⚠️ ВНИМАНИЕ. СЦЕНЫ 18+

Настоящий текст является неофициальным переводом и размещен исключительно в ознакомительных целях. Все права на оригинальные произведения принадлежат их авторам и правообладателям. Читатель самостоятельно несет ответственность за скачивание, хранение, чтение и распространение данного материала. Использование перевода не освобождает от соблюдения законодательства Российской Федерации, включая нормы об авторском праве и ограничении доступа к материалам, содержащим элементы, предназначенные для лиц старше 18 лет.

— А как же завтрак? — спрашивает бабушка, пока я наполняю термос до краев.

— Сегодня некогда, бабуль. На полседьмого у меня назначено занятие по баррел-рейсингу. Тогда в восемь площадка освободится для Чарли. С ранчо «Бордман» привезут несколько молодых лошадей, чтобы она начала обучать их каттингу, — объясняю я.

— Мне все равно. Ты должна что-нибудь съесть, — настаивает бабушка.

Эвелин Шторм — глава нашей семьи. Они с дедушкой Эрлом переехали к нам, чтобы помочь папе управлять ранчо, когда тринадцать лет назад умерла наша мама Мириам. С тех пор они отошли от дел, но бабушка по-прежнему заведует домом, а дедушка увлекся рыбалкой, садом и курами.

Вздохнув, я хватаю со сковороды булочку и зажимаю ее зубами. Закручиваю крышку термоса, подставляю бабушке щеку для поцелуя и со всех ног вылетаю во влажное сентябрьское утро.

Не могу дождаться, когда закончится расширение. За последний год делить тренировочные площадки стало все сложнее, потому что клиентов у нас прибавилось. Мэтти, наша старшая сестра и управляющая ранчо, изо всех сил старается развести нас по времени. Но большинство наших с Чарли учеников — школьники, поэтому удобных часов остается не так уж много.

Чарли занимается объездкой и обучением молодых лошадей, а также начинающих всадников. Я работаю с лошадьми и наездниками, которым нужна специальная подготовка: гонки вокруг бочек, конкур, скоростная ловля теленка арканом и трюковая езда.

К счастью, Чарли может тренировать лошадей в любое время. Поэтому до окончания строительства она старается сосредоточиться именно на них.

Но сегодня я тороплюсь. Терпеть не могу спешку. Поэтому раздражаюсь еще до первого удара молотка.

Утро начинается отлично. Над ранчо «Уайлдхейвен Шторм» раскинулось ясное голубое небо Вайоминга. В воздухе пахнет прихваченной морозом травой и обжигающе горячим кофе из моей кружки. Круглый манеж расположен к востоку от главной арены. Достаточно близко к конюшням, чтобы я видела, кто приезжает и уезжает. И достаточно далеко, чтобы молодые лошади не шарахались от каждого грузовика на гравийной дороге. По крайней мере, так все должно работать.

Сегодня эта теория проходит проверку.

— Еще раз, — командую я и хлопаю в ладони, когда Сильвия заводит мерина на новый заход. — Подготовь его раньше. Не торопись перед входом в поворот.

Сильвия кивает, сосредоточенно поджав губы под козырьком шлема. Ей пятнадцать. Сплошные длинные конечности и юношеские амбиции. Ради ее нового коня родители, похоже, заложили половину фермы. Великолепный рыжий мерин, в котором пока слишком много энергии и слишком мало терпения. Но потенциал у него есть. И я точно смогу его раскрыть.

Они проходят схему легким галопом, из-под копыт взлетают облачка пыли. И в тот миг, когда Сильвия входит в поворот…

БАХ. БАХ. БАХ.

Мерин резко шарахается в сторону и вскидывает голову. Сильвия инстинктивно дергает поводья, сбивается с траектории и едва не вылетает из седла.

Какого черта это было?

— Тихо, тихо. Спокойно, Честнат, — зовет она дрогнувшим голосом.

Я резко оборачиваюсь на звук и стискиваю челюсти. Отбойный молоток снова грохочет так, что у меня зубы вибрируют.

— Ты в порядке? — кричу я.

Сильвия пожимает плечами. Щеки у нее покраснели.

— Кажется, да. А вот Честнату это совсем не понравилось.

— Еще бы, — бормочу я.

Поднимаю руку, показывая ей пройтись шагом, и с силой ставлю термос на перекладину ограды. Я имела дело с пугливыми, упрямыми и опасными лошадьми. Но еще не сталкивалась со строителями, которые посреди утра решили устроить ад между тренировочными площадками.

Я глубоко вдыхаю и пытаюсь снова сосредоточиться, но шум не стихает.

Он становится только громче.

Лязгает металл, ревут двигатели, воют сигналы заднего хода. Кто-то что-то кричит, но из-за грохота я не разбираю слов. Удары молотка продолжают разноситься по воздуху.

Мое раздражение превращается в настоящую ярость.

— Подожди здесь, — говорю Сильвии, уже отцепляя задвижку на воротах. — Я сейчас вернусь.

Я шагаю по утрамбованной земле, с каждым шагом сильнее впечатывая каблуки сапог в грунт. Чем ближе подхожу, тем яснее вижу происходящее. У ограды вкривь и вкось припаркованы четыре грузовика. Рядом тарахтит мини-погрузчик, стоит бетономешалка, а трое мужчин спорят над чертежом, разложенным на капоте одного из блестящих пикапов.

Отбойный молоток снова врезается в землю.

— Эй! — кричу я, поднимая руку и машу одному из рабочих. — Можешь на минуту выключить эту штуку?

Рабочий с отбойным молотком поднимает глаза, пожимает плечами и продолжает долбить.

Ну уж нет.

Я направляюсь прямо к нему и тычу пальцем в землю.

— Я сказала, выключи!

На этот раз он подчиняется, поднимает защитные очки и хмурится на меня, будто это я ему мешаю.

— Чего? — огрызается он.

— Что вы здесь делаете? — требую я.

Вперед выходит другой мужчина — постарше, покруглее, с неоновым жилетом, натянутым на животе. Он оглядывает меня с головы до ног и задерживает взгляд чуть дольше, чем следовало бы.

— Заливаем бетон под кормовые площадки, а Фрэнк бурит отверстия для креплений, — отвечает он.

— Креплений для чего? — спрашиваю я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Для секций ограды. Потом поставим загоны.

У меня внутри все обрывается.

— Загоны для чего?

Он вздыхает, будто объясняет недалекой.

— Для арены езды на быках.

Я смотрю на него.

А потом смеюсь. Резко и без капли веселья. Этот звук удивляет даже меня.

— Нет, — говорю я. — Ничего вы здесь не поставите.

Он хмурится.

— Прошу прощения?

— Арена для езды на быках должна быть с другой стороны новых конюшен, — отвечаю я, указывая на запад. — Подальше от тренировочных манежей. Подальше от лошадей. Подальше от детей.

Он складывает руки на груди.

— На чертежах указано не это.

— Я почти уверена, что именно это.

— А я почти уверен, что нет.

— Значит, у вас неправильные чертежи.

Он стискивает челюсти.

— Послушайте, дамочка…

Я подхожу ближе. Настолько, что ему приходится опустить на меня взгляд.

— Вам придется все перенести.

Теперь смеется уже он.

— Этого не будет.

— Будет, — холодно отвечаю я.

— Мы уже расчистили участок, — огрызается он. — Такие объекты нельзя просто взять и перенести.

— Прекрасно. Тогда здесь будет новая арена для верховой езды. Проблема решена.

Его лицо краснеет.

— Брайс хотел не этого.

Имя звучит веско и намеренно.

Брайс Рейнтри. Профессиональный наездник на быках. Парень моей сестры Чарли и новый деловой партнер ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Он, наш отец Альберт Шторм и Мэтти объединились, чтобы открыть здесь, в Уайлдхейвене, современную школу родео. Строительство Академии родео Рейнтри-Шторм началось в конце прошлой осени. Весной и летом работы шли полным ходом. Сначала появились дополнительные конюшни, кухня со столовой, жилые корпуса для учеников и несколько небольших домиков для сотрудников академии. Теперь подрядчики перешли к тренировочным объектам. В них входят большие крытые и открытые арены для езды на необъезженных лошадях, гонок вокруг бочек, ловли скота арканом и ранчо-дисциплин. А еще полностью оборудованная арена для езды на быках.

Стройка доставляет немало неудобств, но мы все терпели, как могли, и продолжали работать среди этого хаоса.

Я складываю руки на груди.

— Брайса здесь тоже нет. Он не видел, как моя ученица едва не вылетела из седла, потому что ваша бригада не умеет читать чертежи и планы.

Он пожимает плечами.

— Ваши ученики меня не волнуют. Моя задача — руководить бригадой и закончить работу.

— Закончить ее правильно, — резко поправляю я.

Он качает головой.

— Мы уже сделали дренаж и уложили основание. А Брайс хочет, чтобы арена для быков заработала первой.

— Отлично. Но вам все равно придется ее перенести.

— Мы не можем просто взять ее и переставить, как фигуру на шахматной доске.

— Тогда начинайте заново.

— Если мы это сделаем, — говорит он, повышая голос, — то отстанем от графика на целый месяц.

— Лучше бы этого не случилось.

Он прищуривается.

— Мне нужно поговорить с Брайсом.

— Брайс сейчас сидит на быке в Орегоне, — сладко отвечаю я. — Поэтому придется иметь дело со мной.

Он шумно выдыхает и наклоняется ближе, понижая голос, будто от этого его слова станут менее оскорбительными.

— Послушай, милая…

— Мисс Шторм.

Он моргает.

— Что?

— Можете обращаться ко мне «мисс Шторм».

На его лице что-то мелькает. Раздражение, расчет или понимание, что я не отступлю.

Он разочарованно выдыхает.

— Послушайте, мисс Шторм. Перенос сейчас задержит нас минимум на три недели и втрое увеличит расходы.

— Нет, не увеличит. Потому что это вы облажались. У нас есть договор, и я ожидаю, что вы выполните работу в пределах указанного бюджета и срока.

Он бормочет себе под нос:

— Гребаные женщины.

Но я все равно слышу.

Моя спина мгновенно выпрямляется.

Он снова смотрит на меня и резко произносит:

— Так это не работает. Я работаю на «Коннор Констракшн», а не на «Уайлдхейвен Шторм». И выполняю распоряжения своего начальника, а не ваши.

— Будет работать именно так, — отвечаю я. — И знаете почему?

Я разворачиваюсь и указываю через пастбище на крыльцо дома.

Там стоят Мэтти и бабушка Эвелин. Руки скрещены, спины прямые, взгляды прикованы к нам. Даже с такого расстояния я чувствую, как обостряется внимание Мэтти.

— Она управляющая этого ранчо и деловой партнер Брайса. А еще она помолвлена с Кейсоном Гэллоуэем, который управляет ранчо «Айронхорс».

Его кадык дергается.

— И, если мне не изменяет память, — продолжаю я, — в следующем месяце «Коннор Констракшн» должна начать многомиллионное расширение «Айронхорса». Верно?

На его лбу выступает пот. Он открывает рот, потом закрывает.

— Да, мэм.

— Будет очень жаль, — спокойно говорю я, — если нам придется сообщить им, насколько некомпетентно и неуважительно ведет себя ваша компания. Сомневаюсь, что ваш начальник обрадуется звонку от Холланда Ладлоу.

Холланд Ладлоу — миллиардер и владелец соседнего скотоводческого ранчо «Айронхорс». В прошлом году мы продали им четыреста гектаров земли, потому что Холланд решил заняться разведением чистокровных скаковых лошадей.

Между нами повисает тишина. Ее нарушают лишь далекое ржание лошадей и ровный гул работающей техники.

Наконец он коротко кивает.

— Я сделаю несколько звонков.

— Вот и сделайте. А пока остановите работу.

Он резко подает знак бригаде. Отбойный молоток замолкает. Бетономешалка прекращает вращаться.

Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем он успевает что-то добавить. Сердце по-прежнему колотится, а руки слегка дрожат от остаточного всплеска адреналина.

Когда я возвращаюсь к круглому манежу, Сильвия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Они закончили? — спрашивает она.

— Пока да. Ты отлично справилась, когда он испугался. Я тобой горжусь.

Она улыбается, и напряжение покидает ее плечи.

— Спасибо.

Я опираюсь на ограду и смотрю, как она ведет мерина шагом. Мой взгляд снова скользит к дому.

Мэтти слегка поднимает руку в знак одобрения. Бабушка кивает.

Я невольно улыбаюсь.

Пусть заливают бетон где угодно, пока помнят, на чьей земле стоят. Это земля Штормов. А если имеешь дело с землей Штормов, придется иметь дело и с женщинами Шторм.

Я поднимаюсь на последнюю ступень крыльца медленнее, чем нужно. Будто, растянув этот момент, смогу контролировать то, что случится дальше.

Я уехал с ранчо сразу после школы. Почти восемь лет назад. С тех пор возвращался ровно трижды. Первые два раза почти все время был пьян. Последний раз приезжал в прошлом году на неожиданную помолвку Кейсoна и Мейтленд Шторм.

Мы с Кейсоном росли вместе. Наши отцы были близкими друзьями. Почти каждое лето мы проводили вдвоем. После окончания учебы его отец привозил его с их фермы в Джексон-Хоуле в домик в горах Титон неподалеку от Уайлдхейвена, а я увязывался следом. Мы ходили по горам, рыбачили и просто проводили время вместе. Те недели остались одними из самых теплых воспоминаний моего детства. Кейсон уехал учиться в Техас и остался на юге до смерти отца. Потом вернулся домой и стал управляющим семейного ранчо «Айронхорс».

Когда я уезжал, никакого плана у меня не было. Я лишь знал, что должен оставить это место и груз ожиданий Холланда Ладлоу далеко позади. Первый год я колесил по соревнованиям родео. Переезжал из города в город, ловил бычков арканом и жил на жалкие призовые. А еще заливал себя дешевым пойлом и дешевыми женщинами. В конце концов я осел в Лас-Вегасе — месте, куда такие мужчины, как я, едут, чтобы потеряться. Перепробовал все работы, какие только мог предложить этот город: был стриптизером, крупье за столом для блэкджека и вышибалой в ночном клубе. Но поток дешевого алкоголя и женщин от этого не иссяк. Наоборот, только усилился, когда я начал искать способы посерьезнее, чтобы заглушить ненависть к себе. Черт, шесть из последних восьми лет остались лишь мутной чередой вечеринок, драк, выселений и ночей в камере. Все благодаря тому, что я пристрастился к запретному коктейлю Города грехов: наркотикам, алкоголю и сексу.

За огромными белыми колоннами возвышается дом. Три этажа колониального великолепия с белой отделкой, черные ставни вокруг высоких панорамных окон и крыльцо, на котором во время барбекю поместилась бы половина города. Дом, в котором я вырос. Дом, из которого сбежал. Дом, в который поклялся никогда не возвращаться.

Но вот я здесь.

Ладошка Руби теряется в моей руке. Ее пальчики маленькие, но сильные и сжимают меня, словно тиски. Она молчит. Слишком тихо для четырехлетней девочки, которая обычно без умолку болтает о лошадях, облаках в форме зайчиков и о том, сколько кур, по ее мнению, живет на ранчо. Длинные светлые волосы мягкими волнами спускаются по спине, сбоку аккуратно приколот коричневый бант.

За последние несколько месяцев я наловчился завязывать банты.

Она смотрит на дом, потом на меня.

Нижняя губа дрожит, а затем исчезает между зубами.

— А если я им не понравлюсь? — шепчет она.

Вопрос бьет меня прямо в грудь.

Я останавливаюсь. Просто замираю посреди крыльца, и старые доски скрипят под нашими сапогами. Ее коричневые ковбойские сапожки совсем новые. Я купил их, чтобы она почувствовала себя частью чего-то настоящего. Сейчас ее ноги стоят плотно вместе, будто она готовится принять удар.

Я приседаю перед ней, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Эй, — тихо говорю я, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри все дрожит. — Посмотри на меня, Рубс.

Она поднимает глаза. Большие, голубые, полные вопросов.

— Они тебя полюбят, — говорю я. — Обещаю.

Она хмурит брови.

— Откуда ты знаешь?

Потому что ты моя.

Потому что любой, у кого есть сердце, увидит ее и тут же влюбится. Как я, когда впервые взглянул на нее.

— Потому что тебя очень трудно не любить, — отвечаю я и ласково касаюсь пальцем ее носа.

Она еще крепче сжимает мою руку, будто рассчитывает, что я защищу ее от всего, что ждет за этими дверьми. Потом кивает. Едва заметно, но храбрость в этом движении чуть не ставит меня на колени.

Она опускает взгляд на одежду, разглаживает белый свитер с бантиками на рукавах, затем одергивает черно-коричневую клетчатую юбку.

— Я похожа на ковбойшу? — спрашивает она.

— Ага, — отвечаю я с улыбкой. — На самую красивую ковбойшу, какую я когда-либо видел.

Она кивает, все еще нервничая и прикусывая губу.

Я выпрямляюсь и подхватываю ее на руки, пока она не передумала и не бросилась обратно по ступенькам. Руби тихо ойкает от неожиданности, а потом инстинктивно обвивает руками мою шею и прижимается щекой к моей челюсти.

— Тебе здесь понравится, — шепчу я в ее волосы. — Лошади. Большой двор с качелями из покрышки. Домашнее печенье твоей бабушки.

— Бабушки? — переспрашивает она.

Я улыбаюсь.

— Ага. Она лучшая. Сама увидишь.

Я крепко обнимаю ее. Дольше, чем нужно, и сильнее, чем собирался, потому что мне это необходимо не меньше, чем ей. Потом ставлю ее на ноги, поправляю бант в волосах и глубоко вдыхаю.

Я поднимаю руку.

Стучу один раз.

Второй.

Звук разносится по крыльцу и проходит сквозь годы воспоминаний, которые я считал похороненными. Но, видимо, недостаточно глубоко.

Я слышу шаги еще до того, как дверь распахивается.

Мама, как всегда, заполняет собой весь дверной проем — маленькая, но несокрушимая. Присцилла Ладлоу. Серебристо-светлые волосы небрежно скручены на затылке, несколько прядей выбились и обрамляют лицо. На ней кремовый свитер и джинсы, на бедрах легкие следы муки. Будто мы застали ее посреди выпечки, и она машинально вытерла руки о штанины.

Сначала ее взгляд останавливается на мне, и на мгновение она замирает.

— Уэйлон! — вскрикивает она, и ее лицо озаряется, словно солнце пробилось сквозь грозовые тучи. Улыбка на ее губах полна чистой, ничем не сдерживаемой радости.

— Привет, мама, — говорю я.

Она тут же шагает вперед, уже поднимая руки, чтобы обнять меня.

— Что ты делаешь? Зачем стучишь в эту дверь? Это твой дом, ты же знаешь. Тебе не нужно…

Она обрывается на полуслове.

Ее взгляд опускается.

Крошечные ручки обхватывают мою левую ногу.

Руби выглядывает из-за меня, наполовину спрятавшись. Ее пальцы цепляются за джинсовую ткань моих брюк, словно за спасательный круг.

Мама склоняет голову. На ее лице мелькает растерянность, но быстро сменяется любопытством.

— Ну и кто же это у нас? — мягко спрашивает она, слегка приседая, чтобы не возвышаться над Руби.

Руби смотрит на меня, будто ждет разрешения.

Я осторожно вывожу ее вперед и кладу руки ей на плечи. И уже не понимаю, кто из нас дрожит сильнее.

— Мама, — хрипло произношу я, — это Руби.

Горло сжимается, и я с трудом сглатываю.

— Твоя внучка.

Слово тяжело повисает между нами.

Она несколько раз моргает, осмысливая услышанное, а потом резко прижимает ладонь ко рту. Ее взгляд снова поднимается ко мне. Глаза распахиваются и мгновенно наполняются слезами.

— Моя кто? — выдыхает она.

— Она моя, — отвечаю я, и голос ломается.

Мне приходится замолчать, вдохнуть и взять себя в руки, прежде чем продолжить.

— И нам… — Я качаю головой, заставляя себя произнести правду. — Нам негде жить.

Она часто моргает, но слезы уже катятся по щекам.

— Здесь? — тихо спрашивает она, словно боится, что неправильно поняла меня.

Я коротко киваю.

— Можно мне вернуться домой, мама?

Она не колеблется ни секунды.

Из ее груди вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину смех. Она бросается ко мне и обнимает так крепко, что я чувствую это до самых костей. Руби оказывается зажата между нами. Сначала пугается, а потом начинает хихикать, когда ее тоже втягивают в объятия.

— Ох, мой малыш, — плачет мама. — Ох, Уэйлон.

Она отстраняется, но продолжает держаться за меня. Потом смеется сквозь слезы и опускается на одно колено перед Руби.

— Ну, здравствуй, Руби, — произносит она дрожащим, но теплым голосом. — Похоже, я твоя бабушка. Меня зовут Присцилла, но можешь называть меня Нана.

Руби внимательно смотрит на нее, по-настоящему изучает, а потом поднимает глаза на меня.

— Нана? — повторяет она.

Мама кивает, и ее глаза сияют.

— Если тебе нравится.

Руби обдумывает это, а потом робко улыбается.

— Хорошо, — говорит она. — Нана.

Мама прижимает ладонь к груди, словно сердце вот-вот вырвется наружу.

— Ох, — шепчет она. — Боже мой. Сколько тебе лет, милая?

Руби показывает три пальца.

— Ничего себе, тебе три годика? — шепчет мама и встречается со мной взглядом.

Я вижу, сколько вопросов кружится у нее в голове. Почему она узнает о девочке только сейчас? Где мы жили? Где ее мать?

— Четыре, — поправляю я, глядя на свою девочку. — Помнишь, на прошлой неделе у тебя был торт на день рождения?

— А, точно. Теперь мне вот столько, — говорит она и поднимает еще один палец.

— Ух ты. Какая большая, — хвалит мама.

Позади нее кто-то прочищает горло.

— Присцилла?

Я поднимаю взгляд.

В глубине дома стоит мой отец. Высокий, широкоплечий, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, как всегда. Сначала его лицо ничего не выражает, но потом взгляд опускается на Руби.

Что-то меняется, и я выпрямляюсь, сильнее прижимая к себе дочь.

— Уэйлон, — медленно произносит он.

— Поп, — отвечаю я.

Он подходит ближе и останавливается в нескольких шагах. Его проницательный взгляд оценивает происходящее, а потом снова останавливается на Руби.

— Кто это?

Я внутренне напрягаюсь.

— Это Руби, — говорю я, кладя ладонь ей на плечо. — Моя дочь.

Его брови едва заметно поднимаются.

— Твоя дочь? — повторяет он.

Я киваю.

Он смотрит мимо меня, туда, где стоит мой грузовик, набитый всеми нашими вещами. Я всю ночь вел его из Вегаса.

— А ее мать? — спрашивает он.

— Ушла, — отвечаю я.

Видимо, что-то в моем тоне заставляет его отложить остальные вопросы. Он снова опускает взгляд на Руби, которая смотрит на него с ожиданием.

— Что ж, — говорит он и протягивает ей руку, — я Холланд Ладлоу. Полагаю, это значит, что я…

— Деда? — неуверенно подсказывает мама.

Он улыбается.

По-настоящему.

— Да, — отвечает он. — Думаю, подходит.

— Очень приятно, Деда, — вежливо говорит Руби, а потом бросается вперед и обхватывает его ноги.

Я смотрю, как мой железный отец тает прямо на глазах.

— Мне тоже очень приятно познакомиться, Руби.

Мама легонько стучит папу по груди, и он отступает.

— Заходите. Вы наверняка хотите пить. Я только что приготовила свежий лимонад.

Руби поднимает на меня глаза, спрашивая разрешения, и я подмигиваю. Тогда она берет мамму за руку и идет следом мимо отца в дом.

И вот так дом, куда я поклялся никогда не возвращаться, распахивает двери перед нами обоими.

Когда мы идем следом, я встречаюсь взглядом с Попом. В нем неодобрение. Или разочарование. Что бы это ни было, мне придется проглотить гордость и выслушать все, что он захочет мне высказать. Потому что Руби заслуживает большего, чем убогая однокомнатная квартира в сомнительном районе Вегаса и отец, который всю ночь перебивается случайными заработками, а днем отсыпается.

Это наш шанс начать заново. И ради нее я стерплю любое дерьмо, которым он решит меня накормить.

Я сгребаю последние остатки навоза в тачку, когда ноги наконец начинают дрожать.

Не той приятной дрожью после тяжелой тренировки. Это усталость до самых костей, когда болит все тело. Такая накатывает, если день начался до рассвета и ни разу не замедлился. Даже дух перевести или съесть бутерброд не успела.

Мне нравятся все перемены, которые происходят на ранчо. Еще совсем недавно наше будущее выглядело мрачно. Мы едва сводили концы с концами, а Мэтти удерживала хозяйство на честном слове и упрямстве. Теперь у нас появляются новые клиенты, стойла заняты, а в следующем году откроется новая школа родео. Все перевернулось с ног на голову. Но стремительный рост приносит свои проблемы, и сегодняшний день — отличный тому пример.

Нам отчаянно не хватает рабочих рук.

Папа и Мэтти направляют новые доходы на давно необходимый ремонт, замену старого оборудования, строительство дополнительных стойл для постоя и покупку животных для племенной программы. А основная нагрузка ложится на нас с Чарли и Кейбом.

На секунду я опираюсь на вилы и глубоко вдыхаю носом. Знакомый запах сена, лошадей и пота окутывает меня, словно старое уютное одеяло. Под потолком гудят лампы, заливая конюшню мягким желтым светом. В нем даже самые грязные стойла кажутся умиротворенными.

Почти.

Чарли тащит шланг по бетонному проходу, и вода шлепает по полу.

— Последняя, — говорит она, и голос отдается эхом. — Слава богу. У меня топливо кончилось окончательно.

Кейб смеется с другого конца конюшни, уже открывая ворота, чтобы вывести последнюю кобылу.

— Да у тебя бак никогда и не был полным.

— Да пошел ты, — бурчит Чарли. — Я в любой день с тобой справлюсь. Даже на пустом баке.

Я невольно фыркаю и выкатываю тачку в прохладный вечерний воздух. Небо уже наливается густым фиолетовым цветом после заката. По нему сразу понимаешь, насколько поздно. В животе урчит так, будто он лично на меня обиделся.

Половина восьмого. Мне не нужно смотреть на часы. Бабушка зажгла свет на крыльце полчаса назад.

И я прекрасно знаю, что это значит.

Она будет недовольна.

Мы заканчиваем в отработанном молчании: кормим, проверяем воду, запираем ворота. Все делается на автомате. Мы трое двигаемся вокруг друг друга, не мешая. Когда наконец идем по гравию к главному дому, у меня ноют руки и сводит плечи.

Запах бабушкиного мясного рулета накрывает нас, едва мы поднимаемся на крыльцо.

Чарли стонет.

— Надеюсь, нам оставили.

— Конечно, — весело отвечает Кейб. — Бабушка знает, как я люблю ее мясной рулет. А поскольку я ее любимый внук, она никому не позволит доесть все без меня.

— Она накрывает на стол ровно в семь, — говорю я, распуская волосы и проводя пальцами по влажным спутанным прядям. — Мы опоздали на полчаса. И вы знаете правило: если в семь твоя задница не сидит за столом, никто ничего не гарантирует.

— Ну, — протягивает Чарли, — мы бы закончили вовремя, если бы ты не решила устроить перепалку с подрядчиком и не сбила нам весь график.

Я бросаю на нее взгляд.

— Это заняло максимум пятнадцать минут. И вообще, он сам начал.

Кейб усмехается.

— Я слышал. Господи, помоги тому бедняге.

Задняя дверь скрипит, когда мы входим. Запах ужина обрушивается на меня со всей силой: мясной рулет, картофель, подлива, кукурузный хлеб. Теперь желудок уже по-настоящему болит.

Из столовой доносится голос бабушки:

— Семь часов значит семь часов. Не полседьмого. Не четверть восьмого. И не «когда вам вздумается».

— Я возьму вину на себя, — говорю я, уже направляясь к раковине. — Я старшая.

— Нет, — кричит мне вслед Чарли.

— Сегодня я себя так чувствую.

Я оттираю руки у кухонной раковины, и грязь уходит в слив. Бабушка продолжает ворчать себе под нос. Чарли и Кейб исчезают в коридоре по пути в ванную, споря, кто первым доберется до раковины.

— Прости, бабушка, — тихо говорю я. — Мы потеряли счет времени.

Она фыркает, но не смотрит на меня.

— Время не теряется. Теряются люди.

Так она говорит, что простила нас.

Я вытираю руки и беру со стойки миску с кукурузным хлебом.

— Давай помогу.

Она разрешает мне понести миску и ведет к столу. В столовой уже полно народу. Папа сидит во главе стола, рядом дедушка. Напротив — тетя Айрин и дядя Бун. На другом конце Мэтти, а рядом с ней Кейсон. Тарелки наполовину пусты, разговор уже идет.

Когда мы с бабушкой входим, все поднимают головы.

— Вы опоздали, — говорит дедушка.

— Знаю, — отвечаю я. — Опоздали и умираем от голода.

— Лошади не всегда соблюдают наше расписание, дедушка, — мягко замечает Мэтти.

Через мгновение появляются Чарли и Кейб. Бабушка снова начинает ворчать, пока мы накладываем еду.

