои глаза. — Звучит серьезно.

— Так и есть. Потому что я всерьез на тебе помешался, и я хочу…

Я прочищаю горло.

— Я не имею права просить тебя остаться. Знаю, у тебя большие мечты и ты хочешь за ними гнаться. Я не стану тем, кто будет тебя удерживать. Но я хочу, чтобы ты была моей, милая. По-настоящему. Я понятия не имею, как это будет работать и что из этого получится, но я готов. Давай попробуем. Со мной. Пожалуйста.

Ее ресницы дрожат, а глаза наполняются слезами.

Мое сердце будто окунают в ведро ледяной воды.

Черт.

Перегнул.

Попросил слишком многого…

— Да.

Она выдыхает это слово мне прямо в губы за мгновение до того, как целует.

— Ох, Кольт, я так надеялась, что ты спросишь. Да. Да. Да.

— Так о чем ты хотел поговорить?

Я свожу брови и фыркаю, покосившись на сына, который едет рядом со мной верхом на Маленьком Брате.

— С чего ты взял, что я…

— Пап, сегодня суббота. Ты разрешил мне пропустить футбол, чтобы поехать с тобой кататься. Ты хочешь со мной о чем-то поговорить, я знаю. Это про Лейни?

Я моргаю.

Да, солнце в это время дня яркое. Но сейчас глаза у меня чудят совсем не из-за него, а из-за того, насколько наблюдателен мой сын.

Может, это я у него научился замечать такие вещи. С Эбби я точно особой проницательностью не отличался. Хотя тогда я был молод.

Теперь я должен знать лучше.

По крайней мере, надеюсь, что знаю. Потому что хочу стать лучше.

Пропускаю поводья Большого Брата между пальцами одной руки, вторую кладу на бедро. Декабрь принес с собой прекрасную погоду: октябрьская жара и влажность ушли, уступив место наконец-то приятной температуре и прохладному свежему ветру.

Я полной грудью вдыхаю чистый прохладный воздух и поднимаю глаза к небу. Оно ясное, ярко-синее, и особенно красиво смотрится на фоне зеленых и коричневых оттенков Хилл-Кантри. Пастбище, по которому мы едем, волнами уходит вдаль — череда каньонов и гребней, которые я знаю как свои пять пальцев.

Смотрю на все это, и сердце становится каким-то болезненно нежным, переполненным.

Мне кажется, я слишком заинтересованная сторона, чтобы хоть как-то влиять на решение Лейни — оставаться здесь или нет. Я правда хочу, чтобы она шла за своими мечтами. Она невероятно талантливая. Умная. Творческая. Последнее, чего я хочу, — задушить ее или помешать ей развиваться, «заперев» в маленьком городке вроде Хартсвилла.

Но когда я здесь, на нашей земле, она совсем не кажется маленькой.

И Лейни ведь сама говорила, что ранчо ее вдохновляет.

Может, она сможет одновременно расправить крылья и пустить корни?

И вообще, имею ли я право просить ее об этом?

Но факт остается фактом: я уже попросил.

И она сказала да.

Теперь нам просто нужно придумать, как воплотить это в жизнь.

А значит, сначала я должен обсудить все с сыном.

— Да, это про Лейни, — говорю я Дину.

Его лицо расплывается в самой широкой и счастливой улыбке, какую я, кажется, когда-либо у него видел.

— Она теперь твоя девушка? Надеюсь, она твоя девушка, потому что тогда она сможет жить с нами и вечно собирать со мной LEGO.

Я смеюсь и тыльной стороной ладони быстро смахиваю пару слез облегчения.

— Она моя девушка. И я тоже надеюсь, что она останется и будет собирать с нами LEGO. — Я замолкаю. — Погоди. А ты вообще откуда знаешь, кто такая девушка?

— Тетя Билли теперь девушка Райдера, — пожимает плечами Дин. — Я спросил, что это значит, и она мне объяснила.

Я стискиваю поводья.

Их предательство я уже пережил, но одному богу известно, что именно моя сестра наговорила ему про отношения.

— И что она сказала?

— Что парень и девушка — лучшие друзья и очень-очень друг другу нравятся. Но иногда они целуются, а это мерзко.

Я улыбаюсь.

Не могу дождаться, когда расскажу Лейни об этом разговоре. Она точно посмеется.

Молодец, Билли.

— Ужасно мерзко.

— А если не считать этого, звучит довольно круто. Ну, иметь девушку. — Дин щурится, глядя на меня. — Значит, Лейни останется с нами? Ну, у нас дома?

Живот неприятно ухает вниз.

— Может быть. Ты был бы не против?

— Я очень-очень-очень-очень хочу ночевки, так что да, я точно не против. А потом Самнер из школы сможет остаться у меня с ночевкой?

Ладно, часть меня по-прежнему смертельно боится, что все это рванет мне прямо в лицо. Что у нас с Лейни ничего не получится, она уедет, а мы с Дином останемся с разбитыми сердцами.

Но я все равно не могу сдержать смех.

Я так люблю этого мальчика.

До боли.

— Если будешь держать трусы чистыми и есть овощи, тогда да, Самнер сможет остаться с ночевкой.

Дин кивает.

— Круто.

— Круто.

Некоторое время мы едем молча.

Дин принимается тихонько напевать песни из «Холодного сердца», думая, что за цокотом копыт я его не слышу.

А потом ни с того ни с сего говорит:

— Думаю, мама была бы рада. Ну, что у нас теперь будут ночевки.

Я не знаю, смеяться мне, плакать или просто отмахнуться от этой мысли.

Это немного странно.

Но еще…

Как-то приятно.

Была бы Эбби рада за меня?

Не знаю, остались бы мы вместе, если бы она не умерла. Я всегда был готов попробовать спасти наш брак, но у нее были чувства к мужчине, с которым она мне изменяла.

Как бы больно мне ни было тогда, сейчас я понимаю всю эту историю так, как не мог понять раньше.

Понимаю, насколько одинокой она, наверное, себя чувствовала, когда я бросил все силы и внимание на отцовство, а наш брак отодвинул куда-то на задний план. Я почти не пытался быть с ней ближе. Рассмешить ее. Быть ей хорошим другом.

Я понимаю тебя, Эбби.

Правда понимаю.

А что, если она влюбилась в своего мужчину, чтобы однажды я смог влюбиться в Лейни?

Звучит странно. Может, я вообще перехожу какую-то черту, думая об этом.

Но мне хочется найти хоть какой-то смысл во всем, что произошло.

Приятно думать, что вся эта боль — предательство, разбитое сердце, потеря, через которые мы прошли, — в итоге привела к чему-то хорошему.

Потому что, в конце концов, она была хорошим человеком, который просто старался изо всех сил.

Мне хочется верить, что я такой же.

Я просто хочу поступать правильно ради нашего сына. И искренне верю, что, впуская Лейни в нашу жизнь, именно это и делаю.

— Я тоже так думаю. — Я снова вытираю слезы. — Она бы тобой очень гордилась, малыш.

Он поднимает взгляд к небу.

— Наверное, ей там, на небесах, очень весело.

— Уверен, так и есть. Но и нам здесь хорошо, правда?

Он расплывается в улыбке.

— Лучше всех.

— Как думаешь, нам стоит заехать к Лейни? — спрашиваю я. — Может, по дороге взять для нее лошадь, чтобы она могла потренироваться? Раз теперь она будет гораздо чаще ездить с нами.

Дин вскидывает руки.

— Да! Да, папочка, пожалуйста!

— Как думаешь, какая лошадь ей понравится больше всего?

Он задумывается на минуту.

— Крем-Пафф сойдет на крайний случай. Но мне кажется, Лейни нужна своя лошадь. Может, подарим ей на Рождество!

Я хохочу.

— С каких это пор Санта кладет лошадей под елку?

— В этом году я был очень хорошим, так что попрошу его. Думаю, он не откажет.

Господи, спаси нас.

Но если серьезно — останется ли Лейни с нами так надолго?

