.

Ветер пахнет свежескошенной травой и лошадиным потом. Такую смесь способен оценить лишь тот, кто вырос на ранчо в Вайоминге. Я опираюсь на изгородь круглого загона и наблюдаю, как Сода Поп — годовалый светло-гнедой с отметиной на морде, похожей на пролившееся молоко, — медленно шагает по арене. Малышка Элла Майклс, сидящая верхом, сосредоточенно наморщила лоб. Каждая мышца ее маленького тела напряжена, словно она управляет диким мустангом, а не смирным мерином, который едва перебирает ногами.

— Вот так, — кричу я. — Руки ниже. Пятки тяни вниз, не задирай. Так легче держать равновесие.

Элла старается — умница девочка, но очень нервничает. Сода Поп шевелит ухом в ее сторону, демонстрируя ангельское терпение. У него именно такой спокойный, мудрый характер, какой я и ищу в лошадях для обучения новичков. Он терпелив, надежен и прощает ошибки. В прошлом году я сама выбрала его на аукционе в Пауэлле, и он отработал каждый цент.

Мама Эллы, Марлена, наблюдает за ними от изгороди, покусывая губы. Она из тех мамаш, что вечно кудахчут над детьми и готовы броситься на помощь, стоит ребенку хоть раз кашлянуть. Я уже научилась не обращать на это внимания. Деревенские ребятишки растут закаленными, а вот городские обычно изнежены. Нужно время, чтобы они расправили крылья, а родители позволили им это сделать.

— Отлично, Эл, — говорю я погромче, перекрывая стук копыт. — Теперь слегка сожми его бока ногами, просто чтобы он пошел рысью.

Элла испуганно оглядывается на меня:

— А если он побежит слишком быстро?

Я улыбаюсь:

— Тогда мягко натяни поводья и покажи, кто здесь главный. Он послушается. — Ее взгляд перебегает с меня на мать, и я возвращаю ее внимание к себе: — У тебя все получится. Он тебе доверяет.

Она прикусывает губу, кивает и прижимает ноги. Сода Поп взмахивает хвостом и переходит на ленивую рысь. У Эллы округляются глаза, но потом она смотрит на меня и расплывается в улыбке.

— Молодец! Дыши! — кричу я.

Минут пять она держится идеально, а потом начинает подпрыгивать в седле, как попкорн на горячей сковороде. Я забираюсь на изгородь, готовая подстраховать ее в любой момент, но Сода Поп сам замедляет ход и переходит на шаг.

Умница мальчик.

— Я не справилась, — тяжело дыша от досады, говорит Элла.

— Вовсе нет. Ты научилась новому, — отвечаю я, подходя и шагая с ними в ногу. — А это уже половина дела. Верховая езда — это умение контролировать себя и способность слушать подсказки лошади.

— А вторая половина дела?

— Умение падать и не терять при этом гордости.

Она хихикает:

— А вы когда-нибудь падали, мисс Чарли?

— Столько раз, что и не сосчитать. — Я усмехаюсь. — В первый раз мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас. Шлепнулась лицом прямо в грязную лужу. Отец тогда сказал, что я похожа на поросенка, который пытается научиться плавать.

Смех Эллы разносится по всей арене. Сода Поп останавливается и опускает голову, облизываясь в ожидании яблочных долек из моей поясной сумки — заслуженной награды за хорошую работу.

Я помогаю девочке слезть, и, едва ее сапожки касаются земли, она бросается коню на шею. Я расстегиваю сумку. Он в ответ тычется носом ей в плечо, а потом она берет у меня дольку и протягивает ему.

— Хороший мальчик, Сода, — шепчет она. — Ты просто молодец.

— Вот в этом весь секрет, — говорю я ей. — Хвали их, когда они стараются, и они поймут, что ты их ценишь. С людьми точно так же.

Марлена зовет дочку, и Элла убегает вприпрыжку. Я смотрю, как она сияет, пока мать хвалит ее за успехи, и чувствую странную смесь гордости и тоски. За эти годы я обучила много детей, но Элла чем-то напоминает меня саму в те времена, когда жизнь еще не стала сложной — пока я не узнала, какой жестокой она бывает.

Я глажу Соду Попа по носу:

— Ты сегодня отлично поработал, приятель.

Он тихонько фыркает, и я готова поклясться, что он все понимает.

Марлена ведет Эллу к их внедорожнику, я машу им на прощание и увожу коня в конюшню. Предзакатное солнце начинает опускаться за Гранд-Титон, окрашивая вершины в глубокий фиолетовый цвет на фоне ярко-синего неба. Этот вид никогда не надоедает, даже после двадцати шести лет здесь. Такая красота напоминает о том, какой огромный и дикий мир нас окружает.

Из соседнего стойла доносится голос Шелби:

— Чарли, видела, что отец привез?

Я заглядываю в проход и вижу, как младшая сестра чистит своего коня по кличке Джупитер Райзинг.

— Если это еще одна бродячая собака, у бабушки случится инфаркт.

— Кое-что получше. — Она ухмыляется, откидывая волосы за плечо и вытирая лоб. — Новый трактор.

— И для кого же это лучше?

— Для всех нас, — заявляет она. — Теперь не придется слушать, как Мэтти материт этот старый Массей Фергюсон каждый раз, когда он глохнет.

— Поосторожнее со словами. Дедушка Эрл любит этот старый трактор больше, чем большинство людей.

— Кроме бабушки, — подкалывает Шелби.

— Едва ли, — бормочу я, вызывая у нее смешок.

У нас такой ритм испокон веков — работа, подколы, и все по новой. Только это и спасает, когда дни тянутся бесконечно.

Ранчо Уайлдхэйвен Шторм занимает приличный кусок земли у подножия Титона — одиннадцать тысяч акров пастбищ, загонов и гордости семейства Шторм. Наша старшая сестра, Мейтленд «Мэтти» Шторм, заправляет здесь всем. Она пришла на помощь отцу, Альберту, когда тринадцать лет назад не стало мамы. Несколько лет назад он отошел от дел и передал бразды правления ей.

Теперь она управляющая ранчо, а значит, на ее плечах лежат счета, конюшни и все мы, ее непутевые работники. Я отвечаю за подготовку лошадей и всадников. Шелби занимается подготовкой к соревнованиям — конкур, скачки вокруг бочек, джигитовка. Вместе с нами, отцом, нашим двоюродным братом Кейбом, его родителями, Буном и Айрин, и остальной командой ковбоев мы умудряемся поддерживать здесь порядок, хотя порой кажется, что все держится на честном слове и тоннах кофеина.

Я чищу Соду Попа, затем выпускаю его в леваду и смотрю, как он валяется в грязи, словно собака.

— Ну прекрасно, — кричу я. — Я тебя вычистила, сделала красавцем, а ты снова свинья свиньей.

— Прямо как ты после ночи с текилой, — вставляет Шелби.

Я свирепо смотрю на нее.

— Это было один раз.

Она фыркает.

— Три.

И она права. Обычно ночи с текилой заканчиваются тем, что мы еле держимся на ногах, но признавать это я не собираюсь.

Бабушка Эвелин стоит на крыльце и громко объявляет, что ужин готов ровно в семь часов, как делала каждый день, сколько я себя помню.

— Храню семейные традиции, — говорит она.

А по-моему, ей просто нравится помыкать нами и сгонять всех в кучу, как скотину.

К тому времени как мы направляемся к главному дому, солнце уже садится за горизонт, а из кухни доносится запах ее жареной курицы. Мои сапоги стучат по ступеням крыльца. Я замираю на секунду, чтобы отряхнуть пыль, и только потом захожу в прихожую. Правило бабушки: не разносить грязь по ее свежевымытому полу.

Внутри тепло и шумно, дом принимает меня в свои объятия. Отец сидит во главе стола и накладывает пюре из большой фарфоровой миски, а дедушка Эрл травит байку, которую мы слышали уже раз сто. Рядом с ним сидит Мэтти с полной тарелкой, ее светлые волосы убраны в длинную косу. Напротив, откинувшись на спинку стула, устроился наш двоюродный брат Кейб — длинные ноги вытянуты, рукава рубашки закатаны по локоть. При виде нас с Шелби он ухмыляется:

— Ну наконец-то вы явились. Бабушка без вас есть не разрешала. Я жрать хочу подыхаю.

— Ты всегда жрать хочешь, придурок, — бросаю я, плюхаясь на свой стул.

Проходя мимо, бабушка шлепает меня по плечу кухонным полотенцем:

— Выбирай выражения, Чарли Шторм.

— Слушаюсь, мэм, — бурчу я.

Она единственный человек на земле, кто до сих пор зовет меня полным именем — точь-в-точь как мама, когда я вредничала.

Шелби протягивает мне лепешку и шепчет:

— Ого. Кто-то напросился.

Отец читает молитву, и мы принимаемся за еду. Столовая наполняется стуком вилок и ножей о тарелки, гомоном перебивающих друг друга голосов и смехом. Этот хаос успокаивает. Этот стол и люди за ним — вся моя жизнь. Даже когда они доводят меня до белого каления.

В середине ужина отец откашливается:

— От Харли что-нибудь слышно?

— Ага, — отвечает Мэтти. — Засиживается допоздна, психует из-за экзаменов. Сказала, приедет через три недели.

Харли — самая младшая из сестер Шторм. Она учится на втором курсе Вайомингского университета, изучает гостиничный бизнес и менеджмент. Мечтает когда-нибудь превратить Уайлдхейвен Шторм в курортную зону — с гостевыми домиками, развлечениями в стиле ранчо и даже деревенским спа-салоном.

Но это случится разве что через труп Мэтти.

— Вот и ладно, — говорит бабушка, откладывая ложку. — Без нее дом кажется наполовину пустым.

Кейб хмыкает.

— Ты хотела сказать — более тихим и мирным.

Шелби прыскает в свой стакан с чаем:

— По-твоему, у нас сейчас мирно?

Кейб лишь пожимает плечами и продолжает заталкивать еду в рот.

Разговор перетекает на привычные темы — надо подлатать изгороди, скоро прибудет партия новых лошадей, а погода опять может сорвать график тренировок. Я слушаю вполуха, думая в основном о завтрашних занятиях. Ко мне придут двое новых всадников, и одна из них — семидесятишестилетняя леди, которая решила на старости лет заняться верховой ездой. Будет весело.

Мэтти вздыхает.

— В пятницу к нам привозят трех лошадей на постой, а Кейсон присылает жеребца на обучение.

Я замираю с куском во рту.

— Из Айронхорса?

— Ну да, — небрежно роняет она.

— А почему Джайлс сам им не займется? — спрашиваю я.

— Им вроде как нужна подстраховка, пока не достроят их собственный тренировочный комплекс. А что?

Кейсон Гэллоуэй — новый ухажер Мэтти и управляющий Айронхорса. Это скотоводческое ранчо площадью тридцать тысяч акров, которое граничит с нами с запада. Ну, точнее, теперь уже тридцать одна тысяча акров. В прошлом году отец и Мэтти продали им тысячу акров нашей земли. Им пришлось пойти на этот тяжелый шаг, чтобы спасти Уайлдхейвен Шторм, которое едва сводило концы с концами. Мэтти до последнего боролась, чтобы удержать нас на плаву, но ее прижали к стене. Кейсон предложил более чем честную цену за землю, и вырученные деньги здорово помогли нам поправить дела. И все равно меня бесит, что Холланд Ладлоу, владелец Айронхорса и босс Кейсона, вдруг решил заделаться конезаводчиком. Ладно бы еще обычные кони, так ведь замахнулся на дорогущих чистокровных верховых. К тому же они увели нашего старшего тренера, Джайлса Годвина, прямо у нас из-под носа — как по мне, поступили подло. Но в итоге я получила повышение, а Мэтти — чертовски горячего парня.

Я пожимаю плечами и ковыряю вилкой куриное бедро. Одна мысль о жеребце из Айронхорса здесь, в Уайлдхейвен Шторм, выводит меня из себя:

— Да просто интересно.

— Все нормально? — спрашивает Мэтти, пристально глядя на меня.

— Да, — слишком быстро выпаливаю я. — Просто хочу убедиться, что ты выставила хороший ценник, раз уж мне придется тренировать лошадь для наших конкурентов.

Она прищуривается, но развивать тему не стоит:

— Как и всегда. К тому же это новый конь Кейса. Он сам выбрал его на прошлой неделе и сказал, что не доверил бы его подготовку никому, кроме тебя.

Это немного сбивает с меня спесь. Она знает, что я симпатизирую Кейсону, и мой тон смягчается:

— О, могла бы сразу так и сказать. Я сделаю так, что конь будет в идеальной форме.

После ужина все расходятся. Отец с дедушкой идут в гостиную смотреть матч, Кейб отправляется заканчивать вечерние дела, а мы с девчонками и бабушкой приступаем к привычной уборке. Бабушка моет, я споласкиваю, Шелби вытирает, а Мэтти раскладывает все по местам.

Закончив, я беру фонарик и выхожу на улицу, чтобы обойти левады и просто пожелать лошадям спокойной ночи. Старая привычка. Мне нравится видеть, как они устраиваются на ночлег, лениво помахивая хвостами.

На небе вовсю сияют звезды — крошечные, яркие, бескрайние. В такие вайомингские ночи чувствуешь себя песчинкой, и это прекрасное чувство.

Я опираюсь на изгородь тренировочной арены, вдыхая прохладный ночной воздух. Где-то вдали воет койот, и один из меринов отвечает ему тихим фырканьем.

Завтра я начну рано — почищу стойла, объезжу молодых жеребчиков, а потом займусь новой ученицей. Обычные дела, новый день. Но пока я стою здесь и смотрю на луну, зависшую над ранчо, у меня внутри шевелится смутная тревога, будто сгущаются тучи, и я не могу это объяснить. Будто грядут перемены, к которым лучше подготовиться заранее.

Но в одном я уверена железно: бури меня не пугают. Я рождена, чтобы их укрощать.

Утреннее солнце сегодня палит нещадно. Оно жжет мне шею и слепит, отражаясь от металлических перил, словно пытается выжечь глаза. Я стою на плацу с покладистой пожилой кобылой рыжей масти и моей новой престарелой клиенткой Перл, которая выглядит так, будто от одного неверного движения у нее вылетит тазобедренный сустав.

— Пятки вниз, — командую я, наблюдая, как она покачивается в седле. — Вы слишком заваливаетесь назад. Нужно двигаться вместе с ней, а не против нее.

Перл кивает, закусив губу, ее глаза под шлемом широко распахнуты. Ей, может, и за семьдесят, но держится она в седле как перепуганный двенадцатилетний подросток.

Кобыла по кличке Бин проявляет ангельское терпение — слава богу, — но этот замедленный цирк начинает ей надоедать. Я вижу это по тому, как она шевелит ушами, будто говорит: «Ну и скука, дамочка».

— Вот, так лучше, — говорю я, когда Перл наконец ловит ритм. — Теперь дышите. Лошади чувствуют, когда вы задерживаете дыхание.

Перл шумно выдыхает, и Бин заметно расслабляется. Несколько прекрасных мгновений они наконец идут как одно целое, и на лице Перл появляется выражение чистого восторга. Ради таких минут и стоит потеть и надрывать голос.

Когда тренировка заканчивается, я встречаю ее у ворот, улыбаюсь и хлопаю кобылу по шее.

— Видите? Не так уж и страшно.

— В какой-то момент мне показалось, что я сейчас умру, а потом возникло ощущение полета, хотя мы едва двигались, — признается Перл с мечтательным смешком.

— В этом весь сок, — поддразниваю я. — Значит, вы побеждаете свой страх.

Она смеется еще громче, на щеках проступает румянец.

— Ну, не знаю. Меня все равно трясло как осиновый лист.

— Я занимаюсь этим с тех пор, как научилась завязывать шнурки, — говорю я, забирая поводья. — Немного страха — это полезно. Помогает держать ухо востро. Напоминает, что животное нужно уважать. Просто надо учиться контролировать этот страх, а не позволять ему управлять собой, вот и все.

Перл благодарит меня, обещает на следующей неделе привезти партию своего знаменитого печенья с темным шоколадом и арахисовой пастой и уходит.

К тому времени как я расседлываю и мою из шланга Бин, со стороны главного въезда доносится рокот дизельного двигателя, заставляя меня повернуться. На территорию въезжает длинный серебристый прицеп, поднимая за собой целое облако пыли. Пикап чистый — слишком чистый для работы на ранчо — и припаркован идеально ровно. На его борту красуется серебряная лошадиная голова с красным пламенем в глазах.

«Айронхорс».

Ну конечно, чей же еще.

Я опираюсь на дверь конюшни и вытираю руки полотенцем, пока дверца машины распахивается. Оттуда выходит Кейсон — вылитый ковбой из девичьих грез: джинсы сидят как влитые, хрустящая белая рубашка, черная шляпа скрывает темные волосы и затеняет это раздражающе красивое лицо.

Из офиса выходит Мэтти, ее коса качается в такт шагам. Она машет ему рукой.

— А вот и она, — громко говорит Кейсон, расплываясь в улыбке и шагая ей навстречу.

Я бросаю полотенце на перекладину и подхожу к ним как раз в тот момент, когда водитель опускает трап прицепа. Внутри стоит один из самых красивых коней, каких я видела за последние годы. Насыщенно-черный, лоснящийся, с четкой белой отметиной на лбу. Мышцы под шкурой сухие и поджарые. Глаза живые, внимательные, но спокойные.

Умный конь. И дорогой.

— Он потрясающий, — говорю я, подходя ближе. — Что за порода?

— Американская четвертьмильная, — отвечает Кейсон. — Четыре года. Зовут Полуночный Шторм.

— Полуночный Шторм, — шепчет Мэтти, сияя от восторга при виде этого величественного скакуна.

— Ага, — Кейсон обнимает Мэтти за плечи и целует в макушку. — Ну как я мог его не купить, когда услышал кличку?

Она поднимает на него глаза, и я прямо вижу, как у нее текут слюни от его улыбки.

Я прокашливаюсь.

— Снимите себе номер, — бормочу я и медленно обхожу коня.

Полуночный Шторм провожает меня настороженным взглядом, уши прижаты, хвост зажат между ногами, тело напряжено. Он предостерегающе фыркает и делает шаг назад. Я увеличиваю радиус, чтобы дать ему возможность оценить меня, и слежу за его поведением.

— Привет, Шторм, — тихо говорю я.

Остановившись перед ним, я медленно поднимаю руку. Стою неподвижно, не глядя ему в глаза, и держу руку вытянутой несколько секунд. Даю ему время привыкнуть ко мне. После нескольких напряженных мгновений он наклоняет голову и обнюхивает мои пальцы. Когда он поднимает голову, я осторожно провожу ладонью по его морде. Он позволяет это сделать, но уши все еще прижаты, а ноздри слегка раздуты.

— Все хорошо, парень. Мы с тобой станем отличными друзьями, — шепчу я, прежде чем сделать несколько шагов назад.

— Он великолепен, — говорю я Кейсону.

— Вот и я так подумал, — отвечает тот. — В нем есть и скорость, и мощь.

Я кошусь на него.

— И ты хочешь выучить его под седло?

— Ну да. А что? Думаешь, плохая затея?

Я качаю головой.

— Не обязательно. Просто для этих целей ты мог бы выбрать мерина. Похоже, этот парень способен на гораздо большее.

Кейсон улыбается.

— Ну, я планирую использовать его как для работы, так и для души. Так что его сила и ловкость пригодятся, если понадобится отсекать скот или сгонять табун. Когда мой дом достроят, он станет моим главным транспортом от ранчо и обратно, так что из него должен получиться хороший полевой конь. Да и пустить его в разведение я со временем тоже планирую.

Я киваю.

— Ладно. Давай определим его в денник. Завтра я начну с ним работать, и дам знать, когда можно будет к нам присоединиться.

— Спасибо, Чарли. Я бы ни за что не доверил его тренировки кому-то другому.

Я выгибаю бровь.

— Лесть?

Он смеется.

— Поймала.

После того как мы устраиваем Шторма в свободном деннике, Кейсон отправляется обратно в «Айронхорс».

Я вешаю ведро с водой для коня и кошусь на Мэтти.

— Он должен здесь прижиться. Нрав у него спокойный — держится особняком, но без агрессии.

— Ну, значит, вы отлично поладите, — с усмешкой говорит Мэтти.

— Вот чисто за это ты сегодня чистишь навоз.

Она разворачивается и идет к выходу.

— Прости, у меня тут важные менеджерские дела.

Я смеюсь.

— Отмазка.

Она останавливается и оборачивается ко мне.

— На самом деле, пока я не убежала, у тебя есть минутка?

Я бросаю на Шторма последний оценивающий взгляд и только потом отвечаю:

— Конечно. Я как раз собиралась перекусить перед следующим занятием.

Мы идем к главному дому.

— Ну, выкладывай, что там? — спрашиваю я.

— У тебя есть свободное время в расписании для новых учеников? — осторожно поглядывая на меня, спрашивает она.

Я кошусь на нее.

— Смотря о каких занятиях речь.

— Ну… кое-кому нужны специализированные тренировки.

— Уточни критерии.

Она шумно вздыхает.

— Время-то у тебя есть или нет?

— Немного найдется, — признаю я. — Сейчас у меня в основном дети и подростки. С трех до шести я забита под завязку, но утром и в первой половине дня посвободнее. А что?

Она колеблется, что для Мэтти вообще-то редкость.

— Просто вчера вечером мне звонил наш кузен Аксель.

— Аксель? — удивляюсь я. — А он-то тут при чем?

Аксель — старший брат Кейба. Он и их второй брат, Ройс, вечно мотаются по дорогам, преследуя свои родео-мечты и переезжая из города в город. Они состоят в PBR, международной профессиональной ассоциации наездников на быках, штаб-квартира которой находится в Форт-Уэрте, штат Техас. Это крупнейшая лига в мире, под эгидой которой ежегодно проходят сотни соревнований.

— Да в общем-то ни при чем. Он позвонил, потому что у него один агент с Брайсом Рейнтри.

Я резко останавливаюсь.

— Тормози. Тот самый Брайс Рейнтри? Профессиональный наездник, который последнее десятилетие не сходит с обложек всех спортивных журналов?

— Именно он.

Я тихо свищу.

— Ого. Похоже, дела у Акселя в рейтинге PBR идут куда лучше, чем я думала, раз его заметил агент ковбойской знаменитости с синдромом бога.

Мэтти хмурится.

— Синдромом бога?

Я закатываю глаза. Ну какая же она дремучая.

— Ну да. Брайс Рейнтри не вылезает из таблоидов и новостей PBR. Этот мужик вечно либо влипает в неприятности, либо сам их устраивает. Господи, Мэтти, тебе реально нужно хоть иногда отрывать голову от своих бумажек.

— Черт, — бормочет она, покусывая уголок губ.

— Мэтти…

Она начинает тараторить быстрее:

— Агент обмолвился Акселю, что из-за всех травм Брайса они хотят перевести его с быков на диких лошадей. Аксель так расписал агенту и менеджерам Брайса наше ранчо «Уайлдхейвен Шторм», что они вышли на нас с очень заманчивым предложением. Они хотят нанять тебя, чтобы ты его тренировала.

Я хлопаю глазами, а затем громко хохочу.

— Ты шутишь.

— Ни капли.

— Мэтти, я тренирую лошадей, а не ковбоев, — говорю я, качая головой.

— Ты тренируешь лошадей и всадников, — поправляет она.

— Лошадей — да. Всадников — да. Но не норовистых бронков и уж точно не звезд родео с раздутым эго.

— В этом году ты взялась за Леона Брустера, — напоминает она.

Я застываю на месте, упираюсь сапогами в землю и поворачиваюсь к ней лицом.

— Леону шесть лет. Его отец хочет выставить его на детское родео, и я учу его ездить на пони для бронк-райдинга, держась двумя руками. Это совсем не то же самое, что иметь дело с без пяти минут тридцатилетним ковбоем и почти тонной разъяренной мышечной массы.

— Бронк — это просто лошадь, — спорит Мэтти с таким видом, будто объясняет очевидное. — Лошадей ты знаешь. А ковбой — просто мужчина. Мужчин ты тоже знаешь.

Я фыркаю.

— Насчет последнего пункта ты как-то не особо уверена.

— Чарли, это огромные деньги. И если мы откажемся, они планируют нанять Джайлса.

От этих слов у меня на секунду перехватывает дыхание.

Ну конечно.

Я смотрю на нее, прищурившись.

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда.

— А почему Шелби не может за это взяться? — спрашиваю я. — Она же у нас тренирует участников соревнований.

— Она тренирует тех, кто скачет вокруг бочек, прыгает через барьеры и занимается конкуром, а не ковбоев, которым нужно продержаться на спине бешеного скота восемь секунд, — отрезает Мэтти. — Она понятия не имеет, что делать с наездником на быках.

— Да я тоже не имею!

— Слушай, он профессионал. Он знает, как держаться на быках, но ему нужно научиться ездить на бронках.

Я смотрю на нее.

— То есть он ковбой, который не умеет ездить на лошади?

Мэтти вздыхает, словно я капризный ребенок.

— Конечно он умеет ездить на лошади, Чарли. Ему просто нужно разучиться делать то, что он делает на спине у быка, и перестроить тело под посадку для бронков. Ну, ты понимаешь: другие команды, другая осанка, тайминг. Ты ведь тренировала таких лошадей. Ты знаешь, как они двигаются, как реагируют. Ему нужно научиться это считывать. Это мышечная память, и ты можешь помочь ему ее наработать.

О господи. Она не шутит.

— Невероятно, — бормочу я.

— Ну же, — говорит она, слегка улыбаясь. — Ты сама несколько месяцев повторяла, что хочешь попробовать что-то новое.

— Да, но я имела в виду какую-нибудь высокоскоростную подготовку скаковых лошадей, а не обучение заносчивой знаменитости тому, как усидеть на бронке и не сдохнуть.

Она смеется.

— Ты всегда говоришь, что любишь трудности.

Я тяжело выдыхаю, потирая шею сзади.

— Ладно. Я на него взгляну. Но ты будешь мне должна.

Ее улыбка становится еще шире.

— Когда ты увидишь чек, ты сама поймешь, что должна мне.

Я качаю головой, пока мы подходим к крыльцу.

— Клянусь, с каждым днем мне все меньше нравится Мэтти-начальница.

Она ухмыляется, толкая входную дверь.

— Пока ты все еще любишь Мэтти-сестру, я могу с этим жить.

Мы переступаем порог, и меня окутывает приятная прохлада. До нас доносится фруктовый аромат с корицей — бабушка готовит яблочные клецки. Мой желудок требовательно урчит, и я иду на запах, а Мэтти поднимается наверх.

Я нахожу бабушку у плиты, она в фартуке помешивает что-то в сотейнике.

— Что-нибудь уже готово? — спрашиваю я, заглядывая ей за плечо.

— На столе остывает порция. Буквально пару минут назад из духовки достала. Мороженое в морозилке.

Я накладываю себе полную миску, беру чашку кофе и сажусь за обеденный стол. Мэтти появляется через несколько минут с папкой в руках, на которой написано «Брайс Рейнтри».

Я приподнимаю бровь.

— У тебя ведь уже и контракт подписанный лежал, да?

Она самодовольно улыбается.

— Я была уверена в успехе.

— Ну ты и штучка.

— Знаю.

Она бросает папку на стол, уходит на кухню и возвращается со своей кружкой кофе, после чего садится напротив меня.

Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Ну и когда я должна встретиться с этим ковбоем?

— Завтра утром, — говорит она, не поднимая глаз.

— Завтра?!

Она кивает.

Я стону:

— Могла бы хоть для вида дать мне время отказаться.

— Ты и отказалась. Но потом выслушала мои блестящие аргументы и передумала.

— Классика.

— Потом еще спасибо мне скажешь, — язвит она.

— Или убью тебя позже. Посмотрим, как пойдет.

Она ухмыляется.

— Ладно, во сколько завтра? — спрашиваю я.

— Они прилетают рано. Агент привезет его примерно к десяти, и мы поможем ему устроиться.

— Устроиться?

Она поднимает взгляд.

— Ой, я разве забыла упомянуть, что на лето он заселяется в старый домик Карла?

Карл — бывший жених Мэтти. Раньше он работал здесь, на «Уайлдхейвен Шторм», но сбежал как последняя крыса, когда начались трудности. Потом он пожалел о своем решении и в прошлом году пытался снова втереться к ней в доверие. К его несчастью, в городе уже появился Кейсон Гэллоуэй. У этой крысы не было ни единого шанса. Он снова уполз, как только понял, что сердце Мэтти теперь принадлежит Кейсу.

— Да, забыла.

И вид у нее при этом ни капли не виноватый.

Голос стюардессы звучит слишком бодро для такого раннего утра.

— Доброе утро, уважаемые пассажиры. Добро пожаловать на борт. Наш самолет готовится к взлету до Джексон-Хоул…

Я перестаю ее слушать. Я уже натянул шляпу на самые глаза, пытаясь отгородиться от всего этого мира. Гул самолетных двигателей, запах спертого, пропущенного через фильтры воздуха, впившийся в пояс ремень безопасности — все это кажется тюремной камерой. Наказанием за жизнь на полную катушку. Жизнь, полную излишеств и расточительства.

И возможно, так оно и есть. Но черт возьми, это было весело.

Мой агент, Шон, сидит рядом в кресле у прохода. Его ноутбук открыт, а пальцы летают по клавишам с такой скоростью, будто он проворачивает какую-то крутую и выгодную корпоративную сделку, а не рушит мою жизнь, штампуя один спонсорский контракт за другим.

— Рай, — говорит он, отрываясь от экрана. — Будешь кофе? Его разносят перед взлетом.

Я бурчу.

— Нет.

От кофе я только окончательно проснусь. А мне этого не надо. Я хочу провалиться в сон и насладиться покоем в отключке.

— А вот от виски безо льда я бы не отказался.

Он вздыхает — тем самым многострадальным вздохом, который у него припасен на случаи, когда я, по его выражению, «включаю капризы». Его слова, не мои.

— Знаешь, тебе необязательно вести себя как обиженный ребенок, — говорит он. — Я не пытаюсь тебя наказать. Я спасаю твою карьеру.

— Моя карьера была в полном порядке, пока ты и эти пиджаки не решили посадить меня на привязь.

Шон с негромким щелчком закрывает ноутбук и поворачивается ко мне. На нем темно-серый блейзер поверх обычной черной футболки — достаточно повседневно, чтобы притворяться, будто он не очередной корпоративный воротничок, но все же достаточно стильно, чтобы напоминать, кто он есть на самом деле.

— Тебя никто не сажал на привязь, Рай. Ты просто поступаешь разумно. Это разные вещи.

Я натягиваю шляпу еще ниже и бормочу:

— Разумно. Красивое словечко для пенсии.

Он издает короткий, невеселый смешок:

— Пенсионерам не платят семизначные суммы за то, что они носят джинсы Wranglers и шляпы Resistol.

Это напоминание обжигает горло не хуже порции «Джек Дэниэлс». Я прекрасно знаю, что стоит на кону. Но я так же отлично знаю, чего именно лишаюсь.

Я наездник на быках. И был им с тех самых пор, как подрос достаточно, чтобы удержаться на бычке в отцовском тренировочном загоне. Я выступал в дождь, в грязи, со сломанными ребрами, порванными связками и с таким количеством сотрясений, что уже и не сосчитать. Опасность — в этом же весь кайф. Ты забираешься в клеть, киваешь головой, и на восемь секунд мир перестает вращаться. Все, что имеет значение — вообще все, черт возьми, — находится под тобой, там, на арене.

И они хотят у меня это отнять.

— Ты закончил кормить меня своими пиар-сказками? — спрашиваю я, по-прежнему не глядя на него.

Шон откидывается на спинку кресла.

— Я говорю тебе правду. Врачи разрешили тебе умеренные нагрузки, но никаких быков. Ты получил пятое сотрясение за два сезона. Пятое, Рай. Помнишь, что сказал врач?

— Да. Сказал больше не биться головой.

— Он сказал, что еще один удар может привести к серьезному повреждению мозга. Тебя может парализовать, можешь остаться с поврежденными нервами или тяжелой травмой позвоночника. Или, что еще хуже, это убьет твою упрямую задницу. И хотя ты доставляешь мне больше головной боли, чем все остальные клиенты вместе взятые, я бы хотел, чтобы ты потоптал эту землю как можно дольше.

С этим сталкивается каждый наездник на быках. Мы все знаем, что смотрим в дуло пистолета каждый раз, когда седлаем очередного противника. В моей нынешней ситуации нет ничего нового, за исключением того, что теперь вокруг меня крутится целая команда людей, кровно заинтересованных в том, чтобы я продолжал приносить прибыль.

Я сильно прикусываю изнутри щеку. Челюсть начинает ломить.

— Значит, придется выступать с умом.

Шон тихо усмехается.

— Гравитацию и ярость разъяренного быка умом не перехитришь, ковбой.

Я наконец перевожу на него взгляд.

— Но я могу, черт возьми, попытаться.

Стюардесса приносит наши напитки, пока остальные пассажиры продолжают рассаживаться по местам. Я заглатываю свой виски в два глотка.

Когда все оказываются на борту, раздается объявление с просьбой убрать все электронные устройства, и Шон наконец закрывает компьютер и устраивается поудобнее.

Самолет начинает выруливать на взлетно-посадочную полосу, двигатели переходят на глухой рев. В животе завязывается узел — точно так же, как перед выездом на арену, вот только в этот раз впереди нет ни ворот, ни адреналинового кайфа. Ни призового фонда, ни золотой пряжки. Только поездка в какую-то глухомань.

— Напомни еще раз, почему именно Вайоминг? — спрашиваю я. — Тренеров полно где угодно, от Форт-Уэрта до Калгари.

— Потому что тренера в Вайоминге очень рекомендовал один из наших парней, — отвечает Шон. — К тому же «Уайлдхейвен» находится в стороне от цивилизации. Подальше от домашних соблазнов и турниров PBR.

Я фыркаю.

— Звучит многообещающе.

Шон пропускает это мимо ушей.

— Меньше всего тебе сейчас нужно, чтобы тебя что-то отвлекало от тренировок, — говорит он. — Я навел справки об этом месте в сети. Ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Одиннадцать тысяч акров прекрасных просторов к северу от Джексон-Хоул. Серьезное конное хозяйство. Владелец — Альберт Шторм. Ты наверняка видел их лошадей на благотворительных мероприятиях PBR. Они разводят и объезжают коней для работы на ранчо и для родео.

— Прямо идеальный дом престарелых для поломанных ковбоев, — ворчу я.

— Вот и впишешься как родной.

В ответ я смерил его тяжелым взглядом.

Я откидываю голову на спинку кресла и полуприкрываю глаза.

— Ты сам-то бывал в Джексон-Хоул?

— Да, — отвечает он. — Года два назад. Потрясающее место. Классный центр города. Дороговизна жуткая. Тебе понравится.

— Не понравится.

Он ухмыляется.

— Ты его еще даже не видел.

— И не надо. Знаю я этот тип городов. Сплошной фарс. Шоу для туристов. Место, куда люди приезжают потягивать латте в новеньких, дорогущих ковбойских сапогах, потому что это, видите ли, «в стиле кантри».

Шон посмеивается.

— Тут ты не ошибся. Но «Уайлдхейвен» не из таких. Это рабочие земли. Настоящие кони. Настоящие ковбои.

— Настоящая трата моего времени, — бормочу я.

Табло «Застегните ремни» издает звуковой сигнал, и самолет резко устремляется вверх. В животе все обрывается, пока мы набираем высоту в темном предрассветном небе Техаса. Минут через десять Шон уже снова утыкается в свой ноутбук: строчит электронные письма, подсчитывает цифры и рулит моей жизнью с высоты десяти тысяч метров.

Я уставляюсь в иллюминатор. Огни города исчезают внизу, проглоченные облаками. Где-то там осталась арена в Хьюстоне, где в прошлом месяце меня размазал бык по кличке Месть Рыцаря. Подходящее имя. Я еще в тот момент, когда вытянул кличку по жребию, понял: грядет расплата.

Я до сих пор помню, как мощно повело его плечо, когда открылись ворота, помню внезапный, сокрушительный рывок мощи между моих бедер и то, как соскользнула рука в секунду, когда он резко рванул влево прямо на выходе из клети. Я продержался шесть секунд. И приложился о землю так сильно, что следующие два дня не мог вспомнить собственное гребаное имя.

Мне потом рассказывали, что я раз десять звал маму, как маленький ребенок, и она вместе с отцом всю ночь гнала машину из Талсы, чтобы добраться до меня.

Врачи сказали, что мне повезло. Сказали, что мозгу нужен покой. Сказали: «Еще один такой удар, и вы можете просто не проснуться».

Родители места себе не находили. А мои спонсоры — эти корпоративные ублюдки — увидели, как уплывают их денежки. И все они дружно позвонили Шону. А Шон позвонил моему руководству. И вот теперь я здесь, лечу в Вайоминг в сопровождении своего агента, как какой-то сторчавшийся наркоша, которого везут в реабилитационный центр.

— Рай, — неожиданно произносит Шон. — Послушай меня секунду, ладно? Просто выслушай.

Я шумно выдыхаю через нос, но ничего не отвечаю.

— Ты мог бы оставаться в этом спорте еще лет шесть, а то и семь, если сменишь направление прямо сейчас. Объездка лошадей — это тоже суровое дело, но там нет таких травм головы. Ты достаточно хорош, достаточно подтянут, чтобы совершить этот переход. Черт, да ты можешь стать там королем. Для фанатов это будет невероятный сюжет. Тебя и так все обожают: любимец Америки, парень, который всегда возвращается в строй. Выиграешь пару титулов на бронках? Расширишь бренд, порадуешь спонсоров и останешься в игре. А если ничего не сделаешь? Тебе конец. Ты понимаешь это?

Я медленно киваю.

— Да. Я понимаю, что ты пытаешься мне что-то впарить.

Он качает головой.

— Я пытаюсь тебе кое-что спасти. Твое будущее.

— Мое будущее на арене, — отрезаю я. — На спине у быка.

Он снова закрывает ноутбук и вздыхает так, будто мое упрямство висит у него на шее тяжеленной цепью.

— Рай, тебе двадцать восемь. Ты получил больше сотрясений, чем большинство лайнбекеров НФЛ за всю свою карьеру. Ты не можешь вечно притворяться, будто это проходит бесследно. Твои рефлексы замедлились. Тайминг сбился. Ты знаешь это не хуже меня.

Я отворачиваюсь. Потому что он прав. Я это знаю. В прошлом сезоне я соображал на полсекунды медленнее на выходе из ворот. Баланс нарушился самую малость, но я это почувствовал. А больше ничего и не нужно — всего полсекунды, одно неудачное приземление.

Блять.

— Я лучше сдохну на быке, чем проживу остаток жизни, мучаясь вопросом, не ушел ли я слишком рано. Не выбрал ли путь труса.

— Да неужели? — тихо спрашивает он. — А что, если ты не сдохнешь? Что, если тебя парализует? Думаешь, ты сможешь с этим жить?

Я молчу. Потому что это единственная вещь, которая пугает меня сильнее, чем уход из спорта. Быть обузой до конца своих жалких дней.

Он дает тишине повиснуть между нами на минуту, а затем добавляет:

— Тебя ждут рекламные контракты, Рай. Одна только сделка с брендом шляп принесет три миллиона за два года. Плюс возможная коллаборация по выпуску виски «Бул Роуп» с винокурней «Сухой Каньон». Твоя собственная марка. Они хотят сделать тебя партнером и лицом этого виски. А компания по производству седел ждет твоих рекомендаций для создания авторской оснастки под бронков. Если ты сейчас уйдешь, ты потеряешь все это.

Я тихо усмехаюсь.

— Значит, все-таки дело в деньгах.

— Дело в тебе. Всегда было в тебе. Просто деньги — единственный язык, который ты, кажется, понимаешь, помимо славы от золотых пряжек.

Проходит стюардесса с очередной порцией кофе, и Шон берет две чашки. Я беру свой — черный, горький и обжигающе горячий. Под мое настроение подходит идеально.

На какое-то время мы погружаемся в молчание. Свет в салоне приглушают. Большинство пассажиров спят. Небо за окном начинает светлеть, полосы розового и золотого пробиваются сквозь облака, когда мы влетаем в воздушное пространство Вайоминга.

Теперь мне видны горы Титон — зазубренные, с белыми шапками на фоне горизонта. Они красивы, тут не поспоришь. Дикие, опасные, непреклонные. Место, которое, возможно, способно понять такого человека, как я.

Может быть.

— Слушай, — уже тише говорит Шон. — Тебе не обязательно быть от этого в восторге, Рай. От тебя требуется просто приехать туда. Поработать с тренером. Доказать всем, и себе в том числе, что ты на это способен. Если к концу лета ты по-прежнему будешь все это ненавидеть — мы поговорим. Решим, что делать дальше. Но если ты сбежишь прямо сейчас, даже не попробовав, ты перечеркнешь все, что строил годами.

Я смотрю на эти горы и думаю: а может, это как раз то, что мне нужно — уйти с гордо поднятой головой?

Но вслух я этого не произношу. Потому что я еще не готов уйти на покой. Еще нет.

Вместо этого я бурчу:

— Ладно. Я попробую протянуть это лето.

Шон с облегчением выдыхает.

— Вот и отлично. Большего я и не прошу.

— Это не значит, что мне понравится.

— Я этого и не жду.

Самолет начинает снижаться, содрогаясь от турбулентности. Командир корабля объявляет по связи о ясном небе и хорошей погоде, будто это имеет хоть какое-то значение. В животе все сжимается — со мной всегда так перед приземлением в новом месте, точь-в-точь как перед выездом на арену. Вот только в этот раз я хрен знает чего ждать.

Когда колеса бьются о взлетную полосу, толчок отдается в самый позвоночник, и, клянусь, это ощущается как удар молнии — предвестник приближающейся бури.

Добро пожаловать в гребаный Вайоминг.

Когда я выхожу через раздвижные стеклянные двери с нашими сумками в руках, воздух Джексон-Хоула бьет мне в лицо, словно пощечина — чистый, разреженный, по-горному холодный, хоть на дворе и май. Вдали возвышаются заснеженные вершины, до того величественные, будто их нарисовали.

Шон пошел прямиком к стойке проката в терминале, чтобы разобраться с машиной, а мне просто нужно было перевести дух.

Я разминаю шею и кручу плечами. Иногда они ноют, особенно после долгих перелетов. Жесткое напоминание обо всех тех разах, когда я со всей дури влетал в землю, но все равно поднимался.

И о том, как же мне повезло.

Да, последнее падение вышло знатным. Но до инвалидной коляски мне далеко. Мое тело сейчас сильное как никогда. Оно отточено годами тяжелых тренировок как на арене, так и за ее пределами. Мне повезло иметь доступ к самому передовому оборудованию, лучшим залам, первоклассным тренерам и современным методикам профилактики травм, что позволило довести до совершенства мою физическую и психологическую форму.

По силе мышц кора, хвата и ног мне вообще нет равных в этом спорте. Конечно, можно было бы подтянуть выносливость и растяжку. Но эта ебаная горячая йога и долгие прогулки по парку, которые мне присоветовала последняя восемнадцатилетняя психологиня-хиппи, звучат как какая-то херня для слабаков. Я лучше потерплю затекшую шею и ноющие плечи.

Тут подкатывает черный «Шевроле Сильверадо», за рулем которого сидит Шон.

Я закидываю свой баул в кузов к остальным вещам и запрыгиваю в салон.

— Ты уверен, что справишься с этой махиной? — спрашиваю я. — Это тебе не тот прилизанный блестящий «Мерседес», на котором ты гоняешь по Форт-Уэрту.

Он смотрит на меня с раздражением.

— Просто откинься на спинку и вздремни, что ли, — огрызается он, тыкая в экран на приборной панели.

— Далеко вообще до этого места… как ты его назвал? — интересуюсь я.

— Уайлдхейвен. Примерно час езды.

— Уайлдхейвен, — повторяю я с легкой усмешкой. — Звучит как выдумка.

— Городок маленький, но вполне настоящий, — отвечает он.

Мы выезжаем из аэропорта на трассу, которая петляет мимо сосновых лесов и долин, будто не менявшихся веками. На дальних пастбищах пасется скот. На километры тянутся изгороди, их колючая проволока поблескивает на солнце.

Я начинаю понимать, что здесь находят люди. Тут тихо, дико и сурово.

Пожалуй, название городу подходит.

Жаль только, что я приехал сюда не отдыхать и не любоваться дикой природой.

— Думаешь, этот чувак понимает, во что ввязывается? — спрашиваю я.

Шон ухмыляется, словно знает то, чего не знаю я.

— Вряд ли. Но, будем надеяться, Чарли Шторм сможет совладать с одним злым на весь мир наездником на быках.

— Вот и проверим.

Чем ближе мы к Уайлдхейвену, тем уже становятся дороги. Шоссе сменяется двухполосным асфальтом, а затем и вовсе гравием, и за нами взвивается целое облако пыли. Сначала я замечаю вывеску ранчо, а уже потом сам дом. На грубо обтесанном кедре вырезано: «РАНЧО УАЙЛДХЕЙВЕН ШТОРМ», а сверху прикручен логотип в виде черной железной подковы. За вывеской, позади полумили заборов и высоких тополей, раскинулось лоскутное одеяло из полей, сараев, конюшен, загонов и далеких левад, где пасутся лошади.

Это совсем не то, чего я ожидал.

Никакой роскоши тут нет, но деревенское очарование присутствует — этого не отнять.

Мы подъезжаем по длинной дорожке к главному зданию — большому особняку из бруса и камня. Слева виднеется огромный амбар, и на арене несколько наездников уже занимаются с лошадьми.

— Ну вот, — говорит Шон. — Приехали.

Я выбираюсь из пикапа, и мои сапоги хрустят по гравию. Пахнет сеном, лошадьми и горным воздухом. Освежает. И даже как-то успокаивает.

Из амбара выходит женщина — высокая блондинка в джинсовой рубашке и с дежурной улыбкой. Пока она идет к нам, я замечаю ее непринужденную, уверенную походку — так ходит человек, наделенный властью, которого мало чем можно удивить.

— Вы, должно быть, Рейнтри, — говорит она, когда мы сходимся на полпути.

— Брайс, — подтверждаю я. — Или Рай. Как вам удобнее.

Она один раз кивает.

— Мэтти Шторм. Я управляющая этим ранчо.

Мы обмениваемся коротким и крепким рукопожатием. Хватка у нее сугубо деловая.

— Это ваш сопровождающий? — спрашивает она, взглянув на Шона.

— Агент, — поправляет Шон. — Шон Норрис.

Мэтти сухо кивает ему.

— Что ж, мистер Норрис, дальше я сама.

Шон ухмыляется.

— Удачи.

Я кошусь на него.

— Ты что, не остаешься?

— Тебе не нужно, чтобы я держал тебя за ручку. Я доставил тебя, как и обещал, и приеду забрать в августе.