Первые несколько вилок я почти не чувствую вкуса и даже не притворяюсь, что собираюсь есть медленно.

— Знаете, — говорю я с набитым картошкой ртом, — будь у нас побольше помощников, мы, может, хоть иногда заканчивали бы вовремя.

Бабушка издает одобрительный звук.

— Я этим занимаюсь, — отвечает Мэтти. — Теперь, когда жилые корпуса готовы, я начинаю собеседования. На следующую неделю уже назначила несколько.

Это сразу привлекает мое внимание.

— Правда?

Она кивает.

— Ага. Я хочу полностью укомплектовать ранчо ковбоями, работниками ранчо, специалистами по лошадям и работниками конюшен до того, как мы с Брайсом начнем набирать людей в Академию родео.

— Мы можем себе это позволить? — спрашивает Чарли. — Пока академия еще не открылась и не приносит нормальный доход?

Мэтти кивает.

— Благодаря дополнительным тренировкам, которые вы двое взяли, новым лошадям на постое с этой весны и авансам за случку в этом сезоне, думаю, справимся. Для начала возьмем немного. Четырех человек сейчас и, надеюсь, еще четырех или пятерых после Нового года.

— Не верится, что мы наконец до этого дошли, — говорю я.

Последние несколько лет были тяжелыми. Но мы пережили бурю, потому что держались вместе и не сдавались.

— Да. И когда штат будет набран, вас с Чарли освободят от ежедневных работ по хозяйству.

Мы с Чарли переглядываемся через стол.

С надеждой. Недоверием. И легкой насмешкой.

— От работы по хозяйству никто и никогда не освобождается полностью, — говорит Чарли.

Мэтти улыбается.

— Это правда. Но мы хотим нанять достаточно людей, чтобы вы двое не вкалывали весь день на тренировочных площадках, а потом еще и чистили стойла.

Я немного расслабляюсь. Тяжесть в груди становится чуть легче.

— Было бы неплохо.

За столом снова устанавливается уютный ритм: звякают приборы, негромко звучат голоса. Я рассказываю всем о стычке с подрядчиком, и раздражение вновь закипает во мне.

— Он разговаривал со мной как с дурой, — говорю я. — Будто я понятия не имею, о чем говорю.

Чарли кивает.

— Сегодня днем Брайс говорил с владельцем компании.

Я замираю.

— Правда?

— Ага. Оставил ему сообщение, а тот перезвонил Брайсу после выступления. Оказывается, они с бригадиром друг друга неправильно поняли. Бригада работала по раннему варианту, а не по окончательным чертежам.

Моя вилка застывает на полпути ко рту.

— Ты шутишь.

— Нет. Владелец долго извинялся. Признал, что произошла путаница. Пообещал все исправить и не выбиться из графика.

Я тихо смеюсь.

— Забавно. Перед Брайсом они раскаиваются и извиняются, а со мной спорят и разговаривают свысока.

Чарли ухмыляется.

— Хочешь, я попрошу уволить бригадира?

Мне приходится на секунду задуматься.

— Нет, — отвечаю я, качая головой. — У него наверняка есть семья. Не хочу, чтобы он потерял работу.

Я вздыхаю и ковыряю еду вилкой.

— Просто мне не понравилось, как он со мной разговаривал.

Кейб пожимает плечами.

— Старая ковбойская манера. Злобные старые ублюдки со всеми так разговаривают.

Я резко вскидываю голову.

— Он назвал меня гребаной женщиной.

Кейб ухмыляется.

— Но ты и есть гребаная женщина.

Я хватаю остаток кукурузного хлеба и швыряю в него.

Он со смехом уклоняется.

— Просто так ворчат старые брюзги. Наверняка то же самое бурчит себе под нос, когда спорит с женой.

Я закатываю глаза.

— Это не значит, что им можно так говорить.

— Нет, мэм, не значит, — произносит папа. — И если он повторит это еще раз, Брайсу не придется его увольнять. Я сам выведу его с нашего ранчо.

Я улыбаюсь ему, а он подмигивает.

— Кстати о старых ублюдках, — говорит Кейсон, ставя стакан на стол, — Холланд сегодня был вне себя.

Мэтти приподнимает бровь.

— Почему? Что случилось?

— Его сын вернулся домой.

Все внутри меня замирает.

— Уэйлон? — спрашиваю я. — Вернулся… насовсем?

Кейсон пожимает плечами.

— Я весь день был в городе, разбирался с вопросами по зонированию. Когда вернулся в офис, Холланд был не в духе. Сказал, что Уэйлон объявился, но подробностей не сообщил, а я не стал спрашивать. Решил дать ему время успокоиться. Я написал Уэйлону, и сегодня вечером мы идем выпить пива. Там все и выясню.

Взгляд Чарли скользит ко мне. Острый и любопытный.

Я ощущаю его между лопаток, словно чужую ладонь. Она задает мне вопросы об Уэйлоне Ладлоу с прошлой осени. С тех пор как увидела мою реакцию на него на помолвке Мэтти и Кейсона. Только наша младшая сестра Харли, которая недавно начала последний курс в Университете Вайоминга, знает, почему я так презираю блудного наследника «Айронхорса».

И по выражению лица Чарли я понимаю: слишком долго я уходила от этого разговора.

Теперь уклониться уже не получится.

Густой теплый аромат ростбифа наполняет дом. Такой запах возвращает в детство и напоминает: ты дома, хочешь того или нет.

Я сижу за длинным дубовым столом, за которым ел все детство. Руби устроилась рядом на детском сиденье, которое мама наверняка достала из кладовой. Ее ножки болтаются под столом, а ступни в носках беспорядочно стучат по стулу. Я невольно улыбаюсь, несмотря на тяжесть в груди.

Мама ходит от плиты к столу, расставляя блюда. Будто всю жизнь проделывала это каждое воскресенье. Насколько я помню, так и было. Тонко нарезанный ростбиф блестит от сока. Картофельное пюре взбито до гладкости и щедро сдобрено маслом. Стручковая фасоль мягкая, но не разваренная. В небольшой миске тушеная капуста с резким запахом и легкой кислинкой уксуса. Корзинка с булочками накрыта тканевой салфеткой, чтобы не остывали.

Поп сидит во главе стола, сложив руки перед собой. Спина прямая, как столб ограды. С тех пор как мы сели, он почти ничего не сказал. Ему и не нужно. Я чувствую на себе его взгляд.

Напряжение густое, как патока. Мама старательно его не замечает, а Руби, похоже, и правда ничего не чувствует.

Я начинаю накладывать Руби еду. Осторожно разрезаю мясо на кусочки, достаточно маленькие, чтобы она не подавилась. Не задумываясь, раскладываю их аккуратными кучками. Так же, как последние месяцы делал за ужинами из коробок с едой навынос. Рассеянный, уставший, пытающийся все делать правильно, потому что подсказать было некому.

Руби наблюдает за мной с предельной серьезностью.

— Все? — спрашивает она.

— Почти, кроха, — отвечаю я, откладывая нож и переходя к овощам. Накалываю одну фасолину, вторую, третью и кладу рядом с мясом. Потом так же накладываю капусту, не обращая внимания на подкатывающую к горлу тошноту. В детстве я ненавидел капусту. Да и сейчас не особенно люблю.

Руби морщит нос.

— А это что?

— Стручковая фасоль и капуста.

— Я такое не люблю.

Вилка отца замирает на полпути ко рту. Мама тихонько улыбается, делая вид, будто не слушает, хотя слушает каждое слово.

Я сохраняю спокойный тон.

— Ты их еще не пробовала.

Она смотрит на капусту так, словно та может ее укусить.

— Она противная, зеленая и мягкая.

— Немного мягкая, — соглашаюсь я. — Но полезная. В ней есть все, что поможет тебе вырасти большой и сильной.

— Мне нравится быть маленькой.

Отец фыркает, хватает стакан воды и делает большой глоток.

— Ты же не хочешь навсегда остаться маленькой?

Она с энтузиазмом кивает, и мне приходится прятать усмешку.

— Ладно. Договоримся так. Ты съедаешь по три кусочка фасоли и капусты. Без жалоб. Тогда получишь десерт.

Она тут же вскидывает глаза.

— Десерт?

Мама ласково улыбается.

— Я испекла яблочный пирог. Говорят, лучший во всем округе.

Рот Руби складывается в маленькую букву «о».

— С мороженым?

— Если съешь ужин и все попробуешь, как попросил папа, — отвечает Мама.

Руби задумывается, переводя взгляд с меня на тарелку.

— Три кусочка?

— Три, — подтверждаю я. — Никогда не узнаешь, что тебе нравится, а что нет, пока все не попробуешь.

Отец подается вперед.

— Он прав. Я думал, что не люблю сладкую картошку, пока не попробовал. Теперь она моя любимая.

— Картошка не бывает сладкой, глупенький, — говорит Руби.

— Так называют оранжевую и фиолетовую картошку, — объясняю я.

Ее глаза округляются.

— Бывает оранжевая и фиолетовая?

— Еще как. У меня в огороде растет. Завтра поможешь мне выкопать несколько клубней, и мы приготовим их к ужину… если съешь фасоль и капусту, — предлагает Мама.

Сердце у меня падает. За свою короткую жизнь Руби почти не видела разнообразной еды. Последние месяцы мы питались готовой едой и дешевыми закусками. И одному Богу известно, чем она жила до этого. Теперь, когда готовкой заправляет Присцилла Ладлоу, ее маленький организм наконец получит все необходимое.

Руби накалывает фасолину и подносит к губам, будто готовится к битве. Отправляет ее в рот и медленно, старательно жует.

— Один, — объявляет она.

— Умница, — хвалит мама.

Руби съедает еще две, корча рожицы, но не жалуясь. Потом поворачивается к капусте, медлит и наконец откусывает.

— Все, — говорит она после третьего кусочка и пожимает плечами. — Готово.

— Ну и как тебе? — спрашиваю я.

— Фасоль ничего, но мягкое мне не нравится.

— Справедливо, — отвечаю я. — Но ты попробовала, как большая девочка. Я тобой горжусь.

Отец прочищает горло.

— Для твоего папы всегда действовало то же правило, — произносит он хрипло. — Три кусочка. И без нытья.

Я смотрю на него. Наши взгляды встречаются, и на короткое мгновение прошедшие годы исчезают. Мне снова восемь. Я упрямый, голодный и уверен, что капустой меня наказывают.

— Да, — тихо отвечаю я. — Помню.

Ужин продолжается почти нормально. Руби без умолку рассказывает о лошадях, которых мы видели днем. Больше всего ей понравилась та, у которой на носу было белое пятно. Мама слушает так, словно ничего важнее в мире нет. Кивает и задает вопросы. Отец ест размеренно, изредка добавляя замечания или поправляя ее рассказы о лошадях. Эти подробности совершенно непонятны четырехлетней девочке, но Руби принимает каждое его слово за непреложную истину.

Я ем мясо с картофелем, почти не чувствуя вкуса. Плечи расслабляются только тогда, когда Руби просит еще одну булочку, а мама передает ей.

Когда тарелки убраны, подают десерт. Мама приносит яблочный пирог с золотистой слоеной корочкой. Начинка слегка пузырится сквозь плетеный верх. Она кладет кусок на тарелку Руби и добавляет большой шарик ванильного мороженого. Глаза девочки широко распахиваются.

— Это лучший ужин на свете, — заявляет Руби.

Я улыбаюсь, но узел в груди затягивается сильнее, когда вижу выражение лица матери. Нежное, со слезами на глазах. Она уже привязалась.

Съев половину пирога, я прочищаю горло.

— Кейсон хочет вечером встретиться и выпить пива.

Поп резко переводит на меня взгляд.

— Сегодня?

— Да, — отвечаю я. — Хочет сходить в таверну «Десять очков».

Он прищуривается.

— Думаешь, разумно куда-то идти сегодня?

— Мы не собираемся сидеть до закрытия, отец. Просто выпьем по кружке или две. Поговорим.

Мама отвечает без промедления:

— Мы с отцом с радостью посидим с Руби.

Руби переводит взгляд с одного на другую.

— Я останусь здесь с Наной и Дедой?

— Если ты не против, — отвечаю я.

Она знает их всего полдня. То, что она называет их бабушкой и дедушкой, делает их менее чужими.

Руби расплывается в улыбке.

— А можно мы наденем пижамы и будем смотреть мультики?

Мама сияет.

— Я буду только рада.

Потом ее огромные голубые глаза снова обращаются ко мне.

— Ты вернешься?

Она спрашивала об этом каждый раз, когда я уходил на работу. Каждый раз, когда исчезал из ее поля зрения последние два месяца. Будто боялась, что я выйду за дверь и больше не вернусь. Как ее мама.

Черт. Может, мне не стоит уходить.

— Я всегда буду возвращаться, кроха. К тому же утром мы пойдем кататься верхом, помнишь?

Она заметила лошадей на пастбище, едва мы свернули к воротам «Айронхорса». С тех пор, как я начал собирать вещи, она только о лошадях и говорит. Я объяснил, что мы переезжаем на ранчо. В место, где живут коровы, лошади и настоящие ковбои. И она заставила меня пообещать, что я научу ее ездить верхом.

Когда ужин заканчивается, Мама и Руби вместе уходят на кухню. Руби тащит по полу один из высоких стульев, чтобы дотянуться до раковины. Их голоса доносятся до стола. Мама объясняет, а Руби повторяет за ней каждое слово.

Мы с Папой устраиваемся в гостиной. Стоит нам остаться вдвоем, как воздух меняется. Он садится в кресло, упираясь ладонями в колени. Я опускаюсь на диван и кладу локти на бедра. И жду.

— Давай, — говорю я. — Знаю, тебе не терпится устроить мне допрос. Так что покончим с этим.

Он долго изучает меня.

— Думаешь, сегодня стоит идти выпивать?

Я напрягаюсь.

— Я же сказал, выпью всего пару кружек пива.

— Пару, — повторяет он.

— Да.

— С учетом всего происходящего?

— Чего именно?

— Всего. Особенно той маленькой девочки на кухне.

Я выпрямляюсь.

— У меня все под контролем.

Папа не повышает голоса. Ему никогда не приходится.

— Ты уверен, сын?

Я резко выдыхаю.

— Я не собираюсь напиваться, когда мне нужно заботиться о Руби.

— Я этого не говорил.

— Но намекнул.

— Я задал вопрос.

Провожу рукой по волосам.

— Все будет нормально. Я иду с Кейсоном.

Он коротко кивает.

— Верно.

Внутри у меня все сжимается. Моего слова недостаточно, зато Кейсона он, конечно, считает надежным.

Он откидывается на спинку кресла.

— А теперь расскажи, почему мы с твоей матерью узнаем о внучке лишь в тот день, когда она появляется на нашем пороге.

Вот и оно.

Я оглядываюсь на кухню, откуда доносится смех Руби. Челюсть сводит от напряжения.

— Обязательно делать это сейчас? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к нему.

— Думаешь, мы не заслуживаем объяснений? — спрашивает он. — Восемь лет, Уэйлон. Восемь лет, а потом ты внезапно появляешься с четырехлетним ребенком, о котором никогда не упоминал. Ни жены, ни девушки рядом. Кто ее мать? Где она?

Я не хочу ничего ему рассказывать. Каждый инстинкт требует замкнуться, уйти от ответа и выйти из комнаты. Но мне нужно это место. Нужна работа. А главное, Руби нужна стабильность.

Поэтому я с трудом проглатываю гордость.

— Ее мама танцовщица, — говорю я, глядя ему в глаза. — В Вегасе.

Он кивает. Взгляд говорит за него. Ну конечно.

— Мы провели вместе выходные, — продолжаю я. — Из тех, после которых почти ничего не помнишь. Я даже не знал, настоящее ли у нее имя. И мне было плевать.

— А потом?

— А потом спустя четыре года она появилась у меня, — говорю я. — Пришла в мою квартиру с Руби.

Я замолкаю, стискивая челюсть при воспоминании о том дне.

— Она выглядела ужасно, — продолжаю я. — Обе выглядели. Будто неделями не мылись. Грязные. Голодные.

С кухни едва слышно доносится голос Мамы. Я замолкаю, чтобы убедиться, что Руби меня не слышит. Когда она начинает подпевать Маме, я заставляю себя продолжить.

— Она сказала, что Руби моя. Рассказала, что их давно выселили. Я позволил им помыться и накормил.

Лицо папы каменеет.

— И ты ей поверил?

— Было чертовски очевидно, что они жили не в «Ритце», отец, — огрызаюсь я.

— Я спрашиваю, поверил ли ты, что Руби твоя?

— Нет, — признаюсь я. — Сначала нет. Но я не мог их выгнать. У нее была ломка, папа. Я же видел. Она дрожала. Обливалась потом.

— Она была наркоманкой, которую ты даже не знал.

Я качаю головой.

— Когда мы познакомились, она такой не была. Она была милой и веселой…

— И стриптизершей.

Я резко смотрю на него.

— Какое удобное осуждение. Впрочем, ты всегда отлично умел судить других, верно?

Ноздри у него раздуваются, но он не возражает.

— Танцы были лишь ее работой. Не всем достается стабильная жизнь. Люди делают все возможное, чтобы выжить. Это не делает их плохими или хуже других, — говорю я. — Я не знаю, какие демоны ее мучили. Но демоны есть у каждого из нас. За эти четыре года с ней случилось что-то, что затянуло ее во тьму. Но она любила Руби. Я это видел. Она была больна и сделала единственное, что умела. Привела ее ко мне. Попросила о помощи.

— И что ты сделал?

— Отдал ей все деньги, которые были в кармане, — признаюсь я. — Она сказала, что тогда я могу оставить Руби у себя. Дождалась, пока та уснет, и ушла. Я слышал сквозь стены, как она рыдает, убегая по улице.

Он резко вскакивает.

— Ты с ума сошел? Просто забрал к себе ребенка какой-то незнакомки?

— Я забрал своего ребенка, — огрызаюсь я, тоже поднимаясь. — Тогда я еще не знал наверняка. Хотя, черт, может, и знал. Чувствовал.

Между нами повисает густая, наэлектризованная тишина.

— Я отвез нас в клинику и сделал анализ, — продолжаю я уже тише. — У нас взяли мазки. И какой сюрприз… она действительно моя.

Потрясенный отец опускается обратно в кресло.

— Я понял, что должен привести свою жизнь в порядок, — говорю я. — Не мог больше работать по ночам в казино. Не мог оставлять ее с соседкой, которую почти не знал. Это не жизнь. По крайней мере не для нее.

— Поэтому ты приехал сюда, — говорит папа.

— Я вернулся домой, — поправляю его. — Я прошу работу, а не подачку. Буду убирать лошадиное дерьмо, если придется. Мне просто нужно безопасное место для дочери.

Он долго смотрит на меня. Потом коротко кивает.

— Мы это обсудим, — говорит он. — Уверен, Кейсон что-нибудь для тебя найдет.

Я выпускаю задержанный воздух.

Из кухни доносится голос Руби и топот ее босых ног в коридоре.

— Деда! Папа! Идите сюда! Нана сказала, я очень хорошо справилась!

Он встает и идет на ее голос.

— Не сомневаюсь, орешек, — отзывается он.

Орешек. Уже больше семнадцати лет я не слышал от него этого ласкового прозвища. И оно пронзает меня насквозь.

Я еще несколько мгновений сижу неподвижно. Грудь сдавливает, сердце колотится. Все прошло лучше, чем я ожидал. Я был уверен, что он заставит меня унижаться. И я бы стал.

Это убило бы меня, но я все равно это сделал бы.

Кухня пахнет ванилью, теплыми персиками и лимонным средством для мытья посуды. Вкус персикового коблера все еще остается на языке. День закончен. Я устала, живот полон, но это не значит, что можно пропустить последнюю вечернюю обязанность. У нас после еды никто не разбегается. Бабушка и тетя Айрин готовят. Мы едим, а потом вместе убираем.

Я стою у раковины рядом с бабушкой. Рукава закатаны, ладони скользкие от пены. Чарли ополаскивает посуду и ставит ее сушиться, звеня тарелками чуть громче необходимого. Мэтти вытирает столешницы и плиту. Она двигается с отточенной годами сноровкой человека, который всегда за все отвечал, хотел того или нет.

В этом есть что-то приятное. В самом ритуале. Папа, дедушка и дядя Бун устраиваются перед телевизором с чашками кофе. Кейб и Кейсон убирают со стола и приносят нам посуду, а мы быстро со всем расправляемся.

Много времени это не занимает. Мы работаем как отлаженный механизм.

Когда Кейсон появляется в дверях кухни, Мэтти инстинктивно тянется к нему. Словно магнит к стали. Высокий. Красивый. Сексуальный. Настоящая сталь.

— Уэйлон только что написал, — непринужденно говорит Кейсон. — Съезжу за ним.

Его имя падает между нами, словно разбитая тарелка.

Я не отрываю взгляда от стакана в руках и тру его сильнее, чем нужно. Шум воды заглушает звон в ушах. Чарли замирает рядом, не закончив вытирать тарелку. Потом продолжает, будто ничего не заметила.

— Наверное, вернемся поздно, — добавляет Кейсон, притягивая Мэтти к себе.

Он нежно ее целует, и я немного таю. Он так ей подходит. Так легко чувствует себя рядом с нами. Теперь он один из нас. Часть семьи. Часть этого дома. Часть ее.

— Я позвоню пожелать спокойной ночи, — говорит он.

— Будь осторожен, — отвечает Мэтти, улыбаясь ему. — И не натвори глупостей.

Он тихо, тепло смеется.

— Я никогда их не творю.

Чарли что-то бормочет себе под нос и изображает рвотный позыв.

Я бросаю на нее косой взгляд.

— Да замолчи. Вы с Брайсом ничуть не лучше. Может, даже хуже.

— Неправда! В Брайсе нет ни капли этой сентиментальной чепухи, — отвечает она и брызгает в меня водой.

Кейсон целует бабушку в щеку, улыбается Чарли, кивает мне и уходит. Входная дверь закрывается. Его сапоги глухо стучат по ступеням. Заводится машина, и звук мотора растворяется в ночи.

После этого мы быстро заканчиваем. Тарелки сложены. Плита сияет. На кухне тихо.

— Ну что ж, — говорит Чарли, потянувшись к бутылке вина на столешнице. — Пора проводить эту неделю.

Я смотрю на нее.

— Сегодня я слишком устала.

— Для пятничного вина невозможно слишком устать, — мгновенно отвечает она, уже вытаскивая пробку.

Бабушка отворачивается от раковины.

— Отдыхайте, девочки. А я пойду посижу со своим мужчиной, — говорит она, махнув рукой в сторону задней двери. — Ноги просто отваливаются.

Эвелин Шторм — настоящая сила природы. Все эти годы она была нашей опорой, но теперь стареет и двигается немного медленнее.

Она заслужила отдых.

Когда мы выходим наружу, холод обрушивается на нас всей тяжестью. Воздух резкий и чистый, пахнет сеном и дымом из трубы. Яркие звезды густо рассыпаны по небу.

Мы с Чарли садимся на качели, и цепи тихо скрипят. Я натягиваю ворот свитера до подбородка и устраиваюсь поудобнее. Мэтти включает газовый камин. Пламя с шумом вспыхивает и согревает наши ноги.

Чарли разливает вино и протягивает каждой по бокалу. Я делаю большой глоток.

— Итак, — небрежно произносит она, словно говорит о погоде, — Уэйлон Ладлоу.

Я стону.

— Нет.

— Еще как да, — отвечает она. — Мы не станем это пропускать.

— Пропускать что? — спрашивает Мэтти.

Чарли фыркает.

— Ты не видела ее лицо за ужином, когда Кейсон упомянул его имя?

— Какое лицо? — спрашиваю я.

— Такое, будто ты собиралась совершить преступление.

Я сверлю ее взглядом.

— Ты все преувеличиваешь.

— Я наблюдательная, — возражает она. — Точно такое же лицо у тебя было на помолвке Мэтти.

Я замираю и чувствую, как спина становится неестественно прямой.

Мэтти озадаченно смотрит на нее.

— Какая реакция?

Черт.

Чарли указывает на меня.

— Вот эта. Именно такая. Будто ты его ненавидишь. Нет, хуже. Будто хочешь разорвать голыми руками.

Я ерзаю на качелях, и дерево впивается в бедра.

— Я его не ненавижу.

— Вот это, — ласково произносит Чарли, — ложь.

— Не ненавижу. Просто он мне не нравится.

— На каком-то глубинном уровне, — добавляет она. — А это уже больше, чем просто неприязнь.

Мэтти внимательно изучает меня, и в ее глазах разгорается любопытство.

— На вечеринке я ничего не заметила.

— Потому что была занята ролью принцессы в сказке Кейсона Гэллоуэя, — мягко говорит Чарли. — А остальные заметили.

Я делаю еще глоток и жалею, что вино недостаточно крепкое.

Чарли отпивает из бокала, не сводя с меня проницательного взгляда.

— Харли знает, — говорит она.

У меня внутри все обрывается.

— Знает что?

— Она сказала, цитирую: «Шелби имеет полное право подойти и врезать ему прямо по яйцам».

Мэтти моргает.

— Это… весьма конкретно.

— Но, — продолжает Чарли, — подробности сообщить отказалась.

Мэтти поворачивается ко мне. В ее глазах мелькает обида.

— Почему Харли знает, а мы нет?

Я открываю рот и снова закрываю. Срабатывают старые привычки. Уклониться. Преуменьшить. Перевести разговор.

— Ничего особенного, — говорю я.

— И это тоже ложь, — отвечает Чарли.

Голос Мэтти становится тише.

— Мне не нравится, что меня постоянно оставляют в неведении, Шелл. Вы вечно что-то от меня скрываете. Выкладывай.

Чувство вины обрушивается на меня с новой силой. Правда в том, что мы всегда рассказывали друг другу все. Три младшие сестры, переплетенные так тесно, что не разорвать. А Мэтти всегда была наполовину с нами, наполовину в стороне.

— Почему так? — тихо спрашивает Мэтти.

Чарли отвечает за меня:

— Потому что в детстве ты была хуже папы.

— Эй, — возмущается Мэтти.

— Ты была полицией веселья, — говорит Чарли. — Правила. Комендантский час. Наказания.

— Кто-то должен был не дать вам окончательно отбиться от рук, — огрызается Мэтти.

Ее слова тяжело повисают в воздухе.

И тогда я замечаю печаль в глазах Мэтти. Старый груз, который она так и не смогла сбросить. Наша мать умерла слишком рано. А Мэтти пришлось занять место, о котором она никогда не просила.

— Ты не виновата, — тихо говорю я. — Тебе приходилось быть строгой.

Просто ужасно, что ей не довелось быть старшей сестрой, которая помогает нам сбежать через окно спальни. Вместо этого она заколачивала его, чтобы мы никуда не делись.

Мэтти отводит взгляд.

Я вздыхаю, тянусь к бутылке и щедро наполняю бокал. Чтобы рассказать это, мне понадобится храбрость.

— Ладно, — говорю я. — Хотите знать? Расскажу. Часть.

Обе выжидающе смотрят на меня.

— Вы все знаете, что лет с пяти я была глупо влюблена в Уэйлона Ладлоу.

Наши матери дружили. Каждые выходные мама возила нас в «Айронхорс», пока они с Присциллой пили чай и сплетничали.

Воспоминание отзывается болью.

— Он всегда был крупнее. Громче. И уже тогда казался уверенным в себе.

Чарли слабо улыбается.

— Ты повсюду за ним ходила. Как тень.

— Ходила, — признаюсь я. — В средней школе стало еще хуже. Он становился выше, красивее, спортивнее и популярнее. А я… нет.

Мэтти качает головой.

— Ты была спортивной.

— Это пришло позже, — отвечаю я. — Я начала участвовать в баррел-рейсинге из-за него. Он ловил бычков арканом. Я думала, если тоже займусь родео, он меня заметит.

— Но тебе это нравилось, — говорит Мэтти.

— Нравилось, — признаюсь я. — Это было по-настоящему.

Я делаю вдох.

— Когда перестала гоняться за его вниманием и сосредоточилась на тренировках, все пошло само собой.

Чарли закатывает глаза.

— И сработало? Он тебя заметил?

— Нет, — отвечаю я. — Может, немного. Он флиртовал, но со всеми. Ему даже стараться не приходилось. Девушки выстраивались в очередь. Богатый, красивый любимчик всего города.

— Поэтому ты его возненавидела? — спрашивает Чарли.

Я качаю головой.

— Нет.

Воспоминание туго стягивает грудь.

— Ради всего святого, выкладывай уже, — восклицает Чарли.

— Это было на вечеринке по случаю его окончания школы, — говорю я. — Огромной и роскошной. Там были все. Весь выпускной класс. Ребята из других школ. Все младшеклассники.

Я бросаю взгляд на Мэтти.

— Мне пришлось умолять тебя отпустить меня.

— Помню. Он был на два года старше и довольно дикий. Я боялась, что ты вляпаешься в неприятности.

Я киваю.

— Да. И переживала ты не зря. Там было спиртное. Много. Старший брат одного из друзей Уэйлона притащил ящик самогона и тайком пронес мимо Присциллы и Холланда.

Мой голос становится тише.

— В итоге мы оказались в конюшне.

Глаза Чарли округляются.

— Мы?..

Я глубоко вдыхаю.

— Да. Мы. Я и Уэйлон.

Она хватает бутылку со столика рядом с качелями.