Потому что я уже думаю о том, что приготовлю на завтрак рождественским утром: булочки с корицей для Дина, буррито на завтрак и «Кровавую Мэри» с текилой для нас с Лейни.

Мы будем открывать подарки у камина и потягивать коктейли.

Дин будет на седьмом небе.

И не только потому, что ему достанется небольшая гора подарков, но и потому, что Лейни с самого утра будет у нас дома.

А это значит, что да — накануне она останется у нас ночевать.

Пока такого еще не было.

Но мне очень хочется, чтобы было.

— Попытка не пытка, — говорю я. — Поехали, заберем нашу девочку.

— Поехали!

— Как насчет сыграть в «розы и шипы»? — предлагает Билли, ставя на стол маргариту. — Только в версию без цензуры, раз папы нет и некому читать нам лекции о том, какие мы извращенцы и алкаши.

Я отпиваю свою маргариту — ободок из таджина делает ее чуть соленой, чуть острой и чуть сладкой, как я люблю, — и невольно улыбаюсь.

— А есть версия без цензуры?

Кольт кладет руку мне на плечи. Виниловая обивка кабинки поскрипывает, когда он поворачивается ко мне.

— Если играет Билли, значит, есть.

Райдер проводит большим пальцем по подбородку своей девушки.

— Как всегда, настоящая леди.

— Тебе было бы скучно, будь я леди, — отвечает Билли и быстро целует его в щеку. — Черт, да мне самой было бы скучно.

— Конечно, мне было бы скучно. Почему, думаешь, я связался с такой оторвой? — спрашивает он с ухмылкой.

Она прикусывает губу.

— Хочешь, я сегодня устрою тебе адскую ночку?

— Еще как.

— Договорились.

Ее рука исчезает под столом.

Райдер улыбается.

— Для тебя я всегда готов.

— Вы придурки, — говорит Бек. — Вообще-то это даже мило. Но, пожалуйста, постарайтесь не загреметь в участок за секс в общественном месте.

Кольт стонет, хотя я замечаю улыбку, притаившуюся в уголках его губ.

— Можно не будем туда заходить? Я только-только перестал беситься из-за всего этого.

— Прости, Кольт, — говорит Райдер. — Не хотел тебе этим в лицо тыкать.

Билли многозначительно вскидывает бровь.

— А я хотела.

Нас семеро… нет, восемь человек, втиснувшихся в одну из липких кабинок у бара в «Рэттлере». Снова пятница, и мы ждем выступления «Фриски-Виски». На этот раз с нами выбрались все братья и сестра Уоллес.

Райдер тоже пришел, прихватив пару братьев, включая Кэша. Сейчас он с Молли воркует у бара, и у обоих в руках по бутылке Shiner Bock.

В груди что-то болезненно сжимается.

Мы с Кольтом выглядим такими же счастливыми?

Будем ли мы такими же счастливыми спустя много лет наших отношений?

Не могу поверить, что теперь вообще думаю такими категориями. Раньше я просто жила одним днем. А теперь вдруг задаюсь вопросом: может, Хартсвилл — мой дом?

Сегодня вечером он определенно ощущается именно так.

Я зажата между Кольтом и Беком. Они потягивают пиво, а я с удивлением смотрю на битком заставленный стол и всех, кто за ним сидит.

Столько красивых ковбоев.

И один особенно красивый ковбой лениво водит большим пальцем по открытой коже у меня на затылке.

Я слегка навеселе. До отвала сыта после ужина в «Хоумстед Хен» по соседству. И предвкушаю весь вечер впереди.

Была ли я когда-нибудь счастливее?

— Хочешь первой, Форт-Уэрт? — спрашивает Кольт. — Не хочу ставить тебя в неловкое положение…

— Ой, да Лейни в центре внимания только расцветает. — Тейт улыбается мне с другого края стола. — Презентация была огонь.

Я краснею.

— Спасибо. И да, давайте я первая. С розой все просто — сегодняшний вечер с вами.

Нэш поднимает стакан с виски.

— За это выпью. Мы рады, что ты теперь с нами, Лейни.

— А мне определенно больше нравится улыбающийся Кольт, чем злобный Кольт, — добавляет Мак и чокается бутылкой пива с моим бокалом. — Не знаю, что ты с ним сделала, но, пожалуйста, продолжай.

— О, они там вовсю «делают», — вставляет Билли.

Кольт бросает на нее взгляд.

— Я вообще хочу знать, что ты имеешь в виду?

— Возможно, пару недель назад я кое-что услышала в сарае. Вы, ребята, грязно ругаетесь.

Мне становится дурно.

— О боже. Ты что… ты слышала?..

— Совсем чуть-чуть. — Райдер разводит большой и указательный пальцы примерно на пару сантиметров. — Не переживай. Как только мы поняли, что происходит, сразу убрались подальше.

— О боже.

Я закрываю лицо руками.

— Но вообще — молодцы, — со вздохом говорит Билли. — Казалось бы, секс в сарае должен быть так себе, а на деле он бывает на удивление потрясающим.

На этот раз стонет Бек.

— Так. Я вас всех люблю и люблю, что мы можем говорить обо всем на свете, но можно, пожалуйста-препожалуйста, вернуться к розам и шипам?

— Ладно, ладно. Тогда мой шип.

Я раздумываю, насколько честной стоит быть.

Потому что, если начистоту, сейчас у меня все просто замечательно. Сайт получается потрясающим. Я получаю огромное удовольствие, собирая его по кусочкам и добавляя всякие забавные штучки вроде «В седло — и подписывайся!» на странице подписки на рассылку.

Он будет шикарным.

Наверное, за выходные я его закончу.

А потом…

Что ж, потом придется принимать решения.

Все за столом выжидающе смотрят на меня.

На фоне играет Дина Картер — «Did I Shave My Legs for This?»

И я вспоминаю собеседование в «Престиж Партнерс». Как же далеко я ушла с тех пор. Тогда я была просто убита тем, что после собеседования мне не предложили работу.

А теперь так рада, что все сложилось именно так.

Я отпиваю маргариту, надеясь, что жидкая храбрость поможет.

И наконец говорю правду.

— Я не хочу уезжать, — выпаливаю я. — Вы все так тепло меня приняли. Я люблю вашу семью. Люблю, насколько вы преданы друг другу и тому наследию, которое продолжаете. Если совсем честно, я думала, что здесь мне будет скучно. Но эти последние пару месяцев… Это было одно из самых счастливых времен в моей жизни.

Я смотрю на Кольта, и он смотрит в ответ — мягко, счастливо и с какой-то уверенностью во взгляде.

Только уверенностью в чем?

Билли ахает.

— Ты ведь думаешь остаться, да?

— Наверное, мама молится в усиленном режиме, потому что это… — Нэш шумно выдыхает. — Лейни, для всех нас это было бы исполнением мечты.

— Но никакого давления, — со смехом добавляет Бек.

— Но если серьезно, — говорит Билли. — Ты должна поступить так, как лучше для тебя, Лейни. Если это значит вернуться в Форт-Уэрт, Остин или куда угодно еще — значит, так тому и быть. Но, думаю, я говорю за всех нас, когда заявляю: мы были бы счастливы, если бы ты осталась здесь насовсем. Ты привнесла на ранчо потрясающую энергию и ум, которых нам очень не хватало. Ты как глоток свежего воздуха, Лейни. Надеюсь, ты это знаешь.

Тейт ставит пиво на стол и смотрит мне прямо в глаза.

— Если вам понадобится куда-нибудь уехать, я могу посидеть с Дином. Ну, знаете, в рабочих целях. И в целях куда менее профессиональных тоже.

— Господи боже, — произносит Кольт, отворачиваясь. Но уголки его губ снова подрагивают.

— Я тоже, — говорит Мак. — С радостью стану частью вашей группы поддержки, если это поможет Кольту оставаться в хорошем настроении.

Райдер качает головой.

— Хороший секс творит чудеса.