— Забрать меня? — переспрашиваю я. — Ты же не оставишь меня здесь без колес.

— Почему нет? Чтобы ты сбежал, едва я скроюсь из виду? — качает он головой. — Ты будешь жить в коттедже на территории ранчо. И мисс Шторм заверила нас, что кто-нибудь сможет подвозить тебя в город и обратно всякий раз, когда тебе понадобится то, чего нет здесь.

— Значит, я ебаный заключенный. Отлично.

Мэтти оглядывает меня долгим, оценивающим взглядом, словно придирчиво выбирает лошадь перед покупкой.

— Вы не заключенный, — отрезает она. — Мы здесь, чтобы помочь вам, а не удерживать силой, мистер Рейнтри. Если вы не заметили, у нас полно грузовиков, квадроциклов и лошадей.

От ее тона я чувствую себя отчитанным ребенком. А это мне совсем не по душе.

— Ладно, плевать, — буркаю я и шагаю обратно к машине, чтобы забрать вещи.

Шон со вздохом идет за мной.

— Ты можешь вести себя хоть немного вежливо?

— Ты ни разу не обмолвился, что я застряну тут без собственного транспорта. Я думал, что буду жить в гостинице в городе или типа того.

— У них пустовал коттедж, и они его предложили. Я решил, что тебе полезно побыть здесь, поближе к делу.

— И подальше от неприятностей, — договариваю я за него.

— И это тоже.

Я закидываю баул на плечо и берусь за ручку чемодана. Затем поворачиваюсь к Мэтти:

— Покажите, где моя конура.

— Я думала сначала познакомить вас с Чарли. Она будет вашим новым тренером, — отвечает Мэтти.

Она?

Я перевожу взгляд на Шона, и у этого гада хватает наглости смотреть на меня с виноватым видом.

— Чарли — женщина?

— С этим какие-то проблемы? — спрашивает Мэтти.

Я снова смотрю на нее. Она скрещивает руки на груди и вызывающе смотрит на меня.

— Нет конечно, — процеживаю я сквозь зубы.

— Вот и отлично. Потому что она чертовски хороший тренер и заслуживает уважения. — Последнее слово она выделяет интонацией и прищуривается.

— Без проблем, — говорю я.

Она поворачивается к тренировочной арене слева от амбара и кричит:

— Чарли, иди-ка сюда на секунду! Хочу тебя кое с кем познакомить.

Мой взгляд застывает на потрясающей картине: темные волосы рассыпаются по плечам крупными волнами, ловя солнечные лучи при каждом движении. Джинсы сидят на ней как влитые, обтягивая сильные ноги, которые уверенно сжимают седло. Белая блузка с рюшами заправлена в джинсы — мягкая, женственная ткань резко контрастирует со старыми, грубыми кожаными сапогами на ее ногах.

Ковбойская шляпа сдвинута низко на лоб, затеняя проницательные, решительные глаза. Она направляет лошадь под собой — каждое движение плавное, уверенное, властное. Поводья отзываются на малейшее движение ее запястья, лошадь понимает ее с полуслова. В ее осанке чувствуется сила, а в том, как она наклоняется вперед, побуждая животное к идеальному повороту, — истинное изящество.

Я смотрю, как она ведет лошадь к воротам, и просто не могу оторвать глаз.

Она спешивается, хлопает лошадь по морде, ласково что-то ей шепчет и отпускает. Затем выходит с арены и направляется к нам. И останавливается рядом с Мэтти.

— Чарли, хочу познакомить тебя с Брайсом Рейнтри, — представляет нас Мэтти. — Брайс, это моя сестра Чарли Шторм. Она главный тренер по верховой езде здесь, в Уайлдхейвен Шторм, и именно с ней ты будешь работать и ей подчиняться, пока находишься здесь.

Подчиняться?

Я пропускаю это мимо ушей, когда она протягивает руку, и я отвечаю на рукопожатие.

— Брайс. Ваш подопечный, судя по всему, — резко бросаю я.

От моего замечания ее глаза слегка сужаются.

— Чарли. И я ни для кого не нянька, — отрезает она.

— Ага, ну мне послышалось именно это, — говорю я, снова переводя взгляд на Шона, который лишь качает головой.

— Прошу прощения, дамы. Рай обычно не такой грубый. Он просто ведет себя как козел, потому что злится на меня. Он, мягко говоря, не в восторге от того, куда сворачивает его карьера, и почему-то винит во всем меня, а не разумные советы врачей. Но я надеюсь, что он придет в себя после того, как у вас появится возможность поработать с ним, мисс Шторм.

Чарли делает шаг вперед, и ее сапфирово-синие глаза впиваются в меня.

— Я вам не враг. Я здесь, чтобы помочь.

Я усмехаюсь.

— Вопреки тому, что наплел вам Шон, мне не нужна помощь. Мне просто нужно время.

Она цыкает языком.

— Давайте сразу проясним одну вещь, Рейнтри. Вам нужна моя помощь, а я здесь не для того, чтобы быть вашей грушей для битья. Так что срывайте злость из-за своего положения где-нибудь в другом месте. Я не стану терпеть дерьмовое отношение. Я здесь, чтобы работать. И вы здесь, чтобы работать. Если вы будете это делать, мы отлично поладим. Но если вы опоздаете, придете с перепоя или будете работать вполсилы, я отправлю вас первым же рейсом туда, откуда вы, черт возьми, приехали. Но если вы будете слушать и выполнять программу, которую я составлю, я научу вас держаться на бронке и, возможно, спасу вашу карьеру. Идет?

Научит меня держаться на бронке? Едва сдерживаю смех.

— Посмотрим, — говорю я.

Она усмехается.

— Я ломала мужчин и покрепче тебя, ковбой.

Я пристально смотрю ей в глаза.

— И откуда тебе знать, насколько я крепкий? — спрашиваю я.

Рядом со мной давится воздухом Шон, и мы все оборачиваемся к нему.

— Извините, — кашляет он, стуча себя кулаком по груди.

Чарли оглядывается через плечо.

— Мэтти, покажи нашему гостю, куда бросить вещи. — Затем она снова поворачивается ко мне. В ее глазах вспыхивает вызов. — Начнем после обеда, мистер Рейнтри.

— Брайс. Но друзья зовут меня Рай.

— Отлично. Пусть будет Брайс, — колко отвечает она. — У тебя есть час. Начнем с работы на корде.

— С работы на корде? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Я тебе не зеленый новичок, блять.

— Вот и славно. Тогда докажи это.

Она разворачивается и идет обратно к амбару. Я стою так секунду, провожая ее взглядом, а потом кошусь на Шона.

— Что за херня, Шон?

— Настраивайся на позитив, — ухмыляется он. — Она как раз то, что тебе нужно.

Я хмурюсь.

— Мне нужно выпить.

Он смеется.

— После тренировки. — И кивает Мэтти: — Он полностью в вашем распоряжении.

Я смотрю, как пикап скрывается за поворотом дороги. В животе привычно завязывается тугой узел протеста. Терпеть не могу, когда мне указывают, что делать.

Никогда этого не любил.

Но у меня нет выбора, придется играть по их правилам — пока что.

Потому что, по правде говоря, даже если я буду ненавидеть каждую секунду этого концлагеря, я просто не знаю, чем еще мне сейчас заняться. Всю свою жизнь я хотел быть только наездником на быках. Родео — это единственное, что я умею.

Я рожден для арены и ревущей толпы.

Это мой мир.

И здесь, возможно, мой последний шанс в нем остаться.

Я перехватываю чемодан и поворачиваюсь к Мэтти, натянув вежливую улыбку.

— Ведите.

Она провожает меня к грунтовой тропинке, которая петляет за главным домом, проходит через сад и углубляется в рощу высоких скрученных сосен. Сразу за этим леском, густо заросшим прямыми деревьями, стоит коттедж.

Он крошечный, но крепкий, построенный из потемневших от времени сосновых бревен — из тех, что, кажется, пережили не одно десятилетие скалистых снегов и палящего солнца Скалистых гор. Жестяная крыша выцвела до матово-серого цвета, а крыльцо тянется вдоль всего фасада, слегка проседая посередине, будто пара старых досок не отказалась бы от замены. По обе стороны от двери стоят два кресла-качалки, а над входом висит старая ржавая подкова.

Мы поднимаемся по ступеням крыльца. Отсюда слева открывается широкий вид: огороженные пастбища, далекие горы и слабое мерцание ручья, петляющего по лугу. Не успеваю я все это разглядеть, как Мэтти делает шаг вперед и достает ключ из кармана джинсов. Она отпирает и толкает входную дверь.

— Заходи, — говорит она, и сетчатая дверь тихонько скрипит за ее спиной.

Внутри тепло и уютно. Половицы глухо поскрипывают под моими сапогами, за долгие годы они вытерлись до гладкости. Стены обшиты медовой сосной и украшены черно-белыми фотографиями в рамках: лошади, амбары и старая изгородь, на которой висят лассо и ковбойская шляпа. Каменный камин служит центром комнаты, на его полке стоит телевизор с антенной.

В воздухе еще чувствуется слабый запах хлорки.

Мэтти указывает на миниатюрную кухню, примостившуюся в углу — места тут как раз хватает для плиты на две конфорки, узкого холодильника, микроволновки, кофейника, зеленой эмалированной раковины и открытых полок, заставленных разномастными кружками и тарелками. Короткий коридор ведет в спальню, где на большой двуспальной кровати аккуратно расстелено лоскутное одеяло ручной работы. Солнечный свет льется из окна, выхватывая латунную спинку кровати.

— Напротив коридора ванная. Тесновата, но горячая вода есть, и чистые полотенца тоже, — говорит Мэтти. — Без роскоши, к которой ты, наверное, привык, но устроиться можно с комфортом.

— Все отлично, — отвечаю я, и на этот раз не вру.

В этом домике есть какое-то тихое очарование, тот покой, который находишь только тогда, когда весь остальной мир кажется оставшимся за сотни километров отсюда.

Мэтти улыбается.

— Ну, располагайся. А как будешь готов, приходи в большой дом. Мы тебя накормим обедом и познакомим со всеми остальными.

С этими словами она протягивает мне ключ и оставляет одного в месте, которое на ближайшие девяносто дней станет моим домом.

На кухне прохладно и уютно. Бабушка Эвелин стоит у кухонного островка и помешивает макаронный салат — тот самый, который она делает с рожками, нарезанным сельдереем и той пикантной кремовой заправкой, что мы все так любим. Я подхожу к раковине, мою руки и принимаюсь помогать ей — выкладываю ломтики ветчины и сыра между кусочками мягкого белого хлеба. У нее закатаны рукава, серебристые волосы убраны в аккуратный пучок, и она напевает какую-то старую песню Джорджа Стрейта с таким видом, будто у нее вообще нет забот.

У меня же забот выше крыши и главная из них, ростом под два метра, появилась двадцать минут назад.

— Бабушка, — говорю я чуть резче, чем собиралась, — ты просто не поверишь, какого ковбоя к нам только что привезли.

Она поднимает взгляд и, ни на секунду не прерываясь, отодвигает миску и начинает резать помидоры для сэндвичей.

— Ну почему же, очень даже поверю, — отзывается она мягко и понимающе. — Это ведь тот наездник, которого ждала Мэтти, верно? Брайс как-то там?

— Брайс Рэйнтри, — бормочу я, придвигая к островку табурет и плюхаясь на него. — И да, это он. Мистер Профессиональный наездник на быках, который теперь, — я изображаю пальцами кавычки, — «будущий наездник на лошадях». Вот только он сам от этой затеи явно не в восторге.

Губы бабушки трогает та самая едва заметная, терпеливая улыбка, которую она приберегает для случаев, когда кто-то из нас выходит из себя, а она собирается выдать очередную житейскую мудрость.

— Ну, вряд ли он должен прыгать от радости. Это ведь огромные перемены.

— Да, но разве это дает ему право хамить? — я подаюсь вперед, все еще не в силах успокоиться. — Я толком и поздороваться не успела, а он уже смерил меня взглядом с головы до ног, будто я какая-то проблема, с которой ему не хочется возиться.

Она перестает резать и смотрит на меня поверх очков.

— Может, так оно и есть.

Я моргаю.

— Что, прости?

— Может, ты и есть та самая проблема, с которой ему не хочется возиться, — деловито говорит она, откладывая нож и вытирая руки о передник. — По крайней мере, пока.

В ответ я лишь раздраженно и коротко смеюсь.

— Такое ощущение, что ты принимаешь его сторону.

— Я ничью сторону не принимаю, милая. Я просто предлагаю тебе подумать. Этот молодой человек, скорее всего, всю свою взрослую жизнь был лучшим на арене, а теперь ему говорят, что нужно начинать все сначала в другом деле. Любому мужчине пришлось бы несладко, особенно тому, кто привык зарабатывать на жизнь силой и бесстрашием.

Я фыркаю, разглядывая золотистые вкрапления на зеленовато-черном граните столешницы. Она права. Но все равно.

— Бесстрашие не означает высокомерие, — возражаю я. — Он посмотрел на меня так, будто я должна была разинуть рот от восторга или испугаться. Я сказала, что помогу ему освоиться, а он рассмеялся — прямо в лицо — и заявил, что помощь ему не нужна, только время.

Бабушка посмеивается.

— Похоже на обычную гордость.

— Скорее на раздутое эго.

Прежде чем она успевает ответить, скрипит сетчатая дверь, и в дом входит Мэтти. Она стягивает резинку с волос, позволяя длинным кудрям рассыпаться по спине.

— Ну, — говорит она, направляясь прямиком к холодильнику, чтобы налить себе чаю, — это было любопытно.

Я приподнимаю бровь.

— Ты показала ему домик?

— Ага. — Она выпивает полстакана, ставит его и опирается на столешницу. — Он… именно такой, каким я его и представляла.

— В смысле?

— В смысле, он рад здесь находиться ровно настолько же, насколько ты рада его видеть.

— Отлично, — стону я. — А бабушка считает, что мне нужно сделать ему скидку.

При этих словах бабушка отрывается от сэндвичей.

— Не скидку, дорогая. Проявить снисхождение. Это разные вещи.

Мэтти слабо улыбается, хотя в ее глазах мелькает сочувствие.

— Она права, Чарли. Для него это удар по самолюбию. Я слышала, его менеджеры практически силой заставили его приехать сюда. Должно быть, это унизительно.

— И все равно это не дает ему права вести себя как мудак, — бормочу я.

Бабушка отмахивается от моих слов.

— Ой, да ладно тебе, он потеплеет, как только поймет, что здесь никто не пытается его опозорить. Дай ему шанс.

Я собираюсь поспорить, но в этот момент в кухонном дверном проеме раздается отчетливый стук костяшек пальцев.

Мы все трое оборачиваемся.

И вот он.

Брайс Рэйнтри.

Черт. Откуда он только взялся?

Он стоит, прислонившись одним плечом к косяку, шляпа сдвинута низко на лоб, а взгляд направлен прямо на меня. Его глаза — серо-голубые, как грозовая туча над бескрайней равниной — буквально прожигают меня насквозь. Мужественное лицо, четко очерченная челюсть с ухоженной бородой, а скулы такие, будто их высекли из скал Титон. Футболка обтягивает широкую грудь, а плечи у него такие огромные, что он занимает почти весь дверной проем.

И конечно же, его дурацкая ухмылка снова при нем.

Та самая, которая так и говорит: он знает, что хорош собой, и привык, что на него заглядываются.

Пульс предательски учащается, сердце делает один мощный толчок в груди, но я беру себя в руки, скрещиваю на груди руки и встречаю его взгляд со всем мужеством, на какое только способна. Мы стоим так, безмолвно меряясь силами, добрых секунд пять.

Затем бабушка тактично кашляет.

— Ну надо же, вы, должно быть, тот самый знаменитый наездник, о котором я тут наслышана.

Мгновенное преображение. Его ухмылка тут же сменяется обаятельной улыбкой, а сам он выпрямляется, превращаясь в истинного джентльмена из старого вестерна.

— Все так, мэм, — говорит он, вежливо касаясь пальцами полей шляпы. — Брайс Рэйнтри. Очень рад знакомству.

От такой резкой перемены я невольно фыркаю. Двадцать минут назад я была для него врагом номер один. Но стоило бабушке дружелюбно улыбнуться, как перед нами предстал само воплощение ковбойских манер и шарма.

Бабушка протягивает руку, и он слегка ее сжимает.

— Добро пожаловать на ранчо семьи Шторм «Уайлдхейвен», Брайс. Я Эвелин Шторм. Бабушка этих девчонок.

Он улыбается, и от этой улыбки на кухне сразу становится как-то теплее.

— Взаимно, мэм.

— Ну какой милый молодой человек, — говорит она, бросая на меня довольный взгляд. — А мы как раз собирались накрывать к обеду на веранде. Вы голодны?

Он колеблется лишь секунду, после чего его улыбка становится еще шире.

— Да, мэм. От еды не откажусь.

— Вот и славно. Поможешь мне отнести сэндвичи. — Она берет большое блюдо, которое мы только что наполнили.

— Конечно, мэм, — повторяет он, ловко перехватывая у нее тарелку.

Мэтти косится на меня и округляет глаза. На ее лице прямо-таки написано: «Видишь? Не такой уж он и плохой».

Я беру миску с макаронным салатом, подавляя раздражение от того, как легко и непринужденно он пустил в ход свое обаяние.

Бабушка ведет нас на просторную веранду, где уже ждет длинный деревянный стол, залитый пробивающимся сквозь листву солнечным светом. От полей доносится привычный родной запах — травы, сена и лошадей.

Папа и дедушка Эрл уже сидят за дальним концом стола и о чем-то добродушно спорят.

Бабушка привлекает их внимание:

— Господа, у нас сегодня гость. Это Брайс Рэйнтри. — Она подходит ближе и кладет руку папе на плечо. — Брайс, это мой сын и отец девчонок, Альберт, а этот старый хрыч рядом с ним — мой муж, Эрл.

Папа поднимает голову первым, оценивающе глядя своими проницательными глазами человека, который за долгую жизнь повидал самых разных людей.

— Брайс Рэйнтри, значит? Знакомое имя.

Дедушка откидывается на спинку стула.

— Это ведь ты продержался те самые восемь секунд на Смертоносце в девятнадцатом году?

Улыбка Брайса становится искренней.

— Было дело.

— Это было сильно, сынок. Ты единственный, кто вообще смог его объездить.

— Да, тогда я был моложе и горячее, — отзывается Брайс.

Папа тихонько свистит.

— Ну ни хера себе. Нечасто за нашим столом сидят живые легенды.

— Если не считать меня, — подмигивает дедушка.

Брайс смеется, слегка опустив голову. Ему явно приятно, что они его узнали, но он старается сильно этого не показывать.

В этот момент по ступенькам крыльца взлетает Шелби, ее коса забавно качается из стороны в сторону, а следом за ней идет Кейб.

— Пахнет отлично, — говорит Шелби, плюхаясь на стул и сразу хватая сэндвич. Тут она замечает Брайса и замирает на месте. — Стоп. — Она переводит взгляд на меня. — Это что…

Брайс поворачивается к ней и протягивает руку.

— Брайс. Очень приятно.

Шелби на автомате жмет ее, не отрывая от него потрясенного взгляда.

— Боже мой, Чарли, это же тот самый Брайс Рэйнтри.

Я закатываю глаза.

— Да знаю я.

Кто бы сомневался, что она его узнает, учитывая, что она сама целый год провела на соревнованиях по родео.

Кейб выглядит так, будто сейчас запрыгает от восторга.

— Да ладно! Чувак, я смотрел абсолютно все твои выступления. Видел тебя в Шайенне. Ты держался на Смертоносце так, будто это вообще пустяк.

Улыбка Брайса становится еще шире.

— Ты там был?

— В первом ряду! — Кейб буквально светится от счастья. — Блин, чувак, ты просто чертов монстр.

Мэтти тихонько смеется.

— Кейб — наш кузен. Младший брат Акселя и Ройса Траст.

— О как, — Брайс спохватывается и быстро смотрит на бабушку. — Извините за выражение, мэм.

Она лишь с улыбкой отмахивается.

Он снова поворачивается к Кейбу:

— Ребята отлично держатся в седле. Черт, Аксель со временем точно станет круче меня.

У Кейба рот расплывается до ушей.

— Вот погоди, я обязательно передам ему твои слова.

Брайс посмеивается, удобнее устраиваясь на стуле.

— Передай, передай. И напомни обоим, что они все еще торчат мне по баночке пива после Вегаса.

За столом раздается дружный хохот.

Я сижу прямо напротив него. Сначала я еще какое-то время сижу со скрещенными руками, но в конце концов тоже тянусь за сэндвичем. Я то и дело ловлю на себе его взгляд, который он бросает, отрываясь от тарелки. Смотрит так, словно пытается разгадать меня.

Когда наши глаза встречаются, он снова ухмыляется.

Я с предостережением выгибаю бровь.

Он улыбается еще шире.

Господи, до чего же он невыносим.

Пока мы едим, бабушка начинает расспрашивать его:

— Так, Брайс, — говорит она, подкладывая ему в тарелку макаронного салата, — а почему ты решил уйти от быков к лошадям?

Он замирает, его вилка зависает в воздухе. На мгновение от его напускного обаяния не остается и следа. Затем он жмет плечами, выдавливая натянутую улыбку.

— Да я особо и не решал, мэм. Врачи сказали, что еще одно неудачное падение — и я навсегда выйду из строя. Быки… ну, они, наверное, не такие всепрощающие, как лошади.

В его глазах проскальзывает мрачная тень, после чего он опускает взгляд.

— Моя команда решила, что лошади будут более безопасным вариантом, если я хочу остаться в деле еще на пару лет.

За столом на миг воцаряется тишина, и вся эта его напускная бравада сменяется чем-то более искренним — возможно, горечью. Задетым самолюбием.

Бабушка медленно кивает.

— Должно быть, это тяжело.

Он издает короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Да уж. Ощущение такое, будто тебе говорят, что ты больше не можешь заниматься тем, для чего был рожден.

Эти слова неожиданно задевают меня за живое. Несмотря на весь его невыносимый характер, сейчас в его голосе звучит неподдельная правда — боль потери и глубокая тоска.

Я бросаю взгляд на Мэтти. Она тоже наблюдает за ним, о чем-то задумавшись.

— Ну что ж, — произносит бабушка спустя мгновение, — здесь ты в надежных руках. Чарли — одна из лучших наездниц в штате. Она всему тебя научит.

Брайс поднимает на меня пристальный взгляд.

— Что ж, поглядим.

Слова звучат вежливо, но в них чувствуется вызов.

— Вот и поглядим, — ровно отвечаю я, ковыряя вилкой макаронный салат.

Дедушка отчетливо улавливает возникшее напряжение и тактично кашляет.

— Так, Брайс, а сам ты откуда будешь?

— Сейчас живу в Техасе, но вообще я из Оклахомы, — отвечает он. — Вырос неподалеку от Талсы.

Папа кивает.

— Хорошие места для разведения лошадей.

— Для быков тоже отличные, — добавляет Брайс, блеснув улыбкой.

— Тебе придется забыть про быков. — Я не удерживаюсь от реплики, и мой тон выходит чуть резче, чем хотелось бы.

Он снова медленно и намеренно встречается со мной взглядом.

— Это будет непросто, Чак.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди.

— Чак?

Уголок его рта ползет вверх.

— Ага.

Дедушка посмеивается.

— А, я понял. Как Пепперминт Пэтти звала Чарли Брауна.

Я тихонько рычу себе под нос, отчего улыбка Брайса становится еще шире.

— Так вот, если ты хочешь оседлать лошадей, тебе придется переключить внимание. Лошади — не быки. Они не прощают грубой работы рук.

Его губы подергиваются.

— С чего ты взяла, что у меня грубые руки, дорогуша?

Я испепеляю его взглядом.

— С того, что тебе явно хочется кое-что доказать. И меня зовут Чарли. Не дорогуша. И не Чак.

— Может, и хочется. Доказать, я имею в виду.

За столом снова воцаряется тишина.

Затем бабушка тихонько смеется.

— Ну, похоже, вам двоим будет весело работать вместе.

Мэтти бросает на меня взгляд — наполовину предостерегающий, наполовину веселый.

— Чарли еще не встречала вызова, с которым не смогла бы справиться.

Брайс ухмыляется.

— Отлично. Я и сам люблю вызовы.

Кейб тоже расплывается в улыбке, совершенно не замечая витающего в воздухе раздражения.

— Это будет просто улетно. Чарли, ты будешь тренировать самого Брайса Рэйнтри. Это же безумие какое-то.

— Безумие — это еще мягко сказано, — бормочу я.

Бабушка встает со своего места и мягко хлопает в ладоши.

— Так, ладно, хватит болтать. Давайте доедайте. Работу никто не отменял.

Мы дружно доедаем все, пока блюдо и миска не пустеют. Брайс вскакивает первым, чтобы помочь бабушке убрать со стола, и она, конечно же, сияет так, словно он теперь ее любимчик.

— Спасибо, милый, — говорит она.

— Не за что, мэм, — тактично отвечает он, унося блюдо в дом.

Когда он проходит у меня за спиной, я улавливаю едва заметный шлейф запаха кожи, пота и его терпкого одеколона — из тех ароматов, что заставляют думать о долгих днях в седле и жарких ночах дома. До безумия раздражает, как легко и непринужденно от него веет мужественностью.

Мэтти наклоняется ко мне и шепчет:

— Веди себя прилично.

Я награждаю ее свирепым взглядом.

— В твоем понимании прилично — это как?

Она ухмыляется.

— Хотя бы не устраивать драку в первый же день.

Я вздыхаю, подпирая подбородок рукой.

— Посмотрим.

Папа забирает Брайса с собой еще до того, как мы с девчонками успеваем убрать со стола. Он помогает ему тащить ведра с кормом в конюшню, а я наблюдаю за ними из окна.

Широкая спина, непринужденная походка.

Бабушка подходит ко мне к раковине и принимается споласкивать посуду.

— А парень-то гордый, — замечает она.

— Ага.

Она косится на меня.

— А ты у нас упрямая.

Я тихонько смеюсь.

— Виновна по всем статьям.

— Значит, возможно, ты поймешь его лучше, чем тебе кажется.

Я разглядываю его фигуру вдалеке. Солнечные лучи играют на пряжке его ремня, а из открытого окна доносится его едва слышный, непринужденный смех.

Возможно.

Вот только понять его не значит полюбить.

И если Брайс Рэйнтри думает, что сможет просто так заявиться на мою арену и выехать на одном своем обаянии, то его ждет большой сюрприз.

Потому что у меня за плечами, может, и нет тех знаменитых восьми секунд, но я отлично знаю, как обращаться со строптивыми. Как усмирять диких.

И я не позволю этому самоуверенному ковбою выбить меня из седла.

Воздух в загоне так и смердит лошадиным дерьмом, да еще и жарища стоит невыносимая. Вороной четвертьмильный мерин на конце корды отмахивается хвостом от мух и вскидывает голову, раздувая ноздри — похоже, его все это бесит не меньше моего.

Я вожу его кругами последние двадцать минут: вперед, стоять, осади, прими задом, прими передом. А Чарли так и сыплет указаниями, словно она воспиталка в каком-то конском детском саду.

— Держи его во внимании, чтобы он не сводил с тебя глаз, — кричит она со своего места у изгороди.

Она опирается руками на верхнюю перекладину, зацепившись каблуком сапога за нижнюю, а шляпа прикрывает глаза от солнца.

Выглядит она как ожившая влажная фантазия любого ковбоя. Я же чувствую себя потным идиотом, который водит на поводке полутонную скотину, словно комнатную собачонку.

— Держу я его, — хмуро бросаю я и дергаю за корду, когда конь начинает косить в сторону.

Он мотает головой и раздраженно фыркает. Готов поклясться, эта тварь надо мной издевается.

— Тогда заставляй его двигаться телом, — командует она. — Не руками.

Я закатываю глаза.

— Ну да, он же у нас мысли читает.

Чарли лишь ухмыляется и кивает на коня:

— Мысли он, может, и не читает, зато твое тело видит насквозь. Лошади чуют давление, энергию и намерение. Попробуй сам пойти на его пространство, вместо того чтобы дергать.

Я вздыхаю и решаю сделать по-ее: делаю шаг к левому плечу мерина. Жеребец переносит вес, а затем послушно осаживает назад.

Я перевожу на нее взгляд.

— Теперь ты довольна?

— Неплохо, — отзывается она, по-прежнему наблюдая за мной как ястреб. — Он начинает тебя уважать.

— Отлично, — бормочу я. — Вот если бы и ты начала, мы бы продвинулись куда быстрее.

Это вызывает у нее короткий смешок. Вообще-то мне должно быть плевать, что я ее забавляю, но от этого звука у меня внутри что-то переворачивается.

Она отстраняется от забора и идет ко мне, шурша сапогами по песку. В лучах заходящего солнца кружится поднятая пыль, подсвечивая ее лицо, и от этого зрелища мне становится чертовски трудно злиться дальше.

— Ладно, цепляй его на корду. Хочу, чтобы ты пустил его рысью на пару кругов. Посмотрим, как ты с ним управишься, когда он прибавит ходу.

Я отпускаю поводья и пристегиваю нейлоновый канат к уздечке. Перехватываю петлю и резко взмахиваю кистью.

— Стой! — прикрикивает она за долю секунды до того, как я успеваю натянуть веревку.

— Никогда не наматывай корду на запястье, — чеканит она. — Если конь понесет, он тебе на хрен руку оторвет.

Я опускаю взгляд и вижу, что и правда уже несколько раз плотно обернул веревку вокруг правого запястья.

Блять, я даже сам не заметил, как это сделал.

Я поспешно разматываю ее.

— Черт, привычка, — оправдываюсь я, глядя на нее.

Она кивает.

— Вот именно. От таких вещей мы и должны тебя отучить. Наездники на лошадях не наматывают веревку на руку ради мертвой хватки. Они держат повод или канат одной рукой. Почему наездники на быках обматывают руку веревкой? — Она выжидающе смотрит на меня.

— Чтобы удержаться на этой хреновине как можно дольше, — отвечаю я на этот, как мне кажется, глупый вопрос.

— Верно. Но те, кто ездит на лошадях, не уповают на одну лишь силу и слепую волю. Они держат повод так, чтобы следовать за движениями коня и сохранять баланс в седле.

Я ничего не отвечаю. Вместо этого я снова переключаюсь на животное. Цыкаю сквозь зубы и встряхиваю корду.

Конь колеблется, но затем переходит на рысь, мерно покачивая головой. Выходит не то чтобы грациозно. Он слишком сужает круг, и мне приходится быстро отступать приставными шагами, чтобы он меня не зацепил.

— Расслабь плечи, — командует она. — Не позволяй ему теснить тебя.

— Я пытаюсь! — огрызаюсь я.

— Брайс, он все считывает. Если ты зажат, то и он зажат. Если ты психуешь, он будет трепать тебе нервы.

— Да не он мне тут нервы треплет, — отрезаю я.

— Ковбой, тебе нужно научиться держать свои эмоции при себе, — ровно произносит она.

От этих слов я замираю. Конь ведет ухом в мою сторону и немного замедляет ход.

— Уже лучше, — тихо и мягко говорит Чарли, причем с такой интонацией, будто обращается к коню, а не ко мне. — А теперь меняй направление.

Я тяжело выдыхаю и плавно натягиваю корду, делая шаг к его крупу. Жеребец замедляется, разворачивается на месте и покорно идет в другую сторону. Я снова кошусь на нее. Теперь она едва заметно улыбается, и меня сука бесит, что я чувствую глупую гордость за себя.

Что за херня вообще?

Через пару минут пот уже градом катится по спине, шляпа липнет ко лбу, и с меня хватит. Я останавливаю коня, сматываю веревку и провожу ладонью по лицу.

— Может, на сегодня завяжем? — спрашиваю я, глядя на Чарли. — День был долгий, и я в упор не понимаю, какое отношение эта долбаная ходьба кругами имеет к объездке лошадей.

Чарли скрещивает руки на груди и упрямо выгибает бровь.

— Работа на земле помогает улучшить отзывчивость лошади на команды, ее баланс и концентрацию.

— Да ладно, мы не в детском саду, — огрызаюсь я. — Но ко мне-то это какое отношение имеет? Я не собираюсь учить коня скакать вокруг бочек. Я приехал тренироваться для седла. Ну, знаешь, чтобы меня не скинули за эти чертовы восемь секунд.

Ее губы расплываются в этой дурацкой издевательской усмешке.

— Потому что, ковбой, тебе самому нужно научиться этим трем вещам — отзывчивости, балансу и концентрации.

Я тупо моргаю, глядя на нее.

— Что, прости?

— Что слышал.

В груди у меня моментально закипает злость. Я швыряю корду на землю и отворачиваюсь.

— Да ты, блять, издеваешься надо мной. Я приехал сюда не в заклинателя лошадей играть.

— Брайс. — Ее тон оказывается достаточно резким, чтобы я замер на полушаге.

Я наполовину оборачиваюсь, крепко сжав челюсти. Она уже зашла в загон и стремительно сокращает между нами расстояние.

Когда она подходит вплотную, то не задирает голову вверх, как делает большинство девчонок. Она встает прямо передо мной, высоко подняв подбородок, а в глазах у нее полыхает огонь.

— Ты не имеешь права просто так сваливать каждый раз, когда задевают твое гребаное эго.

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.

— Дело вообще не в этом.

— Да неужели? — бросает она вызов, не отрывая от меня взгляда. — Ты слишком долго торчал на самой вершине. Привык, что все вокруг жопу тебе лижут и ловят каждое твое слово. Но ты больше не на арене для быков, Брайс. Здесь совсем другие правила игры.

— Да знаю я! — рявкаю я, делая шаг к ней.

— Вот и веди себя соответственно.

Ее слова бьют наотмашь. Она не кричит. Не отстраняется. Просто стоит — непоколебимая и спокойная. И почему-то это задевает меня куда сильнее, чем если бы она устроила истерику.

— Ты думаешь, я пытаюсь тебя унизить? — тихо говорит она. — Я пытаюсь тебя перепрошить. Езда на бронках со стороны может казаться похожей на быков, но здесь нужен другой настрой. Совершенно другие навыки. Тебе придется заново учиться чувствовать ритм коня — как он двигается, как реагирует. И начинается это здесь, на земле.

Я лишь усмехаюсь.

— Ты говоришь так, будто я вообще в лошадях не шарю. Да я в седле с тех пор, как ходить научился.

— Но не на профессиональных соревнованиях.

— То есть ты хочешь сказать, что я должен тренироваться как гребаный новичок?

— Именно это я и говорю.

Ее слова повисают в воздухе. Мерин за моей спиной неспокойно переступает с ноги на ногу и фыркает, словно тоже чувствует наше напряжение.

Она снова складывает руки на груди, прищурившись.

— Мы начинаем с самых азов, а это значит — работа на земле. Потом перейдем на объезженных лошадей, чтобы я посмотрела, есть ли у тебя база. А уже после этого начнем разбирать видеозаписи лучших наездников — посмотрим, как они двигаются, как держат баланс, о чем думают во время поездки.

Я издаю резкий смешок.

— Ты шутишь. Смотреть видосики? Это, по-твоему, тренировка?

— Ментальная подготовка важна не меньше физической, — просто отрезает она. — Кому, как не тебе, об этом знать.

Я делаю еще шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в ее личное пространство.

— С моей ментальной концентрацией все в полном порядке.

Ее губы подергиваются.

— Вот и докажи. Ты сам задаешь темп всему этому процессу. Мы можем быстро проскочить эти этапы, если ты покажешь, что у тебя все получается. И тогда, и только тогда, я выпущу на арену настоящего бронка.

На секунду все затихает, слышно только, как жеребец шумно дышит и роет копытом песок. Мы стоим лицом к лицу, дышим одним воздухом, и никто из нас не собирается уступать. Ее взгляд не дрогнет. В нем чувствуется жар — вызов, а может, и что-то еще, — но она не сдает мне ни единого дюйма.

Наконец она прерывает молчание:

— На сегодня хватит.

Я моргаю.

— Чего?

— Что слышал. Отведешь коня обратно в стойло, хорошенько его почистишь и выпустишь в леваду. Потом найдешь Кейба и поможешь ему с вечерней работой по хозяйству.

— Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда.

Я качаю головой.

— Слушай, Чак, извини, но я не батрак на ранчо.

— У нас здесь вкалывают все без исключения, — хладнокровно заявляет она. — Даже зажравшиеся суперзвезды.

Зажравшиеся?

— Вообще-то, если мне не изменяет память, мы с моими менеджерами платим тебе кругленькую сумму за тренировки. Так что я не обязан еще и отрабатывать тут сверху.

Она даже бровью не ведет.

— Ужин в семь. Если хочешь сегодня поесть, советую поторопиться.

С этими словами она разворачивается и направляется к выходу.

Я смотрю ей вслед, сжав зубы. Ее длинные волнистые волосы развеваются на ветру, а бедра так покачиваются при каждом шаге, что не пялиться на нее просто невозможно.

Она открывает щеколду, на секунду замирает и оборачивается через плечо.

— Да, и еще, Брайс?

— Чего тебе? — бурчу я.

— Выше нос, ковбой. Это мы только начали.

И она уходит.

Когда я заканчиваю чистить жеребца, с меня уже семь потов сошло, и весь я покрыт въевшейся грязью. Под лампами конюшни шерсть коня лоснится — черная как полночь.

Я похлопываю его по шее и бормочу:

— А ты у нас красавец, приятель.

Он ведет ухом в мою сторону. Я отвожу его вглубь конюшни и выпускаю в леваду.

В этот момент заходит Кейб с вилами в руках и утыкается в меня взглядом.

— Что, запрягли тебя по полной, да?

— Очевидно, — ворчу я, хватаясь за лопату. — Уборка дерьма — обязательная часть тренировочной программы Чарли Шторм.

— Добро пожаловать на ранчо семьи Шторм «Уайлдхейвен», чувак, — со смехом говорит он. — Халявы здесь не бывает. Но можешь не сомневаться: эти девчонки вкалывают ничуть не меньше, если не больше любого другого на этом ранчо.

Я ничего не отвечаю. Просто начинаю вычищать стойло, стараясь не думать о том, как я — еще недавно лучший наездник на быках — докатился до уборки навоза в этой глуши, в Вайоминге.

Как же низко пали великие.

Каждый шаркающий звук лопаты по полу стойла действует мне на нервы. Этот скрежет по бетону — как железом по стеклу. А Кейб в соседнем стойле еще и напевает себе под нос какой-то кантри-мотив, словно он, блять, кайфует от процесса.

Когда со стойлами наконец покончено, свежее сено разложено, а кормушки засыпаны, солнце уже полностью уходит за горный хребет.

Я опираюсь на черенок вил, которые теперь держу в руках, и смотрю в сторону тренировочной арены. Пыль уже улеглась. Круглый загон пуст. Но в моей голове до сих пор стоит ее образ: руки на перекладине, сапог зацеплен за жердь, и этот взгляд — смесь осуждения и веселья. Я прямо-таки читаю ее мысли. Она думает, что я не справлюсь. Думает, что я безнадежен. И сука, как же мне хочется доказать ей обратное.

— Ну что, идем в дом? — спрашивает Кейб, стягивая с рук перчатки. — Я жрать хочу смертельно.

Ужин накрыт в главном доме. Мне до безумия хочется пропустить его из принципа, но желудок берет верх над гордостью. Когда мы наконец заходим, все уже сидят за столом. Чарли устроилась на дальнем конце и о чем-то болтает со своей сестрой Шелби. Она даже головы не поднимает, когда я вожусь у порога.

Я занимаю свободное место прямо напротив нее и тихо бормочу: «Спасибо», — когда Эвелин протягивает мне стакан чая.

Голос Альберта перекрывает общий гул.

— Ну как прошел первый день, Брайс?

— Нормально, сэр, — буркаю я, отрезая кусок стейка.

Его взгляд переходит с меня на дочь.

Чарли наконец соизволяет посмотреть в мою сторону, и в ее глазах вспыхивает чертов огонек, когда она отвечает:

— Да с конями он вроде ладит, сойдет. И даже умеет слушать команды, когда снизойдет до этого.

Губы Альберта трогает понимающая улыбка. Похоже, он знает свою девчонку так, как мне никогда не понять.

— Вот и славно. У меня такое чувство, что со временем вы станете отличной командой. Если ты ей доверишься, моя Чарли сделает так, что ты будешь рвать всех в мире объездки лошадей, — говорит он.

Ну да, конечно.

Чарли расплывается в улыбке, глядя на отца, а тот снисходительно подмигивает ей в ответ. После этого она снова переключает внимание на меня.

— Ты сделал все, о чем я просила?

— Да, — коротко бросаю я. — Стойла твоих лошадей блестят, все накормлены и напоены.

— Хорошо, — произносит она с удивлением и даже как будто с легкой благодарностью в голосе, а затем снова поворачивается к сестре.

У меня внутри что-то неприятно екает. Может, это раздражение. А может, что-то другое. Пока не разобрался.

Оставшаяся часть ужина проносится как в тумане, я почти не вникаю в разговоры. До меня долетают лишь обрывки фраз: парень Мэтти расчищает только что купленный участок земли, на ранчо вот-вот начнется строительство новых стойл для передержки, а еще они все очень ждут жеребенка от кобылы, которая скоро должна разродиться. И каждый раз, когда Чарли смеется, этот чертов нерв в моей груди натягивается все сильнее.

Когда я наконец отодвигаю стул и встаю из-за стола, она снова поднимает на меня взгляд:

— Завтра день начинается в шесть утра.

— В шесть?

— Угу. Так что если хочешь позавтракать, тебе нужно быть на кухне ровно к этому времени.

Да твою же мать.

— Ты вообще когда-нибудь спишь? — спрашиваю я.

Она невинно хлопает ресницами.

— Вообще-то мы здесь начинаем работать в четыре утра, так что я еще даю тебе выспаться. Не благодари, ковбой.

Я качаю головой, из последних сил подавляя ухмылку, и направляюсь к черному ходу.

Стоит мне выйти на улицу, как в лицо бьет прохладный ночной воздух. На ранчо царит тишина, нарушаемая лишь тихим ржанием лошадей да стрекотом сверчков и кваканьем древесных лягушек. Звезды здесь огромные — яркие, чистые и бесконечные.

Я опираюсь на перила веранды, вглядываясь в темные поля, и впервые с момента приезда ловлю себя на мысли, что, возможно, в ее методах есть какой-то смысл. Своя система в этом безумии Чарли Шторм.

Работа на земле. Баланс. Концентрация.

Все то, чего у меня когда-то было в избытке. То, что давалось мне само собой. Но правда в том, что я оброс привычками, от которых давно пора избавиться. И то, как я сегодня на автомате обмотал запястье веревкой, стало тому лучшим доказательством.

Быть ковбоем — это не только рев толпы и блеск чемпионской пряжки на ремне.

Я растерял эту суть где-то по дороге. Где-то между спонсорами, фанатами, камерами и кричащими заголовками прессы.

И вот теперь я здесь, отброшен к самому началу, и острая на язык девчонка-ковбой заявляет мне, что я должен заново учиться водить лошадь под уздцы, прежде чем смогу снова оседлать ее.

И черт бы меня побрал, если где-то глубоко внутри я не ненавижу ее за то, насколько чертовски правой она может оказаться.

Я проснулась еще до будильника. Не спится. В голове крутится слишком много мыслей. Сегодня планирую позаниматься с Брайсом пораньше, потому что к одиннадцати приедет Перл, а после школы придет новый всадник.

Прошлая неделя тянулась бесконечно. Настоящий кошмар. Этот упрямец спорил со мной по каждому поводу. В нем столько злости и страха, что он сам себе вставляет палки в колеса.

Вчера я едва не опустила руки и не выставила его вон, но тут он сделал то, чего я совсем не ждала. Признался, что ему страшно.

Страшно снова сесть на быка и страшно этого не сделать.

Признание вырвалось у него в минуту полного изнеможения и отчаяния. Возможно, он и не понял, что это прорыв, но я объездила достаточно строптивых животных, чтобы это распознать.

И вот я здесь, встречаю очередное утро с несговорчивым ковбоем.

К моему удивлению, когда я прихожу в манеж, он уже там. Стоит, прислонившись к перекладине, в руке чашка кофе, волосы прибраны под шляпу. Рядом крутится вороной четвертьмильный конь.

Брайс глубоко задумался, наблюдая, как животное лениво ходит по кругу.

— Ты рано, — говорю я, открывая засов.

— Не хотелось огрести от хозяйки, — бормочет он, пока я захожу в загон.

— Вот и отлично. Тогда начнем. Сегодня поработаем над давлением и уступкой.

Он тихонько стонет, но все равно берет чембур, который уже пристегнул к недоуздку Шторма.

Я наклоняю голову и внимательно смотрю на него.

— Что-то не так?

— Да, — отвечает он, встречая мой взгляд. — Вы сказали, что я должен доказать свою собранность.

Я медленно киваю.

— Говорила.

— Так дайте мне шанс. Хватит нянчиться со мной как с новичком, который не отличит задницу от недоуздка. Дай мне настоящее дело, Чак, и я обещаю, что буду стараться.

Я подхожу ближе.

— Настоящее дело? И что же это, ковбой?

— Хватит целый день водить коня по загону. Вы доказали свою правоту. Я все понял. Мне нужно многому научиться и от многого отвыкнуть.

— И ты перестанешь качать права? — спрашиваю я.

Его глаза вспыхивают.

— Я сделаю все возможное, но не обещаю, что мой характер изменится за одну ночь.

Я шумно выдыхаю через нос.

— Идет. Покажешь мне настоящее усердие, и мы перейдем к серьезной работе. А в итоге покажем твоим спонсорам результат. И, возможно, даже продлим твою карьеру.

Он кивает, и я замечаю перемену. Решимость.

Я отступаю назад и указываю на коня.

— Иди подбери седло поудобнее. Давай оседлаем его, и ты сядешь в седло.

Брайс искренне улыбается. Затем ставит кружку на столбик и направляется к конюшне.

Впервые с его приезда мне кажется, что мы больше не воюем.

Еще не союзники. Но, возможно, уже где-то на полпути.

Полуденное солнце освещает изгородь манежа как надо, заливая нас ярким нимбом света. Брайс сидит в седле, держа поводья в руках.

Он оседлал Полуночный Шторм — того самого коня, с которым я заставляла его работать с самого первого дня, нового жеребца Кейсона. Я подумала, что смогу убить двух зайцев одним выстрелом: тренировать обоих одновременно.

Я стою в стороне и молча наблюдаю. Отмечаю, как он двигается, как управляет животным. И, видит бог, это похоже на попытку укротить лесной пожар. Полуночь — настоящий зверь: лоснящаяся черная шерсть блестит, мускулы перекатываются под седлом, ноздри раздуты, а глаза дико косят. Он не злой, не то чтобы, но в нем есть то высокомерие молодого жеребца, которое говорит, что он не любит, когда ему указывают, что делать, — ничуть не меньше, чем ковбой у него на спине.

