⚠️ ВНИМАНИЕ. СЦЕНЫ 18+

Настоящий текст является неофициальным переводом и размещен исключительно в ознакомительных целях. Все права на оригинальные произведения принадлежат их авторам и правообладателям.

Читатель самостоятельно несет ответственность за скачивание, хранение, чтение и распространение данного материала. Использование перевода не освобождает от соблюдения законодательства Российской Федерации, включая нормы об авторском праве и ограничении доступа к материалам, содержащим элементы, предназначенные для лиц старше 18 лет.

Солнце опускается за западный хребет горного массива Титон, отбрасывая длинные золотистые тени на пастбища ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Копыта Луны мерно стучат подо мной. Ее шаг — привычный и уверенный, даже после изнурительного рабочего дня. Блестящая вороная шерсть отливает на солнце, а дыхание вырывается тихими клубами пара в прохладном вечернем воздухе. Она устала — и я тоже. Но это хорошая усталость. Из тех, что разливаются по всему телу после долгого, тяжелого дня.

Я переминаюсь в седле и потягиваюсь, морщась от ноющей боли между лопатками. Выдался один из тех денечков — забор прорвало, жеребенок умудрился сбежать, да еще и водяной насос решил сломаться как раз тогда, когда в баках почти не осталось воды. Обычный вторник.

Впереди вырастает дом, теплый свет из окон манит меня обратно. У моей бабушки, Эвелин Шторм, ужин на столе каждый вечер ровно в семь часов — без исключений. Даже если сараи будут гореть синим пламенем. Она утверждает, что совместные приемы пищи скрепляют семью, и я подозреваю, что она права.

Я направляю Луну через ворота во двор. При приближении к конюшне она вскидывает голову. Наш распорядок она знает так же хорошо, как и я, и понимает, что впереди ее ждут хорошая чистка и порция сена из люцерны и злаков.

— Хорошая девочка, — бормочу я, похлопывая ее по шее. — На сегодня почти закончили.

Привычный скрип кожи и тихое звяканье сбруи возвращают мне равновесие, связывают меня с этой землей. Все, что я знаю и люблю, находится здесь, на этом ранчо. Эта земля, эти заборы, это небо.

«Уайлдхейвен Шторм» — не просто название, это наследие. Мой прапрадед обосновался в Уайлдхейвене, штат Вайоминг — городке чуть дальше Джексон-Хоул, — более ста двадцати лет назад. Его привлекла красота Скалистых гор. То, что начиналось как небольшое животноводческое хозяйство, за несколько поколений разрослось в конное ранчо площадью почти пять тысяч гектаров, каким «Уайлдхейвен Шторм» является сегодня. Лошади — наш основной доход, а небольшое стадо крупного рогатого скота служит подспорьем, но в основном мы держим его, чтобы кормить семью. У нас также есть куры и большой огород, который мой дедушка, Эрл Шторм, засаживает и обихаживает каждый сезон. Мы даже держим собственных молочных коров.

Я спешиваюсь и веду Луну к конюшне, шагая не торопясь. Воздух внутри теплый и густой от запахов сена, навоза и лошадей — утешительный аромат. Я аккуратно расседлываю ее, привычными движениями чищу щеткой и насыпаю лишний ковш овса, прежде чем выпустить в леваду.

— Ты это заслужила. Отличная работа сегодня, девочка, — шепчу я.

Вот уже двенадцать лет она мой неизменный спутник. Луна была лошадью моей матери — сильной, упрямой и преданной. Совсем как мама. Мне было всего пятнадцать, когда это случилось — когда у Мириам Шторм лопнула аневризма прямо во время весенней верховой прогулки. В одну секунду она смеялась, а в следующую уже повалилась на шею Луны, и поводья выскользнули из ее пальцев.

Только что она была здесь, живая и яркая, а в следующий миг ее не стало.

Луна привезла ее домой.

Я отгоняю эти воспоминания, но они липнут ко мне, как грязь к сапогам. Иногда все это до сих пор кажется нереальным. А иногда боль накатывает с такой силой, словно бьет ножом в сердце.

Когда я закрываю за собой дверь конюшни и выхожу в сумерки, загорается свет на крыльце, привлекая мое внимание. За сетчатой дверью виден силуэт бабушки: руки скрещены на груди, фартук, как обычно, в муке.

Я невольно улыбаюсь.

— Я вижу тебя, Мэтти Шторм! — кричит она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы усадить свою задницу за мой стол, иначе я отдам твой ужин собакам.

— Не в первый раз, — отзываюсь я, обивая сапоги о ступени крыльца, прежде чем зайти вслед за ней в дом.

Домашнее тепло окутывает меня, стоит только переступить порог. Пахнет жареной курицей, картофельным пюре и кукурузным хлебом — просто блаженство. Я вешаю шляпу на крючок у двери, мою руки в раковине в прихожей и заглядываю в коридор. Из кухни доносятся привычные звуки смеха и стук посуды.

Дома.

— Не вздумай разносить грязь по дому, Мэтти, — предупреждает бабушка, подходя к плите и выкладывая на тарелку бедрышко и грудку. — Я только что вымыла пол.

— Не буду, — обещаю я, скидывая сапоги.

— Мгм, — она оглядывает меня так, как умеют только бабушки, а затем кивает на стол, протягивая мне тарелку. — Иди. Садись. Ешь.

Я подчиняюсь и занимаю свое привычное место за большим деревянным столом, который повидал бесчисленное множество семейных советов, празднований дней рождения и воскресных молитв. Отец сидит во главе стола. В наших глазах он великан и служит молчаливой опорой всего ранчо. Он приветственно кивает мне. Его лицо изрезано морщинами усталости, но взгляд всегда ясный и внимательный.

— Проверила южный забор? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я и тянусь за кукурузным хлебом. — Два столба совсем сгнили. Я их пометила. Завтра придется выкапывать.

Он хмыкает. На языке Альберта Шторма это означает «хорошая работа».

Мои сестры, Чарли и Шелби, сидят напротив и о чем-то болтают. Эти две — не разлей вода. Всегда такими были.

— Передайте картошку, — попросила я, перебивая их.

Чарли протянула мне миску.

— Шелби сожрала всю подливку.

— В большой семье клювом не щелкают, — отозвалась Шелби. — Я не виновата, что Мэтти вечно опаздывает к ужину.

— Потому что я единственная, кто здесь вообще работает, — огрызнулась я.

— Херня. Мы все работаем. Просто ты у нас повернутая на контроле мегера, сестрица, — поддразнила Шелби.

— Ничего я не повернутая.

Чарли поперхнулась и забарабанила себя ладонью по груди, потянувшись к стакану с чаем.

За их спинами возникла бабушка и слегка стукнула по столу деревянной ложкой. — Хватит. Ешьте или голодайте, но прекратите лаяться, — прикрикнула она и села на свое место рядом с дедушкой.

Это нас быстро утихомирило.

Харли, нашей младшенькой, здесь не было. Ее пустой стул стоял на самом краю стола. Она уехала учиться в Вайомингский университет на факультет бизнеса и гостиничного менеджмента. Я ужасно по ней скучала. Мы с ней родственные души, хотя вслух я бы такое никогда не сказала. Она самая младшая из сестер Шторм, но душа у нее не по годам мудрая.

Мама бы гордилась своими девочками.

Какое-то время мы ели в приятном молчании. Бабушка поддерживала легкий разговор — о погоде, церковных новостях, о новорожденном ребенке у соседей, — но за всем этим я чувствовала, как жизнь ранчо пульсирует, словно тяжелое сердцебиение. Чарли и Шелби этого не понимали. Каждый наш день — это риск, каждый месяц — молитва о том, чтобы свести концы с концами. Дедушка, отец и я несли это бремя на себе. Но такова наша доля. Это наша суть.

После ужина мы с девчонками принялись помогать бабушке с посудой. Обычное дело: она моет, мы вытираем и раскладываем по местам.

— Еле ноги таскаешь, — заметила бабушка, не поднимая глаз. — Тяжелый день?

Я кивнула.

— Жеребенок сбежал. Ловили вдвоем с Кейбом. Чуть плечо себе не вывернула, чёрт бы его побрал.

Кейб — наш двоюродный брат и один из немногих работников, кого мы оставили после прошлогоднего случая.

Она поцокала языком.

— Тебе нужно сбавить обороты, Мэтти. Ты не обязана делать все сама. Для этого мы и нанимаем людей.

Я усмехнулась.

— Если ты не заметила, бабуль, с людьми у нас сейчас туго.

Как управляющая ранчо, я контролировала все повседневные дела: от руководства персоналом и ухода за животными до содержания земель, ремонта техники и финансов. И когда нам пришлось уволить большую часть работников, их обязанности я тоже взвалила на себя.

— Значит, умей перепоручать дела тем, кто остался, — отрезала она.

— В лексиконе Мэтти нет слова «делегировать», — съязвила Чарли.

— А должно быть. Управляющий руководит, а диктатор властвует. Тебе нужно немного отпустить поводья и позволить другим делать свою работу, — проворчала бабушка.

— Я пытаюсь.

Она наклонилась и ободряюще толкнула меня плечом в плечо.

— Пытайся лучше.

Когда последняя тарелка была вытерта и убрана, я взяла чашку кофе и вышла на заднее крыльцо. Небо стало глубокого синего, почти чернильного цвета, и в этой темноте, точно драгоценные камни, мерцали звезды. Я устроилась на качелях, чувствуя ладонями тепло чашки, и позволила тишине проникнуть в самое нутро.

На ранчо царил покой, но тишиной это назвать было нельзя. В траве стрекотали сверчки, у реки заливались лягушки, а из деревьев сразу за конюшней доносилось уханье совы. Эта земля была живой, она дышала. Так было всегда — она давала мне почву под ногами и удерживала в равновесии, когда все вокруг готово было полететь кувырком.

Я сделала глоток кофе и прикрыла глаза.

Прошло двенадцать лет с тех пор, как не стало мамы.

Двенадцать лет с тех пор, как все изменилось.

Мне пришлось повзрослеть в один миг. Я помогала отцу тянуть хозяйство и одновременно растила трех сестер, хотя сама еще была девчонкой. Я помогала им пережить горе, пытаясь заглушить свое собственное. Иногда мне кажется, что я справилась неплохо. А иногда — что я все провалила, потому что та сестринская близость, которая у нас когда-то была, исчезла, стоило мне взять на себя роль родителя. Теперь, когда мы все выросли, я пытаюсь восстановить эту связь. Они все стали сильными женщинами, и я ими горжусь.

Чарли сейчас двадцать пять. Она чуткая, ранимая, хоть и прячет это за сарказмом. Как и у мамы, у нее особый дар ладить с лошадьми. Редкая, удивительная связь.

Шелби — боевая и острая на язык, всегда готова бросить вызов мне или любому, кто встанет у нее на пути. Она невероятно талантлива: умеет все, от скачек вокруг бочек до джигитовки.

Что касается Харли, то она у нас мечтательница, вечно витает в облаках.

Ну и, наконец, я.

Мейтленд Шторм. Управляющая ранчо, старшая сестра, приемная мать и упрямая как осел кобыла, когда дело доходит до того, чтобы уступить контроль. Я держу это ранчо и эту семью в ежовых рукавицах.

Иногда я задаюсь вопросом: кем бы я стала, если бы мама не умерла? Если бы она все еще была здесь, все еще ездила верхом на Луне, пекла по воскресеньям персиковые пироги и заставляла отца терять голову от одного ее взгляда. Сидела бы я сейчас здесь? Или уехала бы навстречу другой мечте, гонясь за чем-то большим, чем сломанные заборы и огромные счета за корма? Проблема в том, что я даже не помню, о чем мечтала тогда, в детстве.

Ветер усилился, качнув подвешенные на крыльце колокольчики. Нахлынула прохлада поздней осени. Зима наступит в мгновение ока. Я посмотрела на темные холмы и пастбища, раскинувшиеся широко и безмолвно под звездами.

Нет. Я все равно была бы здесь.

Потому что это место у меня в крови.

Оно — часть меня, а я — часть его.

Я именно там, где и должна быть.

Завтра мы починим забор. Может, закончим красить шорную комнату, если погода постоит. Кейб вернется с кормами, и надо будет вызвать ветеринара к тому хромающему мерину. Обычный день на ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

— Эй, хочешь кусочек пирога?

Я подняла голову и увидела Чарли, которая выглядывала из-за сетчатой двери.

— Хочу, — ответила я, поднимаясь на ноги и направляясь вслед за ней в дом.

Утренний воздух показался мне чуть более колючим, чем я помнил. Вайоминг всегда умел приводить человека в чувство: синее небо, тянущееся на мили вокруг, и заснеженные горы, вздымающиеся точно древняя корона, венчающая эти земли. Я прижался к обочине гравийной дороги, вышел из пикапа и, оставив двигатель тихо урчать, молча залюбовался видом. Ветер пробивал сквозь легкую куртку так, будто у него были зубы. Прямо впереди виднелись ворота ранчо «Айронхорс».

Мой новый дом.

Я сдвинул солнцезащитные очки на нос, упер руки в бока и огляделся. Я вырос меньше чем в часе езды отсюда, в Джексон-Хоул, но в Уайлдхейвене не бывал с восемнадцати лет. Колледж утянул меня на юг, а Техас заарканил дольше, чем я рассчитывал. Людям я говорю, что поехал туда учиться управлять скотоводческим хозяйством, и это правда, но остался я ради бизнеса. Финансы, управление ранчо, прогнозирование, электронные таблицы — от всего этого у моего отца пошла бы кругом голова, и он просто налил бы себе еще виски.

Но теперь я вернулся. Тридцать лет, стал старше и умнее, да и мозолей на руках прибавилось с тех пор, как я уехал.

Именно ранчо «Айронхорс» заставило меня вернуться в Вайоминг. Двенадцать тысяч гектаров первоклассной земли, элитный скот и история с таким размахом, что любой, кто не принадлежит к этой династии, почувствовал бы себя букашкой. И теперь его владелец, Холланд Ладлоу, доверяет мне руководство и хочет, чтобы я вывел их на новое направление — разведение и подготовку чистокровных верховых. Лошадьми они и раньше баловались, но теперь готовы заняться этим по-крупному.

Я залез обратно в грузовик и покатил по дорожке, гравий с хрустом полетел из-под колес. Из-за деревьев показался главный дом — аккуратная белая отделка, просторное крыльцо, а сосны выстроились вдоль подъездной тропы, словно королевская гвардия. За домом тянулись конюшни, а дальше, сколько хватало глаз, расстилались поля и пастбища.

На крыльце стоял крупный мужчина, засунув руки в карманы брюк и выпрямив спину. Холланд Ладлоу. Высокий, седовласый, с загорелой на солнце кожей, в неизменной рубашке на кнопках — он носил такие, еще когда я был пацаном. Он широко улыбнулся, когда я заглушил мотор и вышел из машины.

— Кейсон Гэллоуэй! — окликнул он меня хриплым голосом. — Чёрт меня дери, парень. Ты вылитый отец.

— Приму за комплимент, — ответил я, поднимаясь по ступеням и пожимая ему руку.

Хватка у него была как тиски.

— Это он и есть. Смотря по обстоятельствам, конечно. Да иди ты сюда.

Он сгреб меня в охапку, и на секунду я перестал быть парнем, который ворочает цифрами и управляет миллионами. Я снова стал простым пареньком из Вайоминга, вернувшимся туда, где сама земля кажется родной, а в городе каждый знает твое имя.

— Время на чашку кофе есть, перед тем как обоснуешься? — спросил он, когда мы вошли внутрь.

— Конечно.

Он провел меня на кухню, налил две большие кружки, и мы прошли в столовую — все тот же стол, та же изысканная льняная скатерть, та же хрустальная люстра. Мы сели, и я обхватил кружку ладонями.

— Я уже говорил, — начал он, — но я чертовски рад, что ты здесь, сынок. Этому ранчо нужен такой человек. У тебя это в крови, соображалка варит, да и хватка, как мне говорили, убойная.

— Спасибо, — сказал я. — Техас меня многому научил. Но я скучал по дому.

Он кивнул, переведя взгляд на окно, за которым поля растворялись в утренней дымке. — «Айронхорс» работает как часы, но мои колени уже не те, что раньше, а прошлый управляющий… ладно, не будем об этом. Но работы полно. Настоящей работы.

— Как дела со стадом?

— У нас около двадцати четырех тысяч голов. И герефорды, и ангусы.

— А люди?

— Штат укомплектован полностью. Управляющие по скоту и по ранчо работают со мной годами, как и бригадир с несколькими ковбоями и разнорабочими. И Карла в офисе. На ней все счета и налоги. Еще мы наняли пару новых лиц на конную часть. Я тебя сегодня со всеми познакомлю.

Я кивнул.

— А что с отчетностью?

— Все чисто. Денежный поток отличный, и я хочу вложиться в хорошее поголовье. Новые лошади, чистокровные племенные линии, но рынок сильно изменился. Я знаю, у тебя к этому талант. Будешь заниматься всем: производством, аукционами, возможно, даже долевым владением и синдикатами.

Я сделал еще глоток.

— Звучит масштабно. Работы непочатый край.

Он ухмыльнулся.

— Ага. Решил бросить тебя сразу на глубину, а там посмотрим — выплывешь или утонешь. Есть хочешь?

— Пока нет.

— Ладно. Присцилла к ужину готовит жаркое в духовке. Пошли. Покажу тебе тут все, заодно и аппетит нагуляешь.

Присцилла — жена Холланда, она мне как вторая мать.

Мы направились к конюшням, из-под сапог взлетала пыль, а воздух наполнялся запахами сена, лошадей и земли. Он знакомил меня с работниками ранчо, позволяя сопоставить лица с именами из списка сотрудников, который я получил на прошлой неделе. Закончив обход, он привел меня к небольшой тренировочной конюшне, где содержались новые лошади. Лампы тихо гудели, из денников доносилось пофыркивание. Женщина в ковбойской шляпе, надвинутой на самый лоб, и запыленных джинсах склонилась над гнедой кобылкой, поправляя бинт на ноге. При нашем появлении она подняла голову.

— Дэни, — позвал Холланд. — Это Кейсон Гэллоуэй. Твой новый босс. — Затем он повернулся ко мне: — Дэни у нас управляющая конюшней.

— Вообще-то, начальник оперативного управления конноспортивным комплексом. Приятно познакомиться, босс, — поправила она.

Я протянул руку.

— Это всего лишь вывеска. Вы рулите этой конюшней, а я здесь только для того, чтобы облегчить вам жизнь.

Она пожала мне руку — крепко, изогнув бровь.

— Посмотрим, так ли это.

Холланд хохотнул и похлопал меня по спине.

— Она с колючками, но дело свое знает хорошо.

— С колючими я ладить умею, — ответил я.

— Вот и ладно, — бросила Дэни. — Потому что этим лошадям плевать, как называется твоя должность и что написано в твоем резюме. Ты сюда работать приехал?

— Каждый божий день.

Она один раз кивнула.

— Тогда мы точно поладим.

Мы вместе обошли конюшню. Дэни рассказывала о каждой лошади так, словно речь шла о ее собственных детях. Я слушал, подмечая, как ловко она отслеживает родословные, привычки и характер каждого животного. Девчонка соображала быстро, и это радовало: мне не нужна была подпевала, мне нужен был жесткий и умный человек, готовый до последнего отстаивать то, что лучше для лошадей.

После обхода Холланд отошел ответить на звонок, а я побрел к главному пастбищу. Возле забора в одиночестве стоял рыжий годовалый жеребчик и разглядывал меня. Длинноногий, с изящными контурами и любопытным взглядом. Красивый конь, ничего не скажешь.

Я положил скрещенные руки на верхнюю перекладину, и он не спеша поплелся в мою сторону.

— Не боишься чужаков, да? — пробормотал я, пока он подходил ближе, прядая ушами.

— Его зовут Скорпион, — раздался голос у меня за спиной. — Если точнее, Гнев Скорпиона.

Я оглянулся и увидел приближающуюся пожилую женщину с планшетом под мышкой. На ней был блейзер поверх джинсов — практично, но профессионально.

— Гнев, значит? — переспросил я. — На вид вполне смирный.

— Это пока ты его под седло не взял.

Мы пожали друг другу руки.

— Карла Тиммонс, — представилась она. — Я занимаюсь офисом, расписанием и вообще почти всем подряд здесь.

— Я Кейсон.

— Знаю, кто ты. Холланд только о тебе и талдычит последние недели. Думает, ты какой-то чудо-мальчик, который починит все, что сломано, и выведет «Айронхорс» на новый уровень. Правда, я не совсем понимаю, что это за уровень. Мы и так самое успешное скотоводческое ранчо в округе, а то и во всем штате, но у этого человека амбиции через край.

— Ну, никакого давления, получается.

Она ухмыльнулась.

— У меня в офисе лежат папки, тебе стоит взглянуть. Уверена, захочешь изучить всю подноготную: личные дела сотрудников, таблицы расходов, отчеты о продажах, графики клеймения и вакцинации, данные по страховке и так далее.

— Да, мэм. Ведите.

Я пошел за ней в офис, и она ввела меня в курс дел по логистике. Начисление зарплаты, заявки на аукционы, доходная часть и партнерские соглашения — все то, что я так люблю. Для меня ранчо — это не просто тюки с сеном и чистка навоза. Это цифры, прогнозы, продвижение бренда и точный расчет конъюнктуры рынка. И «Айронхорс» идеально подходило для расширения и роста.

К концу дня я успел пожать десяток рук, запомнил расположение офисов, навесов и конюшен, а также исписал первую страницу заметок в кожаном блокноте. К ужину я присоединился к Холланду и его жене Присцилле. Когда мы наелись от пуза и со стола было убрано, Холланд перешел к делу.

— В общем, мы хотим построить новый тренировочный комплекс для скаковых лошадей с ультрасовременными стартовыми воротами, чтобы обучать и коней, и жокеев. Я тут набросал чертежи, — сказал он, разворачивая и раскладывая на столе пачку синек. — Вот здесь встанет арена, а чуть в стороне будут новая конюшня, денники, парковка и прочие удобства исключительно для нужд этого комплекса.

— А я-то думал, вы просто хотите слегка приобщиться к конному делу, — заметил я.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Я не собираюсь топтаться на пороге. Я готов врубить полную скорость и выстроить лошадиную династию.

Карла была права. Амбиций ему не занимать.

Я кивнул, разглядывая чертежи. — Выглядит отлично, и Карла уже снабдила меня финансовыми выкладками. Я изучу эти цифры сегодня вечером.

Он поднял на меня глаза.

— С деньгами проблем не будет, а вот с Мейтленд Шторм — возникнут.

— С Мейтленд Шторм?

Он кивнул.

— Ее отец владеет ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Оно граничит с нашими угодьями вот здесь. — Он ткнул пальцем в место, где планировалась новая арена. — Для этого проекта мне нужно выкупить четыреста гектаров их земли.

— И они не хотят продавать?

— Я к ним еще не обращался. Но они там уже тренируют лошадей. Хозяйство у них не сказать чтобы огромное — средненькое в лучшем случае, — но определенного успеха они добились. Достаточного, чтобы привлечь внимание владельцев со всей страны. Я тут втайне пообщался с Джайлсом Годвином, их главным тренером. Он уже несколько лет подбивает их расширяться, чтобы брать больше клиентов, но Мейтленд наотрез отказывается даже думать об этом. Мой человек в банке навел справки, и похоже, у них там нарисовались кое-какие проблемы, а банк больше не хочет давать им кредит. Подозреваю, это их и сдерживает.

— Что нам только на руку, — подытожил я.

— Что нам только на руку, — повторил он и продолжил: — Джайлс готов переметнуться к нам и тренировать наших коней, как только мы заложим фундамент.

— Ладно. Так в чем тогда загвоздка? — спросил я.

— Для начала нам нужно, чтобы «Уайлдхейвен Шторм» продали нам эти четыреста гектаров.

— Зачем? — удивился я. — У вас разве мало своей земли?

— Потому что вся наша нынешняя площадь уже распределена под скот и тех немногих лошадей, что у нас есть. Мы всегда были в первую очередь мясным ранчо, и в конный бизнес только-только заходим. И мне это нравится. Мой отец вечно сомневался, он был заядлым скотоводом. А я? Я лошадник. Но при этом я не дурак. Скот сейчас — это хлеб с маслом для нашего ранчо, так что трогать его нельзя, он будет оплачивать счета, пока конное дело не раскрутится. Поэтому мне нужны именно те четыреста гектаров.

— И вы думаете, Штормы откажутся продавать?

— Думаю, тут придется надавить на нужные рычаги, и вот здесь в игру вступаешь ты. Альберт Шторм — человек разумный, но он практически полностью передал бразды правления старшей дочери, а она девка с характером. Так что я рассчитываю на твое обаяние и твою дипломную финансовую хватку. Покажи ей всю выгоду нашего весьма щедрого предложения, — подытожил он.

— Финансовую выгоду, — повторил я. — То есть продать нам землю, чтобы мы построили конкурирующий комплекс, который, вполне возможно, пустит их по миру?

— Ну, слушай, ей совершенно ни к чему знать все детали того, зачем нам эта земля.

— Понятно.

— На сегодня деловых разговоров достаточно. — Мы оба подняли головы и увидели Присциллу, стоявшую в дверях столовой. — Уверена, Кейсон с ног валится после долгой дороги и знакомства с ранчо.

Холланд согласился с женой, свернул чертежи и убрал их в картонный тубус. Затем он протянул мне ключи от домика управляющего, который находился на территории ранчо примерно в километре от главного дома.

Мы попрощались, и я направился к своему пикапу, который все еще стоял перед крыльцом.

Домик показался мне меньше, чем я ожидал.

Он примостился позади главного дома, у самой опушки леса, в тени осин и высоких скрученных сосен, на небольшом возвышении, откуда открывался отличный вид на восточное пастбище. Ничего особенного — обычные грубо обтесанные бревна, жестяная крыша и крыльцо в две ступени, которые не мешало бы ошкурить и покрыть свежей морилкой. Но сруб был крепкий, а большего мне и не надо.

Я подогнал пикап почти к самому входу, заглушил мотор и вылез из кабины. Вещмешок лежал на пассажирском сиденье рядом с коробкой книг, сумкой для ноутбука и единственной фотографией родителей в рамке, которую я всегда возил с собой: мама улыбается на фоне нашего старенького «Шевроле», отец опирается на капот с сигаретой в руке, и один уголок его рта приподнят в усмешке.

Все вещи я умудрился занести за один заход. Дверь скрипнула, когда я толкнул ее плечом, и мне в нос ударил запах моющего средства, кожи и старого дерева. Пахло моим детством.

Внутри было довольно чисто. Присцилла, должно быть, прислала кого-то пройтись здесь со шваброй и тряпкой перед моим приездом.

Потертый кожаный диван стоял напротив дровяной печи. Над ней на полке примостился телевизор. Небольшой стол с двумя деревянными стульями устроился у окна неподалеку от открытой кухни, которая ютилась в углу: газовая плита, узкий холодильник. В шкафчике над столешницей, где стояли кофеварка и микроволновка, нашлось ровно две кружки, банка с молотым кофе и пачка фильтров.

Я бросил вещмешок на двуспальную кровать в смежной спальне — простая рама, серое фланелевое белье, толстое шерстяное одеяло, сложенное в ногах. Каждая деталь в этом домике была практичной. Функциональной. И только моей.

Конечно, это было далеко не то роскошное жилье, что я снимал в Техасе, но на первое время мне хватит с головой.

Следующий час я потратил на то, чтобы разложить вещи. Одежду — в небольшой шкаф. Ноутбук — на стол. Стопка потрепанных книг — по управлению ранчо, учету родословных, теории финансов и пара триллеров Дина Кунца — отправилась на полку рядом с телевизором. Предметы гигиены — на тумбу у душевой кабины в ванной.

Рядом со столом я повесил маркерную доску, которую притащил с собой из Техаса, и сразу же набросал на ней схему ротации пастбищ и сезонные планы. Фотографию родителей я поставил на подоконник над кухонной раковиной.

Я остановился и окинул жилье взглядом. Не хоромы. Но теперь это мой дом.

Я вытащил один из стульев на улицу и уселся на крыльце с бутылкой пива, которую нашел в холодильнике, — с ручкой в руке и открытым блокнотом на коленях. Солнце начало садиться за хребет, отбрасывая на землю длинные золотые тени. За забором пасся скот. Ветерок дул прохладный, с запахом осени. Как же мне этого не хватало.

Вдалеке залаяла собака, и лес начал оживать, наполняясь ночными звуками.

Я не ожидал, что так быстро почувствую себя здесь на своем месте. Но это было именно так. Что-то в этих лесах, в этих горах и в линии горизонта Вайоминга приносило мне покой.

Я подумал об отце, Дэне Гэллоуэе. Он был человеком немногословным, справедливым и чертовым перекати-поле. Он пахал на этой земле до тех пор, пока его руки не стали похожи на древесную кору, а колени окончательно не отказали. Холланд был его лучшим другом еще со времен их школьного родео, и оставался им до последнего вздоха отца этой весной. Я понимал, что это предложение работы связано не только со мной — просто Холланд хотел быть уверен, что о семье его лучшего друга позаботятся, да и вернул он меня сюда еще и ради мамы.

Этот домик пусть и маленький, но он находился в самом центре чего-то огромного — двенадцати тысяч гектаров наследия, амбиций, мужской силы и характера. Это та самая ответственность, которая давит на плечи — в самом лучшем смысле, придавая жизни весомую цель, — и я был готов включиться в работу.

Я достал телефон и коснулся экрана. Пролистал фотографии техасских времен: командные летучки, осмотр стада, поздние вечера за таблицами и крепким виски. Хорошие были годы, они многому научили меня в плане ведения хозяйства и еще большему — в понимании самого себя, но сейчас этот поворот казался правильным и своевременным. Не просто новая работа, а новый путь. Возвращение. Обещание. Техас был лишь ступенькой, а Вайоминг — местом, где мне всегда было суждено оказаться.

Я закрыл галерею, зашел в браузер и открыл сайт ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Покопался в меню, кликая по разным разделам: их небольшая торговля скотом, конное поголовье, графики разведения и продаж, а также цены и календарь постоя и тренировок. Заодно изучил историю ранчо, где были выложены семейные фотографии Штормов. На снимках были дедушка с бабушкой, которые отошли от дел, но все еще жили на ранчо, нынешний владелец Альберт Шторм и четыре его дочери.

Мой взгляд задержался на старшей дочери, Мейтленд Шторм. Управляющая ранчо стояла высокая и гордая рядом со своим отцом. Она улыбалась, но в ее глазах читалось что-то еще… Гордость? Амбиции? Пожалуй, решимость — вот лучшее слово. Я знал этот взгляд, потому что точно такое же выражение лица каждое утро встречало меня в зеркале.

Я отложил телефон, сделал затяжной глоток из бутылки и откинулся на спинку стула, позволяя тишине окутать меня.

«Айронхорс» — мои новые владения, и я к этому готов. Холланд хочет стать крупным игроком в конном бизнесе, и я как раз тот человек, который ему нужен. Я добуду ему то, что он хочет, и начну с тех четырехсот гектаров. Каким бы тяжелым ни был бой, сопротивление меня только подстегивает. Пускай ранчо «Уайлдхейвен Шторм» и мисс Мейтленд Шторм упрутся рогами. Ничто так не заводит меня, как хорошая задачка.

Что ж, поиграем.

Я здесь всерьез и надолго.

И это я только начал.

Я просыпаюсь с первыми лучами солнца и направляюсь в офис ранчо. К тому времени как я допиваю вторую чашку кофе, за спиной уже два часа кропотливой работы с документами, которые мне дала Карла: я анализировал планы и прогнозы «Айронхорс». Цифры не врут — если мы хотим закрепиться на рынке чистокровных верховых, нам позарез нужно больше места для тренировок, чтобы выдерживать конкуренцию, обеспечивать ротацию синдикатных лошадей и привлекать новых клиентов. Значит, нужен новый комплекс, а для него, в свою очередь, требуется земля.

И я уже знаю, какая именно. Я еще раз бросаю взгляд на карту и обвожу этот участок — четыреста гектаров сразу за восточным забором «Айронхорс». Пологие холмы и пастбище, подпитываемое ручьем, идеальное место для нового тренировочного центра.

Пора наведаться на ранчо «Уайлдхейвен Шторм» и прощупать почву.

Мы никогда не пересекались, хотя в детстве я жил недалеко от Уайлдхейвена и часто бывал в «Айронхорс». Я провел здесь немало летних месяцев с Уэйлоном, сыном Холланда. Мы были ровесниками и росли вместе, но потеряли связь, когда я уехал в колледж. Как рассказывала мама, Уэйлон воротил нос от семейного дела и после школы решил рвануть на запад — шаг, который Холланду совсем не понравился. Последнее, что я о нем слышал — он болтался где-то между Южной Калифорнией и Невадой, и с отцом они не разговаривали. Именно поэтому вчера я не стал упоминать его имя. Тем не менее я мысленно наметил себе попросить у Присциллы его контакты. Смерть отца научила меня одной вещи: жизнь коротка, и не стоит позволять глупым обидам отдалять тебя от близких.

Я вбиваю в поиск «Уайлдхейвен Шторм» и нахожу их упоминания на нескольких конных форумах, а также в базе Бюро по улучшению деловой практики. Семья Шторм живет на своей земле с девятнадцатого века, так что в Уайлдхейвене они фигура заметная. Их лошади и методы дрессировки больше заточены под работу на ранчо и родео, нежели под классические гладкие скачки, но их племенная программа пользуется уважением, пусть она и без лишнего пафоса. Отзывы от покупателей, арендаторов и клиентов по обучению исключительно положительные.

Я прихватываю ключи, предупреждаю Карлу, что уеду на пару часов, и сажусь в пикап. Дорога к «Уайлдхейвен Шторм» петляет через тополиные рощи и огибает реку, а затем передо мной открывается вид, от которого я невольно притормаживаю.

Ранчо выглядит сурово и просто — белые заборы, которые явно просят покраски, два огромных, потемневших от времени амбара, ухоженные конюшни и пастбища, густо заросшие степной травой. И здесь вовсю кипит жизнь. На нижнем выгоне бродят лошади, помахивая хвостами и опустив головы к траве. На открытом плацу идет работа, в паре левад объезжают молодых коней, на тракторах снуют рабочие. В самом центре этого муравейника стоит двухэтажный хозяйский дом с просторной верандой по всему периметру, а прямо под американским флагом развевается знамя семейства Шторм.

Я въезжаю на территорию и паркуюсь рядом с побитым пикапом. Не успеваю я заглушить мотор, как замечаю молодую женщину, которая выходит из левады и направляется прямиком ко мне.

Высокая, загорелая, темная коса перекинута через плечо, точеная челюсть и очень цепкий взгляд. Она не сбавляет шаг, пока я выбираюсь из кабины.

— Вы заблудились, — отрезает она, сухо и твердо.

— Не думаю, — отвечаю я с улыбкой. — Вы Мейтленд Шторм?

Она качает головой и скрещивает руки на груди.

— Нет. Я Чарли. Мэтти — моя старшая сестра.

— Кейсон Гэллоуэй. Рад знакомству, — говорю я и протягиваю руку.

Руку она не подает. Только наклоняет голову, оценивая меня, словно норовистую лошадь, которой не доверяет.

— Мэтти вас ждет?

Я говорю спокойным, дружелюбным тоном:

— Нет. Я только устроился на ранчо чуть дальше по дороге и решил заехать, представиться.

Она хмурится.

— Мэтти у нас не из общительных. Не уверена, что она обрадуется гостям без приглашения.

— Да неужели?

— Эй, Чарли! Кто это к нам пожаловал?

Я оглядываюсь через ее плечо и вижу немолодого мужчину с проседью в волосах, заправленных под выцветшую ковбойскую шляпу. Он идет в нашу сторону.

Она поворачивается к нему.

— Да вот, парень говорит, что устроился тут неподалеку и приехал познакомиться с Мэтти.

В глазах мужчины вспыхивает интерес.

— Надо же.

Я протягиваю ему руку, и он отвечает на рукопожатие.

— Кейсон Гэллоуэй. Я новый управляющий на ранчо «Айронхорс».

— Вот как? А что случилось с… как его там? — спрашивает он.

— Тим Джонсон. Холланд говорил, что тот перебрался на ранчо в Монтану, — объясняю я.

Он кивает.

— Рад знакомству. Вижу, с моей дочерью Чарли ты уже познакомился. А ее сестра Шелби вон там, на плацу, натаскивает девчонку на конкур.

Я перевожу взгляд на тренировочное поле, где на молодом мерине сидит подросток в черном шлеме. Инструктор ведет их через манежные упражнения.

— Ладно, пойду я обратно к Мистику, пока Джайлс не застукал меня за бездельем, — бросает Чарли, целует отца в щеку и убегает обратно к леваде.

Он с улыбкой смотрит ей вслед, затем снова поворачивается ко мне.

— Что ж, Кейсон Гэллоуэй, Мэтти сейчас с парой рабочих чинит заборы. Скоро должна вернуться к обеду. Хочешь стакан лимонада?

Чинит заборы? Странное занятие для управляющего ранчо.

Мужчина разворачивается и направляется к дому, и я иду следом за ним.

Утреннее солнце стоит высоко над западным хребтом, прорезая пастбища яркими соломенными лучами. Я объезжаю изгородь вдоль восточной границы ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Луна идет ровным шагом, ступает уверенно и легко. Я все еще чувствую земляную сырость после вчерашнего дождя и свежесть прохладного воздуха.

Такие утра заставляют меня чувствовать себя живой.

Вчера я отметила красной лентой три столба, понимая, что еще одной бури они не переживут, и пара наших ковбоев уже работают, заменяя самые хлипкие. Я придерживаю Луну и спрыгиваю на землю как раз в тот момент, когда Кейб приветственно вскидывает руку к шляпе.

Кейб — наш управляющий хозяйственной частью. Он руководит рабочими и следит за порядком в амбарах, на пастбищах, за заборами и всем остальным хозяйством. А еще он мой двоюродный брат. Его отец, Бун, — старший брат моей мамы, и он вместе с женой, тетей Айрин, тоже работает здесь. А вот братья Кейба, Аксель и Ройс, уехали за своей мечтой — выступать на родео.

— Приметил самый хреновый вон там, у оврага, Мэтти, — говорит он, указывая пальцем. — Переломился прямо пополам.

— Ага, я вчера вечером видела. Из-за него все наше чертово стадо могло разбрестись, хрен бы мы их потом вытащили из той крутой лощины. — Я похлопываю Луну по шее и щурюсь в сторону поломки. — Давайте выроем новые лунки и зальем столбы бетоном. Хочу, чтобы они зиму отстояли.

Кейб кивает и командует остальным парням приниматься за дело. Я задерживаюсь еще ненадолго, наблюдая за их работой: звенят инструменты, бухают по земле сапоги. Проверяю, ровно ли стоят столбы, натянута ли проволока. Это привычный, спокойный труд — из тех, что незаметно съедают весь день еще до того, как солнце скатится за гору.

Когда я поворачиваю обратно к дому, уже близится полдень. Луна взмылена, в бедрах чувствуется приятная усталость от верховой езды, а в животе урчит от голода.

Я обожаю эту землю. В каждый ее сантиметр впитались кровь, пот и слезы семьи Шторм. Я еду, расправив плечи и высоко подняв голову. С гордостью. Это место кормило нас четыре поколения. И в хорошие годы, и в тяжелые. Оно наше, и уж я-то, блядь, сделаю все, чтобы так оно и осталось.

Когда показывается дом, я замечаю отца. Он стоит на крыльце, сдвинув шляпу на затылок и уперев руки в бока. Но по-настоящему мое внимание привлекает мужчина рядом с ним.

Высокий, за сто восемьдесят, в плечах косая сажень — из тех парней, у которых такая фигура не от спортзалов, а от природы. На нем щегольская темно-синяя рубашка на пуговицах, заправленная в отутюженные брюки цвета хаки, коричневый кожаный ремень и туфли в тон. На ранчо. Не сапоги. Даже не приличные ботинки для ходьбы. Он выглядит так, будто заблудился по дороге на заседание совета директоров.

При моем приближении он переносит вес с одной ноги на другую, небрежно засунув руки в карманы, и я замечаю его четко очерченный, упрямый подбородок с легкой вечерней щетиной. Волосы коротко подстрижены на затылке, кожа тронута загаром. Ресницы густые, женщинам за такие огромные деньги приходится отдавать, а глаза темные.

То, как он разглядывает меня, заставляет насторожиться. Внимательный, цепкий взгляд. Аж не по себе. Ему здесь не место. В наших краях чужаков не жалуют, и я в том числе. Особенно тех, кто вырядился так, словно ни разу в жизни на ранчо не ступал.

Отец машет мне рукой.

— Мэтти! Иди познакомься.

Я медлю долю секунды, затем спрыгиваю с Луны и веду ее под уздцы к крыльцу.

— Как там с забором? — спрашивает он.

— У оврага столб сломался. Парни сейчас чинят. До заката должны поставить новый.

— Вот и ладно, — говорит отец и кивает на незнакомца. — Это Кейсон Гэллоуэй. Новый управляющий на «Айронхорсе».

Опаньки. Вот это новости.

Ранчо «Айронхорс».

Я стараюсь ничем себя не выдать, но спина невольно натягивается как струна. «Айронхорс» находится сразу к западу от нас — двенадцать тысяч гектаров первоклассных пастбищ для мясного скота, принадлежащих Холланду Ладлоу. У этого типа репутация длиннее реки Снейк и примерно такая же извилистая. Жадный, наглый хмырь. Из тех, кто смотрит на чужие земли как на легкую добычу.

И вот теперь его новый прихвостень стоит на нашем крыльце.

— Кейсон, это моя дочь, Мейтленд Шторм. Управляющая здесь, на «Уайлдхейвен Шторм». На ней тут все держится, работает как швейцарские часы.

Мужчина — Кейсон — медленно и непринужденно улыбается.

— Рад знакомству, Мейтленд.

Я киваю.

— Взаимно.

Вежливость. Это максимум, на что он может рассчитывать.

Кейсон задерживает на мне взгляд дольше, чем нужно, словно пытается прочесть мои мысли. Ну, удачи. Я уже имела дело с Ладлоу. Любой, кто на него работает, либо разделяет его шкурные интересы, либо у него в долгу. Ни то, ни другое доверия не внушает.

— Я просто заехал представиться, а ваш отец любезно согласился поболтать о делах за стаканом лимонада, — говорит он густым, теплым баритоном. — На этой неделе обустраиваюсь на «Айронхорсе» и подумал, что пора бы познакомиться с соседями.

— Как по-добрососедски, — говорю я.

Отец бросает на меня строгий взгляд.

— Мне нравится знать, с кем я делю границы пастбищ, — добавляет Кейсон, ничуть не смутившись.

Я пропускаю поводья Луны сквозь пальцы и ласково похлопываю ее, когда она тычется мордой мне в плечо. Лошадь чувствует мое настроение.

— Логично, — отвечаю я. — Только вот гостей в наших краях бывает немного. Скоро сами заметите, что здешний народ предпочитает не совать нос в чужие дела.

— Вот как? — отзывается он. — Видимо, меня мать воспитывала в других представлениях о хороших манерах.

Я приподнимаю бровь, оценив эту завуалированную шпильку.

Уголки его губ ползут вверх, обнажая ухмылку — похоже, этот тип привык к отпору, и ему это даже нравится.

— Просто хотел проявить дружелюбие, только и всего.

— Понятно, — роняю я. — Ну, с хозяином ранчо вы уже подружились. Для начала сойдет.

Отец прокашливается.

— Мэтти…

— Мне пора расседлать Луну и растереть ей спину, пока мышцы не затекли, — перебиваю я. — Долгая была поездка.

— Конечно, — Кейсон отступает на шаг. — Не смею задерживать.

Сказано это с джентльменской учтивостью, но чутье подсказывает мне, что джентльменом тут и не пахнет.

Я веду Луну к конюшне, не оборачиваясь. Но я буквально кожей чувствую его взгляд. Это покалывание в спине не проходит до тех пор, пока я не скрываюсь внутри, уйдя с его глаз.

Я заканчиваю возиться с Луной, чищу ее щеткой и проверяю копыта. Двигаюсь медленнее обычного, чтобы дать нашему гостю кучу времени убраться восвояси.

Кейсон Гэллоуэй.

Имя такое, словно он должен работать в банковской конторе, а не на ранчо. И все же по виду он вполне способен перекинуть тюк сена, если вздумается. Или набить морду тому, кто попытается этот тюк отобрать. Я ему не верю. Может, дело в том, как он выглядел и говорил — как он на меня смотрел. А может, в том, на кого он пашет.

Ранчо «Айронхорс» не нуждается в друзьях. Ему нужно, чтобы люди прогибались под его волю. Этого Холланд Ладлоу хотел всегда. И если Кейсон приехал поиграть в добренького соседа, прежде чем покуситься на «Уайлдхейвен Шторм»… что ж, он очень быстро поймет, что Штормы не прогибаются.

Особенно я.

Когда я возвращаюсь к дому, отец уже один. Он опирается на перила крыльца и смотрит на небо.

— Уехал? — спрашиваю я, поднимаясь к нему.

— Только что. Сказал, вернется на следующей неделе. Хотел осмотреть западные пастбища. Говорит, планирует расширяться.

Я напрягаюсь.

— Расширяться куда?

— Не сказал.

— А мог бы и не говорить.

Отец вздыхает.

— Мэтти…

— Я знаю, что из себя представляет Ладлоу, пап, и ты тоже знаешь. И я также знаю, что он не стал бы нанимать такого, как Гэллоуэй, просто чтобы проверять заборы.

— Ты только что встретила парня. Ты его еще не знаешь.

— Мне и этого достаточно. Здесь не носят туфли. Их надевают на совещания в офисах. Он не ковбой, он бизнесмен. А я не доверяю пиджакам.

Отец посмеивается.

— Ну, может, он и не такой зеленый, каким кажется. Сказал, что работал на ранчо в Техасе, прежде чем перебраться на «Айронхорс». Занимался скотом и развитием земельных угодий.

— Развитием земельных угодий, — повторяю я. — Опять же, это не фермерство. Это коммерция.

— В логистике стада он разбирается, тут надо отдать ему должное. Толково рассуждал про ротационный выпас, рассредоточение скота, смягчение последствий засухи…

— Что означает лишь то, что он образован, прочитал пару книг и зазубрил ключевые тезисы.

Отец смотрит на меня.

— Вечно ты рубишь с плеча. Понятия не имею, в кого ты такая.

— Когда дело касается Ладлоу? Да. Я жду подвоха, и тебе следовало бы делать то же самое.

— Да ладно тебе, Холланд не такой уж плохой. Чутка амбициозный, пожалуй, но не монстр же.

— Он не амбициозный, он жадный, пап. А я не выношу жадность.

Он долго смотрит на меня, затем кивает.

— Может, ты и права. Просто… держи ухо востро, но не приписывай человеку лишних намерений, ладно?

— Не буду. Но у него есть скрытый мотив, я это жопой чую, и я собираюсь держать глаза открытыми.

И я буду. Потому что появление Кейсона Гэллоуэя здесь мне сильно не нравится.

И мне плевать, насколько у него вежливая улыбка, я не позволю «Айронхорсу» подобраться ни на шаг ближе к нашей земле.

Пока я дышу.

Я едва успеваю вернуться в грузовик, как вижу, как она ведет лошадь в конюшню. Длинная коса качается в такт покачиванию ее бедер. Она чертовски красива. Светлые волосы, длинные ноги, пухлые губы и пронзительные глаза цвета вайомингского неба. Мечта любого деревенского парня. Но я-то знаю, что к чему. Я сразу вижу стальной стержень. Мейтленд Шторм может выглядеть так, словно только что сошла со страниц журнала про Дикий Запад — милая улыбка, глубокая ямочка на щеке, поношенные сапоги, мягкие изгибы под облегающими джинсами, каждое движение грациозно — но за этими зоркими глазами кроется стена. Стена, в которую я с радостью врежусь на полном ходу.

И даже не поморщусь.

Я сижу пару секунд с заглушенным мотором, положив руку на руль. Что-то в ней зацепило меня за живое, и я никак не могу понять, что именно. В ней так и кипят кремень, огонь и подозрительность. В ту секунду, когда она посмотрела на меня, она уже все про меня поняла и решила, что я не стою ни ее времени, ни сил. Особенно когда услышала, что я работаю на «Айронхорс».

Я не могу ее винить.

Репутация Холланда Ладлоу разошлась далеко за пределы округа, и я уверен, что семья Шторм, будучи соседями, не раз сталкивалась с ним лицом к лицу. Я все понимаю. Но я не Холланд. Я знаю этого человека всю свою жизнь, и ему явно не хватает чуткости и такта, необходимых в деликатных ситуациях. А Мейтленд Шторм — это определенно деликатная ситуация. Я пахал как проклятый, чтобы оказаться там, где я сейчас. Мне приходилось иметь дело с лучшими из лучших. И я как раз тот человек, который сможет совладать с мисс Шторм.

Я завожу грузовик и медленно трогаюсь. В зеркале заднего вида тянется шлейф пыли, пока я возвращаюсь на ранчо «Айронхорс». Мне нужно время подумать. Эта встреча прошла не то чтобы плохо, но и не совсем так, как мне хотелось бы. Альберт Шторм кажется вполне гостеприимным мужиком. И хотя я не ждал, что предо мной расстелют красную ковровую дорожку, я, блядь, точно не ожидал, что его дочь станет оценивать меня как врага еще до того, как я открою рот. Если честно, я привык к совершенно другой реакции со стороны женщин.

Но она не обычная девчонка. Она раскусила меня еще до того, как слезла со своей кобылы. Впрочем, она меня не знает, и у меня есть смутное подозрение, что узнавать и не собирается.

Но я-то хочу узнать ее.

Дорога к угодьям «Айронхорса» просто завораживает: вокруг тянутся безупречные пастбища и пологие холмы, окаймленные Скалистыми горами. Земля ухожена до идеала. Даже чересчур. Все слишком вылизано. Холланд содержит свое ранчо так, словно готовит его к съемке для глянцевого журнала, но в нем нет души. Нет характера. Один только лоск. Полная противоположность тому, что я видел на «Уайлдхейвен Шторм». Их ранчо ухоженное, но слегка дикое и необузданное — именно таким оно и должно быть. В этих краях у тебя не должно возникать ощущения, будто ты живешь в элитном пригородном поселке. Ты должен чувствовать, что окружен первозданной природой.

Я нажимаю на экран на приборной панели, и он подключается к списку контактов в телефоне. Листаю, пока не нахожу нужное имя. Мама.

Раздается два гудка, а затем из динамиков доносится ее голос.

— Привет, дорогой.

— Привет, мам. Просто хотел узнать, как дела. Убедиться, что ландшафтники приехали сегодня утром.

— Приехали. Разбудили меня в полшестого.

— Прости. Я напишу жалобу в их контору.

— Не нужно. Я устроила им обоим хорошую взбучку, а потом приготовила завтрак и налила кофе с собой. Они пообещали больше не появляться раньше семи.

Я усмехаюсь, и этот звук эхом разносится по кабине.

Марсия Гэллоуэй умеет добиваться своего. Я нанял рабочую бригаду, когда она наотрез отказалась уезжать с фермы. Отец купил этот участок в год их свадьбы. Он вкалывал на земле, пока она обустраивала семейное гнездо. Год спустя родился я. Теперь, когда отца не стало, хозяйство оказалось для нее слишком тяжелой ношей. Я умолял ее воткнуть в газон табличку «Продается» и поехать со мной в Уайлдхейвен. Нам обоим не помешало бы начать все с чистого листа, но она и слушать ничего не хотела. Мама сказала, что уже потеряла одну опору в жизни и пока не готова лишиться второй.

— Как дела в Уайлдхейвене? Уже обустроился?

— В процессе.

— На рыбацкую заимку еще не ездил? — спрашивает она.

— Пока нет.

— Знаю, это будет нелегко. Если хочешь, чтобы я приехала и помогла тебе с этим, я приеду, — говорит она.

Рыбацкая заимка — это небольшой бревенчатый домик на склоне гор Тетон, неподалеку от «Айронхорса». Мой дед построил его, когда отец был еще мальчишкой, и оставил этот дом ему в наследство.

Каждое лето отец брал меня, а иногда и Уэйлона, туда. Как только заканчивался учебный год, он вез меня в Уайлдхейвен на своем стареньком «Форде», доверху забитом удочками и припасами. Выгрузив мои вещи на «Айронхорсе», где мне предстояло провести остаток лета, мы седлали пару лошадей и отправлялись в горы.

Следующую неделю мы проводили за рыбалкой, походами, купанием, готовили еду на костре и просто наслаждались нормальным общением отца и сына — из-за его работы на заводе и на ферме нам редко это удавалось. Это было мое любимое время года, и все мои лучшие детские воспоминания были связаны с той простецкой избушкой в лесу.