— Как и умение проживать свои эмоции, — говорит Кольт, делая глоток Shiner Bock. — Но это уже совсем другая история.

— Удивительно, насколько легче становится, когда проговоришь все дерьмо вслух, — отвечаю я. — А я обожаю говорить с тобой обо всяком дерьме, Кольт.

— А я обожаю говорить обо всяком дерьме с тобой, Лейни.

Нэш издает тихий свист.

— Вы только посмотрите! Два человека открыто разговаривают. Пытаются понять друг друга. Им не плевать на чувства другого. По-моему, звучит как отличная основа для отношений.

Мак бросает на него взгляд.

— Ладно, доктор Фил.

— Я скорее Опра, — отвечает Нэш. — Глубокие мысли, шикарные волосы.

— Обожаю Опру, — со вздохом говорит Райдер.

Я смеюсь.

— Я вас всех люблю.

И вдруг понимаю, что могу быть настолько честной за этим столом, потому что эти люди — мои друзья. Настоящие друзья. Друзья, которым совершенно очевидно не плевать на меня и которые хотят для меня самого лучшего.

Мы с Билли встречаемся взглядами через стол. В ее глазах появляется понимающий блеск, от которого мой пульс сбивается сразу на несколько ударов.

Она чертовски умная. Я восхищаюсь ее упорством и готовностью рисковать. В последнее время она не раз решалась на серьезные шаги. Гонки вокруг бочек, отношения с лучшим другом старшего брата. А еще она с нуля создает программу терапии с животными.

Она рискнула всем — и теперь у нее есть все.

В этом определенно есть урок и для меня.

Бек поднимает бутылку пива.

— Что бы ты ни решила, Лейни, познакомиться с тобой было настоящим удовольствием. Ты правда особенная. И я знаю, где бы ты ни оказалась, у тебя все получится.

Я чувствую на себе взгляд Кольта, когда он тоже поднимает бутылку.

— Он прав, знаешь. Я просто надеюсь, что ты позволишь мне пройти этот путь вместе с тобой.

Господи боже.

Все.

Я пропала.

Я поднимаю свой коктейль и тихо реву, когда все чокаются с моим бокалом.

Я чувствую, что меня любят.

Что меня видят.

Я так счастлива, что хочется закричать.

Какая разница, если родители меня не понимают? Какая разница, что думает мама? А что, если имеет значение только то, что я сама знаю о себе?

Я знаю, что счастлива в Хартсвилле.

Знаю, что мне нравится творческая работа, где каждый новый проект — отдельная история.

Знаю, что счастлива быть частью маленькой семьи Кольта. Хотя не такой уж маленькой, если учесть, что их девять человек. Десять, если считать Райдера.

Мы пьем, смеемся, а когда группа начинает играть, все отправляемся на танцпол. По дороге я сворачиваю к бару поздороваться с Кэшем и Молли.

— Лейни! — Она вскидывает руки и крепко меня обнимает. — Ты все еще должна заехать ко мне в студию за сапогами! Как дела, милая?

Встретить знакомое лицо — вроде бы такая мелочь. Но сейчас эта мелочь значит невероятно много, потому что, отстраняясь, я улыбаюсь как полная дурочка.

— Хорошо. Очень хорошо.

— До меня дошли слухи, что со своей работой ты просто всех уделала.

Я допиваю водянистые остатки маргариты и ставлю пустой бокал на стойку.

— Здесь новости распространяются быстро.

— Привыкай, — улыбается она.

— А у тебя? Все хорошо?

— Все отлично. — Она бросает взгляд на Кэша, который разглядывает бутылку текилы репосадо, которую держит Таллула. — Дел по горло — иногда даже слишком, — но в целом все замечательно.

— Можно спросить, как тебе удалось все это совместить? Ну, продолжать заниматься любимым делом и при этом еще…

— Продолжать заниматься любимым мужчиной? — Она ухмыляется и отпивает коктейль. — Конечно можно. Это хороший вопрос. И важный. Потому что, мне кажется, мы с тобой во многом похожи: ты стопроцентная городская девчонка, но при этом умудрилась по уши влюбиться в этот маленький уголок в глубинке.

Меня накрывает таким острым облегчением, что приходится закрыть глаза — иначе я опять расплачусь.

— Именно. И мне кажется, я наконец начинаю понимать, чего хочу от карьеры, и это ужасно вдохновляет. Но я не хочу лишать себя возможностей только потому, что нахожусь не в эпицентре событий. Если бы я вернулась в Остин, думаю, там у меня было бы гораздо больше возможностей заводить полезные знакомства. Просто потому, что я физически находилась бы в городе. Сталкивалась бы с людьми. Находила таким образом новых клиентов. А в Хартсвилле я вообще не представляю, как это возможно.

— И да, и нет. Я понимаю, о чем ты. Но у тебя уже есть состоявшийся бизнес. Наверняка большая часть клиентов приходит по рекомендациям?

— Да.

— И ты ведь знаешь, что Кольт со временем возглавит ранчо вместо Дейла. Ему придется гораздо больше ездить, а ты сможешь ездить вместе с ним. А что, если… ну, что, если благодаря ребрендингу Уоллесов ты нашла свою нишу? Судя по всему, работа тебе нравится. Ты изучаешь ранчевый бизнес. Знакомишься с людьми из этой сферы, обзаводишься связями здесь, на месте. Бек ведь говорил, что хочет тебя нанять.

Я киваю.

— Да, говорил.

— Так что, если мы придумаем, как раскрутить это дальше? Процесс уже пошел, Лейни. Ты явно слишком хороша в своем деле, чтобы это можно было игнорировать.

Сердце отбивает в груди сильный, ровный ритм.

— Мы?

— Это одно из преимуществ жизни в маленьком городе. Ну, по крайней мере, в этом маленьком городе. Здесь все не просто болеют за тебя — они еще и приходят на помощь. — Она берет меня за руку. — Пожалуйста, воспользуйся моим предложением. Я правда хочу помочь. Нам действительно не помешал бы маркетинг для мужской линейки сапог.

Я обдумываю ее слова, медленно пробираясь обратно к танцполу со свежей маргаритой в руке. Мне даже не пришлось ее заказывать — в какой-то момент я просто подняла глаза, а Таллула уже протягивала мне покрытый испариной бокал с ободком из таджина.

Да уж, к такой версии жизни в маленьком городке вполне можно привыкнуть.

Я нахожу Кольта на танцполе — он смеется вместе с Билли и Райдером. Стоит ему меня заметить, как он тут же пересекает площадку, обхватывает рукой за талию и притягивает к себе, утыкаясь лицом мне в шею.

— Спасибо, — говорит он.

Мы достаточно далеко от сцены, чтобы я могла его расслышать.

Я отстраняюсь.

— Спасибо?

— За то, что ты — это ты. — Он поднимает голову, всматривается мне в глаза и начинает покачиваться в такт музыке. — Нет никого, кому бы я охотнее позволил забивать мои гвозди, Лейни Браун.

До меня доходит не сразу, но, вспомнив нашу первую встречу, я запрокидываю голову и смеюсь.

— У тебя пугающе хорошая память, — отвечаю я, едва касаясь его губ своими.

Он сильнее прижимает меня к себе, и теперь наши тела двигаются в одном ритме.

— Ты ведь понимаешь, что я пытаюсь сказать?

Живот ухает вниз.

Сердце перестает биться.

— Я хочу каждый день ездить с тобой. И каждый день ездить на тебе.

Счастье перехватывает мне горло.

— Я обеими руками за.

— Я хочу танцевать с тобой каждую пятницу. Хочу строить с тобой всякую случайную фигню из LEGO, потому что рядом с тобой это хотя бы не так нудно. Хочу заняться с тобой сексом в каждом сарае округа Харт. Хотя было бы здорово, если бы нас больше никто не подслушал.

Я стону.

— Не уверена, что когда-нибудь это переживу.

— Я пытаюсь сказать, что…

— Я тоже тебя люблю.

Господи, что со мной сегодня? Я все просто выпаливаю.