Брайс не борется с ним. Он двигается вместе с ним.

Это совсем не то, чего я ожидала от самоуверенного наездника, который заявился сюда семь дней назад с кучей претензий и спесью размером с Вайоминг, из-за чего мне сразу же захотелось запихнуть его обратно в грузовик. Он проверял меня на прочность с первой секунды нашей встречи, пытался прогнуть под себя, как и всех остальных в своей жизни. Но сегодня утром я увидела в загоне другого ковбоя. Того, кто готов пытаться. А это все, что мне нужно. Готовность.

Теперь я наконец могу оценить его упрямую задницу, понять, на каком он на самом деле уровне, и начать с чего-то реального. Честно говоря, по первому впечатлению я думала, что он продержится на Полуночи минут десять, а потом полетит в грязь.

Вместо этого я стою, прислонившись к изгороди, и наблюдаю за человеком, который полностью контролирует ситуацию.

Полуночь делает шаг в сторону, вскидывая голову и проверяя поводья. Брайс не дергает, не выкрикивает команды. Он просто переносит вес, легко сидит в седле, руки спокойны, а голос звучит так тихо, что я не могу разобрать слов. Что бы он ни говорил, это помогает: жеребец разворачивается, фыркает и наконец переходит на галоп. От этого зрелища у меня внутри все замирает.

Вот только сердце у меня колотится вовсе не из-за лошади.

От Брайса исходит та первобытная, мужественная ковбойская энергетика, которую невозможно подделать. Он высокий, широкоплечий. Его татуированная рука ловит свет, когда он натягивает поводья. Чернила, которые поднимаются по бицепсу и исчезают под рукавом, красиво контрастируют с бронзовой кожей. Темные волнистые волосы придают ему дикий, суровый вид — из тех, что говорят, что за свои двадцать восемь лет он повидал немало дерьма и стал только сильнее. Короткая бородка обрамляет губы, которые сулят одни неприятности, — пухлые, способные заставить женщину дрожать от желания. И наверняка заставляли уже не раз. Бледный шрам пересекает левую бровь, возможно, сувенир после неудачного родео. Это лишь добавляет характера его и без того невероятно красивому лицу.

Из-за наклона шляпы глаз не видно, но я знаю, что они штормового сине-серого оттенка, и чувствую их пристальный взгляд, когда он сосредотачивается. В нем чувствуются чистая решимость и характер, и все это обтянуто джинсами и выцветшей серой футболкой, которая сидит на нем как влитая.

Черт.

У него мощная, широкая грудь, раскачанная годами удерживания девятисот килограммов разъяренных мышц, и футболка слегка натягивается, когда он двигается. Пот темными пятнами проступает на хлопке у ворота и на спине.

Я тяжело сглатываю, стараясь не пялиться на него как восторженная девчонка, впервые увидевшая настоящего ковбоя.

Конечно, он привлекательный мужчина. Но он еще и клиент.

Проблемный, требовательный и высокомерный клиент. И как только я позволю личной симпатии помешать работе, мне конец.

— Хватит на него глазеть, Чарли, — бормочу я себе под нос, заставляя себя скрестить руки на груди. — Он твой ученик, и ничего больше.

Конечно, именно в этот момент Брайс бросает взгляд в мою сторону.

Эта ухмылка — эта чертова, невыносимая ухмылка — кривит уголок его рта.

— Ты там за меня болеешь, Чак?

Я выпрямляю спину.

— Вовсе нет. Просто разговариваю сама с собой и подмечаю, над чем тебе нужно поработать. И перестань меня так называть.

Он усмехается.

— Ты ни на шаг не уступишь, да, женщина? Я уверен, что со всем разобрался.

— Отлично. Тогда ты готов к следующему шагу.

Его брови приподнимаются под тенью шляпы.

— Да неужели? И к какому же?

Я подхожу к задним воротам манежа, ведущим на пастбище, и распахиваю их.

— Дай ему волю.

Полуночь прижимает уши, будто только и ждал этих слов. По лицу Брайса видно, что он тоже. Он перехватывает поводья и сжимает бока коня ногами. Лошадь срывается с места, устремляясь вперед. Брайс собран и уверен в себе. Они двигаются синхронно, словно оба до смерти хотели оказаться на свободе.

Я сдерживаю улыбку, делая вид, что оцениваю его посадку и технику, но на самом деле пытаюсь не думать о том, каково это — когда все его внимание направлено на тебя.

Профессионализм, Чарли, снова напоминаю я себе. Веди. Себя. Профессионально.

Они скрываются за холмом, и я закрываю ворота. Оставляю их наедине с дорогой, а сама иду седлать Душечку к приезду Перл.

Мой вечерний ученик как раз уезжает с отцом, когда Брайс и Полуночный Шторм наконец возвращаются к конюшне.

Полуночь замедляет шаг и останавливается, а Брайс перекидывает ногу и легко опускается на землю, похлопывая коня по шее большой, но на удивление мягкой ладонью.

— У тебя хорошие руки, — признаю я прежде, чем успеваю прикусить язык.

Он оглядывается через плечо, и я чувствую, как к шее приливает жар, когда наши взгляды встречаются.

Не верится, что я ляпнула это вслух.

Он ухмыляется, затем снова поворачивается к жеребцу.

— Хороший мальчик. Ну и забег мы устроили, — говорит он слегка охрипшим голосом.

— Это точно, — соглашаюсь я, подходя ближе. — И довольно долгий.

Он улыбается, и его зубы белеют на фоне черной бороды.

— Похоже, нам обоим нужно было немного свободы.

— Похоже на то.

Мы стоим так на мгновение дольше, чем следовало бы. Полуночь шумно вздыхает, помахивая хвостом, и я использую это как предлог, чтобы пройти мимо Брайса и ослабить подпругу. Его присутствие обрушивается на меня как волна: запах пота, кожи и пряного парфюма.

— Тебе удалось отвертеться от помощи мне сегодня днем, но даже не думай, что пропустишь вечернюю уборку.

— И в мыслях не было, — отвечает он, перехватывая поводья Полуночи и уводя его внутрь, чтобы почистить щеткой.

— Ты отлично справился, — кричу я ему вслед, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — С ним непросто, но ты сработал чисто.

Он кивает.

— Видишь, я умею быть паинькой, — говорит он, глядя на меня, а не на лошадь. — А ты ведь приняла меня за самовлюбленного ковбоя, который не умеет слушать.

— Ты и есть самовлюбленный ковбой, который не умеет слушать.

Уголок его рта снова ползет вверх, на этот раз медленнее, будто он получает кайф от этой словесной перепалки.

— Сама все решила, и тебя не переубедить, да?

Я лишь жму плечами.

— И кто из нас после этого упрямый? — спрашивает он с огоньком в глазах, разворачивается и скрывается в конюшне.

— Вот что я получила за то, что потешила твое самолюбие! — кричу я ему вслед.

Его чистый, глубокий смех доносится из открытой двери, и от этого звука по спине пробегает дрожь, которая мне совсем не нравится.

— Можешь тешить все что угодно и когда угодно, дорогуша.

То, как он это лениво, уверенно говорит, вызывает у меня желание сбить шляпу с его головы.

И, возможно, сразу после этого поцеловать.

Боже, да что со мной такое?

— Я иду помогать бабушке. Найди Кейба и за работу, — рявкаю я, вытирая ладони о джинсы.

Он снова высовывает голову наружу.

— Слушаюсь, мэм.

Я отчетливо улавливаю издевательские нотки в его голосе и этот его взгляд — наполовину страсть, наполовину вызов.

Дело плохо.

Он клиент. Упрямый, невыносимый и слишком сексуальный клиент, о котором я не должна фантазировать в перерывах между тренировками.

А еще он опасен — и не из-за своей репутации, а потому, что я начинаю понимать: за этим фасадом скрывается нечто большее, и мне хочется узнать, какой он на самом деле.

Грубая самоуверенность и гонор? С этим я справлюсь. Но мастерство и спокойный контроль, которые я разглядела в нем сегодня? Вот что меня погубит, если я не буду осторожна.

Он сдвигает шляпу набок, поворачивается и уходит.

Дверь конюшни захлопывается за ним, и я наконец выдыхаю.

Я влипла. Влипла по уши в эту неприятность с татуировками.

А завтра мне придется вернуться на манеж и снова столкнуться с ними лицом к лицу.

Суббота начинается тихо. Солнце едва взошло, окрасив пастбище оранжевыми полосами, а с крыльца гостевого домика я уже чувствую аромат варящегося кофе, который доносится из главного дома.

Последние несколько дней прошли продуктивно. Стоило мне решить, что хватит упрямиться и пора начать вкалывать по-настоящему, как тренировки пошли быстрее. Во вторник Чарли везет меня на соседнее ранчо работать с парой необъезженных мустангов.

Я еще не решил, хочу я выступать с седлом или без. Чарли согласна с Шоном и считает, что мне нужно тренироваться с седлом. Езда без седла хоть и безопаснее, чем на быках, но там все равно используется упряжь, и все держится на чистой силе наездника. В седле же безопаснее, и тут главное — синхронизировать свои движения с лошадиными, что требует не только силы, но и грации.

И там, и там нужна атлетическая подготовка. Оба вида программы довольно популярны.

Но ни один не сравнится по популярности и драйву с родео на быках.

Я тру бороду руками и вздыхаю.

Вчера Чарли сказала, что сегодня у меня выходной.

— Иди займись чем-нибудь, кроме как действовать мне на нервы, — бросила она со своей этой острой ухмылочкой.

Надо было послушать ее совета. Мог бы поспать подольше. Посмотреть бейсбол. Включить какой-нибудь боевик. Черт, да хоть взять удочку и пойти на рыбалку. Сделать что угодно, кроме как притащиться на конюшню до шести утра, будто на автопилоте.

Я застаю Кейба за утренней работой. Он швыряет тюки с сеном так, словно они ничего не весят.

— Утро доброе, суперзвезда, — окликает он меня, заметив. — Я думал, Чарли сегодня дала тебе увольнительную.

— Дала, — отвечаю я.

Он удивленно смотрит на меня.

— Видимо, я не умею сидеть без дела.

Кейб усмехается.

— Да, я тоже. Хотя от пары лишних часов сна время от времени я бы не отказался.

— Наверное, это тяжело. Вставать на рассвете каждый божий день и пахать до заката, — размышляю я вслух.

Он лишь пожимает плечами.

— Так тяжело было не всегда. У нас сейчас не хватает людей. Последние несколько лет ранчо переживало трудные времена в финансовом плане, и Мэтти пришлось сократить штат. Из-за этого нам с Чарли и Шелби пришлось взять всю работу на себя. Но сейчас дела идут в гору. Альберт и Мэтти продали несколько акров соседнему ранчо, и на эти деньги она делает необходимый ремонт, покупает новое оборудование, строит новые стойла для постоя и развивает программу разведения. Все это начнет приносить доход, и мы снова сможем нанимать людей.

— Надеюсь, тогда ты получишь отпуск.

Он хмыкает.

— Я бы согласился и на один выходной в неделю.

Эти слова бьют под дых. Может, Чарли права, и я действительно зажрался.

— А девчонки всегда работали на ранчо? — с любопытством спрашиваю я.

— Почти всегда. До смерти матери они были совсем детьми, только искали свое место в жизни. Но после этого им пришлось повзрослеть довольно быстро. Особенно Мэтти. Альберт был сам не свой. Старый фермер, раздавленный горем, который понятия не имел, что делать с четырьмя маленькими девочками. Он любил их больше всего на свете, но без Мириам просто не знал, как их воспитывать.

— Сколько им было лет? — спрашиваю я.

— Мэтти было пятнадцать, Чарли тринадцать, Шелби десять, а Харли всего шесть.

— Совсем маленькие, — бормочу я про себя.

— Да, Эрл и Эвелин переехали к нам и помогали тянуть ранчо, пока хватало сил. Мэтти тогда училась в старших классах и планировала уехать в колледж, но вместо этого осталась, чтобы помогать с остальными тремя девчонками. Шелби тогда занималась баррел-рейсингом среди юниоров. Мэтти сделала все, чтобы она в итоге смогла отучиться в колледже.

— Баррел-рейсинг, значит?

— Ага. И чертовски успешно. Она даже выступала на соревнованиях, громила всех подряд, пока дела не пошли плохо и нам не понадобилась ее помощь здесь, на ранчо.

Черт.

— А Чарли? — спрашиваю я.

— Ну, Чарли — единственная из всех, кто рожден именно для этого дела. Тетя Мириам обожала лошадей. У нее был к ним особый подход. Она словно понимала их так, как другие люди не умеют или не могут.

— Природный дар, — констатирую я.

Он кивает.

— Да. У Чарли он тоже есть. Всегда был. Она одинаково хороша и со всадниками, и с лошадьми. На это смотришь как на танец. Инстинкты и терпение у нее безупречные.

Я фыркаю.

— А по мне и не скажешь. Когда дело касается меня, у нее терпения как у мухи.

Он отрывается от работы и внимательно смотрит на меня.

— Хм, это правда. Обычно ее ничто не может вывести из себя, но ты зацепил ее с первого дня. Интересно, почему.

Я жму плечами.

— Понятия не имею. Я же, блять, само очарование.

Он усмехается.

— Короче, Чарли пошла работать к Джайлсу сразу после школы, — продолжает он.

— К Джайлсу?

— Ага, он раньше был у нас главным тренером, но в прошлом году ушел работать со скаковыми лошадьми, и Чарли заняла его место. А Харли, ты ее еще не видел, сейчас в коллеже, но сегодня чуть позже приедет домой на лето.

— Я думал, Мэтти говорила, что она будет только через неделю.

— Ну да, но у Мэтти завтра день рождения, и ее мужик приготовил какой-то особенный сюрприз. Что именно — не колется, но тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Вот Харли и пробирается домой тайком ради такого дела.

Я беру с вешалки вилы.

— Помощь нужна?

Он смотрит на меня и улыбается.

— Не откажусь.

По правде говоря, я просто не знаю, куда себя деть, когда ничем не занят. Годы погони за восемью секундами на спине быка не оставляют времени для отдыха. Ты живешь между адреналином и полным истощением, а промежутки заполняешь виски и бабами. Оставаться наедине с собой и собственными мыслями мне паршиво.

Мы ловим общий ритм: он чистит стойла, а я засыпаю их свежим сеном. Время от времени я ловлю себя на том, что поглядываю на дверь конюшни, ожидая, что вот-вот войдет она.

Чарли.

Острая на язык. Чертовски умная. Глаза синие, как небо над головой, а ноги длинные, как река Тринити у моего дома в Форт-Уэрте.

Я стараюсь не подавать виду, но Кейб замечает. Он опирается на дверь одного из стойл и ухмыляется.

— Ищешь кого-то? — подкалывает он.

— Нет. — Я кидаю охапку чистого сена в стойло.

— Ну-ну. — Он коротко смеется. — Чарли и Шелби уехали в город еще утром.

Это меня цепляет.

— В город?

— Ага. Они обычно закупаются по субботам утром. Завтракают там, иногда обедают, берут продукты, заезжают в магазин кормов. — Он поправляет шляпу. — Я так, к слову. Если ты надеялся ее увидеть.

— Ни на что я не надеялся, — выпаливаю я слишком быстро.

Кейб скалится.

— Конечно, конечно.

Я подхватываю еще порцию сена, просто чтобы занять руки.

— Она не говорила, когда вернется?

— Нет. Но если тебе не сидится на месте, я как раз собирался в ту сторону после уборки. Надо забрать столбы и проволоку в строительном.

Это меня немного бодрит.

— Не против, если я упаду на хвост? Мне нужно кое-что купить для домика.

— Без проблем, — жмет он плечами. — С пассажира кофе.

— Идет.

Мы заканчиваем утренние дела бок о бок, в четыре руки работа идет быстрее. К тому времени, как мы закончили, солнце уже высоко, лошади накормлены, плечи гудят, а по спине катится пот. Я обмываюсь у колодезной помпы, бегу в домик сменить футболку и встречаю Кейба у его грузовика — старого пыльного Форда, который видал лучшие дни, но все еще мощно рычит, стоит повернуть ключ в замке зажигания.

Дорога до города петляет по открытой равнине, то ныряя в заросли тополей, то выбираясь из них, пока не показывается указатель «Центр Уайлдхейвена». Городок маленький, но оживленный. Вдоль всей главной улицы припаркованы пикапы и внедорожники. По тротуарам гуляют семьи. В воздухе плывет запах выпечки и крепкого кофе, пока покупатели неторопливо прохаживаются между магазинами.

— Добро пожаловать в Уайлдхейвен, — говорит Кейб, махнув рукой в окно. — Население: в самый раз, чтобы не тесниться.

Я усмехаемся.

— Похоже на то.

Мы проезжаем мимо магазина кормов, лавки западной одежды, универсама, аптеки, цветочного и крошечного книжного с вывеской, написанной от руки. Затем сворачиваем на узкую парковку у здания с желтым навесом, на котором красуется «Райз энд Шайн».

Кейб глушит мотор и выходит.

— Здесь лучший кофе и пироги во всем Вайоминге. Хозяйка, Имма Джин, подруга нашей семьи. Женщина с характером. Сам увидишь.

Как только мы переступаем порог, в нос бьет умопомрачительный запах: свежеиспеченный хлеб, яблоки, корица и крепкий кофе. Народу полно, но здесь уютно — деревянные полы и разномастные столики. В центре стоит большая Г-образная стойка, а слева от нее — стеклянная витрина с десертами.

Женщина за стойкой, с волосами цвета меда, уложенными на макушке, и большими добрыми глазами, замечает нас при входе, и ее лицо озаряется улыбкой. Это, должно быть, сама Имма Джин — хрупкая, теплая и словно светящаяся изнутри в своем желтом фартуке.

— Ну надо же, неужели это мой любимый мальчик из семьи Траст! — восклицает она, выбегая из-за стойки нам навстречу с распростертыми объятиями. — Кейб, а ну-ка иди сюда и обними меня.

Кейб подчиняется, посмеиваясь, пока она крепко его сжимает.

— Доброе утро, Имма Джин.

Она шутливо шлепает его по груди.

— Ты где пропадал? Я тебя неделями не видела.

— Вини Мэтти. Это она меня так нагружает, — отвечает он, прежде чем поцеловать ее в щеку.

Затем ее взгляд переключается на меня, и ее проницательные глаза оценивают мою скромную персону.

— О боже мой. А что это за высокий красавчик с тобой?

— Имма Джин, это Брайс Рэйнтри, — говорит Кейб, явно забавляясь. — Он у нас на ранчо гостит. Работает с Чарли.

— Брайс Рэйнтри? — повторяет она, прищуриваясь, словно пытается вспомнить. Затем ее глаза округляются, и она издает такой визг, что стеклянные витрины дребезжат. — Тот самый Брайс Рэйнтри?

— Виновен, — говорю я, потирая затылок, слегка смущенный. — Но можете звать меня Рай.

— Матерь божья. — Она прижимает руки к губам. — Да я же видела вас по телевизору!

Кейб ухмыляется.

— Не знал, что ты у нас фанатка родео, Имма Джин.

Имма Джин отмахивается.

— Да нет, конечно, но симпатичное лицо я оценить способна не хуже других, — заявляет она ему. А затем поворачивается ко мне: — Мой покойный муж просто бредил этим делом. Он орал на экран каждый раз, когда вы появлялись. Мне это было не по душе. Слишком жестоко. У меня чуть инфаркт не случался, когда я смотрела, как вы, ребята, держитесь на этих быках. А кровищи-то сколько, господи.

— Бывает жестковато, признаю, — соглашаюсь я.

У двери снова звенят колокольчики.

— Так, идите садитесь, оба. Я сейчас принесу кофе, — говорит она, прежде чем повернуться к новым посетителям.

— Слушаюсь, мэм, — смеется Кейб.

Мы проскальзываем в угловую кабинку. Через минуту она уже тут как тут с кофейником, двумя кружками и тарелкой лимонных пирожных.

— Мы вообще-то думали про сэндвичи, — говорит Кейб, когда она ставит перед нами выпечку.

— Замечательно. Сейчас организую для вас парочку моих знаменитых ковбойских сэндвичей на завтрак. А пока перекусите этим.

Она ставит перед каждым из нас по кружке и наливает обжигающий, дымящийся кофе.

— Так ты сказал, что работаешь с Чарли? — спрашивает она, щедрой рукой плеснув мне в кофе сливок прежде, чем я успеваю возразить.

— Да, мэм. Моя команда наняла ее, чтобы она обучила меня паре новых трюков для родео, — отвечаю я, решив не вдаваться в долгие подробности.

— Ох, девочка моя. Умница, каких поискать. В лошадях разбирается лучше, чем большинство мужиков вдвое старше нее. Ты ее слушай, она тебя не просто паре трюков научит.

Я улыбаюсь, глядя в свою кружку.

— Даже не сомневаюсь.

— Она бывает резковата, — продолжает Имма Джин, — но это только потому, что она горит своим делом.

— «Горит делом» — это ты мягко выразилась, она просто командует всеми как заправский сержант, — вставляет Кейб.

Имма Джин бьет его полотенцем.

— Не смей обзывать кузину. Она и ее сестры ведут дела на ранчо с шиком. У любого спроси.

Кейб откидывается на спинку дивана, расплываясь в улыбке.

— Слушаюсь, мэм.

Она ласково похлопывает его по щеке.

— От вас, парней из семейки Траст, одни неприятности.

Когда она уходит суетиться дальше, Кейб качает головой.

— Я же говорил. Мировая женщина, да?

— Ага, — соглашаюсь я, глядя ей вслед с улыбкой. — Она словно излучает радость. И уж точно обожает вашу семью.

— Она всегда такая. Усыновила половину этого города — кого синнабоном, кого куском яблочного пирога. Но девчонок Шторм она любит как родных. Да и к их отцу неравнодушна.

Я приподнимаю бровь.

— К Альберту?

— О да. Хотя ни один из них в жизни в этом не признается.

Мы принимаемся за сэндвичи, когда их приносят: толстые ломти бекона с перцем, тонкие котлетки для бургеров и домашняя ветчина, щедро переложенные яйцами и сыром на домашнем хлебе из закваски. Я успеваю съесть только половину, когда у двери снова звенят колокольчики и внутрь врывается поток прохладного воздуха.

Я поднимаю глаза: в кафе входит высокий мужчина уверенной походкой, коричневые волосы до воротника, на лице непринужденная улыбка.

Кейб выпрямляется.

— Здорово, Кейсон.

Я сразу узнаю это имя. Чарли мне все про него уши прожужжала. Управляющий ранчо Айронхорс. Владелец Полуночного Шторма. Ухажер Мэтти.

Кейсон замечает нас, улыбается и направляется к нашему столику.

— Кейб, — приветствует он, хлопая его по спине. Затем переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает узнавание. — А ты, должно быть, Брайс.

— Он самый. — Я встаю, чтобы пожать ему руку. — Рад знакомству.

— Взаимно, — тепло отвечает он. — Мэтти говорила, что ты приехал. Признаться, я твой давний фанат. Не раз смотрел твои выступления в Техасе, когда жил там. Чертовски талантлив.

— Спасибо, приятно слышать.

Кейб двигается, освобождая место, чтобы тот мог присесть к нам.

— Значит, тренируешься у Чарли?

— Да, — говорю я. — Пытаюсь пересесть на мустангов до начала следующего сезона.

Он кивает.

— Тогда ты в надежных руках.

— Мне уже все об этом уши прожужжали.

Возвращается Имма Джин с еще одной кружкой, рассыпается в комплиментах Кейсону и убегает готовить ему завтрак. Разговор перетекает с одного на другое — лошади, родео, дом, который он строит для себя, и тот, что заложил на своем участке для матери.

Покончив с едой, Кейсон поднимается.

— Мне пора возвращаться на ранчо. — Он хлопает меня по плечу. — Удачи, Брайс. С нетерпением жду возможности увидеть, что вы там с Чарли сотворите.

— Спасибо, — отвечаю я.

Он кивает Кейбу.

— Увидимся вечером. Поужинаем на ранчо, а потом двинем в «Пьяную корову».

Я удивленно смотрю на него.

— В «Пьяную корову»?

— Ага, это местная забегаловка здесь, в городе. Судя по всему, мы все идем танцевать — праздновать день рождения Мэтти.

— А она сама в курсе? — спрашивает Кейб.

Кейсон ухмыляется.

— Пока нет. Она думает, что мы просто устроим праздничный ужин на ранчо Шторм, а потом проведем тихий вечер у меня. Но вчера вечером я получил сообщение от Чарли с планами, а она отказов не принимает.

Кейб хмыкает.

— Кто бы сомневался.

Кейсон уходит. Кейб допивает кофе и откидывается на спинку.

— Ну что, похоже, вечером мы гуляем. Ты с нами?

Я приподнимаю бровь.

— Меня вообще-то никто не приглашал.

— Я приглашаю. С этими девчонками и в хороший-то вечер хрен управишься. А уж если добавить алкоголь, это будет похоже на попытку пасти стадо кошек. Так что подкрепление мне не помешает.

Я улыбаюсь.

— Я в деле.

Рынок Уайлдхейвена находится всего в нескольких кварталах — небольшой семейный магазинчик с большим крыльцом, перед которым выставлены корзины с местными овощами и свежесрезанными цветами. Внутри прохладно, а проходы между полками совсем узкие.

Я беру корзину и начинаю сбрасывать туда самое необходимое: молотый кофе и фильтры, вяленое мясо бизона, упаковку из шести банок пива и столько снеков, чтобы хватило продержаться неделю. Кейб плетется следом, критикуя мой выбор.

Мы стоим уже на середине очереди к кассе, когда я чувствую это — знакомое покалывание от чужого внимания.

Два подростка у холодильника шушукаются, поглядывая в мою сторону. Женщина, стоящая в очереди перед нами, то и дело оглядывается, переводя взгляд с меня на стойку, где лежит свежий номер журнала «Современный ковбой». Моя улыбающаяся физиономия красуется прямо на обложке. Наконец один кудрявый паренек набирается смелости и подходит к нам.

— Извините, — говорит он, протягивая телефон. На экране моя фотография и статистика выступлений. — Вы Брайс Рэйнтри? Тот самый… наездник на быках?

Я ухмыляюсь.

— Насколько мне известно, да.

— Офигеть, — выдает он с округлившимися глазами. — А можно с вами сфотографироваться?

— Конечно, без проблем.

Пока мы делаем снимок, подтягиваются еще несколько человек. Кто-то просит автограф, затем еще один. Я расписываюсь на журналах, чеках, на козырьке пацанской бейсболки. Кейб только посмеивается, наблюдая, как я наконец выбираюсь из очереди.

— Черт, и часто с тобой такое бывает? — спрашивает он, когда я передаю ему свою корзину.

— На соревнованиях — да. Но обычно не посреди продуктового магазина. По крайней мере, в Техасе.

Впрочем, я не против. Никогда не был против. Эти люди — не безумные фанаты или папарацци. Это деревенские ребятишки и фермеры, которые искренне любят родео. Я жму руки, делаю еще несколько селфи и благодарю их, после чего возвращаюсь к Кейбу, который уже стоит у кассы.

Кассирша, женщина с добрыми глазами и седой косой, пробивает мои покупки.

— Знаете, мой муж в молодости тоже участвовал в родео на быках, — говорит она. — Он просто растает, когда я скажу ему, что встретила вас. Будет локти кусать, что не пришел со мной.

— Спасибо, мэм, — искренне говорю я. — Я здесь задержусь на какое-то время. Может, еще пересечемся.

Кейб помогает загрузить пакеты в грузовик, все еще ухмыляясь.

— А ты ловко с этим справляешься, суперзвезда.

Я жму плечами.

— Это часть работы. Эти люди делают нашу жизнь возможной. Всегда правильно уделить им минуту.

Он качает головой.

— Фух. Если твое появление устраивает такой переполох на рынке посреди дня, то вечером в баре будет весело.

Мы заходим в кафе «Райз энд Шайн», и навстречу нам пулей летит Имма Джин. Эта женщина вечно в движении. Как волна, которая разбивается о берег, отступает и тут же накатывает снова.

— Девочки мои, — говорит она, обнимая нас обеих за плечи и прижимая к себе.

— Привет, Имма Джин, — бормочу я ей в шею.

— Все готово? — спрашивает Шелби, когда хозяйка нас отпускает.

— Да, все упаковано и ждет на кухне, — сообщает она. — Вы забрали остальное по списку Кейсона?

— Ага. Заехали утром в вестерн-магазин за браслетом, а все остальное прячем в багажнике папиного джипа.

Она хлопает в ладоши.

— Отлично. А теперь садитесь, я вас покормлю. Суп дня сегодня — крем-суп с курицей и диким рисом.

— Мой любимый, — говорю я, и она подмигивает мне.

Мы устраиваемся за стойкой, и Лианн — близкая подруга Иммы Джин, которая подрабатывает у нее, — ставит перед нами два стакана чая. Затем она поворачивается к дымящейся кастрюле позади себя и наливает две глубокие тарелки супа. Через пару минут возвращается Имма Джин с горячими бутербродами с сыром.

— Вы разминулись с мальчиками, — говорит она, пододвигая к нам тарелки.

— С мальчиками? — переспрашивает Шелби, дуя на ложку обжигающего супа.

— С Кейбом и Раем, — поясняет та.

С Раем?

— Заходили на поздний завтрак, — продолжает она. — Рай сказал, что ты теперь с ним работаешь, Чарли. Учишь его новым трюкам. Небось, вовсю наслаждаешься процессом?

— Не особо, — бросаю я, прежде чем откусить кусок сэндвича. Имма Джин готовит лучшие горячие сэндвичи с сыром на свете. Она берет чеддер, проволоне и бри, кладет их между толстыми ломтиками домашнего хлеба на закваске, и получается идеальный, тягучий шедевр.

— Это еще почему? Парень красив как дьявол и мил как ангел.

Я сглатываю и вытираю рот салфеткой.

— Из всей этой фразы правда только про дьявола, — говорю я.

Она оценивающе смотрит на меня.

Шелби рядом тихо смеется.

— Да брось, он вежливый и сексуальный до безумия. Ты просто не хочешь признавать.

— Вот-вот, — соглашается Имма Джин.

— Он вас всех просто очаровал. Разыгрывает тут южное гостеприимство. Поверьте, когда мы остаемся наедине, в нем нет ничего вежливого.

— Я бы не отказалась посмотреть на его невежливую сторону, — бормочет под нос Шелби, и я пихаю ее локтем.

— А-а, теперь понятно, — загадочно произносит Имма Джин.

Я резко перевожу на нее взгляд.

— Что понятно?

— Ты наконец-то нашла достойного соперника, — говорит она. — Хм.

— То, что ей нужно, — добавляет Шелби.

— Что мне нужно? О чем вы вообще говорите?

Имма Джин понимающе улыбается.

— О, у меня такое чувство, что скоро ты сама все поймешь.

Я качаю головой, глядя на них обеих. Они с ума сошли, если думают, что Брайс Рейнтри станет для меня кем-то большим, чем занозой в заднице. Конечно, последние пару дней мы соблюдаем что-то вроде перемирия, но оно очень хрупкое. Мы оба смирились с тем, что застряли друг с другом на ближайшие пару месяцев, и если мы хотим выжить, то придется, так сказать, вывесить белый флаг.

Мы доедаем и выходим на парковку с двумя коробками для тортов, перевязанными желтыми лентами. Торты на день рождения Мэтти. Тот, что поменьше, — это приманка. Она думает, что сегодняшний семейный ужин и есть весь «праздник», но настоящее торжество запланировано на завтра.

Кейсон с помощью бабушки и Иммы Джин организовал все от и до. Обе были просто в восторге. Мэтти никогда не любила шумиху вокруг себя. Она обожает засыпать остальных подарками и комплиментами, но для себя ничего подобного никогда не требовала и не принимала.

Однако Кейсон и слушать об этом не желал. Он носит ее на руках, как главное свое сокровище.

Мы надежно устраиваем коробки в багажнике папиного джипа вместе с остальными припасами из праздничного списка и направляемся обратно на ранчо.

Как только Шелби возвращается из конюшни и сообщает, что стойло Луны — лошади Мэтти — пусто, мы вдвоем спешим в дом с тортами и цветами. Остальное оставляем в джипе.

Бабушка уже ждет нас. Она открывает маленькую коробку, внутри оказывается красивый, покрытый шоколадом торт, украшенный по бокам подковами и кактусами, а сверху желтым кремом выведено: «С днем рождения, Мэтти». Затем она приподнимает крышку второй коробки, чтобы рассмотреть трехъярусный торт, оформленный под фактуру дерева, с шоколадным топпером в виде точной копии Луны у забора.

— О, он идеален, — ахает бабушка, и ее глаза наполняются слезами.

— Даже не думай, — предупреждаю я. — Если ты так же разрыдаешься сегодня за ужином, она сразу что-то заподозрит.

Она вытирает щеки.

— Знаю, знаю. Просто дайте мне выплакаться, пока она не вернулась с дядей Буном с южного пастбища.

По ее просьбе мы оставляем коробку с тортом поменьше на кухонном островке, а вторую убираем в холодильник в прачечной за задней верандой. Наливаем воду в стеклянные банки и прячем свежесрезанные цветы в бабушкиной швейной комнате, которую она для верности запирает на ключ. Не то чтобы Мэтти стала бы там вынюхивать.

Покончив с уликами, мы помогаем бабушке на кухне — моем и чистим картошку. На ужин она готовит любимые блюда Мэтти: бифштекс в панировке по-деревенски, картошку по-ковбойски и свежую стручковую фасоль с домашними булочками. Она делает так для каждого из нас в день рождения.

— Чарли, сходи, пожалуйста, к дедушке, принеси петрушки и кинзы, — просит бабушка.

— Ладно.

Я кладу нож на разделочную доску и вытираю руки о кухонное полотенце.

Толкаю сетчатую дверь, которая жалобно скрипит петлями, и выхожу на заднее крыльцо в послеполуденный зной. В воздухе слабо пахнет землей и томатной ботвой — нагретый солнцем, сладковатый аромат.

Я замечаю движение на грядках и вижу дедушку во втором ряду. Он смотрит через плечо человека, который стоит на коленях с колышком в руках.

— Дедушка! — зову я, спускаясь по ступеням, ведущим с крыльца на каменную садовую дорожку. — Бабушке нужны петрушка и кинза.

Он отступает назад, и мужчина у его ног поднимает голову и поворачивается в мою сторону.

Брайс?

Я хмурюсь. Что, черт возьми, он тут делает?

— Я сейчас срежу, — говорит дедушка, доставая ножницы из кожаного пояса для инструментов на бедрах, и идет к грядке с зеленью.

Брайс втыкает колышек в землю и поднимается с корточек у кустов фасоли.

Он выпрямляется. И, видит бог, это зрелище бьет под дых так, что перехватывает дыхание.

Его привычной ковбойской шляпы нет. Вместо нее на нем поношенная бейсболка с логотипом «Оклахома Сунерс», козырек опущен низко, бросая тень на резкие черты лица, отчего он кажется моложе.

На нем белая майка, потемневшая от пота на груди. Из-под выреза виднеются темные кудри. Из заднего кармана джинсов торчит сложенная оливковая футболка.

Но что действительно меня цепляет — от чего я просто замираю на месте, — так это татуировка, спускающаяся по его плечу. Раньше я видела ее лишь мельком, когда она выглядывала из-под рукава или когда он поднимал руку, чтобы вытереть пот со лба после верховой езды. Но теперь я вижу ее целиком — черно-серые вихри детального рисунка, обвивающие его мускулистую руку и сплетающиеся в красивый узор.

Это не должно было заставить меня забыть, зачем я сюда пришла.

Но заставило.

Он поворачивается ко мне, приподнимая пальцем козырек кепки ровно настолько, чтобы я могла разглядеть его глаза — штормовые, синие, спокойные и поблескивающие весельем. Он вытирает руки о свои старые джинсы, оставляя на них полосы темной земли.

— Привет, Чак.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Помогаю Эрлу подвязать фасоль.

— Зачем? Я же сказала, что ты можешь взять выходной. У тебя их не так много. Разве ты не должен отдыхать?

— Я сидел на крыльце, пил пиво и заметил, что он тут возится. Похоже, ему тяжело давалось вбивать колышки, вот я и предложил помочь.

— Ну… — тяну я, оглядываясь на дедушку.

Он все еще в здравом уме и твердой памяти, обожает возиться в этом огороде и нянчиться с курами, но он стареет и двигается уже гораздо медленнее, чем раньше.

Я снова перевожу взгляд на Брайса.

— Это было мило с твоей стороны.

Он приподнимает плечи.

— Мне в радость. Он тут рассказывал мне армейские истории, — его губы расплываются в лукавой усмешке. — Твой дед в свое время был тем еще прохвостом.

Я морщу нос.

— Ой, даже знать не хочу.

Я понимаю, что он тоже когда-то был молодым, но от мысли о том, как мой милый дедушка отжигал и бегал за юбками, к горлу подступает ком.

Брайс смеется.

— И правильно. Не переживай, мой рот на замке.

Мы стоим в напряженном молчании. Ни один из нас не знает, что сказать. Это странно. На арене мы как бойцы на ринге, и у меня находится куча слов, когда он спорит со мной и упрямится на тренировках. Но сейчас, когда он стоит на заднем дворе, а его колени и руки испачканы в черной земле из-за того, что он весь день развлекал моего дедушку, я не могу подобрать слов.

— В общем, Кейб сказал, что Харли сегодня возвращается, — наконец произносит он, нарушая неловкую паузу.

— Ага. Мы с Шелби выезжаем примерно через час, чтобы забрать ее из Джексон-Хоул.

— Еще он говорил, что после ужина вы собираетесь пойти потанцевать.

— Собираемся. Нам нужно увести Мэтти из дома, чтобы Имма Джин и бабушка могли начать подготовку к завтрашней вечернике-сюрпризу.

Он кивает.

— К тому же Харли только что сдала экзамены, ей хочется выпустить пар.

— А она хоть по возрасту проходит? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Не-а, ей всего двадцать — ну, почти двадцать, — но вышибала в «Пьяной корове» нас знает и пропустит ее. Плюс у нее есть фальшивое удостоверение, которым она пользуется в колледже.

— Звучит… противозаконно, — замечает он, и я прыскаю от смеха.

— Так и есть, но мы пробираемся в «Корову» еще со старшей школы.

Он усмехается.

— Веселое место?

— Хорошая выпивка. Хорошая музыка. Хорошие люди, — перечисляю я.

Он выжидающе смотрит на меня, и я выпускаю воздух сквозь зубы.

— Хочешь пойти с нами?

— Ты хочешь, чтобы я пошел?

Мое сердце пропускает удар, всего на секунду, прежде чем мне удается выдавить полуулыбку.

— Не обольщайся, ковбой.

— Но это же ты стоишь тут и пялишься.

Я моргаю, пойманная с поличным, и мысленно проклинаю краску, заливающую щеки.

— У тебя галлюцинации.

— Возможно, — его улыбка становится еще шире, а глаза блестят в тени козырька. — Но ты все равно пялишься.

Я закатываю глаза, заставляя себя отвернуться, хотя его образ — солнечный свет, скользящий по татуировкам и поту, — стоит перед глазами.

Боже упаси, этот парень станет ходячей катастрофой.

— Ой, все, — бурчу я.

Он тихо смеется.

— Да я просто дразнюсь. Кейб позвал меня с вами, — говорит он. — Я просто хотел убедиться, что ты не против. Не хочу навязываться.

Я снова перевожу на него взгляд.

— Я не против, — выпаливаю я чуть быстрее, чем следовало. — В смысле, Кейб и Кейсон всегда в меньшинстве. Уверена, они обрадуются еще одному парню в компании.

— Кейб так и сказал.

Возвращается дедушка с двумя небольшими пучками зелени.

— Вот, держи, милая.

— Спасибо, — говорю я, забирая их из его рук в перчатках.

Он поворачивается к Брайсу.

— Ну что, сынок, готов учиться подрезать огурцы и кабачки?

— Да, сэр, — отвечает Брайс.

Дедушка направляется к дальнему ряду огорода, а Брайс, подмигнув мне, идет следом. Прежде чем повернуться и уйти в дом, я успеваю услышать, как дедушка делится мудростью:

— Так, первым делом осматриваешь нижние листья, и если на них мучнистая роса, надо их срезать…

Я провожаю их взглядом, пока они оба не склоняются над грядкой с раскидистыми зелеными кустами.

Возвращаясь в дом, я ловлю себя на мысли, что план на тихий и беззаботный вечер, похоже, только что полетел к чертям.

Когда впереди возникает неоновое сияние «Пьяной коровы», все оказывается совсем не таким, как я представлял. Я думал, эти женщины будут напиваться в приличном танцевальном клубе, а не в придорожном кантри-баре. Я побывал во множестве баров по всей стране, и этот, кажется, мне как раз по душе.

Я мгновенно чувствую себя спокойно.

Стоянка забита под завязку: пикапы и квадроциклы стоят бок о бок под мутным светом прожекторов. Ровный ритм музыки вырывается в ночь еще до того, как старый ковбой, проверяющий документы, открывает дверь.

Стоит нам войти, и кажется, будто мы попадаем в другой мир.

Заведение забито от стены до стены и гудит от энергии. В воздухе пахнет пивом, потом, опилками, дешевыми духами и застарелым сигаретным дымом. Шум накрывает волной: смех, звон бутылок и дребезг гитары, которую настраивают на сцене. Музыкальный автомат в углу все еще крутит старые кантри-хиты, пока толпа ждет начала выступления.

Кейсон и Мэтти пробираются сквозь толпу к нескольким высоким столам справа от танцпола. За ними идет Кейб. Он манит меня вперед, а я замыкаю шествие вместе с Чарли и младшими девочками Шторм.

Мы сдвигаем два стола, и девушки устраиваются на табуретах.

Шелби подзывает официантку, и мы заказываем выпивку на всех. Девушки берут поднос шотов, Кейб — пиво, а мы с Кейсоном выбираем дорогой виски. К тому времени как группа начинает играть, наши столы уже заставлены бутылками и пустыми стаканами, а девушки начинают хихикать.

— С днем рождения, Мэтти Шторм! — гремит Харли, поднимая в воздух одну из стопок.

Мэтти смеется, хватает свою и чокается с Харли.

Шелби берет стопку и протягивает одну Чарли.

— За сестер. И за крутых женщин-ранчеров, — добавляет она с усмешкой.

— И за бедолаг, которые пытаются за ними угнаться, — вставляю я, переводя взгляд на Кейба и Кейсона.

Они заходятся смехом.

Чарли смотрит на меня поверх своей стопки, уголок ее губ изгибается.

— Это ты о себе, ковбой?

— О, я уверен, что без труда угонюсь, — говорю я.

— Посмотрим.

Она опрокидывает текилу и ставит стопку обратно на поднос. Потом высовывает язык и медленно слизывает каплю с нижней губы. Мой взгляд следует за этим движением, а потом снова поднимается к ее глазам.

Она ухмыляется.

Жар разливается у меня в груди. Эта женщина чертовски сексуальна и прекрасно знает, что делает.

— Нам нужна еще порция! — кричит Харли.

— Тебе нужно сбавить темп, — ворчит Кейб.

Харли хмурится на него.

— Когда ты успел превратиться в сварливого старика?

— В ту минуту, когда ты заказала текилу, а я понял, что завтра утром буду один делать всю работу.

Она отмахивается от его слов.

— Я помогу. Я постоянно хожу на вечеринки и все равно успеваю на утренние занятия.

— Что? — спрашивает Мэтти.

Харли смотрит на старшую сестру и виновато улыбается.

— Я сказала, что всегда успеваю на занятия.

Вскоре после этого группа выходит на сцену. Это местные, называются Wildhaven Junction, и они явно знают, как завести толпу. Первые аккорды «Family Tradition» разносятся по залу, и люди взрываются. Поднимают напитки, поют во все горло. Женщины за нашим столом — тоже.

Следом они переходят к «Country Girl (Shake It for Me)», и первой вскакивает Мэтти, потянув Чарли за руку.

— Давайте, — говорит она остальным двум.

Толпа расступается ровно настолько, чтобы они смогли присоединиться. Их тела легко подхватывают ритм под гирляндами, свисающими со стропил.

— Они до тошноты милые, — говорит Кейсон, качая головой.

— Ты хотел сказать, что от них одни проблемы, — отвечает Кейб, но в его голосе слышится веселье.

Насчет «милые» он прав. Каждый мужчина в баре смотрит на них четверых, пока они трясут задницами, как и требует песня.

Я откидываюсь на табурете, наблюдаю за ними, и тут взгляд Чарли встречается с моим. Она не отводит глаз через всю толпу, двигаясь под музыку, и то, как ее бедра вдруг начинают покачиваться, кажется нарочитым. Выверенным. Словно каждое движение предназначено для меня.

Жар поднимается по шее и тяжестью оседает в груди.

Я медленно отпиваю из стакана, делая вид, что расслаблен, но пульс бешено стучит. Я чувствую ее даже с расстояния в шесть метров. Текила в ее крови придала ей смелости. С каждым шотом ее защита чуть слабеет. Но дразнящий блеск в глазах говорит, что она все еще прекрасно понимает, что делает, — бросает мне вызов подойти ближе.

— Осторожнее, мужик, — говорит Кейб сквозь музыку.

Я перевожу на него взгляд.

— С чем?

— С этим. — Он указывает на нее, кружащуюся под огнями. — Ты играешь с огнем.

— Не понимаю, о чем ты.

— Конечно, не понимаешь, — поддевает он. — Только помни: ты здесь до первого августа. И если все пойдет наперекосяк, лето получится чертовски долгим.

Я встаю, запрокидываю стакан и осушаю его одним глотком.

— Вам еще чего-нибудь взять?

— Мне воды, — говорит Кейсон.

— И мне, — отзывается Кейб.

Я оставляю их и пробираюсь между столами к бару.

У самого края нахожу свободное место и подхожу к гладкой стойке из амбарных досок. Рыжая в кожаном топе без бретелей принимает мой заказ, и я протягиваю ей кредитку, проследив, чтобы счет всей нашей компании записали на нее.

— Виски и воду я заберу, но не могли бы вы попросить нашу официантку принести к нашему столу еще по шоту текилы?

Пока жду, я облокачиваюсь на стойку и оглядываюсь. Внутри заведение больше, чем кажется снаружи. Сцена без особых изысков, зато приличного размера. Танцпол занимает почти всю правую от бара часть зала. Между ним и входом стоят группы столов — разных форм, высоты и размеров. Слева четыре бильярдных стола, а в дальнем углу — потертые кожаные диваны и мишени для дартса. Там же виднеется темный коридор, который, как я предполагаю, ведет к кабинетам и, возможно, к туалетам. За баром есть дверь с деревянной табличкой: «Дворик».