— Нам понадобится еще вина, — заявляет она, доливая в наши бокалы. Потом ставит пустую бутылку и снова поворачивается ко мне. — Продолжай. Все только становится интереснее.

— Сначала он поцеловал меня у костра, — тихо говорю я. — И мне показалось, что это значит все.

Чарли невольно взвизгивает.

— Он был твоим первым поцелуем?

Я отвожу взгляд.

— Да.

На веранде воцаряется тишина.

— Значит, целуется он хорошо? Я так и знала.

Я киваю.

— Пальцы на ногах поджались.

Чарли мечтательно вздыхает.

— А как вы оказались в конюшне?

— Пошли прогуляться. Искали место, где можно остаться наедине. Так и пришли туда.

— И что случилось потом? — спрашивает Мэтти.

— Кое-что еще.

— Что именно?

Я сглатываю.

— Все остальное.

Чарли ахает.

— Шелби Мари Шторм, Уэйлон Ладлоу лишил тебя девственности в конюшне?

Я прикусываю нижнюю губу и киваю, не в силах встретиться с ними взглядом.

— Значит, он был не только твоим первым поцелуем. Он был у тебя первым во всем, — шепчет она.

— Ага.

— Господи, тебе было сколько? Шестнадцать? — бормочет Мэтти.

Чарли закатывает глаза.

— Тебе самой было шестнадцать.

— Нет, мне было восемнадцать. И я была очень зрелой восемнадцатилетней. Восемнадцать, почти тридцать пять, — отвечает Мэтти.

— Это правда, — соглашается Чарли и снова смотрит на меня. — Ну и как все прошло?

— Он был очень пьян, — бормочу я.

— Ох. У него не возникло проблем с эрекцией?

— Нет. Вообще никаких.

— Он тебя ни к чему не принуждал? — спрашивает Мэтти, вскакивая на ноги.

— Нет. Нет. Я хотела всего, что произошло. Очень хотела. Но после того как он снял с меня брюки, все заняло пару минут. А потом он сказал: «Извини» и вернулся на вечеринку. Я пешком дошла до дома, забралась в кровать к Харли и проплакала всю ночь.

Голос Мэтти становится резким.

— Этот сукин сын воспользовался тобой.

— Нет, — тут же возражаю я. — Я его хотела. Просто в моей голове жила целая фантазия. Я думала, что для него это что-то значит. Что я для него что-то значу.

— Первый раз всегда разочаровывает, — бормочет Чарли, обнимая меня за плечи. — У меня все случилось на заднем сиденье пикапа Гэри Блэка. Ему хватило десяти секунд, чтобы кончить. Я почти ничего не почувствовала, кроме липкости после. А он еще неделю ходил павлином, уверенный, что перевернул мой мир.

Мэтти качает головой.

— Фу, Чарли.

— Что? Это правда. А у тебя первый раз был таким уж замечательным?

Мэтти пожимает плечами.

— Мне тогда казалось, что да. В любом случае лучше, чем у вас обеих.

— Тогда рассказывай, — требует Чарли. — Нам нужны все грязные подробности. Где, когда и с кем.

— Ничего интересного. Мне было восемнадцать, и, видимо, я поздно созрела, — говорит она, многозначительно глядя на Чарли. — Это случилось в домике, где сейчас живете вы с Брайсом.

Чарли стонет.

— Фу. Карл? Твой первый раз был с Карлом?

Карл Тиг много лет занимал должность операционного управляющего на нашем ранчо. Они с Мэтти начали встречаться примерно через полгода после его найма. Еще через три года обручились. Но до алтаря так и не дошли. Слава Богу.

— Ага. Он приготовил ужин и купил цветы. Играла музыка, было вино. Все прошло мило.

— Скукота, — пропевает Чарли и снова поворачивается ко мне. — Уэйлон хотя бы извинился за то, что вот так ушел?

— Нет. На следующий день он сидел в кафе с Хизер Кук… и делал вид, будто ничего не случилось. А через неделю, — заканчиваю я, — он уехал из города. Вот и все.

Руки Мэтти сжимаются в кулаки.

— Я его убью.

Я смеюсь.

— Мэтти, это было восемь лет назад.

— Мне плевать, сколько времени прошло.

— Вот поэтому я тебе и не рассказывала. Мне не нужна была мать, которая придет в ярость и начнет угрожать ему убийством. Мне была нужна старшая сестра, на плече которой можно поплакать.

Между нами воцаряется тишина, нарушаемая только потрескиванием огня и ветром.

Чарли кладет голову мне на плечо.

— Ты имеешь полное право врезать ему по яйцам, когда появится настроение.

Мы все начинаем хихикать.

Глаза Мэтти блестят.

— Мне жаль, что твой первый опыт оказался таким.

Я пожимаю плечами, хотя внутри все еще немного болит.

— Это было давно. Я уже пережила. Мы были молодыми и глупыми.

— Но правда ли пережила? — спрашивает Мэтти.

— Ага. Ну и что с того? Моя детская влюбленность оказалась вовсе не тем прекрасным принцем, которого я сама себе придумала. Обычно так и бывает. Ничего страшного. Да и какая теперь разница? Наверняка на следующей неделе он снова уедет.

— Да пошел он, — говорит Чарли, поднимая бокал.

Я выпрямляюсь и тоже поднимаю свой.

— Да пошел он.

Мэтти закатывает глаза, но присоединяется к нам.

И почему-то после того, как я признаюсь сестрам вслух и называю это всего лишь глупой подростковой ошибкой, которую давно пережила, мне начинает казаться, что так и есть.

Уэйлон Ладлоу и наша пьяная, неловкая ночь вместе — всего лишь поблекшее воспоминание, полное сожалений.

Я сижу на верхней ступеньке крыльца родительского дома, уперев локти в колени и зацепившись каблуками сапог за край. На перилах облупилась краска там, где в двенадцать лет я вырезал наши с младшей сестрой инициалы — WDL и PCL. Уэйлон Дэвид Ладлоу и Присцилла Кристин «Крисси» Ладлоу.

Помню, как Мама раскричалась, когда увидела. Всего за неделю до этого они покрасили весь дом.

Я осторожно провожу пальцем по буквам.

Похоже, с тех пор перила так и не красили.

Сетчатая дверь подперта, и из дома льется смех. Смех Руби. Звонкий и беззаботный. Он возвращает меня в лето, предшествовавшее тому, как все покатилось к чертям.

Когда-то этот дом наполнял смех Крисси.

Вслед за ним доносится голос матери — тише, но такой же радостный. Она дразнит Руби, вызывая новые смешки. Гремит посуда, гудит холодильник, привычно поскрипывает дом, приютивший не одно поколение Ладлоу.

От этих звуков ноет в груди.

Впервые за… черт, даже не знаю сколько времени, мои плечи опускаются. Не до конца. Не думаю, что когда-нибудь смогут. Но достаточно, чтобы я заметил разницу. Узел между лопатками ослабевает хотя бы немного.

Покой — опасная штука. Он подкрадывается, когда не ждешь, и заставляет поверить, что ты можешь остаться.

Я слышу пикап раньше, чем вижу. Дизельный двигатель, знакомое дребезжание, хруст гравия под колесами.

Кейсон всегда любил шумные машины.

Пикап замедляется и останавливается. Стекло со стороны пассажира опускается, и Кейсон наклоняется ко мне. Бейсболка низко надвинута на лоб, скрывая глаза в тени.

— Готов? — спрашивает он. — День был долгим. Я бы выпил пива.

Я оглядываюсь через сетчатую дверь и вижу, как дочь забирается на стул у кухонного островка. Она уже в розовой пижаме и радостно болтает с Наной, которая готовит горячий шоколад.

— Да, — тихо отвечаю я. — Готов.

— Садись.

Я поднимаюсь со ступеньки и забираюсь в кабину. Сиденье скрипит под моим весом. Внутри пахнет кожей, пылью и кофе, который разогревали слишком много раз. Все знакомое. В отличие от Вегаса.

Мы выезжаем со двора, и дом за спиной становится все меньше. Я не оборачиваюсь. За одну жизнь я и так слишком часто смотрел назад. Руби в безопасности с моими родителями, поэтому сегодня вечером я могу немного расслабиться.

Давно я себе такого не позволял.

Таверна «Десять очков» стоит там же, где всегда, — приземистая, на окраине города. Наполовину погасшая неоновая вывеска мигает. Она мигала сколько я себя помню. Тусклый желтый свет падает на гравийную стоянку, освещая несколько потрепанных пикапов, брошенных под странными углами.

Внутри темнее, чем я помню, но все осталось прежним. Низкий потолок. Потертые полы. Исцарапанные, видавшие виды столы. В углу гудит старый музыкальный автомат, дожидаясь, пока кто-нибудь напьется настолько, чтобы его включить.

Здесь пахнет пивом, потом и прошлым.

Каждый табурет у стойки занят мужчиной, которого порядком потрепали земля и жизнь. Ни одной женщины. И впервые это кажется спасением.

Мы занимаем два свободных места в дальнем конце стойки. Бармен — я его узнаю, но не могу вспомнить имя — кивает, когда Кейсон поднимает два пальца. Через минуту перед нами стоят две кружки ледяного разливного пива.

Кейсон не давит. Не задает вопросов. Просто ждет. Как в детстве, когда мы сидели на ограде и смотрели на землю, которой однажды мечтали владеть.

— Полагаю, ты говорил с отцом, — нарушаю я молчание.

— Вкратце, — отвечает он. — Холланд сказал, что ты вернулся. Возможно, надолго. Велел найти тебе работу и привести в порядок домик бригадира.

Я хмурюсь.

— Домик бригадира? А ваш бригадир там не живет?

— Нет. Когда Дарби женился на Сиси, он купил землю и построил собственный дом. — Кейсон отпивает пиво. — С тех пор домик пустует. Две спальни. В километре от моего.

Это привлекает мое внимание. Две спальни. У Руби будет собственная комната.

Я киваю, будто мне все равно. Но это не так. Это чертовски важно.

— Работу мне нашел? — спрашиваю я.

Кейсон фыркает.

— Работники на ранчо всегда нужны.

— Отлично. — Я делаю большой глоток. — Только скажи, когда и куда приходить.

— В понедельник. В пять утра. В офис. — Он косится на меня. — Дарби сам решит, куда тебя поставить.

— Хорошо.

Снова воцаряется тишина. Несколько мгновений вполне уютная. Потом Кейсон поворачивается ко мне всем телом, и его взгляд становится острым.

— Ладно, — произносит он. — Рассказывай, какого черта происходит. Я прекрасно знаю, что ты предпочел бы быть где угодно и заниматься чем угодно, лишь бы не работать на ранчо своего отца. Ты прячешься от букмекера из Вегаса? Мне придется проснуться от стрельбы из-за твоего карточного долга?

Я смеюсь, давлюсь пивом и выплевываю половину на стойку.

— Господи, Уэйлон, — огрызается он, хватая салфетки. — Думаешь, это смешно? Я расширяю ранчо, строю дом и готовлюсь к свадьбе. Мне еще не хватало уворачиваться от пуль мафии.

Я вытираю рот, продолжая ухмыляться.

— Никакой мафии. Обещаю. В Вегасе я нажил врагов только в лице домовладельца и, возможно, пары женщин.

— Совсем не утешает.

Я вздыхаю и смотрю в кружку, пока оседает пена.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

— Я так и понял.

Я делаю вдох. Потом еще один.

— Ее зовут Руби.

Кейсон замирает.

— Есть какая-то женщина?

— Да.

— Все серьезно?

Я киваю.

— Очень.

Он некоторое время обдумывает мои слова.

— Надо же, какие мы оба серьезные. И давно ты ее знаешь?

— Пару месяцев.

Он тихо присвистывает.

— Месяцев? И все настолько серьезно, что ты привез ее в Уайлдхейвен и познакомил с Холландом и Присциллой?

— Да.

— Должно быть, она особенная.

— Еще какая, — отвечаю я.

— Не терпится познакомиться. Она сейчас у твоих родителей?

— Да, но, скорее всего, уже спит.

Он хмурится и смотрит на часы над стойкой. На них восемь вечера.

— Ей четыре.

Его взгляд резко возвращается ко мне, но он не перебивает. Просто позволяет продолжить.

— Сначала я не знал, — говорю я. — Познакомился с ее матерью в Вегасе. Она танцевала в клубе. Я работал вышибалой. Мы немного повеселились. Напились. Переспали. А к утру понедельника она исчезла. Когда спустя годы нашла меня и сказала, что забеременела в те выходные, Руби уже было три.

— Что случилось?

— Она была уже не той девушкой. Ее затянула зависимость.

— Черт.

— Ага. Черт.

— Она пришла к тебе за помощью?

Я качаю головой.

— По крайней мере не для себя. Я накормил ее и дал сорок долларов на следующую дозу, — просто отвечаю я. — А она отдала мне нашу дочь.

Кейсон тихо ругается.

— И это хорошо.

— Думаешь? Черт, я едва ли подходил для роли родителя лучше ее матери. Ночами работал охранником в казино. Постоянно пил. Проигрывал все деньги. Перескакивал из одних отношений в другие.

— Дерьмо, — бормочет он.

— Я жил в убогой студии в сомнительном районе за пределами Старого Вегаса. Впрочем, мне было плевать. Я наслаждался жизнью. Меня все устраивало, но ребенку там было не место.

Он допивает пиво и заказывает нам обоим воду, пока я продолжаю свою неприглядную историю.

— На прошлой неделе я уволился и собрал все, что смог, — говорю я. — Проглотил гордость и вернулся домой. Потому что она заслуживает надежного дома. Чего-то лучшего.

Он медленно кивает.

— Ты поступил правильно.

Надеюсь, он прав. Надеюсь, я не испорчу и это, как порчу все остальное.

Мы сидим молча. Кружки пусты, музыкальный автомат тихо гудит. Между нами ненадежно балансирует тяжесть прошлого и будущего.

— И как Холланд с Присциллой отреагировали, когда ты появился на пороге с ребенком? — спрашивает он.

Я усмехаюсь.

— Именно так, как ты и думаешь. Мама была в восторге и разрыдалась от счастья. А отец чуть не взорвался или не свалился с сердечным приступом.

— Могу представить.

— Но Руби быстро обведет его вокруг пальца.

— А ты?

— Думаю, он скорее вышвырнул бы меня на улицу, чем смотрел на меня. Но не станет. Зато заставит по полной расплачиваться за прошлое — отправит чистить стойла.

— Немного тяжелой работы тебя не убьет, — поддразнивает он.

— Я бы и конское дерьмо ел, лишь бы у Руби впервые появился безопасный дом. И собственная спальня в придачу. Только комнату Крисси, похоже, они пока не готовы ей отдать.

Боль пронзает меня при мысли о большой красивой розовой комнате напротив моей, на втором этаже родительского дома. Время ее не коснулось.

Кейсон опускает взгляд на стакан воды.

— Прошло семнадцать лет. Я думал, теперь будет легче. Но ее призрак все так же бродит по коридорам, — бормочу я. — И он по-прежнему винит меня. Я вижу это в его глазах.

Кейсон качает головой.

— Он винит себя.

— Нет. Меня. Черт, я и сам себя виню.

— Это был несчастный случай, Уэй.

— Я должен был за ней присматривать.

Это случилось в декабре, когда мне исполнилось восемь. Каждый год на неделе между Рождеством и Новым годом отец собирал нас и вез на горнолыжный курорт «Гранд-Тарги». Он находился примерно в часе езды к западу от Джексон-Хоула. Это было мое любимое время года. В остальные дни отец работал на ранчо от рассвета до заката. А там он наконец уделял нам все внимание.

В то утро мы с отцом рано встали и отправились кататься. Когда вернулись в арендованный домик в долине, мама с бабушкой уже приготовили обед. Мы поели вместе, а потом родители снова ушли на склон. Я хотел с ними, но отец велел остаться и помочь бабушке с Крисси. Ей было всего четыре, а они хотели вдвоем покататься на сложных трассах. Я капризничал из-за того, что придется сидеть с сестрой. Но отец пообещал после ужина отвезти всех кататься на надувных тюбингах.

В тот день особенно сильно мело. Для лыжников — прекрасно, для водителей — отвратительно. В долине почти ничего не было видно. Бабушка устроилась у камина с вязанием, а я уговорил ее отпустить нас с Крисси во двор слепить снеговика. Она согласилась, но велела не уходить с лужайки перед домом, чтобы видеть нас из окна. Я пообещал присматривать за Крисси.

Хватило одной минуты. Даже меньше. Я катал огромный снежный ком для основания снеговика и попросил Крисси поискать ветки для рук. Она отошла к деревьям за опавшими сучьями. В этот момент из-за поворота слишком быстро вылетела машина. Водитель потерял управление. Машину понесло к домику, а потом прямо на Крисси, которая нагнулась за веточками. Я закричал и бросился к ней, но ноги не несли меня достаточно быстро.

Я закрываю глаза и снова вижу все в замедленном движении.

— Уэйлон? — голос Кейсона вырывает меня из воспоминаний.

Я отодвигаю пустую кружку и подзываю бармена.

Мне понадобится что-нибудь покрепче.

Я встаю еще до рассвета. В этом нет ничего необычного, но меня все равно бесит, когда звенит будильник, а за окном кромешная тьма. Иногда я мечтаю хотя бы раз проспать до тех пор, пока не проснусь сама. Хотя готова поспорить, глаза все равно откроются в пять утра — просто мне назло. От этой мысли я тихо смеюсь.

В доме тихо. Слишком тихо. Не слышно, как Чарли принимает душ. Не слышно, как бабушка Эвелин напевает, замешивая тесто. Только отопление едва гудит в вентиляции, а где-то вдали поскрипывает старое дерево.

Вчера Кейб попросил помочь ему с утренними делами, чтобы он мог съездить в город. Когда я спросила, зачем ему туда в такую рань, он лишь ответил:

— Позавтракать.

Но я заметила, как румянец пополз по его шее. Хотелось надавить, однако я решила подождать, пока он сам не расскажет о своей новой пассии. Тогда мы с Чарли сможем приступить к беспощадным насмешкам, которыми непременно его замучаем.

Я натягиваю джинсы, толстые носки и самое мягкое худи. То самое, с моего первого юношеского родео, с растянутым воротом и дырой на правом рукаве. Волосы заплетаю в небрежную косу. Никакого макияжа. И в зеркало не смотрю. Лошадям плевать, как я выгляжу.

На улице мороз кусается. Воздух такой холодный, что при глубоком вдохе начинают болеть легкие. Луна висит низко и бледно, заливая загон серебристым светом. Услышав хруст гравия под моими сапогами, лошади тихо ржут.

— Да-да, — бормочу я. — Уже иду.

Двери конюшни стонут, когда я раздвигаю их. Щелкаю выключателем у входа. Потолочные лампы несколько раз мигают, а потом с гулом загораются. По обеим сторонам тянутся денники, из которых выглядывают знакомые морды. Уши насторожены, глаза блестят.

— Доброе утро, красавчик, — говорю я своему прекрасному Джупитеру Райзингу и чешу его нос сквозь прутья. — Сегодня ты особенно вредный.

Он фыркает.

Денник напротив Джупитера пуст. Видимо, Кейб вышел раньше меня и уже объезжает границы верхом.

Я беру ведра, отмеряю зерно и все время разговариваю. Я всегда разговариваю с лошадьми. Чарли тоже. Кейб считает это странным, но наша мама делала так постоянно.

— Сейчас поешь, а потом будешь вести себя прилично, — говорю я Мунпаю, великолепному паломино породы американская квартерхорс. — Не кусаться, не лягаться и не показывать характер. Знаю, я многого прошу.

Накормив всех, я опустошаю и отмываю ведра для воды, а затем аккуратно складываю их возле шланга. Пока я тащу шланг по бетонному проходу, руки успевают онеметь от ледяной воды.

Я заворачиваю за стога сена и замираю.

Там лежит тело.

Человеческое тело.

Оно растянулось на куче рассыпавшегося сена в темном углу у противоположной стены. Рядом с дверьми, ведущими в загон.

Сердце подскакивает к горлу.

Я кричу.

Крик вырывается высоким и резким, отражаясь от стропил. Лошади пугаются, начинают переступать и бить копытами за дверьми денников. Но тело не шевелится.

— Боже мой, — шепчу я, пока в голове разом вспыхивают все возможные ужасы из фильмов.

Мертвый бродяга. Мертвый пьяница. Сбежавший преступник. Жертва убийства.

Несколько лет назад ночью к нам пробрались воры. Это дорого нам обошлось: они угнали наших лошадей. Мэтти позаботилась, чтобы все новые конюшни и помещения оборудовали современными системами безопасности. Но в этом старом здании камеры и сигнализацию пока установили только в ее кабинете.

Сердце грохочет в груди, когда я осторожно делаю шаг вперед.

Ничего.

Еще один шаг.

Я убеждаю себя, что это наверняка кто-то из строителей решил поспать на работе. Хотя по дороге к конюшне я не заметила ни одной их машины.

Господи, только бы он не был мертв.

Подойдя ближе, я слышу тихий храп.

Слава богу.

Я сжимаю наконечник шланга, словно оружие, и подхожу к нему. Высокий. Широкоплечий. Одна рука неловко лежит на груди, другая свисает к бетону. Сапоги дорогие. Слишком дорогие для работы на ранчо. И совершенно грязные.

Я тяжело сглатываю и заставляю себя подойти ближе. Крадусь на цыпочках, будто это чем-то поможет.

А потом узнаю его.

Уэйлон Ладлоу.

Мертвецки пьяный, он валяется на куче нашего грязного сена.

Страх мгновенно исчезает, сменяясь обжигающей яростью.

— Ну надо же, — бормочу я.

Выглядит он дерьмово.

Волосы растрепаны. Рубашка мятая и наполовину вылезла из брюк. Челюсть покрыта темной щетиной. От него несет виски даже с двух метров.

Несколько секунд я смотрю на него, обдумывая возможные варианты.

А потом улыбаюсь.

Крепче сжимаю наконечник и нажимаю на рычаг.

Я не начинаю осторожно. Не предупреждаю его. И не колеблюсь.

Изо всех сил окатываю его ледяной колодезной водой.

Уэйлон оживает, словно в него ударила молния.

— Иисусе! — Он резко вскакивает, скользит на сене, размахивает руками и ругается, пока вода промачивает его с головы до ног. — Какого черта?!

Он спотыкается, хватается за тюк и ошалело моргает, пытаясь понять, где находится.

Я продолжаю поливать его.

— Доброе утро, — ласково говорю я.

Наконец он приходит в себя и закрывает лицо рукой.

— Ты совсем, блядь, спятила?!

Я перекрываю воду.

— Вот что у нас бывает с теми, кто пробирается сюда без разрешения, — спокойно сообщаю я.

Он проводит ладонью по лицу. Вода стекает с волос, одежда облепляет тело. Он выглядит разъяренным. И насквозь мокрым. И, если честно, все таким же горячим.

Черт.

Он щурится.

— Я не пробрался сюда, милая. Моя семья владеет этим местом.

Этого хватает.

В груди что-то обрывается.

Милая.

Второй мужчина за два дня называет меня так.

Я подхожу ближе и тычу в него пальцем.

— Во-первых, я тебе не милая. Во-вторых, твоей семье на этом ранчо не принадлежит ни черта. Оно принадлежит моей.

Он моргает.

И правда моргает.

Потом оглядывается. По-настоящему смотрит вокруг. На денники. На амуничник. На выжженное на дверях выцветшее клеймо ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Он морщит нос.

— Это не «Айронхорс»?

— Нет.

Я указываю за загон, туда, где во тьме тянется пастбище.

— «Айронхорс» примерно в трех километрах отсюда.

Он снова трет лицо.

— Дерьмо.

А потом смеется. Низко и хрипло.

— Наверное, в темноте все старые вонючие конюшни выглядят одинаково.

Я наклоняюсь и нарочно принюхиваюсь к нему.

Его улыбка меркнет.

— Не думаю, что воняет от конюшни.

Он громко хохочет. Лошади, кажется, с ним согласны и тихо фыркают.

— Погоди. Ранчо «Уайлдхейвен Шторм», — бормочет он, когда до него наконец доходит.

— Динь-динь.

Он стонет и запрокидывает голову.

— Вчера Кейсон привез меня сюда.

Я молча жду, пока он восстановит события.

— Мы выпивали. Ему написала Мэтти, — продолжает он, щурясь так, будто воспоминания причиняют боль. — Ей нужно было что-то из аптеки. Я должен был ждать в машине. Видимо, не дождался.

— Нет, — соглашаюсь я. — Видимо, не дождался.

— Дерьмо. Руби.

Я приподнимаю бровь.

— Руби? Нет, я…

— Я должен был вернуться к ней домой еще вчера. Блядь. Я облажался.

Руби.

Ну конечно. Он всю ночь шлялся и пьянствовал, пока какая-то девушка ждала его жалкую задницу дома.

— Ради тебя надеюсь, что она умеет прощать. Хотя лично я надеюсь, что нет.

Он внимательно всматривается в меня, прищурив глаза.

— Шторми?

Я напрягаюсь.

Не слышала этого прозвища много лет.

— Не называй меня так.

Он склоняет голову и разглядывает мое лицо, словно складывает кусочки головоломки.

— Черт. Я тебя едва узнал. Ты совсем взрослая, — говорит он, скользя взглядом по моему телу, будто старается запомнить каждый сантиметр.

— Да. Такое иногда случается, — холодно отвечаю я. — И меня зовут Шелби. Или мисс Шторм, как тебе удобнее.

Он ухмыляется.

Медленно и без тени раскаяния. Эта ухмылка говорит, что Уэйлон Ладлоу так ничему и не научился.

— Что ж, мисс Шторм, — хрипло и весело произносит он, — будить мужчин вы точно умеете.

Я скрещиваю руки.

— Тебе повезло, что я не вызвала шерифа.

— Спасибо. Было бы неловко объяснять Уолту, почему я дремал в вашем сене.

— Еще более неловко, полагаю, было бы объяснять, почему от тебя несет, как от винокурни.

Он снова посмеивается, но при движении морщится. Похоже, у него все болит.

— Ты по утрам всегда такая злая?

— Только с незнакомцами, которые пробираются на мою землю.

Улыбка мгновенно исчезает с его лица.

На секунду в его глазах появляется что-то похожее на сожаление.

— Я не незнакомец, — тихо говорит он. — Мы старые друзья.

— Мы никогда не были друзьями, Уэйлон.

— Разве?

Я крепче скрещиваю руки на груди и качаю головой.

— Насколько я помню, мы были просто соседями.

— Ладно, — отвечает он. — Справедливо.

Я стою в гудящей конюшне и смотрю на свое величайшее сожаление. Вокруг лошади и старые воспоминания, о которых я не просила.

Он одновременно кажется здесь чужим и до боли знакомым. Словно неприятность, которая никогда не покидает город окончательно. Она просто затаивается, ожидая подходящего момента, чтобы вернуться и разрушить твою жизнь.

— Пожалуй, не буду тебе мешать, — говорит он и направляется мимо меня к дверям конюшни.

Потом оглядывается и указывает в противоположную сторону.

— Ты сказала, три километра туда?

Я демонстративно вздыхаю.

— Если собираешься перелезать через колючую проволоку и идти напрямик через сенокосные поля.

— Отлично. Значит, по дороге километров одиннадцать, — отвечает он и снова поворачивается к выходу.

Я смотрю на небо, которое начинает светлеть.

— Подожди, Уэйлон, — окликаю я. — Кейб вот-вот вернется после объезда ограды. У него в городе тайное свидание за завтраком. Уверена, он не откажется подбросить тебя по пути.

— Было бы здорово. Не уверен, что осилю такую прогулку.

— Жди у входа в конюшню. Лучше не попадайся бабушке Эвелин на глаза из кухонного окна. Она либо устроит тебе выволочку, либо затащит в дом завтракать. Никогда не угадаешь.

— Звучит пугающе.

Он продолжает идти, оставляя за собой лужи на бетоне, но у дверей останавливается.

— Эй, Шелби.

Я невольно смотрю на него.

— Все такая же бойкая, — говорит он. — Некоторые вещи не меняются.

Я снова поднимаю шланг.

Он смеется и выскакивает на холод.

И вот так Уэйлон Ладлоу снова появляется в моей жизни. Мокрый, с похмелья и именно такой проблемой, которая мне сейчас совершенно не нужна.

И с какой-то Руби. Ну конечно.

Я вздыхаю, поворачиваюсь к лошадям и бормочу:

— Этот день уже длится чертовски долго.

Я прислоняюсь плечом к занозистой стене конюшни и позволяю холоду впиваться куда захочет. Шершавые доски царапают даже сквозь фланелевую рубашку, цепляясь щепками за нитки.

Блядь, как же холодно.

Я успел забыть, насколько конец сентября в горах Вайоминга отличается от пустыни Невады.

Надо купить Руби одежду потеплее. Черт, сколько же всего приходится держать в голове, когда отвечаешь за маленького человека.

Дыхание вырывается белыми облачками. Я глубже засовываю руки в карманы, потому что они никак не перестанут дрожать. Может, от холода. Может, потому что я промок до нитки. Скорее всего, и то и другое.

Утро пахнет сеном, лошадьми и сырой землей. Честные запахи. Они нравятся мне куда больше кислого привкуса виски, который никак не исчезнет изо рта. Не помню, когда в последний раз мучился похмельем. Но последствия вчерашнего вечера я определенно ощущаю. Голова пульсирует в такт сердцу. Каждый звук кажется слишком громким: ветер скользит по крыше, где-то вдали со скрипом открывается дверь, в конюшне негромко переступает лошадь, меняя опору, пока завтракает.