— Боже, Кольт, я так сильно тебя люблю, что не могу… Я просто не могу.

И я притягиваю его к себе для поцелуя.

Он тут же отвечает.

А вокруг нас весь танцпол взрывается свистом, криками и одобрительными воплями.

Мы целуемся неприлично долго. С языком и всем остальным — просто набрасываемся друг на друга так, словно это наша последняя ночь на земле.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я понимаю, что нас окружила его семья.

Наши люди.

Его братья и сестра, Молли и Кэш. Даже Таллула снова держит в руках ту бутылку текилы, и я воспринимаю это как явный намек на праздничные шоты для всех.

Все улыбаются нам.

Потом группа начинает играть старую любимую песню Гарта Брукса, и вдруг мы все танцуем — вокруг мелькают руки, сапоги, повсюду смех и веселый хаос.

Руки Кольта не перестают скользить по мне.

Я танцую и хохочу так сильно, что начинают болеть бока, потому что понятия не имею, какие здесь шаги, а учусь я им отвратительно.

Это лучшая ночь в моей жизни.

И ведь это только первая из многих.

Потому что я остаюсь.

Я влюблена.

Да, в Кольта.

Но еще и в его семью, в этот бар, в эту группу.

В этот город.

Хартсвилл оказался вовсе не тупиком, каким я его считала.

Он стал прекрасным новым началом.

Я вычесываю Большого Брата после утренней работы со скотом вместе с отцом и Беком, когда телефон издает короткий сигнал.

Стягиваю перчатки зубами и достаю телефон из заднего кармана. За ночь пришел холодный фронт, и в прохладном позднем утреннем воздухе от дыхания идет пар.

Уведомление о новом письме.

Вглядываюсь в экран — и не сдерживаю крика:

— Черт возьми!

Отец высовывает голову из соседнего денника.

— Все в порядке?

— Смотри! — Я протягиваю ему телефон. — Мы только что получили первый запрос с нового сайта.

Отец снимает очки с макушки.

— Ты про новый сайт?

— Да! Похоже, покупатель из Вайоминга, представляешь? Я слышал об их ранчо — они разводят красных ангусов. Увидели одного из наших квартерхорсов, выставленных на продажу, и просят дополнительную информацию. — Я снова поворачиваю телефон к себе. — Черт, быстро они.

Лейни запустила сайт неделю назад. Практически каждый в семье так или иначе участвовал в его создании, поэтому сбоев почти не было. Само собой, мы все возлагаем на него большие надежды.

Но получить так быстро запрос по поводу лошади стоимостью в десятки тысяч долларов — это охренеть какое событие.

Отец снимает очки с носа и усмехается, протирая стекла краем куртки.

— Ну что, я был прав насчет сайта или я был прав насчет сайта?

Открываю список избранных контактов, нажимаю на номер Лейни и подношу телефон к уху.

— Ты был прав насчет сайта, — говорю отцу.

— Приятно знать, что ты умеешь признавать свои ошибки.

— Качество хорошего лидера, — отвечаю я, постукивая ногой по полу, пока жду, когда Лейни возьмет трубку.

Она отвечает после четвертого гудка.

— Привет! Прости, я разговаривала с девушкой, которая делает ковбойские шляпы на заказ. «Шляпный магазин Хэтти». Ну разве не прелесть?

— Звучит как веселый проект. Как она тебя нашла?

— Кажется, твоя мама недавно встретила ее на какой-то ярмарке в Бентоне и упомянула мое имя. Ей нужен полный комплект: стратегия для соцсетей, логотип, сайт, мерч. Я в таком восторге.

Не могу не улыбнуться.

Обожаю, когда моя девочка счастлива.

Обожаю, что у нее все получается.

Но больше всего я обожаю, что она здесь.

— Значит, сегодня вечером нам есть что отпраздновать, — отвечаю я. — Потому что я только что получил запрос через сайт.

— Да ладно!

— Именно так, мэм.

— Это значит, ты встанешь передо мной на колени, да? И будешь умолять простить тебя за то, что сомневался во мне и вообще во всех, кто говорил, что вам нужен новый сайт?

Член дергается.

— Не переживай, Форт-Уэрт. У меня на тебя уже есть планы.

— Я надеялась, что ты это скажешь. Я как раз еду в студию Молли. Но давай встретимся в амбаре, скажем, в два? А потом вместе заберем Дина? Венди из «Кофейной ковбойши» только что добавила в меню мятный горячий шоколад. Можно заехать за послесексуальным… то есть послешкольным угощением.

Господи, разве жизнь вообще имеет право быть настолько хорошей?

Иногда мне кажется, будто я каким-то образом обманываю систему.

Наверное, потому что слишком долго был уверен: мне суждено страдать до конца своих дней.

Я подвел Эбби.

Подвел сына.

Подвел семью.

С чего бы мне вообще полагался счастливый конец?

Но, может, в этом и есть смысл жизни — иметь достаточно смелости попросить о том, чего хочешь, даже если тебе кажется, что ты этого не заслуживаешь. Почему бы не позволить Богу, вселенной или кому там еще самому решить, достоин ты или нет, а себе просто разрешить принять любой ответ?

Слишком легко застрять в собственной голове. Утонуть в бесконечной спирали стыда и сожалений.

Но это больше не моя история.

Я больше не собираюсь быть жертвой.

Я готов начать все заново.

— Я за, — говорю я. — В твоем амбаре? Ну, в том, над которым ты живешь?

— Договорились.

— В два?

— В два.

— Опоздаешь — я разозлюсь.

— Кольт, — укоризненно произносит отец.

Я ухмыляюсь.

— Я просто ее дразню, пап. И можешь, пожалуйста, сделать вид, что не подслушиваешь? Мы тут вообще-то о личном разговариваем.

— Я уже понял.

— Пап.

И тут до меня доходит, что говорю я точь-в-точь как мой сын.

— Ухожу, ухожу, — отвечает отец. — Но скажи Лейни, что я явно заплатил ей слишком мало, раз она окупила весь гонорар уже через неделю после запуска.

— Слышала? — спрашиваю я в трубку.

Она улыбается. Я знаю, что улыбается, когда отвечает:

— Еще как. Скажи Дейлу, что он заплатил мне слишком много. Хотя я как раз повышаю расценки…

— Потому что ты лучшая?

— Потому что теперь знаю, чего заслуживаю.

— Обожаю слышать от тебя такое.

— Люблю тебя.

Я понижаю голос.

— Я правда не могу дождаться, когда тебя увижу.

— Кольт, ты видел меня… сколько, четыре часа назад?

Я проснулся рядом с Лейни после ночи крепкого сна. Она старалась не шуметь, когда я брал ее сзади, пока мы оба лежали на боку. Ее ладонь покоилась у меня на бедре, моя — между ее ног, помогая ей добраться до оргазма.

Я двигался ровно, медленно.

Еще немного сонно.

Именно таким и должен быть утренний секс.

Мне пришлось сменить простыни — после визита в городскую клинику мы с Лейни смогли отказаться от презервативов, — но мне было плевать. Начинать день рядом с человеком, которого любишь, — пожалуй, это и есть высшая степень счастья.

К тому же благодаря этому я пережил утреннюю суматоху с куда большим запасом терпения. У Дина никаких происшествий не случилось, зато Элвис заявился к двери с белкой в пасти.

Веселье тут и правда никогда не заканчивается.

— Я жалок, и мне все равно, — говорю я. — Я скучаю по тебе.

— Я тоже скучаю. Поздравляю с запросом.

— А тебя — с новым клиентом. Сегодня днем у тебя будет отличная мозговая атака.

— Почему? Потому что ты хорошенько возьмешься за меня?

— Я кладу трубку.

— Ладно.

— О! Не забудь одеться потеплее для амбара.

— Мы могли бы просто потрахаться у меня в кровати, знаешь ли.

— Но это было бы скучно.

— Точно. А мы скучным не занимаемся. Даже когда на улице четыре градуса.