Когда отец узнал, что болен, он сказал маме, что хочет, чтобы его прах развеяли в горах, в том самом лесу, где стоит заимка. Я привез его с собой. Он лежит в сосновой шкатулке в ящике для инструментов в кузове моего грузовика и ждет, когда я исполню последнюю волю отца и верну его домой.

— Кейс? — ее голос вырывает меня из воспоминаний.

— Тебе не нужно приезжать. Я должен сделать это сам. Наверное, просто жду, когда снова наступит лето, чтобы мы смогли отправиться в наше последнее совместное путешествие.

Она шмыгает носом.

— Ох, милый.

В кабине на несколько секунд повисает тишина.

— Мам, мне пора идти. Я уже подъезжаю к ранчо. Созвонимся в конце недели и решим, когда я приеду в гости.

— Хорошо. Передавай привет Присцилле и Холланду.

— Передам.

— И, Кейс?

— Да?

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, мам.

Я нажимаю на экран, чтобы завершить вызов, паркуюсь возле главного амбара и направляюсь внутрь, чтобы переговорить с нашим бригадиром, Дарби. Здесь прохладнее, толстые деревянные балки сдерживают солнцепек. Парочка конюхов кивают мне, и я отвечаю им с той вежливой непринужденностью, которую упорно в себе воспитываю. Я не собираюсь заваливаться сюда, паля изо всех орудий, и рявкать приказами, как верный цепной пес Ладлоу. Я хочу построить что-то надежное и честное — взаимное уважение между мной и подчиненными. Но для этого нужно время.

В пятом стойле кобыла кормит жеребенка; когда я подхожу ближе, она шевелит ушами в мою сторону.

— Привет, мамочка, — говорю я, потирая белое пятнышко у нее над носом.

Она шумно выдыхает мне в руку теплым воздухом и снова утыкается в своего малыша, будто меня здесь и нет.

Хорошая девочка.

В заднем кармане вибрирует телефон — пришло сообщение от Холланда.

Я несколько секунд тупо смотрю на экран, прежде чем набрать ответ.

Ответ приходит через полминуты.

Продолжай обрабатывать. В этом весь Холланд: он уверен, что у каждого есть своя цена. Однако мне кажется, что конкретно эту женщину так просто не купишь и вокруг пальца не обведешь. Но Холланд привез меня сюда, потому что поверил в меня. Дал мне эту работу. Должность. Шанс заявить о себе в Вайоминге после того, как я уехал из Техаса, чтобы начать все сначала. Так что я сделаю все, что в моих силах, чтобы его планы осуществились.

Но свою душу я ему не продавал. А значит, и действовать буду по-своему.

В дальних дверях конюшни появляется Дарби с тюком сена в руках.

— Здорово, босс, — окликает он меня, бросая сено и вытирая перчатки о грязные джинсы.

— Привет, Дарби. Найдется пара минут кое-что обсудить? — спрашиваю я.

Он достает из заднего кармана тряпку, вытирает пот со лба и оглядывается на дверь:

— Ну, пожалуй, могу сделать перерыв.

— Если занят, это подождет, — говорю я.

Он смотрит на меня, и в его глазах читается нерешительность.

— Да тут один из конюхов сегодня высказался больным. Я со скотом возился и узнал об этом, только когда вернулся. Надо лошадей накормить, напоить и выпустить в загон, — объясняет он.

Я расстегиваю манжеты рубашки и закатываю рукава, подходя к нему. Его глаза округляются, когда он понимает мои намерения.

— Давай сюда. Я помогу.

— Нет, сэр. Я сам справлюсь, — протестует он.

— Я настаиваю, — говорю я, останавливаясь перед ним. — Только покажи, где взять перчатки.

Его взгляд падает на мои ноги.

— Ах да, точно. У меня в кузове грузовика есть сапоги. Я сейчас, одна нога здесь, другая там.

Я выбегаю на улицу, переобуваюсь и возвращаюсь в конюшню. Следующий час мы вдвоем возимся с лошадьми, после чего уходим к нему в каморку, чтобы за стаканом холодного напитка обсудить график на следующую неделю и пару кандидатов на работу.

Колокольчик над входной дверью весело звякает, когда я переступаю порог кафе «Райз и Шайн». Запах свежесваренного кофе и теплых черничных кексов тут же окутывает меня — впрочем, как и всегда. Я сбиваю пыль с сапог о резиновый коврик у двери, снимаю бейсболку и перебрасываю косу через плечо. Из кондиционера так и пышет теплом, спасая от октябрьской прохлады, которая уже успела забраться мне за шиворот.

Я ведь собиралась всего лишь быстренько смотаться в город: заскочить к ветеринару за хондропротекторами для Мунпая, лошади Чарли, да, может, прихватить пару прессованных брикетов корма, если цена на них не совсем конская. Но этот утренний холод прямо-таки погнал меня туда, где уютно. А для меня уют — это липкая, сочная синнабонка от Иммы Джин и обжигающе горячий кофе, в котором ложка стоит.

Денек выдался паршивый, а ведь еще даже не полдень. Сегодня утром мне пришлось уволить еще двоих рабочих, которые пахали на нас пять лет. Было невыносимо тяжело усадить их перед собой и выложить эти новости. Кен сказал, что и сам все понимал: к этому уже давно шло. Никто из них не злился, но паршиво на душе было всем нам. Я пообещала, что они будут первыми, кому я позвоню, как только дела пойдут в гору.

А они пойдут. Обязаны пойти.

— Мэтти Шторм! — окликает меня Имма Джин из-за стойки. Голос у нее густой и теплый, точно мед прямо из сот. — Ты разминулась с сестрой буквально на пару минут. Чарли была тут еще десять минут назад, уплетала новые сконы. Я их испекла с той голубикой, что твой отец привез мне с Бакскин-Галч.

— А я-то думала, куда она испарилась, — говорю я, подходя поближе и приобнимая Имму Джин одной рукой через стойку. — Могла бы хоть предупредить, зараза. Сэкономила бы мне поездку в город.

От нее пахнет корицей и миндальным мылом. Она прижимает меня к себе — как обычно, будто мне все еще пятнадцать, у меня разбито сердце и я до безумия скучаю по маме. В этом месте и рядом с ней всегда становилось легче.

Имма Джин Райз была одной из самых близких подруг мамы. Они вместе выросли, и мы с девчонками считали ее своей тетей. Она подставила плечо в самые черные дни, когда была нужнее всего — когда отец так погряз в своем горе, что едва соображал. Через пару лет после смерти мамы Имма Джин потеряла мужа, у него прихватило сердце. Но она не сломалась, собрала волю в кулак, выставила на продажу их загородный дом, а на вырученные деньги купила это здание. Переехала в квартиру на втором этаже и открыла кафе, пустив в дело свой божественный талант. Готовить так, как Имма Джин, не умеет никто.

— На тебе лица нет от холода, — говорит она, отстраняясь, чтобы разглядеть меня.

— Да уж, похоже, зима в этом году решила нагрянуть пораньше. Я почти все утро провела в грузовике с включенной на полную печкой, но до этого торчала на южном участке.

— Опять забор?

— Как всегда.

— Так, а ну присаживайся, егоза. Сейчас принесу тебе чего-нибудь, чтобы косточки погреть. Кофе с двойными сливками?

— Будь добра, спасибо, — улыбаюсь я.

Она уплывает на кухню, покачивая завязками фартука, а я устраиваюсь на своем привычном табурете. Отсюда через огромное панорамное окно отлично видно всех, кто идет по улице. Я кладу телефон на стойку и лениво обвожу взглядом полупустой зал — пока мой взор не утыкается в него.

О боже. Кейсон Гэллоуэй.

Он стоит возле витрины с выпечкой и болтает с Иммой Джин так, словно они сто лет знакомы. Она расплывается в улыбке, будто он только что выдал лучшую байку за месяц, а он ухмыляется в ответ — на полную катушку включил свое ленивое обаяние.

Рукава закатаны, открывая загорелые предплечья, пара верхних пуговиц на рубашке расстегнута, как будто холод ему вообще нипочем. На этот раз на нем темные джинсы и нормальные рабочие сапоги. Никаких дурацких туфель. Волосы все так же коротко подстрижены, сегодня он гладко выбрит, но выглядит при этом… менее лощеным. Как будто он больше к месту.

Проклятье.

Я быстро отворачиваюсь к окну, внезапно проявив дикий интерес к «Шевроле», припаркованному через дорогу. Может, пронесет, и он меня не заметит.

— Мэтти! — доносится до меня голос Иммы Джин. — Вы ведь уже знакомы с Кейсом?

Ну вот и все, приплыли.

Я поворачиваюсь обратно, нацепив на лицо самое безразличное выражение, и вопросительно выгибаю бровь.

— С Кейсом?

Кейсон ловит мой взгляд, и я чувствую это чертово электричество до самых кончиков пальцев на ногах.

— Только хорошенькие девушки и моя мама зовут меня Кейсом. — Он подмигивает Имме Джин, и та, клянусь, краснеет до ушей. — И да, мы знакомы. Рад снова видеть тебя, Мейтленд. — Он направляется ко мне с таким видом, будто мы лучшие друзья. В руках у него чашка кофе и круассан, и он без всякого приглашения плюхается на соседний табурет.

— Взаимно, — бурчу я, хотя выходит это куда холоднее, чем его приветствие.

Он ставит свою чашку и кладет одну руку на спинку стула, разворачиваясь ко мне всем телом.

Я приподнимаю бровь.

— Ты всегда без приглашения лезешь в чужое личное пространство?

Он оглядывается по сторонам.

— По-моему, места свободные. К тому же этот конкретный стул — лучшее сиденье в заведении, — отзывается он с абсолютной непринужденностью.

Я фыркаю.

— Лесть на меня не действует, Гэллоуэй.

Он улыбается, ничуть не задетый.

— Принято к сведению. Но я и не пытался льстить тебе, мисс Шторм. Этот стул находится прямо под вентиляционным отверстием обогревателя, — говорит он, указывая на потолок.

В этот момент возвращается Имма Джин и с размахом ставит передо мной кофе, а вместе с ним — огромный, утопающий в глазури синнабон на тарелке с цветочным узором.

— Чтобы съела все до последней крошки, — подмигивает она. — Совсем худющая стала.

Я смеюсь.

— Ты говоришь мне это каждый раз, когда я сюда прихожу.

— И каждый раз говорю дело. Вы, девчонки Шторм, сжигаете калории быстрее, чем искра в сухом кустарнике. — Затем она косится на Кейсона и снова улыбается, мягко и многозначительно. — Кейсон, ты уж веди себя прилично. Эта девочка только с виду жесткая, как старый сапог, а внутри она мягкая, как овечья шерсть.

— Да неужели? — Его полные веселья глаза встречаются с моими, и эта его ухмылка каким-то образом превращается в чертовски сексуальную улыбку.

Я чувствую, как к лицу приливает жар, и делаю долгий глоток кофе, чтобы это скрыть.

Имма Джин подмигивает мне и убегает болтать с другим клиентом, оставляя меня один на один с мужчиной, которому я все еще не доверяю. Я цежу кофе, словно он может защитить меня от того, как этот тип на меня смотрит.

— Чего ты хочешь, Гэллоуэй? — спрашиваю я, опуская чашку. — От меня, я имею в виду.

— Может, я ничего не хочу.

Я наклоняю голову набок.

— Ну да, конечно. Ты ведь и на днях заезжал просто так, по-соседски, верно? Я на это не куплюсь. Каждому что-то нужно. Особенно людям, которые работают на Холланда Ладлоу.

Его губы едва заметно сжимаются. Большинство бы и не заметило. Но я всю жизнь учусь читать людей. Это мой механизм самозащиты.

— Не знаю, какие у тебя счеты с Холландом, но я — это не он, — говорит он.

— Я и не говорю, что ты — это он. Я просто сказала, что ты на него работаешь. Как там говорится? Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты?

Он медленно кивает, будто принимая аргумент.

— Значит, думаешь, что уже раскусила меня?

— Я знаю таких мужчин, как ты. Вопрос в другом: ты сам-то знаешь, с кем связался по работе?

— Холланд и Присцилла мне как родные. Он был лучшим другом моего отца, — отвечает он.

Мы замолкаем. Я откусываю кусочек выпечки. Пряная, сладкая, она буквально тает на языке. Я жую медленнее, чем нужно, давая себе время подумать, прежде чем снова заговорить.

— Был лучшим другом? Они больше не общаются? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Мой отец умер в марте. Рак поджелудочной.

Я с трудом сглатываю подступивший к горлу комок.

— Оу… Мне очень жаль. Тяжело терять родителей, — шепчу я.

Он бросает на меня странный взгляд, но не расспрашивает. Просто на секунду переводит взор на улицу за окном.

Я спрашиваю.

— Если твой отец и Холланд были близки, значит, ты вырос в этих краях?

Ни его самого, ни его фамилии я не помню. И сдается мне, он не сильно старше меня, так что, если бы он вырос в Уайлдхейвене, мы бы наверняка знали друг друга.

Он отрицательно качает головой.

— Родился в Джексон-Хоул, но в детстве провел здесь немало летних месяцев.

— Понятно.

— И, как я понимаю, ты прожила здесь всю свою жизнь?

Я киваю.

— Ага. Четыре поколения Штормов жили на этой земле. Мой прапрадед основал наше ранчо. Мой отец и все мы, четверо девчонок, родились в том самом доме, где живем до сих пор.

В моем голосе звучит гордость. Я ее и не скрываю.

Он подается немного вперед.

— Редкое дело. Обычно люди все распродают еще до второго поколения. В наши дни трудно удержать землю.

— Мы никогда ее не продадим.

— Я верю тебе.

Я снова пристально смотрю на него.

— Правда? Потому что я знаю, что Ладлоу хочет расширяться, и знаю, что ты просил отца разрешить тебе осмотреть наши западные пастбища. Чего, к слову, не будет.

— Правда верю, — отзывается он со спокойной уверенностью. — Это видно по тому, как ты об этом говоришь. И по тому, как ты держишься в седле — будто лошадь продолжение твоего собственного тела. Так не заботятся о том, с чем готовы легко расстаться.

Я моргаю.

Потому что такого… такого я от него точно не ожидала услышать.

— Она была мамина, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Луна, моя лошадь. Она принадлежала маме до ее смерти. Мама как раз была на ней верхом, когда все случилось. Луна сама привезла ее домой.

В его глазах теперь появляется что-то новое — не просто обаяние или уверенность. И не совсем жалость. Что-то гораздо мягче.

От этого мне становится не по себе.

Я прокашливаюсь.

— А ты умеешь заговаривать зубы, Гэллоуэй. Это тоже часть твоих обязанностей?

— Возможно, — отвечает он с полуухмылкой. — Но я говорю искренне. Видно же, как сильно ты любишь свою семью и ваше ранчо.

— Я все равно тебе не верю.

Он улыбается, но опускает глаза на чашку в своих руках.

Снова затяжное молчание. Но на этот раз все как-то иначе. Нет прежнего напряжения. Нет враждебности. Словно два человека ходят кругами вокруг чего-то недосказанного, не зная, что молвить дальше.

— И как тебя сюда занесло? В Техасе ведь наверняка повеселее было, — спрашиваю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Его желваки перекатываются.

— Вернулся ради матери. Я ей нужен.

Ну надо же, это бьет мне прямо в самое сердце.

Больше он ничего не говорит, а я не расспрашиваю. Мне знаком этот тон. Так звучат раны, которые еще не затянулись.

— Холланд предложил мне начать все с чистого листа, — наконец продолжает он. — Подумал, почему бы не попробовать.

— И ты планируешь играть по его правилам?

Его взгляд встречается с моим. Твердый. Пристальный.

— Не в том случае, если они сучьи.

Я внимательно изучаю его лицо. Похоже, он не врет, и, черт бы его побрал, он дьявольски хорош собой.

— Я понимаю твое недоверие. И не виню тебя. На твоем месте я бы тоже себе не поверил. Пока еще рано. И да, ты права: тот мой визит на днях преследовал определенную цель. Я хотел прощупать почву, понять, что вы за люди.

— Зачем?

— Мне интересно совместное дело. И я бы хотел обсудить это подробнее. Может, как-нибудь поужинаем вместе? — спрашивает он.

— Поужинаем? Серьезно? Вот, значит, какой твой ход? Я что, похожа на девчонку, которую можно купить за ресторанную еду ради сделки с дьяволом?

Он фыркает.

— С дьяволом? Господи боже. Ладно, признаю, я не святой, но уж точно не черт из табакерки, Мейтленд. Я не пытаюсь втереться в доверие и обобрать тебя или твою семью. Я так дела не веду. Если я и сделаю вам какое-то предложение, то только честное и взаимовыгодное для всех. Даю слово.

Имма Джин снова вырастает рядом.

— Тебе принести что-нибудь еще? — спрашивает она Кейсона.

Он доедает последний кусок круассана и отряхивает руки.

— Нет, спасибо. Мне пора возвращаться на ранчо, — отвечает он ей, после чего поворачивается ко мне. — Спасибо, что позволила посидеть рядом. Даже если и была против.

— Я не была против.

— Ну и с распростертыми объятиями тоже не встречала.

Я пожимаю плечами.

— Может, я просто еще не сделала окончательных выводов.

— Меня это устраивает.

Он поднимается и делает короткий кивок головой.

— До встречи, Мейтленд.

— Мэтти, — говорю я.

Он улыбается.

— Мэтти. Хорошего дня, а насчет ужина я скоро дам о себе знать. — И с этими словами он уходит.

Я провожаю его взглядом, злясь на саму себя за то, что вообще смотрю. Злясь на легкий трепет в груди, когда вижу, как он переходит улицу и садится в свой грузовик.

Кейсон Гэллоуэй — это ходячая проблема в комплекте с волевым подбородком и вкрадчивым голосом. Я просто жопой это чую.

— А парень-то видный, — замечает Имма Джин, подливая мне кофе.

— Ну, допустим, — бормочу я.

— Что это я там слышала про ужин? — спрашивает она, и я отчетливо улавливаю игривые нотки в ее голосе.

— Даже не думай. Он не на свидание меня зовет. Просто хочет умаслить ужином, надеясь, что это произведет на меня впечатление и я соглашусь вести с ним дела.

— Может и так. А может и нет, — мурлычет она.

— Поверь мне, Имма Джин, все, что интересует Кейсона Гэллоуэя, — это как заработать побольше бабла для «Айронхорса».

Она хмыкает.

— Ой, милая, я хоть и старая, но еще не ослепла. И уж поверь мне: судя по тому, как этот мужчина на тебя смотрел, его интересует гораздо больше, чем можно купить за деньги. — С этими словами она отходит, чтобы наполнить кружку другого клиента.

А я остаюсь сидеть, попивая кофе, слизывая глазурь с большого пальца и гадая, что, блядь, мне делать с таким мужчиной.

Я сижу у себя в кабинете, погребенный под счетами от ветеринаров и квитанциями за корма, когда дверь распахивается. Холланд стучит костяшками пальцев по косяку, пока я перебираю разложенные на столе бумаги. За его спиной вовсю полыхает предзакатное солнце, отбрасывая на пол длинные полосы света, в которых, будто пепел, пляшут пылинки.

Я поднимаю голову не сразу; жду, пока он покашляет и скажет:

— Пойдем выпьем. Хочу тебя кое с кем познакомить.

Я откладываю бумаги и откидываюсь на спинку скрипучего кресла, разминая затекшую шею.

— Я тут немного занят. Это не может подождать?

— Не может, если ты не хочешь упустить отличный шанс понять, с чем тебе на самом деле придется столкнуться.

Это меня цепляет. Я поднимаюсь из-за стола и иду за ним на веранду главного дома. В лицо ударяет прохладный ветерок, принося облегчение — сухой, холодный, с едва уловимым запахом сена и лошадей. На гравийной дорожке урчит старенький Форд Бронко. Прислонившись к нему и скрестив руки на груди, стоит мужчина в поношенной фланелевой рубашке. Я его узнаю.

Джайлс Годвин. Главный тренер на ранчо Уайлдхейвен Шторм. Сложен как заправский защитник из американского футбола, а выглядит как старый ковбой, который слишком много лет провел на солнцепеке и плевать хотел на внешний вид. Впрочем, взгляд у него цепкий и проницательный.

— Джайлс, — Холланд кивает то на меня, то на него. — Это Кейсон Гэллоуэй. Кейсон, это Джайлс Годвин.

Мы жмем руки. Хватка у него крепкая, мозолистая. Он разглядывает меня так, будто оценивает породистого жеребца — изучает мою стойку, осанку, состояние сапог. Я киваю в ответ. Его кивок означает, что он пока не понял, что я за человек, но поговорить готов.

Холланд провожает нас к креслам на веранде, солнце греет нам спины, а сам он уходит в дом, чтобы помочь Присцилле с выпивкой. Джайлс времени не теряет.

— Холланд говорит, ты хочешь купить кусок земли у Уайлдхейвен Шторм, — начинает он негромко и рассудительно. — Подумал, тебе стоит узнать всю картину целиком, пока Мэтти не выставила тебя за дверь.

Я молчу. Даю ему выговориться.

— Заборы ты видел. Они еще стоят, но на честном слове. Кое-где их залатали упаковочным шпагатом и добрыми намерениями. — Он наклоняется вперед, уперев локти в колени. — В прошлом году у нас угнали табун. Пришли посреди ночи, как призраки. Мы только утром спохватились. Увели 12 голов — шесть обычных верховых, четырех племенных чистокровных и еще подготовленных для выступлений. Это был сильный удар. Мэтти пришлось крутиться как белка в колесе. Пришлось возвращать залоги за вязку и выплачивать компенсации владельцам. Как только поползли слухи, постояльцы, испугавшись за безопасность, стали забирать своих лошадей. По моим подсчетам, убытки составили около 750 тысяч долларов. Мэтти вызвала шерифа, но толку-то, а у ранчо не было денег на частных детективов.

Я стискиваю зубы. Я и раньше слышал подобные истории, но они всегда казались пережитком прошлого, будто бандиты с Дикого Запада воруют скот, а не тем, что происходит прямо по соседству.

— После этого, — продолжает Джайлс, — покатилось одно за другим. Сильнее всего ударила потеря дохода. Мы ведь жили за счет платы за вязку и ежемесячной платы за постой. Пришлось заменять лошадей, которые были нужны для работы на ранчо и уроков верховой езды. А это расходы на покупку новых коней, доставку, время на их обучение, да еще и меры безопасности пришлось усиливать — камеры, укрепленные заборы, постоянные патрули. Все это влетело в копеечку. Страховая покрыла лишь малую часть, а после этого задрала нам взносы вдвое. Так что пришлось резать по живому. Мы уволили нескольких работников, включая обоих моих помощников по тренингу. Теперь остались только я и Чарли.

— Чарли Шторм? — уточняю я.

Он кивает.

— Ага. Хорошая девчонка. Талантливая, тут ничего не скажешь. Лошадей чувствует нутром, с ходу видит любые изъяны в экстерьере и аллюре. Но зеленая еще — только из колледжа, опыта никакого. И ни хера из того, чему ее учили, не помогает, когда надо управляться с молодыми жеребцами, которых только что привезли в трейлере из Кентукки.

— И все же, — замечаю я, — раз ты ее держишь, значит, она справляется.

Джайлс хрипло, низко усмехается.

— Она же из семьи. Ну и да, старается вовсю. Вот только у меня больше нет возможности тренировать лошадей так, как мне хочется. Такое ощущение, что половину времени я работаю нянькой, а вторую половину — просто пытаюсь не дать этому месту развалиться к чертям. Черт, да мы только сегодня утром рассчитали двоих самых надежных ребят.

Я медленно киваю, пытаясь представить себе эту картину. Лично я общался только с Мейтленд, но в городе о них много чего болтают. Девчонки Шторм — хваткие, гордые и упрямые как ослы.

Джайлс трет ладонью подбородок.

— Мэтти загоняет себя до полусмерти. Она сама ведет бухгалтерию, руководит рабочими, сама садится в седло, когда мне нужны лишние руки. Черт, она даже заборы латает и чинит поливочные клапаны посреди ночи. Ей приходится тащить все на себе. Она подумывала нанять кого-нибудь в помощь по бумажным делам, но денег просто нет. Ранчо держится на ниточке и может пойти ко дну в любой момент, если что-то срочно не изменится.

— А как же банк? Разве они не могут дать ранчо ссуду, чтобы перекрыть кассовый разрыв? — спрашиваю я.

— Мэтти подавала заявку на еще один кредит этой весной, но ей отказали. Слишком много долгов на балансе, слишком мало прогнозируемой прибыли. — Он тяжело, устало вздыхает. — Сейчас мы держимся на плаву за счет платы за вязку нашего единственного оставшегося чистокровного жеребца да за счет тех грошей, что еще капают с постоя. Но этого мало. Чертовски мало.

— А скот?

Он презрительно фыркает.

— В скотине я не особо разбираюсь. Но знаю, что стадо на «Уайлдхейвен Шторм» всегда держали до кучи. Так, хобби для Эрла, отца Альберта. Оно слишком маленькое, чтобы выручить за него нормальные деньги на аукционе. Альберт всю жизнь занимался лошадьми. И Мэтти тоже. Она обожает это ранчо и обожает лошадей. У нее на это место грандиозные планы. Вот только боюсь, сейчас они уже оторваны от реальности.

Я ерзаю в кресле.

— Поэтому она так уперлась и не хочет ничего отдавать. Даже ту землю, которую не использует.

— Она видит в этой земле наследие семьи Шторм, — говорит Джайлс. — Каждый заборный столб здесь вкопан ее отцом или дедом. А может, прадедом и прапрадедом. Для нее это святое. Мэтти из тех женщин, что скорее костьми лягут и пойдут по миру, чем продадут хоть акр семейной земли.

Это мне понятно. Пожалуй, даже сильнее, чем хотелось бы признавать.

— А вот Харли, — продолжает Джайлс, — та прямо плешь Мэтти проела, уговаривая превратить эти угодья, на которые ты нацелился, в гостевое ранчо. Хочет наставить там домиков, нанять гидов, водить конные экскурсии, может, даже устраивать мастер-классы по верховой езде. Черт, она даже заикалась про какой-то шикарный спа-салон. — Он усмехается при этой мысли.

— Харли? Мы, кажется, не знакомы, — говорю я.

— Она младшая. Учится еще в Вайомингском университете на бизнесе и туризме. Толковая девчонка, говорит, если Мэтти даст ей шанс, она после выпуска вернется домой и сама всем этим займется.

— Это принесло бы неплохой доход, — соглашаюсь я.

— Еще бы, — подхватывает Джайлс. — Но Мэтти и слышать об этом не хочет. Заявляет, что не позволит толпе туристов превратить «Уайлдхейвен Шторм» в бутафорское ранчо для приезжих. Она хочет, чтобы все оставалось как было. Настоящая рабочая земля. Разведение, постой, качественный скот. А не какая-то смазливая картинка для соцсетей, куда богатые избалованные придурки ездят отдыхать.

Я снова киваю, но уже медленнее. Гордость — штука обоюдоострая. С одной стороны, она не дает тебе сломаться, с другой — связывает по рукам и ногам, мешая приспособиться, когда мир вокруг меняется и тебе нужно меняться вместе с ним.

— Я переживаю за этих девчонок, — тихо произносит Джайлс. — Они через многое прошли. Я работаю с их семьей еще с тех времен, когда была жива Мириам. На моих глазах выросли. Я ради них почти на все готов. Но я не из семьи Шторм. И в какой-то момент мне надо подумать о себе и о своих близких. Мне уже 40 лет. Я хочу тренировать настоящих чемпионов — будущих призеров Тройной короны, а не просто породистых меринов для родео.

В его словах нет горечи. Только голая правда.

— Мэтти не станет просить о помощи, — добавляет он. — И уж точно не потерпит жалости к себе. Так что, если ты нацелился на эту землю, если она тебе реально нужна, тебе лучше обставить все так, будто это победа для нее. А не для тебя. Понимаешь, к чему я клоню?

Я даю этой фразе повиснуть в воздухе. Веранда скрипит: появляется Присцилла с подносом, на котором стоят стаканы с холодным чаем. Где-то в левадах пронзительно, требовательно ржет лошадь — видимо, ждет ужина. Я поднимаю глаза на Присциллу, благодарю ее и снова поворачиваюсь к Джайлсу.

— Я не хочу ничего отбирать у Мейтленд или ее семьи, — наконец говорю я. — Но я хочу построить здесь дело. Ко мне везут лошадей, им нужен простор. Мне нужна еще одна арена, большая, если я хочу, чтобы «Айронхорс» справлялся с тем потоком клиентов, который я пытаюсь сюда привлечь. Это могло бы стать отличным шансом для всех.

Джайлс косится на меня.

— Холланд говорил, ты планируешь развернуть на базе «Айронхорс» ультрасовременный центр скаковых лошадей?

— Со временем, — отвечаю я. — Начнем с малого, но вообще да. Родословные у нас отличные, крупные инвесторы есть. Нужна только правильная инфраструктура и правильные люди.

Он долго смотрит на меня.

— Надеюсь, ты видишь во мне одного из этих людей.

Я выдерживаю его взгляд. В этот момент на веранду выходит Холланд и садится рядом со мной.

— Видим. Если хочешь место у нас — тренировать на ранчо, которое делает ставку исключительно на спортивных лошадей, — оно твое, — заявляет он Джайлсу.

Джайлс тихонько усмехается.

— Сами знаете, что я только этого и хочу, иначе не сидел бы тут и не выкладывал вам все подноготную про моих девочек.

Скорее уж, продавал их с потрохами.

Он поднимается и отряхивает джинсы.

— Ладно, пора мне возвращаться, пока меня не хватились, — говорит он Холланду, а затем переводит взгляд на меня. — Не знаю, какие условия ты предлагал Мэтти, но если хочешь, чтобы она хотя бы задумалась, тебе лучше прийти к ней не просто с чековой книжкой. Деньги для нее не главное. Даже сейчас, когда этой дуре они нужны позарез. Тебе нужно подойти к ней как партнеру, а не как браконьеру.

— Чушь собачья. Никакое партнерство нас не интересует, — отрезает Холланд.

Джайлс поворачивается к нему.

— Я это понимаю. Однако она должна верить, что такой вариант возможен. А когда сделка будет закрыта, найдете красивый способ выставить ее за дверь. Уж с этим-то вы наверняка справитесь. Она ведь простая деревенская девчонка, а вы, в конце концов, большие, злые и влиятельные волки.

Вот только становиться волком я не собираюсь.

Он протягивает руку, и Холланд ее жмет.

После этого он запрыгивает в свой грузовик, хлопает дверью и уезжает, поднимая колесами небольшое облако пыли. Я провожу его глазами, прокручивая в голове весь этот разговор.

Я перевожу взгляд на Холланда, который откинулся на спинку стула и потягивает сладкий чай из запотевшей стеклянной банки.

— Ну и? — спрашивает он.

— Ну и, — повторяю я. — Похоже, дела у них еще хуже, чем мы думали.

Он кивает.

— Ага.

— И она будет бороться со мной до последнего.

— Тоже да. Но решающее слово не только за ней. Пожалуй, тебе стоит переключиться на Альберта. Мэтти тут, может, и заправляет всем, но хозяин-то, по-прежнему, он. Поговори с ним. Раскрой ему глаза: если он не продаст землю нам, банк все равно ее заберет, и он уйдет из жизни, не оставив дочерям вообще ничего. Убеди его, что не обязательно терять все, чтобы остаться в выигрыше.

Я тру лицо ладонью.

— Будет непросто прыгнуть через голову Мейтленд.

Холланд улыбается.

— А я и не говорил, что будет легко.

— Я позвоню Альберту.

— Вот теперь ты думаешь как истинный Ладлоу.

Я даю этим словам немного побыть в воздухе. Затем расправляю плечи и возвращаюсь в кабинет. Предстоит провернуть сделку, и ее не добьешься жаркими спорами или грубым давлением. Тут понадобится вещь куда более тонкой работы — доверие.

И терпение.

Потому что, не дай бог, Мейтленд Шторм узнает, что я пытаюсь обойти ее стороной — проблем не оберешься. Придется вести двойную игру: продолжать договариваться с ней и одновременно обрабатывать Альберта. Надеюсь, если я сумею сыграть на чувствах старика и переманю его на свою сторону, он поможет мне убедить Мейтленд, что мое предложение спасет «Уайлдхейвен Шторм», как и советовал Джайлс.

Цоканье копыт по бетону мерным ритмом разносится по конюшне. Я отрываюсь от работы, опираюсь на вилы и смотрю, как Шелби ведет мимо меня своего коня по кличке Восставший Юпитер, а ее длинная коса качается на спине. Она уже вся взмыленная, да и я от нее не отстаю — рубашка прилипла к позвоночнику, ладони под перчатками горят мозолями от грабель, ноги гудят после долгих часов вприсядку, в наклоне и с тяжестями в руках.

Время едва перевалило за полдень, а мы пашем с пяти утра. Чистим денники, меняем подстилку, поим. Хотелось бы сказать, что со временем становится легче, но это будет брехней. Каждый божий день кажется только тяжелее и изматывающе. Любая задача дается моему уставшему телу все большим трудом.

Шелби весело ухмыляется, заводя Юпитера в его денник.

— В нем сегодня дури хоть отбавляй. На арене он мне всю душу вытряс.

— Я слышала. Думала, он утром эту чертову дверь с петель снесет.

— Это он так показывает, что готов.

Я вскидываю бровь.

— Готов к чему?

Она замирает. Буквально на секунду. Потом отстегивает повод Юпитера и с громким лязгом захлопывает дверь денника.

— В общем… я заявила нас на скачки вокруг бочек в Шайенне, — нерешительно произносит она.

Я хлопаю глазами.

— В Шайенне? Ты про то огромное родео? Которое в ноябре?

Она кивает, смахивая невидимую соломинку с джинсов. И не смотрит мне в глаза.

— Которое через три недели?

— Ну да, оно самое, — бормочет она.

— Шелби, — начинаю я, но она вскидывает ладони.

— Знаю. Знаю, что ты сейчас скажешь, но…

— Ты уже сто лет не соревновалась на таком уровне! — рявкаю я.

Она упрямо кривит рот — верный знак, что пошла на принцип.

— Я тренируюсь каждый божий день. Ты же сама знаешь.

— Да, но кружить по южному пастбищу по паре часов в день — это совсем не то же самое, что выступать против двадцати девушек, которые пашут и соревнуются без продыху. Ты сама это прекрасно понимаешь.

Она сдергивает перчатки и швыряет их на скамью для снаряжения рядом с собой.

— Я знаю свои силы, Мэтти. Я в отличной форме. Мы с Юпитером сегодня утром выдали круг за 16.50 секунд.

— На чем? На нашей убогой дорожке? — спрашиваю я.

— Представь себе, да! А на нормальной арене результат наверняка будет еще лучше, — огрызается она.

Я выдыхаю и смягчаю тон.

— Наверняка будет. Я ведь не говорю, что ты стала хуже ездить. Я просто к тому, что ты потеряла сноровку, и мне из-за этого страшно. Почему ты не сказала, что хочешь вернуться на соревнования?

— Потому что ты бы погнала меня туда, а я сейчас нужна тебе здесь, — говорит она. Я открываю было рот, чтобы возразить, но она меня обрывает. — Мы обе знаем, что это правда. Так что я тренировалась в перерывах между занятиями с клиентами. Восставший Юпитер в отличной форме. Он готов. У него глаза горят, и у меня тоже. К тому же там призовой фонд — двадцать тысяч долларов. Нам позарез нужны эти деньги, Мэтти. И я могу их взять.

Я смотрю на нее, и у меня щемит в груди. В ее мастерстве я не сомневаюсь.

В колледже Шелби была чертовски крутой наездницей. С цепкими руками и резкими поворотами, она вообще ничего не боялась. Да и Юпитер сложен идеально, и характера ему не занимать — тут спорить не о чем. Вот только у нас не было ни времени, ни возможностей, чтобы она тренировалась как раньше. Не тогда, когда ранчо разваливается на части, теряя по доске за раз.

— Ты и так делаешь выше крыши, — тихо говорю я.

Она вздыхает.

— Но этого мало, ведь так? Ты тащишь на себе все это чертово ранчо. Я же вижу тебя, Мэтти. Вижу, как ты выбилась из сил. Ты зубами цепляешься за это место, пытаешься удержать нас всех вместе, пока я просто тренирую лошадей для выставок за какие-то гроши. Дай мне помочь. Просто дай мне шанс попробовать.

Мне хочется сказать ей «нет». Хочется сказать, что риск ее падения, травмы Юпитера или того, что все пойдет наперекосяк, того не стоит. Что от одной мысли о том, что она может пострадать, я до ужаса боюсь. Но я не могу перекладывать свои страхи на ее плечи. Да и сестру я свою знаю: если уж Шелби что-то вбила себе в голову, ее не переубедишь.

— Я просто волнуюсь, — шепчу я.

— Обещаю, я бы не ввязалась в это, если бы не была на сто процентов уверена, что мы оба готовы. — Она говорит это с такой верой в голосе, что я ей верю.

Я коротко киваю, снова берусь за вилы, поворачиваюсь к соседнему деннику и вонзаю их в солому.

Она хватает свои грабли и встает рядом. Мы работаем слаженно: загребаем, выбрасываем, стелем чистую подстилку. Мы молчим. Зависшая между нами тишина не злая — просто тяжелая.

И тут по проходу раздаются шаги.

Сначала я даже не поднимаю головы. В конюшне вечно кто-то ходит: постояльцы, курьеры, клиенты приходят на уроки верховой езды. Но тут я слышу его голос.

— Привет, Мэтти.

У меня внутри все стынет. Я медленно оборачиваюсь к нему.

Карл стоит у входа в конюшню, залитый солнечным светом, — высокий, статный, прямо как в чертовом кино. Руки в карманах, на лице виноватое выражение. Суровый и притягательный, как всегда: джинсы потерты точнехонько где надо, рукава рубашки закатаны, на знакомой челюсти недельная щетина. И та же кривоватая ухмылка.

Тот самый человек, который меня бросил.

— Какого хера ты тут забыл? — роняю я глухим голосом.

Шелби переводит взгляд с меня на него, прищуривается, но помалкивает.

Карл нерешительно делает шаг вперед.

— Я не хотел тебя напугать. Был в городе, встретил Джайлса. Услышал, что вам не помешает помощь.

— Плохо слышал, — отрезаю я и отворачиваюсь обратно к деннику.

Он заминается — явно ждал или, может, надеялся на более теплый прием.

— Ты чистишь денники, Мэтти. Очевидно же, что помощь нужна.

Я гневно оборачиваюсь и зыркаю на него.

— Что тебе нужно на самом деле, Карл? Деньги наконец кончились?

Он качает головой.

— Нет. Я жил в Джексон-Хоул. Нашел работу на ферме за Муз-Вилсон-роуд. Но все это не то. Ничего не в радость. С тех пор как я уехал. Без тебя все не так. Я безумно скучаю. Скучаю по нам.

Я с громким лязгом бросаю вилы.

— Не смей, — предупреждаю я.

— Мэтти…

— Нет, — перебиваю я и шагаю к нему. — Ты не имеешь права заваливаться сюда и делать вид, будто мы просто немного повздорили и взяли паузу. Ты ушел. Бросил меня, когда я нуждалась в тебе сильнее всего.

— Ты во мне не нуждалась! — взрывается он от досады. — Ты меня вообще не замечала! Видела только бухгалтерские книги, заборы и счета. Ты превратилась в другого человека, а я оказался на самом последнем месте в твоем бесконечном списке обязанностей.

— Боже мой, — я сдергиваю перчатки. — Ты это серьезно? Нет, Карл. Я не становилась другой. Я пыталась тащить этот груз на себе, а ты, как мой жених, должен был любить меня достаточно сильно, чтобы помочь мне его нести.

Он вздрагивает. И поделом.

— Но вместо того чтобы стать мужчиной, который мне был нужен, — добавляю я, — ты сдался. Собрал вещички и укатил посреди ночи, даже не попрощавшись.

— Я не знал, что еще делать! — орет он. — Ты от меня закрылась. Я чувствовал себя просто очередной строчкой в твоем списке дел.

— И ты думаешь, мне хотелось быть такой? — рявкаю я. — Думаешь, мне нравилось смотреть, как это ранчо разваливается по кускам, пока все, кто мне дорог, либо уходили, либо мне самой приходилось их увольнять? Я пыталась хоть что-то спасти!

Он проводит рукой по волосам.

— Я совершил ошибку, ладно? Огромную ошибку. Мне нужно было остаться. Нужно было бороться за нас.

— Да, — говорю я, скрестив руки на груди. — Нужно было.

На какое-то время повисает долгая пауза, нарушаемая лишь шуршанием Юпитера в деннике да скрипом старого дерева. Вдруг рядом со мной встает Шелби и тоже скрещивает руки, точь-в-точь как я.

— Хочешь помочь? — холодно цедит она. — Надо отвезти навоз в компостную кучу. Тачка вон там. — Она указывает в дальний конец конюшни.

Карл тихонько усмехается, но ему хватает ума понять, что она не шутит.

Он проходит мимо нас и, поравнявшись со мной, шепчет мне на ухо:

— Я сделаю все, что скажешь, Мэтти. Я пришел не умолять о прощении. Я пришел доказать, как сильно я раскаиваюсь. Просто хочу снова заслужить свое место. На этом ранчо и рядом с тобой.

Я коротко, резко киваю и смотрю ему прямо в глаза.

— Ладно. Хочешь помочь? Работай. Но больше ни на что не рассчитывай.

Он задерживает на мне взгляд еще на секунду, потом протягивает руку и ловит завиток, выбившийся из моей косы. Наматывает его на палец, слегка тянет, отпускает и идет к тачке. Мы с Шелби возвращаемся к уборке, хотя напряжение в воздухе такое, что хоть топором топи.

Через несколько минут она толкает меня плечом и тихо спрашивает:

— Ты как?

Я отвечаю не сразу. Просто продолжаю загребать солому.

— Он был моим человеком, Шел. И когда начались трудности, он не просто облажался. Он вообще сбежал с поля боя.

— Знаю.

— Я верила ему. Всем сердцем. Доверила ему это ранчо.

— А теперь?

Я замираю. Смотрю через плечо на Карла — он как раз наклоняется, чтобы закинуть охапку соломы в тачку. Делает это привычно и легко. На этом ранчо он знает каждый угол. Работа ему знакома. Отец нанял его больше десяти лет назад. Карл был нашим управляющим, и чертовски хорошим. Но я не позволяю себе раскиснуть.

— А теперь? — переспрашиваю я. — Теперь он просто мужик с хорошими плечами и крепкой спиной, который умеет обращаться с лошадьми и лопатой. Нам такие сейчас нужны.

Шелби ухмыляется.

— Ну, хоть какой-то прок от него есть.

Я смеюсь вопреки себе. Неживой какой-то смех получается.

— В Шайенн я все равно поеду, — говорит она чуть позже.

— Знаю.

— Мы выиграем, Мэтти. Вот увидишь.

Я киваю и выбрасываю очередную порцию навоза в проход, глядя, как луч солнца играет в темной гриве Юпитера, который высунул голову из денника.

Надежда — странная штука; она горит ярко и не угасает. Только не здесь. Не в нашей семье. Не в этой конюшне.

Пока мы еще дышим.

От «Барбекю у Блэки» пахнет просто божественно — дымом, специями и жиром, так что у меня аж слюнки текут. Сквозь стены доносится тихий перебор струн стил-гитары. Я прохожу уже полтротуара и собираюсь миновать большое фасадное окно, когда замечаю знакомую фигуру, открывающую входную дверь.

Альберт Шторм.

От этого зрелища я застываю на месте. Высокий, широкоплечий, шляпа нахлобучена на лоб, а походка выдает человека, который провел в седле куда больше времени, чем в офисном кресле. Я впервые вижу его одного с тех пор, как представился ему на «Уайлдхейвен Шторм».

Я разворачиваюсь на каблуках и иду за ним. Похоже, это идеальный шанс.

Отец Мэтти имеет куда больше влияния, чем они обе показывают, и если я хочу убедить ее, что продажа части «Уайлдхейвен Шторм» компании «Айронхорс» — это не капитуляция, а идеальная стратегия выживания, мне понадобятся все возможные рычаги. Холланд мне так и сказал. Да и Джайлс тоже, по-своему.

Когда я переступаю порог, над дверью звякает колокольчик. Воздух здесь еще гуще — пахнет мясом из коптильни, сладким чаем в больших банках-кружках, от кабинок вдоль стен доносится гул разговоров. Крупный мужчина у кассы зычно орет заказы поварам. Я осматриваю зал и замечаю Альберта, который устраивается в кабинке ближе к концу помещения.

Я направляюсь к нему, пока не передумал.

— Мистер Шторм, — говорю я, вежливо кивая ему.

Он поднимает глаза, изучая меня. Взгляд у него проницательный, но без враждебности.

— Гэллоуэй, верно?

— Да, сэр. Не возражаете, если я присяду?

— Ты уже зaказал? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Блэки делает лучшие копченые ребра в штате. Вон он за кассой стоит. — Он кивает подбородком. — Сначала надо заказать там, а еду принесут, как будет готово.

Я заминаюсь. Затем, последовав его совету, подхожу к кассе и заказываю полпорции ребрышек и пиво. Расплатившись, я возвращаюсь к Альберту, и он жестом приглашает меня сесть напротив.

— Рад снова тебя видеть, сынок. Садись.

Я улыбаюсь и скольжу на потрескавшийся диванчик из кожзама. Словно по волшебству появляется официантка с чаем для Альберта и моим пивом. Как только она исчезает, я подаюсь вперед, положив локти на стол.

— Спасибо, что разрешили присесть. Я как раз собирался снова заехать к вам. Давно хотел поговорить.

Глаза Альберта слегка сужаются — без подозрения, скорее из любопытства.

— О чем?

— О Мэтти.

Он шумно выдыхает.

— Одной из моих дочерей. Так я и думал.

Я киваю.

— Да, сэр. И о «Уайлдхейвен Шторм».

Он выпускает воздух через нос и бросает взгляд в окно.

— Твой интерес к дочери я еще могу предугадать, но вот какой у тебя интерес к нашему ранчо — тут я не уверен.

Я усмехаюсь.

— Могу представить, сколько парней крутится вокруг ваших девчонок. Но я здесь не по этой части.

Он вопросительно вскидывает брови.

— Не буду тратить ваше время, — говорю я. — Я знаю, что вам сейчас приходится несладко. Люди болтают, да я и сам кое-что видел. Я знаю, что вы гордитесь этой землей, и имеете на это полное право, но я также вижу, как ваша дочь из кожи вон лезет, пытаясь удержать все на плаву.

Альберт отвечает не сразу. Он снимает шляпу, кладет ее на сиденье рядом с собой и трет ладонью обветренное лицо.

— Тут ты прав, — произносит он наконец. — Она слишком гордая, чтобы признаться, но я-то вижу. Каждое утро, еще до восхода солнца, она уже на ногах. Чинит то, что сломалось. Думает, как скрепить хозяйство изолентой и молитвой. Жонглирует счетами. Перехватывает в одном месте, чтобы заткнуть дыру в другом. Черт, на прошлой неделе я застукал ее спящей прямо в каретном сарае, у нее просто сил не хватило дойти до дома.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я знал, что Мэтти работает на износ, но никак не ожидал услышать, что она спит свернувшись калачиком среди уздечек.

— Я не хочу ничего отнимать ни у нее, ни у вас, — говорю я. — Я хочу предложить то, что может помочь. Тот участок земли на западном хребте — мы с Холландом хотим там расширяться. Места там много, и это достаточно близко к «Айронхорс», так что смысл есть. Нам нужна тысяча акров — всего-то, — и мы заплатим по рыночной стоимости. Может, даже выше. Она ведь продаст не сердце «Уайлдхейвен Шторм». Всего лишь окраину.

Альберт молчит. Размышляет. Я прямо вижу, как в его голове крутятся шестеренки.

— И какого рода расширение вы там планируете? — спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох и тщательно подбираю слова, потому что от этого зависит абсолютно все.

— Мы хотим построить новые арены. Открытые и закрытые.

— Арены? Для чего?

— Тренировать чистокровных лошадей и проводить соревнования. Также планируем открыть там тренировочный комплекс.

— Лошадей? — подмечает он. — С каких это пор «Айронхорс» занимается лошадьми? Несмотря на название, это ранчо всегда было скотоводческим.

— Было. Но Холланд хочет выйти на конный рынок — тренировки, разведение, даже собственные скаковые лошади. Он уже выкупил долю в одном из фаворитов следующего года. Он метит на «Большую тройку» — Дерби в Кентукки, Прикнес и Белмонт.

Он откидывается на спинку диванчика и тихо свистит.

— Тройная корона? Смелые амбиции для новичка.

Я усмехаюсь.

— Да, но вы же знаете Холланда.

— Еще как знаю, — он подается вперед и в упор смотрит на меня. — А тебе-то что с этого перепадет?

Я не отвожу взгляд.

— Место для роста. Простор, чтобы тренировать больше лошадей. Мы создаем на «Айронхорс» кое-что по-настоящему серьезное — привозим скакунов, чистокровных верховых. Лучших жокеев мира. Мне нужны условия, которые соответствуют такому уровню.

Он медленно кивает, сцепив пальцы на столе.

— Хочешь, чтобы я помог ее убедить.

— Я хочу, чтобы вы поддержали этот разговор, — осторожно формулирую я. — Предложение я принесу ей сам. Просто… мне кажется, она скорее выслушает меня, если будет знать, что вы не настроены категорически против.

— Ты говоришь не просто о покупке приличного куска нашей земли, но и о прямой конкуренции нашему конному делу, — говорит он.

— Не совсем так. Речь идет о запредельных ставках, огромных деньгах и элитных родословных. То, чем занимаетесь вы, — это мелкая сошка по сравнению с замыслами Холланда. Я говорю это без всякого неуважения. Просто не думаю, что это как-то ударит по успеху вашего ранчо. Мы не собираемся обучать лошадей для пасьбы или конных прогулок.

Он фыркает.

— Сильно сомневаюсь, что Мэтти посмотрит на это с такой стороны.

— Вот поэтому я и намерен ей все показать.

Официантка возвращается с нашей едой, и на несколько минут мы оба умолкаем, занятые ребрышками и густо смазанным маслом кукурузным хлебом.

Когда Альберт наконец снова заговаривает, его голос звучит тише.

— Знаешь, — он вытирает рот, — Эрл, мой отец, спустил бы с меня шкуру, если бы узнал, что я вообще рассматриваю продажу хоть какой-то части владений Штормов.

— Возможно. Но спорю, он бы захотел, чтобы вы сделали все возможное ради спасения ранчо от банкротства. Мы оба знаем, что эта земля уже не приносит прежнего дохода. Не тогда, когда расходы на содержание растут, и уж точно не тогда, когда конокрады уводят у вас дюжину голов.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Мэтти — лучшая из нас. Умная. Сильная. Надежная. Она взяла на себя заботу о сестрах, когда мы потеряли мою жену, Мириам. И упрямая как бык. Отказывается признавать поражение. Она тащит ранчо дольше, чем кто-либо имел право ожидать. Если я могу хоть что-то сделать, чтобы облегчить ей жизнь… — Он запинается, а затем добавляет: — Я сделаю что смогу. Это не значит, что она станет слушать кого-то из нас, но мою поддержку ты получил.

В груди разливается облегчение.

— Спасибо. Для меня это много значит.

Он не сводит с меня глаз.

— Я верю, что ты честен со мной.

— Так и есть, сэр, — заверяю я его.

Он кивает и снова принимается за еду.

— И еще кое-что, Кейсон. Может, я и владелец «Уайлдхейвен Шторм», но не обольщайся — я не сделаю ни единого шага, пока моя девочка не будет согласна на все сто процентов. Я ясно выразился?

Я улыбаюсь.

— Более чем.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, входная дверь открывается, и в зал врывается очередной порыв прохладного осеннего воздуха. Я оглядываюсь через плечо и замечаю входящего Джайлса, который на ходу снимает куртку. А за ним, отстав на пару шагов, идет мужчина, которого я не знаю, но я отчетливо вижу, как напрягается спина Альберта, едва тот его замечает.

— Это кто? — спрашиваю я.

— Тот, что постарше, — наш тренер, Джайлс. Второй — Карл Тиг. Он раньше у нас работал.

Я вскидываю бровь.

— Раньше?

— Ага, — сухо бросает он.

Джайлс замечает нас и дружески машет рукой. Карл же, напротив, впивается взглядом в Альберта, будто у него к нему неоконченное дело. Я вижу, как он что-то бормочет Джайлсу, отделяется от него и направляется прямиком к нашему столику.

Альберт откидывается на спинку, его лицо не выражает никаких эмоций.

— Мистер Шторм, — произносит Карл, останавливаясь у края кабинки.

Альберт даже не улыбается.

— Карл. Не ожидал увидеть тебя в городе. Ты часом не заблудился?

Мужчина кривится от такого вопроса.