Стук копыт перекрывает все остальное.

Я поднимаю голову как раз в тот момент, когда подъезжает Кейб. Он медленно оглядывает меня с ног до головы: от заляпанных грязью сапог до джинсов в сене и насквозь мокрых волос. Его губы кривятся в усмешке.

— Иисусе, Уэй, — говорит он. — Выглядишь как дерьмо.

Я выдыхаю смешок, от которого виски простреливает болью.

— И тебя рад видеть, приятель.

Он спрыгивает с седла и набрасывает поводья на столб.

Прищуривается, смотрит на меня, потом на небо и снова на меня.

— Какого черта ты делаешь здесь в такую рань?

Я немного выпрямляюсь и морщусь, когда позвоночник отзывается болью.

— Жду тебя.

Его ухмылка медленно становится шире и злее.

— Как мило, — тянет он. — Но ты не в моем вкусе.

— Вот черт, — отвечаю я. — А я ради тебя так принарядился.

Кейб фыркает. В морозном воздухе звук выходит резким. Он подходит ближе, так что я чувствую запах кофе у него изо рта, и склоняет голову набок.

— Шелби сказала, что у тебя сегодня горячее свидание за завтраком в городе. И еще сказала, что по дороге ты сможешь подбросить меня до «Айронхорса».

Он пожимает плечами.

— Шелби слишком много болтает. Я не говорил, что у меня свидание. Только что еду завтракать.

— Сегодня утром она немного не в духе, — замечаю я.

Кейб усмехается.

— Дай угадаю, этот душ тебе устроила она?

Я морщусь.

— Это был душ?

— Я видел тебя утром на сене, когда пришел забрать Мистика из денника, — говорит он, прислоняясь к столбу. — Думал разбудить, когда вернусь. Видимо, Шелби меня опередила.

— Ага, — бормочу я. — Наверное, я ее напугал.

Теперь Кейб уже откровенно смеется.

— Ну да. Уверен, именно поэтому она попыталась тебя утопить.

— Я хотел извиниться, но она выгнала меня оттуда, так что не успел. Передашь ей?

— Передам.

— Спасибо, — говорю я. — Так что? Подвезешь?

Он кивает в сторону конюшни.

— Подожди здесь. Я расседлаю коня.

Он скрывается внутри, снова оставляя меня наедине с холодом. Я переношу вес с ноги на ногу и тут же жалею об этом. В мокрых сапогах тихо хлюпает. Я стряхиваю сено, все еще прилипшее к джинсам, затем провожу ладонью по лицу и на секунду закрываю глаза, пережидая боль.

Вчера меня не должно было здесь быть. Не следовало заходить так далеко. Но прошлое умеет подкрадываться, когда не ждешь. Обвивает пальцами горло и сжимает, пока ты не хватаешься за первое попавшееся средство, лишь бы это прекратилось.

Я открываю глаза как раз в тот момент, когда Кейб выходит из конюшни и направляется к пикапу возле дома.

Оглянувшись через плечо, он кричит:

— Ты идешь, спящая красавица?

Я отталкиваюсь от стены, пересекаю двор и обхожу машину, пока он заводит двигатель.

Забираюсь на пассажирское сиденье и захлопываю дверь сильнее, чем нужно.

Кейб трогается, шины хрустят по гравию. Он включает печку на полную, и благословенный теплый воздух бьет мне в лицо. Я стону.

— Во что ты вчера вляпался? — спрашивает он, приоткрывая окно. — От тебя пахнет так, будто бочка пива подралась с лошадиным денником.

— В дно бутылки виски, — отвечаю я. — А потом, судя по всему, в грязное сено на ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

— Похоже на правду.

Впереди тянется дорога, побелевшая от инея. Небо только начинает просыпаться. Солнце разгоняет тонкий серый туман, зависший над холмами перед рассветом. Я смотрю через лобовое стекло, откинув голову на спинку сиденья.

— Ну так что, — через минуту спрашивает Кейб, — на этот раз останешься? Или снова ненадолго заехал?

Я сглатываю. Именно об этом думают все.

— Пока не совсем уверен, — признаюсь я. — Посмотрим, как все сложится.

Он кивает, не отрывая глаз от дороги.

— Надеюсь, ты останешься.

От этих слов в груди что-то сжимается. Я скучал по месту, где людям действительно не все равно, что ты делаешь. Или чего не делаешь.

Мы подъезжаем к большому дому на «Айронхорсе» как раз тогда, когда солнце наконец появляется из-за горизонта, разливая по двору золотые полосы. Здесь все выглядит как прежде: прочно, гостеприимно, словно дом все эти годы ждал моего возвращения.

— Еще раз спасибо, — говорю я, потянувшись к ручке, когда Кейб останавливается у крыльца.

— Обращайся, — отвечает он и кивает на меня. — Только в следующий раз заходи через парадную дверь, а не пробирайся в конюшню.

— Постараюсь.

Я вылезаю, чувствуя, как затекли ноги, и закрываю дверь. Кейб ждет, пока я поднимусь на крыльцо, а потом уезжает. Пикап исчезает на подъездной дороге.

Я медленно поднимаюсь по ступеням, стараясь, чтобы они не скрипели. Но когда дохожу до середины, дверь все равно открывается.

На пороге стоит мама в халате и тапочках. Волосы свободно рассыпаны по плечам. Ее взгляд скользит по мне с головы до ног, и в нем я вижу свое отражение: растрепанный, промокший, с осунувшимся бледным лицом.

— Мама, — начинаю я. Голос отяжелел от раскаяния. — Прости. Я не собирался пропадать на всю ночь. Хотел выпить всего пару кружек пива, но мы с Кейсоном заговорили о прошлом, и…

На ее имени голос, как всегда, срывается.

Крисси.

Моя младшая сестренка.

Прошло семнадцать лет, а эта тяжесть по-прежнему кажется неподъемной.

— Я допился до дна бутылки виски, — продолжаю я, и слова начинают путаться. — А когда Кейсон по дороге домой остановился на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», я, наверное, не сообразил, где нахожусь. Не знаю. Видимо, забрел в конюшню и…

Она подходит ближе и обхватывает ладонью мою щеку. Ее рука теплая и спокойная.

— Все хорошо, — тихо говорит она. — Кейсон позвонил ночью, когда не смог тебя найти. Все мне рассказал. Только тише. Твой отец еще спит. Он не знает, что ты не ночевал дома.

От чувства вины скручивает живот.

— Ты не спала и ждала меня?

Она кивает.

— Я волновалась. Кейсон не знал, куда ты пропал.

— Не стоило не спать всю ночь, — говорю я. — Я уже большой мальчик.

Она улыбается понимающей улыбкой.

— Погоди, сынок. Однажды та маленькая девочка наверху не вернется вовремя, и ты всю ночь будешь ходить по дому. Пока не услышишь, как она входит в дверь целая и невредимая.

— Мне двадцать пять, мама.

— Знаю. Но для меня ты всегда останешься моим мальчиком. И если обещаешь вернуться, а потом не приходишь, я все равно буду волноваться.

— Прости, — шепчу я.

— Знаю.

Она слегка сжимает мою щеку и опускает руку.

— Иди. Поднимайся и прими душ. Четырехлетним девочкам, которым папа пообещал урок верховой езды, плевать на похмелье. Руби вот-вот проснется.

Несмотря ни на что, уголки моих губ приподнимаются.

— Да, мэм.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Спасибо.

Она поворачивается и идет со мной к лестнице, слегка задевая меня рукой. Мы тихо проходим по дому. Знакомый скрип половиц кажется громче, чем когда-либо.

У подножия лестницы я смотрю на нее.

— Вчера он назвал Руби Орешек.

Она останавливается.

Я вижу, что ее это пронзает так же, как меня. Резко и внезапно. Это слово. Это прозвище. То самое, которое он шептал в волосы Крисси, укладывая ее спать. То самое, что до сих пор звучит у меня в голове, стоит лишь позволить.

— Я заметила, — отвечает она спустя мгновение.

— Иногда она напоминает мне Крисси, — признаюсь я. — Как смеется. Как склоняет голову, когда о чем-то думает.

Глаза мамы блестят.

— Руби и правда очень напоминает мне Крисси, — говорит она дрогнувшим голосом. — Так чудесно, что в доме снова появилась маленькая девочка.

Она шмыгает носом, сжимает губы, а потом смотрит на меня сквозь слезы и улыбается.

— И мой большой мальчик.

Что-то внутри меня ломается. Любовь, горе и благодарность сплетаются в один тугой узел. Я наклоняюсь и обнимаю ее, стараясь не намочить.

— Иди, — бормочет она мне в плечо. — Пока не разбудил Руби и отца.

Я киваю и поднимаюсь по лестнице. Тихий дом принимает меня обратно, несмотря на всех своих призраков.

Пальцы Руби крепче сжимают мою руку, когда мы заходим в конюшню. Словно она боится, что это место проглотит ее целиком.

— Все хорошо, малышка, — бормочу я и сжимаю ее ладонь в ответ. — Это просто огромные старые щенки с копытами.

Она запрокидывает голову и подозрительно смотрит на меня.

— У щенков нет копыт, глупенький.

— Правда?

Папа посмеивается у нас за спиной. Этот легкий, знакомый звук возвращает меня во времена, когда он часто смеялся. Руки засунуты в карманы куртки, плечи расслаблены так, как я не видел уже много лет. Он выглядит… почти довольным. Словно именно этого всегда и хотел: это утро, конюшню и внучку, сжимающую мою руку.

Солнечный свет льется через открытые двери прохода, ложась яркими полосами на утрамбованный земляной пол. Лошади переступают в денниках, поскрипывает кожа, хвосты взмахивают при виде посетителей. Глаза Руби широко распахиваются, и восторг вытесняет тревогу.

— Деда, — шепчет она, отпускает мою руку и тянет отца за ладонь, — тот очень большой.

Папа наклоняется к ней.

— Это мерин, милая. Здоровяк, но добрее не найдешь.

Она заглядывает сквозь прутья.

— Он может укусить?

— Может, — честно отвечает отец. — Но не станет. Если только ты не дашь ему повод.

Она очень серьезно обдумывает его слова.

В открытой двери кабинета в конце прохода я замечаю Кейсона. Он стоит у стола, опираясь одной рукой о край, словно без этого не удержится на ногах. Волосы слегка растрепаны, рубашка немного выбилась из брюк. Ровно настолько, чтобы это бросалось в глаза. Он выглядит… неважно.

Не с похмелья. Просто чем-то встревожен.

Я смотрю на Руби.

— Побудешь минутку с дедом? Мне нужно поговорить с дядей Кейсом.

Ее лицо тут же озаряется.

— С дядей Кейсом?

— Ага. Он мой хороший друг, живет здесь и работает на деда. Я только поздороваюсь и сразу вернусь.

Она смотрит на папу и улыбается.

Папа ухмыляется.

— Хочешь угостить его яблоком?

Она кивает, и он ведет ее к ведру с яблоками.

Я иду по проходу, сапоги тихо шаркают по земле. Кейсон слышит мои шаги и поднимает голову, моргая так, будто его резко выдернули из собственных мыслей.

— Доброе утро, — говорю я. — Выглядишь паршиво.

Он со смешком выдыхает и проводит ладонью по лицу.

— И тебе доброе утро.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Чем ты занимался вчера после того, как бросил меня на ранчо «Уайлдхейвен Шторм»?

Он слегка морщится.

— Я тебя не бросал.

— Ну да.

— Я вернулся к машине, а тебя уже не было.

Несколько секунд я внимательно его разглядываю.

— Ты вчера выпил всего две кружки пива. Почему выглядишь не лучше меня? Мэтти тебя так вымотала?

— Нет, — отвечает он.

Уголок его рта дергается, но глаза остаются серьезными.

— Мэтти плохо себя чувствовала. Я задержался дольше, чем собирался. Прости.

Я фыркаю.

— Да, я так и понял. Как только она отправила нас в аптеку, стало ясно, что быстро ты оттуда не выберешься.

Он хмурится.

— Ей и правда было довольно плохо, — говорит он, зевая. — Я удивился, когда вернулся к машине, а тебя там не оказалось. Подумал, ты пошел отлить, и прождал минут двадцать. Потом решил, что ты мог отправиться пешком в сторону «Айронхорса». Дважды проехал по дороге, но тебя не увидел.

— Нет, — беззаботно отвечаю я. — Так далеко не добрался.

Он резко смотрит на меня.

— Куда ты делся?

Я пожимаю плечами.

— Наверное, отошел отлить, как ты и сказал… и забрел в конюшню.

— В конюшню? — переспрашивает он.

Я киваю.

— Вырубился на сене. А проснулся от ледяного душа, который Шелби Шторм устроила мне из шланга.

Несколько секунд он смотрит на меня, а потом не выдерживает. Начинает громко и безудержно смеяться.

— Вот черт, — произносит он, качая головой. — Да, у меня сложилось впечатление, что ты не самый любимый человек Шелби.

— У меня тоже. Вот только не понимаю почему, — говорю я. — Раньше мы не были близки, но не помню, чтобы делал что-то, способное ее так разозлить. Мы много лет не разговаривали. Понятия не имею, в чем ее проблема.

Кейсон перестает улыбаться и прислоняется к столу.

— Девчонки Шторм бывают вспыльчивыми. Крепкие как сталь и чертовски упрямые. Но в глубине души? Все они чертовски особенные.

Говорит как настоящий подкаблучник.

— Скорее долбанутые, — отвечаю я.

— Ты говоришь о моей будущей свояченице.

— Точно. Знаешь, как твой лучший друг, я обязан спросить: о чем ты, блядь, думаешь, женясь на представительнице этой семьи?

Он посмеивается.

— Я серьезно. Конечно, Мейтленд самая нормальная из них, но это все равно что назвать ее самой спокойной обезьяной в цирке.

Он показывает мне средний палец как раз в тот момент, когда голос отца разносится по проходу:

— Кейсон! Как думаешь, кто из этих меринов достаточно спокойный для четырехлетнего ребенка?

Руби с надеждой выглядывает из-за ноги папы.

Кейсон выходит из кабинета, а я следую за ним. Он подходит к папе и Руби в проходе.

Опустившись на одно колено, Кейсон протягивает ей руку.

— Ну здравствуй, мисс Руби. Я Кейсон. Очень рад познакомиться.

Она задумчиво его разглядывает.

— Папа сказал, что тебя зовут дядя Кейс.

Он улыбается.

— Правда? Что ж, буду рад стать твоим дядей Кейсом.

Она берет его за руку, затем подходит ближе и обнимает за шею. Кейсон кладет большую ладонь ей на затылок и тепло прижимает к себе. Потом отпускает ее и поднимается.

Вопросительно изогнув бровь, он смотрит вдоль прохода.

— Думаю, Аврора или Гус подойдут, — говорит он. — Оба надежные. Но на вашем месте я бы спросил Джайлса.

Я резко останавливаюсь.

— Джайлса?

Кейсон смотрит на меня.

— Ага.

— Тренера с ранчо «Уайлдхейвен Шторм»?

Папа кивает, явно довольный собой.

— Уже нет. Джайлс начал работать здесь вскоре после приезда Кейсона.

Я удивленно смотрю на него.

— Ты шутишь.

Папа улыбается как человек, только что выигравший раздачу в покер.

— Он работал у Штормов с тех пор, как вы под стол пешком ходили. Но я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться.

— Ради чего? — спрашиваю я.

— Ради Секрета Фараона, — отвечает папа, и его голос наполняется гордостью. — Потомка Секретариата. На нем я собираюсь построить свое новое дело. И именно его хочу увидеть в кругу победителей Тройной короны прежде, чем умру.

Ах да. Его грандиозные планы превратить ранчо в центр скакового коневодства.

— Я видел Джайлса у загона, — добавляет папа, когда в его руке начинает вибрировать телефон. — Мне нужно ответить. Руби, веселись, милая.

Он целует ее в макушку и скрывается в проходе.

Руби смотрит на меня сияющими глазами.

— Мы теперь можем покататься, папочка?

Я улыбаюсь.

— Сначала поговорим с Джайлсом.

Мы оставляем Кейсона и направляемся к загону. Джайлса легко заметить. Он прислонился к ограде, низко надвинув шляпу, и внимательно наблюдает, как работник ранчо занимается с лошадью на длинной веревке.

— Джайлс! — окликаю я.

Он оборачивается, щурится, а потом медленно расплывается в улыбке.

— Чтоб мне провалиться. Уэйлон Ладлоу.

Я смеюсь.

— Значит, помнишь меня.

— Еще бы, — отвечает он и опускает взгляд на Руби. — А это кто?

— Моя дочь Руби.

Он приседает перед ней.

— Рад познакомиться, мисс.

Она сияет.

Я спрашиваю его про Аврору и Гуса. Джайлс задумчиво разглядывает Руби, а потом качает головой.

— У меня есть для нее подходящая лошадка, — говорит он. — Но сначала нужно подобрать седло.

Он ведет нас в амуничник и уверенно, но бережно подбирает Руби шлем и крошечное седло. Потом отводит нас в конюшню и знакомит со светло-золотистой пони по имени Хани.

Руби влюбляется в нее мгновенно.

— Она маленькая, как я, папочка, — восторженно шепчет Руби.

Мы седлаем Хани и идем в круглый манеж. Я осторожно поднимаю Руби в седло и объясняю каждый шаг. Она внимательно слушает и быстро учится. Будто всегда умела.

Джайлс наблюдает за нами, скрестив руки на груди.

— У нее талант, — говорит он. — Тебе стоит записать ее на занятия в «Уайлдхейвен Шторм».

Я моргаю.

— Зачем, если у нас здесь есть лошади и тренировочные площадки?

— Потому что Чарли и Шелби — отличные тренеры, — просто отвечает Джайлс. — Особенно когда дело касается детей. Они терпеливые, умелые и знают, как учить.

— Я и сам могу ее научить.

Он кивает.

— Ты умеешь ездить верхом. Это другое.

Меня это слегка задевает.

Он поднимает руки.

— Просто мое мнение.

— А ты почему не можешь с ней заниматься? — спрашиваю я.

В конце концов, он работает на мою семью.

— Я больше не обучаю всадников, — отвечает он. — Теперь занимаюсь скаковыми лошадьми. Я научил девочек всему, что знаю. Будь Руби моей внучкой, я хотел бы, чтобы ее учили они.

Я смотрю, как Руби без страха смеется в седле Хани, пока я веду пони за повод по кругу.

— Посмотрим, — тихо отвечаю я.

Но когда вижу, как сияют глаза Руби, внутри разливается спокойствие.

Она прирожденная наездница.

Это место, этот город — у меня в крови. И моя дочь уже тоже в него влюбляется.

Похоже, мне придется снова наведаться на ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Надеюсь, на этот раз обойдется без ледяного душа.

К тому времени, когда солнце начинает опускаться за тополя, я валюсь с ног от приятной усталости. По субботам у нас обычно много работы, но сегодня выдался особенно тяжелый день.

У Чарли было позднее занятие, поэтому вечерние дела мы закончили вместе с Кейбом. Дядя Бун тоже пришел помочь. Мы почти не разговариваем. Просто передаем друг другу ведра, закрываем ворота и проверяем засовы. Мэтти сказала, что завтра приедет кузнец осмотреть копыта новых постояльцев, которых привезли на прошлой неделе. По воскресеньям он обычно не работает. Но это было единственное свободное время до следующего планового визита. Тогда он снимет с наших лошадей подковы на зиму и как следует расчистит копыта перед снегом, гололедом и промерзанием земли.

Кейб швыряет в меня охапку сена с вил, но я отскакиваю, и она попадает в его отца.

— А ну прекратите, вы двое, — говорит дядя Бун, словно нам по десять лет, а не мы уже взрослые. Но уголки его губ подрагивают от улыбки.

Я выхожу из конюшни. Там тихо, чисто, и все заперто на ночь. Животные кажутся такими же измученными, как и мы.

Лошади, которых у нас содержат постояльцы, все еще гуляют в загоне. Их нужно завести внутрь и покормить.

— Помощь нужна?

— Не-а, мы справимся. Иди в дом, — отвечает Кейб.

Я не спорю. Сворачиваю к дому, а Кейб с дядей Буном направляются к загону. Их голоса постепенно стихают у меня за спиной.

На кухне уже тепло и шумно. Бабушка Эвелин и тетя Айрин хлопочут у плиты. Они обваливают курицу в смеси по секретному бабушкиному рецепту, пока в чугунной сковороде нагревается масло. Мэтти сидит у кухонного островка, по локоть заваленная картофельной кожурой. Дуршлаг уже наполовину полон. Она держится неестественно прямо, расправив плечи, и выглядит бледнее обычного. Она проработала весь день, хотя чувствовала себя паршиво. Сказала, что ничего страшного и ранчо не останавливается из-за расстройства желудка или головной боли. Но я вижу, что силы у нее на исходе.

— Привет, — говорю я, вешая шляпу на крючок и направляясь к раковине мыть руки. — Я помогу.

Мэтти оглядывается через плечо.

— Было бы здорово.

Бабушка улыбается. Она обожает, когда на кухне собирается вся семья.

— Держи, — говорит тетя Айрин, протягивая мне овощечистку. — Как прошел день?

Я усаживаюсь на табурет рядом с Мэтти, беру картофелину и принимаюсь за дело. Кожура завивается под моими пальцами, а я начинаю рассказывать о своем безумном утре.

— Он был… насыщенным, — говорю я.

Мэтти хмыкает.

— Звучит не очень хорошо.

В этот момент входит Чарли. Волосы у нее влажные и вьются у плеч, а щеки порозовели после душа, который она приняла после последнего занятия. Она достает из холодильника бутылку воды и запрыгивает на столешницу, словно ей до сих пор десять лет. Одна нога болтается в воздухе.

— Ладно, выкладывай подробности, — говорит она. — Ты не называешь день насыщенным, если не случилось чего-нибудь странного.

Я смотрю на бабушку и тетю Айрин. Обе заняты своими делами, но явно внимательно слушают.

Я прочищаю горло.

— Итак, сегодня рано утром… настолько рано, что на улице еще была непроглядная тьма… я захожу в конюшню, начинаю кормить и поить лошадей, тащу шланг за угол, возле стогов сена, и… — Я делаю эффектную паузу, потому что ничего не могу с собой поделать. — Там лежит тело.

Чарли давится водой. Мэтти резко поворачивает ко мне голову и широко распахивает глаза. Бабушка с тетей Айрин перестают готовить и оборачиваются.

— Тело? — ахает бабушка.

— Ага. Я закричала, — признаюсь я. — Как героиня фильма ужасов. Чуть шланг не выронила и едва не бросилась бежать.

— И что дальше? — требует Мэтти.

— А дальше выяснилось, что телом был Уэйлон Ладлоу, — говорю я. — Он лежал без сознания на куче сена.

Глаза Чарли загораются. Губы Мэтти странно подергиваются. Они переглядываются, прежде чем одна из них успевает заговорить.

— Нет, — говорит Чарли. — Ты шутишь.

— Хотела бы я пошутить, — отвечаю я. — Он даже не пошевелился, когда я закричала, поэтому я облила его из шланга.

— Ты этого не сделала, — говорит Мэтти.

— Сделала. Он тут же подскочил. Начал размахивать руками и отплевываться.

Чарли разражается смехом.

— Ох, я бы дорого заплатила, чтобы это увидеть.

— Выглядел он отвратительно, — добавляю я. — Ничего не соображал. С похмелья. Мокрый до нитки.

Бабушка опирается бедром о кухонный островок.

— Этот мальчишка был сущим бедствием с самого рождения.

Мэтти снова поворачивается к миске с картофелем, но теперь улыбается.

— И что он вообще там делал?

Я пожимаю плечами.

— Знаю не больше твоего. Сначала он меня даже не узнал. Думал, что находится на «Айронхорсе». Когда понял, что попал на «Уайлдхейвен Шторм», пробормотал что-то о том, что вчера ждал Кейсона.

— Что ж, — задумчиво говорит Мэтти, — все сходится. Кейсон позвонил из таверны пожелать мне спокойной ночи, а я сказала, что плохо себя чувствую. Он заехал за лекарствами до закрытия аптеки. Потом носился вокруг меня и настоял, что останется, пока я не усну. Про Уэйлона, который ждал снаружи, он ничего не говорил.

— Наверное, Уэйлону надоело ждать Кейсона, и он куда-то побрел, — говорю я.

Бабушка кивает.

— О да. Уэйлон всегда любил бродить где вздумается. Еще мальчишкой. Его невозможно было удержать на месте.

Она едва заметно улыбается, а взгляд становится отстраненным.

— Мириам всегда говорила, что это ужасно, — тихо продолжает бабушка. — После несчастного случая с сестрой он носил в себе столько вины.

Я поднимаю глаза.

— С сестрой?

— Да, — продолжает бабушка. — Милая малышка Крисси.

Мэтти хмурит брови.

— Я знала, что у Ладлоу была дочь, которая умерла. Но… несчастный случай?

Я не знала.

Мы все смотрим на бабушку.

Она вздыхает.

— Вы тогда были совсем маленькими. А в те времена взрослые не рассказывали детям обо всем подряд. Мы не говорили с вами, как со взрослыми. Мы вас оберегали.

— От чего? — мягко спрашиваю я.

— От боли, — отвечает она. — От того, чтобы вы не узнали слишком много и слишком рано.

Она ненадолго замолкает, собираясь с мыслями, а потом продолжает:

— Присцилла пыталась. Правда пыталась. Она старалась оградить Уэйлона от случившегося. Но невозможно защитить ребенка от того, чему он стал свидетелем.

У меня сжимается грудь.

— Он был там, — говорит бабушка. — В тот день. Он все видел. Его сестра… умерла у него на руках.

— Ох, бабушка, — шепчу я. — Какой ужас.

— Да, — отвечает она ровным голосом, хотя в глазах блестят слезы. — Ни один маленький мальчик не должен переживать такую травму.

— Что случилось? — спрашивает Чарли.

— Всех подробностей я не знаю. Только то, что это была автомобильная авария возле одного из горнолыжных курортов. Уэйлон и Крисси играли на улице в снегу, а водитель не справился с управлением и сбил ее. И самое печальное… — Она сглатывает. — Самое печальное, что Холланд злился на него.

— Злился? — повторяет Мэтти. — За что?

— Потому что горе делает людей жестокими, — серьезно отвечает бабушка. — И слепыми. Холланд в нем тонул. Его терзала вина за то, что в тот день его не было рядом. Он не умел справиться с ней и взвалил ее на хрупкие плечи Уэйлона.

Тетя Айрин кивает.

— Он говорил то, чего на самом деле не думал.

— Горе часто заставляет людей так поступать, — продолжает бабушка. — Ты настолько поглощен собственной болью, что не замечаешь чужой. Просто не способен ее увидеть.

Масло на плите тихо потрескивает, напоминая, что голодных людей еще нужно накормить.

— А Холланд отказывался от помощи, — говорит бабушка, снова поворачиваясь к плите. — Ни с кем не хотел разговаривать. Ковбои вечно считают себя такими сильными. Думают, что им не нужна поддержка.

Мэтти выдыхает.

— Папа тоже был таким после смерти мамы.

Голос бабушки становится мягче.

— Да. Он замкнулся в себе. Какое-то время тонул в собственном горе. Но у него была поддержка, которой не было у Холланда. У него была я. Ваш дедушка. И четыре сильные дочери, которые не дали ему окончательно сломаться.

Я медленно киваю.

— Но у Холланда был Уэйлон.

— Да, — тихо отвечает бабушка. — Но бедный Уэйлон тоже винил себя. Он не мог вытащить отца из этой тьмы, потому что сидел в ней рядом с ним. А ведь он был всего лишь маленьким мальчиком.

Мэтти качает головой.

— Не представляю, каково это — увидеть смерть одной из моих сестер. А тем более держать ее на руках, пока она делает последний вдох.

Сердце неожиданно сжимается от боли. Я вспоминаю старшие классы. Уэйлона Ладлоу с его яркой натурой и непринужденной улыбкой. Он казался скорее легендой, чем обычным человеком. И всегда держал всех на расстоянии. Я считала это высокомерием. Чувством превосходства.

Теперь я уже не так уверена.

Возможно, это была броня.

Я прогоняю эту мысль. Сочувствие бывает опасным. Если не соблюдать осторожность, оно может привести девушку к неприятностям. Как в ту ночь.

Дверь открывается, когда первый кусок курицы с шипением опускается в сковороду. В кухню входит Кейсон со шляпой в руке. Его взгляд сразу находит Мэтти, словно стрелка компаса.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он.

Она кивает.

— Нормально.

Он явно не верит, но не спорит. Потом смотрит на меня, и на его губах появляется виноватая улыбка.

— Значит, — говорит он, — я слышал, у тебя произошла небольшая стычка с Уэем. И со шлангом.

Я стону.

— Новости тут быстро разносятся.

— Это моя вина, — признается он. — Прости, если он тебя напугал. Я переживал за Мэтти и как-то забыл, что он ждет в моей машине. Когда я вернулся, его уже не было.

— Пьяного, — добавляю я.

Кейсон морщится.

— Да. Он немного перебрал. Прости.

— Что ж, — говорю я, приподняв бровь, — извиняться тебе следует перед Руби.

— Перед Руби? — переспрашивает он.