Заведение, похоже, забито до отказа, и все отлично проводят время. Но я все равно отмечаю выходы и мысленно прокладываю кратчайшие пути от нашего стола к каждому. Потому что если жизнь меня чему-то и научила, так это одному: там, где много людей и алкоголя, все может быстро покатиться к черту.

Миниатюрная женщина с черными волосами до плеч — в крошечных джинсовых шортах, красной майке с глубоким вырезом и черной фетровой ковбойской шляпе — пристраивается рядом со мной.

— Эй, ковбой. Я тебя знаю, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Да неужели?

— Точно знаю. Мы познакомились в Ливингстоне в прошлом году.

Пока она окликает бармена и просит светлое пиво, я копаюсь в памяти, возвращаясь к прошлогоднему летнему родео. Помню, как набрал восемьдесят девять очков и забрал главный приз, но эту конкретную девушку не вспоминаю.

— Прости, милая. В голове пусто.

Ее вишнево-красные губы изгибаются в лукавой улыбке.

— Я была с Деллом Райтом. Мы все ходили выпить в «Виски Эттик» после выступления.

Делл Райт. Такой же наездник на быках. Хороший парень.

— Точно, — вспоминаю я. — Как там Делл?

— Не знаю. И знать не хочу. — Она придвигается ко мне еще на полшага. — Пару месяцев назад я застукала его в Бозмене с какой-то дешевой блондинистой зайкой, так что пришлось его отпустить.

Я качаю головой.

— Жаль.

Она поднимает руку и проводит ногтем с красным кончиком по кресту, висящему на кожаном шнурке у меня на шее.

— Даже не знаю. Сейчас мне не кажется, что это так уж плохо. — Ее палец скользит ниже, по моей груди. — Что привело тебя в Уайлдхейвен?

Я беру ее за запястье, останавливая руку, пока она не добралась туда, где создаст мне проблему, с которой я не справлюсь.

— Просто приехал к друзьям.

— Я тоже. Какое счастливое совпадение.

Бармен ставит между нами стакан, две бутылки воды и бутылку пива.

— Ваши шоты принесут через минуту.

Я касаюсь полей шляпы и благодарю ее, затем снова смотрю на девушку, которая уже прижалась ко мне всем боком.

— Прошу прощения, дорогая. Мне надо отнести это тем самым друзьям.

— Хорошо. Мы с девчонками вон там. — Она оборачивается и указывает на двух женщин у высокого столика. Те наблюдают за шумной компанией ковбоев, играющих в бильярд. Потом она снова поворачивается ко мне. — Найдешь меня позже?

Я улыбаюсь привычной улыбкой. Такой я улыбался сотне женщин в сотне разных баров.

— Вполне возможно.

Приняв этот ответ, она берет бутылку пива и уходит. Ее нарочито покачивающиеся бедра посылают сигнал, который трудно понять неправильно. Она оглядывается через плечо, проверяя, смотрю ли я на это представление, а потом возвращается к подругам. Те уже с интересом переводят взгляд с нее на меня.

Я беру воду одной рукой, виски — другой. Когда добираюсь до нашего стола, девушки как раз сходят с танцпола, а официантка уже стоит там с их шотами.

Чарли обходит стол и забирает у меня одну бутылку воды, прежде чем я успеваю передать их парням. Другой рукой она собирает волосы, поднимает их и прокатывает холодную бутылку по влажной коже на затылке. Ее глаза закрываются, и она стонет.

— О боже, как хорошо.

— Заказать тебе что-нибудь холодное? — спрашиваю я.

Ее глаза распахиваются.

— Да. «Олд фэшен» со льдом. Побольше льда, пожалуйста.

То, как ее голос ласкает слово «пожалуйста», заставляет меня представить, как я беру кубик льда из ее коктейля и провожу им по ее горячей коже, лишь бы снова услышать этот стон.

— Брайс? — зовет она.

— Да, — говорю я, отгоняя эту мысль. — «Олд фэшен», побольше льда. Еще воды для Кейба. Что-нибудь еще?

— Я с тобой, — говорит Кейб. — Мне надо отлить, и, думаю, всем не помешает вода.

Я киваю ему и говорю Чарли:

— Сейчас вернусь.

Я иду следом за Кейбом, когда чувствую резкий рывок за джинсы, от которого замираю на месте. Опускаю взгляд: ее палец зацепился за одну из шлевок моего ремня. Я смотрю ей в глаза.

— Я хочу пить, — заявляет она.

— Ага, — говорю я.

— Не позволяй всяким недоковбойшам задерживать тебя на этот раз.

Она отпускает меня и снова переключает внимание на сестер. Я тихо усмехаюсь и иду за напитком для жаждущей девушки.

Мне не стоит на него смотреть.

Но черт бы меня побрал, если я могу остановиться.

Он у бара. Эти широкие плечи легко заметить. Он опирается одной рукой на стойку и разговаривает с одной из барменш. Я замечаю, что за его спиной начинает собираться небольшая толпа. Когда барменша уходит, он выпрямляется, оглядывается и замечает их.

Один из парней отделяется от остальных, пожимает ему руку, потом достает телефон из заднего кармана, и Брайс обнимает его за плечи и улыбается. Это первый снимок из доброго десятка. Хотя я вижу, как он поглядывает через плечо на стаканы, которые барменша поставила на стойку, он продолжает улыбаться для каждого фото. Будто никуда не торопится. Будто это место принадлежит ему. Будто он знает, что весь чертов зал смотрит на него.

Несколько минут назад он смотрел на меня.

Я все еще это чувствую: дрожь под кожей, искру, вспыхнувшую, когда я поймала его взгляд через танцпол. Толпа расплывалась перед глазами, тела двигались, каблуки стучали, мои сестры пели во все горло. А потом был он. Стоял у нашего стола с этим непроницаемым выражением, и его грозовые глаза не отрывались от меня.

Мне следовало отвернуться.

Господь свидетель, следовало.

Вместо этого я позволила музыке течь сквозь меня и двигалась так, будто танцевала для него. Каждый изгиб, каждый поворот, каждый взмах волос. Я ощущала его взгляд почти как прикосновение.

И на минуту притворилась, что он просто незнакомец в баре, потому что мне это нравилось. Нравилось, что меня видят. Нравилось, что такой мужчина, как он — большой, сильный, грубоватый и греховно красивый, — смотрит на меня.

Пока не перестал.

Пока не развернулся и не ушел, будто это ни черта не значило.

В следующий раз я заметила его у бара с какой-то полуголой девицей, которая почти прилипла к его боку. Она выглядела так, словно сошла прямиком с обложки журнала «Стильные ковбойши». В шортах настолько коротких, что их следовало бы запретить законом. И она трогала его.

Прижималась грудью к его руке. К его татуированной руке.

Кровь во мне закипела.

Мне не должно быть до этого дела. Я не должна это чувствовать. Но, господи, мне хотелось пересечь весь бар, схватить его за эту дурацкую кожаную цепочку на шее и оттащить от нее, пока она не устроилась слишком удобно.

Вместо этого я опрокинула еще один шот текилы.

Я бросаю взгляд на поднос в центре стола, потом беру еще один и тоже выпиваю. Так, для верности.

Жгучая волна обжигает горло и ударяет в голову — теплая и безрассудная.

— Полегче, сестренка, — бормочет рядом Харли. Она наклоняется ближе, от ее дыхания слабо пахнет лаймом. — Надеюсь, ты не думаешь, что если выпьешь еще, он станет менее привлекательным. Потому что этот хитрый план обернется против тебя.

Я стону.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

Харли ухмыляется.

— О, думаю, знаю. Ты прожигаешь этого мужика взглядом с той самой секунды, как мы вошли. Черт, еще с ужина. Можешь сразу повесить на его табурет табличку «Забронировано для Чарли».

— Пожалуйста, — бормочу я, открывая бутылку воды, которую забрала у него. — Он просто чертовски надоедливый клиент.

— Угу, — тянет она. — Чертовски надоедливый клиент, который тут же побежал выполнять твой приказ.

— Он просто приносит мне напиток. Он принес напитки Кейбу и Кейсону.

Она смеется, глядя на бутылку воды у меня в руке. Смех у нее легкий и дразнящий, и я стараюсь не обращать на нее внимания.

Брайс наконец освобождается, и они с Кейбом возвращаются с нашими напитками.

— О боже! — визжит Шелби через стол, кивая на него, когда они подходят. — Кто это у нас тут? Не говорите. Это же тот самый Брайс Рейнтри, всемирно известный наездник на быках, который осчастливил своим присутствием нас, простых смертных.

Брайс закатывает глаза и ставит передо мной коктейль.

Я поднимаю на него взгляд, сдерживая улыбку.

— Кажется, так и есть.

Шелби тихо присвистывает.

— Господи, помоги нам, он горяч. — Она делает вид, что обмахивается ладонью.

— Шелби, — предупреждаю я.

— Что? Так и есть. Только не говори, что ты этого не видишь. Спроси у них, — говорит она, показывая на девушек, танцующих прямо перед нашим столом.

Та самая недоковбойша стоит в середине. Ее глаза прикованы к Брайсу.

Харли усмехается.

— О, уж они-то видят.

Я сердито смотрю на них обеих, но они уже смеются, хихикая как младшие сестры, которые раскусили меня и не боятся этим пользоваться.

Кейб, сидящий по другую сторону стола, поднимает пиво и бурчит:

— Девчонки, от вас сплошная головная боль. Не слушай их, Рай.

Шелби показывает ему язык.

— Головная боль, — повторяет он.

Я качаю головой, пытаясь сосредоточиться на чем угодно другом: Wildhaven Junction, вкусе коктейля, гомоне голосов. Но взгляд меня предает и снова тянется к той женщине, которая все еще прожигает нас глазами.

Брайс улыбается ей, но не делает ни малейшего движения, чтобы подойти. На самом деле он отступает назад, всего на пару сантиметров, и встает за моим табуретом, словно держит дистанцию.

И почему-то от этого крошечного движения что-то у меня в груди разжимается.

Кажется, она ему не интересна. Не по-настоящему.

Он знаменит. Женщины, наверное, постоянно выстраиваются в очередь за шансом приблизиться к нему. А ему приходится быть вежливым. Верно?

Кейсон встает, подходит к Брайсу и спрашивает его о поездке на Миднайт Шторм. Они заводят разговор.

Девушки продолжают танцевать прямо у нас под носом всю следующую песню, а я сижу здесь и притворяюсь, что меня это не задевает.

Мэтти наклоняется ко мне со своего места.

— Ты выглядишь так, будто собираешься затеять драку, Чарли.

Я моргаю.

— Что?

Она кивает в их сторону.

— У тебя такой взгляд. Тот самый, который появляется, когда ты вот-вот примешь очень плохое решение.

Я фыркаю.

— Ничего подобного. Я в порядке.

Она смотрит на меня тем самым взглядом. Тем, который говорит, что она видит меня насквозь с тех пор, как мне исполнилось пять.

— Уверена? Что не так?

Я хватаю еще одну стопку и выпиваю, просто чтобы занять чем-то руки.

— Мы пришли отпраздновать твой день рождения. И единственное, что не так, — я тут пью одна.

Ее глаза смягчаются, и она тянется за стопкой.

Я расслабляюсь, наблюдая, как она ее проглатывает, потому что этот вечер о ней. И все в порядке.

Потому что я не хочу Брайса.

Не по-настоящему.

Просто… я не хочу, чтобы он достался ей.

Рука Брайса ложится на спинку моего табурета, пока он болтает с Кейсоном, и его мизинец скользит по моей шее сзади.

Пульс сбивается.

Черт. Возможно, Харли права.

Я отодвигаю «олд фэшен». Алкоголь начинает толкать меня на безрассудные мысли и чувства.

Я поднимаю взгляд, а он не улыбается. Не подмигивает. Не показывает, что заметил это касание, продолжая разговор.

И вдруг в зале становится слишком тесно и слишком жарко.

Затем, как раз когда группа начинает играть более медленную мелодию, я чувствую, как его рука убирает мои волосы на плечо.

Он наклоняется к моему уху.

— Потанцуй со мной, Чак.

Мои сестры теперь все смотрят на нас.

Я сверлю их взглядом.

— Может, вы все пойдете потанцуете или еще что-нибудь?

— Нет, — говорит Харли. — Нам и здесь хорошо.

Брайс смотрит на меня сверху вниз, явно ожидая ответа.

— Думаю, этот танец мы пропустим, — говорю я.

Харли пинает меня под столом, и я пинаю ее в ответ. Сильнее.

Брайс переводит взгляд на танцпол, и на секунду мне кажется, что он может пойти к той компании девушек. Но вместо этого он опускается на пустой табурет рядом со мной. Близко. Так близко, что под столом его бедро касается моего. Тело мгновенно меня предает, и по ноге пробегает искра.

— А ты умеешь задеть мужское самолюбие, — говорит он, но в глазах пляшет веселье.

— Решила, что тебе не помешает немного спуститься с небес, ковбой, — бормочу я.

Он смеется, низко и легко, и откидывается назад. Одна рука все еще лежит на спинке моего табурета.

— С небес спустился. Полностью.

Группа берет знакомый аккорд. Такой, от которого люди бросаются обратно на танцпол. Мои сестры начинают вставать.

О, теперь они хотят танцевать.

— Пошли, Чарли, — говорит Шелби, хватая Харли за руку. — Это наша песня!

— Я посижу, — быстро говорю я.

Они ухмыляются, как чертовки, а я хмурюсь им вслед, пока они исчезают в толпе, утаскивая за собой Кейба и Кейсона. И оставляют меня за столом с Брайсом.

Он смотрит им вслед, потом снова переводит взгляд на меня.

— Ты больше не хочешь танцевать?

— Не по команде.

Он долго изучает меня.

— Раньше казалось, тебе это нравится.

— Ты о том времени, когда смотрел на меня?

Его губы медленно изгибаются.

— Смотрел.

Воздух между нами меняется.

— Не стоит так делать, — тихо говорю я.

— Что?

— Смотреть на меня так.

— Как?

Я кошусь на него и тянусь к своему брошенному коктейлю.

Он наклоняется ближе, его дыхание касается моего уха.

— Как, Чак?

Пульс подскакивает, и я поворачиваюсь к нему. Мы оказываемся нос к носу, и его взгляд скользит к моим губам.

— Вот так?

Слова звучат низко и хрипло, и на мгновение я забываю, как дышать.

Я заставляю себя усмехнуться.

— Именно.

Я должна это прекратить. Должна встать, уйти, сделать буквально что угодно, только не сидеть здесь, позволяя ему проникать мне под кожу.

— Мне надо в туалет, — говорю я и резко вскакиваю.

Он ухмыляется, уголок рта приподнимается ровно настолько, чтобы в тени щетины на его челюсти мелькнула ямочка. Та, которую я раньше не замечала.

Черт.

— Сейчас вернусь.

Она уходит, и мне приходится заставить себя не идти за ней.

Еще минуту назад Чарли сидела напротив меня — щеки раскраснелись, глаза такие темные, что я едва различал, где заканчивается синий и начинается черный. А потом она пробормотала что-то про туалет и скрылась в толпе.

Меня не должно это задевать.

Но задевает.

Потому что я прекрасно знаю: она сбежала не потому, что ей нужно было в туалет.

Она сбежала из-за меня.

Из-за наших поддевок.

Из-за напряжения, которое нарастало между нами.

Пульс до сих пор сходит с ума из-за этого. Из-за того, как у нее перехватило дыхание. Давно женщина не действовала на меня так сильно.

Группа все еще играет, люди смеются, чокаются бутылками, перекрикивают музыку. Но я почти ничего не замечаю. Просто сижу и смотрю на пустой табурет напротив. Ее недопитый коктейль покрывается испариной на столе, а я жалею, что она сорвалась с места.

Я провожу рукой по челюсти, пытаюсь выбросить это из головы. Бред какой-то. Сегодня я пришел сюда расслабиться, познакомиться с местными, а не зацикливаться на чертовски упрямой женщине, которая последние пару недель командовала мной, как школьником.

Но потом вспоминаю, как она удерживала мой взгляд, когда танцевала для меня. Вспоминаю тот проблеск чего-то, что она пыталась скрыть, и меня бьет под дых.

Да, у меня проблемы.

— Эй, ковбой.

Голос тягучий и приторно-сладкий. Я поднимаю взгляд и вижу ту самую девушку из бара. Ту, что еще недавно висела на руке одного из моих приятелей по родео. Я даже не узнал ее имени.

Теперь она улыбается мне сверху вниз, уверенность написана у нее на лице. Одна рука лежит на спинке стула, который освободила Чарли.

— Ты выглядишь потерянным, сидишь тут совсем один, — говорит она, кивая головой в сторону двери. — Мы с подругами уже уходим. Тебе стоит пойти с нами и выпить на дорожку.

По ее тону ясно, что это за приглашение. Обычно я бы согласился. Я люблю женщин. Особенно горячих и готовых. Я провел достаточно ночей, потакая своим первобытным желаниям. Но сегодня эта мысль меня не привлекает.

Я заставляю себя вежливо улыбнуться.

— Ценю предложение. Но мне и здесь хорошо.

Ее улыбка немного меркнет.

— Уверен? Может быть весело.

— Полностью уверен.

Она еще секунду изучает меня, будто ждет, что я передумаю. Когда этого не происходит, она пожимает плечами.

— Сам теряешь, наездник.

Она подмигивает и уходит, покачивая бедрами. Каблуки стучат по старому деревянному полу.

Я выдыхаю и откидываюсь на стуле. Может, мне стоило уйти с ними. Это было бы разумнее, чем то, что я сейчас собираюсь сделать.

Мой взгляд тянется к коридору, ведущему к туалетам, и я поднимаюсь раньше, чем успеваю об этом подумать.

Черт.

Я говорю себе, что просто хочу убедиться, что с ней все в порядке. Только и всего. Что, может, перегнул с флиртом. Может, должен извиниться.

Но глубоко внутри знаю: это ложь.

Коридор тусклый, стены увешаны старыми афишами прошлых родео и концертов кантри. Чем дальше я иду, тем сильнее стихает шум главного зала. Его сменяет низкое гудение неоновых вывесок.

Чарли выходит из женского туалета как раз в тот момент, когда я подхожу к двери. Голова опущена, руки приглаживают волосы. Когда она поднимает взгляд и видит меня, то замирает.

— Брайс, — говорит она тихо. — Что ты здесь…

Я не даю ей договорить.

Что-то во мне срывается. Может, виски. Может, танец. Может, просто она. И прежде чем я успеваю себя остановить, я хватаю ее за руку и тяну по коридору, дальше от света, льющегося из бильярдной зоны.

Она резко втягивает воздух, но не вырывается.

Мы останавливаемся в темном углу, куда шум бара едва доносится, и я поворачиваюсь к ней.

— Какого черта ты…

Ее слова обрываются, когда я подступаю ближе и упираюсь одной рукой в стену рядом с ее головой.

Ее взгляд взлетает к моему — широко распахнутый, яростный. И целую секунду никто из нас не двигается. Воздух между нами сгущается от чего-то такого, что мешает думать: заряженного и безрассудного.

— Не надо, — шепчет она.

Но это слово не совпадает с тем, как она на меня смотрит.

И, господи, я не могу остановиться.

Я опускаю голову. Достаточно медленно, чтобы она могла отвернуться, если захочет. Она не отворачивается. Ее дыхание сбивается, пальцы впиваются мне в грудь… а потом наши губы встречаются.

Поцелуй вспыхивает, как искра в сухой траве, мгновенно и всепоглощающе.

У нее вкус текилы. Ее руки сжимают мою рубашку, притягивая меня ближе, и я прижимаю ее спиной к стене. Пульс грохочет у меня в ушах.

Она издает звук — наполовину удивление, наполовину капитуляция, — и, клянусь, он бьет мне прямо в член.

Все остальное исчезает.

Бар. Толпа. Музыка. Голоса.

Есть только она.

Только Чарли.

Все причины, по которым мне не следует этого делать, — ранчо, тренировки, тот факт, что большую часть времени она меня явно терпеть не может, — вылетают у меня из головы.

Потому что сейчас все это не имеет значения.

Имеет значение только она. То, как ее тело прижимается к моему.

Ее руки скользят выше, пальцы касаются моей шеи, и я чувствую, как ее сердце бьется рядом с моим. Дыхание у меня срывается, мысли путаются.

— Брайс, — шепчет она мне в губы, — это…

— Рай. Называй меня Рай, — требую я.

Мы оба уже тяжело дышим, застряв где-то между разумом и инстинктом.

— Это плохая идея, — продолжает она.

— Еще какая, — соглашаюсь я и снова впиваюсь в ее рот.

Все сопротивление исчезает. И мое, и ее. Мы боремся за власть в этом поцелуе: сплошные сплетенные языки и прикушенные губы. Мои руки ложатся ей на талию, и она обхватывает меня ногами, когда я поднимаю ее над полом, пока наши бедра не совпадают идеально. Я чувствую ее жар, прижимаясь к ней. Мой член становится чертовски нетерпеливым, когда она начинает двигаться мне навстречу.

Я запускаю руку под подол ее платья и глажу гладкую кожу бедра. Поднимаюсь выше, пока она стонет мне в рот, подбадривая меня.

Моя ладонь задевает край шелковистой ткани, и ее голова откидывается на деревянную стену за спиной.

— Смотри на меня, — требую я, и ее глаза встречаются с моими. Желание в них точно такое же, как мое, когда я завожу палец под ткань. — Ты, блядь, вся мокрая.

— Мне не нужны твои комментарии, ковбой.

— Тогда что тебе нужно, милая?

Стон, который она издает, когда я нежно провожу по ней пальцем, — вот и весь ответ. И это единственный ответ, который мне нужен. Я осыпаю поцелуями ее горло, нахожу вход и ввожу кончик пальца внутрь.

Она ахает и дергает меня за волосы, пытаясь прижаться ближе.

И тут…

Кто-то прочищает горло.

Громко. Нарочито.

Я резко поднимаю голову, и мы оба поворачиваемся на звук.

В паре шагов от нас стоит парень, расплывшись в широкой ухмылке. Он держит пиво и выглядит куда более довольным происходящим, чем мне нравится.

— Не хочу мешать, — говорит он, дергая большим пальцем в сторону двери, к которой я ее прижал. — Но, э-э…

Я смотрю поверх ее головы на табличку на двери.

Ну конечно…

Мужской туалет. Большие жирные буквы прямо за головой Чарли.

— Да чтоб меня, — бормочу я, когда ее ноги соскальзывают с моей талии. Я отступаю на шаг, а она неловко одергивает платье. Лицо у нее темнеет от румянца.

— Я, э-э… мы… прости, — запинается она и быстро проходит мимо меня, прежде чем я успеваю что-то сказать.

— Да не переживайте, — окликает ее парень, посмеиваясь. — Тут такое постоянно.

Я бросаю на него такой взгляд, что его чертова ухмылка тут же исчезает, потом разворачиваюсь и иду за ней. Но она быстрая. К тому времени как я добираюсь до конца коридора, толпа уже проглотила ее.

Черт.

Я запускаю руку в волосы, пытаясь выровнять дыхание. Губы все еще покалывает, в груди такое чувство, будто я только что продержался восемь секунд на быке, и все во мне до сих пор гудит от случившегося.

Я сворачиваю к двери за баром и выхожу на улицу, в более прохладный ночной воздух, надеясь, что он поможет мне привести тело в порядок.

Не помогает.

Дощатая терраса наполовину заполнена пьяными парочками и незнакомцами, прилипшими друг к другу. Музыка льется из приоткрытой двери. А я все еще вижу ее перед собой: тот дикий всполох в глазах прямо перед тем, как я ее поцеловал, и то, как она на мгновение растаяла, а потом снова дернулась, будто оголенный провод.

Мне это не показалось.

Это было не только с моей стороны.

Я опираюсь на перила и резко выдыхаю.

Это станет проблемой.

Потому что что бы ни происходило между мной и Чарли Шторм, этого быть не должно. Я приехал сюда, чтобы привести голову в порядок, работать с ней, заниматься тренировками. А не начинать что-то, что может — и, скорее всего, обязательно — взорвется прямо у меня перед лицом.

Но правда в том, что сейчас мне на последствия, блядь, плевать.

Ни капли не волнуют.

Потому что я снова ее поцелую. И никакая логика этого не изменит.

Дверь за моей спиной распахивается, наружу снова вырывается смех. Я почти жду, что увижу ее. Что она вылетит сюда, готовая отчитать меня и врезать по яйцам, готовая поставить меня на место, как делает с первого дня.

Но она не приходит.

Наверное, сидит внутри с сестрами и притворяется, будто ничего не случилось. Притворяется, будто этот поцелуй не зажег ее изнутри так же, как меня.

Я поднимаю взгляд к звездам. Вайомингская ночь раскинулась над головой широкой и бесконечной, и я не могу сдержать хриплый смешок.

— Ну что ж, вечер явно свернул куда-то не туда, — бормочу я.

И где-то глубоко внутри я знаю: это только начало куда более серьезного бардака.

Дверь снова открывается, и на этот раз выходит Кейб. Он сразу замечает меня.

— Вот ты где, — говорит он, подходя ко мне с кривой усмешкой. — Девчонки ищут Чарли. Ты случайно не знаешь, куда она пропала?

Я пытаюсь изобразить невинность.

— Я? Нет. С чего бы мне знать?

Он прищуривается, явно не верит.

— Ну, потому что мы оставили вас за столом вдвоем.

— В последний раз я видел, как она шла в туалет.

— Что ж, пойду найду ее и попробую загнать их всех в пикап. Ты готов?

Я киваю.

— Буду через минуту.

Он возвращается внутрь, а я еще немного остаюсь на месте, слушая приглушенную музыку и низкий гул голосов из бара. Мне стоит пойти и попытаться поговорить с ней. Извиниться и объяснить, что это просто случилось сгоряча. Что больше не повторится. Но она, наверное, откусит мне голову, и сейчас я не уверен, что стал бы ее винить.

Потому что это было не просто сгоряча.

И это повторится.

Я стою у входа в «Пьяную корову». Дверь за спиной закрывается, приглушая музыку и рев разгулявшейся толпы, которая все еще вовсю веселится внутри. Ночной воздух обдает меня резко, как удар, прохладой по разгоряченной коже. Я глубоко вдыхаю — мне это нужно, нужно пространство. Сердце все еще колотится в груди после того, что только что случилось.

Брайс меня поцеловал.

Или это я поцеловала его. Черт, я даже не понимаю, что это было.

В одну секунду мы флиртовали за столом, а в следующую меня уже прижимали к двери мужского туалета в темном коридоре. Его руки были на моем теле, мои — в его волосах. Наши рты жадно изучали друг друга. Это не было нежно или пристойно. Это был жар, голод и чистый хаос. И самое ужасное? Мне понравилось. Я хотела еще.

Я прислоняюсь спиной к грубой бревенчатой обшивке бара, запрокидываю голову к звездам и пытаюсь успокоиться. Господи, я даже не знаю, чем бы все закончилось, если бы тот бедняга не наткнулся на нас, отчаянно желая отлить. Мы бы, наверное, до сих пор были там и срывали друг с друга одежду, как парочка похотливых подростков.

Губы все еще покалывает. Пульс все еще бешеный.

И я это ненавижу.

Потому что это я должна все контролировать. Я не та, кто ввязывается в мутные истории с ковбоями, у которых грешные улыбки и ловкие руки, точно знающие, куда им лечь.

Я медленно выдыхаю и заставляю кулаки разжаться.

— Возьми себя в руки, Чарли, — бормочу я себе под нос.

На парковке почти тихо. Только один-два человека бредут к пикапам, разбросанным по гравию, несколько задних фар тускло светятся в темноте. Пара негромких разговоров плывет по ветру.

И тут я замечаю их.

Три женщины стоят у края парковки, сбившись в кучку под желтым светом фонаря. Я сразу их узнаю — те самые, что были раньше. Маленькая троица, которая все время танцевала прямо перед нашим столом. Сплошные длинные ноги, тесная джинса и слишком много косметики.

Та, с черными волосами, у них главная. Та самая, что прижималась к Брайсу у бара. Сейчас она опирается на откинутый борт пикапа, держит зажженную сигарету у губ дьявольски-красного цвета, перекидывает волосы через плечо и делает вид, будто не смотрит на дверь каждый раз, когда та открывается.

Но я вижу.

И прекрасно знаю, кого она ждет.

Кровь горячо закипает в венах. Это не ревность. Раздражение. По крайней мере, именно это я себе говорю. Потому что ревновать — не мое. Ковбои — не мое. Вся эта херня — не мое.

Дверь снова распахивается, и на секунду у меня сводит живот.

Но это не Брайс. Это мои сестры.

Они вываливаются наружу хихикающей, покачивающейся кучей сапог и волос. Кейб и Кейсон подгоняют их, как пара терпеливых работников ранчо, пытающихся загнать диких жеребят. Мэтти выглядит усталой, но довольной, устроившись под рукой Кейсона. Шелби все еще улыбается во весь рот. А Харли… господи, Харли… явно выпила на одну стопку текилы больше, чем стоило, и заваливается вперед. Кейб ловит ее прежде, чем она коленями ударяется о бетон.

Следом выходит Брайс. Он замирает в дверях, оглядывая парковку. Вид у него такой же спокойный и невозмутимый, как всегда. И в тот миг, когда его взгляд находит меня, по лицу расползается ленивая, самоуверенная ухмылка.

— Вот ты где! — кричит Харли, заметив меня. — Мы тебя везде искали!

— Нашли, — сухо отвечаю я и отталкиваюсь от стены.

Мэтти машет нам и шлет пьяные воздушные поцелуи, желая всем доброй ночи. Кейсон крепче обнимает ее за талию и ведет к своему пикапу. В его прикосновении есть нежность. Что-то защищающее. И я улыбаюсь.

Шелби, конечно, не может уйти, не сделав все неловким.

— Спокойной ночи, сестренка! — шепотом орет она, сложив ладони рупором у рта. — Наслаждайся всем этим сексом в честь дня рождения!

— Шелби! — шипит Мэтти, оборачиваясь, и ее щеки вспыхивают.

Кейб стонет.

— Так, надо довести вас троих до моего пикапа, пока кто-нибудь не оказался в кустах.

Я закатываю глаза, но иду рядом с ними, когда вся наша компания пересекает гравийную парковку. Черноволосая и ее подруги все еще торчат у фонаря, делая вид, будто нас не замечают. До тех пор, пока наш маленький караван не приближается.

Она тут же оживляется, откидывает волосы и медленно, соблазнительно машет Брайсу.

Он вежливо кивает ей, но в ответ не машет. Вместо этого его ладонь ложится мне на поясницу — теплая, твердая, уверенная, — и он ведет меня вперед, к пикапу Кейба.

Он не говорит ни слова. Даже не смотрит на меня сверху вниз. Но от этого жеста по мне пробегает искра, и я чувствую ее до самых пальцев ног.

Эта рука не должна ощущаться так приятно. И мне не должно быть дела, но, проходя мимо, я бросаю ей победный взгляд.

Она замечает. Я вижу, как в ее лице что-то мелькает — удивление и раздражение, — и это приносит мне постыдное удовольствие.

Когда мы доходим до пикапа, я выкрикиваю:

— Я впереди! — раньше, чем это успевает сделать кто-то другой.

Потому что ни за что, черт возьми, я сегодня снова не сяду на заднее сиденье рядом с Брайсом. Только не после того коридора.

Харли хмурится на меня.

— Лучше выбирай нормальные песни, женщина.

— Сколько раз вам, девчонки, повторять, что мужское радио трогать нельзя? — говорит Кейб, открывая для нее заднюю дверь.

По дороге домой шумят все, кроме нас с Брайсом. Харли и Шелби подпрыгивают на заднем сиденье и орут песни во все горло, а Кейб все время требует, чтобы они усадили свои задницы на места, потому что из-за них он не видит ничего в зеркало заднего вида.

Я смотрю в окно на темные поля, которые расплываются за стеклом, и делаю вид, будто не чувствую присутствие Брайса за спиной. Тяжелое, ощутимое.

Он тоже ведет себя тихо. Слишком тихо.

И это не остается незамеченным.

— Чего вы такие тихие? — заплетающимся языком спрашивает Шелби, сидя рядом с ним на заднем сиденье. — Что, поругались или типа того?

Я чуть поворачиваюсь, ровно настолько, чтобы бросить на нее взгляд, который говорит: «Закрой рот, а то пожалеешь».

Она ухмыляется и поднимает руки.

— Ладно, ладно. Какая обидчивая.

В этот момент Харли с другой стороны сдергивает с его головы ковбойскую шляпу. Его взгляд скользит к ней, когда она надевает ее на себя.

— А правда то, что говорят о ковбоях и их шляпах?

— И что же говорят? — спрашивает он.

— Ну знаешь, что девушка, которая надевает шляпу, оседлает ковбоя?

Я тут же разворачиваюсь, срываю с ее головы темно-коричневую шляпу Resistol и возвращаю ему.

— Оставь его в покое, Хар.

— Что? Мне просто любопытно, — невинно говорит она.

— Ты вредничаешь и пытаешься его спровоцировать, — обвиняю я и снова поворачиваюсь вперед, скрестив руки на груди.

Я чувствую взгляд Брайса у себя на затылке, будто прикосновение.

— Кое-кого она уже вполне себе спровоцировала, — бормочет Шелби себе под нос.

К тому времени, как мы подъезжаем по длинной дороге к ранчо, я скорее измучена, чем пьяна. Кейб паркуется перед домом, и все вываливаются наружу, желая друг другу спокойной ночи.

Брайс задерживается у заднего борта, пока девчонки тянутся к крыльцу.

Харли уже на полпути вверх по ступенькам и фальшиво что-то поет. Шелби возвращается назад и быстро обнимает Брайса на прощание. Кейб хлопает его по плечу, прежде чем зайти в дом. Я собираюсь последовать за ними, когда чувствую, как он подходит ближе.

Он останавливается прямо за моей спиной. Я ощущаю его дыхание у себя на шее.

— Сладких снов, Чак, — говорит он низко и хрипло, прямо мне на ухо.

Я замираю.

Он отступает, прежде чем я успеваю ответить. Потом разворачивается и идет по тропинке к своему домику. Сапоги тихо хрустят по гравию.

Я еще долго стою на месте и смотрю, как он исчезает в темноте за домом.

И только когда он скрывается, я неровно выдыхаю.

— Сладких снов, как же, — бормочу я и топаю вверх по ступенькам.

В доме тихо. Только едва гудит холодильник, тикают старые часы в коридоре, а Шелби и Харли шепчутся, поднимаясь к себе. Бабушка, дедушка и папа уже давно легли спать. Я поднимаюсь по лестнице, и голова слегка кружится. Не от текилы. От него.

От сложности, которая мне в жизни не нужна.

В своей комнате я стягиваю платье и бросаю его на стул. Сапоги тяжело падают на пол. Быстро приняв душ, я надеваю старую огромную футболку Wildhaven Storm Ranch и забираюсь в кровать.

Простыни прохладные на коже.

Но о сне можно не мечтать. Я все еще слишком заведена.

Голова забита до отказа — тем поцелуем, его хриплым голосом, ощущением его рук на моем теле, довольным блеском в его глазах, когда он понял, как сильно я его хочу.

Со вздохом я тянусь к планшету на тумбочке. Большой палец на секунду зависает, а потом любопытство побеждает.

Я ввожу его имя в строку поиска.

Брайс Рейнтри.

Результаты появляются мгновенно: интервью, рекламные ролики спонсоров, нарезки лучших моментов, старые записи родео. Есть и фотографии — он улыбается, шляпа низко надвинута, а над головой он держит блестящую золотую пряжку чемпиона.

Я нажимаю на видео с названием «Брайс Рейнтри: лучшие заезды финала PBR».

Экран вспыхивает движением и звуком: лязг ворот, рев толпы, громкое фырканье быка, вырывающегося из загона.

И вот он.

Брайс. Может, пять или больше лет назад, но все равно он. Взъерошенные волосы, гладко выбритая, напряженная челюсть. Одна рука крепко держит веревку, другая поднята в воздух. Равновесие идеальное. Сила в его теле кажется нереальной. Каждая мышца работает в едином ритме, плавно и мощно, будто он часть этого животного.

Голос комментатора гремит над толпой:

— Восемь секунд, дамы и господа! Брайс Рейнтри побеждает в финале PBR! Теперь ты чемпион мира, парень.

Толпа сходит с ума. Камера приближает его лицо — вспотевшее, сияющее, покрытое пылью.

Он приподнимает шляпу перед зрителями, перед камерой. На экране вспыхивает та самая улыбка, которую он подарил мне в баре. И черт бы ее побрал, если от нее мое сердце не сбивается с ритма.

Я подтягиваю колени к груди и смотрю один заезд за другим, быка за быком. Каждый следующий жестче предыдущего. Брайс ни разу не вздрагивает. Ни на миг не теряет сосредоточенности. Он движется так, будто родился для этого. Будто родился гоняться за опасностью и заигрывать с гранью между контролем и хаосом.

И я понимаю.

Наконец понимаю.

Почему он такой самоуверенный. Почему ходит так, будто неуязвим. Почему та же дикая искра в нем тянет меня к себе, хотя я прекрасно понимаю, что не стоит.

Потому что в нем есть что-то первобытное, бесстрашное и немного необузданное.

И, может, именно это пугает меня сильнее всего. Потому что где-то глубоко внутри я знаю: мне это знакомо. Потому что все то же самое бушует и во мне.

Дверь моей комнаты щелкает, и Шелби с Харли врываются внутрь. Обе с умытыми лицами и уже в одежде для сна.

Харли плюхается рядом со мной.

— Что смотришь?

— Ничего, — говорю я и пытаюсь закрыть экран, но она выхватывает у меня планшет.

— Ого. Это твой ковбой? — Шелби забирается рядом с ней.

— Он не мой ковбой, — говорю я и подвигаюсь, освобождая им место.

— А со стороны и не скажешь, — бормочет Харли и запускает видео заново.

Следующее видео называется «Брайс Рейнтри оседлал неукротимого быка». Ролик начинается с объявления по громкоговорителю, почти неразличимого из-за шума зрителей. Брайс сидит на спине фыркающего быка, пригнувшись, а в глазах у животного — убийственный блеск. Толпа ревет, голос комментатора гремит поверх гула, но я вижу только его.

На нем черная футболка, скрытая под защитным кожаным жилетом. Под тканью мышцы напряжены, как пружины. Одна рука сжимает веревку, другая зависает в воздухе — расслабленная, но твердая. Камера приближает кадр, и я замечаю татуировки, змеящиеся вверх по его левой руке. Темные чернила на загорелой коже. Под огнями арены на нем блестит пот. Челюсть напряжена, взгляд устремлен вперед из-под полей шляпы.

Решительный.

Он коротко кивает, и ворота загона распахиваются.

Бык вырывается наружу. Крутится, брыкается, подбрасывает задние ноги высоко в воздух со всей яростью, что есть в его теле. Толпа ахает. Я тоже. Но Брайс не сдвигается. Его тело движется вместе с животным, плавно и мощно. Каждая мышца работает, удерживая равновесие, пока зверь под ним пытается сбросить его на земляной пол, как тряпичную куклу.

Восемь секунд звучит коротко — пока не видишь, как мужчина изо всех сил борется, чтобы удержаться на взбешенном животном весом почти тонну.

Комментатор ведет отсчет. Бык вращается так быстро, что превращается в размытое пятно. На мгновение трудно понять, где заканчивается Брайс и начинается бык. Потом звучит сирена. Он отпускает веревку, отскакивает в сторону, падает на землю, перекатывается и вскакивает, будто ничего не случилось. Бык выбивает копытами пыль, к нему бросаются клоуны, а Брайс просто стоит там, среди пыли и хаоса. Грудь тяжело вздымается, рука победно поднята.

Камера приближает его лицо — пот, грязь и медленная улыбка, проступающая под бородой. Он тяжело дышит, а в глазах все еще горит адреналин.

Я понимаю, что задержала дыхание, только когда экран замирает на этом его образе. Огромном, почти нереальном.

Восемь секунд. Вот и все, что нужно, чтобы немного влюбиться в опасность.

— Ого, — шепчут они обе, когда Харли закрывает планшет, откладывает его в сторону и падает спиной на мои подушки. — Неудивительно, что тебя так разнесло.

— Меня не разнесло, — говорю я, но выходит неубедительный писк.

— Меня бы разнесло после такого, — говорит Харли.

— Меня тоже, — подхватывает Шелби. — На твоем месте я бы уже скакала на этом ковбое так, что с него слетели бы сапоги.

Я бросаю на нее прищуренный взгляд.

— Вам двоим пора спать, — резко говорю я.

Харли смеется.

— Ага. Совсем он тебя не задевает.

Я рычу на них обеих.

— Ладно, пойдем, — говорит Шелби, вставая и подтягивая Харли за собой. — Кстати, из окна моей спальни видно его домик. Свет там еще горел. На случай, если ты вдруг подумываешь о маленькой полуночной прогулке по лесу.

Она шевелит бровями, а я вытаскиваю подушку из-за головы и запускаю в нее, пока они несутся к двери.

В комнате снова темно и тихо. Только тикают часы, а за окном мягко шуршит ветер.

На долю секунды я думаю, как приятно звучит идея полуночной прогулки.

Я велю себе забыть об этом. Забыть его.

Но когда закрываю глаза, я все еще чувствую на себе его руки.

Все еще ощущаю слабый привкус виски на его губах.

Все еще слышу этот низкий, дразнящий шепот:

— Сладких снов, Чак.

Господи, помоги мне.

В домике слишком, черт возьми, тихо, когда я возвращаюсь.

Я бросаю ключи на стойку, стягиваю сапоги носком и провожу рукой по волосам. От меня все еще слабо пахнет виски и застоявшимся дымом.

Я голоден и вымотан. Но, почувствовав собственный запах и все еще ощущая на губах вкус Чарли, решаю, что желудок подождет, и иду в ванную.

Душ с шипением оживает. Я раздеваюсь и встаю под ледяную струю, пока кожу не начинает покалывать, а зубы — стучать. Мне нужен этот холод. Что-то, что смоет с меня эту ночь и все мысли о ней. Стоит закрыть глаза, и я снова вижу ее — растрепанные волосы, щеки, разгоряченные танцами, и ту искру в глазах, когда она поняла, что я смотрю.

Я тихо ругаюсь и выключаю воду.

Обмотав полотенце вокруг бедер, я босиком иду на кухню, открываю холодильник и смотрю на жалкое подобие еды внутри: остатки чили, которые Эвелин дала мне пару дней назад, пакет красного винограда, немного тонко нарезанной ветчины, ломтики сыра и бутылка пива. Желудок все равно урчит.

Я тянусь за пивом, откручиваю крышку и делаю глоток. Шипучая горечь обжигает горло. Я уже почти беру чили, чтобы разогреть его в микроволновке, когда слышу это.

Стук.

Тихий, нерешительный. Будто тот, кто стоит снаружи, на самом деле не хочет, чтобы его услышали.

Я смотрю на часы над плитой. Чуть за полночь.

Еще один стук.

На этот раз слабее.

На секунду я думаю, что это всего лишь ветер толкнул одну из старых качалок к стене домика.

И снова слышу — три быстрых удара. Может, Кейб решил проверить, как я, после того как довел девчонок до дома.

Я ставлю пиво на стойку. Половицы скрипят под босыми ногами, когда я иду открывать.

Когда я распахиваю дверь, меньше всего ожидаю увидеть ее.

Чарли стоит в лунном свете. На ней только огромная футболка до середины бедра и пара потертых ковбойских сапог.

Несколько ударов сердца мы оба молчим. Слышно лишь, как ветер проходит сквозь сосны.

Потом она поднимает на меня взгляд и говорит:

— Это ничего не значит.

Я не успеваю осознать сказанное, как она хватает меня за шею и впивается в мой рот.

В этом поцелуе только жар, хаос и неожиданность. От нее все еще отдает текилой, и я даже не думаю — просто реагирую. Она подпрыгивает, и срабатывает инстинкт. Я подхватываю ее за бедра, когда ее ноги смыкаются у меня на талии. Полотенце на мне сползает, но плевать.

Я отступаю с ней внутрь и пяткой захлопываю дверь. Звук разносится по домику.

Ее руки у меня в волосах. Мои сжимают ее крепче, чем нужно. Она теплая, мягкая и целует меня так, будто боится, что я исчезну.

Я делаю шаг вперед, прижимая ее к двери, и она отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать:

— Ничего.

Мне удается хрипло рассмеяться у ее губ.

— Конечно, — говорю я грубым голосом. — Как скажешь, начальница.

Потом я снова целую ее, и мир просто… вспыхивает. Мои руки скользят под ее футболку и ложатся ей на задницу, приподнимая выше. Я прижимаюсь к ней всем телом, удерживая на месте.

Она начинает дрожать от желания, выгибается, и ее мягкая грудь скользит по твердой плоскости моей груди. Ее ладони спускаются с моих плеч на спину, кончики пальцев впиваются в мышцы.

Из груди вырывается глухой стон, когда я веду губами по ее шее. Целую, прикусываю, спускаюсь к ключице.

Желание, которое бьется во мне, застает врасплох.

Ни одна женщина еще не разжигала во мне такой огонь.

Никогда.

Она крепче вцепляется в меня, пока мой рот исследует верхнюю часть ее груди, открытую глубоким вырезом футболки. Из нее вырывается изысканный вздох, когда я прихватываю сосок зубами через тонкий хлопок.

— Господи, как хорошо.

Она тихо гудит, подбадривая меня, и я осторожно прикусываю сильнее.

От этого звука я резко поднимаю голову и, прежде чем она успевает возразить, несу ее к дивану и опускаю на кожаные подушки.

Я стою над ней, сжимая в руке свой пульсирующий член, и пытаюсь вспомнить, где оставил джинсы, чтобы достать из бумажника полоску презервативов. Но тут она садится и тянется ко мне.

— Чак, — хриплю я, когда она отводит мою руку и заменяет ее своей.

Я твердый и готовый, когда она обхватывает основание одной рукой, а другой уверенно водит по стволу. Проводит кончиком пальца по головке. Член дергается в ее ладони, и у меня перехватывает дыхание, пока я смотрю на нее.

Ее взгляд взлетает к моему, и она прикусывает нижнюю губу.

— Дразнишься, — шиплю я, запуская руки ей в волосы.

В ее глазах вспыхивает озорство. Она высовывает язык, слизывает каплю смазки с кончика и тихо стонет.

Мои пальцы крепче сжимаются в ее волосах, когда она снова облизывает меня. На этот раз проводит языком вокруг набухшей головки несколько раз, а потом раскрывает рот и берет меня глубоко.

Она крепко держит пальцы у основания, пока ласкает меня ртом.

— Блядь, милая. Ничего прекраснее, чем твой сладкий рот на моем члене, я в жизни не видел.

Я толкаюсь бедрами вперед, а она расслабляется, позволяя мне скользнуть внутрь до самого горла. Потом начинает сосать, пока я медленно двигаюсь туда-сюда.