— Там двенадцать. Увидимся в два, милый.

Дин буквально визжит от восторга, когда открывает заднюю дверь пикапа и видит Лейни на пассажирском сиденье.

— Лейни опять приехала меня забирать? — У него выпал еще один зуб, так что улыбка сейчас особенно уморительная. — О боже!

Лейни сияет.

— Залезай скорее! Нам надо успеть в «Кофейную ковбойшу», пока они не закрылись.

Дин закидывает рюкзак в машину.

— Мы едем пить горячий шоколад? Серьезно?

— Совершенно серьезно, — отвечаю я. — Помочь пристегнуться?

Помахав учительнице, он забирается внутрь и захлопывает дверь.

— Я сам.

— Как день прошел?

— Хорошо.

— Рисование сегодня было? — спрашивает Лейни.

— Не помню.

— А испанский? — спрашиваю я.

— Не-а, испанский был вчера. Наверное.

Слышу щелчок ремня и трогаюсь.

— А обед? По пятницам же десерт дают, да?

— Эм-м… не помню.

Я смотрю на Лейни, беру ее за руку и ухмыляюсь.

— Забавно, как ты все это забываешь, зато прекрасно помнишь все взрослые слова, которые говорю я.

— У меня хорошая память.

Лейни улыбается.

— Еще какая, малыш.

— Пап? — зовет Дин, когда я выезжаю на дорогу, ведущую в центр.

— Да?

— А почему у тебя синяк на шее?

Лейни громко фыркает от смеха.

Вот реально фыркает, будто нет ничего смешнее того, что мой сын спрашивает про засос, который она оставила мне после весьма акробатического раунда секса. Того самого, который у нас в итоге случился прямо на ее лестнице, потому что мы просто не смогли оторваться друг от друга.

И вот зараза, ее смех заразителен.

Или, может, меня еще больше разбирает именно потому, что смеяться нельзя.

Сдерживаться больно, но я все равно отчаянно пытаюсь.

— Это… — Я судорожно вдыхаю. — С работы. На работе получил.

Дин хмурится.

— Как можно получить синяк на шее на работе? Тебя туда лошадь лягнула?

— Ага, — говорит Лейни, вытирая слезы. — Я видела.

— И ты не злишься? — спрашивает Дин.

Я качаю головой, уже чувствуя, как от смеха болят бока.

— Не-а.

— Ничего себе. Ладно. В следующий раз будь осторожнее, хорошо?

Все.

Я взрываюсь хохотом, и Лейни вместе со мной. Дин, слава богу, думает, что мы смеемся над его забавной репликой.

Что, в общем-то, отчасти правда.

— Буду, Дин.

Начальная школа находится примерно в полутора километрах от центра, так что мы едем на Мейн-стрит за горячим шоколадом. В такой холодный день он кажется совершенно неприлично вкусным.

Потом возвращаемся домой. Я провожу время с Дином, пока Лейни заканчивает работу.

Ровно в пять открываю две бутылки «Shiner» и протягиваю одну Лейни.

— Я собирался запечь курицу с овощами на ужин, — говорю я. — Как тебе?

Она поднимает на меня взгляд и улыбается.

— Идеально. Чем помочь? И нет, я не собираюсь просто сидеть, пока ты готовишь, так что давай мне задание. Могу нарезать овощи, какие у тебя есть.

— Почему? Потому что теперь мы оба приносим домой бекон, а потом вместе его готовим?

Ее улыбка становится шире, добираясь до самых глаз.

— Именно.

— Если настаиваешь.

— Настаиваю.

Я разжигаю камин, включаю музыку, и мы начинаем готовить вместе, пока Дин смотрит в гостиной серию LEGO Star Wars.

Потягивая пиво, болтаем обо всем и ни о чем.

Оказывается, готовить гораздо веселее, когда делаешь это не один.

И курица получается чертовски вкусной, если позволите мне самому себя похвалить.

Сижу за маленьким кухонным столом: Дин слева, Лейни справа. И замечаю, насколько легко теперь идет разговор.

Кто бы мог подумать.

Ужин внезапно стал по-настоящему приятным.

Все и правда может измениться очень быстро.

Потом Дин идет купаться, а Лейни переодевается в пижаму. Теперь у нее есть свой ящик в моем комоде, и в основном там лежат уютные вещи, в которых она ходит по дому.

Мы втроем устраиваемся рядком на диване и хорошенько обнимаемся. Смотрим серию «Планеты Земля», а потом мы с Лейни укладываем Дина спать.

— Спокойной ночи, Лейни. — Когда она наклоняется обнять его, он целует ее в щеку. — Ты же утром будешь здесь, да?

Она встречается со мной взглядом.

— Если хочешь, конечно.

— Мы хотим, — говорю я.

— Точно, — добавляет Дин.

— Тогда, похоже, я остаюсь ночевать. — Лейни крепче обнимает его. — Спокойной ночи, Дин. Выспись хорошенько. Впереди веселые выходные.

— Мы можем покататься на лошадях?

— Да.

— А поиграть в LEGO?

— Да.

— А я могу помочь тебе рисовать новые варианты?

— Конечно. А можно мне попросить кое о чем?

— Ага.

— Будешь почаще меня обнимать? Вот так же?

Дин смеется.

— Побольше обнимашек. Понял. Ты вкусно пахнешь, так что я не против.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я прижимаю кончики пальцев к грудине, пытаясь понять, где именно прячется эта сладкая боль от счастья.

Как только дверь в комнату Дина закрывается, я наклоняюсь, закидываю Лейни себе на плечо.

Она взвизгивает:

— Кольт! Ты что…

— Тихо, Форт-Уэрт.

— Поставь меня, ковбой.

Я легонько шлепаю ее по заднице.

— Не-а.

— Ты и это твое словечко.

Только войдя в спальню и захлопнув дверь ногой, я опускаю ее на кровать. Без всяких предисловий стягиваю с нее спортивные штаны вместе с трусиками, кладу ладони на внутреннюю сторону ее бедер и развожу их пошире.

Когда я наклоняюсь и целую ее, глаза Лейни закрываются.

— Кольт.

— Тихо.

— Знаю. — Она зарывается пальцами мне в волосы.

— Не забудь. — Я прижимаюсь плоской стороной языка к ее клитору. — В субботу я веду тебя на свидание. Только ты и я.

Она закусывает нижнюю губу.

— И куда ты меня поведешь?

— Куда захочешь.

— Мне нравится.

Я втягиваю ее клитор в рот, и она стонет.

— Я так и думал.

— Обожаю, когда ты любишь меня вот так. — Ее пальцы массируют мне кожу головы, и по рукам и ногам бегут мурашки.

Я лижу ее. Пробую на вкус. Проникаю языком внутрь.

— Вот это… — Снова нахожу ее клитор. — Вот это охрененно.

Она ухмыляется.

— Ты и утром так говоришь, знаешь? Когда пьешь кофе.

Ха. И правда.

Наверняка сказал это и в то судьбоносное утро, когда встретил ее.

А теперь произношу те же слова совсем по другой причине.

— Это мне нравится больше, — бормочу, не отрываясь от нее. — Намного больше, милая.

Ее взгляд смягчается.

— Теперь ведь все стало лучше, да?

— Да. — Я целую ее клитор. — Рай. Давай найдем его вместе, ладно?

— Да. — Она кивает.

И мы находим.

Дважды за эту ночь.

И еще раз утром.

Правда в том, что рай действительно существует на земле. Пока я рядом с людьми, которых люблю, я уже там.

И больше, блядь, никуда оттуда не уйду.

— Просто сложи ладонь ковшиком и подчерпни тесто. — Дин опускает руку в миску и подсовывает маленькую ладошку под смесь муки и воды. — Вот так. Видишь? Теперь ты попробуй.

Киваю, прижимаю язык к уголку рта и опускаю руки в миску рядом с руками Дина.

— Так? — Осторожно переворачиваю тесто.

— Именно, — кивает Кольт. — Теперь я добавлю закваску и соль. А вы продолжайте мешать руками, хорошо?