— Ага. Перед девушкой, которая ждала его дома. Наверняка она обрадовалась, когда он вернулся. А потом, скорее всего, захотела его придушить. Я бы точно захотела.

Кейсон смеется.

— Руби та еще бунтарка, но вряд ли она попыталась бы убить собственного папу.

В кухне воцаряется мертвая тишина.

Пять женщин одновременно поворачиваются к нему.

— Собственного папу? — ахаем мы хором.

Кейсон моргает.

— Вы… не знали?

Он прочищает горло.

— Руби — четырехлетняя дочь Уэйлона.

Новость повисает в воздухе, а затем мы все начинаем говорить одновременно.

Кейсон поднимает руки.

— Вы знаете примерно столько же, сколько и я, — говорит он.

Он целует Мэтти в макушку.

— Пойду найду Альберта и Эрла.

Он уже почти выходит, но вдруг оборачивается.

— А, и еще, Шелби. Я дал Уэю твой номер.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Что? Зачем ты это сделал?

— Он попросил. Сказал что-то о том, чтобы ты тренировала Руби.

— Тренировала? Для чего?

Он пожимает плечами.

— Наверное, учила ездить верхом.

— Прости, но разве вы только что не переманили у нас тренера мирового уровня? — спрашивает Чарли.

— Никогда мне этого не забудете, — бормочет он. — Джайлс больше не обучает всадников и ясно дал понять, что не собирается заниматься с четырехлетним ребенком. Он сам предложил Шелби.

— А мне это тоже неинтересно, — говорю я.

— Решать тебе. Но сегодня я видел ее на пони. У нее настоящий талант. И она была так счастлива. Тебе хотя бы стоит с ней познакомиться.

Он уходит, и мы все замолкаем.

Похоже, мы чертовски многого не знали о нашем старом друге Уэйлоне Ладлоу.

По воскресным утрам на ранчо полагается отдыхать, но в последнее время такое случается редко.

После завтрака я выхожу вслед за Мэтти и глубоко вдыхаю свежий утренний воздух. Машина кузнеца стоит возле конюшни. Задний борт опущен, инструменты разложены ровным рядом, словно он готовит операционную.

Диксон Фишер стоит, поставив один сапог на бампер. Под мышкой у него планшет, а шляпа сдвинута назад и открывает четкую линию челюсти. Он держится непринужденно и уверенно, как мужчина, который точно знает свое место. Ему под тридцать или чуть больше. Он старше меня и скорее ровесник Мэтти.

И чертовски хорош собой. Такой спокойный, непринужденный ковбой.

— Доброе утро, дамы, — говорит Диксон с полуулыбкой, когда мы спускаемся с крыльца и пересекаем двор.

Мэтти кивает.

— Доброе утро, Диксон. Большое спасибо, что приехал в воскресенье.

Диксон улыбается.

— Без проблем.

Потом его улыбка становится ярче, когда он смотрит на меня.

— Рад тебя видеть, Шелби.

Его взгляд задерживается на мне чуть дольше положенного. Теплый, оценивающий, но не похабный. Скорее восхищенный. И я это чувствую. Внизу живота неожиданно вспыхивает тепло. Я переношу вес на другую ногу и свободно скрещиваю руки на груди.

Мэтти искоса смотрит на меня, сложив руки. Она следит за моей реакцией с плохо скрываемым весельем.

Мы помогаем Диксону перенести инструменты в загон. Кейб уже привел туда одну из новых лошадей постояльцев. Высокую гнедую кобылу с тревожными глазами и избытком энергии под блестящей черной шерстью. Он спокойно разговаривает с ней. Голос тихий и ровный, словно у него впереди целая вечность.

— Один из жеребцов немного хромает с самого приезда. Сильной боли у него вроде нет, поэтому надеюсь, что это не перелом или что-нибудь серьезнее, — объясняет Мэтти по дороге.

— Причин хромоты может быть много, — отвечает Диксон. — Возможно, копыта просто нужно хорошо расчистить и подпилить.

— На это я и надеюсь, — говорит она.

Я остаюсь возле загона и наблюдаю за его работой, а Мэтти идет в конюшню за тем самым жеребцом.

— Так что, — небрежно начинает Диксон, зажимая заднюю ногу кобылы между коленями, — так и не думала снова вернуться к постоянным выступлениям?

— Иногда думаю.

— Иногда, — повторяет он и оглядывается через плечо, встречаясь со мной взглядом. — Это еще не «нет».

Я пожимаю плечами.

Он усмехается.

— Мне всегда нравилось смотреть, как ты выступала в колледже. Такой талант редко встречается.

Несмотря на все старания, мои щеки теплеют.

— Наверняка ты говоришь это всем девушкам.

— Только тем, кто заслуживает похвалы.

Я тихо смеюсь с явным недоверием.

— Пытаешься мне польстить, Фишер?

Его улыбка становится медленной и совершенно бесстыдной. Потом он снова смотрит на изношенную подкову, которую снимает.

— Может, совсем немного.

Мэтти фыркает, заводя в фиксатор крупного бельгийского тяжеловоза с неровной походкой.

— Так, Ромео, я плачу тебе не за то, чтобы ты клеился к моей сестре.

Диксон касается пальцами полей шляпы.

— Да, мэм.

Следующие пару часов мы с Кейбом и Мэтти по очереди приводим лошадей в загон и возвращаем их в стойла. Диксон расчищает, подпиливает и выравнивает копыта, а затем подковывает каждую лошадь. К счастью, его догадка подтверждается. У тяжеловоза слишком отросли копыта. Из-за этого нарушился баланс, увеличилась нагрузка на суставы и связки, что и вызвало болезненность.

— Еще раз спасибо, Диксон. Пришли мне счет за ботинки для копыт, — говорит Мэтти. — Сколько ему придется их носить?

— Мы заметили проблему достаточно рано. Через месяц он должен полностью восстановиться. Я вернусь через две недели, осмотрю его и заново оценю состояние.

— Было бы здорово.

Он складывает инструменты обратно в машину, касается пальцами шляпы, и мы машем ему вслед, когда он уезжает.

Пыль еще не успевает осесть, а Мэтти уже набрасывается на меня.

— Ну-у, — протягивает она, уперев руки в бедра, — за последние месяцы это самая бурная личная жизнь, которую я у тебя видела.

Я закатываю глаза.

— Ой, перестань.

— Он флиртовал, — настаивает она. — Очень активно.

— Он просто был дружелюбным.

— Дружелюбные мужчины так не смотрят.

Я пожимаю плечами.

— Он просто… милый.

Мэтти ухмыляется.

— И задница у него милая.

Я сердито смотрю на нее.

— Мэтти Шторм, ты только что оценила кузнеца исключительно как сексуальный объект. Я потрясена.

Она ласково толкает меня плечом.

— Нет ничего плохого в том, чтобы оценить красоту мужского тела. К тому же уверена, он бы не возражал, реши ты тоже рассмотреть его поближе.

Я не отвечаю. Потому что в этом и проблема.

Я не знаю, хочу ли.

Когда позже я еду в город, небо становится нежно-голубым, по-вайомингски просторным. Скоро таких теплых дней будет все меньше. Поэтому я опускаю окна, позволяя ветру трепать волосы, а кантри тихо играет на фоне.

Впереди появляется кафе «Райз энд Шайн». Теплый, знакомый кирпичный фасад, большие окна, слегка запотевшие от жара внутри. Я замечаю папу за его обычным столиком у окна. Рядом с чашкой кофе аккуратно сложена газета.

Я невольно улыбаюсь.

После сердечного приступа воскресные завтраки здесь стали его тихим бунтом. В прошлом году бабушка Эвелин заменила привычные бекон, яйца и домашние блинчики на более здоровую еду.

Папа считает омлет из белков и обезжиренный йогурт настоящей пыткой и предпочитает рискнуть.

Я толкаю дверь, и над головой звякает колокольчик.

— Шелби! — раздается из-за стойки голос Иммы Джин.

Она выходит ко мне и заключает в объятия, пахнущие корицей и кофе. Волосы собраны на макушке в небрежный пучок, а фартук припорошен мукой.

— Привет, Имма Джин.

— Уже ела? — спрашивает она, оглядывая меня так, словно решает, не слишком ли я худая.

По ее мнению, слишком худые абсолютно все.

— Да, мэм. Просто зашла поздороваться с папой, а потом поеду за покупками для бабушки.

Она прищуривается.

— Уверена? Даже булочку с корицей не хочешь? Я только что достала свежую партию из духовки. Сейчас покрываю глазурью.

— Ладно. Уговорила.

Она сияет, берет кофейник и идет со мной к столику папы.

Он поднимает голову, и его лицо светлеет.

— А вот и моя девочка.

Я сажусь напротив и переворачиваю стоящую на столе чашку. Имма Джин наполняет ее кофе.

— Снова нарушаешь правила, смотрю.

Он ухмыляется без малейшего раскаяния.

— Доктор сказал, что кофе полезен для сердца.

Я смотрю на его наполовину съеденный завтрак: домашние бисквиты под соусом с колбасой. Брови взлетают вверх.

— Да, но насчет еды он наверняка сказал бы другое. Как и бабушка.

Он наклоняется ближе.

— Эта женщина лишила меня бекона. Пришлось что-то предпринять.

Именно в этот момент Имма Джин возвращается с тарелкой булочек с корицей.

Он смотрит на нее.

— Благослови тебя бог.

Ее взгляд теплеет. Она сжимает его плечо и уходит.

Папа указывает на меня вилкой.

— Ни слова.

Я смеюсь.

— Твой секрет в безопасности.

Я смотрю на стойку. Имма Джин наблюдает за ним с понимающей улыбкой.

— Все твои секреты, — тихо добавляю я и ухмыляюсь.

У него краснеют уши.

— Ты же понимаешь, что вполне можешь, например, пригласить кого-нибудь на свидание? — спрашиваю я.

— Я для этого уже староват.

— Ничего подобного. Нельзя быть слишком старым для приятной компании, папа. Посмотри на бабушку с дедушкой. Я до сих пор застаю их целующимися на кухне.

Он усмехается, а потом его взгляд скользит к Имме Джин.

— Когда умерла ваша мама, я не понимал, как жить дальше. И не хотел. Ее смерть застала меня врасплох. Сердце было разбито. Я старался сосредоточиться на вас, девочки, и справлялся не слишком хорошо. Я просто поставил жизнь на паузу.

— Прошло много лет.

Он качает головой и снова смотрит на меня.

— Я не жалею ни об одной минуте, потраченной на заботу о вас четверых. Вы были для меня важнее всего.

Я накрываю его руку своей.

— Я знаю. Но, папа, мы уже выросли. Думаю, пора снять жизнь с паузы и снова нажать «воспроизведение».

— Возможно.

Я принимаюсь за липкие булочки с глазурью, а он меняет тему. Мы говорим о ранчо, новых лошадях, школе родео и планах, которые развиваются быстрее, чем кто-либо ожидал. Когда папа говорит об этом, его глаза сияют.

— Дела наконец пошли на лад, — произносит он. — Приятное чувство.

— Рад открытию академии? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Еще как. Это пойдет на пользу всем. И потому я тут подумал…

Он не заканчивает, поэтому я отрываюсь от тарелки и приподнимаю бровь.

— О чем?

— Не хочешь снова выступать? — мягко спрашивает он.

Я отпиваю кофе, обдумывая вопрос.

— Не знаю.

Он ждет.

— В прошлом году было потрясающе, — признаюсь я. — Снова выступать вместе с Джупитером. Выиграть призовые. Доказать, что я еще могу. Это напомнило мне, кем я была.

— Была?

Я киваю.

— Кем была раньше.

— И?

— Не уверена, что снова хочу жить в трейлере.

Он мягко улыбается.

— И это тоже нормально.

— Я люблю родео, — говорю я. — Но обучение… Помогать девочкам обрести уверенность в мире родео, где всем заправляют мужчины… Не знаю. Это кажется правильным.

Его улыбка становится шире.

— Брайс будет рад это услышать.

У меня сжимается грудь.

— Думаешь?

— Знаю. Он надеялся, что ты останешься. Хотел, чтобы ты руководила подготовкой девушек в женских дисциплинах. Но Мэтти сказала ему, что, если ты захочешь снова выступать, она поддержит тебя на сто процентов.

Я часто моргаю, внезапно растрогавшись.

Но прежде чем успеваю ответить, над дверью снова звякает колокольчик.

Я оборачиваюсь. В кафе входит Уэйлон, держа за руку маленькую светловолосую девочку с хвостиками и огромными голубыми глазами.

Имма Джин взвизгивает:

— Да это же мой любимый Ладлоу!

Она бросается к нему и успевает обнять прежде, чем он реагирует.

— А это, должно быть, мисс Руби. Присцилла уже все рассказала мне о своей маленькой внучке.

Уэйлон смеется, обнимает ее в ответ и целует в щеку.

Руби выглядывает из-за его ноги. Застенчивая, но любопытная. Самым милым голоском она спрашивает Имму Джин о печенье.

Через мгновение та уже держит ее за руку и ведет к витрине с выпечкой.

Уэйлон качает головой и осматривает кафе. Когда его взгляд останавливается на нашем столике, он улыбается. На щеках появляются те самые ямочки, из-за которых в старших классах мое сердце начинало колотиться.

Я вздыхаю, прежде чем успеваю себя остановить.

Папа приподнимает брови.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — отвечает он и делает глоток, пряча улыбку за кружкой, пока Уэйлон направляется к нам.

Воскресные утра в Уайлдхейвене ощущаются иначе.

Здесь тише, и время течет медленнее, чем в Вегасе. Руби напевает на заднем сиденье, пока я паркуюсь перед «Райз энд Шайн». Ее сапожки легонько постукивают по спинке моего сиденья. На ней тот же белый свитер, в котором она приехала, и тонкие коричневые легинсы.

Нам нужно больше одежды. Теплой. И для верховой езды.

Но сначала Имма Джин.

Стоит нам войти, как Руби ахает. Одного запаха достаточно. Масло, сахар и кофе. Имма Джин поднимает голову из-за стойки, и ее лицо озаряет широкая улыбка. Та самая, рядом с которой чувствуешь себя своим, даже если отсутствовал половину жизни.

— Ну надо же, мой любимый Ладлоу, — говорит она, вытирая руки о фартук.

Потом бросается ко мне и тепло обнимает.

— А это, должно быть, мисс Руби. Присцилла уже все рассказала мне о своей маленькой внучке.

Руби не прячется за моей ногой, как обычно при встрече с незнакомцами. Она делает шаг вперед, широко распахнув глаза.

— А у вас есть печенье с розовой глазурью? — спрашивает она.

Имма Джин смеется и приседает перед ней.

— Милая, у меня есть печенье с глазурью всех цветов.

Она мгновенно покоряет Руби, берет ее за руку и ведет к стеклянной витрине. Показывает каждую сладость. Булочки с корицей размером с ее голову. Пончики с глазурью. Малиновые слойки. Шоколадные круассаны, посыпанные сахарной пудрой. И все виды печенья, о которых только может мечтать ребенок.

Я и не замечаю, что улыбаюсь, пока не вижу Альберта Шторма за столиком в углу. В руке у него кофе, а напротив сидит Шелби.

Шелби Шторм. Руки скрещены, поза напряженная, взгляд становится острым, едва она замечает меня.

И вот оно.

Чувство вины скручивается под ребрами.

Я не планировал разговаривать об этом сегодня, но, видимо, придется.

Я оставляю Руби показывать Имме Джин выбранные сладости и направляюсь к столику.

— Альберт, — говорю я. — Не возражаешь, если я ненадолго вас прерву?

Альберт поднимает голову, и в его глазах уже пляшет веселье.

— Уэйлон Ладлоу. А я все гадал, когда снова тебя увижу.

Губы Шелби поджимаются.

— Я хотел извиниться, — говорю ровным голосом. — За ту ночь. И следующее утро. Это было…

— Чертовски смешно? — подсказывает Альберт.

Шелби бросает на него взгляд.

— Папа.

Он отмахивается.

— Я не сержусь, сынок. Конечно, ты до смерти напугал Шелби, но за ужином я услышал всю историю. Пол конюшни. Виски. Шланг. Классика.

Я смотрю на Шелби.

— Я правда сожалею.

Она шумно выдыхает через нос.

— Да… ладно. Извинения приняты. Хоть и неохотно.

— Меня устраивает.

Она переводит взгляд на Руби. Та стоит рядом с Иммой Джин, прижимая к себе шоколадный круассан размером почти с ее предплечье. На лице Шелби появляется веселье.

— Она… совсем не такая, как я представляла, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

Она неопределенно машет рукой в сторону Руби.

— Ну, когда ты сказал, что облажался и дома тебя ждет какая-то Руби, я ожидала увидеть разъяренную женщину.

— А-а.

Я не могу удержаться от смеха.

— Такая тоже была.

Брови Шелби взлетают вверх.

— Моя мама, — поясняю я. — Она прождала меня всю ночь. К счастью, я умею мириться с мамой еще с подросткового возраста. Ямочки, поцелуй в щеку. Срабатывает каждый раз.

Альберт посмеивается в кружку.

— А Руби? — спрашивает Шелби.

— С ней проще, — отвечаю я. — Пять минут щекотки, и она прощает мне все.

Шелби фыркает.

— Щекотка, значит? Не рассчитывай, что это будет работать еще долго.

Альберт кивает.

— Поверь мне, с дочерьми бывает непросто.

Я снова смотрю на Руби. Ее лицо сияет, словно она обнаружила сокровища.

— Ага, — тихо говорю я. — В ней уже метр чистого женского упрямства. Но эти ямочки, точно как у меня, действуют на меня не хуже.

Имма Джин приносит коробку и начинает складывать туда выбранные Руби сладости, позволяя взять по одной каждого вида.

Альберт указывает на свободное место.

— Почему бы тебе не сесть? Присоединяйся к нам.

Я качаю головой.

— Спасибо, но мы только заберем выпечку и пойдем. Потом направимся в универсальный магазин за одеждой для Руби.

Шелби морщит нос.

— В универсальный магазин?

— Ага. Подумал посмотреть, найдется ли там что-нибудь теплое. Между Вегасом и Уайлдхейвеном большая разница в температуре.

Она смотрит на меня так, словно я объявил, что собираюсь одевать Руби исключительно в мешковину.

— Там ковбои покупают комбинезоны и фланелевые рубашки.

Я провожу ладонью по лицу.

— Да. Надеюсь, у них найдется хоть что-нибудь подходящее для нее.

— Если повезет, — говорит она, — там будет одна розовая толстовка с лошадью. Четырнадцатого размера.

Я вздыхаю.

— Черт. Похоже, придется ехать в Джексон-Хоул.

— На углу есть женский бутик, — предлагает она. — Новый. Симпатичные вещи. Теплые. Настоящая зимняя одежда, и есть детский отдел.

Меня мгновенно охватывает облегчение.

— Спасибо. Очевидно, я понятия не имею, что делаю.

Альберт улыбается.

— Шелби могла бы тебе помочь.

Она сверлит его взглядом.

— Папа.

Я еще не успеваю возразить, как появляется Имма Джин, держа Руби за руку.

— Отличная идея. Руби сказала, что вы покупаете одежду для верховой езды, а наша Шелби знает о ней все.

Я колеблюсь.

— Эм… не хочу никого обременять.

Шелби открывает рот.

Но тут Руби поднимает на нее глаза.

— Правда?

Имма Джин отвечает за нее:

— Еще как. Шелби — одна из лучших наездниц в округе. Она выигрывала ленты и все такое. Ее даже по телевизору показывали.

Глаза Руби загораются, и она смотрит на меня.

— Папа, а она может пойти с нами? Пожалуйста?

— Думаю, у Шелби есть свои планы, малышка.

Плечи Шелби опускаются.

— Ладно. Могу пройтись с вами и помочь выбрать несколько вещей, прежде чем отправлюсь в магазин.

— Ура! — восклицает Руби и запрыгивает на скамью рядом с Шелби.

Я иду к стойке расплачиваться, пока Шелби что-то ворчит себе под нос о том, что ее назначили добровольцем. Альберт только смеется.

— Так поступают хорошие соседи, — говорит он. — Да и ему явно нужна помощь.

Пока Имма Джин принимает у меня деньги, я оглядываюсь на Шелби и Руби.

— Прелесть, правда?

— Которая из них? — спрашиваю я, прежде чем успеваю прикусить язык.

Имма Джин широко улыбается и протягивает мне сдачу.

— Обе.

Я тихо усмехаюсь.

Воскресные утра в Уайлдхейвене.

Не знаю, как я вообще позволила этому случиться.

Еще минуту назад я спокойно сидела в «Райз энд Шайн», пила кофе с отцом и никого не трогала. А теперь иду по Главной улице с Уэйлоном Ладлоу и его дочерью. Потому что меня, видите ли, «добровольно вызвали» помочь взрослому мужчине купить зимнюю одежду. Будто сам он не способен. Хотя, скорее всего, так и есть.

Во всем виновата Руби.

Ее «пожалуйста» оказалось смертельным оружием.

Теперь она вприпрыжку идет рядом. Ее маленькая ладошка лежит в руке Уэйлона, а волосы подпрыгивают под огромным розовым бантом. Она тихонько напевает, шаркая сапожками по тротуару. Уэйлон идет с другой стороны и несет желтую коробку с выпечкой.

Я держусь на полшага впереди, засунув руки в карманы куртки, и веду их к бутику.

Моя цель — войти и выйти как можно быстрее. Меньше всего мне хочется провести все воскресенье с Уэйлоном Ладлоу.

Не хочу думать о том, как его тело раскинулось на тюках сена в нашем амбаре. Не хочу вспоминать, как сердце подскочило к горлу, когда я закричала, а он проснулся — растерянный и до неприличия привлекательный. И совсем не хочу разбираться, почему ожидала увидеть прежнего Уэйлона. Богатого, беспечного ковбоя, которого помнила. Не знавшего ни вины, ни стыда, ни благодарности.

И все же…

Вот я здесь.

— Пришли, — говорю я, когда мы доходим до угла и останавливаемся перед бутиком «Сестры по седлу».

Руби ахает так, словно увидела единорога.

Витрина и правда бросается в глаза: ковбойские сапоги выставлены идеальными рядами, джинсовые и замшевые куртки отделаны овчиной, аккуратными стопками сложены фланелевые рубашки пастельных оттенков. Но главное здесь — шляпы. Ковбойские шляпы всех мыслимых цветов красуются на манекенах, словно деревенские короны.

Руби указывает сразу обеими руками.

— Папочка! Смотри!

Ее пальчики тянутся к крошечной кремовой фетровой шляпе с нежно-розовой кожаной лентой.

Уэйлон улыбается и без раздумий подхватывает ее на руки, усаживая на бедро, чтобы она лучше все рассмотрела. Руби привычно обнимает его за шею, будто делала так уже тысячу раз.

— Можно мне ее? — спрашивает она с надеждой, но без капризов. Словно привыкла слышать «нет».

Он несколько секунд разглядывает шляпу, потом переводит взгляд на нее.

— Посмотрим, малышка. Сначала купим тебе несколько комплектов одежды, хорошо? Если денег останется достаточно, вернемся за ней.

Ее личико немного вытягивается.

— А если нет, — быстро добавляет он и трется носом о ее нос, — обещаю купить ее после следующей зарплаты.

Я замираю.

После следующей зарплаты.

Смотрю на него внимательнее. На нем простая одежда: джинсы, сапоги и термокофта. Потертый темный кожаный ремень и ковбойская шляпа.

Ладлоу — одна из самых богатых семей Вайоминга.

Что-то здесь не сходится.

Но я не спрашиваю.

Вместо этого поворачиваюсь к двери. Уэйлон ставит Руби на ноги и придерживает дверь для нас обеих, легко положив ладонь ей на спину, пока она семенит внутрь.

— Шелби Шторм! — зовет миссис Берл из-за прилавка.

Ей за шестьдесят. У нее проницательные, но добрые глаза и короткое серебристое каре, которое, кажется, не шевелится даже на ветру. Она владеет этим магазином с самого открытия шесть лет назад.

— Здравствуйте, миссис Берл, — отвечаю я.

— Кружевное платье, которое ты заказывала, вчера привезли. Я как раз собиралась тебе позвонить.

— Отлично. Заберу его перед уходом.

Она кивает и переводит внимание на Руби.

— Ну надо же, какая красавица.

Руби сияет.

Я веду их в дальний конец магазина, где находится детский отдел. Вещи развешаны по размерам, ткани мягкие, но прочные и подходят для холодной погоды.

Я слегка приседаю, чтобы оказаться на одном уровне с Руби.

— Ну что, — говорю я, — давай найдем тебе теплую одежду.

Уэйлон остается чуть поодаль и осторожно перебирает вещи на стойке. Я замечаю, как его глаза быстро и незаметно скользят по ценникам.

В груди что-то болезненно сжимается.

Ничего не говоря, я начинаю выбирать вещи, которые не разорят его.

Кремовые вельветовые брюки — на подкладке, прочные и теплые.

Мягкий светло-голубой свитер, который подойдет ко всему.

Темные джинсы с усиленными коленями.

Две футболки с длинными рукавами по акции: покупаешь одну, вторую получаешь бесплатно.

И несколько ярких толстовок.

И розовое шерстяное пальто, достаточно теплое для зимы в Вайоминге.

— Должно подойти, — говорю я Руби, прикладывая к ней вещи.

Она послушно кивает, словно рада всему, что я выберу.

Я веду ее в примерочную, а Уэйлон остается снаружи и изо всех сил делает вид, что вовсе не крутится рядом.

Руби по очереди выходит из-за занавески, упирает руки в бока и слегка кружится.

И каждый раз лицо Уэйлона озаряется.

— Ты такая красивая.

— Тебе идеально идет этот цвет.

— Ты шутишь? Да ты настоящая кинозвезда.

Она купается в его похвалах и сияет так ярко, что у нее, наверное, уже болят щеки.

Когда мы заканчиваем, я передаю Уэйлону стопку одежды.

— Вот и все, — говорю я.

Руби замечает полку в дальнем углу, тихонько ахает и бежит к ней. Крошечные игрушечные лошадки. Плюшевые пони. Пластиковые фигурки, аккуратно расставленные рядами.

Она опускается на колени, хватает плюшевого пони и крепко прижимает к себе.

— Он похож на Хани.

Я подхожу следом и замечаю отражение Уэйлона в зеркале на противоположной стене.

Он подсчитывает.

Я незаметно наблюдаю, как он возвращает на стойку две толстовки. Медленно и осторожно, словно пытается не испытывать из-за этого вину.

Руби семенит к нему, прижимая пони к груди.

— Можно мне его?

Он колеблется. Всего секунду.

— Да, — наконец отвечает он. — Можно.

— Я как раз собиралась купить его ей, — быстро говорю я.

Он удивленно смотрит на меня.

— Шелби…

— Это подарок в честь ее приезда в Уайлдхейвен.

Глаза Руби распахиваются.

— Правда?

Я киваю.

— Да.

Уэйлон открывает рот, собираясь возразить, но я отмахиваюсь и иду к прилавку, не давая ему сказать ни слова.

Миссис Берл уже сложила кружевное платье в пакет. Я кладу на прилавок плюшевого пони, прошу добавить его к покупке и расплачиваюсь. Потом отхожу в сторону, уступая место Уэйлону.

На улице я передаю игрушку Руби. Она прижимает ее к себе, словно настоящее сокровище.

И тут я замечаю, что шляпа все еще стоит на витрине.

Руби о ней совсем забыла.

Взгляд Уэйлона тоже на мгновение скользит к шляпе, а затем снова возвращается к Руби. Он идет с нами обратно к «Райз энд Шайн», все еще держа коробку с выпечкой. Пакеты легко покачиваются в его руке. Он выглядит задумчивым, наблюдая за Руби, которая шагает чуть впереди нас. На полпути Уэйлон прочищает горло.

— Я хотел кое о чем тебя спросить.

— Ой-ой.

Он усмехается.

— Насчет занятий.

Я смотрю на него.

— Кейсон упоминал. Что именно тебя интересует?

— Баррел-рейсинг, — отвечает он. — Руби увидела их по телевизору вместе с папой и с тех пор только о них и говорит.

Я медленно киваю.

— Обычно я не начинаю заниматься с такими маленькими девочками. Чаще приходят в шесть или семь лет.

— Понимаю, — говорит он. — Но некоторые начинают в четыре.

Он называет имя, которое я прекрасно знаю. Даски Линн Холл.

Я фыркаю.

— Даски — вундеркинд.

— Так и есть, — соглашается он. — Но в пять лет она уже громит соперников на детских соревнованиях. Выигрывает чемпионские пряжки и поражает всех своими заездами.

— Я знаю. Но, как уже сказала, она исключение.

— Может, Руби тоже исключение.

Я качаю головой.

— Все родители так думают о своих детях. Но по опыту скажу: девять из десяти ошибаются.

— Мне доводилось рисковать и при худших шансах.

— Не сомневаюсь.

— Будь у тебя возможность начать раньше, ты бы хотела?

Вопрос оказывается куда тяжелее, чем он, вероятно, рассчитывал.

— Да, — тихо признаюсь я. — Хотела бы.

Он кивает.

— Мне неважно, станет ли Руби лучшей. Неважно, если после нескольких занятий она решит, что ей это не подходит. Но сейчас ей интересно. И я хочу, чтобы она пробовала все, что ее увлекает. Взяла в руки, примерила и поняла, подходит ли ей.

— Я понимаю, но все же…

Он поворачивается ко мне.