— Я вернулся, — говорит Карл, и в его тоне слышится едва ли не… вызов. — После того как все пошло наперекосяк, устроился в Джексон-Хоул, но это не мое. «Уайлдхейвен» — мой дом. Я приехал, чтобы снова помогать. Чтобы все исправить.

Альберт хлопает глазами.

— Что ж, это сюрприз.

Карл косится на меня.

— Кажется, мы не знакомы.

— Кейсон Гэллоуэй, — говорю я, медленно поднимаясь и протягивая руку.

— Карл Тиг, — отвечает он, пожимая ее. — Работник Альберта и, надеюсь, его зять. В один прекрасный день.

Внутри меня все так и передергивает от этих слов. Зять?

Я вижу, как лицо Альберта мранеет еще сильнее.

Карл снова переводит взгляд на него.

— Я знаю, мне нужно многое загладить, Альберт. И я намерен это сделать.

Может, это и пустяк, может, все дело в его тоне, но этот тип мне сразу не понравился. То, как он смотрит на Альберта. Словно пришел не просить, а забирать свое.

Он кивает Альберту.

— Буду снова работать с Джайлсом. Просто хотел поздороваться.

Альберт выдавливает вежливое, хоть и натянутое:

— Принято.

Карл разворачивается и идет обратно к Джайлсу, который удивленно вскидывает брови, мол, что это вообще было. Я снова сажусь, провожая взглядом спину Карла, исчезающую в тумане дыма и гула голосов.

— Как-то натянуто прошло, нет? — говорю я Альберту, когда Карл отходит на безопасное расстояние.

Он кивает с непроницаемым видом.

— Он был нашим управляющим. А еще — парнем Мэтти. Пару лет назад предложение ей сделал. Думал, станет частью семьи.

— И что случилось? — спрашиваю я.

— Когда в прошлом году к нам нагрянули конокрады, мы крутились как могли. Пришлось увольнять людей. Мэтти пришлось тяжело — она все взвалила на свои плечи. Закрылась в себе, ни о чем другом думать не могла, пыталась делать все сама. Карлу это… не понравилось, почувствовал себя заброшенным, надо полагать, ну и не стал задерживаться.

Я снова кошусь в сторону стойки. Карл сейчас смеется, выпивая за компанию с Джайлсом. Будто его вообще ничего не гложет.

— Она его не увольняла?

— Не-а, — качает головой Альберт. — Укатил посреди ночи. Оставил в конторе записку, мол, она больше не уделяет ему внимания.

Я качаю головой.

— Бросил ее, когда был ей нужен?

Альберт коротко кивает, медленно и хмуро.

— Именно. Разбил ей сердце.

Внутри меня, где-то под ребрами, вспыхивает глухой гнев. Защитный. Яростный. Возможно, неразумный. Но я ничего не могу с собой поделать. От одной мысли, что кто-то мог развернуться и уйти от Мэтти Шторм в самый тяжелый для нее момент, у меня сжимаются челюсти.

— Ну и мудак, — бормочу я.

Альберт лишь жмет плечами.

— Некоторые мужики такие и есть.

Остаток обеда мы доедаем в тишине, оба кипя от злости. Альберт этого не замечает, а если и замечает, то вопросов не задает. Да я бы и не смог ничего объяснить. У меня нет никаких причин ненавидеть Карла так сильно, как в эту минуту. Я его не знаю. Да и Мэтти едва знаю.

Покончив с едой, мы поднимаемся. Я иду за ним к выходу, краем глаза приглядывая за Карлом, который внимательно провожает Альберта взглядом.

На прощание он хлопает меня по плечу.

— Чудес не обещаю, Кейсон. Но если ты серьезно и если ты уважаешь ее — тогда да, я поддержу тебя перед Мэтти, когда придет время.

— Я серьезно. И уважаю.

Он поправляет шляпу и выходит за дверь.

А я задерживаюсь еще на секунду, прищурившись глядя на Карла, и гадаю, почему вдруг чувствую, будто только что встретил человека, с которым мне еще придется мериться силами и далеко не в одном деле.

На кухне пахнет просто божественно — свежеиспеченным хлебом, который остывает на столе, запеканкой в духовке и едва уловимым сладким ароматом персикового варенья Эвелин Шторм. Окна приоткрыты, впуская прохладный полуденный воздух и далекий гул ветряка, лениво крутящегося на ветру за домом. Я сижу за кухонным столом, положив локти на потертую сосновую столешницу, вместе с сестрами, Кейбом и дедушкой с бабушкой.

— А Альберт где? — спрашивает бабушка, ставя хлеб в центр стола.

— У него там какие-то дела были. Сказал, перекусит в городе, — отвечает Кейб, уже потянувшись за куском.

— Мог бы и предупредить, — ворчит бабушка, подвигая дымящееся блюдо со стручковой фасолью по столу к Кейбу. — Я не для того все утро обдирала мясо с куриных костей ради этой огромной запеканки, чтобы потом ее выкинуть, потому что никто не ест.

Шелби фыркает, беря свою талку.

— Кейб один все это слопает.

Кейб косится на нее.

— Эй, я растущий организм вообще-то.

Бабушка смеется, а я бросаю взгляд на часы над раковиной. Половина первого. Обед должен был начаться в полдень, но Кейб припозднился, а Чарли притащилась еще минут через десять после него.

В этом доме ни у кого нет никакого чувства времени.

Наконец я откидываюсь на спинку стула с полной тарелкой: куриная запеканка, стручковая фасоль и горячий хлеб на закваске, щедро намазанный персиковым вареньем. Пятничные обеды у нас всегда сытные. По пятничным вечерам бабушка играет в бунко со своими церковными подругами, так что ужинать нам приходится самим, и она всегда старается плотно накормить нас в обед.

Я уже почти подношу первый кусок ко рту, когда Шелби решает открыть свой рот и испортить весь покой.

— В общем, Карл вернулся, — объявляет она на всю комнату.

Эти слова падают как мешок с цементом.

Кейб замирает с вилкой на полпути ко рту. Чарли как-то презрительно фыркает и запихивает в рот кусок хлеба. Эвелин, как прирожденный дипломат, ковыряет вилкой фасоль, будто Шелби только что не швырнула гранату прямо в центр стола.

Я медленно выдыхаю.

— Шел.

— А что? Все равно все скоро узнают. Чего ходить вокруг да около.

Я вздыхаю.

— Да это и не секрет. Он утром приходил в конюшню.

— И чего этому придурку надо? — бормочет Чарли, потянувшись за солью.

— Помочь, — говорю я.

— Помочь? — переспрашивает она, и в ее голосе столько неверия, будто я ей только что сказала, что Карл нашел лекарство от рака.

— Ага. Он вернулся в Уайлдхейвен. Говорит, хочет снова помогать на ранчо.

Шелби прыскает со смеху.

— Ну да. Прямо ради этого он и вернулся. Расскажи им остальное.

Я награждаю ее убийственным взглядом.

— Не надо никакого остального.

— Ой, дай угадаю. Клялся в вечной любви к Мэтти и умолял принять его обратно? — Чарли бросает вилку и сверлит меня взглядом.

— Типа того, — бормочу я.

— Какая наглость. Сбежал, как только припекло. А теперь у него, видите ли, чувства проснулись, и ты должна принять его с распростертыми объятиями, как будто он не растоптал твое сердце? — вскипает Чарли.

Кейб жмет плечами.

— Люди меняются, — изрекает он, продолжая набивать пузо. — Может, он жалеет, что так ушел.

Чарли закатывает глаза.

— Еще бы ему не жалеть. А ты, сестренка, только попробуй быть такой дурой, чтобы повестись на его смазливые щенячьи глазки и это дерьмо про «я изменился».

Я перевожу взгляд с Чарли на Шелби — обе прямо-таки кипят сестринским гневом.

Бабушка поднимает глаза от тарелки.

— Я так скажу: пока он был здесь, парень мне нравился. Работал на совесть, — заявляет она и переводит взгляд на меня. — С ним ты была мягче, а эта мягкость из тебя уже давно выветрилась.

— Вау. Спасибо, бабуль, — бормочу я, вообще-то без всякой благодарности.

— Я не говорю пускать его обратно в свою постель, — добавляет она, чтобы окончательно все добить, и дедушка аж давится обедом. Она тянется к нему, хлопает по спине и продолжает: — Но, может, выслушай его и пускай помогает тебе чистить денники.

Кейб ухмыляется в свою чашку с чаем.

— Мэтти, ну, если он готов ради тебя говно разгребать, может, от него и есть какой-то прок.

— Так, все, — резко обрываю я, отодвигаясь от стола и загибая пальцы. — Три вещи. Карл вернулся — это раз. Он снова будет здесь работать — это два. И моя личная жизнь за этим столом не обсуждается — это три. Всем понятно?

Это заставляет их прикусить языки.

— Я рада любой помощи, — добавляю я, беря свой чай. — На этом все. Любовные романы сейчас на самом последнем месте в моем списке дел, особенно с тем, кто уже доказал, что не умеет держать удар.

Шелби скрещивает руки на груди.

— Вот и ладно.

Бабушка внимательно смотрит на меня.

— Если ты уверена, милая.

— Я уверена.

Она кивает и тянется к миске с вареньем, но я-то знаю этот взгляд. Точно так же она смотрела на меня в ночь, когда умерла мама, а я уверяла ее, что со мной все в порядке. У Эвелин Шторм внутри встроенный детектор лжи, и я прекрасно вижу, что она не поверила ни единому моему слову.

Но я ведь серьезно. Когда Карл ушел, было больно, но я оплакивала эти отношения, и на смену боли пришла горечь. Уж чего-что, а падать обратно в его объятия я точно не собираюсь.

Я перевожу тему, пока никто не успел подкинуть еще дровишек в этот костер.

— Чарли, ты закончила тот журнал учета чеков от Смитов?

Она кивает, вытирая пальцы салфеткой.

— Еще утром закончила. И депозиты подготовила. Думала после обеда съездить в город и заскочить в банк. Тебе нужно чего-нибудь, пока я там буду?

— Да, кстати. Зайди в магазин кормов и узнай насчет той партии семян, которую я заказывала на прошлой неделе. И в аптеку загляни. Папины таблетки от давления уже должны быть готовы.

— Поняла, — говорит она, а затем обводит взглядом стол. — Кому-нибудь еще что-то нужно?

— Захвати презервативы в аптеке, — выдает Шелби с набитым запеканкой ртом.

— Твою мать, Шелби, — бормочет ухмыляющийся Кейб. — Вообще-то тут бабушка с дедушкой сидят.

Шелби пуляет в него стручковой фасолью.

— Я просто забочусь, чтобы твоя тупая башка была прикрыта, когда мы вечером пойдем гулять, — говорит она, а затем переключается на меня. — И о тебе тоже, сестренка. Кое-кто уже сто лет не счищал паутину с твоей киски.

Я замираю.

Шелби расплывается в улыбке.

— «Пьяная корова». Сегодня вечером. Там играют «Уайлдхейвен Джанкшн».

— О нет, — тут же отрезаю я, вовсю мотая голoвой. — И не думайте.

— О да, — заявляет Чарли. — Ты слишком долго кисла в этой глуши, Мэтти. Тебе нужно выбраться в люди.

— Я и так часто бываю на людях, — протестую я. — Я буквально все утро торчала на улице: чистила денники и выводила лошадей на выгул.

— Я не это имела в виду, — говорит она. — Тебе нужно побывать там, где не пахнет лошадиным потом и безысходностью.

Кейб смеется.

— К тому же сегодня пятница. Твоя любимая группа играет. Отказы не принимаются.

— У меня утром дела по хозяйству, — пытаюсь я защищаться.

— Мы все сделаем, — отмахивается Шелби. — Все вместе.

— Погодите. — Я прищуриваюсь. — Вы сделаете мою работу?

Бабушка улыбается — той самой улыбкой, с которой она в детстве заставляла нас ради развлечения убираться на чердаке.

— Они сами вызвались. Поспишь завтра подольше. Сходи потанцуй сегодня. Побудь молодой.

— Бабуль.

Она тянется ко мне и гладит по руке.

— Ты молодая женщина, но ведешь себя как старуха с того самого дня, как не стало твоей матери. Тебе не дадут медаль за то, что ты стареешь в два раза быстрее и вкалываешь в два раза больше остальных. Ты заслужила хоть один вечер веселья.

В комнате повисает тишина. Все смотрят на меня, причем с таким видом, будто я раненая кобыла, которую забыли пристрелить.

Я театрально вздыхаю.

— Ладно. Я пойду. Одно пиво. Один танец.

Шелби победно вопит, Чарли вскидывает кулак, а Кейб просто кивает и улыбается, словно гордится мной. Терпеть все это не могу.

— Наряд я тебе сама выберу, — строго заявляет Шелби. — Никаких рабочих сапог. Что-нибудь с блестками. И помаду.

Я стону.

— Вы все просто монстры.

— Мы монстры, которые тебя любят, — говорит Чарли, уже вовсю строча в телефоне сообщения половине округа с новостью о том, что Мэтти Шторм выходит из спячки.

— Хорошо, — повторяю я, поднимаясь и собирая тарелки. — Но если я увижу хоть одну вспышку камеры или хоть один видос в Тиктоке, клянусь, я вас всех уволю и продам это место первому встречному застройщику, который захочет возвести тут безликий квартал с бассейном.

Они лишь дружно смеются над моей жалкой угрозой.

Когда все заканчивают есть, я принимаюсь складывать посуду, а Эвелин выпроваживает остальных обратно за работу.

— Давайте, марш отсюда. Вам еще лошадей выгуливать и снаряжение чистить. Если уж собираетесь прихорошить Мэтти для выхода в свет, лучше принимайтесь за дела прямо сейчас.

— Чарли, в город, — напоминаю я, пока она берет ключи. — Не забудь про депозит. И заправь грузовик.

— Все сделаю, — отвечает она, подхватывая сумочку.

Она выходит за дверь, Шелби с Кейбом тащатся следом, о чем-то споря на ходу, а дедушка удаляется в гостиную — вздремнуть после обеда в своем кресле.

На кухне воцаряется уютная тишина, мы остаемся вдвоем с бабушкой.

Она стоит у раковины и моет последние тарелки вручную — как делала всегда, хотя у нас еще со времен моей учебы в старшей школе стоит рабочая посудомойка. Я вытираю.

— Ты правда в порядке, детка? — спрашивает она, не оборачиваясь ко мне.

— Я в порядке, — уверяю я ее.

Она хмыкает.

— Знаешь, «в порядке» — это еще не значит «счастлива».

— Я сейчас не гоняюсь за счастьем, бабуль. Я просто живу сегодняшним днем.

Она вытирает руки о передник, поворачивается ко мне и опирается на столешницу.

— Ну, так, может, сегодня вечером пускай хоть раз поймают тебя.

Я качаю головой, беру сухое полотенце и вытираю руки.

— С вами просто невозможно.

— Мы просто любим тебя.

— Какая я везучая.

Она снова улыбается, тепло и снисходительно, и я понимаю: мне и правда повезло, что у меня есть все это — этот стол, эта кухня, эта шумная и сующая нос в чужие дела семья. Даже если они и доводят меня до ручки.

Особенно когда доводят.

В аптеке пахнет мастикой для пола и антисептиком. Я стою напротив пожилого джентльмена, который спорит с продавцом из-за разницы в цене между брендовым кремом для суставов и его дешевым аналогом. Терпеливо жду, разглядывая принадлежности для бритья, как вдруг из соседнего ряда доносится знакомый голос.

— Нет, если она нацепит эти старые сапоги, мы ее в «Пьяную корову» просто не пустим. Мы с Шелби твердо намерены ее напоить и найти ей сексуального ковбоя, чтобы он покружил ее на танцполе.

Я бросаю взгляд в ту сторону — ну точно, Чарли Шторм. Сама уверенность и дерзость, в полинявшей бейсболке и джинсах в обтяжку, опирается на аптечный прилавок. Она болтает с одной из здешних сотрудниц — кажется, Элиз, — которая изо всех сил пытается не прыснуть со смеху.

Чарли достает из кармана листок бумаги и машет им.

— А еще мне нужно забрать лекарства от давления. И вот это. — Она выкладывает на прилавок огромную пачку презервативов.

Элиз хмыкает, прикрывая рот рукой.

— Чарли!

— А что? Лучше пусть будут и не понадобятся, чем понадобятся, а их нет, правильно?

Элиз мгновенно краснеет, а я чуть не давлюсь воздухом, который затаил. Старик продолжает ворчать по поводу мази, и я оставляю попытки дождаться помощи. Хватаю мыло для бритья с ароматом сандала, помазок, чашу, упаковку из пяти лезвий из нержавейки и пристраиваюсь в очередь прямо за Чарли. Кошусь на ее покупки и не могу сдержать смешок.

— Отличное сочетание, — говорю я.

Чарли оборачивается и медленно осматривает меня с ног до головы.

— Ба, кого принесло. Кейсон Гэллоуэй. Какая встреча.

— Да вот, закупаюсь по мелочи, — отвечаю я, приподнимая вещи в руке. — Наверное, мне тоже стоит взять защиту — лучше ведь, чтобы были и не понадобились, все дела.

Она широко улыбается.

— Всегда будь готов. Вас этому в колледже не учили? — спрашивает она. — Хотя что-то мне подсказывает, что тебе они наверняка пригодятся.

Я качаю головой, посмеиваясь.

— Так что там насчет «Пьяной коровы»?

— О, мы, оказывается, подслушиваем, мистер Гэллоуэй? — поддевает она. — Сегодня намечается грандиозный вечер. Играют «Уайлдхейвен Джанкшн», выпивка льется рекой, а Мэтти накрасила губы. Нам с Шелби удалось вытащить ее из своего коровника на волю хоть на одну ночь.

Я стараюсь не поднимать брови, но они сами лезут вверх.

— Мэтти идет?

Глаза Чарли слегка сужаются. Она не дура и сразу улавливает интерес в моем голосе.

— А что? Тоже планируешь там быть?

— Возможно, — небрежно роняю я, хотя внутри уже точно знаю, что буду, черт возьми.

Чарли скрещивает руки на груди, прижав пачку презервативов к боку, словно это упаковка пива из шести банок.

— Ты любишь кантри, Гэллоуэй? Или тебя привлекает что-то другое?

— Я могу станцевать двустеп не хуже других, уверяю тебя.

— О, даже не сомневаюсь. — Она наклоняет голову и долго, изучающе смотрит на меня. — Тебе интересна моя сестра?

Я выдерживаю ее взгляд.

— Она… особенная.

Чарли хмыкает.

— О да, еще какая особенная. Страдает от недосыпа и на дух не переносит веселье.

— Веселье полезно для души, — замечаю я.

— Вот и скажи ей это. А еще лучше — покажи. Бог свидетель, ей это необходимо, — бросает она мне вызов.

Элиз за прилавком делает вид, будто не слушает наш разговор, но ее огромные глаза так и бегают между нами, словно она смотрит матч по пинг-понгу.

— Я подумаю над тем, чтобы заглянуть, — говорю я.

Чарли медленно расплывается в улыбке.

— Ну, если заглянешь, первый шот с меня. И насчет защиты не переживай. — Она поднимает коробку и подмигивает. — Я подстрахую, ковбой.

Элиз не выдерживает, прыскает со смеху и чуть не роняет сканер штрихкодов.

— Ты всегда такая прямолинейная, Чарли? — Я тру шею сзади, ухмыляясь, хотя чувствую, как к ней подступает жар.

— Намеки — это прошлый век. Я предпочитаю бить прямо в цель.

Она расплачивается за покупки и, направляясь к двери, снова подмигивает мне.

— До вечера, Элиз. И тебе пока, Гэллоуэй.

Я провожу ее взглядом и готов поклясться, что она идет чуть медленнее только ради того, чтобы убедиться, что я все еще смотрю. Дверь за ней закрывается, а Элиз все еще тихонько хихикает, когда я делаю шаг вперед.

— Ну все, ты попал, — говорит она, качая головой.

Я лишь улыбаюсь и выкладываю свои покупки на прилавок.

— Господи помоги, похоже, что так.

Солнце уже садится за Титоны, когда я въезжаю в «Айронхорс». Его лучи ложатся на пастбища и холмы яркой короной. Из-за таких видов люди и влюбляются в Вайоминг. из-за таких видов трудно вспомнить, зачем вообще кому-то может захотеться отсюда уехать.

Я паркуюсь возле конюшни, глушу мотор и вылезаю из машины, потягивая спину и разминая плечи. Обед с Альбертом все крутится у меня в голове, словно сцена из фильма, которую я никак не закончу монтировать. Старик проявил любезность. Осторожничал, но выслушать согласился. И даже пообещал поддержку. На это я даже не рассчитывал. Он явно предан своему ранчо, семье и особенно старшей дочери.

Я направляюсь к главному офису, толкаю дверь и застаю Холланда за столом с чашкой кофе в одной руке и компьютерной мышкой в другой.

— Привет, — говорю я. — Минута есть?

Он поднимает глаза, косится на настенные часы, а затем снова переводит взгляд на меня.

— Для тебя? Всегда.

Я сажусь на стул напротив него и опираюсь локтями о стол.

— Я сегодня пересекся с Альбертом Штормом.

Это привлекает его внимание. Он откладывает мышку в сторону.

— Да ну?

— Увидел, как он заходит в барбекю-бар к Блэки. Подумал, что грех упускать такой шанс, ну и подсел к нему. Поговорили насчет земли.

— И как? — Холланд удивленно вскидывает брови, внимательно наблюдая за мной.

— Он не против. Сказал, ему не нравится, что Мэтти впрягается до полусмерти, так что он открыт для всего, что поможет хоть немного снять с нее это бремя. И добавил: если я предложу ей честные условия, он меня поддержит.

Холланд тихонько свистит и откидывается на спинку кресла.

— Вот это крупная победа.

— Это только начало, — поправляю я. — Он ясно дал понять, что последнее слово за Мэтти. А мне что-то подсказывает, что она не из тех, кто с радостью ухватится за возможность отдать землю Штормов какому-то чужаку.

Он кивает.

— Пожалуй, ты прав. Но раз уж Альберт на твоей стороне, она станет слушать совсем по-другому. Ей это не понравится, но она выслушает.

— Возможно.

На мгновение мы оба умолкаем.

Холланд делает долгий глоток из кружки и ставит ее на стол.

— Я тут почти закончил. Может, поужинаем и обсудим твой следующий шаг?

Я прокашливаюсь и тру шею сзади.

— Вообще-то… я сегодня закругляюсь пораньше.

Его глаза сужаются, теперь уже с любопытством.

— Вот как?

— Столкнулся в аптеке с одной из сестер Мэтти — Чарли. Она позвала меня вечером в «Пьяную корову».

Его лицо медленно расплывается в широкой ухмылке.

— Ну надо же, посмотрите на него, мистер Рубаха-парень.

— Это не то чтобы официальное приглашение было. Черт, если подумать, я, наверное, сам напросился, — со смехом говорю я. — Просто подслушал, как она рассказывала другой девчонке, что туда идет Мэтти, и что играть будут «Уайлдхейвен Джанкшн». В общем, похоже на вечеринку, где напивается и танцует половина долины.

— Так оно и есть, — соглашается Холланд, указывая на меня кружкой. — Местные ради пятничных вечеров в «Пьяной корове» и живут. Пиво там дешевое, музыка хорошая.

— Звучит заманчиво, — сухо роняю я.

— Дело не только в этом, — замечает он. — Это идеальный шанс подобраться к Мейтленд. Она будет не так настороже. Может, даже окажется в хорошем настроении, для разнообразия.

— Я об этом же подумал. — Но когда я произношу это вслух, мне становится как-то не по себе. Я хмурюсь и качаю головой. — Я не собираюсь ловить ее в минуту слабости, Холланд. Я не играю с ней.

— Ты не играешь с ней, — повторяет он, откидываясь в кресле и глядя мне прямо в глаза. — Но не обманывай себя. Ты идешь в «Пьяную корову» не для того, чтобы трясти задницей и цедить легкое пиво. Ты идешь туда, потому что там будет она. Потому что ты хочешь, чтобы она увидела тебя, когда ее защита ослабнет. Хочешь ей понравиться.

Я смотрю на него и секунду молчу. Затем выдыхаю, поднимаюсь с места и запускаю пятерню в волосы.

— Я хочу узнать ее поближе и понять. Это не одно и то же.

Холланд кивает, и выражение его лица становится нечитаемым.

— Ладно. Только не забывай, зачем ты здесь. У тебя есть работа.

— Я помню.

Но когда я выхожу на прохладный воздух и бросаю взгляд на горизонт, где небо только начинает окрашиваться в нежно-розовый и оранжевый цвета, я думаю вовсе не об угодьях. Я думаю о Мэтти — без ее рабочих сапог. Думаю о том, как смягчается ее голос, когда она разговаривает со своей лошадью. Мне интересно, умеет ли она смеяться так же, как ее сестра — звонко, искренне, не оглядываясь на других.

Я хочу стать тем, кто заставит ее рассмеяться.

А такие вещи уже никак не спишешь на бизнес.

Я сажусь в грузовик и еду к себе в коттедж, чтобы привести себя в порядок.

В «Пьяной корове» яблоку негде упасть, все так и вибрирует от энергии. Здесь пахнет пивом, потом и опилками, и это еще без учета женщин, искупавшихся в духах, и мужчин, замаринованных в одеколоне. Воздух густой, в нем тонет громкий визг настраиваемой на сцене гитары, тихий гул пьяного флирта, взрывы хохота и признания у барной стойки, о которых завтра никто и не вспомнит.

Я опираюсь на стойку — судя по всему, сколоченную из старых амбарных досок, местами еще видны трещины от времени, — цежу пиво из бутылки и наблюдаю, как толпа то выплескивается на танцпол, то колышется обратно с каждой новой песней из древнего музыкального автомата в углу. Пока группа не вышла на сцену, музыка играет оттуда. Каждый сантиметр пространства занят: в глубине зала — бильярдные столы, впереди у сцены — танцпол, вокруг которого теснятся столики. В углу парочка шумных ковбоев спорит из-за дротиков для дартса, а стайка девчонок в топах-халтерах и одежде с бахромой восторженно визжит над общим подносом с фруктовыми шотами.

Вайомингский вариант ночного клуба. И я бы соврал, если бы сказал, что мне это даже немного не нравится.

Тот момент, когда атмосфера меняется, я замечаю сразу. Сначала это едва уловимое оживление у входа, волна, пробежавшая словно ветер по траве. Люди оборачиваются. Я в том числе.

И тут я вижу ее.

Мэтти.

Она входит вместе со своими сестрами и кузеном Кейбом, и на секунду я просто забываю, как дышать.

На ней винтажное черное кружевное платье — без рукавов, с глубоким вырезом, облегающее, подчеркивающее изгибы так, словно его шили прямо на ней. Подол доходит до верха коленей. Темно-коричневый кожаный ремень стягивает талию, сочетаясь с сапогами и ковбойской шляпой, низко надвинутой на глаза. На шее и в ушах поблескивают украшения из золота и бирюзы. Длинная коса свисает через левое плечо светлым канатом, а кожа буквально светится в полумраке бара. Макияж едва заметный — ровно столько мерцания, чтобы поймать свет, и столько цвета, чтобы ее пухлые губы казались чертовски соблазнительными.

Она не выглядит так, будто слишком старалась или хотела кого-то поразить. И, может, как раз поэтому у нее чертовски хорошо получается поразить меня.

Это как удар под дых. Без предупреждения, когда нет ни единого шанса сгруппироваться.

Я видел ее только что вернувшейся с пастбища — в поношенных джинсах, наглухо застегнутой рубашке, с растрепанными волосами, в рабочих перчатках и с темными кругами от усталости под глазами, и даже тогда она была красавицей. Но это? Это вообще другой уровень.

Мэтти Шторм сейчас выглядит как те самые неприятности, за встречу с которыми благодаришь Бога.

Она меня не видит. Пока нет.

— Мэтти, Чарли, Шелби и Кейб — они направляются к столику у самого танцпола. Один из тех высоких столов, откуда отлично видна сцена и где полно места, чтобы опрокидывать стакан за стаканом. Они занимают его по-хозяйски, явно делали так уже сотни раз.

Чарли отделяется от компании и идет прямиком к бару.

И я знаю, что она направляется именно ко мне, еще до того, как она поднимает голову.

Она пристраивается рядом, заказывает выпивку — три порции бурбона, два пива — и, даже не глядя на меня, пододвигает в мою сторону барную салфетку.

— Это чтобы слюни вытереть, — говорит она.

Я моргаю. Потом смеюсь, качая головой.

— Ты вообще хоть что-то упускаешь из виду?

Чарли ухмыляется, все так же не смотря на меня.

— Только не то, что касается моей сестры.

— Она всегда так выглядит, когда куда-то выбирается?

— Только когда не пытается прихорошиться, — отвечает она, побарабанив ногтями по стойке. — Это платье вечность провалялось в глубине ее шкафа. Нам с Шелби пришлось силой тащить ее из конюшни в душ, просто чтобы привезти сюда.

— Что ж, — я прокашливаюсь и аккуратно складываю салфетку, — миссия выполнена.

Она наконец поворачивается ко мне, выгнув бровь.

— Планируешь подойти поздороваться? Или так и будешь пялиться на нее из угла как маньяк?

— Я еще не решил, — признаюсь я.

— Тебе стоит пригласить ее на танец.

Я бросаю взгляд на танцпол. Какая-то пара уже кружится под янтарными лампами, быстро и бесшабашно. Я снова перевожу взгляд на Мэтти. Она смеется над чем-то, что сказала Шелби, вздернув подбородок, и ее коса качается в такт движениям. И мне хочется увидеть этот смех вблизи.

— Возможно.

Но мне кажется, она откажется.

Чарли прищуривается.

— Знаешь, а я почему-то надеюсь, что ты попробуешь.

Это меня удивляет.

— Я думал, ты посоветуешь мне не лезть не в свое дело.

— Наверное, так бы и сделала, — говорит она, протягивая бармену кредитку, — если бы думала, что ты просто крутишься рядом ради спортивного интереса. К тому же, ей не помешал бы мужчина, чтобы хоть на вечер забыть о ранчо.

Я выдерживаю ее взгляд.

— И ты думаешь, этим мужчиной должен стать я?

Она ухмыляется.

— Можешь ты. А может и какой-нибудь другой удачливый ублюдок из тех, что здесь сегодня собрались. Поживем — увидим, верно?

Я усмехаюсь.

— Похоже на то.

Она забирает у бармена поднос и просит записать счет на ее имя. Поворачиваясь, чтобы идти обратно к столу, она встречается со мной взглядом.

— Ну, пошли тогда, посидишь с нами. Это лучше, чем выслеживать тут кого-то, — бросает она.

Я киваю, собираясь ответить, как вдруг входная дверь распахивается, и сквозь жару прорывается порыв холодного воздуха. Моя улыбка гаснет: в бар заходит Карл с таким видом, будто он здесь, блядь, хозяин. Рукава рубашки закатаны, джинсы чистые, сапоги начищены до блеска. Он сканирует взглядом зал, задерживается на Мэтти, и его лицо медленно расплывается в ухмылке. В груди у меня что-то туго сжимается.

Он замечает Чарли и направляется к нам.

Она вся подтягивается и вцепляется в поднос обеими руками.

— Ты идешь, Кейсон? — спрашивает она достаточно громко, чтобы приближающийся Карл услышал.

— Да, — подыгрываю я, мгновенно сообразив, в чем дело. — Конечно.

Карл останавливается в шаге от нас. Пока я стою со своим пивом, он переводит взгляд с меня на нее и обратно.

— Чарли, — произносит он с дежурной улыбочкой.

— Карл. — Ее голос холоднее льда. — Бар в той стороне.

Она не ждет ответа. Просто разворачивается на каблуках и шагает к их столику. Я натянуто улыбаюсь ему и иду следом, чувствуя его тяжелый взгляд спиной.

Лицо Мэтти меняется, когда она поднимает глаза и видит меня. Это не то чтобы радушие, но и не раздражение. Скорее, любопытство, смешанное с настороженностью.

— Смотрите, кого я нашла в гордом одиночестве у стойки, — объявляет Чарли.

Шелби тут же встает и отодвигает свой стул, освобождая место. Я сажусь на свободный табурет между ней и Мэтти и вежливо киваю:

— Добрый вечер.

— Вечер, — отзывается она.

Чарли ставит поднос и начинает раздавать напитки. Один стакан бурбона она двигает мне, второй — Мэтти, третий оставляет себе, а бутылки с пивом протягивает Кейбу и Шелби.

— Ну, за нас, — Шелби поднимает свою бутылку.

— За то, что пережили еще одну гребаную неделю, — бурчит Кейб.

Мы чокаемся и пьем. Я чувствую, как бурбон мягко обжигает горло и разливается теплом в груди.

Мэтти почти ничего не говорит. Она медленно цедит свой алкоголь и не отрывает глаз от сцены. Плечи расправлены — кажется, будто она к чему-то готовится.

Я слегка наклоняюсь к ней, понижая голос:

— Не ожидал встретить тебя в таком месте, мисс Шторм.

Она косится на меня.

— Вы шпионите за мной, мистер Гэллоуэй?

— Никакого шпионажа. Но трудно не заметить твоего появления, когда весь бар, блядь, оборачивается вслед.

Она фыркает, но в глазах мелькает тень усмешки.

— Рассказывай сказки, — бормочет она, делая вид, будто не верит.

— Часто здесь бываешь? — спрашиваю я.

— Уже нет. Пришла сегодня только ради того, чтобы сестры от меня отвязались.

Я перевожу взгляд на черное кружево, облегающее ее бедро.

— В это платье они тебя тоже силой впихнули?

Ее взгляд становится острым.

— Хочешь что-то сказать про мой наряд?

— Только то, что я, пожалуй, должен объявить им благодарность.

В ответ уголки ее губ едва заметно дергаются.

— А ты умеешь заговаривать зубы. Дамы обычно клюют на это обаяние? — спрашивает она, покачивая темную жидкость в стакане.

— Нет, — отвечаю я, а затем добавляю: — Хотя иногда случается.

Она делает еще глоток, разглядывая толпу и избегая моего взгляда.

— Зачем ты здесь на самом деле?

— Поверишь, если скажу, что пришел послушать музыку?

— Нет.

Я киваю, принимая правила игры.

— Тогда скажем так: мне любопытно.

— И что конкретно тебя интересует?

— Ты.

Это заявление наконец заставляет ее повернуться ко мне — взгляд спокойный, твердый.

— Любопытство, — роняет она, — кошку сгубило.

— Я не из трусливых.

— Нет? — Она ухмыляется. — А может, стоило бы.

— Ты имеешь в виду, что мне стоит бояться тебя?

Она не отвечает, но по лицу видно: я попал в точку.

На сцене «Уайлдхейвен Джанкшн» берут первый аккорд, и зал взрывается одобрительным гулом. Танцпол мгновенно заполняется джинсами и ковбойскими сапогами.

Чарли и Шелби тут же подрываются с мест, увлекая за собой Кейба, и мы с Мэтти остаемся вдвоем. Пауза между нами затягивается.

— Танцуешь, Гэллоуэй? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Умею.

— Умеешь или танцуешь?

Я допиваю остатки бурбона и ставлю стакан на стол. Затем поднимаюсь и протягиваю ей руку.

— Давай проверим.

Огни на танцполе мерцают сквозь прокуренный воздух, и ладонь Кейсона прижимается к моей пояснице так естественно, словно ей там самое место. Другой рукой он держит мою ладонь — крепко и тепло, и от прикосновения его шероховатых пальцев по коже пробегает покалывание. Мы кружимся в такт музыке быстрыми кругами, время от времени его сапог задевает мой, будто мы танцуем вместе далеко не в первый раз.

Не знаю, чего я ждала, когда позволила ему увлечь себя сюда. Наверное, какой-то скованности или излишней отрепетированности. Но он ведет уверенно, твердо — без выпендрежа и показухи. Просто легко. Надежно. С таким мужчиной не боишься, что он отдавит тебе ноги или позволит упасть.

И Господи помоги, как же приятно от него пахнет. Чистой кожей и сандалом, с едва уловимой ноткой чего-то теплого и дымного. Что бы это ни было, мне нравится.

Мне не стоит с ним танцевать. Нужно напомнить себе, кто он такой и чего хочет. Но сейчас, по крайней мере пока звучит эта песня, я просто позволяю себе плыть по течению.

— Ты хорошо танцуешь, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от его плеча, потому что смотреть ему прямо в глаза кажется слишком опасным.

Он наклоняется ровно настолько, чтобы его дыхание коснулось мочки моего уха, отчего по спине пробегает дрожь.

— Это ты помогаешь мне выглядеть королем.

Прежде чем я успеваю совладать с собой, уголок моего рта ползет вверх. Он кружит меня, перехватив за запястье, заставляет зайтись в головокружительном пируэте, а затем снова прижимает к своей груди.

Позади него Чарли беззвучно шевелит губами: «О боже», а Шелби подмигивает мне через его плечо. Они танцуют тесной компанией вместе с Кейбом и Элиз Макдермотт. Бедная девчонка смотрит на моего недотепу-кузена так, словно он для нее центр вселенной.

«Пьяная корова» — особое место, оно хранит воспоминания о той девчонке, какой я когда-то была. Мы с подругами провели в этом полумраке немало ночей. Именно здесь случился мой первый поцелуй: Брент Уокер украл его на парковке в ту ночь, когда мы с подружкой Мисти тайком удрали через окно моей спальни. Поцелуй вышел коротким и неловким — мы тогда ждали маму, которая должна была нас забрать после того, как вышибала, знавший меня всю жизнь, отобрал наши фальшивые удостоверения и позвонил на ранчо. Мягко говоря, не самый лучший мой момент. Зато потом, когда я уже вошла в возраст, было много других ночей, когда я выясняла, какие напитки мне нравятся, какая музыка по душе и какие парни привлекают мое внимание.

— Поделишься мыслями?

Я поднимаю глаза и вижу, что Кейсон внимательно изучает меня.

— Да так, ударилась в воспоминания, — отвечаю я.

Спустя мгновение песня меняется на медленную. Из тех, под которые люди прижимаются друг к другу поближе. Я чувствую, как он на долю секунды колеблется, словно спрашивая разрешения без слов. Затем его ладонь скользит дальше по моей талии, притягивая меня к себе, пока мы почти не соприкасаемся грудью, и в этом танце не остается ничего мимолетного.

Мне нужно отступить. Нужно уносить свою задницу обратно на место. Но я этого не делаю. Потому что от всего этого — его близости, его тепла, того, как мое тело гудит, словно оголенный провод, — я снова чувствую себя подростком. Свободной от обязательств. Немного безрассудной.

Когда он заговаривает снова, его голос звучит глухо.

— Ты вообще когда-нибудь расслабляешься, Мэтти? Или груз всего мира всегда лежит на твоих плечах?

Я удивленно вскидываю голову. Не потому, что вопрос звучит грубо, а потому, что он задел за живое. Сейчас он не флиртует. Он видит меня настоящую. Снимает защитный слой.

— Я не могу позволить себе такую роскошь, как расслабиться, — шепчу я.

— Сегодня можешь, — говорит он.

Его рука надежно лежит на моей спине, большой палец лениво очерчивает круги по ткани платья. Это так интимно. Бережно. Мне это нравится. И когда он наклоняет голову, мне на одну безумную секунду кажется, что он сейчас поцелует меня в шею.

Я закрываюсь глаза и приподнимаю подбородок в ожидании.

Но тут наш уединение бесцеремонно прерывает другой голос. Низкий. Знакомый. Резкий.

— Разрешите пригласить даму?

Я резко открываю глаза. Рядом с нами стоит Карл, желваки гуляют, пальцы сжимаются в кулаки. Он не улыбается, и его взгляд намертво прикован к Кейсону.

Кейсон отстраняется не сразу. Но я чувствую, как он переменился. Его плечи каменеют, челюсть сжимается, а пальцы крепче впиваются в мою спину, но он ничего не говорит.

— Все нормально, — тихо говорю я ему, хотя на самом деле это совсем не так. — Правда.

Его глаза встречаются с моими на долгий миг, в них мелькает что-то нечитаемое. Пожалуй, разочарование.

Наконец он кивает.

— Хорошо.

Он отпускает меня медленно, нарочито, словно выпускает из рук то, что отдавать не хочется. Затем делает шаг назад и растворяется в толпе.

Карл занимает его место, опуская ладонь точно туда, где только что была рука Кейсона. Разница ощущается мгновенно. Будто я вышла из солнечного света и шагнула в тень.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит он, прижимая меня к себе.

Я позволяю ему это, но не до конца. Держу бедра чуть под углом, чтобы наши тела не соприкасались полностью. И я замечаю, как меняется выражение его лица, когда он чувствует эту дистанцию.

— Спасибо, — бросаю я, но слово звучит совершенно сухо.

Музыка становится громче, и он начинает медленно вести меня в танце. Работает мышечная память. Мы ведь постоянно так делали. Раньше я обожала с ним танцевать. Когда-то в его объятиях я чувствовала себя как дома.

— Я скучаю по тебе, — шепчет он. — Скучаю по тому, как ты прижимаешься ко мне.

Я отворачиваюсь.

Он наклоняется ближе.

— Мэтти, мне было хреново. Весь этот год я пытался, правда пытался. Но без тебя все было не то.

Я стискиваю зубы и заставляю себя дышать ровно.

— Мне жаль, что тебе было хреново, Карл. Но у меня времени на это не было.

Его хватка становится чуть крепче.

— Знаю, я напортачил. Знаю, что уехал, когда должен был остаться. Но я просто не знал, как все исправить.

— Тебе не нужно было ничего исправлять, — резко бросаю я. — Нужно было просто набраться терпения. А ты вместо этого бросил меня разгребать все в одиночку. И самое паршивое — ты разорвал нашу помолвку гребаной запиской на обороте наряда на работу.

Он выдыхает так, словно я ударила его под дых.

— Я не знал, как тебе помочь. Ты меня и близко не подпускала. И каждый раз, когда я пытался поговорить об этом, ты психовала. Я не хотел быть для тебя очередной обузой.

— И поэтому ты сделал так, чтобы я тащила на себе еще и тяжесть с виной за то, что ты сбежал.

Песня продолжается. Но мы больше не танцуем. Мы просто топчемся на месте как призраки. Воспоминания о том, какими мы когда-то были.

— Теперь я здесь, — говорит он. — Я хочу помочь. Хочу все исправить.

Я качаю головой.

— Все не так просто.

— Мэтти…

Песня заканчивается, и я отступаю, увеличивая дистанцию между нами.

— Я пойду сяду, — говорю я.

Он протягивает руку и перехватывает мое запястье. Я оглядываюсь на него и на какую-то долю секунды борюсь с желанием снова шагнуть в его объятия. Вернуться назад было бы так легко. Но я не могу. По крайней мере сейчас. Он, должно быть, видит это по моему лицу, потому что отпускает руку, и я чувствую, как его горячий взгляд жжет мне спину между лопаток, пока я пробираюсь к нашему столу.

Он кричит мне вслед, перекрывая первые аккорды следующей песни.

— Я не поставлю крест на нас, Мэтти!

Я не отвечаю.

Я просто продолжаю идти вперед.

Мэтти возвращается к столику с таким видом, будто и не она только что бросила мужчину на танцполе зализывать уязвленное самолюбие.

Голова поднята, плечи развернуты, походка уверенная. Коса колышется в такт шагам, а черное кружево обтягивает каждый изгиб ее тела — так же собственнически, как сдавило мне грудь несколько минут назад, когда этот тип похлопал меня по плечу. Мне хотелось прижать ее к себе крепче и послать его на хрен. Я даже не знаю этого парня. Ничего не знаю об их прошлом, кроме той малости, что рассказали Альберт и Чарли, но на его появление я реагирую как-то паршиво, внутри все переворачивается, и хочется спрятать Мэтти, защитить ее.

Не то чтобы она нуждалась в моей защите. За одни такие мысли она бы мне, наверное, яйца в тиски зажала.

Она не выглядит растерянной. И на Карла даже не оборачивается. Просто садится на свое место, словно ничего не произошло. Словно на нее не уставились все вокруг и ни у кого нет к ней миллиона вопросов.

А я все еще стою у края барной стойки как дурак и пялюсь на нее.

Я допиваю остатки спиртного, но это не помогает затушить огонь, который полыхает прямо под кожей. Я никогда не был ревнивым. У меня нет времени на драмы, ревность и все это малолетнее бряцание яйцами.

Но видеть, как она танцует с Карлом, видеть, как он лапает ее там, где только что были мои руки?

Это зажгло во мне то, чего я сам никак не ожидал.

Я почти ее не знаю. По сути, мы чужие люди. Мы разговаривали раза четыре, от силы. Пару раз переглянулись, потанцевали полтора раза. Но кажется, будто я знаю ее всю жизнь.

Что за херня?

Я здесь ради одного — завоевать ее доверие и заслужить уважение, чтобы предложить ей сделку и убедить уступить участок земли в «Уайлдхейвен Шторм», который принесет выгоду нам обоим.

Я приехал сюда не для того, чтобы западать на девчонку с характером размером с Вайоминг, которая впахивает до изнеможения ради разваливающегося ранчо и расшибается в лепешку, пытаясь его спасти.

И все же я только и думаю о том, как правильно она ощущалась в моих руках.

И как неправильно это выглядело, когда она оказалась в его объятиях.

— Парень, да ты попал.

Я поворачиваю голову и вижу Чарли, которая пристроилась рядом, облокотившись на стойку. На ее лице играет хитрая ухмылка. Возле нее стоит Шелби, скрестив руки на груди, и скалится с таким видом, будто точно знает, какой торнадо меня только что переехал.

— Не понимаю, о чем ты, — бросаю я слишком быстро и слишком громко.

— Ну да, конечно, — отзывается Чарли. — Ты смотришь на сестру как голодный на кусок мяса.

Я снова кошусь в сторону столика. Мэтти смеется над какими-то словами Кейба. Улыбка кажется непринужденной, но я замечаю напряжение в ее плечах и то, как крепко она сжимает свой бокал.

— Мне просто этот тип не нравится, — бурчу я.

— Кто, Карл? — Шелби фыркает. — Добро пожаловать в клуб.

Чарли подается вперед и толкает меня плечом.

— Он ходячее предупреждение для дур. Бросил ее ни с того ни с сего, даже не попрощался, а теперь притащился обратно, поджав хвост и рассыпаясь в комплиментах. Думает, что сможет вот так просто вернуть ее и затащить к себе в постель. — Она демонстративно щелкает пальцами.

Последняя фраза повисает в воздухе.

— Похоже, он готов был мне врезать, — замечаю я.

— Да уж наверняка. — Она пожимает плечами. — Год где-то шлялся, а все еще считает, что имеет на нее права. Козел.

Шелби понижает голос.

— Мэтти со стороны может казаться железной леди и неприступной крепостью, но внутри она такая же, как все. Мы просто не хотим, чтобы она снова повелась на его дерьмо.

— Не поведется, — слетает у меня с языка прежде, чем я успеваю подумать.

Обе девчонки смотрят на меня с любопытством и весельем.

— И откуда такая уверенность? — спрашивает Шелби.

Я тру шею сзади.

— Просто знаю.

На самом деле ни хрена я не знаю. Но чувствую. По тому, как она обмякла и доверилась мне во время танца. И по тому, как держалась с ним.

Кейб поднимает пустую бутылку, и, когда никто из нас не двигается с места, он встает, оставляет Элиз за столом с Мэтти и подходит к нам.

— Чего притихли? О чем вы тут шепчетесь?

— О Карле и Мэтти, — признается Чарли.

Кейб шумно выдыхает.

— Да, Карл накосячил. Но не знаю, девчонки… может, он пытается все исправить. Надо бы помягче с ним.

Чарли закатывает глаза.

— Кто бы сомневался, что ты это скажешь. Ты слишком добрый, тебе же хуже.

— Раньше он был нормальным парнем. И Мэтти, когда была с ним, вела себя иначе.

— Да потому что она думала, что ее любят. Что на этого человека можно положиться, — отрезает Шелби. — А он взял и бросил ее. И как женщину, и как партнера по делу.

Я не вмешиваюсь. Мне это и не нужно. Сестры Шторм уже вынесли свой вердикт. И Карл Тиг в их глазах виновен по всем статьям.

Их Мэтти не из тех женщин, которых бросают.

И Карлу придется усвоить это на собственной шкуре.

— Надо возвращаться, пока она не пришла в себя и не просекла, что мы тут кости ей перемываем, — бормочет Шелби, и все соглашаются.

Мы вчетвером направляемся обратно к столику. Мэтти поднимает глаза, когда я пододвигаю свой пустой стул ближе к ней. Не улыбается, не вздрагивает. Просто едва заметно вскидывает подбородок.

— Ты еще здесь? — сухо спрашивает она.

Я киваю.

— А что? Уже надоел?

Она пожимает плечами.

— Нет. Просто думала, ты ушел.

— Я подумывал об этом.

Она выгибает бровь.

— И что же тебя остановило?

— То, что ты от него ушла.

Ее глаза слегка округляются, но она ничего не отвечает. Да и не нужно. Этот ответ повисает между нами, как зажженная спичка.

Мимо пробегает официантка, и я заказываю выпивку на всех — еще бурбона, пива для Кейба, и прежде чем я успеваю спросить Мэтти, чего хочется ей, она подает голос.

— Текилу, — говорит она, протягивая свой пустой бокал. — Один шот.

Затем она встает, снимает шляпу, кладет ее на стол и объявляет, что отойдет за салфетками.

Глядя ей вслед, Шелби протяжно и многозначительно свистит.

— Ого.

Чарли наклоняется над столом, улыбаясь как Чеширский кот.

— Ну все, теперь начнется самое интересное.

Кейб стонет.

— Блядь. Похоже, вечер катится к чертям, да?

Чарли чокается своим бокалом о мой пустой.

— Пристегнись, ковбой. Когда в дело вступает текила, хрен знает, куда ночь выведет.

Кейб качает головой, явно переживая о том, чем все это закончится.

Чарли кидает в него долькой лайма из своего бокала.

— Не будь таким паникером.

Шелби и Элиз прыскают со смеху.

— Слышать это от человека, у которого на рассвете дела на ферме, просто смешно, — ворчит он.

— У нас у всех на рассвете дела. А до него осталось не так уж долго, так что почему бы не оторваться напоследок? — заявляет Чарли как раз в тот момент, когда возвращается Мэтти с пачкой бумажных салфеток.

— Ужас. Я был совсем другим человеком, когда позволил вам двум подбить меня на это, — сокрушается Кейб, и девчонки смеются, пока официантка расставляет наш заказ.

Мэтти не обращает на них внимания. Я наблюдаю за тем, как блестят ее глаза, когда она берет стопку и опрокидывает ее. На то, как на ее щеках проступает яркий румянец и как она поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку. В кои-то веки она не пытается изо всех сил держать все под контролем. И это зрелище чертовски притягивает.

— Еще одну, пожалуйста, — просит она, слизывая каплю текилы с уголка губ.

— Несите сразу шесть, и солонку с лаймом, будьте добры, — выкрикивает Чарли.

Официантка спешит к бару и возвращается с шестью шотами. Мэтти тянется за своим раньше остальных. Она сыплет соль на запястье, выпивает текилу, слизывает соль с кожи и тут же закусывает долькой лайма.

Я не могу оторвать от нее глаз.

Она вытирает пальцы салфеткой, а затем косится на меня.

— Что?

Я качаю головой, и мои губы сами собой расплываются в улыбке.

— Ничего.

— Не привык к женщинам, которые могут тебя перепить?

— Думаю, я в принципе не привык к таким женщинам, как ты.

В ее взгляде что-то мелькает, что-то нечитаемое, но тут группа затягивает один из местных хитов, и Шелби с Чарли снова подскакивают, устремляясь на танцпол.

Элиз хватает за руку Кейба, который как раз выпил свой шот и со стуком опустил стопку на стол, и утягивает его за собой.

Мэтти остается сидеть.

Уходя к танцующим, Кейб наклоняется и говорит ей что-то, чего я не слышу, и она кивает. И вот за столом остаемся только мы двое.

Момент снова наполняется напряженным ожиданием.

— Я не шутил, — говорю я ей.

Она смотрит на меня.

— Ты о чем?

— О том, что ты не похожа ни на одну из тех, кого я встречал.

Она долго и пристально изучает меня, затем подается вперед, опираясь локтями о стол, и произносит вполголоса:

— Я не понимаю, в какую игру ты играешь, Кейсон. Правда, не понимаю. В одну минуту ты весь из себя деловой, а в следующую стоишь на танцполе и смотришь на меня так, будто я для тебя центр вселенной. Так чего ты хочешь? Ранчо? Землю? Меня?

Я медленно выдыхаю.

Вот он, момент, которого я ждал, и наступил он быстрее, чем я планировал.

Но почему-то сегодня… сегодня мне кажется неправильным врать. И уж точно совсем не хочется вываливать всю правду как обухом по голове.