Второй рукой я обхватываю ее челюсть, и мы находим ритм. Свободной рукой она крепко держится за заднюю сторону моего бедра.

Я чувствую, как член становится еще тверже, когда она отстраняется, оттягивает губы и слегка ведет зубами по всей длине. Из меня вырывается низкое, глубокое рычание, а толчки становятся быстрее.

— Я сейчас кончу, детка, — предупреждаю я, но она не останавливается.

Вместо этого ее рука отпускает член и сжимает мои тяжелые яйца.

Да чтоб меня.

Дыхание учащается, когда разрядка ударяет ей в горло.

— Ты невероятная, Чак, — рычу я, глядя, как движется ее горло.

Она чертовски красивая. Глотает все до капли, прежде чем выпустить меня изо рта и провести тыльной стороной ладони по опухшим губам.

Я наклоняюсь, укладываю ее на спину, сажусь у ее ног, стягиваю с нее сапоги один за другим и бросаю на пол. Потом нависаю над ней, быстро целую в губы и тяну край футболки вверх, через голову.

Я снова отстраняюсь, чтобы рассмотреть ее. Кожа у нее розовая от макушки до пят, а синие глаза потемнели от желания.

Я ложусь сверху, накрываю ее рот своим и целую медленно. Член снова оживает, едва касается ее влажной плоти.

Она разрывает поцелуй, стонет мое имя и приподнимает бедра.

— Брайс, не дразни меня.

Я усмехаюсь у ее шеи.

— Не волнуйся. Я дам тебе то, что нужно, — обещаю я и целую ее ниже, по влажному от пота телу.

Глажу и ласкаю каждый открытый сантиметр кожи, пока она не превращается в дрожащий, хнычущий комок желания.

Добравшись до ее бедер, я развожу их и нахожу ее мокрой и готовой. Провожу кончиком пальца по ее середине, подношу к губам и втягиваю в рот. Соленый вкус ударяет по языку.

Она прерывисто вдыхает, глядя на меня.

Наконец я раскрываю ее пальцами и исследую языком ее горячую плоть.

— Да, Брайс, — стонет она, как только мои губы смыкаются вокруг ее клитора.

Ее бедра дергаются в моих руках, когда я прихватываю его зубами и ввожу палец в ее горячую тесную глубину.

Я не тороплюсь. Ртом, языком и руками свожу ее с ума. Прислушиваюсь к каждому изменению в ее дыхании, ввожу второй палец, сгибаю и поворачиваю их, пока она извивается и задыхается от нарастающего удовольствия.

Она зарывается пальцами в мои волосы и удерживает меня на месте, приподнимая бедра навстречу моему языку, пока не начинает дрожать подо мной.

Я поднимаю на нее глаза.

— Полегче, милая. Я никуда не денусь.

— Меньше разговоров, — требует она.

Я усмехаюсь и снова возвращаюсь к ее киске, но не отвожу взгляда. Сильнее втягиваю клитор губами и продолжаю двигать пальцами.

Она снова и снова выдыхает мое имя, когда оргазм проносится по ней.

Пока она лежит, пытаясь отдышаться, я поднимаюсь с дивана. Ее влажные глаза жадно впитывают меня.

— Куда ты?

— За презервативом, — говорю я. — Идем.

Я беру ее за руку и помогаю подняться. Потом подхватываю на руки и несу в спальню.

Бросаю ее на кровать и быстро иду в ванную, где раньше оставил одежду кучей на полу. Возвращаюсь с упаковкой в зубах, разрывая ее, пока ползу по кровати вверх.

— Готова снова кончить для меня? — спрашиваю я, раскатывая латекс по всей длине.

— Ты жутко уверен в себе, ковбой. Точно справишься? — поддразнивает она, и губы изгибаются в порочной улыбке.

Вместо ответа я подаюсь бедрами и вхожу в нее. Наполняю до конца.

— О боже, — стонет она. — Да.

Я тянусь назад, обхватываю одну ее ногу и закидываю себе на бедро, чтобы двигаться глубже и быстрее. Ее голова падает на подушку, а кулак сжимает простыни сбоку.

Я прижимаюсь ртом к открытой шее и всасываю кожу прямо под ухом, пока бедра вколачиваются в нее ровным ритмом.

Ее дыхание становится коротким и резким, а нога крепко смыкается у меня на талии.

— Черт, как же хорошо. Ты такая горячая и тесная, — хриплю я, когда ее мышцы сжимаются вокруг меня.

Тянут глубже.

Пальцы впиваются в изгиб ее бедер, я нависаю над ней и толкаюсь сильнее.

Она спускает руки к моей заднице и крепко держится. Из ее горла вырывается хриплый, гортанный звук, и я понимаю: она уже близко.

Я сам так близко, что не уверен, сколько еще продержусь. Поэтому просовываю руку между нами и глажу ее клитор точно в нужном месте. Ее тело содрогается. Она хрипло выкрикивает мое имя и снова срывается с края.

Я теряю весь контроль. Мой рот прижимается к основанию ее горла, когда оргазм взрывается во мне.

Мы лежим, сплетенные из вспотевших тел и простыней. Мой член, уже смягчаясь, все еще внутри нее. Мы пытаемся отдышаться.

Наконец я поднимаю голову и выскальзываю из нее. Мой взгляд опускается к ее тяжело вздымающейся груди. Я целую одну грудь сбоку и встаю.

В следующий раз надо уделить им больше внимания.

— Я сейчас вернусь, — говорю я и иду в ванную, чтобы выбросить презерватив.

Когда я возвращаюсь, она лежит на боку, обнимая одну из моих подушек, и крепко спит.

Я устраиваюсь за ее спиной, обнимаю ее, притягиваю к своей груди и засыпаю вместе с ней.

Первый рассветный свет просачивается сквозь шторы, когда я просыпаюсь.

Голова тяжелая, тело ноет во всех правильных местах, а на простынях все еще держится слабый запах ее шампуня. На секунду я думаю, что мне это снится, пока не слышу тихий шорох ткани.

Чарли сидит на краю кровати и натягивает сапоги.

Волосы у нее спутаны, футболка, в которой она была ночью, помята и сползает с одного плеча. Она молчит, сосредоточившись на своем деле.

Я приподнимаюсь на локте и какое-то мгновение смотрю на нее.

— Эй, — бормочу я хриплым со сна голосом. — Сбегаешь от меня, Чак?

Она не оборачивается. Просто натягивает второй сапог и встает.

— Хочу вернуться в дом, пока никто не проснулся.

Я бросаю взгляд на будильник, стоящий на тумбочке у кровати.

— В ближайшее время никто не встанет, — говорю я и тянусь к ее руке, мягко притягивая ее обратно к себе.

Ее вздох наполовину раздраженный, наполовину еще какой-то, когда она опускается задницей на матрас. Я касаюсь губами ее плеча, чуть выше мягкого изгиба шеи. Кожа у нее все еще теплая.

На один удар сердца она откидывается ко мне.

Потом выпрямляется и отстраняется.

— Сегодня все руки нужны на ранчо, — деловито говорит она. — Вечером вечеринка-сюрприз для Мэтти. Мы с Шелби помогаем бабушке Эвелин и Имме Джин все подготовить, так что ты вместе с Кейбом на хозяйстве.

И вот так просто — щелчок.

Режим начальницы.

Я не могу сдержать улыбку.

— Да, мэм, — говорю я, откидываясь на изголовье и наблюдая за ней.

За это она бросает на меня взгляд через плечо. Глаза сужены, но в них мелькает крошечная искра веселья.

— Я серьезно, — предупреждает она. — Не опаздывай. И не упоминай прошлую ночь.

— Даже не мечтал.

Она изучает меня пару секунд. Ее взгляд скользит вниз, туда, где простыня лежит у меня на бедрах. Потом она выдыхает и говорит:

— Хорошо. Рада, что мы это из себя выбили.

Вот черт. Эти слова задевают сильнее, чем я ожидал.

Она встает. Край футболки скользит по мягкой коже на задней стороне ее бедер, и она направляется к входной двери. Я быстро двигаюсь, натягиваю спортивные штаны и иду за ней. Догоняю как раз в тот момент, когда она выходит в свежий утренний воздух.

— Чарли.

Она останавливается и оглядывается. Восходящее солнце заливает ее золотом, и на секунду я забываю, что собирался сказать.

— Да? — спрашивает она.

Я качаю головой.

— Ничего.

Ее губы изгибаются, но улыбка не доходит до глаз.

— Не опаздывай сегодня, — говорит она и уходит по тропинке к главному дому.

Сапоги хрустят по гравию, волосы ловят свет.

Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает из виду.

В домике снова тихо, но теперь эта тишина другая. В воздухе все еще пахнет ею. Полотенце, в котором я был, когда она набросилась на меня ночью, лежит на полу, а простыни смяты. Пульс никак не успокаивается до конца.

Я иду к островку и опускаюсь на край табурета. Провожу ладонью по лицу и тихо смеюсь.

— Так вот каково это, — бормочу я пустой комнате. — Остаться одному в постели.

Странная смесь. Наполовину смешно, наполовину бесит, и есть еще что-то, чему я не хочу давать имя. Потому что я ни черта не выбил из себя. Если уж на то пошло, теперь я хочу ее еще сильнее, чем раньше.

Я беру вчерашнее пиво, которое все еще стоит открытым на стойке, и делаю большой глоток. Оно теплое и выдохшееся, но свое дело делает.

— Чокнутая женщина, — говорю я себе под нос, качая головой. — Если она думает, что с этим у нас покончено, ее ждет большой сюрприз.

Утро идет своим чередом, и после второго холодного душа за последние шесть часов я натягиваю футболку и джинсы и выхожу на улицу. Солнце только выглядывает из-за хребта, заливая долину светом. Лошади в загоне поднимают головы, когда я прохожу мимо, а из их ноздрей в прохладном утреннем воздухе вырывается пар.

Кейб уже у конюшен, стоит, прислонившись к столбу, с кофе в руке. Увидев меня, он ухмыляется.

— Доброе утро, звезда, — протягивает он нараспев. — Немного припозднился сегодня, да?

Семь утра. После такой ночи, по-моему, чертовски неплохо.

— Ага. Еще есть? — спрашиваю я, кивая на его кофе.

Он идет к двери, ведущей в кабинет Мэтти, и возвращается с пластиковым стаканчиком. Над ним поднимается пар.

— Держи, — говорит он, протягивая мне горячий кофе. — Черт, чувак. Вид у тебя паршивый.

— Спасибо, — бурчу я. — На тебя тоже не налюбуешься.

— Угу. Теперь знаешь, каково это — утро после ночи с сестрами Шторм.

— Ад? — спрашиваю я, проводя рукой по затылку.

— Именно. Ладно, пошли. Пора за дело. Чарли с нас шкуры спустит, если мы сегодня не закончим работу вовремя.

— Дай грабли.

Он усмехается и протягивает мне рукоять.

— Похоже, ты тоже скачешь по ее команде.

Да он, блядь, понятия не имеет.

Я принимаюсь за стойла и благодарен за это отвлечение. Ровный скрежет сена и запах лошадей успокаивают лучше любого душа. И все равно мысли снова и снова возвращаются назад.

К прошлой ночи.

И к этому утру.

К тому, как она сказала, что это ничего не значит. Будто предупреждала. Будто боялась, что после одной ночи внутри нее я влюблюсь или еще какую-нибудь херню выкину.

Будто я девственник-школьник, а не мужчина, в чьей постели перебывало немало женщин. Черт, даже слишком много, если спросить моих менеджеров. Но ни одна из них не оставляла меня в таком состоянии — выбитым из равновесия, наполовину злым и наполовину готовым снова затащить ее в постель, просто чтобы доказать свою правоту.

Чарли Шторм другая, и я сам толком не могу объяснить, почему.

Я велю себе отпустить это. Она просто очередная женщина, которая приняла плохое решение после лишней выпивки.

Прекрасно. Теперь я сам себя оскорбляю.

Но каждый раз, когда закрываю глаза, снова чувствую ее: ее дыхание у себя на шее, то, как идеально она подходила мне, и как выкрикивала мое имя, когда кончала.

Вот в этом и проблема.

Потому что я хочу снова услышать, как она его кричит.

К полудню мы с Кейбом уже заканчиваем стойла, выпускаем лошадей и начинаем таскать корм. Пот стекает по спине. Я останавливаюсь у ворот, опираюсь на перекладину и смотрю в сторону главного дома.

Отсюда едва можно различить фигуры на крыльце: Чарли, Шелби и, кажется, Имма Джин расставляют цветы на самодельных столах. Смех доносится по ветру — легкий и непринужденный.

Ее взгляд скользит туда, где стою я, и на мгновение мы встречаемся глазами. Потом она снова поворачивается к Имме Джин. А я могу думать только о том взгляде прошлой ночью. О том, который говорил, что она хочет меня так же сильно, как я ее. И о том, как быстро она похоронила это с рассветом.

Кейб подходит ко мне и тихо присвистывает.

— Будешь смотреть на нее так и дальше, она заметит.

— Кто сказал, что я смотрю?

Он ухмыляется.

— Ты все утро пялишься на дом, звезда.

Я бросаю на него мрачный взгляд.

— Давай работать.

Он смеется и идет к сараю с кормом.

Я остаюсь на месте, положив руки на перекладину ограды, а ветер доносит до меня слабый звук голоса Чарли.

— Выбили из себя, значит, — бормочу я.

Я качаю головой и ухмыляюсь сам себе.

— Даже близко нет.

Остаток дня проходит в тумане дел и подготовки к вечеринке Мэтти. Я помогаю Кейбу развесить фонари у загона, таскаю тюки сена для сидячих мест и складываю огромную кучу из сухих веток и рубленых дров для вечернего костра. Потом натягиваю несколько растяжек для Эвелин.

К позднему вечеру ранчо гудит от суеты: музыка, смех, звон посуды из кухни.

Но даже посреди всего этого мне чертовски трудно сосредоточиться.

Каждый раз, когда я замечаю ее краем глаза, меня тянет к ней. Как силой притяжения.

И я понимаю кое-что, в чем, наверное, не стоит признаваться даже самому себе.

За мной бегало немало женщин. И за многими бегал я. Но Чарли Шторм? Она первая, ради кого мне хочется постараться.

Даже если она клянется, что не хочет, чтобы ее поймали.

Я заканчиваю помогать Эвелин и возвращаюсь в свой домик, чтобы привести себя в порядок к вечернему веселью. Огни главного дома светятся вдалеке.

Я останавливаюсь на крыльце, опираюсь на перила, смотрю на тропинку, по которой она уходила этим утром, и качаю головой.

А потом иду собираться, чтобы снова встретиться с ней лицом к лицу.

И, черт, я не могу дождаться.

Ранчо гудит, будто кадр из клипа в стиле кантри.

На опоясывающей дом веранде висят гирлянды. Они обвивают перила и тянутся вдоль столбов изгороди у загонов. Огоньки мерцают в мягкой оранжевой дымке заката и поблескивают на стеклянных банках с полевыми цветами, которые мы с Шелби вчера купили в городе.

Бабушка Эвелин и Имма Джин готовят с самого рассвета. Их смех льется из кухонных окон вместе с запахом кукурузного хлеба и яблочного пирога. Папа и дед весь день дежурят у коптильни. Их голоса звучат низко и довольно каждый раз, когда кто-то из них открывает крышку, чтобы проверить ребрышки или перевернуть жирного поросенка, который жарится с середины утра.

Все ранчо пахнет раем — дымом, сахаром и пряностями, смешанными в воздухе с едва уловимой сладостью скошенной травы.

Каждый помогает и делает свою часть без жалоб. Даже Брайс. И хотя перед тем, как сбежать от него ранним утром, я почти приказала ему работать с Кейбом, он вовсе не обязан помогать готовить ранчо к сегодняшнему празднику.

Вообще-то он здесь гость. И платит немалые деньги за эту привилегию. А я заставляю его разгребать дерьмо и таскать тюки сена, будто он наемный работник. Признаю, поначалу я давала ему работу, чтобы сбить с него спесь. Не из злости, а потому что это был единственный способ вытащить его из собственной головы и убрать с дороги. Так у меня появлялся хоть какой-то шанс подготовить его к отъезду с ранчо и к тому, чтобы снова сесть в седло.

Но помощь в организации вечеринки? Это уже не входит в его обязательства перед нами. Передо мной.

Но правда в том, что мне нравится, что он здесь. Мне нравится видеть его за нашим столом. Я каждый день жду наших словесных стычек. Это бодрит, как глоток свежего воздуха, потому что жизнь на ранчо порой кажется довольно однообразной.

Клянусь, я чувствую на себе его взгляд, даже когда он на другом конце двора помогает Кейбу устраивать место для костра. Может, мне это только кажется. А может, все потому, что я до сих пор чувствую его внутри при каждом сегодняшнем движении. Я давно не была с мужчиной. Я не уехала в колледж, как Шелби и Харли, а в Уайлдхейвене выбор невелик. Моего опыта мало, и меня никогда еще так не поглощал кто-то настолько грубый и голодный. Это опьяняло. И до чертиков пугало. Поэтому, когда я проснулась в его руках, я убралась оттуда как можно быстрее.

Господи, я не могу думать об этом без того, чтобы пульс не сбился.

Весь день я делаю вид, будто ничего не случилось. Делаю вид, что он просто еще один работник на ранчо. Но каждый раз, когда он смотрит на меня, кажется, будто он знает, что со мной творит. Будто видит меня насквозь.

Я затягиваю последний узел на ленте, обмотанной вокруг украшения в центре стола, и отступаю назад, чтобы полюбоваться рядами складных столов, которые мы расставили утром. Каждый накрыт бледно-голубой скатертью, той самой, что трепещет на ветру. Вдоль середины из стеклянных банок высыпаются полевые цветы — подсолнухи, астры, ромашки. Яркие и непохожие друг на друга, простые — именно такие, какие понравились бы Мэтти.

Почти все готово, и гости начинают понемногу прибывать: соседи, работники ранчо и друзья семьи. Я замечаю Марсию Гэллоуэй, мать Кейсона. Она идет от гравийной подъездной дорожки в струящемся платье с цветочным узором и широко улыбается. В одной руке у нее подарочный пакет, в другой — форма с чем-то съедобным. С ней Холланд Ладлоу и его жена Присцилла. Им принадлежит «Айронхорс», ранчо, которым управляет Кейсон, и он считает их своей семьей.

— Чарли, милая, — зовет бабушка Эвелин с веранды, уперев руки в бока. — Ты здесь уже достаточно сделала. Иди приведи себя в порядок, пока Кейсон не приехал с твоей сестрой.

— Да, мэм, — говорю я и вытираю ладони о джинсы.

Направляясь к входной двери, я бросаю взгляд к месту для костра. Всего один раз. На Брайса. Он стоит, уперев руки в бедра, и разговаривает с Кейбом. Сегодня его волосы спрятаны под бейсболкой, но несколько темных прядей касаются шеи. Вид этой шеи, его рта, возвращает обрывки воспоминаний. Как он целовал меня. Как стонал, когда я выкрикивала его имя. Как шептал: «Ты такая красивая», прижимаясь к моему горлу.

Я отвожу глаза, пока он снова не поймал меня на том, что я смотрю, и быстро поднимаюсь по ступенькам.

Внутри дом пахнет божественно, а с кухни доносятся голоса и смех. Я поднимаюсь наверх, открываю дверь своей комнаты и вижу, что Харли уже там. Она сидит на моей кровати, скрестив ноги. Волосы завиты, макияж сделан наполовину.

— Привет, — говорит она, бросая тушь. — Я забыла взять плойку, так что пришлось одолжить твою.

— И мою косметику тоже? — спрашиваю я, сбрасывая сапоги.

— Ага. Твои палетки теней мне нравятся больше моих, — признается она и откидывается на локти.

Я качаю головой. Я привыкла, что младшие сестры разоряют мой шкаф и туалетный столик. Они делают это уже много лет.

— Тебе лучше поторопиться, — говорит она. — Кейсон написал несколько минут назад, что они с Мэтти уже в пути.

— Черт, — говорю я, стаскивая футболку и джинсы. — Я отвлеклась, пыталась сделать цветочные композиции как надо.

— Ну конечно.

— И что это должно значить? — спрашиваю я, натягивая платье цвета ржавчины с длинными рукавами и едва заметным фактурным узором. У него глубокий V-образный вырез, чуть открывающий ложбинку груди, свободная расклешенная юбка и рукава со сборкой.

— Ты отвлеклась не из-за… не знаю… наблюдения за одним конкретным наездником на быках, который таскал дрова?

Я замираю на полпути между кроватью и шкафом.

— Что?

Харли ухмыляется.

— Ой, да ладно, Чар. Это так очевидно. Он тоже на тебя смотрел. Этот мужчина своим горячим взглядом едва дырку в тебе не прожег.

Я закатываю глаза, беру широкий черный пояс с чеканной серебряной отделкой, застегиваю его на талии и стягиваю платье.

— Ничего подобного. Клянусь, у тебя слишком богатое воображение.

— Угу, конечно, — произносит она нараспев. — Отрицай сколько хочешь, но ты обманываешь только себя.

Я не обращаю на нее внимания, надеваю черные ковбойские сапоги с серебряной вышивкой и подхожу к напольному зеркалу.

Харли встает у меня за спиной.

— Ты отлично выглядишь, — говорит она.

— Спасибо. Поможешь мне с этим? — Я протягиваю ей серебряное ожерелье с ониксовой подвеской.

Она кивает и подходит ближе, возясь с застежкой, пока я собираю волосы и поднимаю их, убирая с шеи.

Я чувствую, как она замирает. А потом ее распахнутые глаза встречаются с моими.

— О боже, — ахает она.

— Что?

— Чарли…

Я смотрю на нее в зеркало.

— Что?

— Это… — она наклоняется ближе, — засос?

— Что? — Я резко оборачиваюсь, откидываю волосы в сторону и оглядываюсь через зеркало. И вот он. Фиолетовое пятно размером с монету, прямо за ухом. Желудок ухает вниз. — Ах этот сукин…

Харли визжит:

— Это засос!

— Тише! — шиплю я и бросаюсь к косметичке. — Говори тише!

Но, конечно, именно в этот момент Шелби просовывает голову в комнату.

— Из-за чего тут вопли? — Она замолкает, прищурившись, когда видит ухмыляющуюся Харли и меня, яростно вбивающую консилер в шею. — О нет. Это то, о чем я думаю?

— Что «это»? — слишком быстро спрашиваю я.

— Именно то! — выпаливает Харли. — Похоже, она все-таки прогулялась вчера ночью в лесу!

У Шелби отвисает челюсть.

— Нет, ты этого не сделала!

— Ничего не было, — вру я, растушевывая консилер так, будто от этого зависит моя жизнь.

— О, что-то точно было, — говорит Шелби, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Этот наездник тебя заклеймил.

— Это не клеймо! — огрызаюсь я, а потом понимаю, как нелепо это звучит. — Это. Просто. Ошибка!

Харли хихикает.

— Ошибка, да? И насколько большая ошибка?

Я стону и плюхаюсь в кресло у туалетного столика.

— Это была потеря рассудка, ясно? Временная.

Шелби скрещивает руки на груди и ухмыляется.

— Угу.

— Так и было, — настаиваю я. — И за пределы этой комнаты это не выходит.

Они обе переглядываются с выражением, которое кричит: ну да, конечно.

— Я серьезно, — говорю я, указывая на них пальцем. — Никому ни слова. Особенно Мэтти.

— Почему? — спрашивает Харли. — Ей, кажется, Брайс вполне нравится.

— Он ей нравится, потому что он платит, — говорю я, глубоко вдыхая. — А связываться с ним непрофессионально. Я не могу быть девчонкой, которая спит с нашими клиентами. В этом городке слухи расходятся быстро. Я буду выглядеть плохо, а значит, и «Уайлдхейвен Шторм» будет выглядеть плохо. И Мэтти окончательно с ума сойдет, если узнает.

Шелби прислоняется к комоду и улыбается.

— Ты преувеличиваешь. Не думаю, что ей было бы не все равно.

— Было бы. И я не хочу потерять ее доверие. Она рискнула, когда позволила мне заменить Джайлза. Я не могу ее подвести. Это случилось под горячую руку, и больше не повторится.

Харли складывает ладони под подбородком, глаза у нее искрятся.

— Ой, да ладно, Чар. Ты серьезно говоришь, что повалялась в сене с самым сексуальным мужчиной, который когда-либо садился на быка, и называешь это ошибкой?

— Да, — твердо говорю я, хотя голос дрожит.

Она приподнимает бровь.

— А Брайс тоже считает это ошибкой?

Я свирепо смотрю на ее отражение.

— Будто ему не все равно. Уверена, я просто очередная зарубка на его весьма потрепанной спинке кровати.

Она поднимает бровь.

— А как насчет этого?

— Чего?

— Засоса, — говорит она, указывая мне за ухо. — Такое случайно не оставляют. Он хотел пометить тебя.

Я душу вздох и сосредотачиваюсь на отражении, нанося на пятно еще консилера, пока оно почти не исчезает. Пульс скачет из-за их расспросов. И из-за воспоминания о горячем дыхании Брайса именно на этом месте моей шеи.

Шелби качает головой.

— Ты чокнутая, Чарли. Если бы у меня была ночь с таким мужчиной, я бы кричала об этом с крыши.

— То же самое, — мечтательно говорит Харли. — Я бы пропустила вечеринку и пошла за вторым…

— Так! — перебиваю я, невольно смеясь. — Хватит.

Но улыбка Харли становится только шире.

— Ладно. Я буду молчать, но только если ты ответишь на один вопрос.

Я прищуриваюсь.

— Ты меня теперь шантажируешь? И так обращаются с сестрой?

— Считай это сестринским любопытством.

Шелби ухмыляется.

— Да, я тоже хочу это услышать.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что за вопрос?

Харли закусывает губу, притворяясь, что раздумывает.

— Он был… — она делает драматическую паузу, — так же хорош в постели, как и на быке?

В комнате повисает мертвая тишина.

Я пытаюсь сердито на нее смотреть, но улыбка все равно прорывается наружу. Я сдаюсь, наклоняюсь вперед и шепчу:

— Еще лучше.

Они обе выдыхают:

— Черт.

Я смеюсь и качаю головой.

— Этот разговор не окончен, — говорит Шелби. — Нам понадобятся подробности.

Я открываю рот, чтобы возразить, но снизу, с лестницы, раздается голос бабушки:

— Девочки, идите сюда. Они почти приехали!

Они обе направляются к двери, а я еще раз поворачиваюсь к зеркалу. Перебрасываю волосы вперед, чтобы скрыть улику, и беру свою черную ковбойскую шляпу.

Когда мы выходим наружу, двор уже полон всеми, кто знает и любит Мэтти. В легком ветре звенит музыка ветровых колокольчиков, вокруг веранды гудят голоса, а костер ярко потрескивает на фоне сумеречного неба.

Брайс стоит у огня с пивом в руке и разговаривает с Акселем и Ройсом. Когда его взгляд встречается с моим через двор, все остальное меркнет. Шум, люди, даже хихиканье сестер рядом — все расплывается.

В его глазах вспыхивает что-то, будто говорящее: прошлой ночью не было ошибки, сколько бы я ни твердила себе обратное.

Я отвожу взгляд, пока никто не заметил, и сосредотачиваюсь на бабушке Эвелин, которая машет нам с веранды. Она сияет, гордая и взволнованная тем, что принесет этот вечер.

Я окидываю взглядом блюда с едой и Имму Джин, которая хлопочет над тортом. Мы подходим ближе и видим, как она добавляет кожаный браслет, который мы купили для Мэтти. Кладет его на шею вылепленной лошади, словно уздечку.

— Идеально! — говорит она, отступая, чтобы взглянуть на свою работу.

— Так и есть, — соглашаюсь я. — Кейсон отлично справился. Вы оба.

Мы слышим рокот грузовика, который подъезжает по длинной дороге.

— Начинается, — визжит Шелби.

Мы спешим к краю двора и прячемся за несколькими припаркованными машинами вместе с друзьями и родственниками. Дверца грузовика открывается, и я вижу, как Кейсон помогает Мэтти спуститься, закрыв ей глаза рукой. Она возмущается, смеется и грозится подставить ему подножку, если он не скажет, что происходит.

Когда они доходят до веранды, он наконец убирает руку.

— Сюрприз! — кричат все.

Мэтти замирает с широко раскрытыми глазами и оглядывается: огоньки, еда, цветы, все выкрикивают ее имя. Лицо у нее заливается ярким румянцем, и она прижимает руку к груди.

— О боже, — говорит она и резко поворачивается к Кейсону. — Что все это значит?

Он только ухмыляется.

— Вечеринка-сюрприз.

— Это я вижу, — говорит она. — Я думала, праздничный ужин у нас был вчера.

— Был. Но моей мамы там не было. И твоих кузенов тоже. И наших друзей.

— Ладно, — запинается она, все еще смущенная.

Кейсон обнимает ее и целует в макушку.

— Я знаю, ты не любишь быть в центре внимания, но сегодня тебе придется с этим смириться. Потому что все они тоже хотят тебя поздравить. Ну что, ты голодная?

Она прячет лицо у него на груди и кивает.

— Идем. Тогда сначала тебя накормим.

Он ведет ее к еде, и мы все идем следом.

Вечеринка быстро набирает обороты: музыка, еда, танцы. Ребрышки идеально прокопченные и нежные, а поросенок просто тает во рту.

Половину вечера я болтаю с гостями и избегаю Брайса, но время от времени все равно ловлю его взгляд в толпе.

Позже, когда костер догорает, а на небе появляются звезды, я ускользаю на веранду подышать. Ночь теплая, воздух сладкий. Я опираюсь на перила, позволяя ветерку охладить кожу.

— Хочешь пива?

Я слегка вздрагиваю и оборачиваюсь. Это Брайс. В руках у него две янтарные бутылки.

— Не хочу, — вру я, хотя в горле пересохло.

Он все равно ставит одну рядом, так близко, что его пальцы задевают мои.

— Ты сегодня красивая.

Я бросаю на него взгляд.

— Спасибо.

Его глаза скользят вниз, к вырезу моего платья.

— Не смотри на меня так.

— Как?

— Будто представляешь меня голой.

— Может, и представляю.

— Не надо. Это, — говорю я, указывая пальцем то на него, то на себя, — должно оставаться профессиональным.

Он тихо усмехается.

— По-моему, вчера ночью мы уже перешли эту черту.

Я прищуриваюсь, хотя жар, поднимающийся к шее, меня выдает.

— Ты обещал не делать из этого проблему.

— Нет, — тихо говорит он. — Не обещал.

Прежде чем я успеваю ответить, за спиной сквозь шум прорезается голос Шелби:

— Эй, народ, Мэтти сейчас будет резать торт и открывать подарки!

Я быстро выпрямляюсь, отступаю на шаг и делаю вид, будто между нами ничего не произошло.

Но когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Брайс наклоняется чуть ближе и бормочет:

— Ты одно место пропустила.

Я моргаю.

— Что?

Уголок его рта дергается.

— На шее.

Я поднимаю руку к горлу, где консилер, скорее всего, уже потек от жары, и тихо стону, подтягивая волосы вперед.

— Не думай, что это тебе сойдет с рук, — шиплю я, поворачиваясь уходить.

— С нетерпением жду хорошей взбучки языком потом, — окликает он меня.

— Чертов ковбой, — бормочу я и слышу его смешок, пока топаю прочь.

Я ухожу от Брайса, пока не начала орать из-за отметины, которую он явно знал, что оставил на моей коже. Этот разговор не для чужих ушей.

Я топаю по веранде туда, где собрались все остальные. Гирлянды, развешанные вдоль перил, сверкают, как тысяча светлячков. Костер отбрасывает низкое оранжевое сияние, и оно дрожит на лицах, которые я знаю всю жизнь. Смех, голоса, запах дыма от гикори и праздничного торта — все это окутывает меня и успокаивает потрепанные нервы.

Мэтти стоит у большого складного стола. Ее глаза пляшут в свете костра, а может, еще и от двух коктейлей, которые она выпила. Шелби и Харли стоят по обе стороны от нее и дурачатся, как дети, пытаясь не дать ей подсмотреть торт. Бабушка Эвелин во главе стола держит зажигалку обеими руками, и маленькое пламя дрожит на ветру. Имма Джин гордо стоит за созданным ею шедевром — тремя идеальными ярусами, покрытыми кремовой глазурью, украшенными сахарными цветами и шоколадными жердями изгороди. А наверху — фигурка Луны, кобылы Мэтти, из мастики.

— Все, народ, собираемся! — кричу я, протискиваясь сквозь толпу. — Именинница сейчас загадает желание!

Желание на день рождения. Мама всегда следила, чтобы каждая из нас загадывала его в свой особенный день. Она клялась, что в днях рождения есть особая магия.

Мэтти стонет.

— Ребята, я уже загадала желание вчера вечером.

— Считай, тебе повезло: в этом году у тебя их два, — кричу я поверх шума.

Она переводит на меня взгляд.

— Я же сказала, у меня уже есть все, о чем я только могла мечтать. Прямо здесь!

— Ой, да ладно. Что-нибудь придумаешь, — говорит Шелби, толкая ее плечом. — Это мамина традиция.

Бабушка наклоняется вперед. Сегодня ее серебристые кудри распущены. Она подносит зажигалку к фитилю большой розовой свечи в форме числа двадцать восемь. Пламя схватывается и оживает, танцуя.

— Ну что, девочка, — говорит бабушка с улыбкой, — постарайся как следует.

Мы все начинаем петь, громко и фальшиво, как всегда. Даже папа с дедом присоединяются, и их низкие голоса рокочут под нашими. Брайс где-то позади меня. Я чувствую его взгляд, но не оборачиваюсь. Смотрю на Мэтти. Она сияет, а глаза блестят от непролитых слез.

Когда мы доходим до последней строчки — «с днем рождения тебя», — я кричу:

— Загадывай желание, Мэтти Шторм!

Она закрывает глаза, губы шевелятся в беззвучном шепоте, который никто из нас не слышит. Потом снова открывает глаза и задувает пламя. Дым вьется вверх, унося ее желание в небо.

Толпа хлопает и ликует, а Имма Джин тут же подлетает с ножом и отрезает первый кусок для Мэтти. Та наклоняется ближе, разглядывая каждую деталь.

— О боже, Имма Джин! — восторгается Мэтти, осторожно проводя пальцем по гриве мастичной Луны. — Она выглядит прямо как настоящая! Ты даже сделала маленькое белое пятно на морде, похожее на полумесяц.

Имма Джин машет рукой, пытаясь скрыть гордую улыбку.

Улыбка Мэтти становится мягче, когда она смотрит на уздечку, обернутую вокруг шеи крошечной лошади.

— Подожди, — говорит она, и лоб у нее слегка морщится. — Это не… мастика.

— Нет, — голос Кейсона прорезает гул разговоров.

Он выходит из толпы. Рукава темно-синей рубашки закатаны, ворот расстегнут. Он выглядит воплощением спокойствия, но в глазах мелькает нервное напряжение.

Мэтти склоняет голову и сразу узнает кожу.

— Это… — ее пальцы дрожат, когда она осторожно снимает украшение с торта, — браслет?

Он кивает.

— Да. Как тот, которым ты любовалась в магазинчике в городе. Я заказал его для тебя, — говорит он, и его голос разносится по веранде.

Ее взгляд поднимается к нему.

— Кейс…

Он подходит к ней сзади, берет браслет из ее руки, осторожно застегивает его на ее запястье и шепчет ей на ухо:

— С днем рождения, малышка.

Она сияет, вытягивая руку, чтобы полюбоваться таким продуманным подарком.

— Он прекрасен. Мне очень нравится. Спасибо. — Ее голос тихий и дрожащий.

— Посмотри внимательнее, — говорит он.

Она моргает, не понимая, потом опускает взгляд на браслет и щурится, разглядывая выжженную на коже надпись. Ее брови сходятся, когда она читает слова вслух, и голос срывается на середине.

— Станешь моей напарницей в седле на всю жизнь?

Тишина прокатывается по всем. Смех стихает, сменяясь напряженным молчанием, которое растягивается на весь двор. Рука Мэтти взлетает ко рту, глаза широко раскрываются.

— Кейс, — шепчет она, — что…

Когда она оборачивается, он стоит на одном колене, не сводя с нее глаз. В его руке открытая коробочка с кольцом, поблескивающим в свете гирлянд.

Все ахают разом. Я слышу резкий вдох Шелби, тихие всхлипы бабушки и Марсии. Сквозь толпу замечаю влажные глаза папы. На его лице гордость.

Мэтти просто стоит, застыв на месте, с приоткрытым ртом. В уголках ее глаз собираются слезы.

Кейсон смотрит на нее снизу вверх и улыбается — спокойно и уверенно.

— Станешь?

Она выдыхает дрожащий смешок.

— Чтоо? — заикается она, и голос у нее дрожит.

Он тихо усмехается, не отводя от нее глаз.

— Станешь моей напарницей в седле на всю жизнь?

Секунду она не двигается. Только моргает, глядя на него сверху вниз. Потом издает звук, похожий то ли на всхлип, то ли на смех, и закрывает рот ладонями.

— О боже, — шепчет она, кивая, а слезы уже катятся по щекам. — О боже.

Он остается на месте и терпеливо ждет. Свет костра пляшет на овальном бриллианте в коробочке.

— Да! — вдруг выкрикивает она, и голос срывается. — Да! Конечно, стану.

Прежде чем кто-то успевает отреагировать, она бросается ему на шею. Он легко ловит ее, поднимаясь с одним коленом, обнимает за талию, а она прячет лицо у него на шее. Вся толпа взрывается криками и свистом.

Я хлопаю так сильно, что ладони начинают гореть, смеюсь и плачу одновременно. Шелби рыдает в плечо Кейба, а Имма Джин держит руку на сердце и что-то шепчет небесам. Ведет один из своих разговоров с мамой.

Кейсон осторожно ставит Мэтти на ноги, и на одно мгновение их лбы соприкасаются. Потом он достает кольцо из коробочки и надевает ей на палец.

Оно подходит идеально.

Она смотрит на него так, будто не верит, что это правда, а потом поднимает глаза на Кейсона. Они сияют.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

— Я тоже тебя люблю, — тихо говорит он. А потом целует ее так, что воздух вокруг будто вспыхивает.

Крики становятся громче, и Имма Джин вытирает глаза. Когда появляются дядя Бун и тетя Айрин с ведерками льда, в которых стоят бутылки шампанского, Имма Джин хватает одну и выстреливает пробкой. Та взлетает прямо в ночь, а шлейф пены ловит свет.

Пробка падает где-то во дворе. Имма Джин разливает игристое в два бокала для Кейсона и Мэтти. Бабушка Эвелин открывает еще одну бутылку и начинает наполнять бумажные стаканчики, а папа раздает их гостям.

Когда у всех в руках оказывается стаканчик, Имма Джин поднимает свой в воздух.

— За счастливую пару! — выкрикивает она.

Мы высоко поднимаем стаканчики, и наши голоса разносятся в ночи.

— За Мэтти и Кейсона!

Мэтти смеется, все еще вытирая глаза, и прижимается к нему, когда он обнимает ее за плечи. Они выглядят как воплощенное счастье. Как ожившая песня о любви в стиле кантри.

Серебристое кольцо поблескивает на ее пальце, когда она подпрыгивает к нам с Шелби и Харли. Она машет рукой перед нашими лицами.

— Вы можете в это поверить? — говорит она дрожащим голосом. — Он меня полностью удивил. Я даже не… о боже!

Шелби шмыгает носом и смеется сквозь слезы.

— Да, можем. Мы неделями помогали этому мужчине все спланировать.

— Подожди, что? — Мэтти поворачивается к ней.

Харли озорно ухмыляется.

— Ага. Как ты думаешь, почему я так рано примчалась домой?

— Вы все такие хитрые, — говорит Мэтти, качая головой.

— Ты правда ничего не заподозрила? — спрашиваю я.

— Черт, нет, — говорит она. — Я понятия не имела. Ни о вечеринке, ни о предложении. Я думала, вчерашний ужин и танцы в «Пьяной корове» — это все. Я никак не ожидала такого.

— Отлично! — Я делаю глоток шампанского и чувствую, как пузырьки щекочут горло.

Звезды над головой будто становятся ярче, а воздух — легче.

Брайс появляется рядом с Кейсоном, сжимает его плечо и поздравляет.

Я смотрю на него краем глаза.

Он тоже смотрит на меня, и на секунду все остальное исчезает. Остаемся только мы двое, и от этого взгляда меня всю завязывает узлом. Я сглатываю и отворачиваюсь, делая вид, что сосредоточена на том, как Мэтти показывает кольцо бабушке Эвелин.

Имма Джин начинает резать торт и раздавать куски на бумажных тарелках. Мэтти кормит Кейсона с вилки и смеется, когда он пачкает ей нос кремом. Он слизывает его поцелуем, и толпа снова сходит с ума.

— Господи помилуй, — говорит бабушка, обмахиваясь рукой.

— Что? — спрашиваю я.

— Я просто никогда не думала, что снова увижу нашу Мэтти такой счастливой, — выдавливает она.

— Мы тоже, — говорит Шелби с улыбкой и поднимает бокал.

— Я молюсь о таком для каждой из вас, — говорит бабушка, и глаза у нее наполняются слезами.

Ночь продолжается — с музыкой, тостами и танцами на земле. Кейб и Ройс все подбрасывают дрова в костер, и пламя тянется высоко вверх, а искры взлетают в бескрайнее небо Вайоминга. Из блютуз-колонки льется медленная нежная песня, и Кейсон притягивает Мэтти к себе. Она прижимается к нему, кладет голову ему на грудь, а пальцами водит по кожаному браслету на запястье.

Глядя на них, я чувствую знакомую боль в груди. Как бы я хотела, чтобы мама была здесь и увидела это. Ох, как бы ей понравился Кейсон.

Шелби толкает меня плечом, читая мои мысли без единого слова.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает она.

Я киваю, заставляя себя улыбнуться.

— Да. Просто… рада за нее.

Она понимающе улыбается.

— Я тоже.

Мы стоим рядом и смотрим, как наша сестра покачивается в лунном свете в объятиях хорошего мужчины. Мужчины, который заслужил ее доверие, ее сердце и ее навсегда.

— Какого черта он здесь делает? — вдруг шипит Шелби себе под нос.

Я смотрю туда же, куда она. В стороне стоит Уэйлон Ладлоу — блудный сын Холланда и Присциллы. В руке у него пиво, а взгляд прикован к счастливой паре.

— Кто, Уэйлон? — говорю я, пожимая плечами. — Они с Кейсоном друзья детства. Наверное, он его пригласил. А что?

Она качает головой.

— Ничего. Я просто удивилась его увидеть, вот и все.

Мама и мать Уэйлона были хорошими подругами, и в детстве мы все играли вместе. Но он уехал вскоре после того, как они с Шелби окончили школу, и с тех пор почти не бывал дома.

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

— Удивилась или обрадовалась?

Она отрывает от него взгляд и смотрит на меня.

— С чего бы мне радоваться?

— А с чего бы тебе не радоваться?

Она тихо рычит и уходит прочь, топая ногами.

Что, черт возьми, это было?

Прежде чем я успеваю слишком глубоко об этом задуматься, Мэтти ловит мой взгляд через толпу и улыбается сквозь слезы.

Я поднимаю за нее стакан, и она поднимает свой в ответ, одними губами произнося:

— Спасибо.

Я не знаю, благодарит ли она за вечеринку, за годы, когда мы были рядом, или просто за то, что я здесь. Но в любом случае это попадает прямо в сердце.

И на мгновение кажется, будто в мире все наконец правильно.

Имя Шона загорается на экране телефона ровно в тот момент, когда я допиваю кофе на веранде.

— Доброе утро, Рай, — говорит он тем слишком бодрым тоном, который всегда означает одно: он собирается перекроить мою жизнь.

— Что случилось? — бурчу я, пропуская все любезности.

Он сразу переходит к делу.

— Тебе нужно быть в Лотоне, штат Оклахома, в эти выходные.

Я моргаю.

— Лотоне?

— Ага. Родео. Dry Canyon Distilling его спонсирует. В воскресенье вечером они объявят о партнерстве с Bull Rope Whiskey. А в понедельник хотят снять рекламу и несколько печатных объявлений, пока ты в городе.

Я тру затылок.

— То есть сделка с виски все-таки состоялась?

— Еще как. Идея им понравилась. И они, что вполне понятно, хотят запуститься до того, как ты перейдешь из наездников на быках в наездника на бронках. Надо ковать железо, пока горячо.

— Пока оно не остыло нахрен, — бурчу я.

— Ничего не остынет, Рай. Просто момент подходящий. Ты только что взял пятый титул чемпиона мира. Это золото для продвижения, мужик. Ты станешь новым лицом бренда и получишь долю в капитале. В итоге у тебя в кармане могут оказаться сотни миллионов.

— Повезло мне.

Он смеется, ничуть не задетый.

— Да ладно. Я знаю, ты в восторге. Ты годами хотел собственную марку виски. Так что собирайся налегке и веди себя прилично. Останешься до вечера понедельника. Я организовал тебе аренду машины, чтобы ты съездил к родителям на день, а потом вылетел обратно из Талсы.

Черт, а это с его стороны заботливо. Да и мысль увидеть маму с папой мне нравится.

— Я пришлю маршрут: рейсы, отель и все такое, — продолжает он у меня в ухе.

Я смотрю на загоны. Раннее солнце цепляется за жерди ограды.

— И что мне сказать своим нянькам?

— Ничего тебе им говорить не надо, — гладко отвечает Шон. — Уже все уладил. Утром говорил с Мэтти. Она сказала, все нормально.

Вот теперь он привлекает мое внимание.

— Ты звонил Мэтти?

— Ага. Она сказала, кто-нибудь отвезет тебя утром в аэропорт Джексон-Хоул.

— А Чарли? Не думаю, что она обрадуется этому срыву графика.

— Расслабься, ковбой. Вернешься — снова их очаруешь.

— В последнее время очарование у меня как-то не работает, — бросаю я.

— Да ладно. Брайс Рейнтри наконец встретил женщину, которая не ест у него с руки? Не думал, что доживу до такого дня!

— До свидания, Шон.

Он смеется, а я сбрасываю вызов.

К тому времени, как я добираюсь до конюшни, я уже мысленно репетирую, что скажу Чарли: что-нибудь профессиональное, спокойное. Но голоса из кабинета Мэтти останавливают меня на полпути по проходу. Голос Чарли, резкий и раздраженный, доносится из-за полуоткрытой двери.

— На следующую неделю у меня уже забронировано время у Парсона, — говорит она. — Ты не можешь просто так свалить это на меня, Мэтти. Тренировки так не работают.

Парсон — ранчо в Джексон-Хоул. Чарли сказала мне, что договорится, чтобы мы пользовались их ареной, потому что в Уайлдхейвен Шторм нет ни станка для родео, ни ворот.