— Я вырос рядом с мужчиной, который ни разу не спросил, чего хочу я. В день моего рождения он уже решил, кем и каким я стану. А потом заставлял делать все, чтобы привести меня туда, куда хотел сам. Я просто хочу, чтобы у нее было что-то свое. Может, ей еще рано принимать серьезные решения. Но какой вред принесет одно занятие?

Вот черт.

Ему нужно перестать говорить. Потому что после этих слов мне становится слишком трудно продолжать его ненавидеть. А я очень хочу продолжать.

Его голос смягчается.

— Вся ее жизнь перевернулась. Она оказалась в незнакомом месте. Без матери.

Я сглатываю. Любопытство подталкивает расспросить о ее матери, но я прикусываю язык. Руби идет достаточно близко и может услышать.

Да и вообще это не мое дело.

— Холланд хочет заплатить, — добавляет он. — Можешь взять с него втрое дороже. Хорошенько его проучи.

Я смеюсь.

— Нет, серьезно. Я настаиваю.

— Посмотрю, найдется ли у меня достаточно спокойная лошадь, — говорю я. — Потом сообщу.

— На «Айронхорсе» есть пони, — отвечает он. — Ее зовут Хани. Джайлс предложил учить Руби верховой езде именно на ней. Она очень спокойная, и они с Руби уже привязались друг к другу. Если решишь с ней заниматься, я могу привезти Хани в трейлере.

— Я подумаю.

Мы подходим к его пикапу. Он складывает пакеты в кузов.

— Можем проводить тебя до магазина. Помочь с покупками, — предлагает он. — Это меньшее, что мы можем сделать.

— Необязательно. Мне нужно купить всего несколько вещей. И я уже знаю размеры и цвета всех продуктов из списка, — шучу я.

Уэйлон смеется, и на его щеках снова появляются эти проклятые ямочки.

— Спасибо, — говорит он. — За все.

Руби вдруг подбегает ко мне и обнимает за талию.

Я без колебаний обнимаю ее в ответ.

Уэйлон внимательно и осторожно пристегивает ее в детском кресле. Затем выпрямляется, коротко кивает мне и садится за руль.

Он опускает стекло.

— На следующей неделе я позвоню насчет занятий.

Я поднимаю руку и машу, ничего не отвечая, а потом смотрю, как они уезжают.

И впервые думаю, что, возможно, немного ошиблась в нем.

Совсем чуть-чуть.

Хотя нет. Он все равно засранец.

Будильник срабатывает ровно в четыре утра, резко обрывая приятный сон. Бычок. Золотая пряжка. Ревущая от восторга толпа.

Я стону, переворачиваюсь на спину и шарю рукой по тумбочке в поисках телефона. С силой тыкаю в экран, заставляя его замолчать. Когда потягиваюсь, все тело протестует. Я очень удобно забыл, насколько рано начинается день на ранчо. Ему плевать, устал ты или нет. Коровы ждать не станут. Рассвет тоже.

Рядом шевелится причина, по которой у меня ломит все конечности. Руби — воинственная соседка по кровати. В начале ночи она мило прижимается ко мне, но стоит ей уснуть и начинается борьба с аллигатором. Она вертится, крутится, ложится поперек и врезается пяткой мне в ребра.

Но черт, какой же это милый аллигатор.

Ее глаза открываются один, может, два раза. Взгляд мутный и сонный. На полсекунды меня охватывает паника: вдруг я разбудил ее окончательно? Но она поворачивается на бок, сворачивается клубочком и снова отключается.

Несколько мгновений я лежу неподвижно и смотрю, как она дышит.

Вот ради этого все и стоит того. Ради тихих мгновений, когда я могу осознать, куда привела меня жизнь. Пока ответственность снова не обрушилась на плечи. Пока меня не охватила паника от мысли, что я отец-одиночка и понятия не имею, что делаю. Отец-одиночка, которому вообще нельзя доверять заботу и безопасность такого крошечного человечка.

Я подтягиваю одеяло к ее плечам и осторожно выбираюсь из кровати, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под моим весом.

Одеваюсь в ванной напротив спальни. Натягиваю джинсы и термокофту, а сапоги беру в руки и несу вниз. Когда я добираюсь до кухни, весь дом уже пахнет кофе.

Мама стоит у плиты и переворачивает яйца на сковороде. Волосы уложены, халат сменился джинсами и свитером. Выглядит свежей, словно чертова ромашка.

— Доброе утро, — бормочу я.

Она оборачивается и улыбается, будто ждала меня.

— Доброе утро, милый, — бодро щебечет она.

Я целую ее в щеку, беру кружку и наливаю кофе раньше, чем мозг успевает включиться. Мама кладет на тарелку яйца, бекон и тосты и пододвигает ее ко мне, когда я сажусь за кухонный остров.

— Спасибо.

Я ем быстро, почти не замечая вкуса. Привычка, оставшаяся от лет, когда приходилось перекусывать между сменами. Работа ждать не станет. Когда половина тарелки уже пуста, меня начинает грызть чувство вины.

— Ты точно не против посидеть сегодня с Руби?

Она не обязана бесплатно присматривать за моим ребенком. Я мысленно добавляю к списку срочных дел поиск детского сада или няни в городе. Как только немного встану на ноги.

Она небрежно машет рукой.

— Я с нетерпением этого жду. У меня уже есть планы.

Я приподнимаю бровь.

— Планы?

Она понимающе улыбается.

— Блинчики. Раскраски. Немного поработаем в саду. А еще я подумала, что мы испечем что-нибудь на десерт.

Она искренне радуется предстоящему дню с внучкой.

— Ей все это понравится.

Я допиваю кофе, встаю и надеваю куртку и сапоги.

— Спасибо, — повторяю я. — Заберу ее, как только освобожусь.

Она протягивает руку и сжимает мое предплечье.

— Иди. И не беспокойся о нас.

По пути к двери я снимаю шляпу с крючка.

На улице настолько холодно, что я окончательно просыпаюсь. Небо еще темное и безмолвное, над головой ярко горят звезды. Та особенная тишина, которая царит перед тем, как ранчо оживает.

Дарби уже ждет возле амбара. Под мышкой у него планшет с бумагами, в другой руке кофе.

Увидев меня, он кивает.

— Доброе утро, Уэйлон.

— Доброе.

Он перечисляет обязанности так, словно зачитывает памятку для нового сотрудника: ежедневный уход за скотом, кормление, вода, проверка здоровья. При необходимости перегон стада. Починка ограждений. Обслуживание техники. Помощь другим работникам во всем, что потребуется. Универсальная работа, благодаря которой все хозяйство действует без сбоев.

— Убирать стойла. В сезон помогать принимать телят. Следить за пастбищами. Готовить животных к продаже, — добавляет он. — Все зависит от времени года.

— Подростком я работал у отца, — говорю я. — Знаю, как все устроено.

Дарби несколько секунд изучает меня, затем кивает.

— Да, — произносит он. — Похоже, тебе доводилось перекидать не один тюк сена.

Я не успеваю ответить, потому что к нам подходит Кейсон, засунув руки в карманы куртки.

— Не возражаешь, если я ненадолго его заберу? — спрашивает он Дарби.

— Уже?

Кейсон кивает.

— Ага. У Карлы для него документы.

— Карла? — переспрашиваю я.

— Она здесь настоящий начальник, — отвечает Дарби. — Держит Кейсона в узде.

— Она моя помощница, но Дарби прав. Без нее все бы давно развалилось.

— Идите. Когда закончите, найди меня, — говорит Дарби и поднимает руку, останавливая другого работника, который едет по подъездной дороге на тракторе.

Я благодарю его и обещаю усердно работать.

— Постараюсь не слишком тебя гонять, — говорит он, хлопая меня по спине. — Все равно однажды придется работать на тебя.

Я фыркаю.

— Не задерживай дыхание.

Когда мы отходим, Кейсон усмехается.

— Ты сын Холланда. Разумеется, однажды «Айронхорс» станет твоим.

Я качаю головой.

— Он скорее продаст его, чем оставит мне.

— Это неправда.

— Ладно. Тогда он скорее оставит его тебе, — добавляю я. — Ты сын, которого он хотел бы иметь.

Кейсон останавливается и смотрит на меня.

— Ты ошибаешься насчет него.

— Правда?

— Он хороший человек, — осторожно говорит Кейсон. — Думаю, тебе стоит дать ему шанс.

Я ничего не отвечаю.

Когда мы входим в его кабинет, папа уже там. Он поднимает взгляд от стола Кейсона.

— Доброе утро, — говорит он. — Как все прошло с Дарби?

— Нормально.

Кейсон протягивает мне папку.

— Здесь все, что нужно заполнить, чтобы Карла оформила тебя в систему и начисляла зарплату.

Я открываю папку и бегло просматриваю документы. Налоговые формы. Страховка.

— Страховка распространяется и на Руби? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Кейсон. — Как только получим ее данные.

Я замираю.

Потому что у меня их нет.

Я не знаю официальную фамилию Руби.

Не знаю номер ее социального страхования.

Не знаю даже точную дату ее рождения. Когда мать привела ее ко мне, она сказала лишь, что Руби родилась в сентябре, через год после нашей связи. Я купил торт, и мы отпраздновали ее четырехлетие, но день выбрал наугад.

Как только Холланд понимает, в чем дело, его челюсть напрягается.

— Ты уехал из Вегаса без всего этого? — резко спрашивает он.

Я ощетиниваюсь.

— В тот момент я не особенно думал о подобных вещах.

— Надо было найти ее мать, — продолжает он. — Заставить ее официально передать тебе опеку.

— У меня не было такой возможности.

— Эти сведения тебе необходимы, сын, — жестко говорит он. — Что, если ей понадобится медицинская помощь? Как ты собираешься записывать ее в школу?

— Я понял, — огрызаюсь я. — Я в этом новичок. Разбираюсь по ходу дела.

Папа тяжело выдыхает.

— Как зовут ее мать?

Я медлю.

— Кэнди.

Он смотрит на меня.

— Кэнди?

— Не думаю, что это ее настоящее имя, — признаюсь я. — Фамилии я не знаю.

Он растирает виски.

— Ты говорил, что вы работали в одном клубе.

— В «Бархатном логове».

— Когда это было? — спрашивает он.

— В июне. Пять лет назад.

— Я ее найду.

Мне это не нравится. Все внутри восстает против этой затеи. Но я все равно киваю.

Потому что он прав. Я должен сделать все правильно. По закону.

— Ладно, — говорю я. — Но когда ты ее найдешь, разговаривать с ней буду я.

— Хорошо. Сделаю несколько звонков.

Он выходит из кабинета с решительно сжатой челюстью.

Кейсон прочищает горло.

— За первый расчетный период выпишем тебе бумажный чек, — говорит он. — Пока все не уладится и Карла не оформит автоматический перевод на счет.

— Спасибо, — бормочу я.

— Кстати, мебель привезут в четверг, а новую технику — на следующей неделе. После этого вы с Руби сможете переехать в любой момент.

— Переехать?

— Да. В домик. На выходных рабочие сделали мелкий ремонт и все убрали. Присцилла велела вынести старую мебель и сама выбрала новую обстановку и украшения. Так что, если тебе что-то не понравится, это хреново. — Он ухмыляется.

— Можешь удерживать аренду из моей зарплаты, — говорю я.

Он смотрит мне в глаза.

— Никакой аренды. Работникам ранчо предоставляют жилье и питание.

Я качаю головой.

— Работникам ранчо дают койку в общежитии, а не домик бригадира.

— Не поселишь же маленькую девочку в общежитии.

— Вот именно. Поэтому я буду платить аренду.

Кейсон раздраженно выдыхает, садится за стол и смотрит на меня.

— Уэйлон, это твой дом. Нравится тебе или нет, ты Ладлоу. Сын Холланда и Присциллы. А Руби — их внучка. Твои родители хотят отдать вам домик, чтобы у вас с Руби было собственное место. Свой дом. Чтобы ты не чувствовал себя здесь гостем. Принимай или нет.

Я задница. Задница со слишком большой гордостью.

— Ладно. Ключи у тебя?

Уголок его рта приподнимается.

— Получишь их, когда все закончат. Передам на следующей неделе.

— Хорошо.

Шаг за шагом.

— А теперь иди работать. Ранчо само себя не обслужит.

Понедельник.

Я работаю здесь всего неделю, но ощущение такое, будто отпахал целый год. Тело уже не понимает, какой сегодня день. Оно знает лишь, что болит даже там, где, как я успел забыть, вообще может болеть. Плечи одеревенели. Ладони покрылись мозолями.

Обещание Дарби не слишком меня гонять сейчас кажется чертовски сомнительным. Если прошлая неделя считалась не слишком тяжелой, даже представить страшно, что он называет настоящей нагрузкой.

Первая неделя октября подкрадывается осторожно, будто старается быть вежливой. Утро с каждым днем холоднее, а днем еще достаточно тепло, чтобы забыть о том, что скоро начнется. Но ранчо не забывает. Никогда. Стоит сентябрю захлопнуть за собой дверь, и все переключаются на подготовку к зиме. Готов ты или нет.

Поэтому мы собираем телят и отлучаем их от коров. Перегоняем стада на нижние пастбища, где в декабре их не завалит снегом. Заготавливаем корма и готовим укрытия, проверяем ограды, которые всегда ломаются в самый неподходящий момент. Прогоняем скот через загоны для осмотра: прививки, обработка от паразитов, оценка упитанности. Руки уже двигаются сами, повинуясь мышечной памяти, а мозг где-то отстает, все еще не веря, что я вообще здесь.

Сегодня мы засеваем и удобряем пастбища. Трактор гудит подо мной, а в воздухе густо смешиваются запахи земли и солярки. Мы проверяем зимние источники воды, обогреватели, насосы — все, что не даст воде замерзнуть, когда температура опустится ниже нуля и продержится так три месяца подряд. Технику обслуживают, смазывают и проверяют. Полностью подготовиться невозможно. Можно лишь быть готовым настолько, насколько получится.

К тому времени, когда Дарби наконец объявляет конец рабочего дня, солнце уже клонится к горизонту. Небо окрашивается оранжевыми и розовыми полосами, которые исчезают слишком быстро. Плечи ноют. Несмотря на перчатки, ладони покрылись волдырями. Но я рад этой усталости почти так же, как сну. В тяжелой честной работе есть особое удовлетворение.

Сегодня вечером мама взяла Руби с собой на встречу женской группы при церкви. Они обсуждают осенний праздник. Когда Руби объяснили, что это такое, она отнеслась к делу крайне серьезно. Кивала так, будто ее назначили в важный комитет. Благодаря этому у меня впервые появляется немного времени на себя. После двух с половиной месяцев, когда я почти не оставался один, это до сих пор непривычно.

Поэтому вместо того, чтобы ехать прямо в город, я направляю пикап к ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Завтра мы переезжаем в домик. Он стоит достаточно далеко от главного дома и конюшен, чтобы казаться отдельным миром. Но при этом достаточно близко, чтобы не тратить бензин каждое утро. Вчера вечером я привез туда Руби, все ей показал и поднял на руки, чтобы она могла выглянуть из окна своей спальни.

Она была в восторге.

— Она моя? — спросила Руби, медленно кружась на месте, словно стены могли исчезнуть, если она перестанет за ними следить.

— Только твоя, букашка.

Она задумчиво кивнула, а потом посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами, от которых у меня каждый раз что-то сжимается внутри.

— Но я все равно смогу спать с тобой?

Она ни разу не спала одна. Во всех местах, где ей доводилось жить, на каждом диване и в каждой кровати она лежала рядом с матерью или со мной. Меня это не тревожило. Нам обоим было спокойнее, когда она рядом.

Но, стоя в том домике и глядя на мою маленькую леди, я понял, что пора попробовать.

Поэтому предложил ей сделку.

Сказал, что если она не боится ездить верхом, то наверняка сумеет спать в собственной кровати. А если постарается — по-настоящему постарается — оставаться в своей комнате, как большая девочка, я разрешу ей начать занятия по гонкам вокруг бочек.

Ее глаза распахнулись.

— Завтра?

— Завтра обещать не могу. Сначала мне нужно поговорить с Шелби и обо всем договориться. Но скоро.

Этого оказалось достаточно.

Каждый день во время обеденного перерыва мама приводит Руби в круглый манеж, чтобы она могла покататься на Хани, пока я иду рядом. С каждым днем она становится увереннее. Спину держит ровнее, поводья в руках уже не дрожат. Теперь она смеется и сидит расслабленно, а не цепляется изо всех сил.

Когда Руби согласилась на сделку, серьезная и торжественная, словно подписывала договор, я написал Шелби.

Вообще-то, три раза.

И не получил ни одного ответа.

Поэтому сейчас я въезжаю на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», а за колесами клубится пыль. Возле амбара замечаю Шелби и Чарли. Они стоят с незнакомым мужчиной. Достаточно близко, чтобы от его слов Шелби улыбалась. Почему-то от этого в груди что-то напрягается, но разбираться я не собираюсь.

Я паркуюсь и выхожу из пикапа.

Чарли замечает меня первой.

Ее лицо мгновенно мрачнеет.

Какого черта? Почему каждая женщина из семьи Шторм смотрит на меня так, будто хочет ударить?

Чарли отделяется от остальных и идет мне навстречу. Руки скрещены, поза напряженная. Словно она вышибала в баре, а я только что показал поддельное удостоверение.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

— И тебе здравствуй, Чарли, — спокойно отвечаю я. — Я по делу. Приехал поговорить с твоей сестрой.

— Мэтти здесь нет. Сегодня днем она поехала к врачу.

— Да, я имел в виду Шелби.

Ее глаза сужаются.

— Что тебе нужно от Шелби?

— Просто хочу обсудить то, о чем мы говорили на прошлой неделе.

В ее взгляде вспыхивает что-то опасное.

— На прошлой неделе?

— Да. Мы с дочерью встретили ее в кафе. Она пошла с нами за покупками и помогла выбрать кое-что для Руби.

Чарли резко поворачивается к сестре.

— Да неужели? — громко окликает она.

Настолько громко, что Шелби, которая изо всех сил делает вид, будто не подслушивает, точно ее слышит.

— Ну да, — отвечаю я, сбитый с толку неожиданной резкостью.

— Тогда пойдем и поговорим с ней, — заявляет Чарли.

Она разворачивается и решительно шагает вперед, словно решила лично проконтролировать весь разговор.

При нашем приближении Шелби поворачивается. Улыбка у нее натянутая, взгляд настороженный.

— Привет, Уэйлон.

— Привет, Шторми.

— Шторми? — переспрашивает стоящий рядом мужчина, приподняв брови.

Шелби вздыхает.

— Старое прозвище. Я его переросла еще в двенадцать лет, — многозначительно говорит она, глядя на меня.

Он усмехается.

— Милое.

Потом поворачивается ко мне и протягивает руку.

— Диксон Фишер.

— Уэйлон Ладлоу, — представляюсь я, пожимая ее.

— Ладлоу? Из тех самых Ладлоу? Сын Холланда?

— Ага. Он отец Уэйлона, — отвечает за меня Чарли, когда я молчу.

Диксон кивает.

— Я пару лет работал летом на «Айронхорсе», а потом перешел на ранчо «Бордман».

— А теперь он самый сексуальный кузнец в городе, — добавляет Чарли.

Я замечаю, как она подмигивает Шелби. Щеки той сразу становятся розовыми.

Он смеется.

— Насчет сексуального не знаю, но кузнец я точно. На следующей неделе должен приехать на «Айронхорс».

— Приятно познакомиться, Дик, — говорю я и снова пожимаю ему руку, сжимая чуть сильнее, чем нужно.

— Диксон, — поправляет он.

— Точно.

Его телефон вибрирует. Он достает его и смотрит на экран.

— Это из конторы. Мне лучше ответить. Передайте Мэтти, что на следующей неделе я снова заеду проверить тяжеловоза.

Они прощаются, и он садится в пикап. Колеса разбрасывают гравий, когда машина трогается с места. Стоит ему уехать, обе сестры снова поворачиваются ко мне.

— Что ты здесь делаешь, Уэйлон? — спрашивает Шелби.

— Ты не ответила ни на одно мое сообщение.

— Сообщения? — переспрашивает Чарли, переводя взгляд с меня на нее.

— Я была занята, — отвечает Шелби.

— Три дня подряд?

— Да. Здесь каждый день полно работы, — шипит она.

Я приподнимаю бровь.

— Настолько полно, что некогда поговорить с клиентом?

— Ты не клиент.

Я раздраженно выдыхаю.

— Я пытаюсь им стать.

Чарли вертит головой между нами, словно следит за теннисным матчем.

— Клиентом по какому вопросу?

— Я пытаюсь уговорить Шелби заниматься с моей дочерью.

Чарли моргает.

— Вот как?

— Да. А она упрямится.

— Упрямится? — вскидывается Шелби.

— По-моему, именно так.

Она тихо рычит, явно пытаясь меня напугать. Но выходит чертовски мило.

— Я сказала, что мне нужно подумать.

— Все еще думаешь?

— Представь себе.

— Может, подумаешь немного быстрее? Я пообещал Руби занятия, если она будет спать в своей кровати.

Глаза Шелби распахиваются.

— Ты сделал что?

— Я был в отчаянии, ясно? Она никогда не спала одна и боится. Я сказал, что если она проявит храбрость и хотя бы попробует, то сможет заниматься баррел-рейсингом.

— Торгуешься с четырехлетним ребенком? — спрашивает Чарли.

— Ага.

Она пожимает плечами.

— Неплохой план.

Шелби бросает на нее взгляд.

— Плохой, потому что я еще не согласилась.

Чарли театрально вздыхает.

— Да брось, Шелби. Если бы Уэйлон просил что-то для себя, я бы посоветовала послать его к черту. Но это ради маленькой девочки.

Челюсть Шелби напрягается, но я вижу, как в ее броне появляется трещина.

— Кроме того, — добавляет Чарли, — можешь взять с него двойную плату.

— Договорились, — тут же отвечаю я с улыбкой.

— Ты говорил про тройную, — замечает Шелби.

Моя улыбка становится шире.

— Точно говорил.

Она резко выдыхает и поднимает глаза к небу, словно просит высшие силы дать ей терпения.

— Ладно. Попробуем. Но ты обязан присутствовать на занятиях. И если я решу, что она еще не готова, ты должен уважать мое решение.

Я протягиваю руку.

— Да, мэм.

Она смотрит на нее так, словно та может укусить, но все же пожимает.

— Попрошу Мэтти внести ее в расписание. Она позвонит тебе и сообщит подробности.

— Приятно иметь с тобой дело, Шторми.

Мы стоим так несколько мгновений, пока кто-то не прочищает горло.

— Вы там скоро закончите? — спрашивает Чарли.

Взгляд Шелби скользит с моего лица на наши руки. Мои пальцы до сих пор обхватывают ее ладонь.

— Можно мне уже вернуть руку?

Я медленно отпускаю ее.

— Да, мне пора. Нужно успеть в «Амбар кроватей и ванных» до закрытия, иначе придется спать на голых матрасах.

Через несколько минут я забираюсь в пикап, и впервые за весь день напряжение в груди ослабевает.

Еще один пункт вычеркнут из списка. Еще одно обещание выполнено.

Я выезжаю на дорогу в сторону города. Фары прорезают сгущающуюся темноту.

Завтра мы переезжаем в домик. Завтра Руби будет спать в собственной кровати. Завтра может оказаться непростым днем.

Но сегодня я сделал все, что мог.

И, черт возьми, от этого чертовски хорошо.

Мэтти уже в десятый раз спрашивает, уверена ли я в своем решении.

Мы стоим у края подъездной дороги, упираясь сапогами в утрамбованную землю. Медово-золотистая пони осторожно спускается по трапу прицепа с эмблемой «Айронхорса» на борту. Солнечные лучи играют на ее шерсти, превращая ее почти в золото. Словно ее окунули в теплую карамель. Она медленно моргает и остается совершенно спокойной. Уши подрагивают, но не прижаты. Она не нервничает, а просто осматривается на новом месте.

Я не смотрю на Мэтти, когда отвечаю:

— Совсем не уверена.

Потому что это правда, а лгать ей бессмысленно. Она всегда читала меня как открытую книгу.

Она вздыхает и скрещивает руки, пока сопровождающий передает мне повод.

— Спасибо, — вежливо говорю я.

— Ты еще можешь отказаться, — говорит Мэтти, пока мы смотрим вслед отъезжающему прицепу.

Я качаю головой и глажу пони по шее, позволяя ей обнюхать меня и немного освоиться.

— Нет. Договор уже подписан.

А я всегда держу слово. Даже когда меня вынудили согласиться с помощью хитрых манипуляций.

После того как Уэйлон заявился сюда на прошлой неделе — без предупреждения и малейших угрызений совести, вооружившись необдуманным обещанием, данным широко раскрывшей глаза девочке, и ровно таким количеством давления на жалость, чтобы я сдалась, — я попросила Мэтти составить договор и передать его Холланду через Кейсона.

Уэйлон пошутил, что мне следует взять с него втрое больше. Будто это каким-то образом оправдывало то, что он загнал меня в угол.

Я не стала.

Но назначила повышенную цену.

Руби маленькая. Очень маленькая. Обучение ребенка в ее возрасте требует больше времени, терпения и подготовки. Это означает неспешные занятия и постоянные повторения. А родителей приходится учить не меньше, чем их детей. Это огромная ответственность, которая давит мне на плечи. Я не хочу разочаровать маленькую девочку или сломить ее дух, если гонки вокруг бочек окажутся не для нее.

И теперь, нравится мне это или нет, придется видеться с Уэйлоном Ладлоу как минимум трижды в неделю.

Начиная с сегодняшнего дня.

Я веду пони не в конюшню для постояльцев, а в главную. Она идет рядом, не натягивая повод, опустив голову и доверяя мне. Уже одно это говорит о многом. С ней хорошо обращались. Возможно, даже любили.

— Я поставлю ее здесь, — говорю Мэтти. — Рядом с нашими лошадьми ей будет спокойнее.

Мэтти кивает.

— Я не против.

Внутри нас окружают знакомые звуки: тихое ржание, перестук копыт и скрип дерева. Я завожу пони в свободное стойло между двумя нашими спокойными пожилыми лошадьми. Она принюхивается, затем опускает голову и исследует свежую подстилку.

Я вешаю недоуздок и отступаю, рассматривая ее.

Она маленькая, но крепкая, с добрыми глазами и устойчивым сложением. Идеально.

Теперь я прекрасно понимаю, почему Джайлс выбрал для Руби именно ее.

Оставив пони с сеном и водой, я возвращаюсь к своим утренним делам.

В манеже меня уже ждут пятнадцатилетняя конкуристка Эбби и ее легковозбудимый гнедой, у которого энергии через край. Два часа работы на ровной поверхности и небольших прыжков помогают мне снова обрести равновесие.

К тому времени, когда приезжают Присцилла и Руби, я готова.

Я встречаю их на подъездной дороге, вытирая руки о джинсы. Руби выпрыгивает из машины так, будто больше не способна ждать ни секунды. На ней очаровательный комбинезон «Кархартт» поверх футболки с длинными рукавами. Сапожки покрыты пылью, а на голове гордо красуется фетровая ковбойская шляпа. Розовая кожаная лента на ней поблескивает на солнце.

Уэйлон вернулся за шляпой.

От этой мысли в груди распускается нечто теплое и опасное.

Черт.

Мне нельзя терять бдительность рядом с Уэйлоном Ладлоу.

— Шелби! — визжит Руби и с силой, на которую способно ее маленькое тельце, врезается в меня.

Я смеюсь, приседаю и обнимаю ее в ответ.

— Привет, ковбойша. Мне нравится твой комбинезон.

— Его купила Нана, — гордо отвечает она.

Присцилла с улыбкой наблюдает за нами.

— Всю неделю только и говорила о сегодняшнем дне.

— Это хорошо. Я люблю старательных учеников, — говорю я, выпрямляясь.

— А что значит «старательных»? — спрашивает Руби.

— Это значит, что ты очень хочешь учиться и рада занятиям, — объясняет Присцилла.

— Да! Я готова! — восклицает Руби, подпрыгивая на месте.

— Идем. Сначала поздороваемся с бабушкой, — говорю я и веду их к главному дому.

На кухне бабушка уже ждет нас. На островке перед ней выстроены три большие дыни. Она поднимает голову, и ее лицо тут же озаряется.

— Здравствуй, Присцилла, — приветствует бабушка. — А кого ты привела?

Присцилла помогает Руби забраться на один из высоких стульев у островка.

— Это моя внучка Руби, — говорит она. — Руби, это моя подруга Эвелин.

— Здравствуйте, — застенчиво произносит Руби.

— Только посмотрите на тебя, — говорит бабушка, слегка наклоняясь и ласково щипая Руби за щеку. — Какая же ты прелесть.

Руби хихикает и сдвигает шляпу назад.

— Сегодня я буду кататься на своей пони.

Бабушка сияет.

— Правда? Звучит очень весело.

Я смотрю на дыни и улыбаюсь.

— Но сначала нам нужно выполнить одно задание.

Я объясняю Присцилле, что для начала Руби поможет мне вырезать из дынь шарики. Когда она спрашивает зачем, я отвечаю честно: это помогает юным наездникам расслабиться. Им есть куда направить нервную энергию, а заодно они чувствуют, что приносят пользу.

Затем я присаживаюсь рядом с Руби.

— Мы приготовим угощение для твоей пони.

Глаза Руби округляются.

— Для Хани?