— Я приехал сюда ради земли, — признаюсь я. — Это правда.

Она напрягается, ее лицо мгновенно становится каменным.

— Но, — добавляю я, — тебя в моих планах не было.

Ее глаза настороженно впиваются в мои.

— Ты не та женщина, которую мужчина может просто не заметить, Мэтти. Я не горжусь этим, но я шел сюда сегодня с мыслью, что это отличный шанс застать тебя врасплох, когда ты расслабишься. У меня был свой интерес. Умысел. А теперь…

— А теперь? — повторяет она с вызовом в голосе.

Я только пожимаю плечами, впервые будучи до конца честным.

— А теперь я просто хочу вернуть тебя на танцпол, снова почувствовать тебя рядом, увидеть твою улыбку. Хочу, чтобы ты расслабилась, просто чтобы услышать, как звучит твой смех, когда ты не сдерживаешься.

На секунду выражение ее лица смягчается.

Но затем она встает и привычным жестом разглаживает платье.

— Я отойду в дамскую комнату.

— Хорошо, — медленно произношу я.

Похоже, разговор окончен.

Она делает шаг, а затем оборачивается на Чарли, которая как раз возвращается с танцпола.

Чарли следит за нами как коршун. Когда Мэтти скрывается в коридоре, она поворачивается ко мне с медленной, ехидной усмешкой.

— Ну надо же, — выдает она. — Вечер официально перестал быть томным.

Я приподнимаю бровь.

— С чего такие выводы?

Она стучит пальцем по пустой стопке, оставленной Мэтти:

— Потому что, когда Мэтти Шторм начинает глушить текилу, жди пожара. Вопрос лишь в том, ты, Кейсон Гэллоуэй, будешь держать спичку или сам сгоришь к чертям?

Голова раскалывается — ну или, по крайней мере, вот-вот взорвется.

Первое, что я чувствую, едва открыв глаза, — это горькое сожаление. Солнечный свет, бьющий в окно спальни, слепит до боли, а во рту такое ощущение, будто я всю ночь жевала ватные шарики. Со стонами я переворачиваюсь на спину и вытягиваю подушку из-под головы, чтобы накрыть лицо и спрятаться от этого безжалостного дневного света. К несчастью, от этого движения желудок сводит судорогой, и к горлу подкатывает новая волна тошноты.

Моя нога касается чего-то теплого и мягкого.

Я сдвигаю подушку в сторону и смотрю вниз.

На мне нет ничего, кроме огромной фланелевой рубашки на пуговицах. И она явно не моя.

Я сажусь слишком резко, и голова тут же идет кругом, так что я едва не падаю обратно. Я моргаю, пока комната не перестает плыть, и вцепляюсь в край кровати, как в якорь, удерживающий меня на земле. Рукава рубашки слишком длинные, а подол едва прикрывает бедра. Я натягиваю воротник до самого носа и глубоко вдыхаю. Сандал, пот и виски.

О боже.

Кейсон.

Это имя обрушивается на меня как тонна кирпичей, и мозг внезапно заводится, а воспоминания вспыхивают перед глазами, как сломанная неоновая вывеска.

Грохочущая музыка в «Пьяной корове». Наш танец с Кейсоном. Мой танец с Карлом. Его рука слишком низко на моей спине, слишком по-хозяйски. Я вырываюсь и оставляю его одного посреди танцпола. Его крик вслед, что он отступать не намерен. А потом Кейсон — господи, Кейсон, — высокий, темный силуэт, наблюдающий за мной из тени у бара. Желваки ходят ходуном, взгляд тяжелый, пристальный. Потом я снова в объятиях Кейсона, мы покачиваемся под медленную песню. Его сильные руки собственнически сжимают мою талию. То, как его губы задевали мое ухо, когда он что-то говорил, отчего по коже бежали мурашки. А потом текила. Очень много текилы.

Я снова стону и заставляю себя слезть с кровати. Голые ноги протестуют против каждого шага по пути в ванную. Проходя мимо комода, я успеваю заметить свое отражение в зеркале. Ну и вид — краше в гроб кладут.

Я вваливаюсь в ванную и щелкаю выключателем, зажмурившись, чтобы повнимательнее разглядеть себя. Зеркало не врет. Я выгляжу как жертва кораблекрушения — растрепанная и пришибленная. Волосы спутались, тушь размазалась под покрасневшими глазами, щеки горят, губы розовые и припухшие, будто их… целовали.

Черт.

Память подкидывает новые куски.

Карл и Кейсон орут друг на друга на парковке. Кейб пытается вклиниться между ними, раскинув руки и удерживая их на расстоянии. Кейсон снимает свою верхнюю рубашку и набрасывает мне на голые плечи, потому что я трясусь от ледяного ночного воздуха в своем тонком платье без рукавов. Ощущение его пальцев, случайно задевших кожу у ключицы. Его голос, тихий и сдержанный — было слышно, как тяжело ему дается контролировать свой гнев.

Он помогает мне забраться в его грузовик.

Я сижу, сжавшись в комок и протянув руки к кондиционеру, откуда в кабину хлынул горячий воздух. Засыпаю, прижавшись лбом к стеклу, а просыпаюсь уже на руках у Кейсона, когда он несет меня по ступенькам крыльца.

Чарли открывает нам входную дверь. Ее довольная, ехидная ухмылка. Она не произносит ни единого слова, просто шире распахивает дверь и позволяет ему отнести меня прямо наверх, в спальню.

То, как я цеплялась за него. Обвивала руками его шею. Прижималась своими губами к его губам.

О боже, Мэтти, ну ты и дура.

Я упираюсь руками в край раковины, пытаясь продышать эти воспоминания.

Его губы на моих. То, как он меня целовал — горячо, жадно, будто ждал этого всю жизнь. А я? Я отвечала ему с такой же безумной страстью. Никаких колебаний. Никаких сомнений. Только чистая страсть, потребность и это дикое чувство, когда земля уходит из-под ног и ты теряешь контроль.

А потом…

Он отстраняется.

Смотрит на меня сверху вниз с таким видом, будто уйти для него — физическая мука.

Я тянусь к нему, когда он делает шаг назад.

Он шепчет: «Не надо», прежде чем окончательно отступить и выскользнуть в коридор, оставив дверь приоткрытой, а комнату — наполненной его запахом.

Буквально через минуту влетают Чарли и Шелби. Платье с меня уже наполовину сползло, их руки быстро дергают молнию и снимают его. Чарли снова натягивает рубашку мне на плечи и застегивает пуговицы. Они тихо и по-доброму посмеиваются, укладывая меня в постель и укрывая одеялом.

И что теперь?

Теперь я стою в своей ванной, завернутая в рубашку мужчины, которого едва знаю, и жалею практически обо всем, что произошло прошлым вечером. Я не позволяю себе терять контроль. Не так. Больше нет.

Проклятье.

Я же знала, что эта идея со всеми этими гулянками добром не кончится.

Я медленно снимаю рубашку и шагаю в душевую кабину. Горячая вода приятно успокаивает ноющее тело, но она не способна смыть то жгучее чувство стыда, которое меня выжигает. Я тру кожу мочалкой так, словно могу содрать само воспоминание о прошлой ночи. Словно могу отменить то, как я смотрела на Кейсона. Как я хотела его. Каково это было — чувствовать его прикосновения. Целовать его.

Я вообще на что рассчитывала? Что он останется? Что он ляжет со мной в постель в доме моего отца, когда в конце коридора спят мои бабушка с дедушкой, и…

Нет.

Я прогоняю эти мысли и тянусь за шампунем. Это вообще на меня не похоже. Я не целуюсь со случайными парнями. И не вешаюсь на незнакомцев только потому, что от них приятно пахнет, они хороши собой и ведут себя заботливо, когда я слишком пьяна, чтобы идти самой.

А он ведь действительно был заботливым. Он обо мне позаботился. Завернул в свою рубашку. Нес на руках так, словно я ничего не вешу. Держал бережно, как самую дорогую ценность.

Я вытираюсь полотенцем, натягиваю джинсы и старую серую футболку. Волосы еще влажные, но у меня просто нет сил приводить их в порядок. Я спускаюсь босиком по лестнице, держась одной рукой за перила, а другой опираясь о стену, чтобы не полететь кубарем на первый этаж.

На полпути до меня доносится запах бекона, и в желудке, несмотря на тошноту, требовательно урчит.

Я захожу на кухню и вижу бабушку Эвелин. Она сидит за столом, волосы уложены в аккуратный пучок, в руке чашка кофе, ноги изящно скрещены в лодыжках, а перед ней разложена газета.

— Доброе утро, — бодро говорит она, не отрываясь от чтения.

— Да уж как-то не очень, — хриплю я, пробираясь к кофеварке.

— Я уже собиралась идти проверять, жив ли кто-то в твоем теле. Девчонки сказали, вы вернулись очень поздно.

— Надеюсь, мы вас с дедушкой не разбудили? — спрашиваю я.

— О нет. Мы спим как убитые, — отвечает она.

— Ну, а я чувствую себя как убитая, — замечаю я, открывая шкафчик и доставая керамическую кружку.

Я наливаю себе огромную порцию черного кофе и опускаюсь на стул напротив нее, поджав под себя ноги. Руки слегка подрагивают, когда я подношу кружку к губам и делаю глоток. Горячая горькая жидкость хоть как-то возвращает меня к жизни.

— Выглядишь ты и правда краше в гроб кладут, — добавляет она, окинув меня оценивающим взглядом.

— А чувствую себя еще хуже. Если такое вообще возможно.

Она откладывает газету и подается вперед, глядя на меня поверх очков для чтения.

— Ну, и как прошла ночь? Надеюсь, лучше, чем утро.

Я стону и с глухим стуком роняю голову на стол.

— Давай не будем, а?

— Ох, милая. — Ее голос смягчается, в нем слышатся и веселье, и легкое беспокойство. — Не могло же все быть настолько плохо.

— Не плохо, — бурчу я прямо в деревянную столешницу. — Просто… все как в тумане. Терпеть не могу это чувство.

Она понимающе хмыкает и сжимает мою ладонь.

— Я припрятала твой завтрак, он еще теплый. Еда всегда помогает.

Она встает, подходит к плите, открывает духовку и достает тарелку, затянутую фольгой. Кухню наполняет аромат яичницы и бекона, и, несмотря на бурю в моем животе, меня затапливает волна благодарности к этой женщине, которая каким-то чудом всегда знает, что мне нужно.

— Так, рассказывай давай, — оживляется она. — Как тебе группа? Понравилась?

Я снова стону.

— Ну же. Я пожилая женщина. Мне только и остается, что проживать яркую жизнь вместе с вами, девчонками.

— Из того, что я помню, — да. Выступили они отлично, и по моим ноющим ногам понятно, что натанцевались мы от души.

— И, надо полагать, выпила ты тоже немало. Текила? — спрашивает она, возвращаясь к столу и пронзая меня своим всезнающим взглядом.

Я хмурюсь.

— Будем считать это за «да», — посмеивается она, ставя передо мной тарелку и садясь обратно. — Ничему вас жизнь не учит.

Я заставляю себя выпрямиться и начинаю ковырять вилкой в тарелке. Все очень вкусно, но мне приходится буквально заставлять себя проглатывать каждый кусочек.

— Надо понимать, та фланелевая рубашка была не твоей, — замечает она, прихлебывая кофе.

Я резко вскидываю на нее глаза.

Она пожимает плечами.

— Я заглядывала к тебе утром.

Я слегка давлюсь куском яйца.

Бабушка ехидно улыбается.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки внезапно обдает жаром.

— Я…

Она ухмыляется.

— Карла? — угадывает она.

Я снова качаю головой, и она удивленно приподнимает идеально очерченную бровь.

Я бросаю вилку и откидываюсь на спинку стула.

— Не знаю, бабушка. В одну секунду я танцевала, а в следующую — уже целовалась с парнем, которого едва знаю, и проснулась в его рубашке. И вот я сижу здесь и пытаюсь понять, не привиделось ли мне все это.

— О, это тебе точно не привиделось, — говорит она, похлопывая меня по руке.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, во-первых, рубашка вполне осязаемая. Она реальна. Во-вторых, Чарли мне уже все доложила. Сказала, этот Кейсон вел себя как джентльмен. Позаботился о тебе, пока остальные лыка не вязали, а Карл вел себя как законченный козел.

Значит, она с самого начала знала, что рубашка не Карла. Просто прикинулась дурочкой, чтобы вытянуть из меня признание. Хитрая старая лиса.

Я закрываю лицо руками.

— Я больше никогда в жизни не буду пить.

— Ну конечно, — ласково отзывается она, поднимаясь и унося свою чашку к раковине.

Я смотрю на нее, криво усмехаясь:

— Скажи, у тебя бывало так… что ты целуешь кого-то, к кому не испытываешь особых чувств, и сразу же об этом жалеешь?

Она замирает спиной ко мне, споласкивая кружку.

— Да.

Я жду продолжения, но она молчит.

— А бывало так, что ты это делаешь и не жалеешь? — тихо спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня мягким, теплым взглядом.

— Да.

— Ну, от тебя никакого толку, — говорю я со смехом, от которого в голову тут же стреляет резкая боль. Я тру виски, но легче не становится.

Уголок ее губ дергается в улыбке.

— Ох, Мэтти, девочка моя. Тебе просто нужно разобраться, о чем именно ты жалеешь… О самом поцелуе или о том, что он может значить.

Я смотрю в свой кофе, а сердце в груди колотится как сумасшедшее.

— И что же он может значить?

— Ну, например, то, что этот мужчина тебе совсем не безразличен.

Я не жалею о том, что поцеловала его. Более того, мне кажется, я хочу повторить это снова. И в этом вся, блядь, проблема.

Я жалею о том, что он ушел.

К тому времени как солнце начинает медленно опускаться за горный хребет, мне удается убедить себя выйти на улицу и заняться чем-то полезным. Может, свежий воздух поможет хоть немного заглушить это чувство вины, да и ничто так не спасает от хандры — или от затянувшегося похмелья, — как тяжелый физический труд.

Я натягиваю поверх футболки старую толстовку с логотипом ранчо Уайлдхейвен Шторм, надеваю бейсболку, а высохшие на воздухе волосы собираю сзади в низкий пучок. Тело все еще ноет, в голове слегка шумит, но из-за стыда и беспокойства, которые бурлят в груди после целого дня у телевизора, я просто обязана заставить себя шевелиться.

Вечерние дела ждать не будут, особенно если их должна делать женщина, которая вчера вечером выставила себя пьяной дурой. Да и девчонки с Кейбом, скорее всего, уже совсем на исходе сил.

Всю команду я нахожу у амбара. Чарли еле-еле тащит сено — скорее просто волочит тюки по земле, — Шелби вычищает поилки, а Кейб машет вилами абсолютно бездумно. Когда я подхожу, никто особо ничего не говорит. Они лишь переглядываются с разной степенью любопытства. На лицах у всех написана крайняя усталость.

— Вот поэтому мы и не гуляем, когда утром надо работать, — медленно произносим мы.

Все стонут. Потом Чарли поднимает глаза, ехидно улыбается и поводит бровями. Я хмурюсь, но как-то безболезненно.

— Даже не начинай. Не хочу говорить про вчерашнее. Я пришла работать, — отрезаю я.

Я беру вилы и принимаюсь раскидывать свежую солому по стойлам позади Кейба. Запах сена и лошадей наполняет легкие, и с каждым движением я чувствую себя немного увереннее, словно возвращение к привычному делу перезапускает мой организм. Работа. Мышечная память. Ранчо.

Они не задают вопросов и держатся на расстоянии, давая мне прийти в себя.

Я как раз замахиваюсь вилами, когда слышу звук подъезжающей машины.

Я медленно выпрямляюсь, вытираю пот со лба и смотрю в сторону ворот. Солнце уже так низко, что свет заливает проем дымкой. Я вижу, как прямо за дверью останавливается темно-зеленый пикап.

Из машины выходит Кейсон.

У меня внутри все переворачивается. А затем стягивается в тугой узел.

В этот раз на нем джинсы и белая рубашка с длинным рукавом, а черная бейсболка надвинута низко на глаза. В одной руке он держит ключи, придерживая дверь бедром, когда закрывает ее. В другой у него вещь, которую я узнаю мгновенно, — моя шляпа.

Та самая, в которой я была вчера. Та, пропажи которой я даже не заметила.

Прекрасно.

Я прислоняю вилы к стене стойла и вытираю руки о джинсы, но не двигаюсь с места. Пока Чарли не толкает меня локтем.

— Очнись, Мэтти, — шепчет она. — Твой сексуальный ковбой пришел.

Я оглядываюсь и бросаю на нее испепеляющий взгляд, но ее это совершенно не пугает.

Меня сейчас стошнит.

— Иди давай. Все будет нормально. — Ее улыбка раздражает своей самоуверенностью. — Только постарайся снова на него не бросаться. По крайней мере, пока вы не останетесь одни.

Я рычу на нее, но ноги уже сами идут вперед.

Кейсон подходит к амбару, не сводя с меня глаз. По его лицу ничего не понять, но воздух между нами словно замер. Я точно затаила дыхание.

— Ты ничего вчера не теряла? — окликает он, крутя на пальце шляпу.

— Видимо, теряла, — говорю я, направляясь к нему размеренным шагом. — Спасибо, что вернул.

Он протягивает ее мне.

— Подумал, что она может быть важна.

Я беру шляпу, слегка касаясь его руки своей. Меня словно бьет током, и я гадаю, почувствовал ли это он.

— Да, важна. Она принадлежала моей маме. Спасибо, что не оставил ее в баре.

— Пустяки, — отвечает он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Ты как?

— Нормально, — резко бросаю я, и голос выходит более писклявым, чем хотелось бы.

Он удивленно приподнимает бровь.

— Очень убедительно.

Я скрещиваю руки на груди.

— Думал, ты еще в постели, — произносит он.

Я вздыхаю, перебирая шляпу в руках.

— Чего ты хочешь, Кейсон?

— Просто хотел узнать, как ты. И вернуть шляпу. И еще… пригласить тебя на ужин.

У меня внутри все сжимается.

— На ужин?

Он кивает.

— Не хочу показаться грубой, но я за весь день едва смогла выпить глоток воды. Не думаю, что ужин сейчас хорошая идея, — говорю я.

Он усмехается.

— Не сегодня. Я думал про завтра. Если, конечно, ты к тому времени окончательно придешь в себя.

Я оглядываюсь и замечаю, что Чарли и Шелби подглядывают из амбара. Обе показывают мне большой палец, и я недовольно хмурюсь.

Повернувшись обратно к Кейсону, я качаю головой, но прежде чем я успеваю что-то сказать, он поднимает руки вверх.

— Это не свидание. Мировое соглашение. Просто поговорим. Ты и я. Мне кажется, после вчерашнего мы вполне можем перестать быть враждующими знакомыми. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Я колеблюсь. С каждым вдохом моя внутренняя броня снова лезет вверх.

— Кейсон…

— Просто ужин, — настаивает он.

Рядом откуда ни возьмись вырастает Чарли.

— Она с радостью!

Я резко поворачиваю голову.

— Чарли! — предупреждающе говорю я.

— Она пойдет, — эхом отзывается Шелби от поилок, ухмыляясь. — Это всего лишь ужин, Мэтти. Девушке надо есть.

Я зло бросаю на обеих уничтожающие взгляды.

Кейсон едва заметно улыбается.

— Ну так что?

Я перевожу взгляд в сторону загона и замираю.

На перекладине забора стоит Карл и наблюдает за нами. Вид у него мрачный: челюсть сжата, плечи напряжены, а глаза так и буравят нас.

Я снова поворачиваюсь к Кейсону.

— Ладно. Давай поужинаем, — соглашаюсь я и тут же жалею о своих словах.

Его улыбка становится шире.

— Отлично. Я заеду за тобой в шесть.

Я качаю головой.

— Работа здесь заканчивается только в семь, и мне нужно время, чтобы сходить в душ. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы твоя спутница пахла навозом.

Он понимающе кивает, ничуть не смутившись.

— Тогда в восемь. Можем пожарить стейки у меня.

Я снова качаю головой.

— Лучше в ресторане. И я приеду сама.

В ответ он удивленно приподнимает бровь.

— Ты настолько мне не доверяешь, что боишься сесть ко мне в машину?

Я прищуриваюсь. Мы оба прекрасно знаем, что меньше суток назад я валялась на сиденье его пикапа, свернувшись калачиком.

Я себе не доверяю.

— Ага, — вру я, нарочно выделяя это слово.

Его улыбка меняется — в ней уже меньше лукавства и больше серьезности.

— Что ж, справедливо, пожалуй, — произносит он. — Хотя мне хотелось приготовить для тебя что-нибудь. Поразить своими кулинарными талантами.

— Все равно к тебе я не поеду.

Он усмехается.

— Ладно. Тогда место выбираешь ты.

— Бистро «Фораджд», — говорю я, вспоминая маленький ресторанчик на окраине города. Там тихо, отличная кухня и меньше шансов встретить всех местных сплетников Уайлдхейвена.

— Знаю это место, — говорит он и, господи, помоги мне, делает шаг вперед. Так близко, что я улавливаю тот самый едва заметный аромат сандала, который помню со вчерашнего вечера. Вижу золотистые искорки в его темных глазах.

— Я отлично провел время вчера, — тихо произносит он, и его голос ощущается как шепот на моей покрытой потом коже. — За всю ночь глаз не сомкнул, все думал об этом. О том поцелуе.

Я судорожно вдыхаю, к лицу приливает жар. И я не могу отвести взгляд.

Он наклоняется еще чуть ближе.

— Скажи еще, что ты об этом не думала.

Я тяжело сглатываю.

— Понятия не имею, о чем ты. Я едва помню, как ушла из бара. Вырубилась сразу же. Спала как убитая.

Он всматривается в мои глаза, пытаясь отыскать правду.

Я отвожу взгляд, пока он ее не нашел, и добавляю:

— Я постираю твою рубашку и привезу ее сегодня вечером.

Он качает головой.

— Оставь себе.

Я хлопаю глазами.

— Что?

— Мне нравится думать, что ты лежишь в своей постели в моей рубашке.

Сердце с силой бьется о ребра.

Прежде чем я успеваю сообразить хоть какой-то внятный ответ, за моей спиной скрипит сетчатая дверь, и на крыльцо выходит бабушка Эвелин со стаканом сладкого чая в руке.

— Останетесь на ужин, мистер Гэллоуэй? — кричит она.

Он переводит взгляд через мое плечо и мальчишески улыбается ей.

— Не сегодня, мэм. Как-нибудь в другой раз?

Я оборачиваюсь и вижу, как она кивает.

— Ждем вас в любое время.

— Благодарю.

Он бросает на меня последний взгляд.

— Завтра. Восемь часов. Бистро «Фораджд».

— Я буду, — шепчу я.

Он разворачивается, но потом снова оглядывается.

— У тебя там в глубине шкафа завалялось еще какое-нибудь сексуальное платье?

Я прищуриваюсь.

— Не испытывай удачу, Гэллоуэй, — кричу я ему вслед. — Это не свидание. Запомни.

Он смеется, идет к своему пикапу и привычным уверенным движением садится за руль. Мотор взрывается рыком. Кейсон машет мне рукой и уезжает, оставляя после себя облако пыли и тяжелую тишину.

Я не оборачиваюсь, пока не слышу сзади шуршание шагов. Ожидая увидеть Чарли или Шелби, я поворачиваюсь и сталкиваюсь лицом к лицу с Карлом.

Я напрягаюсь.

— Пытаешься заставить меня ревновать? — спрашивает он глухим, натянутым голосом.

Я медленно выдыхаю.

— Нет.

— Что ж, у тебя получается.

— Я же сказала, нет, Карл, — бормочу я в раздражении.

Я внимательно смотрю на него. Выглядит он паршиво: потный, уставший, глаза покраснели. Но в нем все еще остался тот шарм обиженного парня, которым он всегда пользовался как оружием.

— Гэллоуэй не в твоем вкусе, Мэтти.

— И ты у нас теперь эксперт по моему вкусу?

Он вздрагивает, но быстро берет себя в руки.

— Я просто знаю, что ему здесь не место. Он не один из нас.

— Больше нет никаких «нас», Карл. Все прошло, — отрезаю я, чувствуя, как закипает злость.

— Я не верю ему, Мэтти. Он ведет какую-то игру. У него есть скрытые мотивы. Неужели ты не видишь?

Я скрещиваю руки на груди.

— А у тебя их нет?

Он подходит ближе, и в его глазах теперь читается мольба.

— Я был идиотом, когда уехал. Теперь я это понимаю. Признаю. Но сейчас я вернулся. Я вернулся ради тебя. Ради этого ранчо. Чтобы попытаться вернуть то, что у нас было. Никаких скрытых мотивов, цель одна, и она предельно ясна.

— В том-то и дело, Карл. Это было. В прошедшем времени.

— Ты боишься, — говорит он. — Я понимаю. Я заслужил, чтобы ты устроила мне хорошую головомойку.

— Ты прав. Я боюсь. Боюсь совершить одну и ту же ошибку дважды.

Его плечи опускаются.

— Думаешь, я не знаю, что все испортил? Но если ты дашь мне второй шанс, клянусь, я все докажу. Ты увидишь, что я искренен.

Я опускаю глаза на свои сапоги.

— Пожалуйста, Мэтти. Мы можем снова быть счастливы.

— Мне нужно время, — шепчу я. — И личное пространство.

Он обреченно выдыхает.

— Я могу дать тебе это. Но я никуда не уйду. Я буду здесь, буду ждать. Сколько бы времени это ни заняло.

С этими словами он уходит, оставляя меня одну. Я стою, застряв между привычным уютом прошлого и полной неизвестностью того, что, черт возьми, ждет меня завтра вечером.

Цифры на экране в открытой электронной таблице выстроились в ровные ряды: столбцы с площадью, прогнозируемой прибылью и сравнительным анализом цен на землю по всей долине. Я пересчитывал все десяток раз, но перепроверяю снова. И еще раз. Потому что это не обычная сделка. Речь идет не просто о расширении бизнеса или стратегическом приобретении.

Речь идет о ранчо Уайлдхейвен Шторм.

И о Мэтти Шторм.

Я откидываюсь на спинку кресла и провожу ладонью по подбородку, ощущая жесткую щетину.

Вчера, уехав от Штормов, я отправился в Джексон-Хоул. Поужинал с мамой и переночевал в своей старой спальне. Правда, поспать толком не удалось, а утром, перед возвращением сюда, я даже не успел побриться.

Я утыкаюсь взглядом в цифры на экране. Тысяча акров, отдельный участок вдоль западной границы их владений. Отличная земля — доступная, ровная, с естественным водоемом, да еще и примыкает к Айронхорсу. Этот кусок даст нам площадь, необходимую для строительства второго загона, позволит запустить новые программы обучения и расширить конезавод. Хорошая земля. Чертовски хорошая.

Но главное — для Уайлдхейвен Шторм это спасательный круг.

Я знаю, что они тонут. Человек Холланда в банке прислал подробные отчеты об их плачевном положении. И если цена будет подходящей, он даже готов затянуть удавку на шее Мэтти и потребовать немедленного возврата долга. Это грязная игра. Я не привык так вести дела и прямо сказал об этом и ему, и Холланду. Но практика частая. Старая добрая схема «ты мне, я тебе», когда вопросы решаются через заднюю дверь, а крупные рыбы набивают карманы друг другу.

Проблема в том, что все это правда. И Штормы прекрасно понимают, в какой опасной ситуации оказались. Это понимание сквозит в том, как осторожно говорит Альберт, как напрягается Мэтти при любом упоминании денег, как Джайлс посмотрел мне прямо в глаза и признался, что они едва держатся на плаву.

Поэтому я делаю условия еще выгоднее.

На десять процентов выше рыночной стоимости. Оплата полностью наличными. Немедленное закрытие сделки.

Чистая, прозрачная операция без лишней волокиты, которая позволит перевести на их счет чуть больше миллиона долларов меньше чем за тридцать дней. Спасательный плот, который не даст им пойти ко дну.

Я знаю, что Мэтти гордая и упрямая. Сам видел. Но она не дура. Она любит эту землю, но семью она любит больше. Она оценит логику. Поймет, что это решение всех финансовых проблем ранчо.

Она должна это понять.

Я заканчиваю черновик последней страницы предложения и отправляю его на печать. Гудение принтера странным образом успокаивает. Я забираю листы из лотка и аккуратно расправляю их на столе. Перечитываю все еще раз, проверяя каждую запятую и каждую формулировку. Важно, чтобы тон оставался логичным, но при этом уважительным.

Она будет в ярости.

По крайней мере, сначала. Но, может быть, чем черт не шутит, она поймет. Если сможет сдержать гнев достаточно долго, чтобы просто выслушать меня.

Дверь в кабинет приоткрывается со скрипом, и я поднимаю глаза. Входит Холланд с ковбойской шляпой в руке, в отглаженной белой рубашке с накрахмаленным воротничком.

— Работаем не покладая рук или делаем вид? — спрашивает он с усмешкой.

Я приподнимаю бумаги.

— Перечитываю финальный вариант.

Он подходит ближе, пробегая глазами по документу.

— Это предложение для Штормов?

— Да, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — Я накинул сверху, как мы и обсуждали, десять процентов от рынка. Расчет наличными. Никаких встречных условий. Закроем сделку меньше чем за тридцать дней.

Он тихо свистит и кивает, явно впечатленный.

— От такого им будет трудно отказаться.

В этом и задумка.

Он берет один из листов и просматривает его.

— Обычно я не проявляю такой щедрости.

— Обычно ты и не имеешь дела с соседями, чье ранчо находится в руках одной семьи уже четыре поколения.

Он смотрит на меня поверх бумаги.

— Думаешь, они согласятся?

Я медлю с ответом.

— Альберт, возможно, и согласится. С Мэтти будет сложнее, но, думаю, я смогу ее переубедить.

Он кивает.

— Она всегда была с характером, эта девчонка. Помню ее совсем малюткой, бегала тут с косичками. Вечно за Мириам хвостом ходила.

— Не знал, что ты хорошо знал Мириам.

— Ну еще бы. Они с Присциллой дружили. Она привозила девочек к нам на чай. Они с Уэйлоном на старых качелях во дворе катались. Жаль, конечно, что с ней так вышло.

Это признание застает меня врасплох.

— Да. Не уверен, что Мэтти до конца оправилась после этой потери. Но именно она тащит все это место на себе. Она умная. Стойкая. Целеустремленная. И она так просто ничего не отдаст.

Он пытливо смотрит на меня. — Она тебе нравится.

Это звучит как утверждение, а не вопрос.

Я замираю на какую-то долю секунды дольше, чем следовало, а затем пожимаю плечами.

— Мне нравится вся их семья. Они хорошие, честные люди. Соль земли. У них есть стержень, и они вкалывают как проклятые. Они заслужили, чтобы к ним относились с уважением.

Холланд опускает бумаги обратно на мой стол.

— Ты принимаешь это ближе к сердцу, чем я ожидал.

Я встречаю его взгляд и ухожу от прямого ответа с легкой улыбкой.

— Ты же знаешь, для меня важно делать все по-человечески.

Он долго и пристально изучает меня, после чего наконец кивает.

— Этого у тебя не отнять, сынок.

Он подходит к окну и, скрестив руки на груди, смотрит в сторону загонов.

— Я горжусь тобой, Кейсон. У тебя отличное чутье и редкое трудолюбие. Ты пришел сюда и взялся за это место так, будто оно твое собственное. Твой отец тоже гордился бы тобой.

К горлу подступает комок. Я сглатываю его и тихо отвечаю:

— Спасибо.

Он поворачивается ко мне.

— Я ведь не шутил, когда ты только переехал. Ты здесь член семьи. Для нас с Присциллой ты как второй сын. Я доверяю тебе эту землю, этот бизнес — да черт возьми, все хозяйство Айронхорса.

Его слова значат для меня куда больше, чем я готов признать.

— У тебя есть Уэйлон, — говорю я как можно непринужденнее. — Он твой сын. Твоя плоть и кровь.

Улыбка Холланда слегка гаснет. Он снова отворачивается к окну, словно сама мысль о Уэйлоне причиняет ему почти физическую боль.

— Есть, — произносит он после долгой паузы. — Что-то в последнее время от него ни слуху ни духу.

— Ты пытался с ним связаться?

— Время от времени, — бормочет он. — Иногда отвечает. Иногда нет.

Я киваю, видя боль в его глазах. Холланд редко выказывает эмоции, но сейчас они прорвались наружу — в его голосе сквозит неприкрытая грусть.

— Я наберу ему, — обещаю я. — Узнаю, как дела. Может, будет полезно поболтать, послушать, как ему там живется.

Он смотрит на меня с искренней благодарностью в глазах.

— Думаю, его мать это оценит.

Мы оба на мгновение умолкаем.

— Ты правда считаешь, что это предложение спасет Штормов, да? — спрашивает он.

— Я уверен в этом, — твердо говорю я. — Оно даст им передышку. Поможет раздать долги. Позволит удержаться на плаву и даст средства для развития. А мы наконец получим землю, чтобы двигаться дальше по нашему плану. Все в выигрыше.

Он медленно кивает.

— Ну хорошо. Давай подпишем.

Я шумно выдыхаю, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах.

— Я отвезу его сам сегодня вечером.

— Уверен, что не хочешь отправить курьера? Дал бы Мейтленд время остыть, прежде чем подходить к ней.

Я качаю головой.

— Нет. Я хочу сделать это лично. Схожу с ней в хороший ресторан и спокойно объясню все детали.

Он ухмыляется.

— В людное место. Умно. Но что-то мне подсказывает, что обсуждение контракта — далеко не единственная причина, по которой ты хочешь поужинать с мисс Шторм.

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Не начинай.

— Я просто констатирую факт. У меня есть глаза. Я вижу, как меняется твое лицо, стоит только назвать ее имя. К тому же девчонка — просто загляденье. Я бы не стал тебя винить, если бы ты на нее запал.

Я приподнимаю бровь.

— Я пытаюсь купить землю, Холланд. А не влюбиться.

Он смеется, направляясь к двери.

— Знаменитые предсмертные слова, сынок. Знаменитые предсмертные слова.

Когда он уходит, я снова сажусь за стол и утыкаюсь взглядом в документы.

За свою жизнь я провернул немало сделок. Презентовал сотни идей в душных залах заседаний, где все были на взводе. Но эта кажется совсем другой. От нее почему-то гораздо больше мандража.

И дело не только в том, что успех зависит от сегодняшнего вечера и моего дара убеждения.

Дело в ней. Я не хочу, чтобы она расстраивалась. Не хочу делать ей больно. А об этом мне еще ни разу не приходилось думать во время переговоров.

В памяти всплывает образ: вчерашняя ночь, она лежит в своей постели. В моей рубашке. Ее умоляющие глаза. И от этой мысли внутри переворачивается что-то такое, чему я не могу найти объяснения.

Жду не дождусь, когда снова ее увижу.

Скорей бы уже восемь вечера.

Бистро «Фораджд» спряталось в стороне от главной дороги, в самой гуще осиновой рощи. Здесь тихо. Одно из немногих мест в Уайлдхейвене, где подача блюд впечатляет не меньше, чем их вкус, а винная карта может потягаться с пивным меню. Не то чтобы мне сегодня нужно было то или другое.

Мне просто нужна трезвая голова.

Хостес провожает меня к столику в дальнем углу — там приглушенный свет и уединенная обстановка, как я и просил. Свечи мерцают на темном дереве, отбрасывая на стол теплое сияние. Я сажусь и поглядываю на часы. Без пяти восемь.

Я ерзаю на стуле, поправляю воротник и расправляю плечи. Белая рубашка кажется слишком официальной для такого городка. Мне хотелось выглядеть профессионально, но сейчас я уже сомневаюсь в своем решении. Мэтти не впечатлишь костюмами и галстуками. Скорее наоборот, они ее оттолкнут. Она простая. Из тех женщин, что скорее заметят и оценят непринужденный стиль.

И впервые за чертовски долгое время мне хочется, чтобы меня заметили.

Я делаю глоток воды, оглядывая зал и поднимая глаза каждый раз, когда открывается дверь. Входит какая-то пара. Потом компания пожилых женщин. И тут появляется она.

Мэтти Шторм заходит в бистро так, словно чувствует себя здесь чужой, но при этом держится по-хозяйски уверенно.

На ней джинсовое платье-трапеция с вышивкой — короткое, с длинными рукавами-колоколами. Оно слегка сужается, подчеркивая талию, но при этом достаточно свободное и колышется при каждом шаге. Ноги у нее голые и загорелые, а на ногах — темные ботильоны на небольшом каблуке.

Коса снова перекинута через плечо, густая и слегка растрепанная. Несколько прядей выбились и обрамляют лицо, ловя отсветы свечей. Макияж легкий, ровно столько, чтобы подчеркнуть синеву глаз.

И впервые за много лет я забываю, как дышать.

Я на автомате встаю при ее приближении, стараясь не выглядеть слишком уж по по-идиотски радостным, но, черт возьми, ничего не могу с собой поделать.

— Вечер добрый, Мэтти.

Ее губы трогает улыбка.

— Привет.

— Ты выглядишь, — я заминаюсь, оглядывая ее с ног до головы, — потрясающе.

Она на мгновение опускает взгляд, а потом снова смотрит на меня.

— Спасибо. Ты тоже неплох, когда приоденешься.

Я усмехаюсь и отодвигаю для нее стул.

— Позволь.

Она на секунду колеблется, глядя на стул. Но затем все же садится, и я пододвигаю ее ближе к столу.

Даже это кажется маленькой победой.

Когда она устраивается, я снова сажусь и слегка наклоняюсь вперед.

— Закажем что-нибудь выпить? Вина? У них в карте есть неплохой мальбек или…

Она быстро качает правой рукой.

— Нет. Думаю, в прошлый раз я выпила достаточно и знатно опозорилась. Повторения нам не нужно.

Я тихо смеюсь и мягко произношу:

— В тот вечер ты была идеальна.

Ее глаза на мгновение округляются, а по шее и груди разливается румянец. Мне нравится, что я могу так на нее влиять.

Она прокашливается и смотрит на свои колени.

— Я не все помню.

— А я помню.

Она поднимает взгляд. Я больше ничего не говорю. Просто смотрю ей в глаза, позволяя тишине затянуться.

Подходит официант, протягивает нам меню и перечисляет фирменные блюда. Мэтти берет свое и быстро пробегает глазами по строчкам.

Я наблюдаю за тем, как ее пальцы скользят по бумаге. Она не совершает лишних движений, но явно напряжена.

— Лосось выглядит заманчиво, — говорю я наконец, чтобы разрядить обстановку. — Маринованный в бурбоне с тростниковым сахаром. На гриле. Подается с каким-то ассорти из свежих овощей.

Она тихо фыркает.

— Красивое название для дорогущих обжаренных кабачков и моркови.

— Наверное, все же полезнее для меня, чем бургер с луковыми кольцами, которые я съел на обед.

Ее губы дергаются в улыбке.

— Пожалуй.

— Ну так что думаешь? Попробуем? — спрашиваю я.

— Ладно. Думаю, капля бурбона в маринаде мне не повредит.

Я усмехаюсь.

— Тут ты в безопасности.

Я подзываю официанта.

— Нам две порции лосося. Обе средней прожарки.

Она не спорит.

Когда официант уходит, она откидывается на спинку стула, слегка прищурившись.

— Ну хорошо, Гэллоуэй, мы на месте. Ты вытащил меня из рабочих сапог и затащил в город, так что выкладывай. Какова реальная причина этого ужина?

Сразу к делу. Что ж, ладно.

Я сцепляю пальцы на столе и уверенно смотрю на нее.

— У меня есть предложение, которое я хочу вынести на суд твоей семьи. Айронхорс хочет выкупить тысячу акров западного участка. На десять процентов выше рынка. Оплата полностью наличными. Мы могли бы закрыть сделку быстро — за тридцать дней, а то и меньше.

Ее челюсть сжимается.

— Значит, это все-таки бизнес.

— Не только бизнес.

Она шумно выдыхает через нос и скрещивает руки на груди.

— Ну да, конечно.

— Мэтти, — мой голос становится мягче. — Послушай, я знаю, как это звучит. Но это не какая-то там рейдерская атака корпорации. Просто мы получаем землю, которая нужна нам для расширения, а вы получаете подушку безопасности размером больше миллиона долларов, которая поможет сохранить ранчо. Мы не пытаемся вас обвести вокруг пальца или забрать то, что ты не готова отдать. Я предлагаю тебе — предлагаю Уайлдхейвен Шторм — спасательный круг.

— Думаешь, я не знаю, что для нас значит миллион долларов? — спрашивает она. — Прекрасно знаю. Я сидела с бухгалтером. Я изучила каждый счет за коммуналку, каждую накладную на корма и каждый чек от ветеринара, которые ложились мне на стол. Я до копейки знаю, как сильно мы затянули пояса. Но это не значит, что я готова начать резать на куски ранчо, которым наша семья владела поколениями, и распродавать его первому встречному, кто больше заплатит.

Я медленно киваю, обдумывая ее слова.

— Я понимаю. Правда понимаю. Но есть разница между тем, чтобы распродавать все подряд, и тем, чтобы сделать необходимый шаг ради сохранения того, что можно будет передать следующему поколению.

Ее губы слегка приоткрываются. По огоньку в ее глазах я вижу, что задел за живое.

Возвращается официант с нашими блюдами, и мы оба умолкаем, пока он расставляет тарелки. Пахнет потрясающе: жареная рыба, цитрусы, пряные травы и свежие овощи, которые выглядят так, словно их сорвали только сегодня утром.

Она смотрит на свою тарелку. Лицо у нее становится отрешенным.

— Мэтти?

Она поднимает на меня глаза.

— Я так понимаю, ты принес бумаги? — спрашивает она, и ее голос слегка дрожит.

— Да, но мы можем заняться этим позже. Давай сначала поедим.

В ее глазах вскипают слезы, и у меня внутри все падает.

— У меня пропал аппетит. Пожалуй, я поеду домой. Заберу твое предложение в Уайлдхейвен Шторм и сяду обсуждать его с дедушкой, бабушкой и отцом.

Твою мать.

Я откладываю вилку и достаю папку, которую до этого убрал под стол к своим ногам. Она косится на нее с опаской, пока я передаю документы.

— Спасибо, — говорит она, начиная подниматься со стула.

— Уверена, что не останешься поесть?

— Я просто хочу уйти, Кейсон, — произносит она. Ее голос срывается.

— Я попрошу, чтобы тебе все завернули с собой, — говорю я, подавая знак официанту.

— Забери себе. Завтра пообедаешь получше, — шепчет она и, прежде чем я успеваю вставить хоть слово, разворачивается и уходит.

Я даже вкуса еды не почувствовала. И зачем только наряжалась? В этом нелепом джинсовом платье я выгляжу так, будто собралась на свидание в какое-то дешевое кантри-кафе, а не на деловую встречу. Ведь именно так все и преподносилось. По крайней мере, он сам так сказал. И я согласилась. Вообще-то, это я громче всех твердила, что это никакое не свидание. Я повторила это Чарли, Шелби и каждому, кто хоть мельком взглянул на меня перед уходом с ранчо, — это, блять, не свидание.

Тогда почему такое чувство, будто мое сердце просто растоптали?

Я уставилась на папку с документами в руках. Его слова все еще звучали в голове — взвешенные, тактичные, честные. Слишком честные. Из-за такой честности на него даже разозлиться невозможно. И это куда хуже, чем если бы он пришел с наездом, сыпал жадными заумными терминами и пытался подмять меня под себя. С этим я могла бы бороться. С этим я бы боролась. Но что мне делать с этим?

Холланд Ладлоу предлагает чертовски хорошую сделку. Более чем честную цену. Кейсон даже не забыл упомянуть, как много «Уайлдхейвен Шторм» значит для моей семьи и для меня лично. Он сказал, что не хочет ничего у нас отбирать. Напротив, он намекнул, что, расставшись с небольшим куском земли, мы сможем спасти все остальное. Сохранить наше наследие, чтобы будущим поколениям Штормов вообще было что передать.

И вместо того чтобы проявить благоразумие, увидеть в этом возможность и выслушать его как взрослая женщина, я чувствую себя ничтожной.

Будто я сокрушительно проиграла. Будто подвела абсолютно всех.

Поэтому я поступила так, как поступил бы любой невзрослый человек. Сбежала. Слезы подступили мгновенно, обжигая глаза, и сдерживать их уже не было сил. Нельзя было позволить ему увидеть, как я расклеиваюсь. Не там. Не в зале, полном людей. Я оставила Кейсона в полном шоке, прижала папку к груди и выскочила из бистро под оглушительный звон колокольчиков над дверью.

Мой пикап стоит чуть поодаль, под осинами у самого края парковки. Дрожащей рукой я достаю ключи из кармана, пальцы не слушаются, а слезы вот-вот хлынут ручьем.

Просто дойди до машины, Мэтти.

Я заставляю ноги двигаться быстрее по асфальту.

— Мэтти! — доносится сзади крик Кейсона, как раз когда я касаюсь дверной ручки.

Я зажмуриваюсь. Черт бы все побрал.

— Пожалуйста, — запыхавшись, умоляет он, и я слышу, как его шаги хрустят по гравию. — Остановись. Просто посмотри на меня.

— Не могу, — выговариваю я, все еще стоя лицом к машине. Плечи у меня дрожат.

Слышу, как за моей спиной он замедляет шаг, а затем останавливается. Он не трогает меня сразу. Дает мне секунду. Еще одну. И наконец я чувствую его руку. Он осторожно разворачивает меня, его пальцы на моем плече теплые и надежные.

Я не поднимаю глаз.

— Я в пяти секундах от того, чтобы разрыдаться, — шепчу я.

— Так рыдай, — тихо отвечает он. — Я тебя держу.

И в то же мгновение я сдаюсь.

Его руки крепко обнимают меня, укутывая сильным, теплым телом, и не упасть в них просто невозможно. Я плачу — навзрыд, но беззвучно, как плачут, когда слишком долго все держат в себе. В этом нет никакой красоты или изящества. Только первородная, идущая из самой глубины боль. А Кейсон просто меня держит.

Я утыкаюсь лицом в его грудь, пальцами впиваясь в ткань его рубашки, словно это единственное, что удерживает меня на земле. Его запах успокаивает. Он знакомый, безопасный и опасный одновременно.

Когда рыдания наконец стихают, я отстраняюсь, и он берет мое лицо в ладони. Большими пальцами вытирает мокрые дорожки со щек.

— Я не хотел сделать тебе больно, — говорит он.

— Знаю.

— Я не пытаюсь все испортить. Я хочу, чтобы стало лучше.

— Знаю, — повторяю я.

Он приподнимает мой подбородок. Его взгляд пристальный, яростный, темный и полный чего-то такого, чему я не могу найти названия, но ощущаю глубоко в груди. А затем он наклоняется и прижимается губами к уголку моего глаза, как раз когда оттуда скатывается очередная слеза. Он зацеловывает ее, затем следующую. И наконец его губы находят мои.

Сначала поцелуй мягкий. Нежный. Осторожный. Будто он спрашивает разрешения. Но затем он становится глубже, и все вокруг меняется.

Я сжимаю его рубашку в кулаках и притягиваю его ближе. В моем ответном поцелуе нет никакой осторожности. Только голод и отчаянная нужда. В него вылились годы скопившегося одиночества и горя. Груз того, что я была опорой и спасителем для всей семьи, испаряется. Сейчас, впервые в жизни, мне хочется, чтобы обо мне просто позаботились. Чтобы меня обняли. Чтобы я была нужна. Чтобы меня целовали именно так.

Я вообще не замечаю, что происходит вокруг. Только ощущение его губ на моих, жар, разливающийся внизу живота, и тоска, которая накатывает, стоит нам оторваться друг от друга лишь для того, чтобы вздохнуть и снова утонуть в поцелуе. Снова и снова, словно мы захлебываемся друг в друге и никак не можем напиться.

Где-то вдалеке смутно слышны смех и разговоры. Стук двери. Шаги, шуршащие по гравию. Но все это кажется бесконечно далеким. Мы спрятаны здесь, полускрытые деревьями и темнотой вайомингской ночи.

Когда я наконец отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, то утыкаюсь лбом в его грудь.

— Я не могу думать, — бормочу я.

— Вот и отлично, — отзывается он. — Ты слишком много, блять, думаешь.

Я едва не смеюсь, но получается лишь мокрый, прерывистый всхлип.

— Отдай ключи.

Я поднимаю голову от этого приказного тона.

— Что?

— Мы едем ко мне. Я поведу, — говорит он.

Я оглядываюсь, осматривая парковку.

— А как же твой пикап?

— Да пусть хоть на штрафстоянку забирают, мне насрать, — отвечает он.

— Кейсон…

— Просто отдай ключи, Мэтти. Пожалуйста.

Я колеблюсь долю секунды, а затем протягиваю их. Он открывает дверь, и я забираюсь внутрь первой, швыряя зажатую в руке папку с документами на коврик у пассажирского сиденья, и пересаживаюсь на середину дивана. Он садится следом и, устроившись за рулем, тут же притягивает меня к себе, обнимая за плечи. Будто боится, что любое расстояние разрушит чары, под которые мы попали.

И я позволяю ему это.

Мы едем в тишине, нарушаемой лишь гулом шин по дороге. Деревья уступают место открытому шоссе, затем холмам, которые то вздымаются, то убегают вниз по долине. До Айронхорса тридцать километров, но Кейсон докатывает нас туда, как мне показалось, минут за пять.

Мы тормозим перед его хижиной. Он глушит мотор, но выходить не спешит. Просто поворачивается ко мне.

— Ты уверена, что все нормально?

Я понимаю, о чем он. Он не давит на меня. Он дает мне возможность пойти на попятную, если я захочу.

Но я не хочу.

— Уверена.

Он кивает и открывает дверь. Я иду за ним к крыльцу и жду на верхней ступеньке, пока он отпирает замок. Когда мы заходим внутрь, я осматриваюсь — здесь все простое, суровое, чисто мужское, чистое и без лишнего хлама. Деревянные панели на стенах. Кожаный диван. Дровяная печь, от которой едва уловимо пахнет дымом и сосной. Этот дом ему подходит. Земной. Теплый.

Он меня не торопит. Не наседает. Просто берет за руку, когда мы оба сбрасываем сапоги, и ведет через гостиную к спальне.

Стоит нам переступить порог, как его губы снова находят мои. Одежда сползает медленно. Вещь за вещью, пока наши руки изучают друг друга.

Я выправляю его рубашку из джинсов, запускаю ладони под подол и провожу по прессу. Мышцы вздрагивают, когда мои ногти задевают кожу.

Он не раздевает меня так, словно куда-то спешит. Он делает это так, будто разворачивает ценный подарок: расстегивает молнию на платье и спускает его с моих плеч. Джинсовая ткань падает ошметком к моим ногам. Его губы находят чувствительное место у основания шеи, и он мягко целует кожу, увлекая меня спиной к кровати.

Я запрокидываю голову, открываясь ему. Он спускается поцелуями к ключице и ниже, пока его язык не касается ложбинки груди прямо над краем бюстгальтера. Он накрывает ладонью одну налившуюся грудь и проводит кончиком пальца по соску. От его прикосновения и трения хлопка о натянувшуюся кожу я выгибаюсь ему навстречу. Он усмехается и повторяет движение. В этом нет никакой спешки. Никакой безумной суеты. Дело не в похоти, хотя и она тут есть. Дело в близости. В возможности отпустить себя. В подчинении чему-то, что зрело внутри с того самого дня, как он сел рядом со мной в кафе у Иммы Джин.

Он держит мой взгляд, подхватывая меня на руки, и опускает на кровать. Затем отстраняется, и его глаза медленно скользят по моему телу, словно он пытается меня запомнить.

И впервые за целую вечность я чувствую себя нужной. Я больше не Мэтти Шторм, управляющая ранчо, упрямица и боец. Я просто женщина. Чертовски уставшая женщина. И в руках Кейсона, хотя бы на эту одну ночь, я позволю себе быть слабой. Позволю боготворить себя.

Быть его.

Ее губы — это огонь, и мы оба пойманы в безумный вихрь тяжелых эмоций и дикого физического желания. Я хрен знает, как вообще такое пережить. С другими женщинами у меня никогда не возникало сделок с совестью. Если женщина мне нравилась и это было взаимно, я просто поддавался чувству, но с Мэтти все иначе. Внутри меня живет глубокое, отчаянное желание действовать осторожно. Сберечь ее.

Она лежит подо мной, ее коса разметалась по моей подушке, как канат, которым я бы с радостью позволил себя связать. Ее руки у меня в волосах, они неистово тянут меня, увлекая глубже. Ее голые ноги обвивают мои бедра, притягивая ближе. Воздух в комнате будто наэлектризован, легкие с трудом втягивают его. От нее исходит сплошное тепло кожи, тихие вздохи и резкие вскрики, пока мои руки блуждают по ее телу. Словно каждый сантиметр ее кожи затягивает меня на дно, и я тот самый мужчина, который готов в ней утонуть.