Мы должны были провести там время на этой неделе, но Чарли все отменила. А меня на последние три дня сослала в кабинет Мэтти, пока сама меня избегала.

Голос Мэтти тише, сдержаннее.

— Придется перенести, Чар. Это всего неделя.

— Я уже один раз переносила.

— И по чьей вине? — огрызается Мэтти. — Почему ты вообще все перенесла?

— Неважно почему. Я перенесла и не хочу делать это снова.

— Ну, тогда не знаю, что тебе сказать, — отвечает Мэтти.

Чарли шумно выдыхает.

— Отправишь его на родео, и этот придурок заберется на быка и покалечится.

Мне приходится прикусить язык, чтобы не рассмеяться.

Мэтти вздыхает.

— Он не будет участвовать. Он едет на мероприятие спонсоров.

— Ну да, конечно.

Вот и мой выход. Я подхожу к двери и прочищаю горло.

— Доброе утро, дамы.

Они обе поворачиваются. Лицо Мэтти спокойное, профессиональное. А вот у Чарли… совсем нет. Она стоит со скрещенными руками, и взгляд у нее такой острый, что стекло резать можно.

— Поехали со мной, — говорю я.

Ее брови взлетают вверх.

— Что?

— Если ты так уверена, что я вляпаюсь в неприятности, поехали со мной. Я, наверное, смогу забронировать время на арене с одним из наездников на необъезженных лошадях из тура. Вы с ним объединитесь и как следует меня прогоните.

Она на полсекунды открывает рот, а потом резко его закрывает.

— Мир не вращается вокруг тебя, Брайс. Я не могу просто сорваться и улететь в Оклахому. У меня есть другие клиенты.

Я пожимаю плечами.

— Как хочешь.

Но Мэтти откидывается на спинку кресла, и в глазах у нее вспыхивает тихий интерес.

— Вообще-то можешь. Большинство можно перенести. А с теми, кого нельзя, пусть позанимается Шелби. Тебе будет полезно увидеть родео в деле. И если Брайс сможет организовать время с профессиональным наездником, это отличная возможность.

Чарли смотрит то на нее, то на меня, будто мы оба совсем рехнулись.

— Вы серьезно?

Мэтти кивает.

— Абсолютно.

— Невероятно, — бормочет она.

— Да ладно, Чак. Так в твоих пытках не будет перерыва.

Она прикусывает нижнюю губу, но я вижу тот самый миг, когда принимает решение.

— Ладно, — ворчит она.

Я улыбаюсь.

— Это значит «да»?

Ее взгляд мог бы расплавить сталь.

— Похоже на то.

— Отлично. Позвоню Шону, пусть забронирует тебе билет.

Снаружи подъезжает грузовик, и она выпрямляется.

— Это мой следующий ученик.

Она проносится мимо меня в амуничник. И я не понимаю, выиграл сейчас или проиграл. В любом случае это реакция. А она лучше той недели молчания, которую мне пришлось терпеть.

Она игнорирует меня с того самого случая с засосом.

Проклятым засосом.

Это вышло случайно. В одну минуту мы сплелись, задыхаясь, ее ногти скользили по моей спине, а в следующую я уже двигался внутри нее и терял всякую способность соображать. След просто… появился в этом жаре. Но попробуй объясни ей.

На следующее утро я заметил его, когда она натягивала сапоги. И прежде чем я успел хоть слово сказать, прежде чем смог извиниться, она уже выскочила за дверь.

А после вечеринки Мэтти она припечатала меня. Обвинила в том, что я пометил ее, или еще в какой-то подростковой херне. И с тех пор — только холодное плечо и отрывистые указания.

Она отменила нашу поездку в Джексон-Хоул и на всю неделю посадила меня в кабинете Мэтти. Заставляла смотреть старые записи верховой езды на необъезженных лошадях, будто я футбольный квотербек, который изучает игры соперника. Даже не смотрела на меня, если не приходилось. Я уже зверею.

Я нахожу ее в амуничнике. Она рывком стаскивает седло.

— И долго ты собираешься притворяться, что меня не существует? — спрашиваю я.

Она не поднимает глаз.

— Зависит от того, будешь ли ты вести себя прилично в этой поездке.

— Определи «прилично».

Тут она поворачивается, глаза сверкают.

— Ты знаешь, о чем я.

Я прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки.

— Я не хотел поставить тебя в неловкое положение, Чарли.

Ее челюсть напрягается.

— Я не об этом. Я о родео.

— Буду. Но злишься ты не из-за этого, и мы оба это знаем.

— Ты такой самоуверенный. Думаешь, я все еще злюсь на тебя из-за засоса. — Ее голос отражается от дерева и металла, такой резкий, что лошади в стойлах начинают переступать с ноги на ногу. Она делает ровный вдох и говорит тише: — Ты не понимаешь, Брайс.

— Тогда что я упускаю?

— Я злюсь на себя за то, что это вообще случилось.

Это задевает сильнее, чем должно.

— Ну, блядь. Такое впервые. Обычно после меня женщины ни о чем не жалеют.

Она бросает на меня острый взгляд.

— Если люди узнают, начнут говорить.

— Пусть говорят.

Она смотрит на меня испепеляюще.

— Тебе правда все равно, да?

— Что там говорят люди? Да нахрен нет.

Она качает головой.

— Мэтти только-только возвращает этому месту доброе имя. Я не могу стать причиной удара по нашей репутации.

О чем, черт возьми, она говорит?

— По-моему, ты раздуваешь это сильнее, чем стоит.

Это ее останавливает. В глазах что-то мелькает, может, боль, а потом она отводит взгляд.

— Тебе надо успеть на самолет.

— Завтра, — тихо говорю я. — Нам надо успеть на самолет.

Она возится с уздечкой, притворяясь, что не слышит.

Собираюсь налегке. Джинсы, рубашки, шляпа, сапоги. Папку с контрактом от Dry Canyon Distilling кладу в дорожную сумку. На столике у кровати жужжит телефон: сообщение от Шона с данными рейсов для меня и Чарли и названием отеля.

Он обрадовался, когда я сказал, что она поедет со мной. Даже будто выдохнул. Словно больше никто не верит, что я, черт возьми, могу сам за собой уследить.

Я просматриваю информацию, потом беру телефон и нажимаю на его контакт.

— Да? — бодро отвечает он.

— Ты прислал номер подтверждения только на один гостиничный номер, — говорю я.

— Ну да, сам понимаешь, когда в городе родео, все забронировано на месяцы вперед. Мне еще повезло, что я тогда успел выбить тебе номер, — говорит он. — Максимум, что я смог, это заменить номер с большой двуспальной кроватью на номер с двумя широкими кроватями. У них как раз нашелся человек, который сначала просил большую кровать, а потом захотел номер получше.

Черт.

— Она этому не обрадуется.

— Да не такая уж это проблема. Просто не торчи в ванной. Девушки это ненавидят. Им нужно больше времени на сборы, чем мужчинам.

— Спасибо за совет. Охренеть как полезно, — бросаю я.

— Расслабься, Рай. Все будет нормально, — говорит он. — К тому же вы в номере будете разве что спать несколько часов.

Сомневаюсь, что Чарли посмотрит на это так же.

— Ладно. Спасибо, что посадил ее со мной в первый класс. Хоть это хорошо.

Я сбрасываю вызов как раз в тот момент, когда приходит сообщение от Мэтти.

К пяти.

Почему все чертовы рейсы туда и обратно отсюда должны быть на рассвете?

Утро наступает слишком рано. Когда я выхожу на улицу с сумкой, на веранде еще горит свет. Воздух прохладный, густой от росы. Старый «Форд» Кейба тарахтит у конюшни, фары прорезают дымку.

Чарли даже не смотрит в мою сторону, когда появляется из главного дома и тащит за собой чемодан. Я спешу помочь ей закинуть его в кузов. Проклятая штука весит, наверное, килограммов двадцать пять.

— Ты понимаешь, что нас не будет всего несколько дней? — говорю я, бросая свою дорожную сумку сверху.

— Понимаю, — отвечает она, пока я открываю дверь.

Она забирается внутрь, а я качаю головой, закрываю за ней дверь, потом открываю заднюю и сажусь следом.

— Утро доброе, — бодро говорит Кейб.

— Доброе, — отвечаю я, но Чарли только бурчит что-то в ответ и пристегивается.

Молчание растягивается, пока ранчо исчезает позади. Слышен только гул шин и редкое дребезжание приборной панели старого грузовика.

— Прости, что пришлось вытаскивать тебя в такую рань, мужик, — говорю я. — Я мог вызвать машину.

Кейб не отрывает глаз от дороги.

— Ну, здесь с этим не очень. Да и я не против. Зато от утренних дел отвертелся.

Чарли снова бурчит.

— У тебя там все нормально, Чак?

Кейб вздыхает.

— Она всегда такая милая, пока не выпьет кофе.

Я усмехаюсь.

— Логично.

Некоторое время никто из нас ничего не говорит. Шоссе петляет по долине, Титоны едва виднеются в раннем свете. Кейб сворачивает, когда замечает вывеску крошечной кофейни с окном для автомобилей. Она размером почти с сортир, зато женщина там приятная, а кофе крепкий и горячий.

— Так что там за штука в Оклахоме? — спрашивает он, когда мы возвращаемся на шоссе.

— Родео на выходных. Спонсорское мероприятие. В воскресенье вечером Dry Canyon объявит о моем партнерстве с их новой маркой Bull Rope Whiskey.

— Серьезно? Вот это охренеть как круто! — говорит Кейб.

Чарли удивленно оглядывается на меня через плечо.

— Ты теперь будешь лицом Bull Rope Whiskey?

— Похоже на то.

Она фыркает.

— Подходит.

— Это почему?

— Потому что виски втягивает людей в неприятности.

Я смеюсь.

— Хочешь сказать, я втягиваю людей в неприятности?

Она не отвечает, но уголок ее рта дергается, будто она сдерживает улыбку.

Когда мы добираемся до аэропорта, Кейб останавливается у зоны вылета. Я выскакиваю и достаю наши вещи, пока Кейб обходит грузовик.

— Все взяли? — спрашивает он, когда я закидываю сумку на плечо.

— Да, мужик. Еще раз спасибо, что подвез.

— Ну, веселитесь там, пока я тут буду гнуть спину, — говорит он и обнимает Чарли. — Жаль, что я не еду с вами.

— Лучше бы ты ехал вместо меня, — бормочет Чарли себе под нос.

Я закатываю глаза. Упрямая женщина.

Я открываю дверь, и она входит впереди меня, пока я тащу за нее чемодан.

Она поднимает взгляд.

— Спасибо.

— Надо же. Похоже, кофе наконец начинает действовать, — замечаю я.

Она пропускает это мимо ушей.

Мы проходим досмотр и идем к выходу на посадку. Наш рейс вовремя, и это хорошо, потому что пересадка в международном аэропорту Даллас — Форт-Уэрт у нас короткая. Обычно я пересадки не терплю. Заплачу сколько угодно, лишь бы избежать ожидания и смены самолета. Но в этом и проблема глуши в Вайоминге. Прямых рейсов в Джексон-Хоул или оттуда просто не бывает.

Мы поднимаемся на борт, и когда Чарли понимает, что мы летим первым классом, восторг на ее лице согревает мне грудь.

— Я никогда раньше здесь не летала, — говорит она и убирает сумочку на багажную полку.

— Видишь, нам уже весело, — говорю я, следом закидывая свою дорожную сумку и давая ей сесть у окна.

— Мне не будет весело.

— Да ладно, Чак, — говорю я, устраиваясь на сиденье рядом с ней. — Ты можешь хорошо провести время. Спонсор устраивает ужин в честь объявления. Бесплатная еда, хорошая музыка. Много виски.

— Это не свидание, Брайс.

— Я и не говорил, что свидание. Просто ты, может, получишь удовольствие. Выходные на родео — это потрясно. Сплошной азарт.

Она наконец улыбается. Едва заметно, но улыбка есть.

— Уверена. Поэтому я и здесь: держать тебя подальше от соблазнов.

Я наклоняюсь ближе и смотрю ей в глаза.

— Это будет трудно. Не думаешь?

Она встречает мой взгляд.

— И почему же?

От ответа меня спасает бортпроводница, которая подходит узнать, что мы будем пить. Я беру виски, а Чарли выбирает более мягкий утренний вариант — мимозу.

К тому времени как мы садимся в Далласе, мой телефон уже разрывается от сообщений Шона и пиар-команды Dry Canyon. Встречи, расписания, примерки одежды. Но все, о чем я могу думать, — Чарли. И тот единственный номер в отеле, о котором я ей пока не сказал.

Вот где настоящий соблазн.

Потому что сколько бы я ни повторял себе, что это рабочая поездка и надо сосредоточиться на деле, правда проще и опаснее.

Стоит мне оказаться рядом с ней, и я забываю обо всем.

Шон думает, на этой неделе я жду сделки с виски. Спонсоров, камер, толпы на родео.

Но правда?

Настоящая дикая скачка сидит рядом со мной: в сапогах, с колючим нравом и бледнеющим засосом, который она мне так и не простила.

И, господи, помоги мне, я не могу дождаться, когда мы останемся наедине.

Самолет садится с таким толчком, что меня резко выдергивает из сна, а Брайс смотрит вниз с той ленивой ухмылкой, за которую мне хочется его ударить.

— Добро пожаловать в Лотон, Чак, — говорит он, когда я поднимаю голову с его плеча и стираю слюну из уголка рта.

Я отстегиваю ремень и потягиваюсь, подняв руки над головой.

— Выглядит захватывающе, — бормочу я, глядя в иллюминатор на маленький региональный аэропорт, который печется под ранним летним солнцем.

Он тихо усмехается.

— Ты передумаешь, когда попробуешь барбекю.

— Раз ты так говоришь.

Мы выходим из самолета, и я бегу в уборную, пока Брайс забирает мой чемодан. Я встречаю его у багажной ленты, и мы направляемся наружу. Жара бьет по лицу, как пощечина. Брайс идет вперед через парковку, где подросток стоит рядом с блестящим черным GMC Sierra Denali Ultimate, который Шон заказал для нас. Машина сверкает, как отполированное зеркало, кругом хром и кожа.

Я присвистываю.

— Это прокатная машина?

— Похоже на то, — говорит он, подписывает документы и кладет брелок в карман.

— Ничего себе. Шон разошелся, — говорю я, когда Брайс поднимает мой чемодан, будто тот ничего не весит, и бросает его на заднее сиденье. — Что, все обычные пикапы разобрали?

Он пожимает плечами.

— Платит Dry Canyon. Можно и с шиком прокатиться.

Я обхожу пикап, ведя пальцами по краске.

— С шиком? Да эта штука выглядит так, будто к ней должны прилагаться шофер и шампанское.

Брайс открывает передо мной дверь и приподнимает шляпу, будто он и есть тот самый шофер.

— Вас не устраивает поездка, мэм?

— Я просто наблюдаю. Ты в роскошном пикапе — это забавно. Как быка в смокинг нарядить.

Он ухмыляется, пока я забираюсь внутрь.

— Главное, чтобы быку шло.

Ему идет. Черт бы его побрал, еще как идет.

До отеля ехать недолго. Это приличное место рядом с ареной Lo Ranch, которая на самом деле находится в городке Апачи, штат Оклахома. Это отель при казино, с большой вывеской, где сообщают, что на этой неделе главным артистом музыкальной площадки будет Гарретт Таттл. Парковка забита.

— Почему здесь такая толпа? — спрашиваю я, когда мы подъезжаем.

Брайс ставит пикап на парковку.

— В городе родео.

— А, точно, — бормочу я. — Логично.

Внутри кондиционер кажется райским благословением. Брайс занимается заселением, а я иду осмотреться. По холлу слоняются постояльцы; некоторые в купальниках направляются к бассейну. Я заглядываю в казино, и там полно народу.

Когда я возвращаюсь, слышу, как администратор говорит:

— Один номер, две двуспальные кровати.

Я резко останавливаюсь.

— Стоп. Один номер?

Брайс даже не моргает.

— Это все, что у них есть. Остальное занято.

Я скрещиваю руки на груди.

— Как ужасно удобно.

Он встречает мой сердитый взгляд с таким спокойствием, что мне хочется его встряхнуть.

— В городе родео, — повторяет он.

— Ага. — Я наклоняюсь к администратору — миловидной девушке с длинной косой и слишком блестящими губами. — Больше вообще ничего нет?

Она снова проверяет компьютер, печатая мучительно медленно.

— Простите, мэм. У нас все занято до следующей недели.

— А отель поблизости? — спрашиваю я, и она сочувственно улыбается.

— Все отели в округе заполнены. Из-за родео приезжает много людей. Плюс Гарретт Таттл всю неделю в городе.

Я оглядываюсь на Брайса, а он выглядит чертовски самодовольным.

— А отель в соседнем городке? — спрашиваю я ее.

Она качает головой.

— Можете попробовать, но из-за родео…

— В городе родео, — ровным голосом заканчиваю я.

Она кивает. Потом наклоняется ближе и шепчет:

— Именно. И, честно говоря, на вашем месте я бы не жаловалась, что застряла в одном номере с Брайсом Рейнтри.

Бровь Брайса взлетает вверх, и, клянусь, я чувствую, как лицо заливается всеми оттенками красного.

— Вы ведь знаете, кто он? — спрашивает она.

— Конечно. Я путешествую с ним, — отвечаю я.

Ее взгляд скользит к нему, и она снова наклоняется вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота.

— На моем месте я бы оставила кровать размера кинг.

Я едва сдерживаю стон.

— Великолепно. Спасибо за помощь.

Брайс берет ключ-карты, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Ни. Слова, — предупреждаю я, пока мы идем к лифту.

Он невинно поднимает руки.

— Я ничего не сказал.

— Тебе и не пришлось.

Мы поднимаемся на наш этаж.

Номер вполне приличный: спокойные тона, две двуспальные кровати, окно с видом на бассейн. Брайс бросает сумку на письменный стол, а я останавливаюсь у самой двери и делаю глубокий вдох.

— Кровать у окна моя, — говорю я.

Он переводит взгляд с меня на одинаковые кровати.

— Это имеет значение?

Я прищуриваюсь.

— Конечно имеет. Ты должен спать на той, что ближе к двери. На случай, если кто-нибудь вломится.

В его глазах вспыхивает смешинка.

— То есть первым нападут на меня?

— Ну да, ты же большой и сильный. Сможешь отбиться, — говорю я, опускаю ручку чемодана и поднимаю его, направляясь к дальней кровати.

Он подходит ко мне и забирает тяжелую сумку из моих рук, наклоняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Я тебя прикрою, дорогая. Обещаю, ни один плохой парень до тебя не доберется.

От его слов по позвоночнику пробегает дрожь.

— Я первая в душ, — быстро говорю я. Мне нужно немного пространства.

Он ухмыляется и ставит мою сумку на край матраса.

— Давай.

Я хватаю все необходимое и запираюсь в просторной ванной. Собираюсь я долго — отчасти из упрямства, отчасти потому, что вечернее мероприятие, ужин с Dry Canyon Distilling, пройдет в ресторане 360. Я уже посмотрела это место, и там высокая кухня. На такие шикарные мероприятия я хожу нечасто, и одна мысль об этом заставляет меня нервничать.

Я завиваю волосы, потом закалываю их набок золотой заколкой, наношу легкий макияж и надеваю платье, которое в последнюю минуту сунула в чемодан: персиковое, на одно плечо, с сетчатой верхней юбкой и высоким разрезом. Элегантное, но все еще в моем стиле. К нему я надеваю свои светло-коричневые ковбойские сапоги, потому что шпильки в мой словарь не входят.

Когда я выхожу, отражение Брайса в зеркале едва не выбивает из меня воздух.

Он весь в черном — джинсы, рубашка, пиджак и эта чертова ковбойская шляпа. Единственное цветное пятно — светло-коричневый ремень с гравированной золотой пряжкой PBR World Finals. Борода аккуратно подстрижена, волосы зачесаны назад. Когда он смотрит на меня, мой пульс начисто забывает, как работать. Этот мужчина хорош и в насквозь мокрой от пота футболке, и в потертых джинсах, но, черт, так ему тоже идет.

— Ничего себе, Чак, — тихо говорит он. — Ты отлично выглядишь.

— Спасибо. — Я заставляю себя пожать плечами. — Ты и сам ничего, ковбой.

Ресторан находится на верхнем этаже отеля. Место дорогое, но с деревенским оттенком: темные стены, приглушенный свет, полированные дубовые столы. Люди из Dry Canyon арендовали отдельную зону. Хостес проводит нас к длинному столу, где уже сидят несколько мужчин в пиджаках и женщины в дизайнерских платьях.

Брайс пожимает руку пожилому мужчине, чьи седые волосы и безупречный костюм прямо кричат о деньгах.

— Чарли, это Майка Оттингер, — говорит Брайс. — Владелец Dry Canyon Distilling.

Майка тепло улыбается, глаза у него весело поблескивают.

— Брайс, ты никогда раньше не упоминал это прелестное создание. Где ты ее прятал?

— Чарли помогает мне с восстановлением, — говорит Брайс.

Я бросаю на него вопросительный взгляд, но он лишь слегка пожимает плечами.

Я протягиваю руку.

— Очень приятно познакомиться, мистер Оттингер.

— Ах, — говорит он с подмигиванием. — Тебе повезло с такой красивой помощницей, Брайс. И, пожалуйста, Чарли, зови меня Майка.

Брайс его не поправляет, я никакая не помощница, и я бросаю на него сердитый взгляд, который он полностью игнорирует.

— Пойдем. Представим тебя остальной команде.

Майка ведет нас вдоль стола, знакомя Брайса с ключевыми сотрудниками компании — от генерального директора до руководителя по маркетингу. Потом показывает нам наши места рядом с собой и своей женой. Стол заставлен бутылками виски, включая Bull Rope, самую новую марку, и хрустальными бокалами, которые недолго остаются пустыми. После закусок начинаются речи. Майка и несколько руководителей поднимают тосты за новое партнерство, говорят о наследии, гордости и о том, как Брайс Рейнтри воплощает дух бренда. Говорят о нем так, будто он товар, а не живой человек.

Брайс вежливо слушает, но я замечаю, как дергается его челюсть. Точно так же бывает, когда люди подходят к нему на публике и начинают восторгаться, как в тот вечер в «Пьяной корове». Это почти незаметно, и он хорошо прячет это за отработанной улыбкой, но я все равно вижу. Поймав мой взгляд, он чуть приподнимает свой бокал к моему и чокается со мной.

Ужин потрясающий: огромные креветки, филе, обжаренное на открытом огне, чесночное картофельное пюре и спаржа на пару под голландским соусом. Виски пьется легко, словно жидкая карамель, и вскоре за столом уже звучит смех. Майка рассказывает, как его отец построил первую винокурню в старом амбаре за фермой его бабушки и дедушки, а Брайс отвечает историей из родейных времен своего деда. Тот был отличным наездником на быках в шестидесятые и наставником Брайса, когда тот был еще мальчишкой и участвовал в детских заездах на овцах на родео в родном городе.

К тому времени, как приносят десерт, я, ловя каждое его слово, почти забываю, почему злилась на него.

Почти.

В лифте Брайс держит пакет с десертами на вынос, к которым мы так и не притронулись, и целую бутылку Bull Rope. Мы молча поднимаемся на наш этаж. Когда двери открываются, в коридоре тихо, только мягко гудит кондиционер. Каблуки моих сапог стучат по плитке, платье шелестит при каждом шаге.

В номере я бросаю клатч на консольный столик перед телевизором и выдыхаю, стаскивая сапоги.

— Ну, все прошло лучше, чем я ожидала.

Он ставит пакет на письменный стол и улыбается.

— Я же говорил, тебе понравится.

— Я не сказала «понравилось». Я сказала «лучше, чем ожидала».

Он отвинчивает крышку бутылки и наливает две порции в пластиковые стаканчики из ванной.

— Почти одно и то же.

Я беру свой и подношу к губам. Тепло разливается внутри, прогоняя холод от кондиционера.

— Спасибо, что пошла со мной, — говорит он спустя мгновение. Голос у него мягче, искреннее. — На самом деле было приятно не идти туда одному.

Я пожимаю плечами.

— Вы с Мэтти не оставили мне особого выбора.

— Ты могла сказать нет. — Он прислоняется к стене, его взгляд скользит по мне. — Но я рад, что ты не сказала.

В груди что-то вспыхивает — желание, которое невозможно игнорировать. Я ставлю стакан.

— Сегодня ты прямо рассыпаешься в любезностях, да?

Он делает шаг ближе.

— Просто говорю правду.

Воздух между нами становится гуще.

— Я переоденусь, — говорю я.

Я достаю из сумки футболку и шорты для сна и иду в ванную, потому что мне нужна дистанция. Но стоит закрыться внутри, как молния на платье заедает.

— Чертова штука, — бормочу я, завожу руку за спину и дергаю изо всех сил.

— Брайс, — зову я раздраженно, выходя обратно в комнату. — Ты не мог бы… ну…

Он уже рядом, его руки уверенно ложатся мне на спину. Его пальцы касаются затылка, прежде чем он начинает опускать молнию — медленно, осторожно, почти благоговейно.

А потом я чувствую это: его губы мягко и осознанно прижимаются к обнаженной коже чуть ниже линии волос.

Я замираю.

Поцелуй задерживается, а его рука поднимается и сдвигает тонкую ткань с моего плеча. Платье мягкой кучей падает к моим ногам, и теплая дрожь скользит по позвоночнику до самого низа.

— Ох, какого черта? — выдыхаю я, поворачиваясь к нему.

Пока я не успела передумать, хватаю его за ворот рубашки и целую.

Он тут же отвечает на поцелуй — жестко, жадно, будто ждал этого с той самой ночи в своей хижине. Его шляпа падает на пол, потом пиджак. Не знаю, чьи руки двигаются быстрее — мои или его, — пока мы раздеваем друг друга, но это уже неважно.

От него вкус виски и жара, и, когда он прижимает меня к себе, мир накреняется. Я отступаю назад, падаю на его кровать и тяну его за собой. Мы смеемся друг другу в губы — задыхающиеся, отчаянные.

Он удерживает вес на одной руке надо мной, всматривается мне в глаза и убирает мои волосы за ухо.

— Ты уверена?

Я киваю, сердце колотится.

— Похоже, ты все-таки не выбила это из головы.

— Заткнись, Рейнтри.

За это я получаю улыбку, прежде чем его губы снова находят мои. На этот раз поцелуй медленнее, глубже, а его огрубевшие ладони скользят по моей коже.

Брайс садится, и его взгляд обжигает, скользя по моему телу. На мне нет ничего, кроме крошечной полоски атласа между бедер.

— Чертовски идеально, — рычит он, расстегивает первые пуговицы рубашки, потом хватается за ворот сзади и стягивает ее через голову.

Вау.

В ту ночь, когда мы уехали из Пьяной коровы, все случилось как в тумане, и я не успела как следует оценить вид его обнаженной груди. Этот мужчина великолепен.

Я чувствую возбуждение и тревогу, когда он отбрасывает рубашку, расстегивает ремень и тянется к молнии на джинсах. Я приподнимаюсь на локтях и, отодвигаясь выше по матрасу, смотрю, чтобы ничего не упустить.

Он достает из кармана презерватив, потом сбрасывает джинсы на пол к рубашке, и мой взгляд скользит по очертанию его огромного члена, напряженного под трусами.

Я смотрю, как он снимает трусы, разрывает блестящий пакетик и не спеша раскатывает латекс по всей длине. Не сводя с меня глаз.

От него волнами исходит голод, когда он подбирается ко мне по кровати и накрывает меня своим большим, сильным телом.

Я никогда не чувствовала себя такой крошечной.

Такой сексуальной.

Такой желанной.

Его губы снова находят мои. Горячие, требовательные, дурманящие.

Я изо всех сил пыталась устоять. Правда пыталась.

Но то, как он смотрел на меня сегодня, когда мы вернулись в лифт, а потом как его губы нежно скользнули по моей коже…

Я всего лишь человек.

Наши губы борются за власть, пока он наконец не разрывает поцелуй. Его глаза дикие, затуманенные желанием, он жадно хватает воздух. Никто из нас не говорит, да и не нужно. Мы оба хотим этого.

Мурашки покрывают каждый сантиметр моей обнаженной кожи. Его рука скользит вниз по моей шее и обхватывает одну грудь. Соски твердеют в ожидании его рта.

От первого касания его языка у меня вырывается сдавленный стон. Мои пальцы запутываются в шелковистых волосах на его затылке, притягивая его ближе, пока он прикусывает и посасывает одну грудь, а другой рукой ласкает и дразнит вторую.

— Брайс, — стону я, и его член дергается у меня на животе.

Он не торопится, целует и ласкает меня, переходя к другому соску, и уделяет ему столько же внимания. Как голодный мужчина, который пирует мной, будто я его следующая трапеза.

Моя рука скользит между нами, обхватывает его, и толстый ствол пульсирует в моей ладони, пока я веду от основания к головке.

— Блядь, мне нужно быть внутри тебя, — рычит он, потом прокладывает дорожку мягких поцелуев по моему животу к промокшему розовому атласу.

— Черт, ты уже так готова для меня, — шепчет он, цепляет пальцами края моих трусиков и стягивает их по ногам.

Когда они улетают в сторону, он проводит кончиком пальца по влаге и начинает кружить вокруг клитора. С моих приоткрытых губ срывается низкий стон.

— Да, — стону я, и мои бедра дергаются.

— Да что? — спрашивает он, продолжая играть со мной.

Я развожу ноги шире и извиваюсь под его прикосновениями.

— Брайс…

— Что тебе нужно, дорогая?

— Мне нужен твой язык, — требую я, и голос у меня становится отчаянным, пока он продолжает медленные, мучительные круги.

Наконец он обхватывает мою щиколотку, забрасывает мою ногу себе на плечо и опускается ко мне ртом. Проводит языком по самому центру.

— Черт. Ты вкуснее виски, — шепчет он, потом обводит клитор языком и втягивает его в рот. Он вводит в меня палец и начинает медленно вращать им, растягивая меня.

Мои бедра двигаются ему навстречу. Я хочу, мне нужно, больше, и он дает мне это. Добавляет второй палец и двигается быстрее, жестче, глубже, а его рот ласкает мою чувствительную точку, пока я не взрываюсь на его языке. Оргазм вспыхивает во мне, как бомба, и проносится по телу, пока я выкрикиваю его имя.

Брайс продолжает слизывать с меня все до капли, а его пальцы лениво двигаются внутрь и наружу, пока мое тело не перестает дрожать.

Он снова поднимается по моему телу, целуя влажную от пота кожу до самой челюсти.

Я хватаю его за затылок и направляю его губы к своим, когда головка его члена упирается в мой вход. Он проводит ею по моим складкам, покрывая моей влагой, прежде чем одним толчком входит в меня.

— Боже, как хорошо чувствовать тебя внутри, — шепчу я ему в губы.

Он рычит и впивается пальцами мне в бедра, выходит, а потом резко вбивается обратно.

— Вот так, Рай. Прямо там.

Звук, который он издает, когда я называю его Раем, выходит низким, гортанным, и он начинает вбиваться в меня, будто одержимый.

Я чувствую, как новый пик поднимается от основания позвоночника, и начинаю царапать его спину. Мои ноги крепко обвивают его талию и начинают бесконтрольно дрожать.

Он замедляется. Толкается жестко и глубоко.

И я рассыпаюсь. Тело каменеет, мышцы сжимаются вокруг его члена, обрывая тонкую нить контроля, за которую он, кажется, еще держался. Его глаза зажмуриваются, голова откидывается назад, и он изливается в меня.

Когда мы оба возвращаемся на землю, я поднимаю на него глаза. Он все еще внутри меня, наклоняется и еще раз глубоко целует, прежде чем выйти.

С чувством полного удовлетворения я вытягиваю руки и ноги, а он исчезает в ванной. Когда возвращается уже без презерватива, забирается рядом и накрывает нас одеялом.

Я поворачиваюсь на бок, а Брайс обвивает меня рукой и притягивает спиной к своей груди.

— Сладких снов, Чак, — шепчет он в темноту, а я закрываю глаза и позволяю сну утянуть меня за собой.

Я просыпаюсь от шума льющейся воды. Секунду я не понимаю, где нахожусь. Открываю один глаз и вижу свою нетронутую кровать у окна. Отель. Я в отеле в Оклахоме, и я в кровати Брайса.

— Боже, — шепчу я и резко сажусь.

Простыни спутались вокруг меня, а мое платье лежит кучей на полу. Пульс учащается, когда воспоминания о прошлой ночи захлестывают мозг.

Что я натворила?

Прежде чем я успеваю прийти в себя, дверь ванной открывается, и выходит Брайс — совершенно, беззастенчиво голый.

— Доброе утро, — говорит он так, будто это самая обычная вещь на свете.

Полотенце свободно висит у него на шее, капли воды держатся на темных завитках волос на груди.

— Собираешься проспать весь день?

Я оглядываю темную комнату.

— Который час?

Он усмехается.

— Почти полдень.

— Что?! — Я уже не помню, когда в последний раз просыпалась позже семи.

Он ухмыляется, ничуть не встревоженный.

— Ага. Так что шевелись, дорогая. Нам надо быть на арене меньше чем через час.

— Через час?! — Я вскакиваю с кровати, прижимая простыню к груди, и ищу взглядом чемодан. — Почему ты меня не разбудил?

Он берет джинсы, явно развлекаясь.

— Ты выглядела такой умиротворенной и довольной. Не хотел тревожить.

— Умиротворенной? Ну сейчас я ни черта не умиротворенная, — визжу я, бросая одежду на кровать.

— Именно. — Он застегивает рубашку, потом улыбается через плечо. — К тому же я решил сначала принять душ. Проверить, что ты не израсходуешь всю горячую воду, как вчера.

Я швыряю в него подушку.

— Ты задница.

Я влетаю в ванную с бешено колотящимся сердцем и захлопываю за собой дверь. Из зеркала на меня смотрит мое отражение: растрепанные волосы, припухшие губы, пылающие щеки. Я убираю волосы с шеи и начинаю искать хоть какие-то багровые следы. Ничего.

Слава богу.

Я опираюсь о столешницу, упершись руками в прохладный мрамор, и шепчу себе:

— Какого черта ты натворила, Чарли? В первую же ночь? Могла бы хоть немного дольше сопротивляться!

За дверью я слышу, как Брайс что-то мурлычет себе под нос.

И, черт возьми, мне нравится просыпаться и видеть его. Нравится слышать его.

Арена гудит так, будто уже полна народу, хотя зрители появятся на трибунах только через пару часов. В раннем послеобеденном воздухе густо висят запах солярки, пыль и беспокойное топтание скота. Лязг металлических ворот и голоса мужчин, перекликающихся во время подготовки к вечернему празднику, будят что-то глубоко во мне. Я всего пару месяцев не выступаю, но уже скучаю. Скучаю по этому ожиданию и всплеску адреналина.

Чарли идет рядом со мной через зону подготовки. На ней бордовая футболка с треугольным вырезом, заправленная в выцветшие джинсы. Они такие заношенные, что почти повторяют каждый изгиб ее тела. Волосы мягкими волнами спускаются по спине, ковбойская шляпа надвинута низко на лоб. Она почти ничего не говорит, но ее взгляд замечает все: быков, наездников, бригады, тянущие кабели и устанавливающие камеры. Она смотрится здесь уместнее большинства мужчин, что слоняются вокруг.

Мы подходим к трейлеру Bull Rope Whiskey, припаркованному рядом с фургонами спонсоров. Чертовски стильная штука: матово-черная обшивка, медная надпись с логотипом. Рядом красуется эмблема Dry Canyon Distilling, а ниже выведено мое имя.

Внутри нас встречает прохлада. Пара девушек из службы связей с общественностью Bull Rope уже ждут: сияющие улыбки, планшеты в руках.

— Мистер Рейнтри, — щебечет одна из них, — мы так рады, что сегодня вы официально представляете наш бренд.

Я киваю и одариваю их выученной полуулыбкой. Они ведут меня к кожаному дивану, где разложена новая экипировка. Жилет с логотипом, хрустящая рубашка на пуговицах, кожаные чапсы с бахромой и серебряные шпоры, ловящие свет.

— Мисс, вы можете присесть, пока мы его подготовим, — говорит Чарли одна из девушек.

Она опускается на диван и закидывает ногу на ногу. Я замечаю усмешку на ее губах, когда стягиваю футболку, надеваю зеленую рубашку и влезаю в жилет. Ее взгляд скользит по нашивке Bull Rope у меня на груди, а потом поднимается к моим глазам.

— Неплохо, — бормочет она.

Девушки хлопочут вокруг: подтягивают ремни, смахивают пыль с моих плеч, проверяют, как все сидит, меняют коричневые чапсы на черные. Они профессионалы, но все равно странно, когда тебя одевают, будто ребенка.

— Теперь сапоги, — говорит одна и присаживается, чтобы открыть коробку у моих ног. Она помогает мне надеть новую пару: черная страусиная кожа с полированной серебряной вставкой.

Я смотрю на Чарли. Она откинулась на спинку, раскинув руки по верху дивана, словно наслаждается представлением.

— Удобно устроилась? — спрашиваю я.

— Смотреть, как тебя наряжают, словно куклу Кена? Более чем удобно, — отвечает она, и глаза у нее поблескивают.

Женщины тихо смеются, принимая сарказм за обаяние. Я лишь хмыкаю и позволяю им закончить, хотя ее слова все еще вертятся у меня в голове.

Когда девушки остаются довольны, меня выводят к задней части арены. Позднее послеобеденное солнце бьет жестко: густое и золотое. Ветер поднимает пыль, и все вокруг тонет в мутноватом сиянии. У ограждения ждет фотограф: ременная оснастка перекинута через плечо, камера висит на груди.

— Привет, Брайс. Я Берк, — представляется он, и мы жмем друг другу руки. — Начнем с простого. Просто обопрешься о ограждение, сделаем несколько пробных снимков. Дай мне спокойную уверенность. Этот ваш мрачный ковбойский вид, который вы так хорошо умеете.

Я кладу одну руку на перила, второй держу бутылку Bull Rope, которую мне дают. Стекло вспыхивает янтарем на свету. Берк перекидывает ременную оснастку мне через другое плечо, а я смотрю мимо объектива, будто думаю о следующей поездке. Он становится за камеру.

Щелк. Щелк. Щелк.

Фотограф кружит вокруг меня и выкрикивает поправки: подбородок ниже, глаза сюда, руку выше. Я легко попадаю в этот ритм. Я уже проходил через такой танец. Главное — делать вид, будто ты стоишь на арене один и смотришь в лицо следующему заезду.

Движение возле трейлеров привлекает мой взгляд.

Чарли теперь стоит у забора спиной ко мне и разговаривает с несколькими наездниками. Я сразу их узнаю: Аксель и Ройс, ее кузены. Рядом с ними Чейз Браун и Портер Лейн — двое новичков, у которых самоуверенности больше, чем мозгов.

Портер наклоняется к ней, когда она смеется. Я знаю таких, как он. Из тех, кто считает, что может обаять любую женщину до мокрых трусиков.

Фотограф все еще выкрикивает указания, но я то и дело теряю сосредоточенность. Челюсть у меня напрягается, когда Портер подходит слишком близко, вторгаясь в ее пространство.

— Брайс, смотри сюда, — зовет фотограф.

Я смотрю, но взгляд снова срывается к Чарли. Аксель обнимает ее, Ройс говорит что-то, от чего она опять смеется, а Портер опирается о забор рядом с ней.

Щелчки камеры смешиваются со стуком крови у меня в ушах.

Потом подходит Майка — в идеально сидящей рубашке и с уверенностью богача. Владелец Dry Canyon Distilling ничего не упускает. Он останавливается рядом со мной и сдвигает солнцезащитные очки на кончик носа. Его взгляд скользит от Чарли к наездникам, а потом ко мне — с бутылкой виски в руке и хмурой рожей.

— Народу, черт возьми, собралось прилично, — говорит он. — И вид, черт возьми, тоже приличный. — Его взгляд смещается к Чарли. — Твоя помощница по реабилитации, похоже, и сама собирает толпу.

— Ага, — рычу я.

Майка тихо посмеивается, и в этом смешке слишком много понимания.

— Ну что ж, посмотрим, сумеешь ли ты вернуть внимание обратно.

Он подзывает одну из девушек из службы связей с общественностью.

— Позови Монику.

Женщина, которая выходит вперед, — сплошные длинные ноги и уверенность. Джинсы словно нарисованы на ней, майка изо всех сил цепляется за тело. В руке у нее еще одна бутылка Bull Rope, только что из холодильника. По стеклу стекают капли влаги.

— Брайс, Моника поможет нам продать фантазию, — объясняет Майка и отходит к остальным за камеру.

Она протягивает мне бутылку, а потом забирается на ограждение так, будто репетировала это заранее. Берк начинает щелкать камерой еще до того, как она устраивается.

— Встань между ее ног, — командует он.

Она раздвигает бедра в приглашении, и я подхожу ближе, упираясь ладонями в перекладины по обе стороны от ее бедер. Дерево теплое под моими руками. От Моники пахнет виски и ванилью. Солнце вспыхивает в ее черных волосах, когда она отвинчивает крышку, делает долгий глоток, а потом прижимает бутылку к моей груди.

— Теперь, — зовет фотограф, — Брайс, подними голову. Моника, наклонись и поцелуй его.

Она обхватывает мою челюсть, ее рот зависает над моим, пока Берк делает несколько снимков. А потом ее губы, блестящие от помады, прижимаются к моим.

— Руки ей на бедра, Брайс, — говорит он. — Ближе. Теперь притяни ее. Вот так. Идеально.

Затвор камеры строчит без остановки. Моника обвивает руками мою шею, а бутылка болтается у меня за спиной у нее в пальцах. Мы держим позу, и ее губы задерживаются на моих.

Когда фотограф наконец опускает камеру, мои руки соскальзывают с ее тела. Я отступаю и помогаю Монике спрыгнуть вниз. Как только она твердо встает на ноги, мой взгляд рывком уходит мимо нее — к Чарли.

Она все еще стоит у забора. Руки скрещены на груди, рот сжат в жесткую линию. Ее яростные голубые глаза прикованы ко мне. Такой взгляд может прорезать сталь.

Хорошо, думаю я, не успев себя остановить. Потому что этот жар в ее глазах слишком похож на то, что все чертово утро сидит у меня в груди.

Съемка тянется еще двадцать минут: другие позы, другой реквизит. Моника продолжает флиртовать между кадрами, но я понимаю: она просто пытается поддерживать химию.

Только искра, что трещит у меня в груди, не имеет отношения к модели передо мной. Все дело в женщине, которая ждет у забора.

Когда мы наконец заканчиваем и Берк объявляет конец съемки, Майка хлопает меня по спине.

— Это было потрясающе, — говорит он. — Камеры любят тебя не меньше, чем толпа.

Пока мы идем к Чарли и остальным наездникам, он объясняет план на день. Во время состязания камеры несколько раз покажут меня, подогревая интерес публики к важному объявлению. После финального раунда я вручу призы, а потом официально представлю Dry Canyon как главного спонсора. Дальше Майка возьмет слово и объявит о Bull Rope Whiskey и нашем сотрудничестве.

Он обнимает Чарли и целует ее в щеку.

— Увидимся через тридцать минут, — говорит он и уходит с Берком смотреть отснятое.

Я натягиваю улыбку и здороваюсь с парнями. Акселю достался самый злобный бык дня, и он уже рвется ему на спину. Чейз и Портер идут за ним по пятам, охотясь за победой после вчерашних заездов. А вот Ройс выбыл из борьбы: его сбросило через три секунды. Чарли терпеливо ждет, пока мы обсуждаем дела, а потом парни спешат готовиться.

— Есть хочешь? — спрашиваю я. — Надо перекусить, пока все это не началось. — Мне только не хватало, чтобы камеры поймали, как я жру хот-доги с чили во время шоу.

— Закончил играть ковбойскую модель? — язвит она.

Я усмехаюсь.

— Тебе не понравилось представление?

— О, мне вполне понравилось, — говорит она. — Особенно та часть, где вы с этой женщиной… как ее, Моникой? — пытались проглотить друг друга.

— Это просто работа. Ничего настоящего, — говорю я, стараясь не рассмеяться.

— С того места, где стояла я, выглядело вполне настоящим, — бормочет она.

— Значит, мы хорошо сработали, — отвечаю я и кладу ладонь ей на поясницу, ведя вперед.

Она фыркает.

— Ага. Очень убедительно.

Я подступаю ближе, губами почти касаясь ее уха.

— Для той, кому не понравилось, ты смотрела уж слишком внимательно.

Ее глаза вспыхивают, когда она оглядывается на меня. Потом уголки ее губ дергаются: она борется с улыбкой, которую не хочет мне отдавать.

— Ты и сам слишком пристально следил за мной, ковбой.

— Ты сильно отвлекаешь, дорогая.

Похоже, ей это нравится, потому что она наконец идет вперед. Держится на полшага впереди меня и делает вид, будто изучает быков, которых загоняют в загоны.

В трейлере я отправляю одну из девушек за едой к торговым палаткам.

— Майка сказал, мы будем сидеть в ложе с ним и его женой, — говорю я Чарли. — Камеры несколько раз повернут в нашу сторону.

— Отлично, — сухо отвечает она и смотрит на себя. — Надо было надеть что-нибудь другое. — Потом касается пальцами волос. — И завить волосы.

— Ты выглядишь идеально, — тихо говорю я, снова подходя ближе. — Вот так.

Она поднимает на меня взгляд и щурится.

— Говорит мужчина, вокруг которого порхают две феи-крестные, готовя его к крупному плану.

Я улыбаюсь.

— Ну, не всем же быть красавцами от природы. Некоторым нужна помощь.

На секунду становится тихо. Только гудит кондиционер да шумит арена снаружи.

Потом она вздыхает и снова опускается на диван.

— Ну да.

— Это правда. Те ковбои точно ели у тебя с ладони.

Она фыркает.

— Они просто были милыми, потому что дружат с Акселем и Ройсом.

— Поверь, эти парни не просто были милыми.

Она выгибает бровь.

— Ревнуете, мистер Рейнтри?

— Просто я знаю этот типаж, — говорю я, опираясь на стойку. — Особенно Портера Лейна. Он сплошные неприятности.

— От тебя тоже, — тут же парирует она.

— Вот именно. Поэтому и знаю, — говорю я. — А ты в эти выходные здесь только для одного заносчивого ковбоя.

Вот тут она реагирует. Резко поднимает голову, губы приоткрываются, будто она сейчас бросит что-нибудь колкое. Но вместо этого она лишь медленно и опасно усмехается.

— И слава богу, — говорит она. — Потому что ты — работа на полный день.

Я тихо смеюсь и тру ладонью затылок.

Ее взгляд скользит к моему. Не знаю, что именно в ней так забирается мне под кожу. Может, то, что она не пытается меня впечатлить. Может, то, что видит насквозь ту липовую версию меня, которую все остальные с радостью покупают. Что бы это ни было, оно начинает врастать. Глубоко.