— Да, мэм, — отвечаю я. — Дыня полезна и безопасна. В ней много воды, поэтому она помогает пони избежать обезвоживания. Это очень важно. А еще она сладкая, поэтому станет хорошей наградой, когда Хани все сделает правильно.

Руби серьезно кивает, словно услышала чрезвычайно важные сведения.

— Как когда Нана печет мне печенье за хорошее поведение.

— Да. Именно так. А поскольку Хани еще не обучена гонкам вокруг бочек, — добавляю я, взглянув на Присциллу, — дыня поможет нам провести ее по схеме.

Бабушка наливает Присцилле чай, и они наблюдают, как мы с Руби принимаемся за дело. Я показываю ей, как держать ложку и с какой силой нажимать. Дынные шарики получаются неровными и крошечными, но Руби работает осторожно и гордится собой. Каждый шарик она кладет в пакетики, которые я потом уберу в поясную сумку.

К тому времени, когда мы заканчиваем, она уже спокойна и сосредоточена.

Мы застегиваем последний пакетик, когда открывается задняя дверь.

Присцилла удивленно поднимает голову.

— Ой…

В кухню входит Холланд с коробкой размером почти с Руби.

— Надеюсь, я не опоздал.

Он достает детское седло для баррел-рейсинга от «Дабл Ти». По розовой коже идут кресты, бирюзовые подковы, а сзади фигурными буквами вышито имя Руби. Следом появляется розовый шлем с блестками.

Руби сходит с ума от восторга.

Она ахает, начинает прыгать, а затем визжит так громко, что едва может вдохнуть.

— Оно РОЗОВОЕ!

Холланд смеется.

— Не мог же я позволить своей девочке начать занятия без собственного седла.

Она обхватывает его ноги.

— Спасибо, Деда.

Я наблюдаю, как старый напыщенный ковбой буквально тает, похлопывая ее по спине. Затем он позволяет Руби тут же утащить себя в конюшню, чтобы надеть седло на Хани.

В конюшне Холланд помогает седлать пони, а я слежу за процессом. Сначала разрешаю Руби угостить Хани парой дынных шариков. Затем объясняю, что обычно лакомство дают после работы, чтобы пони понимала, что хорошо справилась.

Мы выводим Хани в круглый манеж, где Кейб еще утром расставил три тренировочные бочки. Земля недавно разровнена, бочки стоят на одинаковом расстоянии друг от друга.

Я сразу предупреждаю:

— Сегодня смотреть будет скучно.

Присцилла уже достает телефон и начинает фотографировать.

— Ничего страшного.

— Мы просто пройдем схему шагом, — объясняю я. — Дадим Руби и Хани привыкнуть друг к другу.

— Они уже привыкли, — заявляет Холланд.

Я медленно выдыхаю.

Господи, дай мне терпения.

— Они находятся в новой обстановке, а поскольку Хани не обучена гонкам вокруг бочек…

— Холланд, не учи Шелби делать ее работу. Просто молча смотри, иначе можешь уйти, — требует Присцилла.

Я наблюдаю, как Холланд Ладлоу — Босс Хог Уайлдхейвена, штат Вайоминг — проглатывает следующее возражение и отходит в сторону, поджав хвост.

Присцилла смотрит на меня и улыбается.

— Продолжай, дорогая. Мы постоим вон там и посмотрим, как ты творишь чудеса.

Они остаются с внешней стороны ограды, а я помогаю Руби сесть в седло. Регулирую безопасные стремена и проверяю путлища. Объясняю, что мы никуда не спешим и будем двигаться медленно. Ей нужно спокойно дышать.

Я беру повод и веду нас к первой бочке.

Хани останавливается.

Я расстегиваю поясную сумку, достаю дынный шарик и держу его перед самым носом пони. Она сразу идет вперед. У кармана перед следующей бочкой я повторяю тот же прием.

Руби сидит уверенно и спокойно. Ее посадка лучше, чем я ожидала.

— У тебя отлично получается, — говорю я. — Сиди прямо.

Она сияет.

Мы проходим схему один раз. Затем еще один.

На пятом круге я слышу хруст гравия под сапогами.

Я не поднимаю головы.

И так знаю.

Уэйлон приехал.

Я опоздал.

И весь в грязи.

Мы с Дарби задержались, ремонтируя сломанный насос в колодце.

Я спешу через парковку и сразу замечаю их.

Руби сидит на пони, выпрямившись сильнее, чем я когда-либо видел. Розовый шлем блестит на солнце. Маленькие сапожки уверенно стоят в стременах. Шелби идет рядом и держит повод так, словно он стал продолжением ее руки.

Руби замечает меня и ахает.

— Папочка! — визжит она.

Она всем телом разворачивается ко мне, и восторг пронизывает ее, словно молния. Хани ведет ухом, но не пугается и продолжает спокойно шагать вперед.

Шелби натягивает повод, даже не глядя на меня.

— Я участвую в гонках.

— Я вижу. Молодец, малышка, — отзываюсь я, подходя к ограде, где стоят мама и папа.

Мама сжимает мою руку, когда я ставлю сапог на нижнюю перекладину.

— Хорошо, Руби, — мягко говорит Шелби, — смотри вперед. И помни: руки мягкие.

Руби тут же возвращается в правильное положение и прикусывает губу от сосредоточенности. Она делает именно то, что сказала Шелби. Без возражений. Без колебаний.

У меня сжимается грудь.

Я прислоняюсь к ограде и скрещиваю руки, молча наблюдая. Не хочу ее отвлекать.

Шелби спокойна и сосредоточена. Она не торопит ни Руби, ни пони, а медленно и размеренно проводит их по схеме. От бочки к бочке. Снова. И снова.

Руби что-то тихо напевает себе под нос. Без слов. Этот звук говорит мне, что она расслаблена и счастлива.

Когда они останавливаются в центре манежа, Шелби достает из поясной сумки лакомство для Хани. Затем немного ослабляет подпругу.

— Сегодня ты очень хорошо справилась, — говорит Шелби Руби. — Сделала все, что я просила.

Руби сияет так, словно только что выиграла пряжку.

— Я даже не испугалась, — гордо заявляет она.

— Потому что ты доверяла себе, — отвечает Шелби. — И своей пони.

Я невольно прочищаю горло.

— Я бы сказал, она доверяла своему тренеру.

Шелби медленно поворачивается ко мне, словно заранее готовится защищаться. Держится сдержанно и профессионально.

— Спасибо.

Мама смотрит на меня, и уголок ее рта приподнимается.

— Думаю, на сегодня хватит, — говорит Шелби Руби.

Я убираю ногу с перекладины, открываю калитку и захожу в манеж.

— Можно мы повторим завтра? — спрашивает Руби, когда я снимаю ее с седла.

— Не завтра. Послезавтра, — отвечает Шелби.

Я смотрю на нее.

— Значит, будет следующий раз?

Она пожимает плечами.

— Да, она отлично справилась. — Шелби наклоняется и чешет пони за ухом. — И Хани ей хорошо подходит. Спокойная, послушная. Думаю, все получится.

Я опускаю взгляд на Руби, которая до сих пор светится от счастья.

— Я очень благодарен.

Шелби не отвечает. Такое чувство, будто благодарность заставляет ее чувствовать себя неловко.

— Папочка, мне нужно в туалет, — говорит Руби, потянув меня за край рубашки.

— Я отведу ее. Все равно хотела попрощаться с Эвелин, — отзывается мама.

Она и папа берут Руби за руки и ведут к дому. Девочка поджимает ноги, раскачиваясь между ними, и всю дорогу хихикает.

Мы с Шелби ведем Хани обратно в конюшню и вместе расседлываем ее, почти не разговаривая. Затем я тщательно чищу пони, пока Шелби готовит ей корм и воду.

— Ты сегодня хорошо постаралась, Хани, — говорю я. — Очень хорошо.

Она тихо ржет.

— Спасибо, что позаботилась о моей девочке.

Устроив Хани в стойле, мы вместе идем к главному дому.

— Почему ты перестала участвовать в соревнованиях? — спрашиваю я.

Она смотрит на меня, но не отвечает.

— Не хочу лезть не в свое дело, — добавляю я. — Просто… ты выглядела такой счастливой. Хотя всего лишь вела маленькую девочку на пони.

Она пожимает плечами.

— Так сложилась жизнь.

— Жизнь у всех складывается по-разному. Нельзя позволять ей мешать тебе идти за мечтой.

— Тебе ли говорить? Помнится, ты хотел однажды управлять «Айронхорсом» вместе с отцом. Но сбежал… и чем именно занимался?

— Мы сейчас говорим не обо мне.

— Может, стоило бы.

— Управлять «Айронхорсом» вместе было мечтой отца, а не моей.

Она качает головой.

— Нет, я помню тебя верхом на Блэки. Ты помогал остальным работникам перегонять скот. Тебе это нравилось.

Блэки. Мой старый конь. Я не вспоминал о нем целую вечность.

— Я и не говорил, что не нравилось, — отвечаю я. — А теперь хватит уходить от ответа, Шторми. У тебя был настоящий дар от Бога, а ты его выбросила. Ради чего? Чтобы за гроши тренировать избалованных сопляков?

Я всегда любил работу на ранчо. Еще в детстве дед привил мне любовь к животным и земле. Мне никогда не нравилась лишь жесткая деловая сторона с костюмами и галстуками. Папа это обожал и был решительно настроен навязать мне ту же роль. Даже заставил подать документы в школу бизнеса Университета Вайоминга.

— Напомню, сегодня в моем манеже была твоя дочь, — говорит она.

— Как я уже говорил, всегда бывают исключения.

Она вздыхает.

— У меня не было выбора. Пришлось остановиться и вернуться домой. После смерти мамы и без того было тяжело. А когда денег стало мало и ранчо оказалось в беде, нам стало нечем оплачивать поездки, регистрационные взносы и новую амуницию. Даже со спонсорами я не могла соперничать с наездницами, у которых были безграничные возможности.

— Я не знал, что все стало настолько плохо.

— Да, стало. Очень плохо.

Я оглядываю новые постройки вокруг нас.

— Сейчас дела, похоже, идут лучше.

— Идут. Благодаря тому, что Мэтти приняла несколько тяжелых, но разумных деловых решений.

— Но?

— Мечты меняются. И это нормально. Оказалось, я умею тренировать избалованных сопляков.

— Ладно.

Я оставляю эту тему, когда мы подходим к крыльцу. Там нас ждут мои родители, Руби и Эвелин.

Силы внезапно покидают Руби. Она прижимается к моей ноге, вмиг став застенчивой и сонной.

Отец смотрит на часы.

— Нам пора ехать, — говорю я. — Кому-то нужно поужинать, принять ванну и лечь спать.

Руби надувает губы.

— Я не хочу спать.

Я приседаю перед ней.

— Я говорил о себе. Папочка ужасно устал. Отвезешь меня домой и уложишь спать?

Она кивает.

— Я помогу тебе, папочка.

Я касаюсь кончиком пальца ее носа.

— Спасибо, малышка.

Когда я поднимаю ее на руки, в груди поселяется что-то острое и болезненное. Руби зевает и кладет голову мне на плечо.

Мама и папа прощаются. Мама обнимает Эвелин так, словно та член семьи, и снова благодарит Шелби. Затем отец ведет ее к машине.

Я ненадолго задерживаюсь на крыльце, прижимая Руби к груди.

Эвелин похлопывает меня по руке, а потом уходит в дом, оставляя нас с Шелби вдвоем.

— Прости, что опоздал, — говорю я.

Она пожимает плечами.

— Сегодня ничего страшного. Мы не торопились. Именно так и появляется уверенность. Но дальше мне понадобится твоя помощь. Будешь вести ее вместе со мной.

— Знаю. Я буду приезжать. Просто сегодня возникла срочная проблема, а остальные работники ранчо были заняты.

Она резко смотрит на меня.

— Остальные?

— Да.

— Хочешь сказать, ты работаешь на ранчо? — недоверчиво спрашивает она.

— Да. Есть проблема?

Она качает головой.

— Нет. Просто удивлена. Думала, Холланд и Кейсон поручат тебе что-нибудь…

— Что-нибудь?

— Посерьезнее.

Я усмехаюсь.

— Нет. Просто грязный старый ковбой, как и все остальные.

Она оглядывает меня. На джинсах и сапогах засохла грязь после возни со сломанным насосом.

— В грязных старых ковбоях нет ничего плохого, — говорит она.

— Вот как?

Я улыбаюсь, и ее щеки розовеют.

— Я имела в виду, что в тяжелой работе нет ничего плохого.

Несколько секунд мы молча стоим друг напротив друга.

— Что ж, мне пора. Нужно отвезти эту малышку домой, — говорю я, глядя на крепко уснувшую Руби. — Увидимся в среду?

— Да. Увидимся в среду.

Я захожу в конюшню в поисках Карлы. Нужно отдать ей чек за детали для трактора, которые я забрал утром. И вижу Мэтти Шторм, выходящую из кабинета Кейсона.

Она не сразу меня замечает.

Шляпа низко надвинута, поля скрывают глаза, но я сразу понимаю: что-то не так. Плечи напряжены, челюсть сжата, одна ладонь прижата к животу. Дышит часто и неглубоко, словно только что бежала изо всех сил.

— Эй, — говорю я, подходя ближе.

Она резко вздрагивает.

Останавливается и разворачивается ко мне. В глазах вспыхивает злость, но она тут же прячет ее за холодным выражением лица.

— Господи, — огрызается она. — Не делай так.

— Прости, — говорю я, поднимая испачканную машинным маслом руку. — Не хотел тебя напугать.

Она шумно выдыхает через нос и уже отворачивается.

— Все нормально.

Я моргаю.

— Ты в порядке?

— Да.

— Уверена?

— Я сказала, что все нормально, — повторяет она еще резче. — Просто ищу Кейсона.

Голос у нее напряженный.

— А, ну… — Я киваю в сторону открытых дверей. — Его машина снаружи, значит, он где-то здесь. Могу позвонить ему.

Я достаю телефон из кармана.

Она фыркает.

— Господи, а я и не догадалась.

Она поднимает свой телефон и машет им в воздухе.

— Сразу переходит на голосовую почту.

Ладно. Значит, сегодня вот так.

Я не обращаю внимания на ее язвительность.

— Значит, он где-то на ранчо, где плохо ловит. За северным хребтом связь постоянно пропадает.

— Прекрасно.

— Хочешь, я возьму один из квадроциклов? Мы можем…

— Нет, спасибо.

Она выплевывает слова так, словно само предложение ее разозлило.

Я медлю, а потом спрашиваю:

— Я чем-то тебя обидел?

Она резко останавливается.

Медленно поворачивается ко мне.

— Нет, — сухо отвечает она.

Я не отвожу взгляда.

— Уверена? У меня есть некоторый опыт общения с разозленными женщинами, и от тебя сейчас именно так и веет.

Ее губы кривятся.

— Не сомневаюсь.

Это задевает. Сильнее, чем она, вероятно, хотела.

А может, именно так сильно и хотела.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она меня опережает.

— Оставь мою сестру в покое.

— Что?

— Я сказала, оставь ее в покое.

Теперь ее глаза пылают. Щеки раскраснелись, дыхание сбилось.

— Ты уже развлекся с ней. Не смей теперь просто…

Развлекся с ней?

— Погоди, — говорю я, совершенно ничего не понимая. — Мэтти, я не…

Она вдруг резко сгибается пополам.

— О нет, — бормочет она.

А потом бросается бежать.

Она мчится к открытым дверям конюшни, одной рукой зажимая рот, второй хватаясь за живот. Я действую инстинктивно и бегу следом.

Она едва успевает пересечь порог, прежде чем падает на колени и начинает мучительно блевать прямо на землю возле конюшни.

— Эй, эй, — говорю я, присаживаясь рядом. — Спокойно.

Она меня не слышит.

Все ее тело сотрясается, пока ее выворачивает снова и снова. Резко, неудержимо. Шляпа соскальзывает с головы и падает рядом на землю.

Я не раздумывая тянусь к ее волосам. Собираю длинные светлые пряди у затылка и придерживаю, чтобы они не падали на лицо.

— Все хорошо, — тихо говорю я, хотя понятия не имею, так ли это. — Я рядом.

Ее выворачивает, пока внутри ничего не остается. У меня ноет в груди, пока я смотрю на нее. Я медленно и размеренно глажу ее по спине, чувствуя под ладонью, как резко вздымается и опускается ее грудь.

Наконец она бессильно опускается на пятки, дрожа всем телом. Я поднимаю ее шляпу, откладываю в сторону и осторожно помогаю ей встать.

— Не спеши, — тихо говорю я.

Она позволяет отвести себя к скамье возле амуничной. Садится, упирается локтями в колени и опускает голову, делая глубокие, судорожные вдохи.

Я ничего не спрашиваю. Просто действую.

Бегу в кабинет Кейсона, беру из холодильника бутылку воды, откручиваю крышку и спешу обратно.

Когда я протягиваю ей бутылку, руки у нее дрожат.

— Спасибо, — хрипло бормочет она.

Делает глоток, морщится, затем пьет еще.

Через несколько минут она поднимает на меня взгляд. Несмотря на бледность, глаза снова острые.

— Не думай, что можешь вернуться в город с маленькой девочкой, разыгрывать из себя милого и исправившегося и всех этим обмануть.

Я моргаю.

— Я ничего не разыгрываю.

Она насмешливо фыркает.

— Я знаю, что не милый, — продолжаю я. — И уж точно не исправился. Но не понимаю, чем так тебя разозлил, что тебя стошнило мне на сапоги.

Она слабо и невесело хмыкает.

— Я не блевала на тебя. И ты ничего не сделал мне, — говорит она. — Но если кто-то обижает одну из моих сестер, это хуже, чем если бы обидели меня.

У меня сжимается живот.

— Что я сделал твоим сестрам?

Она смотрит на меня как на идиота.

— Сестре, — поправляет она. — Шелби.

Я окончательно перестаю понимать.

— И что, по-твоему, я сделал Шелби?

Кровь отливает от ее лица.

Она тяжело сглатывает.

А потом снова прижимает руку к животу.

— О господи…

Она едва успевает подняться со скамьи, прежде чем снова падает на колени. Ее мучительно выворачивает. Я тут же оказываюсь рядом. Одной рукой глажу ее по спине, второй придерживаю за плечо, пока из нее выходят несколько глотков воды, а затем начинаются сухие спазмы.

— Все хорошо, — бормочу я. — Дыши.

Она кашляет, вытирает рот тыльной стороной ладони и обессиленно прислоняется к скамье.

— Ты и Шелби, — бормочет она. — В конюшне.

Это? Серьезно?

— Что?

— А потом ты ее игнорировал, — слабо продолжает она. — Словно она ничего не значила.

Я озадаченно качаю головой.

— Я извинился за это.

Она сердито смотрит на меня.

— За что?

— За… конюшню, — отвечаю я. — За то, что напугал ее. И она сполна отплатила, когда едва не утопила меня из шланга.

Она издает сдавленный смешок.

— Нет. Не за тот раз.

Она снова смотрит на меня. Глаза блестят.

— За тот раз, когда ты воспользовался ею в этой конюшне, — говорит она, — а потом ушел, словно ничего не произошло.

У меня такое чувство, будто пол провалился под ногами.

— Я, блядь, понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Не прикидывайся идиотом, — слабо огрызается она.

— Я не прикидываюсь! — Мой голос срывается. — Клянусь, я не…

Ее снова скручивает от сухого спазма.

Не успеваю я сказать еще хоть слово, как во дворе раздается громкий стук копыт.

Я поднимаю голову и вижу, как Кейсон въезжает на Полуночном Шторме. Огромный черный конь фыркает, резко останавливаясь. Кейсон одним плавным движением спрыгивает с седла и бросается к нам.

— Что случилось? — резко спрашивает он, опускаясь рядом с Мэтти.

— Она искала тебя, — отвечаю я. — А потом ее просто… вывернуло.

Кейсон кладет ладонь ей на спину и тихо что-то шепчет. Весь он — тревога и нежность. Затем поднимает на меня взгляд.

— Можешь забрать Полуночного Шторма?

— Да. Конечно.

Я беру повод и увожу коня. Один раз оглядываюсь и вижу, как Кейсон помогает Мэтти подняться. Он ведет ее к дому, крепко обнимая за талию и склонив голову к ней.

Они исчезают внутри.

Я стою там дольше, чем следовало бы. Полуночный Шторм переминается рядом, а слова Мэтти снова и снова крутятся в голове.

Конюшня.

Шелби.

Полуночный Шторм рядом со мной нетерпеливо вскидывает голову.

— Женщины, — шепчу я, почесывая его нос. — Все сумасшедшие.

Он фыркает.

— Согласен, да?

Я завожу его в конюшню, устраиваю в стойле и снова отправляюсь искать Карлу.

К тому времени, как опускается вечер и все дела закончены, голова у меня раскалывается.

Перед тем как идти в дом за Руби, я снова направляюсь к кабинету Кейсона. Свет там еще горит.

Я один раз стучу и захожу.

Кейсон поднимает голову. Выглядит усталым, но улыбается.

— Мэтти в порядке? — спрашиваю я.

Он откидывается на спинку кресла, проводит ладонью по лицу, а затем расплывается в широкой улыбке.

— Да. С ней все хорошо. Я отвез ее к себе, накормил солеными крекерами, напоил имбирной газировкой и оставил спать.

Я киваю.

— Ей было совсем плохо.

Он выдыхает.

— Она беременна.

Эти слова тяжело оседают внутри.

— О, — говорю я. А потом добавляю: — Ничего себе. Поздравляю, приятель.

Он тихо смеется.

— Спасибо.

— Давно знаешь?

— С той самой ночи, когда ты вернулся домой.

Я опускаюсь в кресло напротив.

— Ну, теперь понятно, зачем ты поехал в аптеку. И почему забыл, что я жду в машине.

Он смеется.

— Ага. После бокала вина с девочками ей стало нехорошо, и она начала считать дни. Запаниковала и позвонила мне, чтобы я купил тест.

— Ты рад?

Его улыбка становится мягче.

— Очень. Просто… нервничаю. Она тоже. Свадьба была назначена на весну. Она хотела надеть платье своей мамы. Но на восьмом месяце беременности это не получится.

Я киваю, продолжая слушать.

— И еще дом, — говорит он. — Его должны были закончить только летом. Мы собирались переехать после медового месяца. Но теперь я хочу, чтобы все было готово до рождения ребенка.

Он шумно выдыхает.

— Я в панике. Просто стараюсь не показывать ей.

Я киваю.

— Поверь, жизнь иногда подбрасывает неожиданные повороты. Но ребенок? Это лучший из них.

Он улыбается.

— Да.

— Да.

— Слушай. Только… пока никому не говори. Мы еще не рассказали ни ее семье, ни моей маме.

— Буду молчать, — обещаю я. — Мне только не хватало еще одной причины, по которой Мэтти Шторм будет меня ненавидеть.

Он усмехается.

— Ты точно не входишь в число ее любимчиков.

Я хмурюсь.

— Не понимаю почему.

Он медлит, а затем вздыхает.

— Она очень защищает девочек, — говорит он. — Узнала, что произошло между тобой и Шелби, и теперь не может это отпустить. Я сказал, что это случилось давно и вообще не наше дело, но она как медведица, защищающая детенышей.

У меня все внутри обрывается.

— Я ничего не сделал Шелби.

Он выразительно смотрит на меня.

— Да ладно, приятель. Ты напился, воспользовался ее младшей сестрой, а потом больше с ней не разговаривал. И считаешь, что ничего не сделал?

Из груди разом выходит весь воздух.

— Что?

Кейсон теперь смотрит серьезно.

— Она рассказала Мэтти, что в ночь твоего выпускного вы занялись сексом в конюшне. Потом ты вернулся на вечеринку и оставил ее там одну.

— Нет.

Я качаю головой.

— Нет. Этого не было.

— Не думаю, что Шелби стала бы лгать о таком.

Я лихорадочно пытаюсь вспомнить ту ночь.

Ничего.

Ни одного воспоминания. Ни единой вспышки. Только пустота.

— Я почти ничего не помню о том дне, кроме ссоры с отцом после церемонии, — говорю я. — Он разозлился, потому что я заявил, что осенью не поступлю в Университет Вайоминга.

Мы тогда ужасно поругались. Мама расстроилась. Я едва не отменил вечеринку, но было уже поздно.

— Рик Моррис принес ящик кукурузного самогона, который украл из подвала своего деда. Мы сидели у костра и напились в хлам, — продолжаю я. — Следующее, что помню, — как утром проснулся в гамаке на заднем крыльце.

— Ну, где-то между костром и гамаком ты…

— Нет.

— Думаю, тебе нужно поговорить с Шелби. — Он вздыхает. — И нам обоим стоит приготовиться. Она убьет Мэтти, а Мэтти потом захочет убить меня.

Голова идет кругом. И внезапно каждое мое столкновение с сестрами Шторм начинает приобретать пугающий смысл.

Мэтти сегодня не в духе.

И не в своем обычном деловом настроении, когда челюсти сжаты и весь ее вид говорит: давайте уже покончим с этим. Нет, сегодня все иначе. Будто она держится лишь на бечевке для тюков и голой силе воли.

С самого рассвета она раздает приказы, а потом исчезает в кабинете, словно только там может дышать. В середине утра срывается на Кейба за то, что он поставил трактор слишком близко к ограде. А через десять минут со слезами просит прощения. Теперь она снова куда-то пропала.

Вчера она ушла посреди дня и больше не вернулась. На сообщения не отвечала.

В конце концов Кейсон позвонил и сказал, что она приехала к нему и уснула за просмотром фильма. Ничего страшного. Просто на нее не похоже не предупредить бабушку, что она пропустит ужин.

Одного этого хватает, чтобы мы все занервничали.

Мы с Чарли и Кейбом стоим у кузова его пикапа, пока он разгружает корм. Позднее солнце уже низко склоняется над двором.

— Она пропустила утреннее совещание с подрядчиками, — говорит Кейб, закидывая мешок на плечо. — Позвонила за пять минут до их приезда. Сказала, что проспала, и попросила меня позвать Альберта.

Я моргаю.

— Почему она сама не позвонила папе?

Он качает головой.

— А черт ее знает.

— Это совсем на нее не похоже, — говорит Чарли.

И правда не похоже.

Мэтти Шторм — самый ответственный человек из всех, кого я знаю. Даже истекая кровью, она явилась бы на десять минут раньше, с планом и боевым настроем.

Чарли прислоняется к кузову, скрестив руки на груди.

— Может, они с Кейсоном поссорились.

Кейб фыркает.

— Из-за чего? Они друг у друга из задницы почти не вылезают.

Чарли пожимает плечами.

— Это не значит, что они не ругаются.

Я молчу, но живот сводит от тревоги. Бабушка тоже весь день не находит себе места. Чаще обычного выглядывает из дома, спрашивает, не слышал ли кто-нибудь Мэтти. Предлагает всем еду, словно та может исправить случившееся.

Беспокойство гудит над ранчо, как низко натянутый провод.

Знакомый хруст шин по гравию заставляет меня поднять голову. Во двор как раз въезжает пикап Уэйлона.

Он выходит, обходит машину, открывает пассажирскую дверь и отстегивает Руби от детского кресла.

— Привет, Руби, — улыбаюсь я.

Ее лицо тут же озаряется.

— Привет, Шелби!

Она едва ли не прыгает ко мне в объятия, даже не успев коснуться ногами земли. Я со смехом подхватываю ее и ставлю на землю. Тут ее взгляд цепляется за крыльцо.

— Бабушка Эвелин! — визжит она.

И правда, бабушка стоит там. В одной руке стеклянный кувшин с лимонадом, в другой — тарелка с печеньем.

Руби срывается с места.

Уэйлон смотрит ей вслед и с теплой улыбкой качает головой.

— Всех твоих учеников так встречают?

Я фыркаю.

— Нет. Только тех, кто обвел бабушку вокруг пальца.

Он посмеивается, но в мою сторону не смотрит. Не сводит глаз с Руби, которая уже взбегает по ступенькам.

Я не успеваю ничего сказать, как во двор въезжает еще один пикап.

Диксон.

— Я сейчас, — говорю Уэйлону.

Он коротко кивает и идет к крыльцу, присоединяясь к Руби и бабушке.

Прекрасно.

Сегодня все ведут себя странно.

Я поворачиваюсь к Диксону, который выбирается из машины. Шляпа сдвинута назад, на лице уже играет его привычная непринужденная улыбка.

— Привет, — говорит он.

— И тебе привет. Какими судьбами?

— Мэтти перенесла мой визит на сегодняшний вечер.

Я хмурюсь.

— Правда?

— Ага, — спокойно отвечает он. — Сказала, что на следующей неделе у нее что-то возникло.

Я вздыхаю.

— Прости. Ее здесь нет.

— О, — произносит он, явно сбитый с толку. — Может, я перепутал день.

Он достает телефон и проверяет их переписку.

— Ну?

Он отмахивается.

— Ничего страшного. Будет повод снова сюда приехать и со всеми повидаться.

Рядом со мной фыркает Чарли.

Взгляд Диксона скользит ко мне. Теплый, заинтересованный.

— Вообще-то… я хотел спросить, не согласишься ли ты выпить со мной на выходных?

Вопрос застает меня врасплох.

— Я…

— Конечно, — радостно заявляет Чарли. — Она с удовольствием.

Я бросаю на нее взгляд.

Диксон лишь улыбается.

— Я напишу тебе позже.