Но я не могу.

Она не просто способ быстро снять напряжение, от которого сейчас трещат мои боксеры. Она пришла сюда со мной с обнаженной, кровоточащей душой, и я не хочу ничего у нее отбирать. Я хочу отдавать. Что-то настоящее. Что-то, что, возможно, пока еще не поддается логике, но кажется огромным — таким, чего я не испытывал уже много лет. А может, и вообще никогда.

Я замедляю темп, слегка отстраняясь. Ее губы тянутся за моими, когда я прерываю поцелуй, чтобы перевести дыхание, и я улыбаюсь ей прямо в губы, а затем мягко целую в уголок рта. Одна моя рука лежит на ее бедре, другая — стягивает резинку, взявшую ее волосы в плен.

— Кейсон, — шепчет она, и я едва не теряю контроль от того, как звучит мое имя из ее уст — с придыханием, пропитанное желанием.

— Кейс, — говорю я.

Она вскидывает на меня глаза.

— Я хочу, чтобы ты звала меня Кейс.

Она приподнимается и шепчет мне прямо в ухо: «Кейс», а затем втягивает губами мочку и слегка прикусывает. И сука, если от этого ощущения меня не прошибает до самых, блять, кончиков пальцев.

Я переношу вес тела и целую линию ее шеи, чувствуя солоноватый вкус кожи и трепет пульса под моими губами. Мне требуется вся моя чертова выдержка, чтобы не поддаться боли, когтями скребущей спину, не сорвать с нее этот клочок хлопка и не войти в нее до упора.

Мой рот спускается все ниже, лаская и дразня, пока она выгибается и тихонько стонет, подгоняя меня. Дойдя до пупка, я задерживаюсь там языком, пока моя рука скользит вверх по внутренней стороне ее бедра, натыкаясь на ткань, уже насквозь промокшую от ее возбуждения.

И именно в этот момент начинает звонить мой телефон.

Громко. Омерзительно. Откуда-то с пола, где мои джинсы валяются в куче вместе с остальной сброшенной одеждой.

Я игнорирую звонок, очерчивая большим пальцем круги по мокрому хлопку, отчего ее бедра взмывают над матрасом, а с губ срывается сексуальный стон.

Пальцы Мэтти впиваются в мои волосы. Затем ее ногти царапают мне затылок и скользят по лопаткам, и я тихо рычу ей в живот.

Звонок прекращается.

А затем начинается снова.

Настойчиво.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы раздраженно зарычать. Мэтти негромко, прерывисто смеется.

— Может, ответишь? — бормочет она. — Кто-то явно очень хочет с тобой поговорить.

— Пошли они нахуй, — бормочу я, продолжая дразнить ее и спускаясь поцелуями еще ниже.

Но телефон не унимается.

Третий настойчивый перезвон подряд.

Мэтти вздыхает и приподнимается на локтях.

— Кейс, — говорит она, теперь уже серьезнее, — тебе надо ответить.

Я ругаюсь сквозь зубы и скатываюсь с нее.

— Не двигайся, — приказываю я, запускаю пятерню в волосы, а затем перегибаюсь через край кровати и шарю в поисках джинсов.

Я достаю трубку из кармана, экран ярко светится в темноте комнаты. Номер незнакомый.

— Ошиблись номером, — говорю я и собираюсь швырнуть его на тумбочку, но он начинает звонить прямо у меня в руке.

Я вслух наговариваю цифры номера.

Мэтти резко садится на кровати.

— Это номер Чарли.

Вот это уже заставляет меня напрячься.

Я провожу пальцем по экрану, принимая вызов.

— Алло?

— Кейсон? — голос Чарли дрожит, срывается. — Мэтти еще с тобой?

— Да, — отрезаю я, мгновенно выпрямляясь и уже шаря глазами по комнате в поисках ее платья. — Она здесь. Что случилось?

Пауза. Всхлип. А затем.

— Мы нашли папу в амбаре после ужина, он упал. Он… он как-то странно дышал. Бабушка вызвала скорую. Думают, сердце. Его сейчас везут в больницу Святого Иоанна.

Блять.

— Понял, — говорю я, уже вскакивая и хватая с пола платье Мэтти. — Мы едем.

Я еще не успел положить трубку, а Мэтти уже сорвалась с кровати, на ее лице застыл дикий ужас.

— Что случилось? Бабушка? Дедушка?

— Нет, — быстро успокаиваю я. — Твой отец. Думают, у него инфаркт.

Она замирает. Словно окаменела. Глаза округлились, взгляд стал невидящим, и на долю секунды мне кажется, что у нее самой сейчас сердце встанет.

Но в следующий миг она резко бросается в бой — лихорадочно, в панике хватает свое платье и натягивает его. Пальцы трясутся, она никак не может совладать с молнией и бешено озирается по сторонам.

— Где мои сапоги?

— Ты сбросила их у входной двери, — говорю я, натягивая джинсы и выхватывая из шкафа футболку с фланелевой рубашкой.

— А ключи? — задыхается она. — Где мои ключи?

Я набрасываю рубашку, нащупываю ключи в переднем кармане джинсов и поднимаю их вверх.

Она тянется к ним, но я держу руку высоко, не давая забрать.

— Я поведу.

— Кейсон…

— Ты в таком состоянии за руль пикапа не сядешь.

Она открывает рот, собираясь спорить, но я не даю ей вставить ни слова. Шагаю ближе, крепко беру за плечи и жду, пока она не посмотрит мне прямо в глаза.

— Я довезу тебя в целости и сохранности, — обещаю я. — И быстро. Поехали.

Последние капли ее сопротивления рушатся. Она коротко кивает и пулей вылетает из спальни, я несусь следом, на ходу запихивая телефон в карман.

Я хватаю наши сапоги, наклоняюсь и помогаю ей обуться, хотя она и не просила, а потом быстро обуваюсь сам. Вывожу ее наружу, придерживая ладонью за поясницу, запираю дом и веду к пассажирской двери пикапа. Ее коса наполовину растрепалась, платье перекосилось и помялось, но она, кажется, ничего не замечает. Да ей и насрать.

Усадив ее, я обегаю капот и запрыгиваю в кабину. Мы срываемся с места, гравий летит во все стороны. Я гоню быстрее, чем следовало бы, но я буквально кожей чувствую, как она рядом со мной дрожит от паники, непрерывно качая коленкой и кусая губы изнутри.

С тех пор как мы выехали на шоссе, она не проронила ни слова.

Я протягиваю руку и беру ее за ладонь. Она не отстраняется. Только крепко, до боли сжимает мои пальцы в ответ.

Мы отъехали от Уайлдхейвена километров на тринадцать, когда она наконец заговаривает.

— Когда я уезжала, он был в порядке, — тихо произносит она. — Сказал, какая я красивая, и велел хорошо поужинать. А я мыслями была бог знает где. Надо было внимательнее к нему присмотреться.

Я порываюсь объяснить, что такие вещи случаются внезапно, что она ни в чем не виновата и не могла этого предвидеть, но сдерживаюсь. Просто молча веду машину, не выпуская ее руки.

Когда мы подруливаем к больничной парковке, ее уже бьет крупная дрожь. Пальцы Мэтти ложатся на ручку двери еще до того, как я успеваю перевести коробку в режим парковки.

— Я пойду с тобой, — предлагаю я.

Она смотрит на меня — взгляд настороженный, но слез в глазах уже нет.

— Не обязательно.

— Знаю.

Она кивает и толкает дверь.

Мы вместе заходим через приемный покой скорой помощи. В глаза бьет яркий свет, в нос бьет запах хлорки. Вокруг шумно и полно народу.

В зале ожидания мы находим Чарли и Шелби, они меряют шагами комнату, словно дикие кошки в клетке, посреди рядов занятых стульев. Эрл сидит рядом с Эвелин; лицо у нее бледное, осунувшееся, глаза покраснели. Кейб стоит чуть в сторонке вместе с Карлом, который привалился к стене со скрещенными на груди руками и абсолютно пустым лицом.

Когда Кейб окликает нас, все оборачиваются.

Мэтти прямиком направляется к Чарли, та крепко прижимает ее к себе и что-то шепчет на ухо. Я держусь позади, не мешая им. Спустя мгновение Мэтти оглядывается через плечо. Она ищет меня глазами среди людей и, найдя, протягивает руку.

Я нужен ей здесь, поэтому я подхожу.

Наконец медсестра вызывает семью, и я уже собираюсь остаться в приемном покое вместе с Кейбом и Карлом. Но Мэтти впивается в мою руку и не отпускает.

Нас ведут в стерильно-белую палату интенсивной терапии. В воздухе стоит писк мониторов и тихое шуршание аппаратуры.

Альберт Шторм на больничной койке кажется совсем маленьким. Бледный. Уставший. Из руки торчат капельницы, к груди прикреплены датчики.

У Мэтти перехватывает дыхание при виде отца, и я чувствую, как ее пальцы сильнее сжимают мои.

Он приоткрывает глаза. Едва-едва. Но когда видит дочерей, на его лице появляется подобие улыбки.

— Привет, девчонки, — хрипит он.

Услышав его голос, Мэтти выпускает мою ладонь, и все три сестры Шторм бросаются к его кровати.

— Не переживайте, все нормально, — успокаивает он их, пока они осыпают его лицо поцелуями. — Просто старый мотор барахлит. Но док говорит, шторм был слабый.

Я отступаю к двери, освобождая место, чтобы Эвелин и Эрл могли подойти к сыну.

Я смотрю, как Мэтти присаживается на край отцовской койки, и на меня накатывают воспоминания о том, как я сам когда-то держал за руку своего отца в больнице. Она наклоняется, гладит его по волосам и шепчет что-то, чего мне не расслышать.

Мне здесь не место. Поэтому я тихонько пячусь в коридор, чтобы не нарушать их уединение, но не ухожу. Остаюсь караулить у двери.

Если понадобится, я простою под этой палатой всю ночь, потому что не уеду отсюда, пока не буду уверен, что с Альбертом и Мэтти все в порядке.

Две недели.

Столько прошло с тех пор, как папа упал в амбаре и мы все до смерти испугались, что потеряем его. Две недели, как я сидела у его кровати, слушая ритмичный писк больничного монитора, и следила за тем, как вздымается и опускается его грудь, подсчитывая каждый вздох, словно он мог стать последним.

Четыре дня в больнице. Целый круговорот обследований — нагрузочные тесты, кардиограмма, анализы крови, томография. А потом вердикт.

Операция не нужна — слава богу.

Но это было предупреждение. Предельно ясное. Папе — а значит, и всем нам — пора серьезно менять образ жизни.

Новые таблетки. Строгая диета. Ежедневные физические нагрузки. Больше отдыха. И самое главное — меньше стресса.

Папа хмыкнул, когда врач заговорил о диете и упражнениях, и тут же скривился при мысли о вареных овощах, запеченном мясе и прогулках, которые совершаются ради здоровья, а не просто чтобы дойти от дома до амбара. Он упрямый — всегда таким был, — но не дурак. Прекрасно понимает, что это был тревожный звонок.

Бабушка взяла смену рациона в свои руки. И деликатничать не стала. Сладкий чай на ранчо теперь называют «слегка сладковатым». Персиковый пирог таинственным образом исчез из еженедельного вечернего меню. Теперь она подает какую-то киноа, кабачки на гриле, а на десерт — свежие ягоды, сбрызнутые местным медом. Дедушка с папой тихонько ворчат под нос, что скучают по пышным блинчикам и жареной курице, залитой подливкой, но, если честно, бабушка молодец: она делает незаметные изменения, которые, дай бог, пойдут на пользу здоровью всей семьи Шторм.

И каждый вечер после ужина, как бы мы ни устали после долгого рабочего дня, кто-то из нас, девчонок, обувает кроссовки и идет с папой по длинной грунтовой дороге, пока Харли висит с нами на видеосвязи. Мы не говорим о чем-то серьезном. Иногда вообще молчим. Просто держим быстрый темп, чтобы разогнать ему кровь и, если повезет, утомить его, чтобы ночью он спал как убитый.

Все приложили много усилий. И все же я знаю правду.

Главный источник папиного стресса — то, что давит на него сильнее, чем здоровье и новая мания бабушки пичкать всех безвкусными запеченными куриными грудками, — это положение дел на ранчо.

И с этим я могу кое-что сделать.

Поэтому после завтрака я варю кофейник кофе — настоящего, а не того разбавленного суррогата без кофеина, который он всю последнюю неделю пил через силу, — и несу его в гостиную, где папа и дедушка Эрл устроились в креслах, почитывая газету и краем глаза поглядывая старый черно-белый вестерн по телевизору.

В руках у меня та самая папка, которую Кейсон отдал мне в ночь папиного приступа.

С той ночи я ее не открывала. Она лежала, запрятанная в ящик письменного стола в кабинете. Но я думала о ней каждый божий день.

— Доброе утро, — говорю я, расставляя кружки на кофейном столике. — У вас найдется минутка кое-что обсудить?

Папа опускает газету и переглядывается с дедушкой Эрлом, который отрывается от экрана и виновато смотрит на меня поверх очков.

— Пахнет настоящим кофе, — замечает дедушка, косясь на дымящуюся чашку перед собой.

— Он и есть. Только не сдавайте меня, — отзываюсь я, пока они оба одновременно тянутся к кружкам.

— О чем речь? — спрашивает дедушка, делая большой глоток.

Я сажусь в кресло напротив них, кладу папку на колени и глубоко вздыхаю.

— По поводу предложения от «Айронхорса».

У Эрла взлетают брови.

Лицо папы остается почти непроницаемым, когда он отвечает:

— Думаю, несколько минут у нас найдется.

— Я изучила его вчера вечером, — продолжаю я. — Строчку за строчкой. Это… честно говоря, очень хорошее предложение.

Дедушка хмыкает.

— Еще бы ему им не быть.

Папа прокашливается.

— Так, отец, давай попридержим коней и выслушаем ее, — говорит он, а затем кивает мне. — Продолжай, милая.

Я киваю.

— Как я и сказала, предложение хорошее. Даже щедрое. И я спросила себя: зачем ему предлагать так много за тысячу акров пастбищ, если у него самого тридцать тысяч?

Дедушка подается вперед, упершись локтями в колени.

— И к какому ответу ты пришла?

Я открываю папку, перелистываю несколько страниц и указываю на предложенный участок земли.

— Ну, это отличное пастбище. Прекрасный доступ к воде. Легко огородить. Думаю, они завозят новое стадо. Может, скот, может, бизонов — черт, я даже слышала, что он подумывал завезти вапити.

— Похоже на правду, — бормочет дедушка. — Этот Холланд Ладлоу деньгами просто так не разбрасывается, если они не принесут ему еще больше.

Я перевожу взгляд на папу. Он просто делает медленный глоток кофе. Абсолютно спокойно.

Что довольно странно.

Но я продолжаю.

— Я знаю, это серьезное решение, — говорю я. — По идее, это мы должны использовать свою землю, чтобы зарабатывать больше. Но у нас просто нет ресурсов. Я пыталась взять кредит, чтобы вложиться в скот, но, к сожалению, у нас нет залога, который требует банк, да и по текущим займам у нас просрочки. Я урезала расходы везде, где только могла, но этого мало. Нам нужно чудо. Что-то, что даст нам передохнуть. А миллион двести тысяч долларов означают, что мы сможем закрыть долги по кредитам, починить то, что требует ремонта, нанять обратно хотя бы часть работников, которых пришлось уволить, и, — я запинаюсь, — возможно, даже сможем купить новых лошадей на аукционе.

И тут папа ставит свою кружку.

Его глаза встречаются с моими.

— Я поддерживаю продажу, — говорит он.

Вот так просто.

Я хлопаю глазами.

— Правда?

— Да, — повторяет он. — Тоже думал об этом. Я сам разговаривал с этим парнем пару недель назад и пообещал, что если они сделают честное предложение, я его всерьез обдумаю.

Это застает меня врасплох.

— С Кейсоном?

Он кивает.

— Пересеклись у Блэки. Он поговорил со мной об этом. Рассказал, чего хочет и зачем. Был честен. Похоже, он порядочный малый. А это чего-то да стоит.

Я перевожу взгляд на дедушку, который все еще настроен скептически.

— Дедушка?

Он тяжело вздыхает и чешет подбородок.

— Не нравится мне затея распродавать «Уайлдхейвен Шторм» по кусочкам. Никогда не нравилась. Но… черт, это место должно выжить. Если продажа тысячи акров спасет остальные одиннадцать тысяч и вернет тебе душевный покой, тогда, я считаю, оно того стоит.

Напряжение в груди отпускает разом. Я даже не осознавала, каким тяжким грузом давило на меня это решение. То, что они оба не против, меняет абсолютно все.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я позвоню Кейсону и скажу, что он может запускать процесс.

Я ухожу на заднее крыльцо, где тихо, если не считать шума ветра в кронах тополей и тихого жужжания пчел, кружащих над цветами в дедушкином саду. Я уставилась на телефон сестры.

У меня своего телефона нет — ну, то есть он есть. Чарли подарила мне его на позапрошлое Рождество. Он валяется где-то у меня в спальне. Терпеть не могу таскать его с собой. Звонки и вибрация нервируют Луну, а я девяносто процентов дня провожу в седле. Да я и заряжать эту чертову штуку вечно забываю.

Я касаюсь экрана и открываю список контактов. Мой палец застывает над именем Кейсона.

Две недели. Ни единого слова.

У меня даже времени не было подумать, что сказать. Слишком много всего навалилось. Все те четыре дня, что папа пролежал в больнице, я не отходила от его койки, а когда мы привезли его домой и обустроили, накопилась целая гора работы. Да и, честно говоря, я просто его избегала.

Избегала мыслей о том, что между нами произошло. Избегала тоски, которая накатывает каждый раз, стоит мне вспомнить ту ночь в его хижине, до того как зазвонил телефон. Избегала воспоминаний о том, как я до сих пор чувствую его губы на своей шее, его дыхание у себя в ухе, его голос, спрашивающий, уверена ли я.

Я была уверена…

В ту ночь.

Я глубоко вздыхаю и нажимаю кнопку вызова.

Он отвечает после второго гудка.

— Привет, Чарли. — От звука его низкого голоса по спине пробегает дрожь.

— Привет, — говорю я, прислонившись плечом к опорному столбу крыльца. — Это я.

— Мэтти?

— Да. Есть минутка? — спрашиваю я.

— Для тебя? Всегда, — тихо отвечает он.

Я сглатываю, в горле вдруг пересохло.

— Я хотела сказать, что мы решили согласиться на предложение. На продажу земли. Если «Айронхорс» еще заинтересован.

В трубке повисает секундная тишина, будто он этого не ожидал.

— Конечно, заинтересованы, — отзывается он, и его голос сразу становится сугубо деловым.

— Хорошо. Каковы наши дальнейшие шаги?

— Я попрошу нашего юриста по недвижимости составить контракт. Вы сможете отдать его своему юристу на проверку, и, как только все подтвердится, мы назначим дату сделки.

— А потом?

— Права на землю будут переоформлены, переход собственности к «Айронхорсу» завершится, а деньги за продажу поступят на счет «Уайлдхейвен Шторм».

— Хорошо. Идет.

— Ты уверена?

— Уверена, — говорю я. — Мы все обсудили — папа, дедушка Эрл и я. Все согласны.

На мгновение в трубке снова воцаряется молчание.

— Ладно. Я запущу процесс с бумагами. Холланд будет рад.

Я киваю, хоть он меня и не видит.

— Мэтти… — его голос падает, становится нерешительным. — Можно мне приехать к тебе?

Я колеблюсь.

Дело не в том, что я не хочу его видеть. Хочу. Я не переставала думать о нем. Но что-то внутри заставляет меня сомневаться. Может, это страх. А может, тот самый глубоко укоренившийся инстинкт самосохранения, который я оттачивала годами.

— Не знаю, — шепчу я. — Слишком много всего произошло. Надо было обустроить папу. Эта продажа. Да и работы у меня еще непочатый край.

— Мэтти, — произносит он, мягко и тихо.

Я закрываю глаза, прижимаясь затылком к столбу. Господи, от одного того, как он выдыхает мое имя, все тело вспоминает прикосновения его рук, его тяжесть надо мной, тепло его губ.

— Я знаю, что сейчас у тебя есть заботы поважнее, но я не могу перестать думать о тебе. О том, что случилось между нами.

— Я тоже, — признаюсь я. — Но я не уверена, что смогу потянуть что-то еще прямо сейчас.

— Я и не прошу тебя ничего тянуть, — мягко говорит он. — Я просто хочу тебя увидеть.

Я ничего не отвечаю.

Он не настаивает.

— Давай так. Ты сама дашь знать, когда будешь готова, — произносит он, и я слышу в его голосе понимание. И терпение.

— Хорошо, — шепчу я. — Обязательно.

Я отключаю связь и долго смотрю на телефон, прежде чем положить его рядом с собой и обхватить колени руками.

Пожалуй, согласиться на продажу земли было самой легкой частью, а вот более сложное решение — то, к которому я все еще не готова, — это смогу ли я снова рискнуть своим сердцем.

Солнце висит низко над западным пастбищем, заливая ранчо теплым предзакатным светом и придавая ему золотистое свечение. Сегодня утром мы с Луной в последний раз объехали межу, пока вся эта земля еще принадлежала нам, а вторую половину дня мы с Кейбом провели на конюшне с кузнецом, занимаясь лошадьми. Мы расчистили и выровняли копыта как нашим рабочим коням, так и тем, что стоят у нас на постое. Кроме того, обули наших личных лошадей в зимние подковы с шипами для лучшего сцепления — на них мы будем ездить все зимние месяцы.

Я провожаю кузнеца до фургона, помогаю донести инструменты, а после иду искать сестер. Ветер поднялся резкий, и, направляясь к арене, я плотнее запахиваю куртку.

Первой я замечаю Чарли: она сидит на верхней перекладине забора арены, обхватив стальные поручни обеими руками и не отрывая взгляда от происходящего внизу. Старина Джайлс стоит у первой бочки; скрестив на груди руки и насупив брови от концентрации, он наблюдает, как Шелби и Юпитер заходят на круг. Шелби уверенно держится в седле, ее коса бьется по спине, пока она натягивает поводья и закладывает крутой пыльный вираж вокруг второй бочки.

Однако чисто обойти бочку им не удается. Юпитер слегка спотыкается, медлит, из-за чего теряет скорость, и задевает препятствие задней внутренней ногой. Мне это видно даже отсюда, еще до того, как Джайлс поднимает руку, давая знак остановиться.

Шелби замедляет ход, осаживает коня и подъезжает к нам шагом — щеки горят, челюсти упрямо сжаты от досады.

Я забираюсь на забор рядом с Чарли, и мы молча смотрим, как Джайлс указывает на заднюю ногу Юпитера. Он жестикулирует на ходу, и кажется, будто я понимаю его без слов, по одним только движениям рук.

— Опять проблемы на второй бочке? — спрашиваю я.

Чарли кивает.

— То же, что и вчера. Она попросила Джайлса приехать и взглянуть.

— Будем надеяться, он разберется в чем дело и исправит ошибку.

— Да уж, и желательно побыстрее, — отзывается она. — Родео уже в эти выходные. Если она хочет взять этот куш, ей нужно, чтобы конь шел чисто.

Я прикусываю губу изнутри. Как раз об этом я и пришла поговорить.

Шелби спешивается и водит Юпитера шагом, чтобы он остыл. Джайлс идет рядом, они все еще увлеченно спорят. Юпитер слегка вскидывает голову, но Шелби сохраняет спокойствие в голосе и плавность движений, ведя его к воротам.

Когда они приближаются, я спрыгиваю с забора, глажу Юпитера по носу и улыбаюсь сестре.

— Привет, есть минутка?

— Конечно, — отвечает она, набрасывая поводья Юпитера на столб, и подходит ко мне.

Я складываю руки на груди, наблюдая, как конь бьет копытом землю и встряхивает гривой.

— Я тут думала про эти выходные. Про родео.

Она косится на меня.

— И что с ним не так?

— Тебе не обязательно участвовать, понимаешь? Теперь уже нет.

Она хмурится.

— То есть?

— То есть сделка по земле состоялась, мы договорились закрыть ее за пятнадцать дней. В пятницу встречаемся в офисе юриста, чтобы подписать последние бумаги. Ранчо больше не на краю гибели. Так что я не хочу, чтобы ты лезла из кожи вон, если чувствуешь, что вы с Юпитером не готовы.

Она слегка фыркает, явно раздраженная:

— Мэтти…

— Я серьезно, — перебиваю я. — У нас все налаживается, и мне совсем не улыбается, чтобы ты неоправданно рисковала ради призовых денег.

Она на секунду отводит взгляд, словно собираясь с мыслями, а затем говорит тише:

— Дело не только в деньгах.

Это меня удивляет.

— Нет?

Она снова смотрит на меня:

— Я скучаю по этому. Скучаю по соревнованиям. По скачкам. Я вернулась помогать, когда Харли уехала учиться, а ты начала сокращать работников. Я вкалывала без продыху, как и все остальные, отдавая всю себя этому месту и нашей семье. Я ни о чем не жалею, но мне нужно что-то еще. Мне это необходимо. Я не говорю, что хочу снова вернуться в большой спорт насовсем, мотаться за спонсорами и жить на колесах круглые сутки. Я просто хочу снова ощутить этот азарт. Хотя бы еще один разок.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как отпускает сердце.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Если ты делаешь это для себя, то я тебя благословляю. Только обещай мне, что будешь осторожна. Юпитер — твой напарник, а не машина. Слушай, что он тебе говорит.

Она кивает, и я вижу, как напряжение уходит из ее плеч.

— Спасибо, Мэтти.

Я крепко обнимаю ее.

— Как бы мне хотелось поехать в Шайенн с тобой, — шепчу я ей в волосы. — Всегда обожала смотреть, как ты гоняешь.

— Мне тоже жаль. Но со мной едет Кейб, да еще дядя Бун с тетей Айрин приедут посмотреть на Эксла и Ройса.

Джайлс подходит ко мне, чтобы высказать свое мнение о шаге Юпитера, и пока я выслушиваю все эти технические подробности, я чувствую, что сзади кто-то приближается. Оглядываюсь через плечо как раз в тот момент, когда рядом со мной равняется Карл.

— Привет, Мэтти, — произносит он, а затем вскидывает подбородок. — Джайлс.

— Привет, — отвечаю я, слегка поворачиваясь к нему. — Не ожидала тебя увидеть так поздно.

— Я приходил помочь поймать коров, которые сбежали из Брайарвуда. Они сегодня днем забрели на наше северное пастбище. Увидел, что на арене горит свет, и решил заглянуть.

Он непринужденно прислоняется к забору — близко, но не слишком, — и переводит взгляд на Шелби с Юпитером, которые теперь шагают медленными кругами по краю арены.

— Она отлично держится, — замечает он. — Даже несмотря на то, что споткнулась.

— Ты видел?

Он кивает.

— Наблюдал из амбара, когда завел своего коня.

— Да, — соглашаюсь я. — Она возвращается в рабочий ритм.

Карл на секунду умолкает, а затем произносит:

— Я рад, что у тебя все в порядке.

Я кошусь на него.

— У меня?

— У тебя. У твоего отца. У всей семьи. И на ранчо. Я слышал про продажу. Думаю, это был правильный шаг.

Я киваю, чувствуя, как ветер снова усиливается и бросает мне в лицо несколько выбившихся прядей волос.

— Спасибо, — говорю я после недолгой паузы. — Я все собиралась сказать тебе… спасибо. За всю твою помощь за последние пару недель. Ты очень выручил. Помог удержать все на плаву, пока мы торчали в больнице, а потом разгребали дела. Я правда это ценю.

— Тебе не за что меня благодарить.

— Есть за что, Карл. Я знаю, что с твоего возвращения между нами все непросто. Но ты проявил себя надежным человеком и хорошим другом.

Теперь он поворачивается ко мне всем корпусом.

— Мэтти, «Уайлдхейвен Шторм» для меня не просто работа. Это мой дом. А твоя семья? Они и моя семья тоже. Я бы все ради них сделал. Ради тебя. Но…

У меня слегка прихватывает желудок. Я знаю, к чему все идет, еще до того, как он озвучивает продолжение.

— Я не хочу быть тебе просто другом. — Его голос звучит тихо, но твердо, и эти слова повисают между нами, словно осенний лист, который никак не хочет оторваться от ветки и упасть.

Я снова отворачиваюсь к арене, наблюдая, как Шелби в последний раз хлопает Юпитера по шее и ведет к выходу.

— Карл…

Он не дает мне договорить.

— Знаю, я облажался. Уехал, когда все стало совсем плохо. Испугался. Твердил себе, что у меня есть веские причины, но оправданий этому нет — да и все это уже неважно. Прошлое не воротишь, и я пою одну и ту же песню по кругу с самого возвращения. Важно то, что я вернулся и я здесь. И я люблю тебя.

Я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к сестре и ее коню, к пыли, оседающей на дорожке.

— Я знаю, — тихо говорю я.

Он переминается с ноги на ногу, пытаясь уловить хоть что-то по моему профилю.

— И?

— И я не знаю, чувствую ли я то же самое. Смогу ли вообще.

У него так шумно перехватывает дыхание, что я отчетливо это слышу.

— Я не хочу давать тебе ложную надежду, — произношу я, поворачиваясь и встречаясь с ним взглядом. — Ты мне дорог. Очень. Но я не уверена, что мы когда-нибудь сможем вернуть то, что между нами было. Я изменилась. Последние несколько лет меня изменили. И я уже не та женщина, с которой ты встречался.

Его челюсть натягивается.

— Это из-за него?

— Из-за него?

— Из-за Гэллоуэйя. Я видел, как ты вела себя с ним в ту ночь в больнице. Кейб сказал, у вас был какой-то деловой ужин, но выглядели вы двое уж больно нежно.

— Это и был деловой ужин. А когда позвонила Чарли, он отвез меня в больницу, потому что я была слишком на взводе, чтобы вести машину самой.

— Мэтти, ты в него буквально вцепилась.

Неужели? Я смутно помню, что вообще происходило после того, как мы переступили порог приемного покоя.

— Дело не в ком-то другом, — отрезаю я. — Дело в нас двоих.

Карл опускает взгляд на свои сапоги, затем медленно кивает.

— Ну ладно.

— Мне жаль, — говорю я, и это чистая правда.

— Не извиняйся. Как я уже сказал, я никуда не уйду.

Он отстраняется от забора и делает шаг в сторону, но останавливается и оглядывается.

— Раз уж на то пошло, мой тебе совет: держись от него подальше.

Я удивленно вскидываю бровь.

— От Кейсона?

— Да. Я ему не доверяю.

Я качаю головой.

— Не тебе решать.

— Не мне, — соглашается он. — Но я повидал немало мужиков, которые охотились за землей и влиянием, прикрываясь обаянием. Просто надеюсь, что он тобой не играет.

Я ничего не отвечаю. Потому что, если честно, сама задавалась этим вопросом. Но Кейсон все делал правильно. Честно и открыто. Дал нам время. Дал мне личное пространство. И ни разу не потребовал больше того, что я готова была дать.

Карл уходит в сторону амбара, а я остаюсь стоять на месте, вцепившись в перекладину забора и чувствуя, как холодный металл въедается в ладони.

Небо у края гор окрашивается в розовый цвет, и ветер наконец утих. Мимо меня проходит Шелби, уводя Юпитера в конюшню и что-то напевая под нос.

Чарли спрыгивает с забора и встает рядом со мной.

— Ты как, сестренка? — спрашивает она.

Я медленно киваю.

— Прихожу в себя.

Она косится в ту сторону, куда ушел Карл, а затем снова на меня.

— Разговорчик, похоже, вышел… веселый.

Я издаю сухой смешок.

— Он назревал уже давно. Не думаю, правда, что от него много толку. Упрямства этому человеку не занимать.

Чарли толкает меня плечом.

— Если кто и умеет справляться с упрямыми мужиками, так это ты.

— Рада, что ты так думаешь.

— Я это знаю.

Я провожаю ее взглядом, пока она идет вслед за Шелби.

Возможно, я еще не во всем разобралась, и мое сердце все еще пытается распутать этот клубок из того, чего оно хочет и что ему нужно.

Но одно ясно точно: я больше не бегу наперегонки за выживание и не цепляюсь за все мертвой хваткой. Я выбираю то, что приносит мне покой.

Я приехал пораньше.

Обычно я всегда прихожу с запасом на такие встречи, но сегодня почти двадцать минут мерил шагами тротуар перед офисом адвоката, прежде чем наконец решился войти внутрь.

Дело не в нервах — во всяком случае, не из-за самой сделки. Документы я знал от и до. Земля чистая, контракт прозрачный, условия щедрые, никаких непредвиденных обстоятельств, да и Холланд остался чертовски доволен. Нервничать вообще не из-за чего.

Вот только с минуты на минуту в эту дверь должна войти Мэтти Шторм, а я не видел ее с той самой ночи, когда она разрыдалась у меня на груди, а потом растворилась за больничными стенами и семейными заботами.

Три недели я не видел ее лица.

Неделю не слышал ее голос.

Я до сих пор помню вкус ее губ и то, как она цеплялась за меня в больнице, словно я был единственным, что удерживало ее от падения. А потом она просто ушла в подполье и отдалилась. Я пытался пару раз узнать, как она, звонил на ранчо, оставлял записки через Эвелин. Звонил Чарли, но Мэтти никогда не оказывалось рядом, когда та брала трубку. Чарли, правда, каждый день присылала мне сообщения о здоровье Альберта, но от самой Мэтти не было ни ответа, ни привета. В конце концов я решил оставить ее в покое, понимая, что ей нужно время.

Но, матерь божья, как же мне ее не хватало.

Секретарь провожает меня в переговорную — длинный стол, высокие окна, перед каждым стулом лежат блокноты и ручки. Через несколько минут вальяжно заходит Холланд — весь такой ухоженный ковбой с непринужденным шармом, на лице уже сияет широкая улыбка.

— Доброе утро, сынок, — говорит он, хлопая меня по спине.

— Доброе утро.

Он ставит свой дипломат на стол и оглядывается вокруг.

— Похоже, мы первые.

И словно по команде дверь снова распахивается, и в комнату входит Альберт Шторм. Выглядит он куда лучше, чем в нашу последнюю встречу: лицо порозовело, в движениях появилась бодрость. Глаза еще выдают усталость, но держится он уверенно и крепко. Это главное. Одет с иголочки, гладко выбрит, жмет всем руки с таким видом, будто ничего и не произошло.

— Альберт, — тепло произносит Холланд, протягивая руку. — Чертовски рад видеть тебя на ногах. Как сам?

Альберт усмехается.

— Еще скриплю.

— Ты нас всех знатно напугал, — замечает Холланд.

— Сам наложил в штаны, если честно.

— Присцилла места себе не находила, когда узнала. Сразу позвонила в церковь, за тебя там целый молитвенный кружок организовали. Просила передать, что приготовит тебе ужин, как только будешь готов в гости заглянуть.

Альберт хмыкает.

— Черт, если она сделает то свое жаркое, я буду полным идиотом, если откажусь. Девчонки дома меня заставили жрать какое-то безвкусное пресное дерьмо, ни капли жареного с самой выписки.

Они легко переходят на болтовню старых приятелей — мужиков, которые вместе прошли через десятки лет родео, работы на ранчо, свадеб и похорон. Говорят о дочках Альберта, о Уэйлоне, о том, как дружили их жены и как дети когда-то дикарями носились по улицам Уайлдхейвена.

И тут дверь открывается, и входит она.

Мэтти.

При виде нее у меня заходится сердце.

На ней темные джинсы, сапоги и темно-синяя блузка, от которой ее глаза кажутся еще ярче предвечернего неба. Коса перекинута через плечо, пара прядей выбилась и обрамляет лицо. На лице — глухая маска. Она садится прямо напротив меня, рядом с отцом.

Наши взгляды пересекаются на мгновение, она едва заметно кивает — вежливо, но отстраненно.

Отец слегка сжимает ее плечо.

— Привет, милая. Спасибо, что пришла.

— Я бы ни за что не пропустила, — отвечает она.

Холланд подмигивает ей.

— Теперь вы станете богачкой, мисс Мэтти. — Он посмеивается и добавляет: — Ну, хотя бы на день-другой.

Она натянуто улыбается, но глаза остаются холодными.

— Хоть какое-то разнообразие.

Входит адвокат, прикрывает за собой дверь и сразу переходит к делу. Он протягивает Альберту и Холланду по картонной папке с документами — договор купли-продажи, отчет о закрытии сделки, план межевания и свидетельства о праве собственности. Он зачитывает бумаги одну за другой, то и дело показывая, где Холланду или Альберту нужно поставить подпись. Я слушаю вполоборота, мое внимание постоянно переключается на Мэтти.

Она заметно нервничает, стучит ручкой по блокноту, ерзает на стуле. Время от времени ее взгляд косится в мою сторону и тут же возвращается к адвокату. Она пытается делать вид, что внимательно слушает, надеясь, что я ничего не замечаю.

Вот только я все прекрасно вижу.

Я все замечаю.

Я скучал по ней сильнее, чем следовало. Сильнее, чем могу объяснить.

Оформление сделки растягивается почти на сорок пять минут: адвокат подробно разбирает перед мужиками каждую строчку, каждый юридический пункт. Все проходит по-дружески, тепло. Холланд с Альбертом обмениваются шуточками, а Мэтти сидит молча.

Когда последняя страница подписана, адвокат поздравляет обе стороны и выходит сделать копии. Холланд и Альберт снова погружаются в непринужденную беседу, вспоминая рыбалку где-то в девяностых, которая закончилась тем, что Уэйлон и одна из девчонок Ладлоу рухнули в реку Снейк.

Пока они смеются, я наклоняюсь ближе к Мэтти.

— Мэтти, — тихо зову я.

Она смотрит на меня, взгляд настороженный.

— Сходим сегодня куда-нибудь поужинать?

Она моргает.

— Поужинать? Сегодня?

— Ага. Обмыть сделку.

Ее лицо меняется. Проскальзывает раздражение.

— Не думаю, что это событие стоит праздновать.

В груди пронзительно щемит, но я медленно киваю.

— Ладно. Тогда поужинай со мной просто потому, что сама этого хочешь.

Это сбивает ее с толку. Она пару секунд пристально смотрит на меня.

Я не давлю. Просто жду.

В конце концов она вздыхает.

— Ты уверен, что хочешь пойти со мной ужинать? В прошлый раз тебе, кажется, так и не удалось поесть, верно?

— Точно, — отвечаю я, сдерживая улыбку. — Ни единого чертова куска не перехватил, но в этот раз я обязательно перекушу перед выходом. Так, на всякий случай.

У нее подрагивают уголки губ.

— Наверное, мы могли бы встретиться в «Форадж Бистро». Попробуем еще раз?

Я качаю головой.

— Нет. Я думал, в этот раз мы сменим обстановку.

— Сменим?

— Что-нибудь попроще. Без пафоса. Не так официально. Например, та пиццерия в городе. На углу, возле почты. Слышал, по пятницам там живая музыка.

Она приподнимает бровь.

— «Прэйри Пай»?

— Да, она самая. И в этот раз я заеду за тобой, — говорю я, наклоняясь еще ближе. — Чтобы все было предельно ясно: на этот раз это не деловая встреча.

У нее слегка перехватывает дыхание.

— Это свидание, — тихо произношу я.

Она изучает меня взглядом, словно пытается решить, хорошая это затея или нет. Черт, да я и сам не уверен, что хорошая. Я знаю только одно: я хочу сидеть напротив нее, узнавать то, чего еще не знаю. Видеть ее улыбку, слышать смех и, если повезет, поцеловать на прощание перед сном.

— Не люблю оставаться где-то без возможности уехать самой, — шепчет она.

— Ты не останешься. Только скажи слово, и я отвезу тебя обратно на ранчо. Без лишних вопросов.

Она задумчиво покусывает нижнюю губу.

— Обещаешь, что отвезешь меня прямо домой?

— Обещаю.

Наконец она кивает. Один-единственный раз.

— Ладно. Давай пиццу.

От этих трех слов с души словно падает огромный камень.

— Заехать за тобой в семь? — спрашиваю я.

Она скептически выгибает бровь.

— Ладно, ладно. В восемь, — сдаюсь я.

Она улыбается.

В этот момент возвращается адвокат с папками документов для каждого. Холланд и Альберт поднимаются и жмут ему руку.

И мы вчетвером выходим из офиса.

Сделка закрыта.

Наконец-то.

К тому времени как мы с Чарли закончили вечерние дела, небо стало густо-синим. Солнце скрылось за гребнем холма еще минут двадцать назад, оставив ровно столько света, чтобы мы могли дойти от конюшни до дома. Лошадей завели в стойла, почистили и накормили. Джайлс уехал полчаса назад, а вот грузовик Карла все еще стоял на подъездной дорожке — значит, он еще не вернулся с южного пастбища, где проверял водопровод.

Я вытерла лоб тыльной стороной ладони. Чарли швырнула пустое ведро в кормовую и тяжело, измученно застонала.

— Клянусь, Мэтти, я не преувеличиваю. Джайлс в последнее время ведет себя как настоящий козел.

Я фыркнула.

— Джайлс просто кажется грубым, а в душе он как плюшевый мишка.

— Ну да, только сейчас он грубее обычного, — проворчала она. — Мы на этой неделе занимались с новыми лошадьми, которых нам оставили на постой. И он был жутко нетерпелив с одним из жеребчиков. Прямо агрессивно нетерпелив. Когда я сказала, что ему нужно немного остыть, потому что жеребчик перенимает его состояние, он заявил: если мне не нравится, как он объезжает лошадей, я могу катиться из его манежа. Из его манежа, представляешь? Как будто он тут хозяин.

Я закатила глаза и зашагала к дому.

— Он вообще-то прав, Чарли. Он старший тренер. Это его манеж.

— Но он вел себя как скотина, и это при владельце коня, который пришел посмотреть на тренировку.

Я остановилась и повернулась к ней.

— Ты отчитала Джайлса при владельце?

— А ты слышала, что он…

— Вел себя как козел? Да, слышала, — ответила я. — Но ты его ассистент, Чарли. Уверена, ему не очень-то приятно выслушивать твои нотации на глазах у клиента.

— Может, и так, но он уже не первый раз врубает придурка, стоит мне высказать свое мнение. Он меня не уважает. Да, у него за плечами годы опыта и куча успехов, но я ведь тоже набралась опыта, если ты не заметила. И я считаю, что имею право высказаться, если вижу, что тренировка идет наперекосяк. И при этом не хочу, чтобы мне откусывали голову.

Я вздохнула.

— Тут ты права. Ты действительно выросла как специалист и заслуживаешь, чтобы к тебе прислушивались. Я поговорю с ним.

Она улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она, слегка толкнув меня локтем. — А теперь пошли в дом. За тобой через… — она выудила из кармана телефон и ткнула в экран, — через час и пятнадцать минут заедет один горячий парень.

Точно. Свидание.

При этом напоминании желудок сделал странный кульбит.

В доме все еще пахло печеными яблоками и корицей — это бабушка днем экспериментировала с десертами без сахара. Сейчас она ушла играть в бунко, а папа с дедушкой устроились в гостиной перед телевизором с миской попкорна. Не знаю, в курсе ли они моих планов на вечер. Папа наверняка краем уха слышал наш разговор с Кейсоном в офисе адвоката, но ничего не сказал.

Мы с Чарли скинули сапоги в прихожей и едва успели выйти в коридор, как у нее зазвонил телефон.

— Ну наконец-то! — радостно воскликнула она, ответила на звонок и включила громкую связь, пока мы поднимались по лестнице в мою спальню.

Это была Шелби.

— Привет, мы добрались! — раздался из динамика ее звонкий голос. — Только что заселились в мотель. Кейб как раз тащит сумки из машины.

— Отлично, — с облегчением сказала я, забирая трубку у Чарли. — Все прошло нормально?

— Лучше некуда, — ответила она. — Юпитера уже обустроили в конюшнях на ярмарочной площади. Сейчас бросим вещи и пойдем встретимся с Экслом и Ройсом, чтобы где-нибудь перекусить.

— Передавай привет нашим блудным кузенам! — крикнула Чарли, открывая мой шкаф и принимаясь перебирать вещи.

Шелби рассмеялась.

— Обязательно. В общем, хотела просто сказать, что мы на месте. Завтра с утра пораньше пойдем на манеж регистрироваться.

— Удачи. У вас все получится, — искренне подбодрила ее я. — Главное, не давай Юпитеру засомневаться в себе.

— Он в порядке, — уверенно заявила она. — Прорвемся.

— Люблю тебя, — сказала я.

— А я люблю тебя еще сильнее! — заорала Чарли мне через плечо.

— И я вас люблю, девочки, — отозвалась Шелби и добавила: — Мэтти, хорошего вечера. И постарайся поменьше накручивать себя.

— Чарли тебе уже настучала?

— Ага, написала ей сразу, как только ты мне рассказала, — призналась Чарли. — И она как раз накручивает! Пытаюсь помочь ей выбрать шмотки, пока она окончательно не впала в панику и не пошла на попятную.

— Так, все, — вмешалась я. — Мы вешаем трубку.

Шелби снова рассмеялась и отключилась.

Чарли повернулась ко мне, уперев руки в бока, словно сержант перед новобранцем.

— Так, живо в душ, шевелись, нам пора за работу.

В итоге все мои вещи до единой оказались раскиданы по кровати, полу и вообще всем свободным поверхностям. Сама я стояла полураздетая — в старом спортивном топе и домашних штанах, прижимая к себе блузку, которую еще ни разу не надевала на выход.

— Слишком нарядно? — спросила я, приложив ее к груди.

Чарли прищурилась.

— Слишком траурно.

Я застонала и швырнула ее в кучу отвергнутых вещей.

Свидание должно было пройти в «Прэйри Пай» — простенькой городской пиццерии, где все подают на разномастных тарелках. Там просто, уютно. И все равно я исходила на говно, не зная, что надеть.

Чарли рылась в моем шкафу так, словно искала там зарытый клад.

— Так, послушай меня. Что если ты наденешь темно-синие скинни — те, что сидят как леггинсы, — и тот свободный свитер из городского бутика?

— Который сползает с плеча? — уточнила я.

— Именно! Мне до безумия нравится его цвет, а на ноги нацепишь темно-коричневые сапоги.

Я замялась.

— Думаешь, нормально?

Она пожала плечами.

— Это пицца, а не выпускной. К тому же он мягкий и сексуальный, но так, знаешь, ненавязчиво сексуальный, — сказала она, доставая с верхней полки свитер, который до сих пор лежал в магазинном пакете.

Я улыбнулась.

— Ладно, давай джинсы и свитер.

Она плюхнулась на кровать и с лукавой искоркой в глазах принялась наблюдать, как я стягиваю домашние штаны и натягиваю джинсы.

— Идеально. Деревенский шик. Минимум усилий — максимум эффекта.

Я закатила глаза, но достала с пола в шкафу сапоги.

И вот, когда мне показалось, что мы закончили, у Чарли сделалось то самое лицо — это значило, что она что-то задумала.

— Погоди, — сказала она, сползая с кровати. — Прежде чем ты обуешься, нужно решить главный вопрос.

— Это какой?

Она подошла к моему комоду, открыла верхний ящик и принялась шарить там, как енот в мусорном баке.

— Чарли…

Она вытащила простой хлопковый бюстгальтер и поморщилась.

— Не катит.

— Что ты делаешь?

Она перерыла половину моего белья, пока с победным видом не извлекла кружевной комплект цвета бордо.

— Вот это, — заявила она, — то, что нужно.

Я скорчила гримасу.

— Мое белье сегодня никто не увидит.

— Ну, с таким настроем точно не увидит, — парировала она, бросая комплект мне.

— Ладно, — сдалась я, натягивая свитер и снимая спортивный топ.

Она смягчилась и прислонилась к комоду.

— Ты какая-то не особо радостная.

— Радостная, — быстро ответила я, но тут же замялась. — Просто… нервничаю.

Она удивленно вскинула брови.

— В прошлый раз ты не нервничала.

— В прошлый раз это не казалось свиданием, — призналась я. — Не было никакой определенности. Мы просто сидели за столом, разговаривали, а потом… все закрутилось.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Ты имеешь в виду, когда ты сбежала как маленькая девочка, а горячий ковбой погнался за тобой? А потом вы чуть не сгорели от страсти на парковке, прежде чем ты поехала к нему домой?

Я вздохнула и села на край кровати.

— Да, именно это.

Она устроилась рядом.

— И теперь ты переживаешь. Почему?

— Потому что сейчас все по-другому. Прошли недели. Мы почти не общались, если не считать дел. А сегодня никаких дел не будет. Это… не знаю. Все по-настоящему.

Чарли кивнула.

— Так расскажи мне, что случилось в прошлый раз.

Я взглянула на нее.

— Все до единой детали, — настояла она.

И я рассказала.

Рассказала про «Форадж Бистро» и про то мгновение, когда вошла и увидела его: в джинсах и белой рубашке он выглядел как ходячий соблазн. Мы заказали еду, и, пока ее не принесли, он изложил суть сделки, которую они провернули с Холландом. Сделав презентацию, он протянул мне предложение — честное, щедрое, куда лучше, чем я ожидала. И все, что я почувствовала в тот миг, — это стыд. Не перед ним, а перед самой собой, из-за неудачи, от которой никак не могла отвязаться. Этот груз я тащила на себе слишком долго.

Потом я рассказала, как прямо перед подачей блюд сорвалась с места и фактически убежала, потому что не хотела, чтобы он видел мои слезы. Но он пошел за мной. И когда он обнял меня на той гравийной парковке, во мне словно что-то открылось. Это не было слабостью — наоборот, дало мне силу.

А потом мы поцеловались.

И меня еще никогда так не целовали. Вообще никогда.

На этом я замолчала — от этих воспоминаний к коже прилил жар.

Чарли тихонько свистнула.

— Охренеть. А дальше?

— Мы поехали к нему.

— Так, — протянула она, с трудом сдерживая ухмылку. — И?

— И… все зашло довольно далеко, мы едва не переспали, но тут позвонила ты. Насчет папы.

Она положила голову мне на плечо.

— Господи, кажется, та ночь была в прошлой жизни.

— Да. У меня толком не было времени все переварить. Ни папин приступ, ни историю с Кейсоном. Я даже не знаю, готова ли со всем этим разбираться.

Она помолчала секунду, а потом спросила:

— Хочешь отменить встречу?

От этого вопроса внутри все сжалось.

— Я думала об этом, — призналась я. — Не потому, что не хочу его видеть. Хочу. Но я не знаю, чего ждет он и чего жду я сама. Я просто ходячий комок сомнений. И мне тошно от этого чувства.

Чарли подняла голову.

— Логично. Но, Мэтти… ты никогда не узнаешь, есть ли что-то между тобой и этим высоким, темноволосым и чертовски сексуальным Кейсоном Гэллоуэем, пока не рискнешь проверить.

Я встретилась с ней взглядом, и она расплылась в улыбке.

— Тебе не обязательно со всем разбираться именно сегодня, — сказала она. — Просто… иди. Поешь пиццы. Послушай музыку. Посмейся. Позволь ему смотреть на тебя так же, как в прошлый раз. Позволь себе почувствовать что-то хорошее. А если подвернется случай… возьми этого ковбоя штурмом.

Я прыснула со смеху.

— Ладно.

Она покрутила перед моим носом бордовыми кружевными трусиками.

— На всякий случай?

Я закатила глаза, но забрала их и пошла в ванную.

Потому что на самом деле мне хотелось провести этот вечер хорошо. Хотелось вспомнить, каково это — когда тебя касается мужчина, и делает это не потому, что ему от тебя что-то нужно, а потому, что он действительно хочет тебя. И пускай я еще не разобралась в своих чувствах к Кейсону, я точно знаю, что не готова все прекратить.

Во всяком случае, не сейчас.

Я медленно веду пикап по длинной подъездной дорожке к «Уайлдхейвен Шторм».

Я уже сто лет не ходил на нормальные свидания. В колледже у меня были девушки, но тогда все обычно сводилось к тому, что я тащился через весь кампус к ним в общагу ради пиццы под сериал или, изредка, ради какой-нибудь студенческой вечеринки с паленым пойлом и пив-понгом. В Техасе девчонок тоже хватало, даже слишком, но все это было на одну-две ночи. Тогда меня больше волновало резюме, а не серьезные отношения. Но сейчас все изменилось. Возвращение домой пробудило во мне тоску по чему-то настоящему. Или, может, дело в Мэтти.

Я паркую пикап перед домом. Дверь со скрипом открывается.

И она выходит.

Джинсы сидят на ней как влитые — настолько обтягивают, что у меня пересыхает во рту, а мозги начинают плавиться. Но сердце замирает не только из-за джинсов. На ней свободный мягкий свитер, который сполз с левого плеча, обнажая нежную, тронутую заваром кожу, к которой мне безумно хочется прижаться губами. И все же главное не это.