Дин расплывается в улыбке.

— Понял, пап.

Рука Кольта задевает мою, когда он ложкой перекладывает в миску липкую закваску.

— Миллилитров восемьдесят должно хватить.

— Так вот что творит всю магию. — Я повторяю движения Дина. Рассыпчатая смесь, прилипающая к пальцам, мягкая и теплая. Вдыхаю аппетитный, уютный запах теста. Землистый. Даже немного пряный. Могу только представить, как потрясающе будет пахнуть, когда буханка окажется в духовке.

— Ага. Благодаря закваске хлеб и поднимается. Не терпится, когда ты его попробуешь.

Дин все еще сияет.

— Он изменит твою жизнь, Лейни.

Мы с Кольтом смеемся и переглядываемся.

Господи, какой же этот ребенок чертовски милый.

Субботнее утро. Мы все еще в пижамах — ну, Кольт в своей версии пижамы, то есть в спортивных штанах и футболке, потому что спит он всегда голым, — и втроем толпимся у кухонной стойки. В воздухе смешиваются запахи кофе и панкейков. Кольт уже развел огонь в камине в гостиной.

Я отлично выспалась. Дин сегодня проспал подольше, поэтому мы с Кольтом успели устроить себе медленный, ленивый утренний секс, прежде чем примерно час назад босиком прошлепали на кухню.

Начать день с оргазма, который подарил тебе голый ковбой, а потом получить домашний завтрак — возможно, мое новое любимое занятие.

Жизнь не идеальна.

Но не уверена, что когда-либо была счастливее, чем сейчас.

Когда Дин предложил испечь хлеб на закваске, чтобы завтра утром сделать из него французские тосты, мы с Кольтом сразу согласились. Мне хотелось научиться печь его с тех самых пор, как Кольт упомянул, что умеет.

А еще сильнее хотелось попробовать.

Домашний хлеб я ела всего пару раз в жизни.

На стойке царит полный бардак — мука, вода, липкое тесто, — но мы с Дином все равно хихикаем, вмешивая закваску в смесь муки и воды. Кольт щедро сыплет туда кошерную соль. Мы еще немного вымешиваем тесто, а потом Кольт незаметно щиплет меня за задницу.

Кровь мгновенно вскипает.

— Думаю, хватит, — говорит он.

Я поднимаю руки, сплошь облепленные тестом.

— Нечестно. Я даже не могу ущипнуть тебя в ответ.

Брови Дина сходятся на переносице.

— Папа тебя ущипнул? Пап, это не очень-то мило.

Губы Кольта дергаются.

— Иногда Лейни нравится, когда я не очень милый.

— Почему? — Дин явно совершенно сбит с толку.

Если уж на то пошло, какое-то время я и сама этого не понимала.

Но теперь думаю, что это просто чертовски горячо, когда Кольт напоминает мне о временах, когда мы были врагами с привилегиями.

Наклоняюсь и целую его в губы. По утрам щетина у него всегда жестче и цепляется за мой подбородок и щеки.

Обожаю.

— Просто твой папа иногда такой, — говорю я.

Дин качает головой, но снова улыбается.

— Вы противные.

— Ужасно противные, — соглашается Кольт.

Он накрывает миску и ставит ее рядом с плитой.

— Так, теперь тесту надо немного отдохнуть. Вы оба отлично справились.

Разворачивается и включает воду. Мы с Дином вместе моем руки, попутно приходя к общему мнению, что целоваться — это противно, но его папа довольно хорошо умеет это делать, поэтому иногда мне все-таки нравится.

Только иногда.

— Пап, ты обещаешь завтра утром сделать французские тосты? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста?

Кольт усмехается, целует меня в шею сзади и протягивает Дину полотенце.

— Обещаю. А теперь давайте немного отдохнем, а потом можно будет…

— Кататься! — вопит Дин, вытирая руки. — Да! Лейни, ты ведь поедешь с нами? У тебя уже так хорошо получается. Даже тетя Билли сказала, что ты прирожденная наездница.

Кольт присвистывает.

— А уж мы-то знаем, какой она строгий судья. Лейни, тебе есть чем гордиться.

Если честно, я и правда горжусь собой.

Мы устраиваемся на диване у камина и смотрим — ну, а что еще? — «Холодное сердце». Кольт запускает руку мне под футболку и гладит спину. Его пальцы постепенно подбираются все ближе и ближе к груди.

Я поднимаю голову и выразительно смотрю на него.

— Что? — ухмыляется он.

— Сам знаешь что. Ты пытаешься… ну, ты понял.

Снова меня завести.

Кольт пожимает плечом.

— А меня можно винить? Ты же знаешь, что по утрам я это люблю.

— Что любишь? — спрашивает Дин со своего места на полу, где он собирает набор LEGO с машинками и одновременно смотрит мультфильм.

— Кофе, — отвечает Кольт.

— Обнимашки, — говорю я одновременно с ним.

Дин не обращает на нас никакого внимания и снова переключается на LEGO.

Позже мы едем в конюшни. Новую пару сапог «Беллами Брукс» я берегу для сегодняшнего вечера в «Рэттлере». Frisky Whiskey согласились устроить два концерта подряд в честь праздничного сезона, так что в эти выходные они играют и в пятницу, и в субботу.

Не могу дождаться, когда снова их увижу.

Зато я в новых сапогах Ariat, которые Кольт и Дин подарили мне на праздники. Для верховой езды они и правда идеальны — удобные, теплые и выдержат что угодно.

Дин научил меня седлать лошадь, поэтому я принимаюсь за дело: вычесываю Крем-Пафф, а потом укладываю ему на спину вальтрап и седло.

Я замечаю гордый блеск в глазах Кольта, когда он проверяет мою работу.

— У тебя уже отлично получается, Форт-Уэрт.

— Я быстро учусь.

— Это я уже понял. — Он наклоняется и целует меня.

Дин, проходя мимо, закатывает глаза.

— Фу, серьезно, пап? Ты постоянно ее целуешь. Зачем?

— Потому что могу. — Кольт снова меня целует, на этот раз чуть наклоняя голову. — Потому что мне нравится.

— Ну и ладно.

— Помнишь, где мы оставили подарок Лейни в амуничнике? — спрашивает Кольт, не сводя с меня глаз.

Я моргаю.

— Мой подарок?

— Твой подарок! — Дин хлопает в ладоши. — Я сейчас!

Я склоняю голову набок и смотрю на Кольта.

— Что ты натворил?

— То, что тебе понравится. — Его взгляд опускается к моим губам.

По телу разливается жар. Все думаю, когда же мне надоест этот мужчина. Когда я привыкну к тому, как часто он меня касается и насколько хорошо умеет это делать.

— Тебе правда пора перестать дарить мне подарки.

Он фыркает.

— Милая, я никогда не перестану. Тебе весело выбирать подарки.

— А тебя весело тра…

— Лейни! Лейни, Лейни, Лейни! О боже, тебе так понравится! — Дин несется к нам галопом, держа в руке ковбойскую шляпу. — Папа тебе ее купил! Она белая! Тебе нравится?

Он протягивает мне шляпу.

Перед глазами все расплывается.

— Серьезно?

— Серьезно. — Кольт забирает шляпу у сына и надевает мне на голову. Улыбается. — Ты теперь ковбойша, помнишь? А ковбойша должна выглядеть соответствующе.

— Они носят шляпы, — добавляет Дин.

Губы Кольта дергаются.

— И ездят на…

— Лошади, — заканчиваю за него я и касаюсь полей шляпы. — Господи, какая она красивая!

Кольт кивает.

— Тебе идет стетсон.

Я тянусь и касаюсь полей его шляпы.

— Ты и сам ничего.

— А я? — Дин складывает руки на груди. — Я думал, я всегда самый милый.

— Всегда, — отвечает Кольт.

— И самый красивый, — добавляю я.

Кольт хмурится.

— Больно.