Дверь распахивается, и от этого звука она чуть вздрагивает.

Девушки входят с подносами жирной еды, которую мы едва успеваем проглотить, прежде чем нас тащат на места.

Рев толпы все еще гудит у меня в ушах, хотя последние крики давно стихли. Арена до сих пор потрескивает возбуждением, как оголенный провод, хотя состязание закончилось больше часа назад. Я стою в стороне и смотрю, как Брайс раздает автографы толпе.

Очередь тянется по грязи: ковбои, фанаты, несколько женщин, одетых так, будто они пришли сюда, чтобы на них смотрели. А Брайс со всеми держится легко и уверенно. Каждое рукопожатие, каждое фото, каждое «спасибо, мэм» звучит гладко, отработано.

Но когда к нему подходит ребенок, он меняется.

Каждый раз, как к нему подходит мальчик или девочка, он опускается на одно колено или подхватывает их на руки. Говорит что-то, от чего они смеются. И вот тогда я вижу ее — настоящую улыбку. Не для камер и не для спонсоров. Она совсем другая. От нее у меня в груди что-то сжимается, и я не знаю, как это назвать.

Толпа снова взрывается, когда мимо проходит Портер Лейн с трофейной пряжкой. Аксель занял второе место. Я видела вспышку досады в его глазах, прежде чем он ее спрятал и хлопнул Портера по спине, поздравляя с победой, которую тот едва вырвал по очкам. Если честно, Акселю достался куда более злобный бык, чем Портеру. Но победа есть победа.

Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Портер неторопливо подходит ко мне.

Он следит за моим взглядом и смотрит на Брайса, который жмет руки паре репортеров.

— Посмотри на него, — говорит он, кивая на Брайса. — С ума сойти: единственный, с кем здесь все хотят поговорить, сегодня даже не ездил.

В его голосе звучит восхищение и что-то более острое. Зависть, наверное.

— Толпа его и правда любит, — говорю я.

— Ага, — отвечает Портер и бросает взгляд на группу женщин, которые пожирают Брайса глазами, словно десерт. — Особенно дамы.

К Портеру тут же подваливает стайка хихикающих блондинок, подтверждая его слова. На них одинаковые майки с надписью «Спаси лошадь, оседлай ковбоя». Портер улыбается и приподнимает шляпу.

— Верх изящества, — бормочу я.

Через мгновение появляются Аксель и Ройс. Аксель все еще весь в грязи с арены.

Ройс обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

— Ну и шоу, да, кузина?

— Еще какое. Вы там потрясающе смотрелись, — говорю я. Я улыбаюсь Акселю. — Ты почти победил.

— За «почти» счета не оплатишь, — ворчит Аксель.

— В следующий раз ты его сделаешь, — говорю я, и его взгляд смягчается, когда он видит, как сильно я стараюсь его подбодрить.

Наконец очередь вокруг Брайса начинает редеть. Он подписывает последний плакат, жмет еще несколько рук, а потом идет к нам.

Портер скрещивает руки на груди.

— Ну надо же, сам герой вечера.

Брайс вежливо кивает ему.

— Хороший заезд.

— Спасибо, — говорит Портер, сверкая слишком белой улыбкой. — Может, в следующий раз ты сам сядешь на быка, и мы поборемся за эту пряжку один на один.

— Может, — невозмутимо отвечает Брайс.

Напряжение висит на секунду дольше, чем нужно, прежде чем Ройс его разбивает.

— Мы все едем праздновать в «Окиз Сэддл энд Салун». Вам двоим тоже надо поехать.

Брайс смотрит на меня.

Я пожимаю плечами.

— Почему нет? Хорошо будет провести время с семьей. — И, если честно, хорошо будет не оставаться с ним наедине. Рядом с ним я, кажется, теряю все остатки разума.

— У нас утром та встреча, — говорит он, напоминая мне, что мы должны увидеться с его другом Джаддом Олдером, наездником на необъезженных лошадях, с которым он познакомил меня раньше. — А потом у меня съемка рекламы, прежде чем мы поедем в Талсы.

— Да ладно тебе, старик, справишься, — говорит Аксель. — Хоть ненадолго.

Он колеблется. Его взгляд скользит к выходу, будто он взвешивает варианты.

— Ну же, ковбой, — поддразниваю я. — Пойдем повеселимся.

Наконец он кивает.

— Ладно. Ненадолго.

Они идут с нами к трейлеру Bull Rope, чтобы Брайс переоделся обратно в свою одежду, а я решаю надеть джинсовую юбку, которую утром сунула в сумку. Потом мы все направляемся на стоянку, рассаживаемся по пикапам и едем прямо в бар.

Там шумно, накурено и все кипит жизнью. Над стойкой гудят неоновые вывески, а музыкальный автомат застрял на Джордже Стрейте и Brooks & Dunn. Половицы скрипят под сапогами половины родео.

Когда мы входим, Брайс держится рядом. Его рука касается моей поясницы, направляя меня через толпу туда, где у бильярдных столов стоят Аксель, Ройс, Чейз и Портер. Такой простой жест, но по мне все равно пробегает дрожь. Будто он заявляет на меня права.

Пара местных вызывает парней на игру, и вскоре угол наполняется стуком шаров и смехом.

Раунды появляются быстрее, чем кто-либо успевает уследить: пиво, виски, шоты — один за другим.

Я начинаю с виски, а потом беру шот, потому что… ну, текила.

Брайс играет одну партию, потом другую. Каждое движение выверено. Сегодня он не выступал, но дух соперничества в нем никуда не делся. Он расслаблен, но остается настороже. Следит за растущей толпой, не выпускает из виду выходы, будто готов ко всему, что может случиться.

Через некоторое время я извиняюсь и иду в женский туалет.

Выйдя оттуда, направляюсь к бару за очередной выпивкой.

Рядом со мной появляется женщина. Высокая, роскошная и одетая как воплощение любой ковбойской фантазии. Обтягивающие джинсы, украшения с бирюзой, волосы идеального медово-золотистого оттенка.

Она опирается на стойку рядом со мной.

— Ты здесь с Брайсом Рейнтри?

Я моргаю.

— Смотря кто спрашивает.

Она улыбается без тени веселья.

— Скажем так, та, кто уже через это прошла.

Я приподнимаю бровь.

— Ладно…

— На твоем месте я бы не стала, — говорит она и поднимает пальцы, привлекая внимание бармена. Заказывает шот.

— Не стала бы что?

Она кивает в сторону, откуда сквозь шум доносится смех Брайса.

— Не стала бы слишком сближаться. Он кажется отличной идеей, но поверь, от него остается лишь разбитое сердце в красивой упаковке.

Ее слова повисают между нами, одновременно сладкие и острые.

Я пожимаю плечами.

— Может, я просто хочу открыть упаковку, немного поиграть с содержимым и вернуть обратно на полку.

На этот раз она смеется по-настоящему.

Она чокается со мной и опрокидывает шот.

— Ах, если бы все было так просто. — Она жестом просит бармена налить нам еще. — Удачи, ковбойша. Судя по тому, как он на тебя смотрит, она тебе понадобится.

Я опрокидываю текилу, и огонь ползет вниз по горлу.

— Пф-ф. Это ему понадобится удача.

Она смотрит мимо меня, и ее улыбка становится шире.

— Надеюсь, ты права. Я бы с удовольствием посмотрела, как какая-нибудь ковбойша собьет с Брайса Рейнтри спесь.

Она исчезает на танцполе, а я возвращаюсь к остальным. Ее слова все еще крутятся у меня в голове.

Брайс Рейнтри — сердцеед. Ничего удивительного.

Когда я возвращаюсь, они все еще играют в бильярд.

Портер подзывает меня и протягивает кий.

— Играешь?

— Конечно, — отвечаю я с улыбкой.

Я наклоняюсь над столом, прицеливаясь, и чувствую взгляд Брайса словно прикосновение. Подняв глаза, вижу, что он наблюдает за мной. Стоит, прислонившись к стене, с выпивкой в руке и потемневшим взглядом.

Я забиваю сплошной шар, натираю кий мелом и снова наклоняюсь. Может, чуть медленнее. Может, чуть более намеренно. Его челюсть напрягается.

Смотрят все, но только от одного взгляда моя кожа начинает гореть.

Игра продолжается, вокруг льется смех, и на какое-то время я забываю обо всем, кроме музыки и хмельного жара в крови.

Потом Брайс исчезает.

Проходит десять минут. Пятнадцать.

Я убеждаю себя, что мне плевать, куда он ушел, но через некоторое время любопытство берет верх.

Я пробираюсь сквозь толпу, всматриваясь в лица, пока не замечаю его в дальнем, тускло освещенном углу. Он разговаривает с женщиной. Ее рука лежит на его предплечье, лицо слишком близко.

Желудок ухает вниз раньше, чем включается здравый смысл.

Он может заниматься чем угодно: обсуждать дела, отвечать на вопрос или, черт возьми, просто быть вежливым. Но я вижу лишь его улыбку. Одну из настоящих.

Я отворачиваюсь к бару. Горло сжимается.

Передо мной появляется еще один шот, а Портер спрашивает:

— Ты в порядке, милая?

— В полном, — лгу я и опрокидываю шот.

Потом еще один.

И еще.

Все вокруг расплывается. Портер уговаривает меня прокатиться на механическом быке, и я уже достаточно пьяна, чтобы согласиться.

Я забираюсь на него и хватаюсь за веревку. Сначала бык движется медленно, а вокруг собираются ковбои. Они кричат, свистят и подбадривают меня, пока мое тело раскачивается вместе с механизмом. Не успеваю опомниться, как скорость увеличивается. Бык крутится, выворачивается и резко дергается. Я падаю на мат плашмя, и воздух со свистом вылетает из легких. Вокруг раздаются радостные крики.

Портер мгновенно оказывается рядом и протягивает мне руку.

— Ты в порядке?

— Это было потрясающе, — выдыхаю я, все еще пытаясь отдышаться.

Он смеется, надевает мне на голову свою шляпу и помогает подняться.

— Теперь ты настоящая ковбойша.

Я не успеваю поблагодарить его, как свет заслоняет чья-то тень.

Брайс.

Три широких шага и он уже рядом. Челюсть напряжена, глаза полыхают.

— Отойди, — бросает он, срывает шляпу с моей головы и сует ее Портеру в грудь.

Портер моргает.

— Успокойся, Брайс. Мы просто веселимся.

— Веселье закончилось, — отвечает Брайс и подходит так близко, что между ними не остается места. И вот я уже смотрю на противостояние нос к носу.

— Брайс, прекрати! — кричу я, хватая его за бицепс.

Телефоны мгновенно взлетают вверх, вспыхивают камеры.

Аксель и Ройс подбегают и хватают Портера за руку.

— Забей, чувак.

Портер достаточно умен, чтобы отступить. Он поднимает руки.

— Ладно, ладно. Я ничего такого не имел в виду.

Брайс не отвечает. Он хватает меня за запястье. Не больно, но достаточно крепко, чтобы дать понять: спорить не стоит.

— Эй… — начинаю я.

— На улицу, — рычит он.

Прохладный ночной воздух ударяет мне в лицо, когда он вытаскивает меня из бара.

Как только мы оказываемся снаружи, я вырываю руку.

— Какого черта это было?

— Ты мне скажи, — огрызается он. — Напиться, залезть на опасную машину и виснуть на Портере Лейне — по-твоему, нормально? Потому что с того места, где стоял я, казалось, будто ты сама нарываешься на неприятности.

— Не я шепталась в углу с какой-то охотницей за ковбойскими пряжками, — огрызаюсь я.

Его брови сходятся.

— Какого черта ты несешь?

Я вскидываю руки.

— Та брюнетка, с которой ты там обнимался.

Его глаза вспыхивают, и он распахивает дверь.

— Садись в машину.

— Нет.

— Чарли, садись в чертов пикап.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— А то что?

Его челюсть сжимается.

— А то я вытрахаю из тебя этот гонор прямо здесь, на парковке. И это окажется на первой полосе Western Life Magazine, рядом с дракой, в которую ты меня только что втянула.

Сердце сбивается с ритма.

Долгое мгновение никто из нас не двигается.

— Ты не посмеешь, — выдыхаю я.

Он делает шаг ближе.

— Проверь.

Я поднимаю руки и толкаю его в грудь, но толку никакого. Этот мужчина крепок, как горы Титон.

Он ловит мои ладони и прижимает их к своей груди.

— Она стажер по спортивной медицине. Дежурила в ночь, когда у меня было последнее сотрясение. Спрашивала, как я себя чувствую, — говорит он низко. — А я поздравлял ее, когда она показала кольцо. Его на прошлой неделе надел ей на палец ее начальник — врач нашего турнира.

— Ох. — Я качаю головой как раз в тот момент, когда мимо проходит группа посетителей.

Их взгляды, как и телефоны, направлены на нас двоих.

Черт.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Его пальцы сжимаются и разжимаются по бокам, словно он борется с желанием сделать именно то, чем только что угрожал.

— Садись в пикап, Чарли.

В конце концов я делаю, как он просит. Быстро перебираюсь на пассажирское место, чтобы он мог сесть за руль. Я чувствую, как от него волнами исходит ярость, пока он включает заднюю передачу и срывается с парковки.

От «Окиз» до отеля двадцать минут езды, но я добираюсь за десять. Я молчу. Эта женщина довела меня до предела. Чарли сидит на пассажирском сиденье, прислонив голову к стеклу. Узел у меня в груди слабеет, пока я смотрю на нее. Злость превращается во что-то другое — ревность, желание защитить, что-то, чему я не могу дать имя, потому что никогда прежде этого не чувствовал.

Она все поглядывает на меня, будто пытается разглядеть меня в темноте, но я не доставлю ей такого удовольствия.

На парковке яблоку негде упасть, так что мне приходится проехать в самый конец, чтобы найти место. Я глушу двигатель, а она возится с ремнем безопасности.

— Прости. — Слова звучат тихо.

Я сижу за рулем. Грудь тяжело вздымается, а я позволяю этим словам пройти сквозь меня.

Она открывает дверь, но я останавливаю ее, прежде чем она успевает выйти.

Она поворачивается ко мне.

— Брайс…

Я не даю ей договорить.

— Ты должна была удержать меня от неприятностей, — говорю я. Слова выходят жестче, чем я ожидал, тяжелые. — А не втянуть в них.

Она снова пытается извиниться.

— Я…

Я перебиваю ее:

— Ты не позволяешь другому мужчине надевать тебе на голову свою шляпу. Особенно Портеру, мать его, Лейну, — говорю я и слышу лед в собственном голосе. — Если я еще раз такое увижу, клянусь богом, я скормлю ему эту шляпу и посмотрю, как он ею подавится.

Она ахает от моих слов, и я наконец поворачиваюсь к ней лицом.

— И еще кое-что, — говорю я. — В следующий раз, когда тебе захочется прокатиться на бронке, просто заберись ко мне на колени и держись крепче.

Через мгновение она уже на мне. Ее колени устраиваются по обе стороны от моих бедер.

Она прижимается лбом к моему лбу. Дышит горячо и быстро. Я кладу руки ей на поясницу и чувствую напряжение. Чувствую, как она расслабляется под моими ладонями. Ее пальцы находят волосы у меня на затылке и слегка тянут.

— Прости, — шепчет она мне в губы.

Мои ладони обхватывают ее затылок, большой палец скользит по краю уха, и она издает звук — наполовину облегчение, наполовину капитуляция.

— Прости, — повторяет она.

— Ты тоже.

Когда наши рты встречаются, в этом нет нежности. Это столкновение. Жесткое и жадное.

Весь остальной мир исчезает: сцена в «Окиз», мигающие телефоны, дурацкая шляпа и глупые мальчишки, которые борются за ее внимание. Все.

Ее рука скользит по моей груди к выпуклости в джинсах. Она ласкает меня через ткань.

Я прерываю поцелуй и оглядываюсь. До меня доносятся слабые звуки музыки из концертного зала казино, но на парковке никого нет. Нас не видно: мы спрятаны в тени, в самом конце стоянки.

Я вытаскиваю ее футболку из-за пояса и стягиваю через голову. Потом сжимаю ее грудь сквозь кружево бюстгальтера.

Она выгибается над рулем.

Моя рука скользит ниже, я хватаю край ее юбки и задираю ее на бедра. Забираюсь ладонью под трусики и нахожу ее мокрой.

Я не отвожу от нее глаз, когда провожу пальцем между ее складок и вхожу внутрь.

— Рай, — стонет она, двигаясь мне навстречу.

— Обожаю, что ты всегда мокрая для меня. Даже когда злишься.

Ее взгляд встречается с моим, и ее тело начинает дрожать, когда я добавляю второй палец.

— Кончи мне на руку, малышка, — приказываю я, дразня ее клитор большим пальцем.

Она издает сдавленный звук, и я чувствую, как она заливает мою ладонь. Я еще не успеваю вытащить пальцы, а она уже расстегивает мои джинсы и тянет молнию вниз. Освобождает мой член из трусов и упирается ладонями в кожу над моей головой.

Мои пальцы все еще двигаются внутри нее, но я вытаскиваю их, когда она начинает тереться бедрами об меня.

— Подожди, — говорю я, прижимаясь лбом к ее лбу. Черт.

— Что?

— У меня здесь нет презерватива. Нам нужно идти внутрь.

Она качает головой.

— Я пью таблетки. Хочу чувствовать тебя. Всего.

Черт, это меня добивает.

У меня никогда не было секса без презерватива. Ни разу. И сама мысль о том, чтобы взять ее без него, будит во мне что-то дикое.

— Ты уверена?

— Да, — выдыхает она и начинает двигаться еще нетерпеливее.

Я беру свой член в руку и нахожу ее вход. Вожу головкой по ее отверстию, задевая этот маленький комок нервов, а потом вхожу внутрь. Она опускается, принимая меня глубоко.

Одним быстрым движением я расстегиваю застежку спереди на ее бюстгальтере, обхватываю губами сосок и втягиваю его между зубов.

— О боже, — выдыхает она, когда я прикусываю.

Она начинает двигаться резко и дико. Насаживается на меня жестко и быстро. Я откидываюсь назад и смотрю ей в лицо, пока она снова и снова принимает меня в себя.

— Ты чертовски хороша, когда обхватываешь меня без всякой преграды, — стону я.

Я начинаю толкаться ей навстречу, и она опускает руки мне на плечи, впиваясь пальцами в мышцы.

Вот тогда я теряю последние крохи контроля.

Я хватаю ее за задницу и начинаю вколачиваться в нее снизу. Ее крики становятся громче и отчаяннее. Член пульсирует, пока я двигаюсь все жестче и жестче. Я чувствую, как ее ногти больно впиваются мне в кожу.

Когда мне кажется, что я больше не выдержу, ее сладкое тепло сжимается вокруг меня, и мое имя срывается с ее губ.

Я накрываю ее рот своим, заглушая ее крики, и отпускаю себя. Изливаюсь в нее, пока она содрогается вокруг меня. Выжимает из моего оргазма каждую каплю.

У меня было много хорошего секса. Черт, у меня был хороший секс даже с несколькими женщинами сразу. Но ничто никогда не сравнится с этим. С ней.

Ничто.

Я крепко держу ее и целую ее глаза, нос, губы, пока она не успокаивается. Вся прежняя злость исчезла. Ее сменило что-то куда опаснее.

Моя.

Это слово ревет у меня в голове, но я не смею произнести его вслух.

Брайс сидит на ограждении, пока Джадд заводит американского квотерхорса в стартовый загон. Как только конь доходит до ворот, Брайс спрыгивает в седло, наклоняется вперед, когда тот встает на дыбы, и сжимает плетеный повод в одной руке.

— Не слишком низко, иначе он перекинет тебя вперед, — кричу я со своего места.

— Ноги в стремена, — добавляет Джадд. — Помни, после первого прыжка отметь его шпорами по плечам. И держись, пока его копыта не коснутся земли, иначе тебя дисквалифицируют.

Свободная рука Брайса взлетает вверх, и он кивает Джадду.

Ворота с грохотом распахиваются, и конь вырывается наружу — сплошная мощь и ярость. Передние копыта взмывают в небо, задние ноги бьют часто и резко.

На долю секунды кажется, будто Брайс летит. Сливается с животным: ноги крепко сжаты, спина выгнута, шляпа низко надвинута. Повод туго натянут в его руке, ладонь в перчатке не дрогнет, свободная рука рассекает воздух.

Бронко извивается, весь — мышцы и сдерживаемая ярость, но Брайс движется вместе с ним. Бедра перекатываются, плечи расслаблены. Он не борется с конем. Он подстраивается под него, считывает каждое движение, каждый рывок.

— Вот так, Брайс! — кричу я, когда проходит четвертая секунда.

Вдруг бронко выгибается полумесяцем, выбрасывает все четыре ноги в сторону, ныряет и разворачивается в воздухе. Брайс пытается удержаться по центру, но конь жестко приземляется, взметая грязь. Голова Брайса дергается, повод резко натягивается, и он слетает с коня, тяжело ударившись о землю.

Одним четким движением он перекатывается и вскакивает на ноги. Бронко несется к загону для отлова, а Брайс стоит в грязи, тяжело дыша.

Джадд спрыгивает вниз и бежит к нему.

— Чертовски неплохо, — говорит он.

Но Брайс качает головой.

— Даже шести секунд не вышло.

— Тебе нужно лучше фиксировать корпус. Ты не выгибаешь спину, когда добавляешь давление, поэтому бедра недостаточно идут вперед, — говорю я, подходя к ним.

— Цель — оставаться в одном ритме с конем, пока он брыкается, а не просто вцепиться и терпеть. В отличие от езды на быке, почти каждый всадник на бронко может продержаться восемь секунд. Поэтому судьи оценивают равновесие и ритм, — говорит Джадд.

— Еще раз, — говорю я.

Брайс бросает на меня взгляд, его губы сжимаются в тонкую линию, но он не спорит.

Я прогоняю его еще через несколько тренировочных заездов, а потом заканчиваю на сегодня. Брайс уходит в трейлер переодеться, а я жду снаружи вместе с Джаддом.

— Ему неудобно в стременах, — говорит Джадд.

— Знаю, — отвечаю я.

— Может, лучше посадить его без седла? — предлагает он.

Я качаю головой.

— Это так же опасно, как то, чем он занимается сейчас, — говорю я.

Джадд громко смеется, и я резко смотрю на него.

— Чушь собачья. Бык — совсем другой зверь. Он сильнее и непредсказуемее. Быки любят разворачиваться и атаковать упавших всадников. Ты же не слышишь, чтобы наездников на бронко протыкали рогами. Конечно, у нас есть риск растяжений, вывихов и легких переломов, но у наездников на быках бывают сломанные кости, пробитые легкие и повреждения внутренних органов.

— И сотрясения, — бормочу я.

— И они тоже.

— У него получится, — говорю я скорее себе, чем ему. — Прошел всего месяц. Ему просто нужно больше тренироваться.

— Не знаю, Чарли. У него душа к этому не лежит. Способности есть, но он должен сам этого хотеть.

А он не хочет. Ни капли.

Он не говорит этого вслух, но мы оба знаем, что это правда.

Брайс выходит из трейлера, свежий после душа и одетый в тот же наряд, что был на нем вчера во время фотосессии. Мы оба благодарим Джадда за время и советы, а потом направляемся к большой арене, чтобы встретиться с командой Dry Canyon.

Когда мы подходим, Майка отделяется от съемочной группы.

— Эй, готов немного испачкать этот наряд? — спрашивает он Брайса и хлопает его по спине.

— Что происходит? — спрашиваю я, оглядывая съемочную площадку. И тут же замечаю быка, который фыркает в загоне.

— Наш Брайс немного прокатится, пока мы снимаем.

Я вскидываю взгляд на Брайса.

— Э-э, Майка, дашь нам минуту? — спрашивает он.

— Конечно. Но у нас тут все по времени, так что только одну, — говорит Майка, ухмыляясь.

Он трусцой возвращается к группе, а Брайс поворачивается ко мне.

— Ты не сядешь на быка, — говорю я.

Он кладет руки мне на плечи и смотрит в глаза.

— Для рекламы используют старых быков, которых уже сняли с выступлений. Они спокойные и слушаются команд дрессировщиков. Это не опасно.

— Он будет брыкаться?

— Это была бы довольно жалкая реклама, если бы не стал. Просто ковбой на спине старого брахмана, который трусит по арене.

Я не смеюсь.

— Значит, это опасно, — резко говорю я.

Он вздыхает.

— Я знаю, что делаю. Бык знает, что должен делать. Тебе придется расслабиться и довериться мне.

— Брайс…

— Нет, — говорит он ровным голосом. — Мы не будем ссориться. Ты сядешь у ограждения и посмотришь, как я еду. Или можешь вернуться и подождать в трейлере.

— Брайс! День уходит, дружище, — зовет Майка.

Брайс поднимает палец, потом снова смотрит на меня.

— Что выбираешь, Чак?

Я с раздражением выдыхаю и иду к ограждению.

Через десять минут он уже сидит на спине быка, и, когда ворота открываются, они с Олд Брюзером устраивают настоящее шоу. Бык крутится и брыкается, выбрасывая задние ноги к небу. Брайс движется вместе с животным, его сильное тело расслаблено и текуче. Но внимание мое притягивает его лицо. Он наслаждается каждой секундой. Даже на старом звере, которого сняли с выступлений, а он крутится со скоростью старого механического быка посреди прокуренного хонки-тонка.

— Ты там что-то совсем притихла, — говорит Брайс.

Я перевожу на него взгляд и слабо улыбаюсь.

Мы уже около двух часов едем в Талсу. Вся дорога займет три часа. А я все это время тону в собственных мыслях.

— Прости.

Он вздыхает.

— Ты все еще злишься, да?

Я качаю головой.

— Нет. Просто устала. Кто-то не давал мне спать всю ночь.

Он бросает на меня взгляд и снова смотрит на дорогу.

— Я вообще-то предупреждал, что нам рано вставать, но ты настояла, чтобы мы пошли гулять с парнями. Так чья это на самом деле вина?

Я выпрямляюсь, потягиваюсь, поднимая руки над головой, и оглядываюсь вокруг.

— Ты собираешься сегодня меня кормить, ковбой?

— Минут через сорок будем у моих родителей. И я уверен, мама накроет к нашему приезду целый пир.

Мы снова замолкаем, а я прокручиваю в голове последние пару дней. Брайс был в своей стихии. Очаровывал спонсора своим простым деревенским образом, держал толпу на мероприятии, фанаты ели у него с ладони. Вчера вечером в баре он вел себя как тот самый упрямый ковбой, а сегодня потрясающе смотрелся на кадрах, где команда снимала его верхом на Олд Брюзере.

Я просто не понимаю, где во всем этом место Уайлдхейвену, бронко или мне.

Он сворачивает на грунтовую дорогу, которая ведет к белому фермерскому дому. Когда мы паркуемся, на крыльцо выходит красивая женщина с каштановыми волосами до подбородка. Ее голубые глаза загораются, когда Брайс выходит из пикапа, взбегает по ступенькам, подхватывает ее на руки и кружит.

— Привет, мам, — говорит он, а она смеется.

Из-за угла дома выходит мужчина с триммером в руках. Он высокий, широкий в плечах и крепкий. Улыбку обрамляет борода с проседью. Сын — его точная копия.

— Пап.

— Привет, сынок.

Брайс ставит мать на ноги и быстро обнимает отца одной рукой, а потом они все поворачиваются ко мне.

— Народ, это Чарли. Та самая тренер из Вайоминга, о которой я вам рассказывал. Чарли, это мои родители, Корд и Селия Рейнтри.

Селия спускается по ступенькам и заключает меня в теплые объятия.

— Добро пожаловать, Чарли. Очень рада наконец с тобой познакомиться. Брайс столько рассказывал о тебе и твоей семье.

Я приподнимаю бровь, глядя на него через ее плечо.

— Правда? Рассказывал?

— Еще как, — подтверждает она. Она отпускает меня и отступает на шаг. — Надеюсь, ты голодная.

— Она уже примерно полчаса как на грани голодной ярости, — вставляет Брайс.

Я щурюсь на него, а он и его отец ухмыляются.

Да уж, яблоко от яблони.

— Ну что ж, пойдемте. Накормим вас двоих.

Брайс не шутил. У Селии на кухне ждет настоящий пир: ростбиф, картофель под сырной корочкой, лимская фасоль, глазированная морковь, запеканка из брокколи и кукурузный хлеб. А на десерт — персиковый коблер.

Мы усаживаемся за обеденный стол с тарелками и разговариваем почти два часа. Селия пересказывает Брайсу все городские сплетни. Корд рассказывает ему о новом поле, которое они в этом году засеяли кукурузой. Брайс говорит им о своих новых рекламных контрактах. А я впитываю все это. Здесь он не дерзкая суперзвезда родео. Он просто сын Корда и Селии Рейнтри.

И вот рушится еще один слой.

Селия спрашивает о моей семье. Судя по всему, Брайс рассказал ей о помолвке Мэтти. Мы говорим о моих сестрах, папе и маминой смерти. К концу обеда кажется, будто мы давние друзья.

Корд уводит Брайса показать ему новый комбайн, который купил на аукционе, а я помогаю Селии с посудой.

— Ну как Брайс держался в Лотоне? Пришлось привязывать его, чтобы он не заявил себя на выступление? — спрашивает она.

— Почти, — говорю я. — Но, к счастью, почти все время он был занят Dry Canyon.

Она кивает.

— Этот мальчик как ребенок в кондитерской, стоит ему войти на арену. С тех пор как научился ходить, он только этим и хотел заниматься.

— По тому, что я видела вчера, не думаю, что он скоро из этого вырастет, — говорю я.

— Поверь, я в курсе. Мой отец был старым ковбоем родео. Он любил это до самого дня своей смерти. Это он подсадил Брайса.

— Тебе страшно? — спрашиваю я.

Не знаю, зачем я спросила. Конечно, ей страшно. Она мать. Тетя Айрин всегда боится, что Аксель или Ройс вернутся домой переломанными.

— Порой мне было тяжело. Все эти сломанные ребра, разорванные мышцы, треснувшие позвонки и сотрясения. Каждый раз, когда звонил телефон, я вздрагивала. Но, как говорила моя мама, если любишь ковбоя, нужно научиться принимать все как есть.

— Наверное. Было бы проще, если бы ковбой отпустил бычьи рога и принял седло, — говорю я.

— Что было бы проще? — спрашивает она.

— Любить его, — говорю я и резко поднимаю голову, глядя на нее. — То есть тебе. Тебе было бы проще любить своего ковбоя, если бы он перестал сопротивляться и попробовал с бронко.

— Но ты посадила его на одного в эти выходные, разве нет?

— Да. Но он не особо старался. Он просто меня успокаивал. Честно говоря, я не знаю, получается ли у меня хоть что-то. Может, я не смогу вытренировать из него это упрямство.

— Не сможешь, — соглашается она. — Но не потому, что ты плохо делаешь свою работу. Мне понадобилось много времени, чтобы понять: быть наездником на быках — не то, чем Рай занимается. Это то, кто он есть. Я с тем же успехом могла бы велеть небу перестать быть синим.

— Да.

Она споласкивает последнюю тарелку, ставит ее на сушилку и поворачивается ко мне.

— Но, Чарли, я наблюдала. И думаю, ты изменила куда больше, чем сама понимаешь.

— Что именно?

Она улыбается и обхватывает мои щеки ладонями.

— Ты дала ему что-то, ради чего стоит жить.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что она ошибается, но не успеваю подобрать слова. Задняя дверь распахивается, и в дом входят Корд с Брайсом.

— Думаю, мы уже достаточно нагуляли аппетит. Давайте этот коблер, — говорит Корд.

Селия опускает руки и поворачивается к мужу.

— Я поставлю кофе.

— Черт, как же я рад вас видеть, — говорит Кейб, выпрыгивая из пикапа и забирая чемодан Чарли. — Пять дней вообще без помощи.

— А чем это отличается от любого другого дня? — спрашивает Чарли и забирается на заднее сиденье, уступая мне место впереди.

Кейб садится за руль.

— У нас с Раем свой порядок. Я вычищаю стойла, он стелет свежую подстилку. Он таскает корм, я качаю воду. Он выпускает лошадей, я загоняю их обратно.

— Эм, ты ведь понимаешь, что он у нас вообще-то не работает? Он помогал только потому, что я его заставила.

Кейб косится на меня.

— Не-а. Может, сначала и так, но теперь ему нравится. Верно?

— Ага. Разгребать дерьмо в пять утра — охрененно весело, — сухо отвечаю я и смотрю через плечо на Чарли.

Ей приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться, и, черт возьми, от этого зрелища мне хочется самому втянуть эту губу между зубами. Прошлая ночь на диване была пыткой: я знал, что она свернулась калачиком в моей детской кровати. Мне нравилось всю эту неделю чувствовать ее рядом.

Зато у меня появилось время подумать. Мама застала меня без сна глубокой ночью, приготовила нам по кружке теплого молока, и мы поговорили. Она выложила свои страхи, а я — свои. Потом я рассказал ей о мечте, которая зрела во мне последние пару лет. О той, что я всегда откладывал на «когда-нибудь». И теперь я думаю, что это «когда-нибудь» уже настало.

Пора отпустить одну мечту и перейти к другой.

И эта правда больше не пугает меня, как раньше. На самом деле мне кажется, сама судьба привела меня на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», чтобы у меня появились время и место во всем разобраться.

— С компанией куда веселее. Это уж точно, — продолжает Кейб. — А теперь рассказывайте все про Оклахому. Аксель сказал, ты чуть не подрался с каким-то придурком-новичком, и он жалел, что ты его не разнес.

— Аксель просто злится, потому что этот новичок его обошел, — говорит Чарли.

— Ему достался бык для прогулки в парке, — бросаю я.

— Не думаю, что про какого-нибудь быка можно сказать «прогулка в парке». Со стороны выглядело так же жестко, как и все остальные, — замечает она.

Я полностью разворачиваюсь и сверлю ее взглядом.

— Это был, считай, бык для новичков. В нем было меньше силы, чем в быке Акселя, и он был предсказуемым. Эта чертова скотина брыкалась по одной и той же схеме. Любой нормальный наездник удержался бы на нем даже с завязанными глазами.

— Если так, почему судьи поставили ему такие высокие баллы? Разве они не учитывают выступление быка? — спрашивает она.

Я шумно выдыхаю.

— Вообще-то должны, но они не всегда правы. Как арбитры на футбольном матче: тоже пропускают всякую хрень, — говорю я, а потом снова поворачиваюсь к Кейбу. — А что до драки, ничего там не было. Он просто перебрал и начал нарываться. Потом извинился.

— Правда? — удивляется Чарли.

Кейб кивает.

— Аксель сказал, он тебе звонил. Что-то про уважение и ковбойскую честь.

— Это что, правило про уважение к старшим? — поддразнивает она.

Я снова оборачиваюсь к ней и прищуриваюсь. Предупреждение, которое говорит: я тебе покажу, кто тут старший.

Уголки ее губ дрогнули. Плутовка прекрасно меня поняла.

Когда мы добираемся до Уайлдхейвена, я опускаю стекло и глубоко вдыхаю. Летать и жить в отеле несколько дней было здорово, но я рад вернуться. Это место, может, и не дом, но я уже привязался к маленькой хижине в лесу.

Я разбираю сумку и отправляюсь искать Альберта. Чарли решила, что после раннего подъема и долгого утреннего перелета ей нужна горячая ванна и сон. Так что момент идеальный: можно спокойно поговорить с ним.

Альберт почти ничего не говорит, когда я спрашиваю, могу ли отвезти его на поздний обед. Он просто долго смотрит на меня, словно пытается понять, что мне понадобилось обсуждать с ним наедине. Потом коротко кивает.

— Конечно, — говорит он. — Джип перед домом. Поедем перекусим в закусочную.

Мы идем по гравийной дорожке к его старому зеленому «Рэнглеру». Он садится за руль, а я забираюсь на пассажирское сиденье и пытаюсь выглядеть расслабленным, хотя сердце колотится так, будто мне достался злобный бык.

Двигатель с ворчанием оживает, и мы выезжаем, подпрыгивая на длинной гравийной дороге, которая тянется от владений Штормов к шоссе.

— Ну, — наконец говорит Альберт, глядя на меня поверх солнцезащитных очков, — что все это значит?

— Я хотел обсудить с тобой одну идею, — говорю я. — Я уже давно о ней думаю.

— Ладно.

Несколько километров мы едем молча. Гул шин и ровное дребезжание джипа заполняют пространство между нами. Здесь вокруг только открытая земля: полынь, редкие сосны и заборы, уходящие в бесконечность. Вдали пасутся коровы и лошади.

Впереди появляется старая закусочная — приземистое маленькое здание с выцветшей красной вывеской: «Золотая сковородка».

Альберт сворачивает на грунтовую стоянку и паркуется в тени тополя.

— Место не шикарное, но, поверь, готовят здесь хорошо, — говорит он и глушит двигатель.

Внутри пахнет пережаренным маслом и кофе, который слишком долго простоял на подогреве. Стены увешаны старыми фотографиями с родео, все с загнутыми уголками. Старые ковбои, пойманные в полете, сверкающие шпоры, взмывающие лассо. И я сразу чувствую себя как дома.

Мы садимся в кабинку у переднего окна. Официантка с серебристыми волосами и бровями, будто навсегда нарисованными на лице, приносит два меню и кофейник.

— Как обычно, Альберт? — спрашивает она.

— Да, подойдет, — говорит Альберт и смотрит на меня.

Я быстро просматриваю меню.

— Мне чизбургер с двойной порцией маринованных огурцов и картошкой фри.

— Будет сделано, милый, — говорит официантка, наливает нам кофе и исчезает за стойкой.

Альберт откидывается назад, положив одну руку на спинку сиденья.

— Ну что, Брайс, выкладывай.

Была не была.

— Я думаю открыть школу родео, — говорю я. — Настоящую. Не просто занятия на выходные или тренировочный лагерь, а полноценную программу. Курсы, инструкторы, скот, все как положено.

Его брови чуть приподнимаются.

— Звучит как серьезное дело.

— Так и есть.

Я делаю глоток кофе, пытаясь собрать мысли.

— Школа будет для мужчин и женщин. Я хочу, чтобы она охватывала и мужские, и женские дисциплины: баррел-рейсинг, работу с лассо, объездку диких лошадей и быков. Не только зрелищные номера, но и тяжелую часть тоже. Для каждой дисциплины — отдельная подготовка и инструкторы, которые знают свое дело. Цель — готовить всадников к профессиональным соревнованиям, чем бы они ни занимались.

Альберт слушает, не перебивая, и смотрит мне прямо в глаза. Я не могу понять, что он думает, и от этого нервничаю.

— Я собирался сделать это в Оклахоме, — признаюсь я. — Купить землю и построить все с нуля. Но чем больше времени провожу здесь… эта тишина, простор, люди — кажется, именно здесь такому месту и быть.

Он слегка наклоняет голову и все еще внимательно изучает меня.

— Я хотел узнать, что ты думаешь о партнерстве с Уайлдхейвен Шторм, — продолжаю я. — У вас есть земля. А у Шелби есть все нужные навыки для женской программы. Она чертовски сильная всадница, у нее есть опыт и в родео, и в тренировках. Она могла бы возглавить женское направление.

Выражение лица Альберта не меняется, но в его глазах что-то мелькает — любопытство, а может, даже гордость.

— Деньги на расширение вложу я, — быстро добавляю. — На все, что понадобится. Стартовый загон, тренажер для управляемой отработки, пару новых загонов, улучшенное защитное снаряжение. Нужен будет скот: овцы для начинающих, телята для работы с лассо, несколько приличных диких лошадей и быков для продвинутых занятий. И команда инструкторов, которые прошли через все сами. Люди, которые жили этой жизнью и умеют учить правильно.

Официантка возвращается с нашими тарелками. Мой бургер высокий, сочный, с него капает жир. У Альберта тарелка жареной куриной печени, щедро залитой подливкой, и лук, закрывающий половину блюда. Она ставит кетчуп, улыбается и снова уходит.

Альберт разрезает кусок печени, задумчиво жует, потом кладет вилку.

— Большая идея.

— Знаю, — говорю я. — Но я все продумал. Я могу начать строить это уже сейчас, пока еще выступаю: подготовить структуру, нанять правильных людей, а потом перейти туда полностью, когда уйду из спорта.

— И это значит, что ты останешься здесь? — спрашивает он ровным тоном.

Я встречаю его взгляд.

— Это значит, что я буду здесь, когда не буду в разъездах.

— Значит, продолжишь выступать в лиге PBR?

— Да. Мне нужно выполнить контракт. Я хочу выполнить свои обязательства — перед спонсорами, перед командой. Хочу закончить все правильно. Но когда это будет сделано, я смогу уйти спокойно.

Альберт откидывается на спинку сиденья, держа в руке чашку кофе.

— Чарли об этом знает?

Это застает меня врасплох. Я моргаю.

— Нет. Я и сам все понял только в эти выходные.

Он приподнимает бровь.

— Значит, она все еще думает, что ты тренируешься для объездки диких лошадей под седлом?

— Да, — тихо говорю я. — Но я не оставлю ее ни с чем. Она получит всю обещанную сумму, плюс премию. Она свою часть сделала — и чертовски хорошо справилась. Она хороший тренер. Но я был здесь только для того, чтобы успокоить руководство. Я никогда не собирался переходить в эту дисциплину.

Альберт делает еще один медленный глоток кофе, потом говорит:

— Смелости тебе не занимать, это признаю. И размах есть. Но построить такой бизнес — значит вложиться по-настоящему. Время, деньги, пот, страховка, ответственность. Ты уверен, что готов ко всему этому?

— Уверен, — говорю я. — Именно этим я хочу заняться, когда закончу выступать. Я всю жизнь провел на аренах. И видел, как некоторые ребята туда приходят: неподготовленные, недоученные, думают, что все это сплошная слава. Они получают травмы или бросают, так и не узнав, хватило бы у них сил. Я хочу это изменить. Хочу дать им настоящий старт. Научить правильно, с правильным настроем.

— Послушай, — говорю я. — Я понимаю, как это звучит. Какой-то чужак появляется и хочет стать партнером вашего ранчо. Но это не трюк и не игра на публику. Я не пытаюсь ничего отнять у Уайлдхейвена. Я хочу построить что-то вместе с ним. Что-то, что даст стабильный доход, привлечет молодых всадников и поможет и ранчо, и городу.

Он кивает и все еще молчит. Морщины у его глаз становятся глубже.

— А что будет, если не получится?

— Тогда убытки понесу я. Не ты.

Альберт долго смотрит на меня, чуть прищурившись. Потом выдыхает носом — что-то среднее между вздохом и ворчанием.

— Уверен, каждый ковбой будет рваться тренироваться в любой школе, с которой связано твое имя. Ты дал мне много пищи для размышлений, сынок.

Мы доедаем, и, когда официантка приносит счет, он жестом меня останавливает.

— Я заплачу.

— Самое малое, что я могу сделать, — оплатить твой обед, — возражаю я.

Он бросает на меня взгляд, который быстро закрывает эту тему.

— Я сказал, я заплачу.

Он достает бумажник и кладет на стол пару купюр.

— Убеждать тебе придется Мэтти, — говорит он.

— Я так и думал, — отвечаю я.

— Теперь ранчо ведет она. Документы, может, все еще на мне, но мозг Уайлдхейвена — она. Если она не согласится, ничего не выйдет.

— Я это уважаю, — говорю ему. — Просто хотел сначала узнать твое мнение, прежде чем идти к ней.

Он коротко кивает.

— Я с ней поговорю. Если ей будет интересно, мы втроем сядем с моим адвокатом и обсудим детали. Тебя это устраивает?

— Идеально.

Он снова смотрит на меня, и губы трогает едва заметная усмешка.

— На твоем месте я бы поговорил с Чарли раньше, чем с Мэтти. Женщины Шторм нихрена не умеют держать язык за зубами.

Я не могу сдержать смех.

— Да, я уже заметил.

— Опять сбегаешь среди ночи? — спрашивает он сонным голосом.

Он обнимает меня своей большой рукой и притягивает обратно к груди.

— Я уже начинаю чувствовать себя грязной любовницей.

Он целует меня сбоку в шею.

— Ага. Ты мой ранчовый кролик, — говорю я, натягивая футболку через голову.

Он упирается подбородком мне в плечо.

— Ранчовый кролик?

Я поворачиваюсь и ползу вверх по его телу, а он откидывается на подушку.

— Ага. Это как охотница за пряжками, только сильнее и с куда лучшей толкательной мощностью, — говорю я и прикусываю мочку его уха.

Его ладони сжимают мои бедра сзади, а я веду губами по его челюсти.

— Я забронировала нам «Парсонс» на четверг и пятницу, — говорю я, быстро целую его в уголок губ и спрыгиваю с кровати.

Он стонет, когда я иду к двери и натягиваю сапоги.

— Кейб ждет тебя к шести, — бросаю я через плечо, прежде чем выйти на крыльцо в прохладное утро.

— Думаю, он готов, — говорю я, когда Брайс спешивается с Полуночного Шторма.

— Ты обо мне или о коне?

— О коне. Тебе до готовности еще далеко, — говорю я.

Он берет Шторма за повод и выпускает в загон.

Я достаю телефон из заднего кармана и быстро пишу Кейсону, что он может забрать жеребца.

Легкий ветер шевелит мои волосы, и я оглядываю круглый загон. Пыль начинает кружиться. Небо над нами — тот самый безупречный вайомингский синий, с медленными облаками, которые ловят свет как раз под нужным углом. Я запрокидываю голову, щурясь от сияния, и вдруг что-то прохладное и мокрое падает мне на щеку.

Капля дождя.

Я моргаю от неожиданности, потом тихо смеюсь. Еще одна падает мне на лоб. Потом еще. За несколько секунд морось превращается в настоящий ливень. Такой, что налетает из ниоткуда. Солнце все еще светит, но дождь льет стеной — серебряные струи хлещут по загону. Я вскрикиваю — наполовину от неожиданности, наполовину от восторга — и кружусь на месте.

— Чак! — голос Брайса доносится сквозь шум дождя.

Он уже бежит ко мне от ворот, промокший насквозь, но с широкой улыбкой.

— Похоже, надо было посмотреть прогноз! — кричу я в ответ и смеюсь.

Он хватает меня за руку, прежде чем я успеваю сказать что-то еще.

— Давай! — говорит он, и мы срываемся с места.

Сапоги стучат по грязи, вода летит на штанины джинсов, пока мы мчимся к амбару.

Мы вваливаемся внутрь, задыхающиеся и мокрые до нитки. Дождь так громко барабанит по жестяной крыше, что заполняет собой все пространство. Я убираю мокрые волосы с лица и смеюсь так сильно, что едва могу вдохнуть. Брайс просто смотрит на меня несколько секунд. Его грудь поднимается и опускается, а взгляд смягчается.

Потом он делает шаг ближе.