А ее волосы.

Длинные, светлые, они падают крупными волнами до самой талии, переливаясь в мягком свете веранды, словно жидкий шелк. Я никогда не видел ее с распущенными волосами — вообще ни разу. Обычно она заплетает их в косу, собирает в хвост или закалывает. А сейчас? Сейчас они рассыпались по плечам, и мне нестерпимо хочется запустить в них обе руки, пока она будет ловить ртом воздух от моих поцелуев.

Понимаю, что уже не дышу.

Быстро глушу мотор и выскакиваю из машины, пока мысли не унесли меня слишком далеко. Двигатель еще работает, фары освещают гравийную дорожку. Я обхожу пикап с пассажирской стороны, шурша сапогами по камням, и почти бегу к ней, как одержимый.

Она прячет руки в задние карманы джинсов и вскидывает на меня глаза. На ее губах играет легкая, соблазнительная улыбка, словно она прекрасно понимает, какую бурю во мне устроила.

— Привет, — тихо говорит она.

— Мэтти, — выдыхаю я, открывая перед ней дверь.

Я беру ее за руку, и она медленно, грациозно поднимается в кабину.

— Ты красавица, — шепчу я.

Она отводит взгляд, пытаясь скрыть улыбку, а ее щеки заливает румянец.

Когда я обхожу капот, чтобы сесть за руль, боковым зрением замечаю какое-то движение. Поворачиваю голову и вижу Карла.

Он стоит у входа в амбар, скрестив руки на груди, и даже не пытается скрыть злость. Свет изнутри падает на его лицо, подчеркивая сжатые челюсти, а в глазах горит самая настоящая ярость. Он стоит неподвижно, молча, и просто смотрит на нас, как человек, который видит, как из его рук уплывает что-то бесценное.

На секунду я замираю. Порываюсь хоть как-то отреагировать — кивнуть, пожать плечами, подать какой-то знак, — но сдерживаюсь. Незачем сыпать соль на рану. Сейчас для меня существует только женщина в моей машине, и я не собираюсь мериться хуями с ее ревнивым бывшим.

В «Прэйри Пай» тепло, шумно, а в воздухе пахнет свежим тестом, томатным соусом и чесноком — короче говоря, настоящий кусочек рая. Стены расписаны яркими муралами с ковбоями, которые скачут на конях и ловят бычков лассо. За каждым столиком полно народу: все смеются, громко болтают и уплетают еду за обе щеки.

Паренек у кухни перебирает струны на потертой гитаре. Балансируя на двух ножках табурета, он тихонько напевает старую песню Мерла Хаггарда. Голос у него приятный, бархатный, он плывет по залу, но не глушит разговоры.

Мы находим кабинку в самом конце — достаточно далеко от шума, чтобы нормально поговорить, но при этом оставаясь частью этой всеобщей суматохи.

Когда подходит официантка, Мэтти даже не берет у нее из рук меню.

— Большую пиццу, — говорит она. — Пепперони, прошутто, все овощи, какие у вас есть, и побольше сыра. Прямо… очень-очень много сыра.

Официантка удивленно и с улыбкой вскидывает бровь.

— Это все?

— Бокал красного. Пино-нуар, если есть. Если нет, сойдет и каберне.

— Принято, — отвечает официантка и переводит взгляд на меня. — А вам, красавчик?

— Мне пива.

— Разливное или в бутылке?

— В бутылке, пожалуйста.

Она уходит, а я ухмыляюсь, глядя на Мэтти.

— Часто здесь бываешь?

— При любой возможности, — отвечает она, откидываясь на спинку дивана. — Пицца тут потрясающая. Вино сносное. Атмосфера вообще идеальная. А тот парень, — она кивает в сторону музыканта, — учился в одной школе с моей младшей сестрой. Был в нее безумно влюблен. Даже приезжал к нам на ранчо на пару уроков верховой езды.

— Да ладно?

— Ага. Сломал три пальца, когда пытался оседлать старого дикого коня Кейба.

Я усмехаюсь.

— Надеюсь, бедолага за это хотя бы свидание получил.

— Черта с два. Харли заявила, что раз он не справился с конем, то с ней ему и подавно делать нечего.

Она тихонько смеется, и от этого звука у меня буквально все переворачивается внутри. Господи, я этого не ожидал. Не думал, что меня так накроет. Так рано. Так быстро. Но Мэтти Шторм полностью оправдывает свою фамилию. Настоящая буря, которая вот-вот снесет все на своем пути.

Разговаривать с ней легко. Мы болтаем обо всем и ни о чем. Я задаю вопросы, хотя мне не так уж важны ответы. Мне просто нравится слушать ее голос.

Официантка приносит напитки и оставляет Мэтти целую бутылку. С каждым глотком она все больше расслабляется и раскрывается. Рассказывает мне про лошадей, которых присмотрела в интернете и хочет выкупить на следующем аукционе, про ремонт в амбаре на следующей неделе и про то, что альманах обещает рекордные снегопады в этом году. Потом переходит на истории из детства. Рассказывает, как мама учила ее ездить верхом и замешивать тесто для пирогов. Как ее бабушка Эвелин однажды выставила из кухни черного медведя, когда они забыли закрыть на ночь заднюю дверь. Я рассказываю ей про своих родителей, про ферму и про лето, которое мы с Уэйлоном проводили в Уайлдхейвене.

К моменту, когда приносят пиццу, мы оба вовсю хохочем. На щеках Мэтти играет винный румянец, а свитер сполз еще ниже по плечу. Не знаю, замечает ли она это сама, но меня это просто сводит с ума.

Она откусывает первый кусок, зажмуривается и блаженно стонет, отчего у меня по коже пробегают мурашки.

— М-м-м…

— Вкусно? — спрашиваю я, провожая взглядом каждое движение ее губ.

— Больше чем вкусно, — бормочет она. — Все дело в сыре. Он должен тянуться сантиметров на пятнадцать-двадцать, пока несешь кусок ко рту, иначе это не пицца.

— Сантиметров на двадцать, говоришь?

Она бросает на меня многозначительный взгляд и ухмыляется.

— Даже не думай.

Я смеюсь, пряча лицо за бокалом пива.

— И в мыслях не было.

Музыкант переходит на что-то более бодрое — кантри с четким ритмом, и несколько пар поднимаются со своих мест, чтобы потанцевать в проходе между кабинками. Мэтти качает ногой в такт и делает глоток вина.

— Хочешь потанцевать? — спрашиваю я, не сводя с нее глаз.

Она колеблется, но потом качает головой.

— Давай сначала доедим пиццу. Нельзя давать остыть такому шикарному сыру.

Потанцевать нам так и не удается. Мы сидим еще долго после того, как исчезает последний кусок пиццы: разговариваем, потягиваем напитки и слушаем гул вечернего зала.

Я не могу оторвать от нее глаз.

Она вовсю жестикулирует, когда говорит. Смеется всем лицом. Слизывает каплю соуса со своего большого пальца так естественно, словно в этом нет ничего такого, и мне приходится отвернуться, чтобы не наделать глупостей — например, не перехватить ее руку и не слизать этот соус самому.

К моменту, когда мы выходим к пикапу, на улице заметно холодает — температура падает градусов на десять, воздух становится просто ледяным. Она обхватывает себя руками, и я тут же скидываю куртку и набрасываю ей на плечи.

Она смотрит на меня как-то особенно — мягко, с благодарностью, будто совсем не привыкла, чтобы кто-то так заботился о ней. И эта мысль меня откровенно бесит. Я знаю, что отец и дедушка с бабушкой любят ее, но они слишком много на нее взваливают.

А на кого опираться ей самой?

Этот вопрос не дает мне покоя, пока я усаживаю ее на пассажирское сиденье, а потом быстро запрыгиваю в кабину со своей стороны, чтобы завести мотор и включить печку. Мэтти поджимает ноги, обхватывает колени руками и откидывает голову на кожаную спинку кресла. Глаза закрыты. На губах улыбка.

— Ты как там, в порядке? — спрашиваю я, и она тихонько угукает в ответ.

Похоже, вино сделало свое дело — она выглядит абсолютно расслабленной и довольной. Ну или все дело в тройной порции сыра. Я усмехаюсь этой мысли, и она открывает глаза на звук моего смеха.

— Что? — шепчет она.

Я протягиваю руку, убираю прядь волос ей за ухо и ладонью касаюсь ее щеки. — Да вот думаю, что у тебя, кажется, сырная кома.

Она весело щурится и тихонько хихикает, и я просто не могу сдержаться. Наклоняюсь и прижимаюсь своими губами к ее губам. Она выдыхает мне прямо в рот, а потом слегка поворачивает голову, позволяя поцеловать ее глубже. Наши языки мягко и неторопливо сплетаются.

Когда я наконец отстраняюсь, она медленно открывает глаза.

Мне до безумия хочется забрать ее к себе, продолжить с того самого места, на котором мы остановились, когда она в прошлый раз была в моей постели. Но я обещал отвезти ее домой.

А я свои обещания выполняю.

— Просыпайся, соня, — говорит он. — Мы приехали.

Я открываю глаза. Я не то чтобы спала, просто мне было очень хорошо.

— Куда? — спрашиваю я, пытаясь сориентироваться в темноте.

— Домой, в целости и сохранности. Как и обещал.

На мгновение накатывает разочарование, но его тут же сменяет благодарность. Он сдержал слово.

Он ставит машину на паркинг, гасит фары, но оставляет мотор работать. Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь.

— Спасибо за пиццу. Я и забыла, как сильно соскучилась по соленому вяленому мясу и жирному, тягучему сыру. Нет, я только за этот наш новый здоровый образ жизни, но иногда организму просто жизненно необходимо съесть какую-нибудь гадость, — говорю я и сжимаю губы, чтобы не прыснуть, когда он резко втягивает воздух и тихо стонет.

Он откидывается на спинку кресла и поворачивает голову ко мне. До чего же он чертовски хорош собой. Я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по его челюсти, покрытой темной щетиной.

— Мне это нравится, — шепчу я.

— Да? — отзывается он.

Я киваю.

— Обожаю, как она колется, когда ты меня целуешь. Особенно в шею.

— Больше никогда не буду бриться перед нашими свиданиями, — обещает он.

— Значит, будет еще одно свидание?

Он накрывает мою ладонь своей, подносит мой палец к губам и нежно целует.

— Надеюсь, их будет много, — говорит он.

Воздух в кабине пикапа буквально наэлектризован. Между нами словно оголенный провод искрит.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, пока он целует мой следующий палец. Наконец он отпускает мою руку и мягко приподнимает меня за подбородок.

— Спокойной ночи, — говорит он.

Он наклоняется и целует меня, и я отвечаю на поцелуй.

Все начинается как нежный прощальный поцелуй, но не успеваю я опомниться, как мы уже не можем оторвать рук друг от друга.

Не знаю, сколько мы так милуемся в машине, как подростки, но когда мы наконец отрываемся друг от друга, мои губы так горят, будто их искусали.

Поддавшись порыву, я перелезаю через сиденье прямо к нему на колени, усаживаясь верхом. Обнимаю его за плечи, а он гладит мои бедра, обхватившие его с двух сторон.

Я снова впиваюсь в его губы и начинаю двигаться, шумно дыша ему в рот и покачиваясь на его твердеющем члене.

Он запускает пальцы в мои волосы, наматывает их на кулак и слегка тянет назад, чтобы пройтись горячими губами по моей шее.

— Кейс, — выдыхаю я, впиваясь ногтями в его лопатки.

— Я с тобой, малышка, — говорит он, прикусывая мочку моего уха.

Он выпускает мои волосы и просовывает руку между нашими телами. Забирается под свитер и находит мою грудь под кружевом бюстгальтера. Он слегка сжимает чувствительный сосок, и меня прошибает сладкая, обжигающая волна удовольствия.

Меня так давно никто не ласкал.

Мне хочется быть еще ближе, буквально раствориться в нем. Мои руки блуждают по его плечам и шее, спускаются к ребрам, цепляют подол рубашки и с силой выдергивают ее из джинсов.

Мне нужно почувствовать его теплую кожу.

Кейс отпускает мою грудь и ведет рукой ниже, по животу, к моим джинсам. Расстегивает пуговицу, потянув за металлический язычок, и медленно опускает молнию.

Я утыкаюсь лбом в его плечо и покачиваю бедрами, подчиняясь его пальцам.

— Блядь, малышка. Да ты совсем мокрая.

— Боже мой, — стону я, когда его пальцы начинают ласкать мою нежную плоть.

Он знает, как нужно прикасаться. Сначала легко, едва ощутимо, затем чуть увереннее. Дразня, изучая.

Я прогибаюсь в спине, прикусив губу, чтобы не закричать.

— Кейс, пожалуйста, — хнычу я, сама не понимая, о чем прошу.

— Посмотри на меня, — приказывает он, и я тут же вскидываю на него взгляд.

Я чувствую, какой он каменный, пока извиваюсь под его пальцами.

— Кончай мне на руку, девочка моя, — требует он.

Я начинаю качать головой.

— Давай, я хочу почувствовать, как тебя отпустит, — говорит он.

В конце концов я теряю контроль, и все мое тело сводит судорогой — чистое, обжигающее наслаждение взрывается внутри и разливается по всему телу. От этой силы у меня перехватывает дыхание. Я бессильно падаю ему на грудь и жадно хватаю ртом воздух, пока меня качает на волнах оргазма.

Кейс кладет ладони мне на поясницу и крепко держит, пока мои мышцы не перестают дрожать.

— Ну и ну, ничего себе поцелуй на ночь, — шепчет он мне на ухо.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Он быстро и крепко целует меня в губы, и я не выдерживаю и смеюсь.

Он берет меня за лицо и убирает волосы мне за уши.

— Это было просто охренительно.

— Но ты же даже не…

Я не успеваю договорить, потому что он меня перебивает:

— Плевать.

Я качаю головой, но он перехватывает мой подбородок.

— Надо же оставить что-то на следующее свидание.

Я слезаю с его коленей, и он стонет, когда мое колено задевает его ширинку.

— Извини, — бормочу я, пока он поправляет одежду.

— Ничего, холодный душ все исправит.

Я застегиваю молнию на джинсах и поглядываю на темные окна дома. Остается только надеяться, что сквозь запотевшие стекла кабины ничего не было видно. Потому что если Чарли Шторм слышала, как мы подъехали, она из чистого любопытства точно попыталась бы что-нибудь разглядеть.

— Думаю, все уже спят, — озвучивает мои мысли Кейсон.

— Надеюсь, но мне все-таки пора, — говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать его напоследок.

Потом дергаю ручку двери и выскакиваю в ледяную ночную прохладу. На бегу к веранде я оборачиваюсь и машу ему рукой.

Он опускает стекло и кричит мне вслед, пока я открываю входную дверь.

— Приятных снов, Мэтти!

О да, в этом я даже не сомневаюсь.

— Выкладывай все! — раздается из динамика голос Харли, пока Чарли держит телефон на весу.

Я ничего не отвечаю и набрасываю вальтрап на спину Луны.

— Она партизанит, но у нее все утро с лица не сходит эта довольная улыбочка, а пикап Кейсона вчера сорок минут стоял у ворот с заведенным мотором, когда он ее привез, — сдаем меня Чарли, и я прищуриваюсь, глядя на нее. — Не переживай, сестренка. Я не подглядывала.

Харли заливается смехом.

— Врешь!

— Да там темнотища была, ничего не видно, — признается Чарли.

Вчера ночью я пыталась проскользнуть в дом тише мыши. Сняла сапоги у самого входа, тихонько поднялась по лестнице и на цыпочках прошла по коридору, свято веря, что никого не разбудила. Но стоило мне открыть дверь своей спальни, как выяснилось, что Чарли разлеглась на моей кровати. Она специально решила спать у меня, чтобы караулить, когда, и вообще вернусь ли я домой.

— Ну же, сестренка. Намекни хоть деталь, — умоляет Харли.

Чарли смотрит на меня и умоляюще надувает губы.

Я вздыхаю.

— Это были сорок минут, проведенные с пользой.

— Насколько с пользой? — допытывается Харли.

— Самые взрывные сорок минут в моей жизни за очень, очень долгое время, — бурчу я.

На том конце провода Харли восторженно визжит.

А у Чарли округляются глаза, и она выдает:

— О боже мой, я должна срочно написать Шел!

— Нет. Даже не вздумай, — отрезаю я. — У нее скоро первые соревнования за несколько лет. Не смей писать ей об этом.

Я пытаюсь выхватить телефон, но она отдергивает руку.

— Да она сожрет меня, если я не расскажу! — настаивает Чарли.

— Мне плевать. Позвонишь ей позже.

— Мэтти, ну поставь ты уже свой телефон на заааарядку, а? Так хочется дозваниваться до тебя напрямую, а не через Чарли, Шел или бабушку, — канючит Харли.

— Ой, да ну вас, вы же знаете, как я ненавижу эту трубку. И ты тоже ее не любишь, правда, Луна? — говорю я, поглаживая кобылу по морде.

— А как же твой новый мужчина? Не думаешь, что ему тоже захочется с тобой связаться? — подкалывает Харли.

— Вот именно, сестренка. Представь, захочет он прислать тебе утреннее сообщение и прикрепить фото своего утреннего стояка? Ты же не хочешь, чтобы он слал это мне или Эвелин? — язвит Чарли.

Харли взрывается от хохота. — Господи, вы только представьте! Бабуля стала бы следующей, за кем скорая приехала бы на ранчо Штормов, — задыхается она от смеха.

— Вы обе просто ненормальные, — фыркаю я. — К тому же бабушка, скорее всего, распечатала бы это фото и повесила на холодильник.

— Тут не поспоришь, — соглашается Чарли.

— В общем, найди телефон. Мы добавим тебя в семейный чат сестер Шторм. Мы там все равно чаще всего тебя обсуждаем, — требует Харли.

— Этот дурацкий чат — как раз одна из причин, почему я вообще позволяю ему сдыхать.

— Ну давай, Мэтти. Будь частью команды, — просит Чарли, строя мне глазки.

— Ладно, ладно. Поищу его сегодня вечером, — сдаюсь я.

— Ура! — кричит Харли. — Ладно, мне пора, моя учебная группа пришла. Держите в курсе, как там сегодня выступит Шел. Люблю вас.

— Любим тебя, — хором отзываемся мы.

Чарли отключает вызов и прячет телефон в задний карман джинсов. Затем подходит ближе, пока я затягиваю подпругу на седле Луны.

— Ты куда это собралась? — спрашивает она.

— Просто прокачусь немного. Замоталась со всеми делами и давно не давала ей нормально побегать, а следующая неделя будет просто сумасшедшей.

— А что там такое?

— Буду заново набирать персонал. Обзвонила всех, кого мы уволили, но большинство уже нашли другую работу, так что придется проводить собеседования. Потом мы с Буном, папой и Кейбом перегоняем скот на зимнее пастбище, потому что, кажется, в этом году будут ранние снегопады. В четверг у меня встреча в банке, а еще должна приехать бригада, чтобы закончить покраску и герметизацию амбара. — Я загибаю пальцы, перечисляя дела. — Ты ведь подменишь Шелби на уроке по конкуру в понедельник?

— Ага, об этом не беспокойся, я все сделаю, — отвечает она.

— Вот и отлично. Еще на этой неделе к нам привезут четырех новых лошадей на постой. Возможно, тебе придется их принять, пока я буду на перегоне скота. Двум из них нужны тренировки. Все подробности должны быть у Джайлса.

— Поняла. Похоже, наше место наконец-то оживает, — весело щебечет Чарли.

Это уж точно.

Я глубоко вздыхаю и поднимаюсь в седло. Как же приятно снова дышать полной грудью, без вечной тревоги.

Чарли провожает нас из амбара, а затем машет рукой и идет к дому.

— Хорошей поездки! — кричит она вслед.

Я направляю Луну через ворота на тропу, которая ведет к лесистой северной границе ранчо. Когда лошадь достаточно разогревается, я пускаю ее в галоп.

Шины гудят по асфальту. Я еду на юг, в сторону Джексон-Хоул, а вдали, точно великаны, возвышаются заснеженные пики гор Титон. Дорога тянется вперед, вокруг раскинулись бескрайние просторы с пасущимся скотом и редкими перелесками. Обожаю эту дорогу, она обычно успокаивает мои вечно мечущиеся мысли. Самое время врубить старое кантри погромче и раствориться в музыке. Но сегодня выкинуть все из головы никак не получается.

Все мысли только о Мэтти Шторм.

Вчера она была просто невероятной. То, как легко она смеялась за куском пиццы и смаковала паршивое дешевое вино, словно это какой-то элитный нектар, просто завораживало. Ее глаза теплели, когда она говорила о матери, и вспыхивали сестринской заботой при упоминании Шелби и этих чертовых скачек вокруг бочек. А уж когда ее ладонь коснулась моей на столе и она несмело переплела свои пальцы с моими… Нас будто током прошило.

Она казалась… беззаботной. Словно помолодевшей.

Будто с ее плеч наконец свалился этот неподъемный груз — спасение семьи Шторм и всего их ранчо, которое она тащила на себе в одиночку.

Черт меня дери, но я горжусь собой, потому что, кажется, тоже приложил к этому руку. Я выбил покупку земли по цене выше рыночной, и это помогло облегчить участь Мэтти. Это сделал я. И пусть это моя работа — то, ради чего Холланд меня сюда и нанял, — если честно, мной двигало желание помочь Мэтти, а не угодить боссу. Надо с этим разобраться, нельзя терять хватку. Следующий этап расширения в «Айронхорс» будет жестким, и Холланду нужно, чтобы я выкладывался на полную. Я перед ним в долгу.

Теперь, когда я знаю, что у Мэтти и ее семьи все будет хорошо, можно наконец сосредоточиться на деле.

По крайней мере, в понедельник я точно возьму себя в руки, но сейчас я жутко отвлечен.

Мысли снова уносятся во вчерашний вечер, к лицу Мэтти, когда мы вернулись в «Уайлдхейвен Шторм». Я едва успел поставить машину на ручник, как она уже оказалась у меня на коленях — губы горячие, жадные, тело извивается под моими пальцами, словно ей мало, словно надо еще ближе, еще быстрее.

Господи, смотреть на нее, такую дикую и раскованную, когда она кончала прямо там, в кабине моего пикапа, впиваясь пальцами в мои плечи и глухо постанывая мне в шею… Это был самый крышесносный, самый интимный момент в моей жизни.

И да, я поехал домой с таким диким стояком, что хоть на стену лезь, но мне было плевать. Тот момент стоил всего на свете.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь как идиот, сворачивая на длинную подъездную дорожку к дому матери. Показывается маленький белый фермерский домик в окружении можжевеловых кустов, из каменной трубы вьется дымок. Нахлынули детские воспоминания: как я гонял на велике по этой пыльной дороге, строил шалаш на старом дубе и как сломал руку, когда перевернулся на садовых качелях. Я глушу мотор и выхожу. В воздухе пахнет корицей и фруктами. Зайдя в дом, я застаю маму на кухне: она помешивает в большой кастрюле что-то золотистое и липкое.

Она поднимает глаза, и ее лицо озаряется той самой улыбкой, что и всегда, будто я все еще тот маленький мальчишка, который вернулся с мороза после целого дня игр в лесу.

— Ну надо же, кого принесло, — говорит она, вытирая руки о фартук. — Ты припозднился. Я уж думала, ты забыл про мать.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Я бы никогда не забыл свою главную женщину. Просто немного отвлекся по дороге.

В ее глазах вспыхивает любопытство, но расспросами она пока не докучает.

— Поможешь мне разлить это варенье по банкам, пока не пригорело?

Мы работаем в привычном ритме, который оттачивался годами. Я разливаю горячее яблочно-грушевое варенье по банкам, она вытирает горлышки и закручивает крышки. Затем она по одной опускает их в кипящую воду для стерилизации. Через десять минут я аккуратно достаю их и ставлю остывать на решетку под окном. Мама проверяет пальцем каждую крышку, плотно ли присосалась, а я наблюдаю. Пахнет домом, пахнет детством.

Когда мы заканчиваем, она прижимает ладонь к пояснице и кряхтит.

— На сегодня, пожалуй, хватит. Ты не против съездить поужинать в город? После всей этой чистки и нарезки у меня начисто пропало желание готовить.

— Только если плачу я, — отвечаю я, снимая ключи с крючка у двери.

В итоге мы едем в «Снейк Ривер Гриль». Отличное место в Джексоне. Это уютное бистро в деревенском стиле с бревенчатыми стенами в старой части города, там приятный приглушенный свет и полно маминых любимых блюд.

Себе я заказываю стейк из лосятины на гриле, ей — обжаренного полосатого окуня, и мы берем бутылку красного вина на двоих, хотя она выпьет всего бокал.

Посреди ужина она откладывает вилку и смотрит на меня тем самым взглядом. Этим взглядом она раньше заставляла меня сознаваться во всем, от воровства печенья до прогулов школы.

— Ты выглядишь… хорошо, — говорит она. — Будто сбросил тяжелый груз с прошлого твоего приезда.

Я приподнимаю бровь.

— Груз?

— Стал счастливее, — поясняет она. — Словно что-то изменилось. В «Айронхорс» все настолько здорово?

— Так и есть, — признаю я и тянусь за бокалом. — Даже лучше, чем я ожидал. Холланд дал мне полную свободу действий. Я уже осваиваюсь на ранчо и знакомлюсь с работниками. У него отличная, крепкая команда. Поначалу они держались немного особняком, но, кажется, мне удалось их обаять.

Она улыбается.

— Я и не сомневалась, что у тебя получится.

— Мы собираемся расширяться. Вчера закрыли сделку по земле. Добавим еще одну арену и построим огромный тренировочный комплекс.

Мама кивает.

— Что ж, звучит здорово. Я горжусь тобой.

Эти слова цепляют меня сильнее, чем я ожидал.

— Спасибо, мам.

Возникает пауза, а затем она спрашивает:

— Значит, ты остаешься насовсем?

— Да, мам.

Ее улыбка становится еще шире.

— И это значит, что ты пустишь здесь корни?

В прошлый мой приезд мы обсуждали, что, если в «Айронхорс» все сложится, я планирую купить собственный участок и обосноваться здесь.

Я тихонько смеюсь.

— Да, я уже присматриваюсь. Официально пока ничего не оформлял, но есть несколько участков на примете. Пара к югу от «Айронхорс». И один чуть ближе к тебе.

Она отпивает вино.

— Все еще хочешь строиться?

Я киваю.

— Со временем. Хочу свой собственный дом. Не коттедж управляющего, не съемное жилье или квартиру. Что-то, где я продумаю каждую мелочь и возведу с самого фундамента.

Ее взгляд теплеет.

— И ты хочешь, чтобы он был рядом с «Айронхорс»?

— И рядом с тобой, — тихо говорю я. — Достаточно большой участок, чтобы поставить второй домик, если ты вдруг решишь уехать со своей старой фермы.

— Для меня?

— Да, мам. Я присматриваю пару сотен акров. Это огромная территория. Мы могли бы построить что-то полностью твое — достаточно близко, чтобы я мог заскакивать к тебе на ужин пару раз в неделю, но достаточно далеко, чтобы у каждого личного пространства хватало, — объясняю я.

Она некоторое время внимательно смотрит на меня.

— Пожалуй, я бы не отказалась. Когда-нибудь.

— Да? — я усмехаюсь. — Ловлю тебя на слове.

— Хорошо. А теперь выкладывай остальное, — говорит она, берясь за вилку.

Я хмурюсь.

— Остальное?

Она поднимает на меня глаза, отправляя в рот кусочек рыбы.

— Да. Колись. Я же знаю, что у тебя что-то еще на уме. Ты приехал сюда не только для того, чтобы поболтать о делах ранчо и недвижимости.

Я откидываюсь на спинку стула и выдыхаю.

Слишком хорошо она меня знает.

— Есть одна женщина, — говорю я наконец.

Ее глаза загораются, как рождественская елка.

— Я так и знала. Знала, что этот взгляд появился не из-за какой-то там крупной сделки. Рассказывай все.

И я рассказываю.

Я выкладываю ей все о Мейтленд Шторм — о том, как она выросла на соседнем ранчо и теперь управляет им, как на нее повлияла смерть матери и как она держится в седле на Луне, будто родилась на лошади. О том, какая она гордая, упрямая и самая умелая женщина из всех, кого я встречал. Рассказываю о большой, шумной семье Шторм — ее сестрах, бабушке с дедушкой и отце, которые до сих пор живут в том доме на ранчо. Говорю о грузе, который она тащит, но ни за что не покажет виду, о стенах, которые она возвела вокруг себя, и о том, как шаг за шагом я, кажется, пробиваюсь сквозь них.

Я умалчиваю о том, как она сходила с ума у меня в пикапе. Матери такие подробности знать ни к чему.

Но я рассказываю, как Мэтти смотрела на меня вчера вечером — словно увидела во мне не просто занозу с соседнего ранчо. Словно она наконец мне поверила. Или захотела поверить.

Пока я говорю, я ловлю себя на мысли, что речь идет не просто о женщине, с которой я пытаюсь подружиться ради выгоды. Я больше не хочу завоевать ее доверие только ради того, чтобы дожать сделку по земле.

Я хочу ее саму.

Ее.

Всю, до конца.

Это осознание разливается в груди — отчетливое, весомое и чертовски правильное.

— Кажется, я влюбляюсь в нее, — произношу я, скорее для самого себя.

Мама протягивает руку через стол и сжимает мою ладонь.

— Думаю, так и есть. У тебя это на лице написано, — говорит она, подбадривающе сжав мои пальцы, а затем отстраняется и садится ровнее. — И когда же я увижу эту счастливицу, которая покорила сердце моего сына?

Я качаю головой.

— Счастливец тут я. И тебе, возможно, придется немного подождать. У нас все только начинается, все еще такое хрупкое. Я просто надеюсь, что она подпустит меня к себе. Ей изрядно досталось. Бывший потрепал ей нервы, и она теперь не верит, что кто-то может остаться надолго.

— Так докажи ей, что останешься, — просто говорит мама. — Будь рядом.

Я киваю, сердце гулко стучит в груди.

Именно это я и собираюсь сделать.

После ужина мы гуляем по площади, мимо знаменитых арок из оленьих рогов и магазинчиков. Доходим до переулка Гэзлайт-Элли, чтобы мама могла заглянуть в кондитерскую Мерселл и набрать своего любимого домашнего шоколада. А потом я заказываю себе новую ковбойскую шляпу строго по размеру в мастерской «Энкаунтер».

Небо подернулось мягкими сумерками, над горами низко висит луна, пока мы возвращаемся к моей машине.

Мама берет меня под руку и прижимается к моему плечу.

— Ты вырос хорошим человеком, Кейсон Гэллоуэй, — говорит она. — Стал настоящим мужчиной.

Я целую ее в висок.

— Я все еще только учусь.

— У тебя получится.

Я утыкаюсь головой в ее макушку.

— У меня был чертовски хороший пример перед глазами.

Она кивает, но не говорит ни слова.

Да этого и не требуется.

Я нахожу свой телефон в верхнем ящике прикроватной тумбочки — он затерялся среди кучи старых чеков, резинок для волос и полупустых тюбиков с кремом. Разряжен в ноль, кто бы сомневался. Я даже не помню, когда в последний раз держала его в руках — месяца четыре или пять назад.

В нижнем ящике находится зарядный провод, и я включаю телефон у кровати. Экран вспыхивает, оживая. На нем тускло загорается красный значок зарядки. Я оставляю его в покое и иду быстро ополоснуться под душем, затем собираю волосы и спускаюсь вниз к ужину.

Когда я захожу на кухню, бабушка как раз достает из духовки противень с золотистым рыбным филе.

— Выглядит аппетитно, — говорю я, подходя к ней. — Помочь чем-нибудь?

Она ставит противень на гранитную столешницу и показывает на миску с уже нарезанным лимоном.

— Да. Сбрызни рыбу оливковым маслом и выжми сверху пару долек.

— Без проблем.

Она вытирает руки о цветастое кухонное полотенце и достает из шкафа два больших блюда. На одно выкладывает побеги жареной спаржи с запеченными томатами, слегка посыпая все крошкой козьего сыра. На другое добавляет запеченный сладкий картофель.

Мы с Чарли помогаем ей отнести все на стол. Отец с дедушкой уже сидят там и разглядывают свои тарелки с таким видом, будто пытаются понять, куда делось мясо.

— Спаржа? — ворчит отец, тыкая в нее вилкой.

— Да, — отвечает бабушка. — В ней полно клетчатки, фолиевой кислоты и калия. Это снижает давление и холестерин, а еще предотвращает появление тромбов.

Я переглядываюсь с Чарли, и мы обе поджимаем губы, чтобы не заржать при виде недовольной физиономии отца.

— Это форель? — добавляет дедушка, надрезая филе.

— Она самая.

— И нельзя было обвалять в сухарях и нормально пожарить? — бубнит он себе под нос.

Бабушка в шутку бьет обоих салфеткой.

— Не начинайте мне тут. Это свежая лососевая форель, ее поймали прямо в реке Снейк. Она полезная, в отличие от тех сосисок, которые Имма Джин вечно сует вам втихаря от меня.

Чарли прыскает от смеха:

— Выглядит и пахнет потрясающе, бабуль.

Я поддакиваю и пробую батат — мягкий, запеченный, с легкой ноткой корицы. Безумно вкусно.

— Хм… а это вкуснее, чем я думал, — бормочет дедушка через пару минут, отправляя в рот очередной кусок нежной рыбы.

Отец неохотно соглашается:

— Ну да. Ладно. Вполне неплохо.

— С вас что, облезет сказать «спасибо»? Не так-то просто приготовить диетическую еду вкусно. Я все кулинарные книги в библиотеке перерыла и пересмотрела кучу передач на поварском канале. — Бабушка выгибает бровь.

— Спасибо, мам, — говорит отец, а дедушка бурчит:

— Спасибо, дорогая.

Выходит натянуто, но достаточно искренне, чтобы бабушка улыбнулась.

— Ну, я только что говорила с Шелби. Они закончили в Шайенне пару часов назад.

Все тут же поворачиваются к ней.

— Она с Юпитером заняла второе место в финальном заезде, — объявляет Чарли с широкой улыбкой. — Заработала восемь тысяч шестьсот восемьдесят пять долларов.

— Ни хрена себе, — выдыхает отец, выпрямляясь в кресле. — Вот это моя девочка.

Дедушка тихонько свистит.

— Очень недурно. Настоящий класс.

— Аксель взял третье место в родео на быках, — продолжает Чарли. — А Ройс стал первым в лосо на скаку. Наша семья устроила там полное шоу!

Грудь распирает от гордости. Ничего не могу с собой поделать. Моя младшая сестра всего два года как ушла из профессионального спорта, но все еще способна навести шороху и привезти домой кругленькую сумму. Я ею восхищаюсь.

— Шелби сказала, что они поедут без остановок завтра вечером, сразу после церемонии закрытия, — добавляет Чарли. — Она хочет успеть к тренировке, которая у нее записана на понедельник. Безумие какое-то. Я говорила, что могу подменить ее.

Отец откидывается на спинку стула и удовлетворенно кивает.

— То, что Шелби берет призовые места, нам только на руку — клиентов на скачки вокруг бочек станет еще больше.

— Это точно, — соглашаюсь я, уже прикидывая все в уме. — Я сделаю небольшую заметку на нашем сайте. Выложу ее фото с Юпитером и наградной лентой, добавлю поздравление. Будет что показать людям, когда они зайдут во вкладку с тренировками.

— И видео закинь, — говорит Чарли. — Шелби скинула мне пару роликов, которые Кейб снял во время ее финального заезда. Клянусь, они с Юпитером там словно летят.

— Отлично, — бормочу я. — Скинь их мне на телефон.

Все за столом уставляются на меня.

— Прости. Ты сказала «скинь на телефон»? — переспрашивает Чарли.

Я раздраженно вздыхаю.

— Да. Он сейчас заряжается наверху.

— О, господи, какое счастье! Добро пожаловать в двадцать первый век. Наконец-то я смогу добавить тебя в наш общий чат! — громогласно радуется бабушка.

В глазах Чарли пляшут чертики.

— Тебе должно быть стыдно, что наша 69-летняя бабушка лучше разбирается в гаджетах, чем ты.

— Ой, отстань, — говорю я, закатывая глаза, а потом смотрю на бабушку. — И даже не думай добавлять меня в этот чат.

К тому времени как посуда была вымыта и убрана, а кухня блестела чистотой, в доме все притихло. Отец с дедушкой смотрели новости в гостиной, оба уже дремали в своих креслах. Бабушка что-то напевала себе под нос в швейной комнате, а Чарли собиралась уходить — у нее была запланирована встреча с Элиз в баре «Пьяная корова».

Я поднялась к себе и толкнула дверь пяткой, закрывая ее.

Первым делом я схватила фланелевую рубашку Кейсона, которая висела на изножье кровати. Она все еще пахла им, хотя запах уже начинал понемногу выветриваться. Я скинула джинсы и толстовку и натянула ее — мягкая ткань приятно согрела кожу.

Я подобрала с пола телефон, который зарядился уже до семидесяти двух процентов, и пролистала пропущенные сообщения и уведомления. Их было немного — несколько пропущенных от Харли, пара непрочитанных от Чарли и Шелби. Одно голосовое от Карла, которое я проигнорировала и удалила, даже не слушая.

Потянувшись к папке с документами, которую Кейсон дал мне на прошлой неделе, я достала его визитку и забила номер в контакты. Затем открыла новое сообщение и нашла его имя.

Прошло несколько секунд. На экране забегали точки.

Я улыбнулась, набирая ответ.

Я нажала на значок камеры и сфотографировала свою голую ногу так, чтобы в кадр попал подол его фланелевой рубашки, едва прикрывающий бедро.

Мой палец на мгновение замер над стрелкой отправки, прежде чем я решилась нажать ее и зажмуриться.

Поверить не могу, что я это отправила.

Пауза.

Я откинулась на подушки, расплываясь в улыбке от мысли о том, как он сейчас удивлен.

От этих четырех слов по спине пробежала приятная дрожь.

Щеки и шею тут же обдало жаром.

От мысли об обнаженном Кейсоне Галлоуэе по телу разлилась истома.

Я прикусила нижнюю губу, чувствуя, как забилось сердце.

Это заставило меня рассмеяться.

У меня перехватило дыхание.

Бедра инстинктивно сжались. Я плотнее завернулась в рубашку.

Позвоночник обдало холодом.

Я тяжело сглотнула, дыхание окончательно сперло.

Я смотрела на экран, пульс бешено колотился в ушах.

Я: Спокойной ночи.

Я спрятала телефон под подушку, поглубже зарылась в пахнущую им фланель и закрыла глаза.

Сон пришел быстро.

И сны мои были сладкими — спасибо сексуальному ковбою, который сыграл в них главную роль.

Когда я подъезжаю к усадьбе Уайлдхейвен Шторм, Мэтти уже ждет на крыльце. Небо за ее спиной окрасилось в нежно-розовый цвет, солнце опускается все ниже за горный хребет. На ней джинсы и блузка с длинным рукавом, на плече висит холщовая дорожная сумка, светлые волосы распущены и падают волнами. При виде нее сердце у меня в груди на миг замирает.

Она спешит к пикапу, из-под сапог летит гравий, а я выскакиваю из машины и обхожу ее, чтобы открыть перед ней дверь.

— Добрый вечер, красавица.

Она выгибает бровь.

— Вечер добрый, ковбой.

Я усмехаюсь.

— Ты налегке.

— Мне много не нужно на одну ночь, — говорит она, и ее губы трогает озорная улыбка.

Я хмыкаю, забираю у нее сумку и бросаю ее за сиденье. Наклонившись ближе, шепчу ей на ухо:

— Я бы вообще тебя забрал и никогда не отпускал.

Ее взгляд смягчается, и она садится в салон. Я закрываю дверь и возвращаюсь на место водителя. Замечаю, как Эвелин и Чарли подглядывают из окна дома, и подмигиваю им.

Оказавшись за рулем, я притягиваю ее к себе и целую. Это не быстрый поцелуй; о таком я думал с тех самых пор, как в последний раз прикасался к ней. Она со вздохом тает в моих объятиях, слегка сжав пальцами воротник моей рубашки.

Когда я наконец нехотя отстраняюсь, то прислоняюсь лбом о ее лоб.

— Ничего, что я краду тебя на целую ночь?

Она медленно и лениво улыбается.

— Да. Я обо всем позаботилась. Отец с дедом согласились помочь Чарли с вечерними делами по хозяйству.

У меня ползут вверх брови.

— Сами вызвались, значит?

Она фыркает.

— Ну, не совсем. Но им трудно мне отказать.

Я облизываю губы.

— Прекрасно их понимаю.

Она усмехается.

— А еще я согласилась забирать яйца из курятника следующие два месяца.

— Два месяца? Жестко. — Я откидываюсь на спинку сиденья. — Какая-то слишком суровая расплата за один вечер работы.

— Дедушка терпеть не может морозные зимние утра, — пожимает она плечами и отворачивается к окну, пока я сдаю назад, выезжая с дорожки. — А мне нормально.

— Ты хорошая внучка, — замечаю я.

Мы погружаемся в уютное молчание, пока я выруливаю на главную дорогу. Небо уже темнеет, наливаясь сумеречной синевой, последние лучи солнца едва цепляются за горизонт.

Проходит несколько минут, прежде чем она бросает на меня взгляд и хмурится.

— Ты пропустил поворот.

Я смотрю на дорогу, сдерживая улыбку.

— Знаю.

Она оглядывается через плечо.

— Айронхорс остался позади. Я думала, мы едем к тебе?

— К нам.

В ответ она снова удивленно приподнимает бровь.

— И куда мы едем?

— Хочу тебе кое-что показать.

Мэтти больше ничего не говорит, только слегка скрещивает руки на груди и разворачивается в кресле ко мне, не скрывая любопытства. Я продолжаю вести машину и, проехав еще километров восемь по дороге, поворачиваю налево на узкий проезд. Ничего особенного — просто гравий и земля, петляющие среди высоких сосен.

Белый знак, торчащий в траве у поворота, гласит: «Продается», краска на нем наполовину выцвела.

Она хмурит брови.

— Ты покупаешь землю?

Я пока не отвечаю, просто подъезжаю к потемневшей от времени деревянной изгороди и паркуюсь. Пикап рокочет и затихает, я глушу мотор и убираю ключи в карман.

— Пошли, — говорю я, толкая дверь. — Хочу тебе кое-что показать.

Она выскакивает из машины и идет за мной, ее сапоги шуршат по опавшей хвое. Мы не спеша идем по широкой тропе в тени высоких густых деревьев. Легкий ветерок шелестит в ветвях, принося с собой морозную прохладу ноябрьского вечера. Примерно через сто метров деревья расступаются, и мы выходим на тихую поляну. Чуть дальше раскинулся большой спокойный пруд, его поверхность поблескивает в угасающем свете.

Мэтти останавливается рядом со мной, разглядывая пейзаж.

— Ну как? — спрашиваю я, пряча руки в карманы. — Что думаешь?

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а затем снова переводит взгляд на пруд.

— Красиво, — тихо произносит она.

Я киваю.

— Вот и я так подумал. Сегодня утром я сделал предложение о покупке.

Она резко поворачивает голову.

— Что ты сделал?

— Ага. — Я радостно улыбаюсь. — Это рядом с Айронхорсом, близко к городу. Тут сорок гектаров. В придачу идет небольшой дом, но главное достоинство — вот это место.

Она делает несколько медленных шагов вперед, пруд отражает ее силуэт как зеркало.

— Ты серьезно?

— Вполне. — Я подхожу и встаю рядом с ней, теперь мой голос звучит тише. — Я подумал, что это отличное место, чтобы кое-что построить. Один дом для меня. Один для мамы.

Мэтти снова поворачивается ко мне, хлопая глазами.

— Для твоей мамы?

— Да. Хочу, чтобы она была ближе. Ферма слишком большая, ей тяжело справляться одной, и мне не нравится, что она там совсем одна. Раз уж я остаюсь здесь, в Уайлдхейвене, то хочу, чтобы и она была тут. — Я указываю за линию деревьев на пологий холм вдали. — Ее дом будет вон там. Этот холм достаточно далеко, чтобы мы не сидели друг у друга на головах, но близко, чтобы я мог за ней присматривать.

Мэтти прикладывает ладонь к глазам, защищаясь от света, и смотрит туда, куда я показываю.

— Думаю, куплю ей лошадь, — добавляю я, — или, может, квадроцикл. Что сама захочет, лишь бы было на чем ездить туда и обратно.

Она смеется, качая головой.

— Ну, ты обо всем подумал.

Я приподнимаю плечи.

— Старался. Хотел, чтобы мне было удобно добираться до работы в Айронхорс, но и ей чтобы было легко съездить в город. В кофейню, салон красоты, продуктовый. Она ведь оставляет все, к чему привыкла. Хочется, чтобы переезд дался ей легко.

Мэтти снова переводит взгляд на воду, на ее лице задумчивое выражение.

— Это потрясающе, Кейсон. Правда, мне очень нравится.

— Мне тоже. Теперь осталось только убедить ее на это пойти.

— Ты сделал предложение, даже не сказав ей?

Я киваю.

— Я упоминал, что присматриваюсь к этому участку, и надеялся, что она приедет посмотреть. Определенного «да» она мне не сказала, но и «нет» не ответила. К тому же, приедет она или нет, здесь будет мой дом.

— Я легко представляю тебя здесь, — говорит она.

В груди у меня немного отпускает.

— Я рад. Мне очень хотелось, чтобы ты это увидела. И чтобы тебе понравилось.

Мы стоим там еще несколько минут, наблюдая, как ветер гонит рябь по воде, а потом я провожаю ее обратно к пикапу. Стемнело окончательно, и на небе начинают проступать звезды.

Когда мы снова выезжаем на дорогу, я бросаю на нее взгляд.

— Проголодалась?

Она улыбается.

— Умираю с голоду.

— Вот и отлично. — Я постукиваю пальцами по рулю. — Я ведь не шутил, когда говорил, что хочу приготовить для тебя ужин.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Ты правда умеешь готовить?

— Да, мэм.

— Просто я еще ни разу не встречала ковбоя, для которого «приготовить ужин» не означало бы кинуть стейк на гриль и считать, что дело сделано.

Я притворно обижаюсь.

— К твоему сведению, я уже очень давно готовлю сам себе.

Она усмехается.

— Да неужели?

— Сама увидишь.

Мы добираемся до моего дома в начале девятого. Я отпираю дверь и пропускаю ее вперед. Включаю лампу, и от ее мягкого желтого света в комнате становится как-то по-особенному уютно. Хорошо, что я не поленился прибраться перед отъездом в Джексон. Посуда вымыта, полы подметены, белье убрано с глаз долой.

— Чувствуй себя как дома, — говорю я ей и иду на кухню.

Она бросает сумку возле дивана и идет за мной, после чего опирается о столешницу, пока я достаю сковороду.

— Чугун. Все серьезно, — замечает она.

— А то как же.

Она приподнимает бровь.

— Если честно, я вообще не знала, чего ждать. Думала, может, замороженную пиццу подсунешь.

Я смеюсь, наклоняюсь и быстро целую ее в губы.

— Без вариантов.

Я принимаюсь собирать ингредиенты: нарезанные грибы, капуста, красный лук, чеснок, болгарский перец и приправленные куриные бедрышки. Все это отправляется на сковороду обжариваться, а я тем временем откупориваю бутылку вина и наливаю ей бокал.

Она делает медленный глоток.

— Пахнет потрясающе.

— Надеюсь, и на вкус будет так же.

Ужин готов примерно через полчаса. Я аккуратно раскладываю все по тарелкам и поливаю соусом, который приготовил заранее. Мы садимся за маленький столик у окна, откуда над верхушками деревьев видна луна.

Она пробует первый кусочек и закрывает глаза.

— М-м-м, — стонет она. — Ладно. Твоя взяла.

— Твою мать. Я бы готовил для тебя каждый вечер, только бы слышать, как ты так стонешь.

Она открывает глаза и пристально смотрит на меня.

— Хватит так на меня пялиться, ешьте, мисс Шторм. Вам еще понадобятся силы.

От моих слов у нее вырывается тихий вздох, но она быстро приходит в себя и снова принимается за еду.

За ужином время летит незаметно — мы едим, смеемся и тихо разговариваем. Когда все съедено, я убираю со стола, настаивая, чтобы она отдыхала. Она пытается спорить, но в конце концов сдается и уходит со своей сумкой в ванную.

Пока она приводит себя в порядок, я подбрасываю дрова в печь и разжигаю огонь. Затем возвращаюсь на кухню и начинаю мыть посуду.

Когда через несколько минут она выходит, на ней нет ничего, кроме моей рубашки.

Она подходит к столу, чтобы налить себе еще вина из открытой бутылки, и задевает меня бедром.

— Я буду на диване, — тихо говорит она.

Я быстро закругляюсь, решив оставить посуду отмокать до утра. Нахожу ее на диване: она устроилась, поджав под себя ноги, и небрежно держит в руке бокал.

Я сажусь рядом, закинув руку на спинку дивана, и она без колебаний прижимается ко мне. Мои пальцы медленно, не торопясь, зарываются в ее волосы.

Она поворачивает голову и смотрит на меня.

— Спасибо за ужин.

— Спасибо, что надела эту рубашку, — отвечаю я, перебирая пальцами край, который едва прикрывает ее голое бедро.

Она мягко улыбается.

— Она уже почти перестала пахнуть тобой. Я надеялась, ты потрешься об меня и обновишь запах.

Охереть просто.

Я запускаю пятерню в ее волосы, слегка запрокидываю ее голову назад и впиваюсь в ее губы жестким поцелуем.

Он впивается в мои губы, жадно целуя, пока я развожу ноги и обхватываю его талию. Его руки блуждают по моему телу. Скользят под рубашку — его рубашку, — пока он медленно опускает меня на диван и нависает сверху. Моя голова откидывается на прохладную кожу, я вскидываю руки, запускаю пальцы в его шелковистые темные волосы и притягиваю ближе к себе. Он прижимается всем телом, и я отчетливо чувствую животом, как сильно он меня хочет. Меня окутывает тепло, идущее от печи, и его собственный жар.

Тело начинает дрожать от вожделения, я упираюсь правой ногой в диван и подаюсь вверх, отчаянно пытаясь стать еще ближе к нему.

Я выгибаю спину, и его фланелевая рубашка натягивается на моей ноющей груди. Я переложу ладони с его волос на спину, впиваясь пальцами в его мускулы.

У него вырывается горловой стон, когда он спускается поцелуями к шее, присасываясь и покусывая кожу на пути к моей груди.

Желание, захлестнувшее меня, застает врасплох. Я еще никогда не хотела мужчину так сильно. Мое тело еще никогда не прошибало таким током всего лишь от одного прикосновения. Мне безумно хочется изучить и зацеловать каждый сантиметр его кожи.

Я сжимаю его крепче, когда он расстегивает несколько верхних пуговиц, и его язык касается ложбинки на груди. Восхитительная дрожь проносится прямо по позвоночнику, когда он слегка зажимает зубами один сосок, одновременно лаская вторую грудь.

Боже, как же это хорошо.

Я приглушенно мурчу от удовольствия, пытаясь вытащить подол его рубашки из джинсов.

Услышав этот звук, он вскидывает голову и, прежде чем я успеваю возмутиться, приподнимается и практически с мясом рвет пуговицы на своей рубашке. Затем заводит руку за шею, хватает ворот футболки, рывком стягивает ее через голову и швыряет обе вещи на пол.

Я приподнимаюсь и начинаю нащупывать пуговицу на его джинсах, но он накрывает мою ладонь своей, останавливая меня.

— Мэтти, — хрипло произносит он.

Мое имя срывается с его губ как сдавленная просьба, и я понимаю: он дает мне секунду, чтобы я подтвердила, что действительно этого хочу.

Я целую его, втягивая его нижнюю губу своими, и он отпускает мою руку. Я медленно расстегиваю ему ширинку — он уже твердый и полностью готов, когда я запускаю руку под боксеры, чтобы освободить его.

Одной рукой я обхватываю его у основания, а другой уверенно ласкаю, проводя ногтем по напряженной жилке. Он вздрагивает в моих пальцах и, глядя на меня, начинает дышать тяжело и прерывисто.

— Детка, — бормочет он, и его ладони перемещаются к моей шее, крепко обнимая.

Он просит разрешения.

Я подаюсь вперед и слизываю каплю с его нижней губы, не прекращая ласку.

— Да, — выдыхаю я, и жар в его глазах едва не плавит меня на этом кожаном диване.

Он стонет, запуская пятерню в мои волосы. Я снова откидываюсь на подушки, и он расстегивает остальные пуговицы на рубашке, которая на мне надета.

Я бормочу что-то невнятное, когда его губы снова находят мою грудь. Я чувствую, что его самообладание держится на волоске, но он не торопится. Сминает и покусывает чувствительные холмики, одновременно стягивая фланель с моих плеч.