— Правда глаза колет, пап, — невозмутимо отвечает Дин. — Давайте уже ехать. Я тут вообще-то не молодею.

Кольт смеется, качая головой. Потом помогает мне забраться в седло, и мы выезжаем навстречу великолепному зимнему дню.

Позже вечером Билли вскидывает руки, едва мы заходим в «Рэттлер».

— Вы пришли!

Она обнимает меня, а потом переключается на Кольта.

Он крепко сжимает ее в объятиях.

— Конечно пришли.

— А я была уверена, что вы опять, ну… куда-нибудь исчезнете.

Я краснею. Кольт бросает на меня понимающий взгляд.

В начале недели мы собирались встретиться с братьями и сестрой Уоллес у Бека на спонтанном костре. Пейдж предложила посидеть с Дином, поэтому мы с Кольтом накинули куртки и запрыгнули в его пикап.

Вот только из пикапа мы так и не вышли.

Вместо этого ради ностальгии припарковались возле навеса и занялись сексом на заднем сиденье. И, возможно, пустили в ход наручники, которые Кольт теперь хранит в бардачке.

Было очень весело.

Но да, до костра мы так и не добрались.

— Прости за это, — говорю я.

Билли только смеется и отмахивается, просовывая руку в задний карман джинсов Райдера.

— Не извиняйся. Я рада за вас.

Райдер с Кольтом тоже обнимаются. Ни намека на неловкость.

— Я за вас тоже рада, — шепчу Билли на ухо.

— Я все слышал, — говорит Райдер и обнимает меня. — Спасибо, Лейни. Для меня это много значит.

Мы направляемся к бару, где Мак и Тейт опрокидывают шоты текилы. Нэш стоит возле сцены и разговаривает с людьми, которых я не узнаю.

— А где Бек? — спрашивает Кольт, словно прочитав мои мысли.

Райдер отпивает пиво и оглядывается через плечо.

— Последний раз видел его… ага, вон он, возле механического быка.

— Таллула, он у тебя до сих пор стоит? — спрашивает Кольт.

Барменша пожимает плечами, бросая дольку лайма в приготовленный стакан.

— Пока народу нравится — никуда не денется.

— Мне нравится, — говорю я.

Кольт обхватывает ладонью мой затылок.

— Я бы посмотрел, как ты оседлаешь его.

— Фу, — говорит Билли, хотя сама улыбается.

— Давай, — отвечаю я.

Кольт слегка сжимает мой затылок.

— Давай.

Но когда мы подходим к быку, на нем уже сидит женщина.

Она потрясающе красивая — в джинсах, сапогах и, кажется, самой крошечной футболке, какую я когда-либо видела. Ее лицо озаряет широкая улыбка, и она громко выкрикивает:

— Йи-ха!

Я невольно улыбаюсь.

— Ты ее знаешь? — спрашиваю Кольта.

Он щурится.

— Черт. Это…?

Потом смотрит влево, и я слежу за его взглядом.

Там стоит Бек с бутылкой пива в руке.

У меня что-то ухает в животе, когда я вижу выражение его лица.

Куда-то исчез добродушный, легкий Бек, которого я знаю и обожаю. Вместо него передо мной мужчина с мрачным лицом, не отрывающий взгляда от женщины на быке.

Его глаза прикованы к ней.

И они совсем другие.

Жесткие. Напряженные. Полные огня.

На челюсти дергается мышца. На шее проступают сухожилия и вены. Я замечаю, как сильно он сжимает бутылку.

Костяшки пальцев побелели.

— О боже, это правда она, — бормочет Кольт. — Значит, он не шутил, когда сказал, что она вернулась.

Я хватаю его за руку.

— Кто вернулся?

— Вот она. — Он указывает на женщину верхом на быке. — Поузи Адкинс. Первая девушка, которую Бек когда-либо любил. — Кольт вздыхает. — И единственная. Когда она уехала, он был просто раздавлен.

— Уехала из Хартсвилла? Почему?

Кольт снова вздыхает.

— Долгая история.

— Я готова послушать.

Свидание.

Суббота, и мы с Лейни наконец-то можем побыть вдвоем. Никакой работы. Никакой семьи. Только мы двое и никаких планов, кроме столика в «Хоумстед Хен» на шесть вечера.

А потом? Будем делать все, что нам, черт возьми, захочется. Дин остается ночевать у мамы с папой, так что сегодня у нас еще больше свободы, чем обычно в такие вечера.

Чуть позже пяти Лейни выходит из спальни, и выглядит она просто охренительно. Обтягивающие джинсы, еще более обтягивающая футболка. Широкая улыбка и ее красные губы.

— Красавица.

Это единственное слово, которое мне удается выдавить, прежде чем я притягиваю ее к себе и утыкаюсь лицом ей в шею.

— Привет, Форт-Уэрт.

— Привет, ковбой. — Она выгибается навстречу мне, прижимаясь бедрами к моим. — Я так рада, что сегодня мы наконец побудем вместе.

— Я тоже. Знаю, что такая занятость — это хорошо, но я скучал по тебе всю неделю.

Лейни ездила в Теллурайд по новому интересному проекту. Да, я завидую, но одновременно безумно за нее рад. У Creative Cactus дела идут в гору, и моя девочка явно расцветает от собственного успеха.

Так и должно быть.

Вчера днем она вернулась в Остин, но между просьбами Дина поиграть с ним в LEGO, приглашениями моих братьев и сестры заглянуть к ним и общей пятничной усталостью это первая возможность у нас с Лейни по-настоящему наговориться.

— Я тоже скучала. — Она прижимается губами к моей челюсти. — От тебя приятно пахнет.

— Я ради тебя помылся. Не благодари. А теперь можно я отвезу тебя на ужин?

— Только если потом трахнешь.

Я то ли смеюсь, то ли стону, потому что член в джинсах тут же начинает подавать признаки жизни.

— Будто тебе вообще нужно спрашивать.

Мы выходим в теплый вечер. Я открываю Лейни дверь, и, как всегда, это вызывает у нее улыбку.

— Пожалуйста, никогда не переставай так делать, — говорит она, забираясь в мой пикап.

— Шутишь? Мне нравится о тебе заботиться.

— Я тебя люблю.

— А я тебя сильнее.

Закрываю дверь и спешу обойти машину.

По дороге в город закат устраивает настоящее представление. Дни становятся длиннее, воздух теплеет, и мы едем с опущенными окнами, пока небо вспыхивает огненными оттенками оранжевого, красного и фиолетового.

Как всегда, плейлист выбирает Лейни, и она включает погромче Ноа Кахана. Одна моя рука лежит на руле, вторая — у нее на бедре. Она тихо подпевает, а ветер разбрасывает ее волосы во все стороны.

До чего же она красивая.

До чего же я, черт возьми, счастлив. Аж невыносимо.

Я сдвигаю ладонь к внутренней стороне ее бедра, и Лейни тихонько смеется.

— Я недавно кое-что прочитала, — говорит она, накрывая мою руку своей.

— Да?

— Про то, что парам стоит заниматься сексом до свидания, а не после.

Моему члену эта идея явно по душе. Я отпускаю педаль газа и кошусь на часы на приборной панели. Время у нас есть — если действовать быстро.

Хотя одного из владельцев «Хоумстед Хен» я знаю чертовски хорошо. Думаю, Бек найдет нам столик, даже если мы немного опоздаем.

Поворачиваю голову к Лейни.

Она смотрит на меня в ответ. Уголки губ подрагивают, будто она бросает мне вызов: ну давай, съезжай с дороги и паркуйся под ближайшим деревом.

Лейни радостно вскрикивает, когда я именно так и поступаю. Колеса подпрыгивают на неровной земле, пока мы углубляемся в знакомую мне глушь. Я останавливаюсь возле небольшой рощицы можжевельника, и едва глушу двигатель, как Лейни уже отстегивает ремень и перебирается ко мне на колени.

— О да, — говорю я, прикусывая кожу на ее шее, обхватывая ладонями бедра и притягивая ее к своему стремительно твердеющему члену. — Вот это я полностью поддерживаю.