Он проводит большим пальцем по моей челюсти, стирая капли дождя, которые все еще там держатся. Затем его взгляд опускается к мокрой ткани моей белой футболки, прилипшей к груди.

— Даже не думай, ковбой, — говорю я и отступаю на шаг.

— О чем? — невинно спрашивает он, надвигаясь на меня.

Он берется за край своей промокшей футболки и стягивает ее через голову. Мой взгляд скользит по его блестящей коже.

— Нравится то, что видишь?

Я качаю головой.

— Нет. Терпеть не могу.

Один уголок его рта дергается вверх, когда он подходит вплотную. Он обхватывает ладонью мое бедро и тянет меня к себе.

— И это тоже терпеть не можешь?

— Ага. Хуже не бывает, — выдыхаю я.

— Правда? А если я сделаю вот так?

Он наклоняется и проводит языком по пульсирующей точке под моим ухом.

— Ужасно.

— А вот так? — спрашивает он, расстегивая пуговицу на моих джинсах и скользя рукой внутрь.

Я всхлипываю, когда он начинает двигать пальцами по мне, а его рот присасывается к моей шее. Горячие губы, прохладная кожа. Этот контраст выбивает воздух из легких. Он целует изгиб моего горла — медленно, намеренно, — и, клянусь, у меня подкашиваются колени.

— Брайс… — начинаю я, но он только улыбается у моей кожи, а потом подхватывает меня на руки.

Я ахаю, когда он несет меня через амбар и усаживает на тюк сена. Запах дождя и соломы смешивается вокруг нас, а мир снаружи превращается в один сплошной шум. Ливень укрывает нас от всего. Его рука все еще ласкает мою киску, глаза темнеют.

В следующее мгновение его губы уже на моих.

Это не нежный поцелуй. Он глубокий и жадный. Я хватаюсь за его волосы, мокрые, прилипшие к затылку, и тяну его ближе. Когда мы разрываем поцелуй, он опускается на колени.

— Нельзя, — говорю я. — А если кто-то войдет?

— Плевать, — отвечает он и снимает с меня сапоги, а потом стягивает джинсы с моих ног.

Он целует мой живот, кружит языком в пупке, а затем обхватывает мои щиколотки и ставит ступни на тюк сена. Колени сами расходятся в стороны. Я вздрагиваю, когда он проводит костяшками пальцев между моих ног, и трусики становятся влажными от его прикосновения.

— Блядь, какая ты красивая, — шепчет он.

Я упираюсь локтями позади себя, чтобы видеть, как он прокладывает поцелуями путь вверх по моей икре.

Отодвинув шелк в сторону, он проводит двумя пальцами по моей середине, покрывая их моей влагой, а потом поднимает их к пульсирующему клитору и начинает кружить вокруг него.

— Рай, — выдыхаю я, когда он осторожно вводит их в меня.

Его взгляд находит мой, а я двигаюсь навстречу его ладони.

— Вот так, Чак, — говорит он, наблюдая, как я двигаюсь на его руке.

Я чувствую, как напряжение скручивается у основания позвоночника, пока я вращаю бедрами. Мои пальцы снова зарываются в его волосы, голова откидывается назад, когда его рот наконец обхватывает мой клитор.

— О господи, — задыхаюсь я, пока он лижет и сосет этот крошечный комок нервов.

Мои ноги начинают дрожать, пока он пожирает меня. Свободной рукой он обхватывает мое бедро и удерживает меня на месте, продолжая ласкать языком мое лоно, пока оргазм не поднимается до пика. Волны удовольствия накрывают меня, а я снова и снова повторяю его имя.

К тому времени, как я снова могу дышать, он уже стоит. Я смотрю, как он стягивает джинсы с бедер. Его член вырывается на свободу.

Его глаза встречаются с моими, когда я прикусываю нижнюю губу и жадно впитываю его: широкие плечи, мощная грудь и чистое желание на суровом лице, когда он смотрит на меня сверху вниз. Рядом с ним я чувствую себя совсем крошечной. Он устраивается между моих разведенных ног и приставляет головку ко входу.

— Да, вот так, — ахаю я.

Он упирается рукой в стену амбара над моей головой. Потом одним резким толчком входит в меня до конца.

Я вскрикиваю, когда его губы оказываются у моего уха. Он прикусывает мою кожу, медленно двигаясь внутри меня.

— Блядь, — стонет он, когда я обвиваю его ногой сзади и начинаю двигать бедрами навстречу его толчкам.

Ощущение такое чертовски хорошее. Мои мышцы начинают пульсировать вокруг него, пока его бедра продолжают вколачиваться в меня.

Я дышу коротко и тяжело, царапая ногтями его спину.

— Я сейчас кончу, детка, — выдыхает он и скользит рукой между нами, лаская меня ровно там, где нужно.

— Ах, да, Рай, — вскрикиваю я, когда мое тело начинает содрогаться, втягивая его глубже, пока он не теряет контроль.

Его рот накрывает мой, и он движется резко, почти исступленно, пока не выгибает спину. Его рык отражается от стен, а потом он обрушивается на меня.

Я глажу его спину круговыми движениями, пока мы лежим голые и слушаем, как дождь стихает до редких капель.

— Нам надо перестать это делать, — говорю я скорее себе, чем ему.

Он поднимает голову.

— И почему же?

Я поворачиваю к нему лицо.

— Потому что скоро ты уедешь.

Он раздраженно выдыхает и встает, дергая джинсы вверх по ногам.

— Ты куда? — спрашиваю я, поднимаясь и делая то же самое.

— Куда угодно, лишь бы не здесь, — рычит он, хватая футболку и сапоги.

— Подожди, — зову я, влезая в сапоги и идя за ним. — Что с тобой не так?

Он с силой бьет ладонью по стене амуничной и, не глядя на меня, сквозь зубы выдавливает:

— Черт возьми, Чак, ты ведешь себя так, будто я уже уехал. А я, блядь, прямо здесь.

— Ненадолго, — говорю я.

— Ты права, — отвечает он, натягивая сапоги. — Зато тебе больше не придется прятаться.

Он уходит тяжелыми шагами, оставляя меня стоять в дверях амбара и смотреть, как он исчезает за домом.

Мэтти выходит из кабинета.

— Ты в порядке?

О нет.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

— Ты все это время была там?

Она кивает.

— Сколько ты слышала?

Она морщит нос.

— Больше, чем мне когда-либо хотелось.

Я всхлипываю и закрываю глаза руками.

— О, Чар, — говорит она, торопливо подходя ко мне и обнимая. — Все нормально. Все наладится.

— Ты не злишься?

— Нет, — говорит она, поглаживая меня по спине. — Возможно, травмирована на всю жизнь, но не злюсь.

— Но я только что трахалась в амбаре с клиентом!

Мэтти смеется.

— Обычно я бы такое не поощряла, но кто я такая, чтобы судить? Посмотри на меня. Я сама ходячий пример того, как смешивать работу с удовольствием.

— Правда, есть одно отличие, — добавляет она. — Брайс уезжает из Уайлдхейвена.

— Знаю, а его тупая задница снова полезет на быка, — говорю я. — Я провалилась.

С меня хватит.

Я повторяю себе это уже в пятый раз и запихиваю в чемодан очередную охапку одежды. Рубашки, джинсы, носки — все скомкано и набито внутрь. Мне даже плевать, если я что-нибудь забуду. Черт, да я просто куплю новое барахло, когда уеду.

Я оглядываю домик: дешевую сосновую обшивку, покрытые пылью жалюзи, старый кожаный диван. Все кажется чертовски тесным и чертовски тихим. Особенно после того, как мы с Чарли орали друг на друга меньше часа назад.

Ее голос до сих пор звучит у меня в голове.

— Потому что скоро ты уедешь.

Она сказала это так, будто последний месяц ничего не значил.

Я каждый день здесь, работаю. Помогаю. Стараюсь быть терпеливым, пока она давит, цепляет и проверяет меня на каждом шагу.

Надо было сразу понять.

Я захлопываю чемодан и застегиваю молнию наполовину, потом хватаю ботинки у двери. Мне надо валить отсюда к чертовой матери, пока я не сказал что-то непоправимое.

В дверь стучат.

Я не обращаю внимания.

Стук повторяется, на этот раз громче.

— Проваливай, — бормочу я, бросая горсть носков поверх чемодана и прижимая его коленом.

Кто бы там ни стоял, намека он не понимает. Стук превращается в настоящую долбежку, от которой дрожит дверная рама.

Я топаю через комнату, сжимая челюсти до боли. Стоит мне рывком распахнуть дверь, как я уже рявкаю:

— Что? — ожидая увидеть на пороге Чарли, готовую снова выплеснуть на меня огонь.

Но это не она.

Это Мэтти.

Она стоит на крыльце, дождь стекает с полей ее шляпы, а взгляд острый, спокойный и будто пригвождает меня к месту.

— Нам надо поговорить, — говорит она и проходит мимо, прежде чем я успеваю ее остановить.

Запах дождя и сена тянется за ней внутрь, смешиваясь со спертым воздухом домика. Она останавливается всего в нескольких шагах от двери и замечает полусобранный чемодан на диване. Я вижу, как на ее лице недоверие сменяется чем-то похожим на разочарование.

— Куда-то собрался? — наконец спрашивает она.

— Да. Уезжаю раньше. Догоню серию PBR Challenger в Вегасе, — говорю я. Голос звучит ровно, механически. — Не волнуйся. Все деньги по контракту ты получишь. — Я даже не поднимаю глаз, когда произношу это.

Она так резко оборачивается ко мне, что я почти чувствую исходящий от нее жар.

— Ты думаешь, мне не плевать на деньги?

Я провожу ладонью по лицу и коротко смеюсь без капли веселья.

— А разве не поэтому ты здесь? Уговорить меня остаться? Что, хочешь, чтобы я снова залез на спину коня и сделал вид, будто мне это, блядь, нравится?

Она скрещивает руки на груди, приподнимая одну бровь.

— Мне глубоко плевать, будешь ты ездить на коне или нет.

— Отлично, — огрызаюсь я. — Потому что я скорее сверну себе шею на спине быка, чем сяду на коня.

Мэтти склоняет голову набок.

— Тогда для тебя хорошие новости, — ровно говорит она. — Шею можно свернуть и там, и там.

Я несколько секунд просто смотрю на нее. Потом выдыхаю и отвожу взгляд, а уголок рта дергается помимо моей воли. У нее такой же острый язык, как у сестры, но ее слова бьют не так глубоко.

— Ты пришла не затем, чтобы сказать, как мне, по-твоему, поступить?

— Ты взрослый мужик и способен сам принимать решения.

Я мрачно усмехаюсь.

— Скажи это моей команде.

— По-моему, тебе, может, пора найти новую команду.

— Все не так просто, — резко бросаю я.

— Как раз просто. Ты начинал без нее. Уверена, ты выступал на куче родео и без команды.

— Когда я был нищим бродягой, — говорю я.

Она кивает.

— Будь я азартной женщиной, поставила бы на то, что нищим бродягой ты был счастливее, чем сейчас.

Она права.

— Поверь человеку, который кое-что знает о том, как начинать заново, — продолжает она. — Это бывает тяжело. Это здорово бьет по самолюбию. Но если что-то для тебя важно, в конце оно того стоит. Люди, которые правда имеют значение, останутся рядом. А те, кто нет? Те, кто легко уходит? Да пошли они. Без них тебе только лучше.

Я обдумываю ее слова.

— Спасибо за совет. Но если ты пришла не уговаривать меня остаться, тогда зачем?

— Потому что, — говорит она, подходя ближе, — моя сестра влюблена в твою тупую задницу, и, похоже, мой отец хочет начать бизнес с твоей тупой задницей.

Влюблена?

От этого слова у меня перехватывает дыхание. Я моргаю и пока отодвигаю это в сторону.

— Альберт уже поговорил с тобой.

— Поговорил. — Она обходит диван, ведя пальцами по спинке, и останавливается возле моего наполовину застегнутого чемодана. — И мне стало интересно. Но должна сказать… — она снова смотрит на чемодан, — когда я нахожу тебя здесь, собирающимся сбежать, это не особенно внушает доверие.

Я вздыхаю и провожу обеими руками по волосам. Мои ботинки скребут по старому деревянному полу, когда я подхожу к дивану и тяжело опускаюсь на него. Пружины подо мной стонут.

Она долго не двигается, только изучает меня этим спокойным взглядом Штормов. Таким, что, наверное, мог бы сломить диких лошадей, если бы она захотела. Потом садится рядом.

Я чувствую тяжесть ее взгляда, даже не поднимая головы.

— Я не знаю, что делать, — наконец признаюсь я. Мой голос звучит тише, чем я ожидал. — Такое чувство, будто она пытается меня прогнать. Эта женщина нажимает на все мои больные места.

— Ну да, — говорит Мэтти, откидываясь назад и закидывая ногу на ногу. — Скорее всего, это никогда не изменится.

Я коротко смеюсь.

— Но знаешь, что помогло бы? — добавляет она.

— Что?

— Если бы ты усадил ее и рассказал о своих планах. — Она говорит так, будто это самая простая вещь на свете. — Ее так ведет из-за неизвестности. Она знает, что к тренировкам у тебя душа не лежит. Знает, что ты вернешься к быкам. Ей просто нужно услышать это от тебя.

Я смотрю на свои руки. Костяшки грубые, покрытые коркой от недель работы, ладони в мозолях. Меня сбрасывали, топтали, били, но никто не оставлял на мне таких синяков, как эта женщина.

— Я не привык к такому дерьму, — тихо говорю я. — Не привык объясняться. И не привык, что мне не все равно, что кто-то думает о моих решениях.

Мэтти смеется.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь. Здесь мы ведем взрослые разговоры и строим настоящие отношения.

Она оглядывает домик и усмехается.

— Тут здорово. Правда, похмелье тяжелее, а ответственности пугающе больше, зато одиночества куда меньше.

Я невольно усмехаюсь и тру затылок.

— Ты так заманчиво это описываешь.

Она улыбается.

— О, это ужасно. Но оно того стоит.

Я долго смотрю в пол, а тишину заполняет стук дождя по жестяной крыше.

— А если она не сможет с этим смириться? — наконец спрашиваю я.

— Может, и не сможет, — честно говорит Мэтти. — Но ты никогда не узнаешь, пока не спросишь.

Потом она встает, отряхивает джинсы, и ее тон снова становится деловым.

— Если ты все-таки останешься и мы построим здесь твою школу, советую немного заложить в бюджет на это место. — Она кивает на голые стены домика и крошечную кухню. — Если, конечно, не хочешь, чтобы Чарли каждое утро до конца вашей жизни сбегала в свою уборную королевского размера и ванну, где можно отмокать часами.

Это вызывает у меня настоящий смех.

Я качаю головой и поднимаюсь на ноги.

— Вы, женщины Шторм, точно знаете, как поставить мужика на место.

— Кто-то же должен, — говорит она, направляясь к двери.

Прежде чем она выходит, я зову ее:

— Мэтти.

Она замирает, положив руку на ручку.

— Спасибо, — говорю я.

Она дарит мне слабую, понимающую улыбку.

— Не благодари пока. Иди поговори с ней. Дай ей понять, что ты не сдаешься. Ни в езде на быках, ни в своих мечтах, ни в ней.

И уходит, оставляя домик наполненным только дождем и эхом ее слов.

Я долго стою на месте и смотрю на дверь после того, как она закрывается. Грудь сдавливает, будто кто-то затянул вокруг нее веревку и дернул. Я возвращаюсь к дивану, провожу рукой по волосам и смотрю на чемодан.

Она права.

Черт, как же меня бесит, что она права.

Я снова опускаюсь на диван, упираясь локтями в колени. Я приехал сюда, чтобы успокоить своих менеджеров, восстановиться и привести голову в порядок. Я не приезжал сюда, чтобы влюбиться и перевернуть всю свою чертову жизнь.

Но Чарли Шторм делает это с первого дня. Каждый взгляд, каждое слово, упрямый вздернутый подбородок — она забирается мне под кожу так, как не удавалось никому. В одну минуту она мягкая и смеется, опуская защиту ровно настолько, чтобы я увидел женщину под этим огнем. В следующую — так быстро возводит стены, что мне почти нечем дышать.

Каждый день с ней — как езда верхом на торнадо. Его не хочется приручить. Хочется только удержаться и взлететь в самую воронку, наслаждаясь бешенством бури, пока тебя не выбросит по другую сторону.

Я не хочу уезжать. Но, черт, как же трудно с ней остаться.

Я снова смотрю на чемодан и разглядываю вещи внутри. Вся моя жизнь упакована в одну сумку. Я проделывал это больше раз, чем могу сосчитать: гостиничные номера, площадки родео, квартиры в городах, названия которых я едва помню. Уезжать всегда было легко.

До этого момента.

Я до сих пор вижу ее лицо тогда: глаза сверкают, на ресницах еще держится дождь после того, как мы убежали от грозы. Ее голос дрожит не от злости, а от чего-то другого. От чего-то, чему я не хотел давать имя, потому что тогда меня могло бы разорвать изнутри.

— Потому что скоро ты уедешь.

Вместо того чтобы уйти, хлопая дверью, я должен был ее успокоить. Именно это ей было нужно. Именно об этом она просила.

Но я не сказал этого. Вместо этого начал защищаться.

Я вздыхаю, поднимаюсь на ноги и начинаю мерить комнату шагами. Дождь снаружи стал тише и теперь ровно стучит по окну. Я смотрю на серое небо над пастбищами, на ряд деревьев, качающихся на ветру.

Слова Мэтти звучат в голове. Усадить ее и рассказать о своих планах.

Достаточно просто. Только это не так. Говорить о том, чего я хочу, значит признаться в том, что чувствую.

Я хватаю шляпу и натягиваю ее на голову. Да пошло оно.

Я найду ее. Расскажу ей все: о школе, о своем плане уйти на покой, о том, что, возможно, вот-вот уволю всю команду и начну с нуля. О том, что мне плевать на последствия и на то, как все сложится, лишь бы она знала, что у меня в голове и в сердце.

Ранчо тихое, когда я выхожу в вечерний воздух. Дождь наконец закончился. В траве стрекочут сверчки, последние лучи солнца опускаются за горы, окрашивая все вокруг в оттенки фиолетового и золота.

Черт, как же мне здесь нравится.

У Чарли талант усложнять любую чертову вещь. В одну минуту она смеется со мной, искрит тем огнем, которого мне всегда мало. А в следующую отстраняется так, будто никогда ничего этого не хотела. Будто все это ничего не значило.

Это ничего не значит. Эти слова она сказала в нашу первую ночь.

Но для меня это что-то значило.

И я больше не собираюсь притворяться, будто нет.

Я засовываю руки в карманы джинсов и иду через двор к конюшне. Я не знаю точно, где она, но решаю начать там, где она обычно бывает, — рядом с лошадьми. Может, она задержалась за работой, делая то же, что и я, когда злюсь.

На полпути я замечаю движение у дальнего загона. Фары пикапа скользят по гравию. Кто-то заводит лошадь в прицеп.

Полуночный Шторм.

Эту черную масть и белую проточину я узнаю где угодно. Жеребец поднимает голову, когда я подхожу. Уши подрагивают, ноздри раздуваются.

— Эй, мальчик, — тихо зову я.

Он негромко фыркает, раз бьет копытом и поворачивает ко мне голову, будто узнает мой голос.

Рядом стоят двое мужчин: Кейсон и еще один постарше, уже седоватый, с глубокими морщинами у глаз. Кейсон держит повод Шторма, а мужчина постарше проверяет защелку на двери прицепа.

Кейсон поднимает голову, услышав меня.

— Вечер добрый, Брайс.

Я киваю.

— Добрый. Не знал, что Шторма увозят сегодня.

— Да, — говорит Кейсон. — Чарли сказала, он готов, так что мы перевозим его в Айронхорс, пока на моем участке не построят конюшню.

Я подхожу к правому боку Шторма.

— Значит, вот и все, приятель, — говорю я и обхватываю его за шею. — Спасибо, что был со мной помягче.

Мужчина постарше бросает на меня взгляд и рассматривает с каким-то любопытством.

— Ты работал с этим парнем?

— Да, — говорю я, подступая ближе и гладя жеребца по морде. — На самом деле провел с ним немало утр. Характера у него порой больше, чем здравого смысла, но он хороший мальчик. Сильный. Гордый.

Шторм вскидывает голову и фыркает, словно прекрасно понимает, о чем я говорю.

Мужчина постарше усмехается.

Кейсон вытирает руки о джинсы и кивает на него.

— Брайс, это Джайлз Годвин. Главный тренер в Айронхорсе.

От этого имени у меня напрягается челюсть. Я отчетливо помню слова Чарли. Как дрожал ее голос, когда она рассказывала, что он ушел. Какой преданной она себя чувствовала.

«Он был почти семьей. А потом бросил нас. Забрал все, что знал, и отдал Айронхорсу».

Значит, вот он. Предатель.

— А, да, знаменитый укротитель быков, — говорит Джайлз. — Рад познакомиться.

Я прищуриваюсь и окидываю его взглядом. На злодея он не похож. Просто старый ковбой: стоптанные сапоги, джинсовая рубашка, выцветшая до небесного оттенка, руки, огрубевшие от долгих лет работы. Но это не значит, что он не причинил им боль.

— Так это ты тот мудак, который ушел из Уайлдхейвена, — ровно говорю я.

Его лицо меняется, в глазах мелькает тень.

— Это я.

— Чарли рассказывала мне о тебе.

Он медленно кивает и опускает взгляд на землю.

— Я так и думал.

— Она назвала тебя предателем.

Он не вздрагивает. И сразу не оправдывается. Просто позволяет этим словам повиснуть между нами, тяжелым грозовым облаком.

Наконец он тихо говорит:

— Я люблю этих девочек. Всех четверых. Я был с Уайлдхейвен Шторм с тех пор, как Мэтти пешком под стол ходила. Они мне как семья.

— Семья? — резко бросаю я. — Тогда почему ты их бросил? Ах да, забыл. Айронхорс предложил тебе чертовски огромные деньги.

Он поднимает взгляд и смотрит мне в глаза с усталой печалью.

— Предложил.

Я фыркаю, разглядывая его непритязательный вид. В нем нет ничего показного или высокомерного.

— Ты не похож на человека, который выбрал бы деньги вместо семьи.

— Я и не выбирал.

Слова такие простые и так полны сожаления, что я не знаю, что ответить.

Он выдыхает и смотрит на Полуночного Шторма. Жеребец тихо наблюдает за нами, помахивая хвостом.

— Может, я просто понял, что пора отойти в сторону.

— В сторону? — переспрашиваю я.

— Да, — мягко говорит он. — Чарли потрясающий тренер. Всегда им была. У нее природный дар и дикая душа, прямо как у Мириам. Но пока я оставался здесь, Мэтти никогда бы ее не заметила. А мое самолюбие всегда держало бы ее под моей рукой. Мне пришлось отступить, чтобы солнце наконец осветило ее. И посмотри, как она расцвела, — говорит он с гордостью в голосе. — Она тренирует будущего чемпиона мира.

На миг слышно только шорох листьев на тополях и далекий скрип дверей конюшни.

Кейсон тоже молчит, уперев руки в бока.

Джайлз снова поворачивается ко мне.

— Иногда любить людей значит чем-то жертвовать, сынок.

Я снова смотрю на жеребца, потом на него.

— Думаешь, они когда-нибудь простят тебя?

— Я на это не рассчитываю, — говорит он с грустной улыбкой. — Но надеюсь, однажды поймут.

Он похлопывает Шторма по шее, потом отступает.

— Береги себя, Брайс.

Он кивает Кейсону и забирается на пассажирское сиденье пикапа.

Я помогаю Кейсону завести Шторма в прицеп. Потом отхожу и смотрю, как машина исчезает в конце длинной гравийной дороги, пока вокруг снова не остается только тихий стрекот сверчков.

Полуночный Шторм уехал.

И вдруг все вокруг кажется еще более пустым.

Я разворачиваюсь на пятках и продолжаю искать Чарли в амбаре и конюшнях, но ее нигде нет.

Когда я подхожу к главному дому, лампа на крыльце светит мягко и тепло. Свет ложится на ступени, цепляя качели в дальнем углу — любимое место Чарли после долгого дня.

И она там.

С бокалом вина в руке, волосы собраны в свободный хвост, ветер тянет несколько прядей ей на лицо. Она босиком, кончики пальцев, выкрашенные розовым, скользят по доскам, когда она отталкивается.

Несколько секунд я просто стою и смотрю на нее.

Она красива той настоящей, естественной красотой. Из тех женщин, которым не нужны ни макияж, ни нарядная одежда, чтобы на них обратили внимание.

Она поднимает глаза и замечает меня. Взгляд усталый, настороженный.

— Брайс.

— Привет.

Она не велит мне уйти, и это уже начало. Просто медленно отпивает вино и ждет.

— Я только что видел Кейсона. Он погрузил Полуночного Шторма.

Она кивает, и я вижу слезы, еще не сорвавшиеся с ее ресниц.

— Я знаю.

— Ты будешь скучать по нему, да? — спрашиваю я, медленно поднимаясь по ступеням.

Она пожимает плечами.

— Такая работа. Ты принимаешь их. Проводишь с ними каждый день. Строишь дружбу и доверие. Тренируешь как можешь, — говорит она, переводя на меня взгляд, и слезы наконец начинают падать. — А потом отпускаешь. Потому что таков был план с самого начала. Они никогда не были твоими. Ты не должна была в них влюбляться.

Дерьмо.

— Мы можем поговорить?

Она вздыхает и ставит бокал на маленький столик сбоку.

— Я правда не хочу ссориться. Не сегодня.

Я качаю головой.

— Я пришел не ссориться.

Я подхожу ближе, но не слишком. Не хочу ее спугнуть. Я уже понял: в этом она как дикая лошадь. Надавишь слишком сильно — сорвется с места.

Она медленно выдыхает и проводит рукой по лицу.

— Тогда зачем ты здесь?

Я делаю еще шаг.

Ее глаза снова встречаются с моими, и какое-то время мы оба молчим. Воздух между нами кажется тяжелым, наэлектризованным.

— Потому что мне нужно кое-что сказать.

Она хмурится.

— Что?

Я с трудом сглатываю, пульс гремит в ушах.

— Я хочу поговорить о нас.

Ее глаза слегка расширяются.

— Нет никаких «нас», Брайс.

Я медленно киваю.

— Есть.

Она резко смеется, но это больше похоже на защиту, чем на веселье.

— Ты бредишь, ковбой.

— Может быть, — признаю я. — Но я не слепой. Я знаю, ты что-то чувствуешь. Можешь пытаться скрыть это, отталкивать меня, возводить все свои стены, но это есть.

Ее лицо на миг меняется, совсем чуть-чуть, прежде чем она снова отводит взгляд.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Знаю. — Я делаю еще шаг вперед, пока не оказываюсь у края крыльца. — Я не лошадь, Чак. Никто не приедет с прицепом, чтобы погрузить меня и увезти. Я никому другому не принадлежу. И единственное, что гонит меня отсюда, это ты.

— Брайс…

— Нет, дай мне закончить. — Мой голос смягчается. — Я думал о своем будущем. О том, куда пойду после всего этого. И впервые за чертовски долгое время я не хочу дальше мотаться с одного родео на другое. Не хочу жить на чемоданах. Не хочу этого шума, славы, давления. Я хочу чего-то настоящего. Чего-то, что ощущается как дом.

Она смотрит на меня, застряв между недоверием и чем-то еще. Чем-то очень похожим на страх.

— Я видела тебя, — говорит она. — Видела, как сильно ты это любишь.

— Люблю, — говорю я. — И всегда буду любить. Но я знаю, что мой срок годности быстро подходит к концу. Мне надо признать это, придумать план отхода и развернуться в другую сторону.

— Брайс…

— Я не говорю, что это просто, — продолжаю я. — Черт, я даже пока не знаю, как все будет выглядеть. Но одно я знаю точно: каждый раз, когда думаю об отъезде отсюда, это кажется неправильным. А каждый раз, когда смотрю на тебя, все кажется правильным.

У нее перехватывает дыхание, и я вижу, как она борется. Та ее часть, которая хочет мне поверить, и та, которая до черта напугана.

— Не делай этого, — наконец говорит она дрожащим голосом. — Не говори того, чего не имеешь в виду.

— Я имею в виду каждое слово.

— Ты укротитель быков, Брайс. Это часть тебя. Такое нельзя просто выключить.

— Ты права. Я укротитель быков. Но я устал от того, что это все, чем я являюсь. Я хочу большего. Хочу дом. Что-то, что останется и будет жить долго после меня. Я хочу тебя.

Она опускает взгляд на свои руки, сцепляя пальцы.

— А что будет, если ты передумаешь? Что будет, когда позвонит следующий крупный спонсор? Или когда тебе станет скучно и понадобится что-то новое?

Я делаю вдох, потом поднимаюсь на крыльцо.

— Что-то новое? Черт, Чак. Мне достаточно просто повернуться на другой бок, потому что я никогда не знаю, какую твою версию получу сегодня.

Она прищуривается, глядя на меня, и впервые тяжесть у меня в груди отступает.

— И как именно выглядит твой план отхода?

— У меня еще два года по нынешним контрактам с PBR и спонсорами. Я их закончу. Назови это моим прощальным туром.

— PBR, — повторяет она.

— Да. Я буду осторожен. Настолько, насколько вообще может быть осторожен наездник, чтобы возвращаться к тебе целым. И, черт с ним, если это осчастливит тебя и всех остальных, я даже буду носить этот чертов шлем.

Уголки ее губ дергаются.

— Уверена, ты сможешь уболтать какую-нибудь компанию, которая делает шлемы, на партнерство. Посадить на забор какую-нибудь дешевую модель, сам встанешь между ее ног и будешь целовать ее в этом шлеме. После такого каждый ковбой захочет себе такой.

Я качаю головой.

— Все еще злишься из-за Моники.

Я медленно тянусь к ней и убираю прядь волос с ее щеки. Она не двигается. Не останавливает меня.

— Ты до чертиков пугаешь меня, Чарли Шторм, — признаюсь я. — Ты упрямая, острая на язык, и тебя невозможно прочитать. Но я не могу выбросить тебя из головы. И устал притворяться, что могу.

Ее дыхание срывается.

— Рай…

Она долго смотрит на меня, потом слегка качает головой, будто не верит тому, что слышит.

— Я даже не понимаю, чего ты от меня хочешь.

Я опускаюсь на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Всего.

Качели тихо скрипят, когда она меняет позу и смотрит на темное пастбище, где в небе уже начинают загораться звезды. Наконец она говорит так тихо, что я едва слышу:

— Что ж, если ты хочешь всего, тебе лучше держаться крепче, ковбой. Поездка будет тяжелой.

— Да, мэм, — говорю я и накрываю ее губы своими.

Я просыпаюсь в объятиях Брайса. Он прижимается ко мне сзади, и я чувствую, как его утренняя эрекция упирается мне в ягодицы.

— Который час? — спрашиваю я, моргая и прогоняя сон.

— Рано, — говорит он и обводит ладонью мою грудь. — Мне надо вставать и помочь Кейбу.

— О, — выдыхаю я и выгибаюсь навстречу его прикосновению.

Его рука скользит ниже, между моих ног.

— Всегда мокрая для меня, — рычит он.

Я отвожу одну ногу назад и закидываю ему на бедро. Открываюсь для него.

Он мягко входит в меня сзади, а его рука лениво кружит по моему клитору.

— Мне нравится просыпаться с тобой в своей постели, — говорит он, утыкаясь лицом мне в шею.

— Мне тоже, — задыхаюсь я, пока он медленно двигается во мне.

Сегодня важный день.

Адвокат Брайса прилетает из Форт-Уэрта, и они с папой, Брайсом и Мэтти сядут с нашим адвокатом, чтобы наконец согласовать бизнес-план будущей родео-академии Рейнтри — Шторм.

Когда они усадили нас с Шелби и спросили наше мнение, я думала, Шелби сейчас взорвется от восторга.

Она это заслужила. Она многим пожертвовала, когда вернулась домой и помогла нам в трудный момент. Эта возможность не только позволит ей заработать репутацию тренера. При осенних и весенних сессиях, на которых настаивает Брайс, школа будет работать в обход пикового летнего зноя. А студенты успеют подготовиться к главному сезону родео. И у Шелби появится шанс снова выступать, если она этого захочет.

После встречи с адвокатами Брайс отправляется в Техас. Он встретится с Шоном и остальной своей командой уже с бизнес-планом на руках. Сообщит им, что их грандиозная схема не сработала, а он вернется в PBR в конце августа. И еще скажет, что планирует уйти из спорта, когда выполнит все действующие контракты. Он надеется, что они его поддержат. Но если нет — готов с ними расстаться.

Где-то по пути он забыл, что главный здесь он, а они все работают на него.

Мой ковбой готов снова взять в руки поводья собственной жизни.

Они будут идиотами, если сейчас от него откажутся. Виски Bull Rope разлетается с полок по всему миру. Одно это партнерство еще долгие годы будет приносить миллионы долларов. А когда объявят о новой школе родео? Ковбои и ковбойши со всей страны будут драться за шанс учиться у своего героя — у легенды.

Не то чтобы я собиралась в ближайшее время его так называть. Его самомнение все еще высотой с горы Титон, а девушке приходится держать своего мужчину в узде.

Что-то глухо ударяется в окно у кровати, а потом раздается громкий и веселый голос Кейба:

— Поторапливайся, суперзвезда. День уже проходит мимо.

— Да пошел ты, — кричит в ответ Брайс и продолжает скользить во мне, из-за чего мы оба опаздываем к утренним делам.

Я нахожу бабушку с дедушкой в огороде, среди томатных плетей.

Солнце только начинает клониться к закату. Дедушка стоит за бабушкой, обняв ее за талию, а она откинулась головой ему на грудь. Они смотрят на горизонт. Такие картины заставляют на миг остановиться. Тихие, простые, но в них столько глубины, что чувствуешь ее костями.

— Эй, — окликаю я их, спускаясь с крыльца со стаканом сладкого чая. — Что это вы сегодня такие влюбленные?

Бабушка поворачивает голову, и ее серебристые волосы ловят последние лучи солнца.

— Ой, перестань, — говорит она с улыбкой, от которой смягчается каждая морщинка на ее лице. — Женщине уже нельзя насладиться мужем без того, чтобы внучка ее не дразнила?

Дедушка тихо посмеивается.

— Ох, Чарли, девочка моя, однажды ты поймешь, — задумчиво говорит он.

— Я только что закончила последнее занятие с Перл, — говорю я, устраиваясь в одном из кресел-качалок у перил крыльца. — Она покорила свою вершину верховой езды, так что теперь переходит к менее опасным увлечениям.

Бабушка вскидывает брови.

— Молодец. Ты должна этим гордиться, милая.

Успех Перл означает конец еще одного проекта. Еще одно прощание.

— Да, — тихо говорю я. — С ней было здорово. Надеюсь, в ее возрасте я буду такой же бодрой.

Дедушка оглядывается на поля, и ветер треплет поля его шляпы.

— Ты хорошо о ней позаботилась, — говорит он. — Вот что важно. Ты помогла ей поверить, что она справится со страхом. Не каждый тренер может такое сказать о своих учениках.

Я смотрю на просторные пастбища за оградой. Трава мягко колышется, и среди нее лениво пасутся лошади в угасающем свете.

— Здесь так красиво, — говорю я. — Даже не верится, сколько всего скоро изменится.

Улыбка бабушки становится глубже.

— Да. Мы просто стоим здесь и наслаждаемся плодами своего труда, — говорит она, снова поворачиваясь к виду.

Я приподнимаю бровь.

— Плодами труда, значит?

Она тихо смеется и кладет руки поверх дедушкиных.

— Когда мы приняли это ранчо от твоих прадедушки с прабабушкой, здесь были только дом, сарай и молитва. Я была совсем девчонкой, а Эрл только вернулся с войны. У нас почти ничего не было. Пара лошадей и чертова уйма упрямства.

Дедушка тихо смеется.

— Мы были слишком молоды и слишком горды, чтобы понимать, во что ввязываемся. Но мечты у нас были, правда, милая?

Она кивает, и глаза у нее блестят.

— Еще какие.

Я перевожу взгляд с одного на другого и снова чувствую, как что-то тянет в груди.

— Что ж, вы отлично справились.

Дедушка низко гудит в знак согласия.

— Мы сделали свое. Потом пришли твои родители и сделали свое.

Взгляд бабушки теплеет, когда она смотрит на меня.

— А теперь вы, девочки. Берете все это и оставляете свой след. Мечта меняется, растет. Так и должно быть.

От ее слов у меня перехватывает горло.

— У тебя это звучит так просто.

Она мягко качает головой.

— Это было не просто. Господь свидетель, совсем не просто.

Дедушка крепче прижимает ее к себе и кладет подбородок ей на макушку.

— Но мы не сдались. В этом вся суть ранчо. Оно держится на людях, которые отказываются сдаваться.

Я смотрю на горизонт, где поля сливаются с темной линией гор Титон.

— Ранчо Уайлдхейвен Шторм, — шепчу я. — Наследие площадью сорок пять квадратных километров.

Бабушка поднимает на меня глаза, полные ярости и гордости.

— Дело не только в земле. Дело в людях. Это место всегда держалось на упорстве и благодати. На семье, которая верила, даже когда все вокруг говорило: не надо.

Дедушка кивает.

— В жизни можно многое потерять. Но если держаться за веру и друг за друга, путь всегда найдется.

Его голос едва заметно срывается, и я понимаю: он думает о маме.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Вечер опускается вокруг тяжелый и сладкий.

Потом бабушка продолжает:

— Это ранчо повидало все. Засухи, наводнения, соседние ранчо, которые пытались нас выкупить, даже конокрадов. Мы многое потеряли. Лошадей, любимых людей. — Она замолкает, и глаза у нее блестят. — Но надежду мы не потеряли. Потому что человека формируют не хорошие времена. Его формируют тяжелые. Именно там закаляется характер. Прямо в огне.

Я опускаю взгляд на их сцепленные руки, на вены, что расходятся по коже тонкими реками.

— Иногда мне хочется, чтобы этот огонь просто… поутих хоть ненадолго, — шепчу я.

Она улыбается.

— И мне, милая. И мне.

И тут до меня доходит, что она на самом деле говорит. Это ранчо — не просто заборы, амбары и лошади. Это кровь, пот и слезы каждого, кто был здесь до нас. Это наша история, написанная в земле.

Я снова смотрю на них. Дедушка по-прежнему обнимает бабушку, и они оба глядят вперед, будто уже видят новое поколение, бегущее по этим полям.

Долгое мгновение я молчу. Просто позволяю себе смотреть на них — на двух людей, которые вместе построили прекрасную жизнь. На то, как дедушка все еще медленно водит кругами по ее рукам. Как она откидывается на него, словно именно там ей и место.

Я хочу этого. Хочу построить жизнь со своим ковбоем. Такую, которую мы с гордостью передадим следующему поколению.

Хруст гравия на дороге привлекает наше внимание, и меня пронзает восторг.

— Они вернулись! — взвизгиваю я.

Лицо бабушки светлеет, и она в одно мгновение переходит от мечтательной ностальгии к делу.

— Ну что ж, пойдем, Эрл. Помоги мне накрыть стол к ужину, чтобы они нам все рассказали.

Я едва успеваю поставить обе ноги на землю, как слышу хлопок сетчатой двери. А потом на меня несется вихрь темных волос и солнечного света.

Чарли мчится во весь дух. И в следующий миг взлетает в воздух, бросаясь мне на руки.

Я ловлю ее легко, будто это самая естественная вещь на свете. Будто я для этого создан. Ее ноги обхватывают мою талию, руки обвиваются вокруг шеи, и она выдыхает прямо у моего горла. Словно весь день ждала, когда снова окажется в моих руках.

За нами Альберт тихо и тепло посмеивается.

— Похоже, мне пора идти внутрь, — говорит он.

Он направляется к крыльцу, а Мэтти идет следом.

Но я не двигаюсь. Пока нет. Просто стою, обнимая Чарли, а она выжидающе смотрит на меня своими ярко-голубыми глазами.

— Ну, как все прошло? — спрашивает она.

— Отлично, — отвечаю я. — Мы с твоим отцом пришли к взаимовыгодному соглашению.

Она щурит один глаз.

— Звучит как адвокатская болтовня, ковбой. Скажи по-человечески.

Я смеюсь.

— Мы подписали документы, и наши адвокаты уже вместе готовят все бумаги, чтобы зарегистрировать новую компанию.

У нее открывается рот.

— То есть… все правда будет?

— Все будет, — уверяю я ее, улыбаясь. — Родео-академия Рейнтри-Шторм официально получила зеленый свет. Если не случится ничего непредвиденного, этой осенью мы сможем начать строительство новых объектов.

Ее глаза наполняются слезами, а потом она без предупреждения осыпает мое лицо поцелуями. Лоб, щеки, подбородок — все подряд.

— Чак, перестань, — пытаюсь сказать я, но она не слушает.

— Что перестать? — спрашивает она между поцелуями.

— Вот это! — стону я и немного отворачиваюсь. — Я голодный, женщина.

Она отстраняется ровно настолько, чтобы улыбнуться. В глазах искрится озорство.

— Значит, если я продолжу, мы не попадем внутрь к ужину?

— Именно.

Она улыбается шире, снова наклоняется ко мне, и я поступаю как любой мужчина в здравом уме. Целую ее. Сначала медленно, едва касаясь губами. Но поцелуй становится жадным в ту же секунду, как она выдыхает мне в рот. Она на вкус как сладкий чай и грех.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, сердца у нас обоих бешено колотятся.

— Пойдем, — говорю я, перехватываю ее удобнее и направляюсь к ступенькам крыльца.

— Брайс, что ты делаешь? — Она смеется, ерзая у меня на руках.

— Переношу тебя через порог, — говорю я совершенно серьезно, хотя и улыбаюсь.

Она вскидывает брови.

— В наше будущее.

Она стонет и закатывает глаза.

— Слащаво, ковбой.

— Да, но ты все равно меня любишь.

Она пытается сдержать улыбку и терпит поражение.

— Ладно. Но никогда не говори ничего настолько приторного при моих сестрах, иначе они тебе это до конца жизни припоминать будут.

— И не мечтал.

В кухне шумно, тепло и оживленно. Бун и Айрин сидят рядом у одного края стола и шепчутся о чем-то, от чего Айрин хихикает. Кейб хохочет так громко, что дрожат окна, пытаясь рассказать историю, пока Эрл постоянно поправляет подробности. Эвелин раскладывает по тарелкам картофельное пюре, а Мэтти говорит громче всех, стараясь вставить хоть слово. Перед Шелби уже стоит полная тарелка, и это меня ничуть не удивляет.

Пахнет домом: запеченной говядиной, стручковой фасолью с беконом, кукурузным хлебом и чем-то сладким из духовки.

Когда мы входим, все взгляды поворачиваются к нам.

— Ну надо же. Мы уже не были уверены, что вы вообще доберетесь внутрь, — говорит Мэтти с ухмылкой. — Ты должна мне пять баксов, Шелл.

Шелби стонет. Потом косится на меня.

— Ты не мог продержать поцелуи еще десять минут?

Спокойный взгляд Альберта встречается с моим. Его улыбка едва заметная, снисходительная.

Чарли ерзает у меня на руках, и на этот раз я осторожно опускаю ее на пол. Она садится рядом с Шелби, а та тут же хватает ее за руку. Восторг написан у нее на лице.

Я занимаю свободный стул рядом с Альбертом.

Эвелин поднимает стакан холодного чая.

— За новые начинания, — говорит она. — И за то, что Брайс Рейнтри официально становится частью семьи Уайлдхейвен Шторм.

Все поднимают стаканы, даже Альберт.

Я улыбаюсь и киваю.

— Благодарю, мэм.

Они обрушивают на нас миллион вопросов о сегодняшней встрече, и Мэтти терпеливо объясняет, как мы согласовали детали новой школы родео. Как ранчо Уайлдхейвен Шторм предоставит землю и основу, а я вложу деньги и займусь наймом, обучением, рекламой и партнерствами с брендами. Идеальное равновесие. Союз истории и замысла, прошлого и будущего.

Чарли слушает внимательно. Время от времени она смотрит на меня, и я понимаю: она уже видит все это у себя в голове. Арены, студентов, лошадей, пыль и славу.

Когда Мэтти заканчивает, все радостно кричат. Бун хлопает ладонью по столу, Эрл гордо кивает, а Чарли поднимает стакан.

— За новую главу, — тихо говорит она.

Мы пьем за это.

И когда разговоры снова набирают силу, я на секунду откидываюсь на спинку стула и просто смотрю.

Эта семья — хаос и красота в одном флаконе. Клубок упрямых сердец и открытых рук. Они яростно ссорятся, любят еще яростнее и никогда не бросают тех, кто им дорог. И друг друга тоже.

Когда я только приехал сюда, то не думал, что продержусь и неделю. Я носился со своей обидой размером с Техас, был уверен, что мне здесь не место, и твердо решил быть несчастным.

Но эти люди… они меня сломали.

Не осуждением. Не жалостью. Смехом, поддразниванием и вторыми шансами. Семейными ужинами, ранними подъемами и работой, после которой устаешь так, что уже не можешь себя накручивать.

А Чарли… черт, она распахнула меня настежь.

Я смотрю на нее через стол. Она смеется над чем-то, что сказала Шелби, запрокинув голову, и у глаз у нее собираются морщинки. Она красивая, чистая и дикая. Такая, перед которой мужчина замирает в благоговении.

Эрл толкает меня плечом.

— Ты похож на влюбленного, сынок.

— Так и есть, — тихо говорю я.

Он улыбается медленно, с пониманием.

— Значит, ты один из нас.

Ужин продолжается: добавки, истории о рабочем дне, а Эвелин подает десерт.

Когда посуду убирают и все начинают расходиться по своим углам, солнце уже опускается за амбар. Небо разрисовано розовым и золотым.

Чарли вкладывает ладонь в мою.

— Пойдем, — шепчет она. — Хочу тебе кое-что показать.

Она ведет меня мимо амбара, к изгороди над нижними пастбищами. Лошади пасутся, и их кожа поблескивает в угасающем свете. Она опирается на перекладину, а я встаю позади и кладу руки ей на плечи.

— Вот в чем все дело, — тихо говорит она. — Не в славе, не в имени и даже не в школе.

Я слежу за ее взглядом и смотрю на дом. Окна тепло светятся лампами, внутри движутся тени.

— Вот в чем все дело, — повторяю я.

Я глубоко вдыхаю и чувствую тяжесть обещания, которое хочу дать.

— Спасибо, что разделила это со мной. Здесь как дома. А у меня давно уже не было дома.

Ее глаза блестят в сумерках. Она прислоняется лбом к моему.

— Хорошо. Потому что утром ты дежуришь по хозяйству.

Я тихо смеюсь.

— Да, мэм. Ты тут главная.

Пять месяцев спустя