Раздев меня догола, он начинает покрывать мое тело поцелуями и укусами, спускаясь вниз в каком-то сумасшедшем темпе. Он ласкает каждый открытый сантиметр кожи, пока я не превращаюсь в дрожащий от нетерпения клубок нервов.

Добравшись до моих бедер, он осторожно разводит их в стороны и глухо, утробно рычит. Этот звук похож на задушенный крик, когда он видит, что я уже совсем мокрая и жду его. Он проводит пальцем по моей плоти, а затем подносит его к губам, слизывая мою влагу.

Я смотрю на его лицо, пока он разглядывает меня, полностью открытую для него. Его дыхание учащается, он со стоном произносит мое имя, и в следующий миг я чувствую его губы на себе.

Он раздвигает меня пальцами, и его язык начинает исследовать мою разгоряченную плоть.

Я подаюсь тазом навстречу, цепляясь за его волосы.

— Так хорошо, — стону я.

Волна желания проносится по спине, пока я наблюдаю за тем, как жадно он меня ласкает. Его язык скользит у входа, а затем поднимается выше, дразня налившийся узелок нервов.

Я стону его имя, и стоит ему слегка прикусить мой клитор, как я буквально взлетаю над диваном.

Каждое нервное окончание в теле вспыхивает, внутри все завязывается в тугой узел наслаждения, когда он вводит палец и начинает двигать им внутри.

Он не торопится, доводя меня до исступления губами, языком и руками.

Я впиваюсь пальцами в его волосы, удерживая там, где мне нужно, и приподнимаю бедра навстречу его языку, пока окончательно не начинаю дрожать и извиваться под ним.

Он переводит взгляд на мое лицо, не отрывая глаз, и добавляет второй палец. Я с придыханием выкрикиваю его имя, когда оргазм взрывается внутри меня, затапливая его рот и прошибая позвоночник мощным разрядом электричества.

Пока я лежу, пытаясь перевести дыхание и прийти в себя после этой вспышки экстаза, он поднимается с дивана и протягивает мне руку.

Я разглядываю его, стоящего передо мной. Широкие плечи. Мощная, мускулистая грудь. Рельефный пресс и сильные бедра. Этот мужчина чертовски хорош в одежде, но без нее он выглядит просто сногсшибательно.

Я беру его за руку и иду за ним в спальню.

Я опускаюсь на кровать, и он взбирается на меня. Его гладкая, обнаженная кожа прижимается к моей. Стараясь не придавить меня своим весом, он тянется к прикроватной тумбочке и выдвигает ящик. Достает фольгированный пакетик и разрывает его зубами. Он слегка приподнимается, но прежде чем успевает натянуть латекс, я подаюсь вперед и слизываю каплю прозрачной смазки с самого кончика. Его глаза вспыхивают, когда я обвожу языком головку его члена, а затем глубоко заглатываю его.

— Мэтти, — стонет он, когда я принимаю его до самого горла. — Детка, подожди.

Он берет мое лицо в ладони, и я выпускаю его изо рта, переводя на него взгляд.

Он прикусывает нижнюю губу и хрипит:

— Я долго не продержусь, если ты продолжишь, а мне нужно быть внутри тебя.

Его рука опускается, я откидываюсь на подушку, пока он достает презерватив из открытого пакетика и надевает его. Одним резким толчком бедер он полностью входит в меня.

— Боже мой, да, — только и удается выдохнуть мне.

Он перекидывает одну мою ногу через свое бедро, чтобы двигаться еще глубже и быстрее. Моя голова запрокидывается назад, ударяясь о изголовье, а пальцы намертво вцепляются в простыню по бокам.

Он наклоняется, целуя мою обнаженную шею, и это контраст его нежных поцелуев с неистовым, жестким ритмом окончательно сводит меня с ума.

Его дыхание становится частым и тяжелым, пока моя нога намертво обхватывает его талию.

— Ты такая узкая, Мэтти, это просто кайф, — рычит он, когда мои мышцы сжимаются вокруг него.

Он перехватывает мое бедро, толкаясь еще сильнее и быстрее.

Я отпускаю простыню и провожу ладонями по его бедрам, слегка царапая кожу ногтями, а затем впиваюсь ими в его ягодицы, крепко удерживая.

Из его груди начинают вырываться те самые хриплые, утробные звуки, по которым понятно, что он уже на пределе.

Я и сама снова близка к разрядке и отчаянно жажду финала. В этот момент он запускает руку между нами, лаская меня точно там, где нужно. Мое тело заходится в судорогах, и я хрипло кричу:

— Да, Кейс!

Он окончательно теряет контроль и начинает мощно вбиваться в меня, одновременно впиваясь в мои губы голодным поцелуем. Его оргазм взрывается внутри меня.

Мы лежим в тишине, слишком обессиленные, чтобы говорить. Руки и ноги переплетены, кожа блестит от пота, пока мы медленно возвращаемся в реальность. Я лежу под ним, принимая его вес, и легонько глажу его по спине сверху вниз.

— Кейс, — наконец шепчу я.

— А?

— Там курица осталась? — спрашиваю я.

Он вскидывает голову и смотрит на меня.

— Чего?

— Мы всю курицу съели?

В его глазах пляшут смешинки, когда он отвечает:

— Ты хочешь обсуждать курицу, пока я все еще внутри тебя?

Я пожимаю плечами.

— Я нагуляла аппетит.

Он наклоняет лицо к моему и слегка прикусывает мою нижнюю губу.

— Тогда пойдем я тебя снова покормлю. Надо заправиться перед вторым раундом.

Неделя пролетела как один миг. Строительство арены шло полным ходом. В среду мы утвердили заявку от подрядчиков из Джексон-Хоул, которых нам очень советовали, а в четверг они уже начали геодезическую съемку.

Мы с Карлой часами просиживали за графиками и бюджетом, пока Холланд летал в Кентукки, оставив все дела на меня.

Вечер четверга я провел в Уайлдхейвен Шторм. Поужинал с Мэтти и ее родными, а потом мы вдвоем сбежали в амбар и там тискались как пара озабоченных подростков. Она кончила, согнувшись раком над тюком сена, когда я трахал ее языком.

Это было самое запредельное зрелище в моей жизни.

В пятницу я вскочил ни свет ни заря, чтобы успеть на встречу с кредитным инспектором. Нужно было подписать все бумаги, оформить ипотеку и закрыть сделку по земле, а уже потом ехать на выходные на ферму.

Когда я подъезжаю к дому, мама возится на лужайке, сгребает листья.

— Я же для этого нанял садовников, — говорю я, подбегая к ней и забирая грабли.

Она вытирает лоб рукой в перчатке.

— Я сказала этим ребятам, чтобы до весны не возвращались.

— Почему? Они бы все сделали за тебя.

Она лишь плечами пожимает.

— Да я и сама не замечала, что тут такой кошмар с листьями, пока Хауи не привез тыквы и хризантемы, которые я заказывала. Вот я и вышла украсить двор ко Дню благодарения.

— Твои украшения с дороги все равно никто не увидит, — напоминаю я.

— Знаю. Но это не значит, что мне не хочется видеть аккуратный двор. Я-то его увижу, да и почтальон тоже.

Я качаю головой, понимая, что спорить с женской логикой бесполезно.

Я отправляю ее в дом, а сам заканчиваю сгребать и фасовать по мешкам всю опавшую листву. Потом подметаю крыльцо и дорожку, ведущую от дома к почтовому ящику у дороги.

Закончив, я умываюсь, и мы садимся за ужин, который она приготовила.

— Значит, на следующей неделе ты оформляешь права на свой новый участок, верно? — спрашивает она.

— Да, мам. Как раз сегодня утром подписал бумаги на кредит, — отвечаю я и беру булочку, чтобы собрать грибной соус, в котором плавает мой бифштекс.

— А деньги на строительство у тебя есть? — интересуется она.

Я киваю.

— Ага, я заложил эти расходы в сумму кредита. К тому же у меня есть неплохие сбережения.

— Хорошо. Просто чтобы ты знал: у меня лежат деньги, которые выплатили по страховке твоего отца…

— Мам, — перебиваю я, — эти деньги нужны тебе, чтобы спокойно жить дальше.

Она отмахивается.

— Ой, да брось. На что мне их тратить? За ферму все выплачено, и я получаю его пособие по социальному обеспечению.

— Они пригодятся на непредвиденные расходы. Налоги на имущество, страховка дома и машины, медицинские счета и вообще все, что не входит в обычную коммуналку и продукты. К тому же этот старый джип не вечен, — говорю я.

Я отламываю кусочек хлеба, макаю в тарелку и вдруг слышу тихое шмыганье носом. Поднимаю глаза.

— Мам? Все хорошо?

— Я просто… твой отец всегда сам этим занимался. Я даже не знаю, кому и сколько должна.

Я протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей.

— Все нормально. Счета сами придут, когда настанет срок оплаты.

— А вдруг не придут? Вдруг их пришлют на какую-нибудь его старую электронную почту?

— Мам, отец ушел не внезапно. Он знал, что умирает. И позаботился о том, чтобы тебе было как можно легче. В том числе оформил хорошую страховку. Тебе абсолютно нечего бояться, — заверяю я ее. — Давай сделаем так. Завтра я зайду в его кабинет, переберу все папки, наведу порядок и покажу тебе, где что лежит.

Она кивает.

— Слушай, у меня есть к тебе вопрос, — говорю я, переводя разговор на тему, которая точно поднимет ей настроение.

— Какой?

— Я подумал, что ты могла бы приехать на День благодарения в Айронхорс. Присцилла говорила, что с удовольствием приготовила бы праздничный обед вместе с кем-нибудь. Заодно я бы отвез тебя на участок, показал землю. — И я добавляю главный козырь: — И хочу познакомить тебя с Мэтти и ее семьей.

На ее лице отражается нерешительность. Но мне очень хочется, чтобы она согласилась. Я планировал остаться на День благодарения в Уайлдхейвене, но если она не приедет, я вернусь сюда. Я не оставлю ее одну в этот праздник.

Она оглядывается по сторонам.

— Я всегда готовила праздничный ужин здесь, на этой кухне.

— Я знаю.

Она глубоко вздыхает и медленно выдыхает.

— Наверное, мне пора привыкать к тому, что теперь все будет иначе.

Я ничего не отвечаю, просто жду ее решения.

Она смотрит мне в глаза.

— На День благодарения я приеду, но на Рождество буду дома.

Я улыбаюсь.

— Я тоже.

— Поверить не могу, что ты собираешься познакомить меня с девушкой, — говорит она, и ее голос заметно веселеет.

Честно говоря, я и сам немного удивлен, но мне хочется, чтобы они узнали друг друга. Я бы даже хотел когда-нибудь привезти Мэтти сюда, на ферму, и показать ей, где я вырос.

Все закрутилось так быстро. Будто еще всего пару недель назад мы сидели в кабинете адвоката, и я позвал ее на первое официальное свидание. А теперь она — первое, о чем я думаю, просыпаясь утром, и ее голос — последнее, что я хочу слышать перед сном.

Я влюбился совершенно незаметно для себя. Точно так же, как отец когда-то влюбился в маму, по его собственным словам.

Я уже на полпути от Джексона к Уайлдхейвену, а передо мной высятся горы Титоны, указывая дорогу. Я снова проверяю время и чуть сильнее давлю на газ.

Я не планировал возвращаться так рано. Я должен был помочь маме вытащить с чердака новогодние украшения и прибрать дом к праздникам. Марсия Гэллоуэй обожает это время года, для нее оно самое любимое. Она согласилась приехать в Айронхорс через неделю, чтобы провести День благодарения с Холландом и Присциллой. Однако она наотрез отказалась встречать Рождество где-либо, кроме фермы. Возможно, это наше последнее рождественское утро в старом доме, поэтому я хочу устроить для нее настоящий праздник, хоть нам обоим и будет тяжело без отца.

После украшения дома я собирался сводить маму на воскресный бранч, а потом рвануть в Уайлдхейвен Шторм, чтобы провести вечер с Мэтти. Но сразу после завтрака Холланд прислал мне короткое и ясное сообщение.

Никаких объяснений, только это требование явиться. Но я знаю, что когда он использует слово «обязательно», это ни хера не предложение. И вот теперь я в тридцати минутах от города, в самой чистой рубашке, какую сумел откопать в грузовике, и пытаюсь угадать, что за деловое предложение или силовые игры ждут меня на этой встрече. Что бы там ни было, дело крупное. Холланд Ладлоу чужим временем не разбрасывается.

И все же в груди глухо ворочается раздражение. Я так ждал встречи с Мэтти. Прошлой ночью, когда мы переписывались и разговор принял горячий оборот, я чуть было не прыгнул в грузовик и не помчался к ней. Будь я дома, а не в полутора часах езды, точно бы так и сделал. И мне стоило огромных усилий отменить нашу поездку верхом и перенести ее на среду — единственный свободный вечер, который нашелся у нас обоих.

Я заезжаю на парковку «Бакхорна» и отдаю ключи парковщику. Внутри стоит гул негромких разговоров, пахнет жареными стейками. Хостес провожает меня в дальний угол, где Холланд сидит за круглым столом с двумя мужчинами. Одного я узнаю сразу — это Джайлс Годвин, а вот второго… второго я не знаю.

Седовласый незнакомец одет безупречно: сшитый на заказ темно-синий костюм, накрахмаленная белая рубашка с расстегнутым воротом и лоферы, которые, похоже, стоят дороже моего грузовика. Поза у него расслабленная, но взгляд цепкий, и от его лощеной уверенности мои инстинкты мгновенно приходят в боевую готовность.

Холланд замечает меня и делает знак подойти.

— Кейсон, — окликает он меня при моем приближении, приподнимаясь ровно настолько, чтобы пожать руку. — Рад, что ты добрался.

— Взаимно, — отвечаю я и киваю Джайлсу. — Рад снова видеть.

— Я тоже, — искренне улыбается Джайлс. — Надеялся, что ты присоединишься.

Следующим поднимается незнакомец и протягивает руку.

— Стэнхоуп Маршалл. Из Нью-Йорка. Очень приятно.

— Кейсон Гэллоуэй, — отвечаю я на рукопожатие.

Хватка у него крепкая, а улыбка вежливая и располагающая.

Холланд жестом предлагает мне сесть, а затем подзывает официанта. Бегло изучив меню, мы делаем заказ, и Холланд просит принести их лучший бурбон «Блэнтонс».

— Стэнхоуп прилетел с Восточного побережья, — объясняет Холланд, пока официант ставит передо мной стакан. — На этой неделе мы с ним закрыли сделку. Купили двухлетнего чистокровного жеребца по кличке Секрет Фараона. Из линии Секретариата.

Я моргаю.

— Серьезно?

— Абсолютно, — с гордостью подтверждает Стэнхоуп. — Двадцать два миллиона. И он стоит каждого чертового цента. Жеребчик уже показывает класс на дорожке, а его племенной потенциал просто зашкаливает. Холланд сделал чертовски умную инвестицию.

Я перевожу взгляд на Холланда, который скромно качает головой, но эта напускная скромность никого не обманет.

— Мы строим будущее, — заявляет он. — И это будущее включает в себя ультрасовременный тренировочный комплекс. Арены. Конюшни для кобыл. Манежи для случки. Полномасштабное предприятие.

Я медленно киваю, и общая картина начинает складываться. Мы расширяемся еще сильнее. А значит, нам нужно пополнение в команде.

— То есть наше расширение только что стало еще масштабнее, — подвожу я итог.

— Именно. — Холланд приподнимает свой стакан в сторону Джайлса. — И я рад сообщить, что после долгих обсуждений и жестких переговоров Джайлс согласился перейти в Айронхорс. На полный день. Начиная со следующей недели. Как раз тогда, когда прибудет Секрет Фараона.

Джайлс расплывается в такой широкой улыбке, какой я у него еще ни разу не видел. Он сразу будто помолодел лет на десять.

— Это невероятная возможность, — делится он. — Современное оборудование, лошади мирового класса, да и, честно говоря, зарплата, которую предложил Холланд, очень упростила мне выбор.

— Ты это заслужил, — вставляет Стэнхоуп. — Я работал с Джайлсом уже на трех разных проектах, и лучшего специалиста не найти. Он именно тот человек, который нам нужен, если мы хотим побороться за Кентукки Дерби в следующем году.

— Спасибо на добром слове, — Джайлс коротко смеется, а затем смотрит на меня. — Все закрутилось очень быстро, но я воодушевлен. Знаю, что у тебя большие планы на Айронхорс, и чертовски горд стать частью этого дела.

Я выдавливаю улыбку и поднимаю свой стакан.

— Что ж, тогда за будущее.

Все чокаются стаканами. Настроение у всех праздничное. Подают стейки и омаров с картофелем, украшенным черной икрой, и Стэнхоуп пускается в рассказ о Саратоге и о том, как племенной жеребец какого-то магната из хедж-фонда потерял подкову прямо посреди заезда. Все хохочут. Я тоже киваю и улыбаюсь в нужных местах.

Но внутри у меня все так и переворачивается.

Потому что, хоть я и безумно рад за Холланда и знаю, что Джайлс станет отличным приобретением для команды Айронхорс — тренер он просто чертовски крутой, — мои мысли уже унеслись на несколько километров дальше, в Уайлдхейвен Шторм.

Мэтти это точно не понравится.

Она еще не знает, что вот-вот потеряет своего главного тренера. Единственного надежного человека, на которого она могла опереться во всем том хаосе, что творился весь последний год. Единственного сотрудника, за которого она дралась зубами и ногтями, когда ей пришлось уволить всех остальных. И если я хоть немного ее знаю, она примет это на свой счет. Расценит как очередное предательство. Как еще один гвоздь в крышку гроба того наследия, которое она изо всех сил пытается сохранить.

Я разглядываю янтарную жидкость в своем стакане и пытаюсь просчитать, насколько сильным будет этот удар.

Джайлс слегка наклоняется ко мне.

— Мне и самому тошно оставлять Мэтти в такой момент. Правда тошно. Но я с самого начала говорил ей, что эта подработка — не навсегда. Я сделаю несколько звонков, поспрашиваю у знакомых. Постараюсь, чтобы она нашла толкового человека на мое место.

— Значит, она вообще ничего не подозревает?

Он качает головой.

— Я поговорю с ней завтра.

— Давай лучше я сначала с ней поговорю. Я сам хочу ей все сказать.

— Ну хорошо, — соглашается он и хлопает меня по плечу. — Не переживай так. Мэтти девчонка разумная, да и покрепче будет, чем кажется со стороны.

— Это точно, — отвечаю я, и это не просто дежурные слова. — И все же… момент мог бы быть и поудачнее.

Джайлс кивает.

— Он всегда мог бы быть поудачнее.

Холланд берет вилку и принимается за стейк.

— Я понимаю твои опасения, Кейсон. Но мы оба прекрасно знаем, что Уайлдхейвен Шторм — не место для профессионала уровня Джайлса. То, что мы создаем здесь, — это мировой класс. Это бизнес, который приносит прибыль. И мы никого не переманиваем. Мы просто нанимаем лучших. Люди постоянно меняют планы, увольняются и двигаются дальше. Это обычная часть ведения бизнеса. Ничего личного.

Вслух этого никто не произносит, но скрытый смысл тяжелым грузом повисает над столом. Потеря для Мэтти — это выигрыш для Айронхорс.

И, похоже, волнует это только меня одного.

Я извиняюсь и на минуту отхожу в мужскую комнату. Плещу в лицо холодной водой. Вцепляюсь в раковину.

Для меня это уже не просто бизнес. Это стало личным, и это пугает меня до чертиков.

Я приехал в Уайлдхейвен с конкретной целью — превратить ранчо Айронхорс в ведущее коневодческое хозяйство и построить дом для себя и мамы. Я был сосредоточен только на этом, и мой план был предельно ясен.

Но я никак не рассчитывал встретить Мейтленд Шторм.

Когда она появилась в моей жизни, все изменилось. Где-то между стопками текилы и случайными танцами, между ее осторожной улыбкой и яростным блеском в глазах, я поймал себя на том, что перестал рассуждать как бизнесмен и начал думать просто как мужчина.

Я не хочу делать ей больно.

А теперь, по моей вине или нет, ей будет больно.

К тому времени как я возвращаюсь за стол, Холланд уже заказал на всех десерт и вовсю объясняет планировку тренировочного комплекса. Стэнхоуп и Джайлс внимательно слушают. Я сажусь на свое место, беру бутылку и наливаю себе еще.

Остаток вечера я держу свои мысли при себе. Позволяю Холланду расписывать новые контракты на разведение и партнерство с синдикатом в Кентукки, а Стэнхоупу — объяснять новую стратегию продвижения, которую разработает его фирма в Нью-Йорке. Все это впечатляет.

Это совершенно другой уровень.

После десерта — пирога с пеканом и бурбоном — Стэнхоуп прощается, торопясь на ночной рейс до аэропорта Кеннеди. Джайлс задерживается еще ненадолго, болтая с Холландом о скачках, жеребятах и уходе за пастбищами.

Когда он наконец поднимается, чтобы уйти, он дружески хлопает меня по плечу.

— Ну, я пошел. Мне завтра спозаранку быть в Уайлдхейвен Шторм. Буду ждать от тебя весточки, прежде чем положу ей на стол заявление об уходе.

Я жму ему руку.

— Спасибо за это.

Я все еще вожусь на кухне, складывая посуду возле раковины, когда снова кошусь на телефон.

Пусто.

Все та же тишина, которая пялится на меня с тех пор, как двадцать минут назад закончился ужин.

Кейсон обещал написать. Сказал, что извиняется за отмену, мол, возникло срочное дело. Мы перенесли все на среду — целых два дня ждать, — но мне все равно обидно. Я так ждала этого вечера. Похоже, даже слишком. Утром специально подольше возилась с прической, выбрала блузку с небольшим декольте и даже надела сексуальное белье. Только для него.

Дура.

Господи, я никогда не была такой девчонкой. Из тех, что переживают из-за шмоток или проверяют телефон каждые пять минут в ожидании сообщения от парня. Я будто за одну ночь превратилась в Чарли.

— Ты так гипнотизируешь эту штуку, словно то, чего ты ждешь, сейчас чудесным образом там материализуется. Если придет сообщение, он звякнет, в курсе? Кончай психовать, — бросает Чарли, споласкивая тарелку рядом со мной.

— Я не психую, — вру я. — Просто проверяю, не написала ли Шелби. Хотела узнать, выехали они из Шайенна или нет.

Чарли хмыкает.

— Ты про ту Шелби, которая больше часа назад скинула в общий чат фотки из грузовика Кейба, где она хвастается чеком и новой лентой? Про эту Шелби?

Я со вздохом закатываю глаза и с легким стуком ставлю тарелку.

— Ладно. Я жду весточки от Кейсона.

Чарли расплывается в улыбке.

— То-то же.

У меня нет сил на пикировки. В груди тяжелым грузом осело разочарование, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Не то чтобы у нас были какие-то грандиозные планы. Собирались просто покататься на лошадях. Но я так предвкушала эту встречу. А за последний год я мало чему радовалась, так что это чувство для меня в новинку, и я просто не знаю, куда себя деть.

Я вытираю руки, когда телефон наконец оживает и начинает звонить.

Ну наконец-то.

Сердце пропускает удар, в животе сладостно ноет. Я хватаю трубку со столешницы, уверенная, что увижу имя Кейсона.

Но это не он.

Звонит Карл.

Я едва не оставляю звонок без ответа. Палец уже тянется смахнуть «Отклонить».

Но что-то заставляет меня коснуться экрана и ответить.

— Привет, Карл. Что тебе нужно? — спрашиваю я резким, сухим тоном.

— Мне нужно тебя увидеть, — тараторит он быстро, взволнованно. — Я в городе.

Я прикрываю глаза и прислоняюсь бедром к столешнице.

— Карл, если это насчет нас…

— Нет, — перебивает он. — Это насчет ранчо. Клянусь.

Это заставляет меня насторожиться.

— Насчет ранчо?

— Да, — уже тише говорит он. — Слушай, по телефону я ничего объяснять не буду. Ты должна увидеть это своими глазами.

— Увидеть что?

Он колеблется.

— Мне просто… мне нужно, чтобы ты мне поверила, Мэтти.

Поверила ему. Ну да. Будто я мало этого слышала.

Я перевожу взгляд на Чарли, которая увлеченно вытирает столовое серебро и складывает его в выдвижной ящик под кухонным островком, а затем снова подношу телефон к уху.

— Ты мне почти ничего не объяснил, Карл.

— Знаю. Все я знаю. Но это правда важно. Встреться со мной в «Бакхорне». Всего на десять минут. Больше я тебя не задержу. Пожалуйста.

В «Бакхорне»? Странное место для обсуждения дел ранчо. Это самый пафосный ресторан в городе, дорогущий стейк-хаус, где собираются люди в пиджаках и с большими деньгами. Карл обычно по таким заведениям не ходит.

— Ты тащишь меня в стейк-хаус ради какого-то романтического жеста? — скептически уточняю я. — Потому что видит бог, Карл, если там будут цветы или…

— Не будет, — быстро перебивает он. — Клянусь. Ничего такого. Сама увидишь, когда приедешь.

Я медлю. Разум твердит остаться дома, но чутье — то самое, которое отлично знает Карла и улавливает тревогу в его голосе, — подгоняет ехать. В итоге я поддаюсь интуиции и поднимаюсь наверх, чтобы переодеться во что-то более приличное, чем топ на лямках и домашние штаны.

— Буду через пятнадцать минут, — бросаю я и вешаю трубку, пока не передумала.

Я быстро натягиваю джинсы, блузку и сапоги — те самые, которые приготовила для прогулки с Кейсоном. Снимаю с волос резинку, прочесываю их пальцами и крашу губы блеском. Выхватив из шкафа куртку на овчине, я спускаюсь обратно.

— Ты куда это? — спрашивает Чарли, провожая меня взглядом.

Я снимаю ключи с крючка и прячу телефон в карман.

— Я ненадолго. Нужно кое-что проверить.

— О, так ты все-таки дождалась сообщения! — кричит она мне вслед. — Не делай ничего такого, чего не сделала бы я, сестренка!

«Бакхорне» светится в темноте ноябрьской вайомингской ночи точно фонарь, его окна разливают теплое янтарное сияние из-за тяжелых каменных стен. Я паркуюсь через два места от грузовика Карла и замечаю его у самого входа — он стоит, скрестив руки на груди, и так бешено мерит шагами пятачок, как делает всегда, когда из последних сил пытается не сорваться.

Когда я подхожу ближе, он выпрямляется и натягивает дежурную улыбку.

— Спасибо, что приехала.

— Я здесь, Карл. А теперь выкладывай, ради чего все это.

Он кивает в сторону двери.

— Пошли. Мы просто выпьем по стаканчику.

Я застываю на месте.

— Погоди. Ты притащил меня сюда, чтобы просто выпить?

— Все не так, как ты думаешь, — говорит он, беря меня за руку.

Я тут же отдергиваю ладонь.

— Карл, видит бог…

— Мэтти, я тебе не наврал, — настаивает он. — Ты сейчас сама все поймешь. Просто… иди за мной.

Заходить внутрь мне совершенно не хочется. Каждое подсознательное чувство так и вопит, что это какая-то подстава. Но сапоги упрямо шагают вперед, и я послушно иду за ним сквозь тяжелые деревянные двери в полумрак обеденного зала, где пахнет просто божественно — чем-то сладким, дымным, хорошим стейком и бурбоном.

Хостес приветливо улыбается, готовая нас проводить, но Карл отмахивается:

— Мы просто займем столик у бара.

Она кивает, и он идет впереди.

Нервы у меня натянуты до предела, пока мы лавируем между столами с нарядной публикой: мужчины в отутюженных костюмах, женщины в жемчугах, влюбленные парочки держатся за руки и наслаждаются романтическим ужином при свечах. Мы заворачиваем к бару, и Карл подводит меня к высокому столику на двоих в самом углу.

Я тянусь к стулу, но Карл кладет ладонь мне на поясницу и мягко направляет к противоположному сиденью.

К тому, что развернуто лицом ко всему залу.

— Карл, какого хрена здесь происходит?

Он не отвечает. Лишь снова натянуто улыбается.

— Просто присядь.

Я опускаюсь на барный стул, сердце бешено колотится о ребра. Смотрю, как Карл подходит к стойке и заказывает выпивку. Он стоит ко мне спиной.

И тут я бросаю взгляд налево.

И каменею.

За круглым столом в другом конце зала сидит Холланд Ладлоу. Рядом с ним Кейсон — в руке стакан, голова чуть опущена. Еще там сидит какой-то незнакомый мне мужчина, а прямо напротив Кейсона — Джайлс Годвин.

В животе завязывается тугой узел.

Отсюда мне не слышно их разговора, но общая атмосфера и так понятна — расслабленная, праздничная. Холланд хохочет, разливая что-то из бутылки. Кейсон наклоняется и что-то говорит Джайлсу, тот кивает в ответ.

Затем они поднимаются.

Незнакомец жмет всем руки, извиняется и уходит. Я провожаю его взглядом, пока он идет к стойке хостес. Девушка уходит за его курткой, а он утыкается в телефон. Когда он скрывается за деревянной дверью, я снова перевожу взгляд на их столик.

Джайлс что-то говорит Кейсону и хлопает его по плечу.

Но до меня доносится именно голос Холланда — громкий, уверенный, раскатистый.

— Добро пожаловать в команду, — заявляет он с улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах. — «Айронхорс» рад тебе.

Я смотрю во все глаза. Сижу не шевелясь, пока в голове вихрем проносятся мысли.

Возле меня снова вырастает Карл с двумя тумблерами в руках. Один он ставит передо мной, но я даже не тянусь к нему. Мой взгляд намертво прикован к сцене в глубине зала.

— Вот это тебе и нужно было увидеть, — тихо произносит он. — Я же говорил, что ему нельзя верить.

Я молчу. Просто не могу вымолвить ни слова. В ушах звенит. В груди все сдавило.

Кейсон… он ведь сказал, что вынужден отменить встречу из-за какого-то срочного дела. Обещал написать позже. Сказал, что увидимся в среду.

Но он ни словом не обмолвился об этом. Не сказал, что собирается ужинать с моим тренером лошадей. Что он помогает Холланду увести Джайлса прямо у меня из-под носа.

— Не верю, — выдыхаю я.

— Я тоже сначала не поверил, — Карл наклоняется ближе. — Я был в кафе через дорогу, когда заметил Джайлса на тротуаре. Выскочил перехватить его, хотел предупредить, что завтра утром немного задержусь — собирался посмотреть дом, который сдают в аренду. И тут вижу Холланда с этим богатеем. Они ждали Джайлса перед входом. Пожали руки и зашли внутрь.

Я тяжело сглатываю, не сводя глаз с этой троицы.

— Я зашел следом и сел прямо тут, пытался подслушать, о чем они толкуют. Потом приехал Гэллоуэй. Когда официант принес им горячее, я разговорился с ним, спросил, что там за балаган. Он обмолвился, что они обмывают крупную сделку и нанимают одного из парней на работу. Вот тогда я и решил тебе звякнуть.

В другом конце зала трое мужчин снова жмут друг другу руки, все так же улыбаясь. Снова чокаются.

— Не понимаю. Зачем им сдался Джайлс?

— Они займутся лошадьми.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— В каком смысле?

Он вздыхает.

— По городу уже вовсю слухи ходят. Поговаривают, Холланд хочет отдать часть земель «Айронхорс» под конное ранчо. Что они активно скупают лошадей. А вчера я заметил геодезистов на том участке, который ты им продала, ну и поспрашивал. Сказали, что работают на подрядчиков из Джексона, и там затевается масштабный проект — будут строить крытый и открытый манежи и все такое.

Ощущение такое, будто меня с размаху ударили под дых.

— Что? И ты молчал?

— Собирался рассказать, когда разузнаю все подробности. И найду доказательства. Но тут я увидел Джайлса и…

— А я думала, я ему небезразлична, — шепчу я, скорее самой себе.

Желваки на лице Карла ходят ходуном.

— Да уж, таким парням, как он и Ладлоу, важно только одно. Бабки. И им плевать, через кого придется перешагнуть ради этого.

Я медленно поднимаюсь, тело словно задеревенело. Руки дрожат, и я судорожно разглаживаю ладонями джинсы.

— Мне пора.

Карл не пытается меня удержать. Лишь смотрит на меня с сочувствием в паре глаз.

— Мне жаль, Мэтти. Правда.

Я иду мимо бара, мимо чужого смеха, спиной ощущая всю тяжесть обрушившегося на меня предательства. Я не смотрю на Кейсона, который как раз подходит к хостес. Я просто не вынесу его взгляда, когда он поймет, свидетельницей чего я стала.

— Мэтти? — удивленно доносится его голос мне вдогонку, когда я толкаю двойные двери.

Но я даже не оборачиваюсь.

Ледяной воздух бьет по лицу, точно пощечина, и я срываюсь на бег.

— Мэтти, постой!

Я заскакиваю в грузовик, блокирую двери и завожу мотор. Врубаю передачу и с силой вжимаю педаль газа в пол, с пробуксовкой пролетая мимо него, пока он оглядывает парковку.

Слезы застилают глаза, стоит мне выехать на шоссе.

На соседнем сиденье надрывается телефон. Я даже не смотрю на экран. Это либо Кейсон, либо Карл, а я сейчас ни с одним из них говорить не хочу. Мне хочется просто ехать.

И я еду.

Пока не кончаются слезы.

Я стою на парковке и провожаю взглядом габаритные огни ее грузовика, когда она сворачивает на дорогу, ведущую вон из города.

Она не оглядывается. Не сбавляет скорость. Даже не колеблется. Просто резко закладывает руль влево и бьет по газам.

И у меня внутри все обрывается.

Сука.

Что сейчас произошло?

Я выхватываю телефон из кармана, нажимая на ее имя быстрее, чем успеваю сообразить. Один гудок. Второй.

И автоответчик.

Я глухо матерюсь и сильнее сжимаю трубку, сдерживая желание швырнуть ее через всю парковку.

Она нас видела.

Видела абсолютно все.

Но сколько она услышала?

Блять. Да какая уже разница. Рукопожатия, поздравительные хлопки по плечу. Джайлс, сидевший с нами за одним столом… картина вырисовывалась предельно ясная, даже без слов.

Я стискиваю зубы.

Я совсем не хотел, чтобы она узнала об этом вот так. Я планировал рассказать ей сам. Завтра. Да черт возьми, хоть сегодня вечером. Я как раз подумывал поехать к ней на ранчо сразу после этой встречи, чтобы поговорить. Но это? Увидеть, как ее тренер жмет нам руки? Смотреть, как я обмываю сделку, о переговорах по которой она даже не подозревала?

Для нее это выглядело как чистой воды предательство.

Хотя им не являлось.

Я хожу взад-вперед, взъерошивая волосы пальцами, и лихорадочно соображаю, что делать. Поехать за ней или дать ей остыть? Через пару мгновений я понимаю, что нужно ехать следом. Я разворачиваюсь к стойке парковщика, как раз когда двери ресторана распахиваются.

И наружу выходит Карл.

От одного его вида у меня кровь закипает в жилах.

На его физиономии играет эта мерзкая, самодовольная ухмылка — и это выражение лица говорит мне все, что нужно, еще до того, как этот ублюдок открывает свой рот.

— Я так и знал, что тебе нельзя верить, — с глухим рычанием цедит он, шагая ко мне с таким видом, будто гордится своей ролью в этом дерьме.

Мои кулаки сами собой сжимаются.

— Надо было сразу догадаться, что это твоих рук дело, — бормочу я. — Джайлс проболтался? Ты заманил сюда Мэтти?

Карл равнодушно пожимает плечами.

— Ей нужно было открыть глаза на правду.

Я делаю шаг к нему, чеканя слова тихим, натянутым голосом:

— Ах ты сукин сын. Думаешь, таким способом вернешься в ее жизнь? Манипулируя ей?

Он коротко смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья.

— Называй это как хочешь, но не я лыбился как кретин и цедил дорогой бурбон, уводя Джайлса прямо у нее из-под носа. Ты здесь не святоша, Кейсон. Думаешь, это я ей манипулирую? Ты поиграл ее чувствами только ради того, чтобы прибрать к рукам ее землю, ее тренера и пустить ее по миру.

У меня раздуваются ноздри. Требуется колоссальное усилие воли, чтобы не заехать кулаком прямо ему в челюсть. Я сжимаю пальцы еще сильнее, так что ногти врезаются в ладони.

В этот момент двери снова открываются, и на улицу выходит Холланд, а следом за ним Джайлс. За ними потянулись еще несколько посетителей, о чем-то переговариваясь и посмеиваясь. Меньше всего мне сейчас нужен публичный скандал.

Холланд переводит взгляд с меня на Карла.

— Все в порядке, Кейсон? — спрашивает он.

— Все нормально, — бросаю я, качая головой, и собираюсь уйти.

Но Карл просто не может заткнуться.

— Ты ее не стоил, — бросает он мне в спину.

Я останавливаюсь и медленно разворачиваюсь, вырастая прямо перед его носом. Сквозь стиснутые зубы я отчетливо, выделяя каждое слово, произношу:

— Нет. Это ты ее не стоил.

Его ухмылка на мгновение кривится.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь на каблуках и ловлю на себе взгляд Джайлса. Тот хмурится — скорее всего, пытается сообразить, что тут только что устроил Карл.

Я шагаю к парковщику и киваю, чтобы мне подогнали грузовик. Парень трусцой убегает за машиной, а я прячу руки в карманы, меня все еще трясет от злости.

Когда машина подъезжает, я запрыгиваю в кабину и держу курс прямиком на Уайлдхейвен Шторм.

Потому что, как бы сильно она ни злилась и что бы она там ни увидела, она заслуживает услышать правду лично от меня.

Дорога кажется бесконечной. В голове полнейшая каша из мыслей о том, что мне следовало сделать иначе. Надо было рассказать ей об этом ужине сразу, как только позвонил Холланд. Надо было четко обозначить, какие планы у «Айронхорс» на ту землю, которую мы выкупали. Вообще, следовало настоять на разговоре еще до того, как были подписаны какие-либо бумаги.

Но какая-то часть меня понимала: поступи я так, она бы ни за что не согласилась на продажу. А раскрывать свои карты мы были не обязаны. При любой другой сделке с недвижимостью я бы ни слова не пикнул.

Это был просто бизнес, ничего личного.

Я с размаху бью кулаком по рулю и едва не слетаю с дороги.

Я никогда еще не оказывался в такой ситуации. Потому что в ту самую секунду, когда Мэтти Шторм поцеловала меня, пока я нес ее в спальню, это перестало быть просто бизнесом. Это стало личным.

А теперь?

Теперь она считает, что я ничем не лучше Карла. А может, и хуже.

Я подъезжаю к ранчо. В большом доме темно, лишь в переднем окне колышется отблеск работающего телевизора. На подъездной дорожке стоит пикап, но не ее. Я сканирую взглядом территорию — ее машины нигде не видно.

Глушу мотор, спрыгиваю на землю и поднимаюсь на крыльцо. Стучу дважды.

Спустя мгновение в дверях появляется Чарли. На ее лице написано удивление.

— Кейсон?

— Привет, Чарли. Ты не знаешь, где Мэтти?

В ее глазах мелькает замешательство. Она приоткрывает сетчатую дверь и выходит на крыльцо.

— Я думала, она с тобой.

Я качаю головой.

— Нет. Я видел ее в городе, но она умчалась на машине прежде, чем я успел ее перехватить.

Взгляд Чарли сужается, она скрещивает руки на груди.

— Что ты натворил?

Я расправляю плечи.

— Отвечай. Она застукала тебя с другой бабой или типа того?

— Блять, нет, — отрезаю я, и это выходит громче, чем я планировал.

— Что тогда стряслось? Потому что за ужином она каждые пять минут гипнотизировала телефон в ожидании твоего сообщения. Когда мобильник наконец зазвонил, она пулей переоделась и выскочила за дверь. Я решила, что вы устроили какое-то позднее романтическое свидание.

Я тяжело вздыхаю.

— Звонил не я. Должно быть, это Карл. Он увидел меня в ресторане с Холландом и Джайлсом.

Она хмурится.

— С Джайлсом? А с ним-то вы с какого перепугу ужинали?

Я встречаюсь с ней взглядом. Мы молча смотрим друг на друга, пока она пытается переварить услышанное. В этот момент дверь снова открывается, и на пороге появляется Альберт Шторм.

— Чарли? Кейсон? Что тут у вас происходит?

Она поворачивается к нему.

— Он приехал за Мэтти. Судя по всему, Карл застукал его в городе с Холландом и Джайлсом и набрал ее.

Взгляд Альберта переводится на меня, и я вижу секунду, когда до него доходит вся суть.

— Шел бы ты домой, сынок.

— Я хочу…

Он не дает мне договорить.

— Я передам ей, что ты заезжал.

Чарли резко поворачивает голову обратно ко мне.

— Так, чего я не знаю?

Я игнорирую ее вопрос и вместо этого прошу:

— Чарли, маякни мне, когда она вернется домой. Пожалуйста.

— Ладно. Хорошо, — соглашается она.

Я благодарно киваю ей, после чего разворачиваюсь и бреду к своему грузовику. Поворачиваю ключ в замке зажигания с кашей из предчувствия беды и глухой решимости в душе.

Дома ее нет.

На звонки она не отвечает.

Значит, она сейчас где-то одна пытается осмыслить то, что увидела.

Я достаю телефон из кармана и пробую набрать ее в последний раз. Потому что если я не объяснюсь прямо сейчас, другого шанса мне может уже не представиться. Доверие — хрупкая штука, и я ее доверие только что разнес в щепки.

Звонок сразу перенаправляется на автоответчик. Я прикрываю глаза.

— Мне так жаль, Мэтти.

Я отключаю вызов и швыряю телефон на соседнее сиденье через всю кабину.

Я выключила телефон и швырнула его в самый нижний ящик прикроватной тумбочки, даже не став слушать голосовые сообщения от Кейсона.

Прошло два дня с тех пор, как я увидела его в «Бакхорне», где он чокался бокалами с моим берейтором. Два дня, и я стала только злее.

Я перевожу взгляд на папку с резюме, лежащую на столе. Управляющий конюшней, коноводы, разнорабочие и берейтор — нам нужны все. Теперь, когда деньги Холланда Ладлоу наконец-то поступили на наш счет, мы можем позволить себе нанять людей. Мне бы радоваться, но вместо этого я просто тупо уставилась на папку, даже не пытаясь изучить квалификацию кандидатов.

Вне себя от досады, я отдвигаю ее в сторону и открываю электронную почту ранчо. Там висит письмо от «Айронхорс». Кликаю на него — отправлено из офиса управляющего ранчо, Кейсона Галлоуэя. В сообщении всего три слова:

— Мы можем поговорить?

Нет, не можем. И не будем. Мне не нужны никакие объяснения, чтобы понять, что именно значила та ночь. Он никогда не был на моей стороне. И никогда не ценил меня по-настоящему. Я была просто очередной галочкой в списке дел по расширению бизнеса Холланда Ладлоу. Обычной мелкой кочкой на его пути к триумфу «Айронхорс».

Так что все, с меня хватит. И с него, и со всех остальных.

Шелби вчера пыталась со мной поговорить. Твердила, что я должна его выслушать, что во всей этой истории может быть второе дно. Я посоветовала ей заниматься своими скачками вокруг бочек, а мою личную жизнь оставить мне. Чарли — дай бог ей здоровья — тоже пыталась вставить свои пять копеек, но в ней всегда преданности было больше, чем логики, и сейчас даже она в ярости.

Карл, само собой, ведет себя так, будто заслужил медаль: заявился вчера на конюшню с таким видом, словно ждал парада в свою честь. Да, я признательна ему за то, что он открыл мне глаза на происходящее прямо у меня под носом, но прыгать к нему в объятия не собираюсь. Видит бог, на какую-то долю секунды я об этом подумала. Мысленно вернулась в те времена, когда дела на ранчо шли в гору, а я была счастливо помолвлена, но прошлое не воротишь. Можно идти только вперед. Именно это я и собираюсь сделать.

С мужчинами покончено.

Единственные мужчины, которые мне нужны в жизни, — это дедушка, папа, дядя Бун и Кейб. Они никогда мне не лгали и не обводили вокруг пальца. Наверное, сказочная любовь, как у моих родителей, дается не каждому. Может, не всем суждено найти родственную душу. Может, настоящая любовь просто не для таких, как я.

И знаете что? Ну и ладно.

У меня есть ранчо. Лошади. Семья. И у меня полно работы.

Заявление об уходе от Джайлса я приняла без лишних сцен. В понедельник утром он явился на конюшню, сжимая в руках шляпу и выглядя так, будто постарел за одну ночь на десять лет. Меня это не тронуло. Облегчать ему жизнь я не стала.

— Отрабатывать две недели не нужно, — сказала я ему. — Можешь собирать вещи и уходить прямо сегодня.

У него заиграли желваки.

— Мэтти, я не хотел, чтобы все так вышло. Я собирался тебе сказать, но Кейсон просил дать ему возможность поговорить с тобой первому.

— Неважно. Я увидела достаточно.

— Мне по-настоящему нравилось здесь работать, — тихо произнес он. — Вы, Штормы, стали для меня как родные.

Я коротко кивнула.

— Удачи, Джайлс.

На этом все и закончилось.

Я закрываю почту, так ничего и не ответив Кейсону, открываю клиентскую базу и принимаюсь за сортировку. Мысленно оцениваю, кого из клиентов мы рискуем потерять из-за «Айронхорс». Если они набирают команду первоклассных тренеров, а Джайлс возглавит их программу, многие вполне могут уйти от нас.

«Ты сама придумываешь проблемы, которых еще нет».

Пока я по уши сижу в таблицах, в кабинет заходит Чарли и, скрестив руки на груди, опирается на край моего стола. Она молчит до тех пор, пока я не отрываюсь от дел и не поворачиваюсь к ней.

— Я хочу получить эту работу, — заявляет она.

— Какую работу?

— Старшего тренера.

Я удивленно хлопаю глазами.

— Ты?

— Да, я. Я знаю это дело от и до. Вкалываю тут каждый сезон после колледжа. Я училась у Джайлса. Черт, да я сама натаскивала Юпитера для Шелби, и мы только что взяли второе место в Шайенне!

Я тяжело выдыхаю.

— Чарли, я знаю, что ты талантлива, но сейчас речь идет не об одной лошади. У нас двадцать постояльцев и восемь контрактов на подготовку с внешними клиентами. «Айронхорс» вот-вот запустит конкурирующую программу, и мы сейчас просто не можем позволить себе рисковать.

— Я не риск, — настаивает она. — Я лучший вариант.

Я качаю головой.

— Нам нужен кто-то опытный и проверенный временем. Если мы снизим планку, то потеряем клиентов. Ты еще не готова.

Она даже не вздрагивает.

— Готова. Просто ты в упор не хочешь этого видеть.

Я отвожу взгляд и сжимаю челюсти.

— Здесь нет ничего личного.

— Как раз-таки личное, — отрезает она. — Потому что мне не плевать. Я люблю это ранчо ничуть не меньше твоего, и я заслужила этот шанс. Дай мне один месяц. Если тебе не понравится, как я справляюсь, я уйду с должности. Без лишних споров.

Я внимательно смотрю на нее. Моя младшая сестра, которая уже давно выросла. Упрямая как осел, и никогда не бегала от тяжелой работы. Она пахала ради этого ранчо так же отчаянно, как и я.

— Один месяц, — соглашаюсь я. — Если дела пойдут плохо или ты сама в процессе поймешь, что не вывозишь, я найму другого человека. Идет?

Ее лицо расплывается в улыбке.

— Идет.

Папа застал меня врасплох на следующее утро. Он перехватил меня на конюшне, когда я седлала Луну.

— Я есть хочу, — объявил он.

Я покосилась на него:

— И?

— Хочу чего-нибудь нормального. Не овсянку и не этот ваш индюшачий бекон. Поехали в «Райз энд Шайн». Имма Джин по средам печет те самые медовые булочки, которые мне нравятся.

Я застонала.

— Пап, у меня нет настроения общаться с людьми.

Он скрестил руки на груди и зыркнул на меня своим фирменным взглядом. Тем самым, который означал, что дискуссия окончена.

— Перебьешься. Тебе тоже не помешает немного сладкого и чашка крепкого кофе.

И вот я уже сижу в одной из кабинок кафе «Райз энд Шайн», уныло помешивая кофе с каплей жирных сливок, пока папа вовсю подкатывает к Имме Джин, флиртуя так, будто он на двадцать лет моложе, а рядом не сидит его родная дочь.

Она ставит перед нами тарелки — булочки, сосисочный соус, хрустящий бекон, пряный жареный картофель, яичница-глазунья — и подмигивает ему:

— Дай знать, если захочешь чего-нибудь сладенького в дорогу.

— А поехали ко мне домой? — выдает он.

— Господи, папа! — ахаю я.

Имма Джин заливается смехом, хлопает его по плечу и уходит. Он провожает ее довольным взглядом.

— Ты такой позорный, — качаю я головой.

Он лишь поживает плечами.

— А что такого?

Я откусываю кусочек булочки и зажмуриваюсь. Это так вкусно, что у меня вырывается стон блаженства.

— Бабушка с нас обоих шкуру спустит, если узнает, что мы это едим, — говорю я.

— Вот поэтому мы ей ничего не скажем, — отвечает он, принимаясь за еду.

Пожевав с минуту, он внезапно становится серьезным.

— Ты с Кейсоном уже поговорила?

Я на секунду замираю, а потом бурчу:

— Нет. И не собираюсь.

Он кивает, будто и ожидал такого ответа.

— Он пытался связаться?

Я приподнимаю плечи.

— Писал сообщения. На почту скинул письмо. Наверное, еще и на автоответчик наговорил.

— И?

— Я выключила телефон.

— Мэтти…

— Я ничего не хочу слышать! — огрызаюсь я. — Он лгал мне и использовал меня. Я бы ни за что не продала им эту землю, если бы знала, что они замышляют.

Он откидывается на спинку диванчика.

— Ты про то, что они строят комплекс для подготовки чистокровных верховых?

Я хлопаю глазами.

— Ну да, про это.

Он приподнимает бровь.

— Я знал.

У меня внутри все обрывается.

— Что?

— Я знал, что «Айронхорс» хочет сделать с этой землей. Кейсон рассказал мне, когда просил о поддержке.

— Ты знал и ничего мне не сказал?

— Я сказал тебе, что это честная сделка. Больше я ничего не говорил. Потому что так оно и было.

Я отодвигаю тарелку:

— Ты должен был прикрывать мне спину.

Он сцепляет пальцы в замок и кладет руки на стол.

— Я прикрывал и прикрываю. И я выдал тебе чистую правду. Мы продали эту землю, потому что «Уайлдхейвен Шторм» были нужны деньги. А не потому, что нам нравились их планы на нее.

— Но Джайлс…

— Про Джайлса я не знал, — перебивает папа. — Для меня это тоже стало ударом под дых. Но я его не виню. Он будет работать с лошадьми стоимостью в миллионы долларов, Мэтти. Кровные линии Тройной Короны. Думаешь, он бы отказался от такого, чтобы остаться с нами? Мы и близко не можем предложить ему ничего подобного. Он должен думать о себе и своей семье. Ему предложили шанс на карьеру. Мы же могли дать ему только работу.

Я отвожу взгляд.

— Я не говорю, что это не обидно, — добавляет он. — Я просто к тому, что Холланд волен делать со своей землей все, что хочет, это его дело. Мы не имеем права ему указывать, точно так же, как и он не может диктовать нам, что делать с нашей. Если мы завтра решим закупить десять тысяч голов черного ангуса, ни Холланд, ни любой другой скотовод в округе не смогут нам помешать.

Я кладу вилку и отворачиваюсь к окну.

— Мэтти, — его голос звучит мягче, — ты же знаешь, что я прав, милая. А что касается Джайлса — наймем кого-нибудь другого.

Я прикусываю изнутри щеку.

— Я просто… я не ожидала такого ножа в спину.

— Да. Не ожидала. От того и больно.

Я разглядываю площадь за окном, затихшую в утренних сумерках.

Папа вздыхает.

— Мне нравится Кейсон. Думаю, он хороший парень. Из тех, кто хочет угодить всем вокруг. Но это не всегда возможно.

— У него была работа, которую нужно было сделать, — бормочу я.

— Была. Но в дело вмешалось сердце.

Я хмурюсь и снова поворачиваюсь к нему.

— Откуда тебе знать?

— Знаю. Я уже видел такое раньше, и со мной это случалось, и с твоим дядей Буном, да и с чертовой дюжиной других мужиков, которые пытались совместить бизнес и любовь. Он, конечно, наломал дров, но я не верю, что он хотел причинить тебе боль.

Я долго молчу. Просто сижу, не прикасаясь к еде, пока мой кофе постепенно остывает.

— Позвони ему, — говорит папа, возвращаясь к своей тарелке.