Она обвивает руками мою шею и целует меня. Глубоко, влажно, наши губы двигаются в танце, который успел стать восхитительно знакомым.

Тело вспыхивает, когда она проводит ногтями по волосам у меня на затылке. Где-то на периферии сознания остаются звуки снаружи — щебет птиц, далекий шум Колорадо, — пока те же ногти не спускаются к пуговицам моей рубашки.

— Нет. — Я прикусываю ее нижнюю губу и тут же хватаюсь за край ее футболки. — Сначала ты. Всегда.

— Ты меня балуешь.

Она откидывается назад, хватает футболку, и мы вместе стягиваем ее через голову. На ней самый невесомый лифчик из всех, что я когда-либо видел: красный, с прозрачными чашечками, сквозь которые видны темные очертания сосков.

Пирсинг на одном из них поблескивает в угасающем свете.

Жар желания прошивает меня насквозь и отзывается пульсацией в головке члена. От нее приятно пахнет — свежестью после душа и духами.

Я так сильно хочу ее трахнуть, что соображать не могу.

Наклонившись, беру один сосок в рот. Осторожно прикусываю, и она вскрикивает.

— Я обожаю тебя баловать. И никогда не перестану.

— Я сегодня утром подкинула кое-что интересненькое в твой «сундук грешника», — говорит она, запуская пальцы мне в волосы. — Было у меня предчувствие, что мы в итоге окажемся голыми в твоем пикапе. Хочешь посмотреть?

Я прокладываю губами дорожку вверх по ее груди.

— Да, мэм. Еще как хочу.

Лейни отстраняется и перебирается обратно на пассажирское сиденье, после чего открывает бардачок. У меня чуть сердце не останавливается, когда она достает оттуда не бутылку бурбона, не наручники, а вибратор.

Тот самый вибратор.

Фиолетовый. В форме члена. Тот, с которого все началось еще осенью, на подъездной дорожке у дома моих родителей. Никогда не забуду выражение лица Лейни, когда она поняла, что именно устроило весь этот переполох у нее в чемодане.

За последние несколько месяцев наш арсенал заметно пополнился. И я даже не знаю, кому игрушки нравятся больше — мне или Лейни. Обожаю, как сильно она с ними кончает. А ее широченные улыбки каждый раз, когда мы ими пользуемся, делают мою жизнь в разы прекраснее.

Но этот все равно остается моим любимым.

Что поделать, я сентиментальный мужик.

— Ах ты плохая, плохая девочка, — рычу я, забирая вибратор у нее из рук. — Кажется, придется тебя наказать.

— Да? — Лейни уже расстегивает джинсы и, извиваясь, стягивает их с себя. — Продолжай.

— Раздевайся догола. Потом лезь на заднее сиденье.

Улыбаясь, Лейни одаривает меня таким жарким взглядом, что кровь закипает, и снимает трусики.

— Мне уже нравится.

— Тебе не понравится то, что я сейчас с тобой сделаю.

— Ох, ковбой, думаю, мне как раз очень понравится.

Она наклоняется и впивается в мои губы жарким, требовательным поцелуем, а потом выполняет приказ и перебирается назад.

Я быстро избавляюсь от сапог и джинсов и присоединяюсь к ней. Не могу сдержать улыбку — до чего же это нелепо и весело. Мы возимся на заднем сиденье, словно подростки. Словно у нас впереди все время мира.

Моя девочка не дает мне стареть.

Лейни хихикает, когда я хватаю ее и снова усаживаю к себе на колени лицом ко мне. Включаю вибратор, и она инстинктивно приподнимается на коленях, упираясь ладонями мне в плечи.

— Вот так. — Провожу вибратором между ее складок. Она настолько мокрая, что он скользит без всякого сопротивления, и мне не составляет труда найти клитор. — Ох, милая, как же сильно ты меня хочешь, да?

Лейни судорожно втягивает воздух.

— Да. Очень. Ты меня самую малость возбуждаешь.

Я ухмыляюсь.

— Очень даже не малость.

Наклоняюсь и прикусываю ее проколотый сосок одновременно с тем, как прижимаю вибратор туда, где ей хочется больше всего.

— Блядь, — выдыхает она, снова начиная покачивать бедрами. — Как же хорошо, Колтон.

— Не кончай, пока не окажешься на моем члене. Поняла?

Она впивается ногтями мне в плечо.

— Буду делать что хочу.

Я мрачно усмехаюсь.

— Это мы еще посмотрим.

Провожу вибратором ниже, к ее входу, и толкаю внутрь. Начинаю двигать им — внутрь и наружу, медленно, равномерно. Она подается навстречу каждому движению, запрокидывает голову, а я смотрю, как она насаживается на игрушку.

Это так чертовски горячо. Непристойно.

Я всерьез боюсь кончить еще до того, как сам окажусь внутри нее.

Вытаскиваю вибратор и снова принимаюсь ласкать ее клитор, теперь описывая вокруг него круги. Этого хватает: ноги Лейни начинают дрожать.

Ее верный признак.

Я целую ее в живот.

— Уже близко?

— Да… да. Так близко. Пожалуйста, Кольт, просто дай мне…

— Не-а, малышка. Только когда я смогу это почувствовать.

Еще раз провожу вибратором вокруг ее клитора и откладываю его в сторону. Одной рукой обхватываю Лейни за бедро, другой беру свой член. Направляю головку к ее входу и опускаю ее на себя.

Мы оба одновременно ахаем от внезапной тесноты. Вместе смотрим, как ее киска все шире раскрывается вокруг моего члена, пока она медленно опускается, вздрагивая всем телом.

— Вот так, — тихо говорю я. — Ты справишься, милая. Возьми меня целиком. До самого основания, да? Я хочу чувствовать тебя всю.

Яйца ломит от напряжения, когда она наконец опускается до конца и я оказываюсь в ней по самое основание. Едва удерживаюсь от ругательства.

Она тесная, горячая и идеальная, и клянусь Христом, перед глазами вспыхивают звезды, когда мы начинаем двигаться вместе.

Без подготовки и нежностей — просто хороший, энергичный секс, от которого оба покрываемся потом. Кожа липнет к коже, губы сплетаются.

Я снова хватаю вибратор и прижимаю к ее клитору. Ощущение наполненности почти сразу подводит ее к краю — киска один раз сильно сжимается вокруг меня.

— Ох. — Лейни сводит брови. — Ох, Кольт, это… так хорошо.

— Это я такой хороший, — ухмыляюсь я.

В ответ она наклоняется и кусает меня за уголок губ.

Обожаю, какой стервозинкой она иногда бывает.

Я резко подаю бедра вверх, входя особенно глубоко, и одновременно сильнее прижимаю вибратор к ее клитору.

И ее разрывает.

Она кричит мое имя, кончая и сжимая меня так, что я сам оказываюсь на самом краю. Я выдыхаю ее имя, когда оргазм обрушивается на меня, и на несколько блаженных ударов сердца весь мир заливает белым.

А потом я медленно возвращаюсь на землю.

Придя в себя, вижу, что Лейни смотрит вниз и немного выпрямляется. Наблюдает, как моя сперма вытекает из нее и стекает по бедрам.

Непристойно.

И мне безумно нравится, что ей это тоже нравится.

— Ну и бардак, — говорит она.

Обхватываю ее рукой за талию, не давая сдвинуться.

— На заднем сиденье иначе и не бывает.

— Тебе нравится. — Она встречается со мной взглядом.

— Обожаю. Так же, как тебя. — Целую ее в губы. — А теперь можно я наконец отвезу тебя на ужин?

Она смеется — громко, искренне, и грудь наполняет теплом.

— Да, ковбой. Поехали есть.

Процентиль — это показатель, который показывает, какой процент людей или значений находится ниже данного результата.

Ulysses. Uma (англ.).

Фамилия Кольта Уоллис — Wallace.

Коронное блюдо (фр.). — Прим. книгодела.