— Я подумаю, — наконец роняю я.

Он кивает.

— Большего я и не прошу.

Курсор на экране мигает, словно зазывая меня что-нибудь написать, но в голове такая каша, что я не могу связать и пары слов. Я пялюсь в одни и те же цифры уже целую вечность — ну, мне так кажется, а на деле прошло от силы минут двадцать. Счета, выписки из банка, графики логистики, поставки материалов, график отпусков сотрудников — все слилось в одно сплошное пятно. Я тру глаза и откидываюсь на спинку кресла, шумно выдыхая воздух, который, кажется, застрял у меня в груди еще неделю назад.

Дверь распахивается.

— Вот уж точно, — объявляет Холланд, влетая в кабинет, — время летит, когда весело. На следующей неделе прибывает фургон Секрета Фараона. Как раз ко Дню благодарения.

Я медленно моргаю, глядя на него.

— Жокей, который работал с ним в Кентукки, клянется, что у этого мерина самый несносный характер, какой он только видел у лошадей. Ведет себя так, будто знает, что в его жилах течет королевская кровь. Но красавец писаный. Жду не дождусь, когда ты его увидишь. — Он проходит вглубь офиса с охапкой бумаг в руках, продолжая трещать без умолку: — Ах да, Присцилла наконец-то получила весточку от Уэйлона. Этот паразит оставил голосовое в два часа ночи, пьяный в стельку, но, возможно, приедет домой на День благодарения.

— Возможно? — переспрашиваю я.

— Ну, ты же его знаешь. — Холланд машет рукой. — Сказал, что скучает по дому. Это может означать как то, что он тоскует по родным местам, так и то, что ему просто хочется сожрать тарелку маминого кукурузного пирога с начинкой и запеканки из сладкого картофеля. Я особо губу не раскатываю. Просто терпеть не могу, когда он обнадеживает Присциллу, а потом кидает.

Он бросает стопку бумаг мне на стол, подходит к одному из кожаных кресел и плюхается в него.

— Ты сам заберешь Маршу или она приедет на своей машине?

Я тупо уставился на него.

Он смотрит на меня в ответ.

— Что? — спрашивает он.

Я трясу головой, пытаясь избавиться от этого дурацкого оцепенения.

— Извини. Что ты сказал?

— Я сказал, — он подается вперед, складывает пальцы домиком и прищуривается, изучая меня, — ты сам встретишь Маршу или она приедет из Джексон-Хоул на своей машине?

— Я пока не знаю.

— Не знаешь? — повторяет он уже тише. — Ну, Присцилла уже приготовила для нее комнату в большом доме. Хочешь, мы сами ее заберем?

Я отвожу взгляд, снова утыкаюсь в экран ноутбука, хотя толком ничего там не вижу.

— Да, пожалуй.

Он вздыхает.

— От Мэтти ничего не слышно, да?

Я не отвечаю сразу. Какой смысл притворяться.

— Нет, — наконец выдавливаю я.

Холланд затяжно выдыхает, откидывается на спину и качает головой.

— Черт, Кейсон. Мне жаль. Я думал, через пару дней она немного остынет.

— Угу, — говорю я, потирая челюсть. — Я тоже так думал.

Он наблюдает за мной, явно не зная, что сказать, а потом снова подается вперед, уперев локти в колени.

— Хочешь, я сам к ней съезжу? Поговорю с ней. Скажу, что это с самого начала была моя идея. Да черт с ним, я всю вину на себя возьму, если это поможет. Она меня знает. Знает, какой я бываю акулой в бизнесе, — он усмехается. — В конце концов, я никогда не был ее любимчиком.

Это щедрое предложение. И я ценю его сильнее, чем он думает. Но я качаю головой.

— Спасибо, — говорю я, — но не надо.

— Ты уверен? Я сделаю это без лишних раздумий.

— Знаю. — Я перевожу взгляд на окно офиса, в сторону тренировочного загона, где жеребчики нарезают круги. Дени стоит в центре с тренировочным хлыстом. В воздухе вьется корда. — Но я не хочу ей врать. И не хочу играть на ее чувствах. Она знает, что я ищу встречи. Знает, что хочу поговорить. Но выбор останется за ней.

— И ты просто позволишь ей молчать дальше?

— Дело не в том, чтобы что-то ей позволять, — отвечаю я. — Дело в том, чтобы уважать ее достаточно, дабы принять любое ее решение. Я пытался связаться с ней кучу раз. Теперь мне остается только ждать.

Холланд откидывается назад, на его лице написано сочувствие и что-то еще — возможно, вина.

— Она сильная, — говорит он после паузы. — Упрямая донельзя. Была такой еще девчонкой. В ее жилах течет эта гребаная гордость Штормов.

— Я знаю.

— Но она не каменная, сынок. Уверен, ей сейчас паршиво.

— Нам обоим паршиво.

Он снова умолкает. В кабинете слышно лишь, как шуршат бумаги от потока воздуха из вентиляции, когда включается отопление, да из конюшен доносятся далекие крики работяг.

— На этой неделе ты сам на себя не похож, — наконец роняет он.

Я горько усмехаюсь.

— Да уж, есть такое. — Я кошусь на него. — Что, так сильно заметно?

— Только для тех, кто тебя знает. — Он долго и пристально разглядывает меня. — А таких людей немного. Но я вижу.

Я киваю. Я и сам это чувствую. Каждый день, что проходит без ее голоса, без ее имени на экране телефона, ложится мне на грудь тяжелым камнем. Я никогда раньше ничего подобного не испытывал. Даже когда все хреново заканчивалось с другими женщинами. Тогда это было просто сожаление. А сейчас — что-то совсем другое.

Я то и дело возвращаюсь мыслями к той ночи в «Пьяной Корове». Какой красивой она была, когда вошла в те двери, — красивой, но настороженной. В ту ночь я видел, как ее стены рушатся кирпичик за кирпичиком. А потом, в ночь, когда у Альберта прихватило здоровье, — улетел еще один кирпич. Каждый раз, когда я смотрел на нее, эта стена становилась все ниже. Каждый раз, когда я прикасался к ней, — пока стена не исчезла вовсе. Она позволила мне увидеть настоящую, искреннюю Мейтленд Шторм, и в ней было столько нежности, огня и всего, о чем я только мог мечтать.

— Я увидел настоящую Мэтти и влюбился по уши. Мне казалось, она чувствовала то же самое. Что она увидела настоящего меня.

— Так и было, — тихо говорит Холланд. — В этом я даже не сомневаюсь.

— Тогда почему у меня такое ощущение, будто я потерял то, что толком и подержать-то не успел?

Он отвечает не сразу. Смотрит в пол, словно подбирая нужные слова.

— Потому что все было по-настоящему, — наконец произносит он. — А когда все всерьез, оно очень хрупкое. Фальшивка может выдержать многое. Ее можно швырять как попало и забивать на нее время от времени. Но когда имеешь дело с чем-то настоящим, у тебя нет права раз за разом косячить.

Я медленно киваю. Пожалуй, так оно и есть.

— Она имеет полное право злиться, — признаю я. — Я ведь внушал себе, что смогу не смешивать чувства с бизнесом. Что смогу подобраться к ней поближе, чтобы убедить продать землю, но не переступлю черту. Не вышло. Я эту черту не просто размыл. Я ее нахрен стер.

— Мне жаль, сынок. Я понятия не имел, когда посылал тебя разузнать насчет «Уайлдхейвен Шторм»… — Холланд запинается и качает головой. — Да нет, брехня. Все я знал. Ну посмотри на себя. Умный, смазливый, да еще и с этим вашим фирменным обаянием Галлоуэев. Я прекрасно понимал, что делаю, когда отправлял тебя туда. Ты был моим секретным оружием.

Я усмехаюсь.

— Ну, сработало ведь.

— Я знал, что сработает. Только не думал, что настолько чертовски хорошо. В будущем мне надо быть осторожнее, используя тебя как таран.

— Да уж, — мой голос слегка срывается, — учти это на будущее.

В дверь стучат. Один из младших тренеров просовывает голову в кабинет и сообщает, что ветеринар приехал пораньше, так что надо перегнать новых меринов в загон ожидания. Я киваю и говорю, что сейчас буду.

Когда дверь закрывается, Холланд поднимается, подходит ко мне и кладет руку на плечо:

— Все образуется, Кейсон. Ты не первый мужик, которому приходится сидеть и ждать, пока барышня заставит его помучиться.

Я ухмыляюсь вопреки всему.

— Из личного опыта говоришь, старик?

— Парень, да я бы целую книгу мог об этом написать. — Он напоследок сжимает мое плечо и направляется к выходу. — Не теряй надежды. Ты нормальный мужик с правильным чутьем. Хоть со временем у тебя и полная жопа.

Он исчезает на секунду, а потом снова заглядывает в дверь.

— И позвони матери, реши уже, как она сюда доберется.

— Слушаюсь, капитан, — говорю я, шутливо отдавая ему честь.

Когда он уходит, я снова опускаюсь в кресло и бросаю еще один взгляд в окно. Затем закрываю ноутбук, беру телефон, чтобы набрать маме, и выхожу на улицу — помогать загонять лошадей.

Внутри у меня полнейший раздрай, но надо уже вытащить голову из задницы.

Теперь мяч на стороне Мэтти. Я не могу бегать за ней. И манипулировать ею не стану. Если она захочет поговорить, она это сделает. Если нет… что ж, придется смириться.

И я буду любить ее на расстоянии.

Знает она об этом или нет.

Потому что я, блядь, совсем не такой, как Карл.

Глинтвейн в моей кружке теплый и пряный, сваренный из терпкого мальбека. Бабушка Эвелин говорит, что такое вино идеально подходит для холодных вечеров и выпечки. Доски крыльца поскрипывают под моими ногами в носках, пока я качаюсь в старых качелях и наблюдаю, как на небе одна за другой загораются звезды. Моя домашняя одежда все еще пахнет корицей, мускатным орехом и жареным пеканом. Сегодня мы испекли целую гору пирогов — яблочный, пекановый, тыквенный и даже тот пирог с клюквенно-апельсиновым кремом, который, как упрямо твердит бабушка, «на любителя». Индейка маринуется в переносном холодильнике, занимая добрую половину шкафа в прихожей, а на кухне пахнет праздником и воспоминаниями всей моей жизни.

Позади скрипит и с грохотом захлопывается сетчатая дверь. Первой вальяжно выходит Чарли с бокалом глинтвейна в одной руке и надкушенным сахарным печеньем в другой.

— Прячешься тут, чтобы посуду не мыть?

— Ага. Я решила, что вы втроем отлично справитесь, — я салютую ей кружкой.

Она устраивается на качелях рядом со мной, поджав под себя ноги, совсем как в детстве.

— Ноги гудят. Бабушка заставила нас катать тесто несколько часов подряд. Такое ощущение, будто она собирается накормить весь округ.

— Справедливости ради, Аксель, Ройс и Кейб, скорее всего, сожрут больше, чем весь остальной округ, — говорит Шелби, выходя следом. Ее непослушные кудри собраны в высокий пучок, а на щеке все еще белеет след от муки. — К тому же ты постоянно таскала начинку до того, как она попадала в пироги.

— И ни капли не жалею, — Чарли слизывает сахар с большого пальца.

И тут из дверей, как маленькая петарда, вылетает Харли. Она прямо-таки светится энергией, которая бывает только у студентов на каникулах.

— И вы меня не подождали? — дуется она и с преувеличенным драматизмом плюхается на ступеньку у моих ног.

— Ты целую вечность проторчала в ванной, — Шелби протягивает ей стакан сидра с алкоголем. — Что ты вообще там делала?

— Болтала по видеосвязи с Марко, — Харли соблазнительно грассирует на букве «р» и играет бровями.

— С Марко? Мне казалось, его зовут Пауло, — подкалывает Шелби.

— Пауло — брат Марко, она переключилась, — дразнит Чарли.

— Переключилась? Это же не сумочки, которые можно менять под цвет наряда, — Шелби аж давится сидром.

— Ну конечно можно. Пауло уже окончил учебу. Он приезжал в город всего на пару дней, повидаться с друзьями и братьями. Мы перепихнулись на вечеринке. Было суперски, но на следующий день он улетел обратно в Сан-Диего, — объясняет Харли.

— И Марко нормально относится к тому, что ты спала с его братом?

Она качает головой.

— Я ему не говорила. Пауло тоже промолчал. Это же было до того, как мы начали встречаться. Ничего страшного.

Я лишь улыбаюсь. Мои сестры всегда были куда отчаяннее меня. Иногда я думаю, какой бы я стала, если бы уехала учиться в колледж. Была бы такой же зажатой или бросалась бы с головой во все, от чего бешено колотится сердце?

— Ты ходячая катастрофа, — говорит Чарли.

— О да, я такая, — Харли подмигивает в ответ.

Мы все смеемся, и этот смех укутывает нас, словно теплое одеяло. Это один из тех редких моментов, когда все четыре сестры Шторм собрались в одном месте, никто не ругается, никто не плачет и никто не испачкан в лошадином дерьме.

До Дня благодарения осталось два дня, и мы готовы. Бабушка запретила мужчинам даже нос показывать на кухню, пока еду не подадут на стол, а дедушка уже объявил трехдневный мораторий на здоровое питание.

— Никакой этой вашей чепухи с измененными рецептами, — заявил он сегодня утром, грозя пальцем бабушке Эвелин. — Мы хотим традиционный праздничный обед со всеми закусками.

— Аксель вообще пригрозил устоями анархии, если она испортит праздничный ужин, — напоминает Шелби.

— Ройс сказал, что закажет пиццу и будет есть ее прямо за столом, — добавляет Чарли. — А Кейб просто пообещал, что съест все, чтобы не обижать бабушку, но никогда ей этого не простит.

Разумеется, мы все безумно рады, что нам не придется жевать соевую индейку.

Я снова отпиваю вино, позволяя смеху утихнуть и смениться умиротворенной тишиной. Звезды над нами сегодня как будто ярче. Может, дело в чистом небе, а может, в том, что это место всегда словно расцветает, когда все девочки дома.

Чарли толкает меня ногой.

— Что-то ты совсем притихла.

— Просто наслаждаюсь моментом.

— Ты хандришь.

— Вовсе нет, — говорю я, но складка между бровей выдает меня с головой.

Они все поворачиваются ко мне — три пары синих глаз Штормов пристально меня разглядывают.

Шелби указывает бокалом на земли за крыльцом.

— Ранчо выглядит отлично, правда?

— Да, — признаю я, глядя в сторону загона, где вдали слабо мерцают новые фонари. — Намного лучше, чем за последние годы. Даже несмотря на легкий снег, который выпал утром, в нем в последнее время появилось что-то особенное. Как будто оно оживает.

Чарли расплывается в улыбке.

— Мистер Гамильтон сказал то же самое, когда вчера привозил лошадь своей дочери. Говорил, не ожидал, что здесь будет так… как же он выразился?

— Оживающим, — киваю я. — Он мне тоже так сказал. И был под большим впечатлением от того, как ты управилась с той кобылой.

Чарли так и сияет от гордости.

— Она с характером, но мы нашли общий язык.

— Да уж, ты помогла ей перешагнуть через страх перед высокими барьерами, а это была та еще задачка. Большое дело. Он уже порекомендовал нас двоим другим родителям. Их лошади будут здесь сразу после праздников.

Чарли удивленно хлопает глазами.

— Правда?

— Правда. Я горжусь тобой, — говорю я, и это чистая правда. — Ты повзрослела, взяла себя в руки. Я это вижу. Спасибо тебе.

Она пытается отмахнуться, но то, как она опускает голову и улыбается, словно маленькая девочка рождественским утром, выдает, как много для нее значат эти слова.

— Я же говорила, что справлюсь, — тихонько бормочет она.

— Справилась, — соглашаюсь я и на мгновение позволяю себе поверить — почувствовать эту слабую вспышку надежды, что, может, у нас все все-таки наладится.

Но это чувство улетучивается так же быстро, как и появилось.

Шелби, должно быть, замечает это, потому что протягивает руку и заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос.

— Ты в порядке, сестренка?

Я киваю, хотя сама в этом не уверена.

— Просто устала.

Чарли косится на меня.

— Ты устала уже несколько лет как, Мэтти. Тут что-то другое.

— Это зимняя хандра, — отнекиваюсь я.

— Нет, тут другое, — подает голос Харли, снизу вверх глядя на меня со своей ступеньки. — Тебе нужно развеяться.

— Мне нужно допить этот глинтвейн и пораньше лечь спать, — сухо отрезаю я.

— Я серьезно, — умоляюще говорит она. — Я приехала всего на несколько дней и хочу погулять с сестрами. Со всеми. Даже с той ответственной и серьезной, которая разучилась отрываться.

Я закатываю глаза.

— Ну и чушь. Мы отлично оторвались, — я киваю в сторону Чарли и Шелби. — В прошлый раз им пришлось тащить меня до кровати. Вот так я оторвалась.

— Пф, — фыркает Шелби. — Никуда мы тебя не тащили.

В памяти вспыхивает воспоминание о том, как я оказалась на руках у Кейсона, и я кривлюсь.

— Ну, меня там не было, так что не считается, — заявляет Харли.

— Ага, — поддакивает Чарли. — Ты и тогда хандрила, если мне не изменяет память.

— К тому же мы тогда разбирались с возвращением Карла, — добавляет Шелби.

— И с другими мужиками, — вставляет Чарли.

Я стону.

— Не упоминайте его имя.

— Ладно. Никаких мужиков сегодня. Только сестры Шторм зажигают в городе, — напевает Харли.

— Вот вы и зажигайте, — говорю я.

— Ну пожалуйста, — умоляет она, уставившись на меня своими огромными голубыми глазами. — Всего по одному коктейлю. По одному танцу. Побудь один вечер с сестрами.

Я колеблюсь. Не стоит этого делать. Мне рано вставать. У работников на ранчо праздничный график, а я и так отстаю по всем делам, да и видеть людей мне совершенно не хочется.

Но Харли приехала всего на пару дней. И смотрит на меня точно так же, как в детстве, когда я говорила, что нельзя допоздна засиживаться, потому что утром надо работать.

— Один час, — сдаюсь я. — И все.

Крыльцо взрывается визгом. Я едва успеваю зажмуриться, как все трое вскакивают и налетают на меня.

— Ты не пожалеешь, сестренка! — кричит Харли, крепко меня обнимая.

— Уже пожалела, — бормочу я, хотя обнимаю ее в ответ.

— Все наверх! — командует Чарли, хлопая в ладоши. — Операция «Сексуальный девичник» объявляется открытой!

Шелби победно вскрикивает.

— Плойка моя!

— А я чур беру то красное платье из твоего шкафа! — визжит Харли, бросаясь к двери.

— Погодите! — кричу я им вслед. — Мы поклялись на мизинцах — один час! И никакой текилы!

Чарли оборачивается с лукавой усмешкой.

— Один час. Но насчет текилы я ничего не обещаю.

— Чарли!

Но ее и след простыл.

Я медленно поднимаюсь, допиваю остатки глинтвейна и иду за ними в дом. Меня снова встречает тепло кухни — сладкое и уютное. В этом доме сегодня бьет жизнь. И любовь тоже. И пусть в последнее время я едва волочу ноги, разгребая завалы в делах и личные разочарования, есть что-то целительное в том, что все сестры рядом.

И может, Харли права.

Может, капля веселья меня не убьет.

Один час танцев, смеха и притворства, будто все хорошо, в компании шальных девчонок Шторм — возможно, это как раз то, что доктор прописал.

Шелби врубила печку на полную мощность, но это совсем не спасает от холода мои голые ноги — спасибо тонкому шелку короткого платья, на которое меня уболтала Харли. Голова слегка плывет, а тонкие каблуки черных ботильонов явно не предназначены для обледенелых парковок, но все это меркнет по сравнению с настоящей проблемой.

А именно — с пьяной, орущей и заведенной с полуоборота Чарли Шторм.

— Я просто говорю, — бушует она рядом со мной, — он не имеет права заявляться в город в своих щегольских туфлях, со своей сексуальной челюстью и вот так просто крутить тобой. Ты, блять, Мейтленд Шторм.

Мы едем в пикапе Шелби. Харли развалилась на тесном заднем сиденье, а я зажата посередине переднего диванчика.

— Я не хочу о нем говорить, — бормочу я, прижимаясь лбом к приборной панели. Кожа холодная. Это помогает. — Я говорила вам это в баре, говорила на парковке и говорю сейчас.

Харли смеется за моей спиной.

— Вот именно поэтому мы едем прямиком к нему, чтобы ты высказала все, что думаешь. Это для твоего же эмоционального здоровья.

— Мое эмоциональное здоровье полетело к чертям в ту самую секунду, как мы начали глушить шот за шотом.

— Я не виновата, что парни у бильярдных столов постоянно их присылали. Было бы невежливо отказываться, — отзывается Харли.

— Я выпила всего четыре, — гордо заявляет Чарли. — Остальные два за меня допила Харли.

— Вы просто вышли из формы. Четыре шота — это наша обычная разминка в общаге перед выходом в свет, — фыркает Харли.

Шелби, единственная трезвая среди нас, вздыхает.

— Не верится, что я это говорю, но вы все чокнутые. Мэтти, если хочешь, чтобы я развернулась, только скажи слово.

— О, вовремя ты спохватилась, — ворчу я, пока машина сворачивает на дорогу, ведущую к дому Кейсона.

Чарли наклоняется вперед и кладет руку мне на колено.

— Мэтти. Сестренка. Послушай. Ты слишком горячая, слишком умная и слишком чертовски хороша, чтобы киснуть из-за какого-то мужика, даже если у него шоколадные глаза и голос, зовущий к греху. Так что мы, — она делает паузу, указывая на всю троицу, — твои верные сторожевые псы, поможем тебе поставить точку в отношениях с этим говнюком.

— Мне не нужно ставить точку, — цежу я сквозь зубы. — Мне нужен горячий душ и сэндвич, чтобы впитать алкоголь, который плещется у меня в желудке.

— Ну, может, надо было поужинать нормально, — бормочет Харли.

— А может, вам надо было оставить меня дома!

Чарли качает головой.

— Поздно.

Пикап Шелби въезжает во двор дома Кейсона.

— А если он спит? — бормочу я.

Чарли морщит нос.

— Всего девять вечера.

По ощущениям сейчас глубокая ночь.

Показывается бревенчатый дом. Крыльцо уютно светится, а сквозь переднее окно пробивается слабый отблеск света.

— Похоже, не спит. Пошли вправим ему мозги! — кричит Чарли.

Боже помоги мне, я ведь и правда хочу его видеть.

Может, чтобы наорать или врезать по лицу. А может, чтобы схватить это самоуверенное, сводящее с ума лицо и поцеловать так сильно, чтобы забыть все, что он сделал.

Чарли закидывает руку на спинку сиденья и сжимает мое плечо: — Так, девочки. Момент настал. Выдвигаемся на рассвете.

— Сейчас девять вечера. Мы это уже проходили, — сухо напоминает Шелби.

Чарли ее игнорирует.

— Раз уж мы зашли так далеко, отступать нельзя. Лица попроще, Мэтти готова к драке.

— Поправочка, — натянуто говорю я. — Мэтти готова к своей теплой постели, потому что на дворе ноябрь, а на ней платье размером с почтовую марку.

Харли подается вперед.

— И выглядит она в нем чертовски сексуально, что только сыпанет соль на рану этому придурку.

Чарли распахивает дверь.

— Погнали, девчонки.

— Нет, нет, нет, — я тянусь к ней, но она уже наполовину выбралась из машины.

Харли выкатывается следом с громким гоготом и пьяным пируэтом.

Они отходят в сторону, и я корячусь, пытаясь выбраться из кабины и тихо матерясь под нос, но не успеваю я даже твердо встать на землю…

Толчок.

Довольно ощутимый пинок отправляет меня вперед. Каблук цепляет край дорожки, и я чуть не лечу носом в землю. Взмахнув руками, я в последнюю секунду удерживаю равновесие и резко оборачиваюсь с вытаращенными от ярости глазами.

— Чарли!

— Удачи, сестренка! — хором кричат они из машины.

— Не делай ничего такого, чего не сделала бы я! — весело доносится из заднего окна голос Харли.

Шелби бьет по газам, пикап срывается с места, колеса буксуют на гравии, и машина, круто развернувшись, скрывается за деревьями.

Я стою посреди дорожки. Одна. В крошечном красном платье. Без телефона. Без куртки. И с закипающей в груди яростью.

— Боже мой. Я убью этих мелких дряней, — шиплю я, крутясь на месте, словно это может отмотать назад последние пять минут.

Ночной воздух ледяной. Ветер прошивает кожу насквозь.

Я обхватываю себя руками, притоптывая ногами, чтобы хоть немного согреться, и кричу в темноту.

— Ненавижу вас всех!

И именно в этот момент дверь дома со скрипом отворяется.

Я оборачиваюсь на звук, и на крыльцо выходит женщина.

Пожилая женщина — лет под шестьдесят. Длинные темные волосы и темные глаза — в точности как у него. На ней мягкий свитер и брюки.

Твою мать.

Хоть бы земля расступилась и поглотила меня целиком.

— Ну что ж, — произносит она с явным смехом в голосе. — Ты, должно быть, Мэтти.

Я замираю, беспомощно хватая ртом воздух.

— Я… я не хотела… я не… они… уехали… меня оставили… — бормочу я, тыча пальцем в сторону дороги.

Ее улыбка выглядит мягкой, но понимающей.

— А для такого платья на улице не слишком холодно, милая?

Я киваю, чувствуя, как по телу разливается жгучий стыд. Хватаюсь за подол и судорожно тяну его вниз, пытаясь прикрыть все стратегически важные места.

— Да. Да, мэм. Это сестра его выбрала. Мы ходили гулять, и они подумали, что будет весело… высадить меня здесь. В шутку.

— А-а, — произносит она, делая шаг на крыльцо. — Сестры.

Она говорит это с таким видом, будто у нее самой их парочка и она прекрасно понимает, о чем речь.

— Хочешь войти? — предлагает она. — Пока ты окончательно не превратилась в сосульку.

Я кошусь на дверь дома за ее спиной — там так уютно горит свет. Доносится едва уловимый запах дров. Гордость велит мне развернуться и бежать без оглядки, но пальцы на ногах уже онемели, а мочевой пузырь вот-вот лопнет.

— Ладно, — шепчу я.

Она отходит в сторону. Я поднимаюсь по ступеням, прохожу мимо нее в дом и судорожно озираюсь в поисках него.

Работает телевизор. На журнальном столике стоит недопитый бокал вина. В чугунной печке с треском лопаются дрова, отбрасывая блики на всю комнату.

Я стою, плотно сжав бедра и переминаясь с ноги на ногу, пока она закрывает за нами дверь.

Из спальни доносится какое-то шуршание, и женщина кричит:

— Кейс, у нас гости!

Дверь спальни распахивается, и на пороге появляется он — в одном только полотенце на бедрах. Волосы мокрые, по голой груди стекают капли воды.

— Мэтти? — выдыхается он.

Я срываюсь с места и несусь прямо на него. У него округляются глаза, когда я пролетаю мимо, залетаю в ванную и с грохотом захлопываю дверь.

Сдергиваю трусики и падаю на унитаз.

О, блаженное спасение.

Я торчу в ванной неприлично долго. Если бы там было окно, я бы точно в него вылезла и пошла домой пешком. В конце концов мне удается хоть немного успокоиться, чтобы выйти наружу и предстать перед ними. От перепуга я заметно протрезвела.

Когда я выхожу, Кейсон стоит посреди гостиной — босой, в джинсах и черной футболке. Стоит ему меня увидеть, как его глаза расширяются, и по лицу непонятно, то ли он раздражен, то ли рад.

Скорее всего, и то и другое.

— Мэтти, — медленно произносит он, словно имя помогает ему поверить, что я настоящая. — Что ты…

— Я приехала сюда не нарочно, — рявкаю я, перебивая его. — Меня похитили.

В ответ он только удивленно хлопает глазами.

— Твои сестры? — догадывается он.

— Да.

Его мать кивает.

— Устроили тут на дорожке знатный переполох. Похоже, с ними весело.

— Они сущие ведьмы, — заявляю я.

— Не верится, что ты позволила им так с собой обойтись, — говорит он, вскидывая бровь.

— Это было не равно количество, к тому же они споили мне кучу шотов.

— А-а.

Теперь он улыбается. Этой своей невыносимой полуухмылкой, которая слишком чертовски хорошо ему идет.

— Ну, то есть парни у бильярдных столов угощали нас шотами, но ты понял, о чем я.

При этих словах его глаза сужаются, и он медленно сканирует меня с головы до ног. Оценивает короткое, обтягивающее платье и каблуки.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь казаться невозмутимой, хотя меня слегка пошатывает, а внутри все сжимается от желания разрыдаться.

Его мать слегка касается его плеча.

— Я Марша, мама Кейса. Очень приятно познакомиться, Мэтти, но, думаю, для нормального знакомства лучше выбрать другое время. Я пойду к себе в большой дом. Оставлю вас двоих поговорить.

Кейсон переводит на нее взгляд, пока она берет куртку на меху и натягивает ее: — Мам, уже поздно и холодно. Тебе незачем уходить.

Она снисходительно улыбается ему.

— Присцилла приготовила для меня ту комнату с огромной кроватью, она меня ждет.

— Я тебя провожу, — говорит он. Затем поворачивается ко мне: — А ты никуда не уходи. — Это приказ. От его тона у меня невольно выпрямляется спина. — Я серьезно.

Я сухо киваю, чувствуя, как пылают щеки.

— О, нет-нет. За мной уже приехали, — говорит Марша, обматывая шею шарфом и натягивая перчатки.

Он резко оборачивается к ней, и в этот же миг с улицы доносится рокот мотора.

— Я написала Холланду.

Она подходит, чмокает сына в щеку и косится на меня.

— Ведите себя прилично и хорошего вам вечера.

И с этими словами она выходит. Кейсон стоит как вкопанный, не сводя глаз с закрывшейся за ней двери.

Его руки упираются в бедра, и я смотрю на его спину, которая мерно поднимается и опускается с каждым глубоким вздохом.

Один удар сердца.

Второй…

Когда он наконец оборачивается, его глаза горят, как жидкий огонь. Два размашистых шага и он уже стоит вплотную ко мне. Его ладони ложатся на мое лицо, и я задираю подбородок, чтобы посмотреть на него. Желваки на его челюсти ходят ходуном, и на секунду мне кажется, что он сейчас наорет на меня, но он лишь прижимается своим лбом к моему.

— Привет, малышка, — глухо и подрагивающим голосом произносит он.

Из моей груди вырывается всхлип.

Он приподнимает голову и целует меня прямо между бровей.

— Прости меня.

Затем целует в переносицу.

— Прости меня.

Прижимается губами к правой щеке.

— Прости меня.

К левой щеке.

— Прости меня.

И наконец его губы накрывают мои. Соленый вкус слез, катящихся по моему лицу, смешивается с нашим дыханием.

— Прости меня.

И я ему верю. В этом извинении нет эгоизма. Он не требует, чтобы я его простила. Он не ищет оправданий и не винит меня в моей же боли, как это делал Карл. Он просто смывает ее своими поцелуями, потому что никогда не хотел причинить мне вред намеренно.

Я обвиваю руками его плечи, и наши губы сталкиваются в поцелуе. Все сомнения тают без следа, когда он перехватывает меня за талию, отрывает от пола и уносит в свою спальню.

Он опускает меня на кровать, встает на одно колено и осторожно снимает с меня ботильоны на каблуках. Его ладони ложатся мне на бедра.

— Я хрен знает, чего мне хочется больше: сжечь это платье к чертям или чтобы ты носила его каждый долбаный день, — говорит он, стягивая шелковую ткань вверх, пока я приподнимаю бедра, помогая ему снять его.

Он укладывает меня на спину, быстро раздевается сам и натягивает презерватив, после чего нависает надо мной.

Я смотрю, как сжимается его горло, пока он пожирает взглядом мое тело, на котором осталась лишь крошечная сатиновая комбинация. Никто из нас никуда не спешит. Его ладонь щекочет мой бок, благоговейно скользя по мягкой ткани. А затем следует один резкий рывок, и хрупкий материал с треском рвется в его кулаке.

Я вскидываю ногу, обхватывая его бедро, подаюсь навстречу и жадно целую его. Он находит мою плоть, я уже влажная и полностью готова к нему. Он входит в меня медленно, и мое тело растягивается, принимая его. И это так чертовски хорошо — чувствовать, как он заполняет меня. Я стону и двигаю бедрами, вбирая его до самого конца. Это растяжение отзывается чудесным жжением, и мне до безумия хочется, чтобы он трахал меня жестко. Чтобы унял эту жажду глубоко внутри меня.

Он осыпает мою шею поцелуями, делая толчки глубже, и мои чувства обостряются до предела. Я пытаюсь навсегда врезать в память запах его кожи, ритм его дыхания, пока он из последних сил сдерживает себя, то, как его трехдневная щетина царапает мою щеку, ощущение его тяжести на мне, то, как перекатываются и напрягаются мышцы на его спине, когда он двигается во мне, капельки пота, выступающие над его верхней губой, и то, как расширяются его зрачки, когда он приближается к оргазму.

Я отдаю всю себя этому моменту. Растворяюсь в нем телом и душой.

Он продолжает ритмично толкаться, просовывая руку между нами. Его палец начинает массировать мой клитор. Он уже так отлично знает мое тело. Это как раз то, что нужно, чтобы отпустило напряжение, сковавшее весь мой позвоночник. Это изысканная пытка. Я впиваюсь ногтями в его задницу, когда накатывает быстрый и мощный оргазм. Я выкрикиваю его имя, пока он выжимает из меня каждую каплю наслаждения.

Он продолжает двигаться во мне, замедляя темп, пока мои вскрики сменяются прерывистым дыханием. Он выгибает спину и рычит, когда его разрядка следует за моей. Он изливается в презерватив, после чего его тело бессильно падает на меня, полностью опустошенное.

Его хриплый голос тихо звучит у моей шеи.

— Я люблю тебя, Мейтленд Шторм.

Я запускаю пальцы в его влажные волосы.

— Я тоже люблю тебя, ковбой.

— Глазам своим не верю, что он все-таки приехал, — говорит Холланд.

Мы сидим на веранде с бурбоном в руках. Уэйлон заявился посреди ночи. По словам мамы, весь дом проснулся от громкого, настойчивого стука в три часа ночи.

Она и Присцилла сжались в комок на верхней площадке лестницы, пока Холланд шел открывать дверь с бейсбольной битой наперевес, но на пороге оказался его блудный сын — он стоял и улыбался с вещевым мешком через плечо. Присцилла расплакалась от счастья. Холланд же был готов свернуть ему шею.

За ужином Уэйлон выпил лишнего и вел себя чересчур шумно, зато съел двойную, а то и тройную порцию маминого соуса и сладкого картофеля, чем привел ее в полный восторг, и это искупило все. Сейчас он отключился прямо в гостиной, а мама с Присциллой упаковывают остатки еды.

— Марша нашептала нам, что вы вдвоем собираетесь на кофе с десертом на ранчо Штормов, — произносит Холланд.

Я киваю.

— Ага. Мэтти сказала, что раз уж вся их шальная семейка в сборе, мне стоит привезти маму, чтобы всех познакомить.

Он улыбается.

— Знаешь, в домах, где живет большая и шумная семья, есть своя прелесть. Это куда лучше, чем огромные, тихие и пустые особняки.

Я замечаю его грусть, которую он пытается спрятать за улыбкой.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что привез маму провести эти праздничные выходные с нами. Было так приятно видеть Присциллу счастливой, когда она суетилась в роли хозяйки дома. И спасибо, что связался с Уэйлоном. Я знаю, он приехал только потому, что ты его попросил.

Я киваю.

— Это вам спасибо за работу, за крышу над головой и за то, что вернули меня домой, — тихо говорю я, а затем добавляю: — И за то, что заставили меня сойтись один на один с Мейтленд Шторм.

Он усмехается.

— Всегда пожалуйста, сынок.

Мама разглаживает подол пальто на коленях и всматривается в окна дома.

— Ты уверен, что нам не следовало хоть что-то привезти? Пирог или бутылку вина? — спрашивает она уже далеко не в первый раз.

Я усмехаюсь, обходя капот машины, чтобы открыть ее дверь.

— Я же говорил тебе, я предлагал, но они чуть ли не силой потребовали ничего не приносить.

Она на мгновение колеблется, снова глядя на освещенное крыльцо.

— Ну, я не привыкла приходить с пустыми руками. Кажется, будто мы навязываемся.

— Ничего мы не навязываемся, — говорю я, протягивая ей руку. — Пошли. Ты им понравишься.

Она фыркает, но руку мою принимает.

Внутри дома пахнет корицей и яблочным пирогом вперемешку с легким ароматом кедра от весело потрескивающего в гостиной камина. Голоса то взлетают, то затихают в том особом ритме, который умеют создавать только хорошо знающие друг друга семьи. В груди разливается щемящая тоска — от осознания того, как сильно мне не хватало этого тепла и этого шума. И для мамы мне хочется того же. Я знаю, как ей одиноко после смерти отца, хоть она никогда в жизни в этом не признается.

— Сапоги не снимайте! — прилетает зычный крик из глубины дома. — Вино кончилось, а пирог еще остался!

— Это Чарли, — улыбаясь, поясняю я маме.

— Вот видишь, я же говорила, что надо было взять бутылку вина, — цедит мама уголком рта.

Мы делаем шаг внутрь и тут же погружаемся в атмосферу праздничного хаоса и веселья. Из гостиной доносится взрыв смеха: там парни — Кейб, Аксель и Ройс — сгрудились вокруг журнального столика, играя в какую-то карточную игру, судя по всему, в покер. Кейб с хохотом шлепает карты на стол. Ройс стонет и запрокидывает голову, а Аксель бормочет что-то о том, что его младший братец — шуллер чистой воды.

Эрл и Альберт глубоко утонули в креслах-реклайнерах, уставившись в телевизор, где крутят футбол. Дедушка Эрл держит в руках дымящуюся кружку, а у Альберта на коленях стоит миска с орехами в глазури, которые он бездумно жует, не отрывая глаз от экрана.

На кухне женщины собрались вокруг обеденного стола, словно ведьминский шабаш, и каждая держит по бокалу с коктейлем. Мэтти выделяется сразу и не потому, что она громче или ярче остальных, а просто потому, что она притягивает мой взгляд как магнит, даже в толпе.

Она замечает нас первой. Ее глаза встречаются с моими, и я вижу, как ее губы расплываются в мягкой, неторопливой и теплой улыбке. Она поднимается и без колебаний идет через комнату, лавируя между стульями и сестрами, пока не оказывается прямо перед нами.

— Я так рада, что вы пришли, — тихо говорит она.

— Думаешь, мы бы упустили возможность попробовать знаменитый пирог бабушки Шторм? — подмигиваю я и замечаю, как расплывается в улыбке Эвелин. — Ни за что на свете.

Мэтти переводит взгляд на мою мать.

— Здравствуйте, Марша. Давайте я возьму ваше пальто.

Мама шагает вперед с широкой улыбкой, сбрасывает куртку и передает ее Мэтти.

Тут же из-за ее спины выныривает Чарли, в ее бокале плещется клюквенный коктейль.

— Вы, должно быть, мама Кейсона, — заявляет она, хватая маму за руку. — Мы прямо спали и видели, как бы с вами познакомиться. Я Чарли. Вон та, в персиковом свитере — Шелби, Харли — это та, что уткнулась в телефон, а у плиты стоят мои тетя Айрин и дядя Бун, — она наклоняется ближе и заговорщически шепчет: — Только не ведитесь на их вид. Они кажутся милыми и дружелюбными, но на самом деле они главные командиры в семье.

Как по команде, Айрин кричит через всю кухню.

— Чарли Линн, если ты прольешь еще хоть каплю коктейля на пол, утром будешь сама махать шваброй.

— Да я и так всегда ею машу! — мило отзывается та.

А затем снова косится на нас.

— Ну, что я говорила?

Харли перекидывает косу через плечо и машет рукой.

— Здравствуйте, миссис Гэллоуэй! Простите за тот вечер.

— Пожалуйста, зови меня просто Маршей, — улыбается мама.

— И что это еще за история приключилась в тот вечер? — тут же допытывается Эвелин.

— Ничего, бабуля! — громко объявляет Чарли, после чего смотрит на меня, беззвучно делает лицо «ой-ёй» и прижимает палец к губам, призывая меня помалкивать.

— Чарли, дай им пройти. Присаживайтесь, Марша. Дядя Бун сейчас нальет вам коктейль. Правда ведь, дядя Бун? — зовет Шелби.

Тот в знак согласия приподнимает руку и достает из шкафа бокал.

— Ну вы даете, девчонки, — смеется мама, проходя мимо меня к столу.

Я опускаю взгляд на Мэтти, которая как раз возвращается, повесив мамино пальто.

Не дав ей сказать ни слова, я обнимаю ее сзади, притягивая к себе. Она доверчиво откидывается назад, прижимаясь спиной к моей груди, и слегка поворачивает голову, чтобы я мог поцеловать ее в макушку. От нее пахнет клюквой и апельсинами, и в моих руках ее тело такое мягкое и теплое.

За покерным столом снова взрыв эмоций — Кейб опять выигрышно кроет картами, а Аксель стонет так, будто его обобрали до нитки уже второй раз за вечер.

— Прости за этот дурдом, — тихо шепчет Мэтти.

— Мне он ни капли не мешает, — отвечаю я, утыкаясь подбородком в ее макушку.

— Они так режутся с тех самых пор, как покончили с индейкой, — говорит Мэтти.

Я улыбаюсь, глядя, как бабушка Эвелин очаровывает мою маму рассказами о том, какой Мэтти была в детстве, а дедушка Эрл кивает ей из своего кресла, не отрывая глаз от футбольного матча. Бун протягивает маме бокал с красным коктейлем, украшенным засахаренной клюквой, и подает ей тарелку с вилкой, указывая на обилие пирогов в центре стола.

— Лучший вишневый крамбл с бурбоном по эту сторону Скалистых гор, — обещает он, пододвигая одно из блюд ближе к маме.

— Он обязан это говорить, — вставляет Айрин. — Это я его испекла.

Ройс и Аксель отрываются от карт, чтобы подойти поздороваться и утащить по куску липкого пеканового пирога. Мэтти тянет меня к кухонному столу за тарелками. Я накладываю себе по кусочку яблочного и пеканового.

Дом кажется невероятно живым.

Я бывал во многих домах. В шикарных особняках, где люди приходят к ужину в костюмах и чокаются хрустальными бокалами. Но ни в одном из тех мест я не чувствовал себя так уютно и желанно, как здесь и сейчас. В этом доме любовь укутывает тебя, словно теплое лоскутное одеяло.

Мэтти устраивается рядом со мной в огромном кожаном кресле, пока я болтаю о футболе с ее отцом. Каждый раз, когда она наклоняется ко мне, чтобы шепнуть, что Кейб опять жульничает или что бабушку развезло со второго коктейля, я влюбляюсь в нее еще сильнее.

На другом конце комнаты моя мама о чем-то увлеченно беседует с Чарли и Шелби, и по ее лицу видно, что она получает от вечера куда больше удовольствия, чем сама ожидала.

Мэтти переводит взгляд туда же, куда смотрю я.

— Как думаешь, ей нравится?

— Да, — отвечаю я. — Она уже очень давно так не смеялась.

Какое-то время мы просто сидим, наслаждаясь моментом. Мне не хочется шевелиться. Не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

Я нахожу ее ладонь и переплетаю наши пальцы. Подношу ее руку к губам и целую внутреннюю сторону запястья.

— Я бы хотел превратить это в привычку. Ты и я. Праздники. Этот дурдом, — я многозначительно играю бровями. — И пироги.

Этот покер. Футбольный матч. Сестры, спорящие из-за того, кто обваливал клюкву в сахаре. То, как ее голова идеально устраивается у меня под подбородком, когда я снова прижимаю ее к себе. То, как ее семья смеется и любит — все это до единой мелочи.

— Ладно, — шепчет она.

Я целую ее в губы и покрепче прижимаю к своему боку.

Краем глаза я замечаю Альберта Шторма. Он делает вид, будто смотрит в телевизор, но на самом деле его внимание приковано к нам двоим.

Он одобрительно кивает мне и улыбается.

Шесть месяцев спустя

Мы с Кейбом сидим за столом и наблюдаем, как девчонки пьяно извиваются в кругу под какое-то попсовое кантри-дерьмо. В этот момент к ним подваливает Карл. Он хватает Мэтти за запястье и пытается утащить ее в сторону. Она сопротивляется, и тогда он резко дергает ее к себе, придвигается вплотную и что-то шипит ей на ухо. Я поднимаюсь, но не успеваю сделать и шага, как Чарли вклинивается между ними. Он выпускает руку Мэтти, и девчонки уходят с танцпола.

Я вижу, какая буря зреет в глазах Мэтти, пока она идет к нашему столу. И я прекрасно понимаю: если Карл продолжит на нее давить, я полезу в драку, потому что мне по-хорошему не понравилось, как этот ублюдок хватал ее.

К концу вечера она успевает глушить текилу стопку за стопкой — я уже со счета сбился. Я не навязываюсь, но держусь поблизости. Есть огромная разница между женщиной, которая пьет ради веселья, и той, которая заливает глаза, чтобы забыться. И где-то между нашим танцем и этим моментом Мэтти Шторм перешагнула эту черту.

Я твержу себе, что это не мое собачье дело. Что мне пора сваливать, что я ей не нужен и она меня не звала — по крайней мере, пока. Но когда мы с Кейбом закрываем счет и я вижу, как девчонки, пошатываясь, выходят на парковку, а Карл идет за ними по пятам, мое терпение лопается.

Я оказываюсь там быстрее, чем успеваю себя остановить.

Он нависает над Мэтти, вцепившись ей в руку и повысив голос. Она качает головой, пытаясь вырваться, пока Чарли и Шелби орут на него.

Этот вид — внутри меня будто что-то перемыкает.

Я резко шагаю вперед, вклиниваясь между ними, и толкаю его в грудь с такой силой, что он отлетает на пару шагов назад.

— Отвали от нее, — огрызаюсь я.

Карл свирепо смотрит на меня, его лицо искажается в презрительной усмешке. Он расправляет плечи, будто только этого и ждал.

— Она не твоя.

— И уж точно, блять, не твоя, — мой голос опускается до опасного шепота.

Его губы расплываются в издевательской улыбке.

— Думаешь, ты ее знаешь? Знаешь хоть что-то о ней или о нас? Да ты ни хера не знаешь. Она вернется. Она моя.

От этого собственнического тона в его голосе у меня в груди вспыхивает ярость, и я уже замахиваюсь для удара. Где-то позади раздается дрожащий голос Мэтти, зовущий меня по имени.

Тут между нами прыгает Кейб, широко раскинув руки и пытаясь развести нас, пока не полетели кулаки. Он орет во всю глотку:

— Хорош! Оба, блять, остыньте!

Но у меня перед глазами кровавая пелена — такой злости я не чувствовал уже много лет. Я пытаюсь дотянуться до Карла через плечо Кейба, не сводя с него глаз. Каждая мышца в моем теле напряжена, я готов сорваться, если этот ублюдок хотя бы вздохнет не так.

Карл наклоняет голову, его ухмылка становится еще шире.

— В чем дело, ковбой? Ревнуешь? Думаешь, смазливый парень из Техаса справится с женщиной из семейки Шторм? Да она сожрет тебя с потрохами.

Я даже не дослушиваю эту чушь, потому что чувствую, как ладонь Мэтти сжимает мой бицепс. Я кошусь вниз — она стоит рядом и вся дрожит в своем тонком платьице. Ее голые руки покрылись гусиной кожей, губы побледнели, а зубы начинают стучать от холода.

Инстинкты срабатывают сами собой. Я сдергиваю с себя рубашку и набрасываю ей на плечи. Стоит моим пальцам коснуться ее ключиц, как она замирает, глядя на меня широкими, затуманенными глазами.

— Теплее? — тихо спрашиваю я, изо всех сил стараясь обуздать гнев.

Она кивает, плотнее кутаясь в ткань, и у меня внутри все переворачивается с такой силой, что едва дыхание не спирает.

Карл подходит ближе, его лицо смягчается, когда он смотрит на нее.

— Мэтти, я…

Кейб снова толкает его в грудь, рыча:

— Вали домой, мужик. На сегодня хорош.

Карл плюет на землю, швыряет в меня напоследок злобный взгляд и растворяется в темноте. Не похоже, что это конец. Скорее, у нас с ним остались незакрытые вопросы, но мне плевать.

Мэтти качает из стороны в сторону, и я прижимаю ее к себе, чтобы она не упала.

Кейб начинает подталкивать Чарли и Шелби к своему грузовику и оглядывается на меня:

— Заберешь ее?

Я смотрю на девушку, которая устроилась под моим боком.

— Да, мы за вами.

Я помогаю ей забраться в машину и аккуратно усаживаю на пассажирское сиденье. Включаю печку на полную, и она тут же двигается ближе к дефлекторам. Стоит теплому воздуху коснуться ее лица, как ее веки тяжелеют. Она отключается еще до того, как мы выезжаем с парковки: ресницы лежат на щеках, губы слегка приоткрыты от этой хмельной, текиловой усталости.

К моменту, когда мы подъезжаем к ранчо, она уже спит без задних ног. Я паркуюсь за грузовиком Кейба как раз в тот момент, когда Чарли и Шелби, пошатываясь, выходят на гравийную дорожку. Вокруг темно, горит только тусклый фонарь на крыльце. Я глушу мотор, сижу так дольше необходимого, а затем обхожу машину и открываю ее дверь.

Мэтти даже не шевелится. Шляпа сползла ей на колени, золотистая коса лежит на щеке. На одну эгоистичную секунду я просто замираю, любуясь ей.

А затем беру ее на руки.

Она оказывается легче, чем кажется, — теплая и мягкая. Ее голова падает мне на плечо, и она задевает губами мою шею, отчего по телу разливается опасный жар. Мои руки инстинктивно сжимаются крепче, удерживая ее ближе, чем следовало бы.

Чарли ковыряется с ключом, пока дверь наконец не распахивается настежь. Отодвинувшись в сторону, она окидывает нас взглядом — Мэтти, обмякшую в моих руках, и мою рубашку, в которой ее миниатюрная фигурка просто тонет. На лице Чарли появляется широкая, все понимающая усмешка.

Она не говорит ни слова, только жестом пропускает меня вперед, а в ее глазах пляшут чертики, будто она уже откладывает этот момент в копилку для будущего шантажа.

— По лестнице вверх, первая спальня налево, — шепчет она.

В старом доме на ранчо тихо. Мои сапоги глухо стучат по ступеням, пока я несу ее наверх, а вокруг нас витает запах древесного дыма и кедра.

В ее комнате полумрак, горит лишь неяркая лампа на прикроватной тумбочке. Я бережно опускаю ее на постель, стараясь не разбудить. Но она все равно шевелится и обвивает руками мою шею, словно не хочет отпускать.

И прежде чем я успеваю сообразить, что делаю, ее губы находят мои. Мягкие, сонные и полные отчаянной нужды.

Боже упаси, но я отвечаю на поцелуй.

Это дико и голодно. Вся выдержка, за которую я цеплялся весь вечер, просто утекает сквозь пальцы. Она на вкус как текила и обжигающий жар — грех и спасение в одном флаконе. Ее губы приоткрываются, и я едва не теряю голову. Мои ладони сжимаются на ее талии, притягивая еще ближе. На несколько ослепительных секунд во всем мире не остается ничего, кроме нее.

А потом меня отрезвляет реальность.

Она пьяна. Слишком пьяна.

И я не могу… не стану этим пользоваться.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и смотрю на ее раскрасневшееся лицо. Ее глаза полузакрыты, губы припухли, и мне стоит нечеловеческих усилий отпустить ее.

— Не надо, — шепчу я сорвавшимся голосом, когда она снова тянется ко мне. Не проси меня остаться.

Потому что если она попросит, я не смогу уйти.

Она нехотя опускает руки на простыни. Из ее горла вырывается тихий, жалобный стон, и меня это буквально режет без ножа.

Я поднимаюсь, хотя каждая мышца в теле протестует, и заставляю себя дойти до двери. Я оставляю ее приоткрытой. Ее запах все еще въелся в мою футболку, кожу, остался на губах.

В коридоре я упираюсь кулаком в стену, пытаясь прийти в себя. Сердце бешено колотится где-то в горле.

Пока я дохожу до грузовика, мне приходится вести настоящую войну с самим собой, чтобы не развернуться и не пойти обратно к ней. Я вцепляюсь в руль до побелевших костяшек и откидываю голову на спинку сиденья. Заводя мотор, я вижу, как в ее окне загорается свет и появляется силуэт Чарли.

Один ее поцелуй и я пропал.

Я приехал сюда по делу. Ради стратегии. Чтобы вести эту игру с холодной головой.

А теперь?

Теперь я просто хочу ее.