— Хорошо. Да, конечно. Было бы здорово.

И вот он уже садится в пикап и уезжает.

— Не благодари, — весело бросает Чарли, берет ведро и идет вслед за Кейбом в конюшню.

— Да ну тебя, — кричу ей вслед.

Я смотрю на крыльцо.

Уэйлон наблюдает за мной.

И выглядит… злым.

Не то чтобы прожигает взглядом. Просто весь напрягся. Челюсть сжата, плечи застыли.

Какого черта его не устраивает?

Последние пару недель мы стали лучше ладить. Он вовремя приходит на каждое занятие, как и обещал. Иногда свежевымытый. Иногда весь в грязи. Но всегда приходит.

У Руби отлично получается.

На прошлом занятии я впервые пустила ее рысью, и она сразу освоилась. Будто всю жизнь так ездила. С каждым днем становится увереннее.

Я подхожу к крыльцу как раз тогда, когда Руби допивает лимонад. Печенье на тарелке осталось нетронутым.

Это необычно.

— Готова, малышка? — спрашиваю я.

Она кивает, но не смотрит мне в глаза.

— Хорошо, — мягко говорю я. — Пойдем проведаем Хани.

Мы идем к конюшне. Руби молча шагает между нами. Я седлаю Хани и провожу с Руби несколько упражнений, но что-то не так. Она рассеянна, пропускает команды, которые обычно выполняет безошибочно. Плечи поникли, словно она несет тяжесть, которой пока не может дать название.

Я заканчиваю занятие раньше.

Руби кивает, когда я сообщаю ей об этом, и идет к дому в туалет.

Уэйлон выдыхает.

— Прости. Она прошлой ночью плохо спала.

— Ничего страшного, — говорю я. — Бывает.

Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Сегодня она впервые пошла в детскую группу при церкви. Пока только на полдня. Мама решила, что ей будет полезно привыкнуть и завести друзей до школы в следующем году.

— Для нее это большие перемены.

— Да.

Я медлю, а потом спрашиваю:

— Что-то еще случилось?

Наконец он встречается со мной взглядом.

— Да, — тихо говорит он. — Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Сердце подпрыгивает.

— Хорошо.

Но прежде чем он успевает произнести хоть слово, Руби прибегает обратно. По ее щекам текут слезы.

— Папочка!

Он тут же подхватывает ее на руки.

— Эй, малышка. Почему ты плачешь?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Она качает головой.

— Глаза сами потекли.

Он тихо смеется и крепко прижимает ее к себе.

— Ну, ничего страшного. Иногда нужно просто выпустить пар.

— Я не пар, — хнычет она.

Он улыбается, уткнувшись в ее волосы.

— Нет, малышка, не пар. Просто у тебя был долгий день. Наверное, ты устала. И наверняка проголодалась.

Рыдания стихают, превращаясь в шмыганье носом. Она кивает, прижавшись к его груди.

— Давай поедем домой, ты примешь ванну, — ласково предлагает он, — а я приготовлю ужин. И мы поедим в пижамах.

Она поднимает голову и вытирает нос рукавом.

— Тако?

Он улыбается и прижимается лбом к ее лбу.

— Значит, тако.

Она обхватывает его щеки ладошками.

— Хорошо, папочка.

Глаза щиплет от слез, пока я смотрю, с какой нежностью он с ней обращается.

Он ставит ее на землю, и она бежит к пикапу.

Уэйлон снова поворачивается ко мне.

— Думаю, мне стоит отвезти ее домой. Мы можем… поговорить позже?

— Конечно.

— Спасибо.

Он оставляет меня у конюшни с поводьями Хани в руках.

— Уэйлон?

Он оборачивается.

— С ней все будет хорошо. Просто взросление. И женские эмоции.

Он кивает.

— Да поможет мне Бог.

— Лучше бы тебе на это надеяться.

Он улыбается, а я наблюдаю, как этот огромный суровый ковбой осторожно усаживает свою крошечную девочку в детское кресло. Терпеливо и ласково что-то шепчет ей, пока она хнычет. Потом убирает волосы с ее лица, целует в лоб и закрывает дверь.

И клянусь, ничего сексуальнее я в жизни не видела.

Уезжая, он машет мне рукой. За пикапом клубится пыль.

Какой же чертовски странный день.

Я на арене с Бекки, профессиональной участницей гонок вокруг бочек. Она готовится к финалу горного регионального дивизиона WPRA. Солнце заливает песок. Пыль висит в воздухе, словно блестки.

— Вот так, Бекс. Не теряй контроль. Прямые линии и крутые повороты всегда победят безумную скорость.

Она снова проходит схему «клевер», а я засекаю время.

— Шестнадцать и четыре. — Я опираюсь на ограду и хлопаю, когда телефон в заднем кармане вибрирует в третий раз за две минуты.

Я достаю его, вижу номер Харли, сбрасываю вызов и снова убираю телефон в карман. Перезвоню позже.

И тут слышу:

— Между прочим, я могла бы лежать мертвая у обочины.

Я так резко оборачиваюсь, что едва не запинаюсь о собственные ноги.

Харли стоит за воротами. Солнечные очки подняты на голову, на одном плече висит дорожная сумка. На ней обычная университетская форма: темные джинсы, толстовка Университета Вайоминга, кроссовки и широкая улыбка.

— Мертвые не звонят, — отвечаю я, спрыгивая вниз и спеша заключить ее в объятия.

— Господи, Шелл, — говорит она, обнимая меня в ответ.

Я отстраняюсь и хмурюсь, хотя глаза уже щиплет.

— Что ты делаешь дома?

Она вскидывает бровь.

— И тебе привет.

— Привет, сестренка, — говорю я, закатывая глаза. — Серьезно, я думала, мы увидим тебя только на День благодарения.

— Просто длинные выходные. В понедельник вечером мне нужно вернуться. — Она смотрит мимо меня на арену и на Бекки, гордо сидящую на гнедой кобыле. Потом снова переводит взгляд на меня, и ее лицо смягчается.

— Ты кому-нибудь сказала, что приедешь?

— Да. Чарли и бабушка знают.

Бекки заканчивает последний заезд и подводит лошадь к воротам.

— Прости, Бекс. — Я улыбаюсь. — Это моя сестра Харли. Решила сделать мне сюрприз.

— Ничего страшного. Думаю, с Бонни на сегодня хватит.

— Ты отлично справилась. Сбросила полсекунды, — хвалю я.

— О, здорово, — добавляет Харли и подмигивает Бекки.

— Спасибо.

За Бекки приезжает мама, а мы с Харли идем к дому бок о бок. Оказавшись на кухне, она бросает сумку возле острова и раскрывает настоящую причину своего приезда.

— Итак, — небрежно произносит она, подходит к холодильнику и открывает банку газировки, — Чарли рассказала, что ты обучаешь дочь Уэйлона Ладлоу.

Я пожимаю плечами.

— Да. И что?

Она бросает на меня взгляд через плечо.

— А то, что я решила: тебе может понадобиться моральная поддержка.

Я фыркаю.

— Для чего?

Она разворачивается и прислоняется к столешнице.

— Шелби.

— Харли.

— Не надо мне этого своего «Харли».

— О боже, — говорю я. — Только не говори, что ты проделала весь этот путь лишь поэтому.

Она изучает меня, как всегда, когда решает, стоит ли давить дальше. Потом вздыхает.

— Это одна из причин.

— Знала, что не стоило им рассказывать, — бормочу я. — В этом нет ничего особенного. Я взрослая девочка, и Уэйлон Ладлоу меня не волнует. Это древняя история.

— Я тоже так думала. Но Мэтти и Чарли представили все так, будто это довольно серьезно.

Я прищуриваюсь.

Она пожимает одним плечом.

— Не злись. Ты же знаешь, это был сестринский сбор.

— Сестринский сбор? — Я скрещиваю руки на груди. — У вас есть общий чат без меня?

Харли ухмыляется.

— Есть.

Я возмущенно ахаю.

— Так и знала.

Сестринским сбором мы называем ситуацию, когда одной из нас нужны остальные.

Она отпивает газировку.

— Расслабься.

Будто призванные силой сестринского предательства, через заднюю дверь входят Чарли и Мэтти. Следом за ними появляется бабушка.

— Расслабься? — переспрашивает Чарли. — Что опять случилось?

Харли отвечает без запинки:

— Шелби узнала о нашем общем чате.

— О-о, — тянет Чарли.

— Не могу поверить, что вы втроем создали чат без меня, — огрызаюсь я.

— Ой, да ладно. У нас с тобой и Харли есть чат без Мэтти. Какая разница? — говорит Чарли.

— Есть? — спрашивает Мэтти, переводя взгляд с одной на другую.

Чарли фыркает.

— Конечно. Мы создали его много лет назад.

Харли мило улыбается.

— Да, нам нужно было прикрывать друг друга.

Чарли обхватывает Харли рукой за шею.

— Только мы с тобой состоим во всех чатах. Правда, мелкая?

Харли отводит глаза и начинает насвистывать.

Чарли смотрит то на нее, то на нас.

— Прошу прощения?

— Эм-м, — произносит Харли.

Мы с Мэтти и Харли обмениваемся взглядами. Такими, какие рождаются после долгих лет заговоров, совместного выживания и периодических ужасных поступков.

У Чарли отвисает челюсть.

— Вы сейчас серьезно?

— Что происходит? — настороженно спрашивает папа, входя на кухню. — Почему Чарли выглядит так, будто сейчас перевернет стол?

— У них есть общий чат без меня, — говорит Чарли, указывая на нас так, словно мы совершили государственную измену.

— Что у них есть? — спрашивает папа.

— Общий чат, — повторяет Чарли.

Лицо папы становится совершенно пустым.

— Это когда они одновременно переписываются друг с другом, — поясняет бабушка.

— Если честно, я даже не понимаю, что это значит, — говорит он, качая головой. — Когда вы были маленькими, ваши ссоры было гораздо проще понять и рассудить.

Харли поднимает руки.

— В свое оправдание скажу: в прошлом году нам пришлось создать чат без Чарли.

Чарли напрягается.

— Пришлось? Зачем?

— Чтобы обсуждать тебя и Брайса, ну конечно, — мягко отвечает Харли. — Они держали меня в курсе.

На кухне воцаряется тишина.

Потом Мэтти фыркает.

— О. Боже. Мой. Так это она всем заправляет, — говорит она, указывая на нашу младшую сестру.

Чарли резко поворачивается к Харли.

— Она права. Ты единственная состоишь во всех чатах.

Харли ухмыляется.

— Попалась.

Не успеваю я опомниться, как мы втроем набрасываемся на Харли. Тыкаем в нее пальцами, обвиняем и хохочем. Бабушка с папой наблюдают за нами, качая головами. Харли вскидывает руки и смеется так сильно, что едва не роняет банку.

— Я ни о чем не жалею! — заявляет она.

К тому времени, когда ужин готов, появляется и Брайс. Через плечо у него перекинута дорожная сумка, а на лице играет знакомая непринужденная улыбка.

Чарли бежит к нему, и он ловит ее на лету.

— Привет, ковбой, — говорит она, снимая с него шляпу и надевая на себя. — Как прошел Боулдер?

— Восемь секунд на Оптимусе Прайме.

Она визжит и спускается на ноги, чтобы полюбоваться новой пряжкой на его ремне.

— Это не единственное, что я привез из Колорадо, — говорит он, когда в дверь врываются братья Кейба, Ройс и Аксель.

Тетя Айрин всхлипывает и торопится обнять двух своих сыновей, которые колесят по стране с родео.

— А вы двое как выступили на выходных? — спрашивает дядя Бун.

— Так себе, — отвечает Ройс.

— Трудно попасть в призы, когда в списке участников есть этот зверь, — добавляет Аксель, хлопая Брайса по груди.

— Не переживайте, мальчики, — говорит Чарли. — Скоро он освободит вам дорогу.

— Недостаточно скоро, — шутливо ворчит Аксель.

— Да, мы не дождемся, когда этот сексуальный сукин сын уйдет на покой, — говорит Ройс, садясь рядом с дедушкой Эрлом. — Вы бы видели рекламный щит у шоссе сто девятнадцать.

— Только представьте, — драматично разводит руками Аксель. — Четырехметровая мускулистая задница Брайса Рейнтри в трусах Duluth Buck Naked. Даже я чуть не кончил в трусы, когда это увидел.

Дедушка выплевывает чай через весь стол.

— Господи, сынок, — хрипит он, пока все вокруг взрываются смехом.

Бабушка Эвелин сияет от счастья. Она отправляет Кейба и Ройса принести с веранды несколько дополнительных стульев, а сама достает еще приборы.

Стол кажется по-настоящему полным. Так бывает лишь в редкие дни, когда все возвращаются домой. Даже Кейсон здесь. Он сидит рядом с Мэтти, положив руку на спинку ее стула.

Харли стучит вилкой по бокалу.

— Раз уж вся семья дома, — объявляет она, — нам нужен девичник.

Мы, девочки, тут же хором соглашаемся.

Кейсон смотрит на Мэтти.

— Ты уверена?

— Да, — отвечает она.

Он кивает, но через несколько минут снова спрашивает:

— Ты правда хочешь сегодня куда-то идти?

Она бросает на него взгляд.

— Я сказала: да, — цедит она сквозь зубы.

Я наблюдаю за ними с другого конца стола, и в животе поселяется тревога. Может, Кейб прав и между ней с Кейсоном действительно что-то не так.

От этой мысли меня мутит. Последний год она была счастливее, чем когда-либо. Но напряженная челюсть заставляет меня сомневаться.

Когда ужин заканчивается, я медлю. Я уже согласилась встретиться с Диксоном и выпить. Но, заметив натянутую улыбку Мэтти, достаю телефон и пишу ему.

Я: Планы изменились. Харли приехала домой на выходные и хочет, чтобы мы все сегодня выбрались куда-нибудь. Встретишься с нами в «Пьяной корове»?

Ответ приходит почти сразу.

Диксон: Конечно.

Я: Увидимся там около девяти?

Диксон: Буду.

Мы торопимся помочь бабушке с посудой, а потом быстро переодеваемся. Когда все в девятером приезжаем в город, в «Пьяной корове» уже не протолкнуться. Мы занимаем столик возле танцпола, и девочки тут же заказывают текилу.

Группа начинает играть песню, которую мы любим, и мы вскакиваем на ноги. Смеемся, кружимся и легко попадаем в знакомый ритм. Как же приятно наконец расслабиться.

А потом я замечаю вошедшего Диксона.

Он сразу находит меня взглядом и улыбается. Я ухожу с танцпола и встречаю его у стойки.

— Ух ты, — говорит он, окидывая меня взглядом. — Ты выглядишь потрясающе.

Я смотрю на свой наряд: кремовое боди с длинными рукавами, коричневая замшевая мини-юбка с высокой талией и бахромой, замшевые сапоги до колена на шпильке. Обычно я так не наряжаюсь. Это больше в стиле Чарли и Харли. Я предпочитаю джинсы и майку, но они уговорили меня сегодня немного постараться ради его прихода.

— Спасибо. Ты тоже неплохо выглядишь.

Он смеется и оглядывает свои джинсы с фланелевой рубашкой.

— Что будешь пить?

— Палому.

Он заказывает мне коктейль, а себе пиво.

Я киваю в сторону стола.

— Хочешь присоединиться к нам?

Он не раздумывает.

— Конечно.

Знакомство проходит легко. Кейсон помнит его по «Айронхорсу». Брайс пожимает ему руку, и Диксон восторженно признается, что давно за ним следит. Кейб подвигается, освобождая место, и представляет братьев.

Диксон садится рядом с Кейбом, а я устраиваюсь возле него. Его колено касается моего.

Разговор льется свободно. Работа. Лошади. Соревнования. Брайс рассказывает Мэтти о профессиональных ковбоях, которых переманивает в академию. Среди них Ройс и Аксель. Они согласились помогать, когда сами не будут разъезжать по родео. Мэтти объявляет, что на следующей неделе приступят новые работники: двое опытных ковбоев, один молодой парень и девушка.

За столом раздаются радостные возгласы.

Заказывают новую порцию шотов.

Харли наклоняется к Брайсу, явно впечатленная.

— До сих пор не верится, что ты убедил Мэтти разрешить открыть школу родео. Возможно, мне понадобится твоя помощь, чтобы уговорить ее на еще одно расширение.

За спиной Мэтти Чарли качает головой и беззвучно произносит: «Нет». Но уже поздно.

— Что ты задумала? — спрашивает он.

— Гостевое ранчо на южной границе, у подножия гор.

Мэтти мгновенно пресекает эту идею.

— Мы не будем открывать туристическое ранчо на «Уайлдхейвен Шторм», Харли.

Настроение на мгновение портится, но Харли благоразумно отмахивается и меняет тему. Спрашивает Диксона, нет ли у него семейной драмы, которой он хотел бы поделиться.

Музыка снова становится громче, и мы возвращаемся на танцпол.

Я встаю и сжимаю руку Диксона.

— Тебе здесь нормально?

Он улыбается.

— Да, иди веселись.

Мы выстраиваемся в ряд и начинаем знакомый танец. Вокруг нас льется голос Лейни Уилсон, поющей «Wildflowers and Wild Horses».

Стоит мне войти в «Пьяную корову», как я будто налетаю на стену.

Кантри грохочет под половицами. Народу битком — плечом к плечу, тела прижаты друг к другу, смех перекрывает гул разговоров. Неон мерцает на темном дереве. В воздухе висит знакомая смесь пива, пота, духов и дыма.

Я едва не разворачиваюсь.

Не потому, что не хочу здесь быть. Наоборот, хочу. Какая-то часть меня до сих пор тоскует по этому. По жизни, которую я вел в Вегасе. По непрерывному кайфу от дешевой выпивки и бессмысленных знакомств. Будто мне больше нет места в Уайлдхейвене — ни на ранчо, ни в родительском доме. После возвращения дома все стало… сложно. Не плохо. Просто слишком много всего. Воспоминаний, ожиданий, призраков, которые до сих пор зовут меня по имени.

Но Аллен, один из работников «Айронхорса», хлопает меня сзади по плечу.

— Давай, Ладлоу. Ты обещал выпить с нами два стакана. Не вздумай теперь размякнуть.

Я со смешком выдыхаю и иду дальше.

Сегодня Руби с мамой. Когда после работы я привез ее, мама едва не выхватила девочку у меня из рук. Сказала, что скучала по ней всю неделю, пока та ходила в детскую группу. Что бабушке нужно проводить время с внучкой наедине. Руби охотно согласилась. Всю дорогу болтала о новых друзьях, маникюре и «ночевках у Наны», так что спорить я не стал.

И позволил нескольким работникам ранчо уговорить меня выбраться вечером. Вот так я здесь и оказался.

Аллен указывает на бильярдные столы.

— Пойду займу стол, пока кто-нибудь не увел последний. Возьмешь мне пиво?

— Да. Какое?

— Любое холодное.

Он исчезает в толпе, уже присматриваясь к соперникам.

Сет, еще один ковбой с «Айронхорса», шагает рядом, пока я пробираюсь к барной стойке.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — автоматически отвечаю я.

У стойки толпа в три ряда, но парень за ней почти сразу замечает меня.

— Ни хрена себе, — говорю я, наклоняясь вперед. — Тео?

Тео поднимает голову, моргает, а потом широко улыбается.

— Вот так встреча. Слышал краем уха, что блудный сын Ладлоу вернулся домой.

Я фыркаю.

— Не такая уж и тайна.

Он ставит два пива перед посетителями справа, потом подходит ко мне. Мы стукаемся кулаками через стойку.

— Не знал, что ты теперь здесь заправляешь, — говорю я, обводя взглядом зал.

— Уже два года. Отец наконец ушел на покой. Пришлось уговаривать, но теперь он счастливее на озере. Кричит на рыбу, а не на пьяниц каждую ночь.

— Рад за него.

— Чем сегодня травимся? — спрашивает он.

— Три пива. Любое разливное, только не эту разбавленную дрянь.

Он смеется.

— Понял. Первый круг за счет заведения.

Я качаю головой.

— Не обязательно…

— Уже решено, — перебивает он. — С возвращением.

Я благодарю его, когда он ставит передо мной бокалы. Забираю пиво, и мы с Сетом пробираемся через толпу к бильярдным столам.

Аллен уже натирает мелом кий.

Мы ставим пиво на стол и занимаем пару табуретов возле высокого столика. Парни легко втягиваются в разговор. Работа, вечная сварливость Дарби, зима, которая приближается быстрее, чем всем хотелось бы признать.

Я отпиваю пиво и рассеянно осматриваюсь.

И тут вижу ее.

Шелби.

Она на танцполе, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать увиденное. Не потому, что я ее не узнаю. Просто мозг никак не может смириться с тем, что сегодня она выглядит именно так.

Кремовый топ облегает все изгибы. Коричневая юбка с бахромой взлетает при каждом движении. Сапоги явно созданы для танцев, а не для верховой езды. Волосы распущены и струятся по спине.

Она танцует с кузнецом. С тем парнем, которого представила мне на днях. Диксоном Фишером. Вроде бы неплохой парень. Крепко жмет руку. Улыбка белоснежная до неприличия.

Он старается за ней поспевать, бедолага. Но Шелби танцует так же, как ездит верхом. Будто музыка — часть ее самой, бьется под кожей. Она двигается не задумываясь. Покачивает бедрами, расслабленно ведет плечами, звонко смеется, когда кружится прочь и снова возвращается.

Сбоку налетает Чарли — сплошная необузданная энергия и пьяная уверенность. К ним присоединяется, кажется, младшая сестра, Харли. Три женщины Шторм окружают Диксона, словно смерч из рук, ног и развевающихся волос.

Они явно уже выпили. Спотыкаются, удерживаются на ногах и смеются еще громче.

Шелби выглядит беззаботной. Будто проводит лучший вечер в жизни.

Что-то резко и неожиданно сжимается у меня в груди. Она улыбается Фишеру легко, без той настороженности, которая всегда появляется рядом со мной.

Я даже не замечаю, что пялюсь, пока Сет не толкает меня локтем.

— Ты ее знаешь?

Я отвожу взгляд.

— Да. Одна из девчонок Шторм с ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

— Это тот тренер, о котором ты рассказывал? Который занимается с Руби?

— Да, — снова отвечаю я и делаю долгий глоток пива.

— Черт. Теперь понятно, почему в дни занятий ты так торопишься.

Через несколько минут у стойки появляется Кейб. Я сразу его замечаю. Он тоже видит меня и сворачивает в нашу сторону.

— Смотрите, кто здесь, — говорит он. — Как тебе удалось выбраться без Руби?

Я улыбаюсь.

— И тебя рад видеть, Кейб. А у нее с Наной сегодня девичник.

— У нас тоже, — отвечает он, пожимая мне руку.

Я представляю его Аллену и Сету. Кейб вежливо кивает.

— Ты участвуешь в девичнике? — с усмешкой спрашиваю я.

— Ага. Кейсон тоже. И Брайс.

Я моргаю.

— Кейсон?

— Да.

— И Мэтти?

Кейб вскидывает бровь.

— Да. А что?

— Ничего. Просто не думал, что Мэтти любит такие места.

Он посмеивается.

— Мэтти в «Пьяной корове» и Мэтти — управляющая ранчо — два совершенно разных человека. Пойдем поздороваешься.

Я говорю парням, что скоро вернусь, и иду вслед за Кейбом через бар. Мы пробираемся сквозь толпу к столику у танцпола, где сидят Брайс и Кейсон. Оба наблюдают за танцующими девушками с одинаковыми выражениями на лицах — влюбленными, веселыми и слегка настороженными.

Я сажусь рядом с Кейсоном.

— Не ожидал увидеть тебя здесь.

Он усмехается.

— Если честно, сам не ожидал здесь оказаться.

Я смотрю на танцпол.

— Мэтти стало лучше?

Он медлит.

— Наверное.

Словно по заказу, Мэтти сходит с танцпола. Она плюхается на стул рядом с Кейсоном и кладет руку ему на грудь.

— Кажется, я готова ехать домой, — заявляет она. — И ложиться в постель.

Кейб хихикает.

— Вы уже ведете себя как старая семейная пара.

Мэтти показывает ему язык, а потом замечает меня.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашивает она.

Я улыбаюсь.

— И тебя рад видеть, Мэтти. Смотрю, цвет лица вернулся.

Она щурится.

— Ты раздражаешь.

— Сегодня ты просто сияешь, — продолжаю я, не обращая внимания.

Она щурится еще сильнее.

Я поднимаю руки.

— Просто говорю: можешь не сопротивляться. Рано или поздно ты меня полюбишь.

— Размечтался, — сухо отвечает она.

Музыка прерывается, и вспотевшие танцоры нестройной волной возвращаются к столикам.

Шелби сразу меня замечает.

В ее глазах вспыхивает раздражение.

Справедливо.

Сегодня я отменил занятие Руби, чтобы дать ей еще день привыкнуть к детской группе. Мы с Шелби не виделись всего несколько дней. Но по ее взгляду ясно: этого времени ей вполне хватило, чтобы все обдумать и снова возвести стены.

И черт возьми, как же хорошо она выглядит.

Я всегда считал ее привлекательной. Даже когда мы росли. Но сейчас все иначе. Эта женщина умудряется каждый день выглядеть сексуально даже в комбинезоне и рабочих ботинках. А если надеть на нее что-то, облегающее изгибы и открывающее эти ноги…

Да…

Шелби Шторм уже точно не та девочка, которую я знал.

Теперь она вся — женщина.

— Кого это к нам принесло? — спрашивает Чарли, падая Брайсу на колени.

— Похоже на старую полевую крысу, — невозмутимо добавляет Харли.

Я смотрю на нее и улыбаюсь.

— И ты, Брут?

Она без малейшей паузы показывает мне средний палец.

Я качаю головой, развеселившись.

— Ух ты. Похоже, у всех женщин Шторм ко мне претензии.

Шелби скрещивает руки на груди, вскидывает подбородок и продолжает сверлить меня острым взглядом.

Меня это должно раздражать.

Вместо этого я начинаю возбуждаться.

Конечно же, Уэйлон здесь.

А почему бы и нет? В последнее время он повсюду. Я искренне надеялась хоть немного отдохнуть от его физиономии, когда он отменил сегодняшнее занятие Руби.

Но, видимо, большего вселенная мне дать не пожелала.

Я даже позволила себе наслаждаться вечером и узнавать Диксона поближе. Хотя в такой обстановке это непросто.

Особенно когда рядом моя шумная и любопытная семейка.

Я снова опускаюсь на стул и заставляю себя сосредоточиться на Диксоне. Он как раз рассказывает о кобыле, которой на этой неделе расчищал копыта. Он искренний, вдумчивый и действительно интересуется моей работой и мнением. Наклоняется ровно настолько, чтобы расслышать меня сквозь музыку. Его рука лежит на краю стола. Он не касается меня, но держит ее достаточно близко, показывая свою внимательность и намерения.

Я киваю. Улыбаюсь. Пытаюсь слушать.

Но чувствую это.

Взгляд Уэйлона.

Словно жар на затылке и неослабевающее давление. Я ерзаю на стуле и отворачиваюсь от места, где он сидит с Кейсоном и Брайсом. Но это не помогает. Моя кожа ощущает его присутствие, и мне это совсем не нравится.

— …и тогда я сказал ему, что, если он и дальше будет так запускать копыто…

— Прости, — перебиваю я. — Что?

Диксон моргает, а потом тихо смеется.

— Я сказал, что кобыла может захромать, если регулярно не ухаживать за ее копытами. Это как чистить зубы: будешь пренебрегать ими — потеряешь.

— Точно. Да. Конечно. — Я морщусь. — Прости, музыка громкая.

Он беззаботно улыбается.

— Хочешь еще выпить? У тебя закончилось.

Я смотрю на пустой стакан. Когда я успела все выпить?

— Вообще-то, я сама схожу. Сиди.

Он все равно начинает подниматься, но я кладу ладонь ему на плечо.

— Я принесу.

В его глазах что-то мелькает. Я понимаю, что он борется со своей воспитанностью.

— Хорошо, — отвечает он и снова садится.

Я отодвигаю стул и направляюсь к бару, лавируя между людьми. Чем дальше отхожу от стола, тем легче дышать. Тео почти сразу замечает меня, и я поднимаю руку в знак приветствия. Он кивает и уже тянется за стаканом.

Я терпеливо жду, слегка постукивая пальцами по барной стойке.

И тогда чувствую это.

К моей спине прижимается жар. Твердый и неподвижный. Я делаю полшага вперед, но тепло следует за мной, вторгаясь в мое пространство.

Я даже не раздумываю.

Резко и быстро отвожу локоть назад, целясь в ребра.

Но попадаю в твердую мышцу.

Я втягиваю воздух и разворачиваюсь, готовая высказать кому-то все, что думаю.

И вижу его.

Уэйлона.

Вблизи он отвлекает еще сильнее, чем с другого конца зала. Белая рубашка на пуговицах обтягивает широкую грудь. Верхняя пуговица расстегнута, открывая ключицы. Джинсовая куртка небрежно накинута сверху. Темные джинсы облегают бедра так, что это должно быть незаконно. Потертые сапоги. Темно-коричневый кожаный ремень с блестящей серебряной пряжкой, ловящей свет бара. А шляпа…

Господи, помоги мне.

Он близко. Слишком близко. Я уже давно не стояла рядом с ним настолько близко. И, возможно, дело в текиле, но я позволяю себе как следует его рассмотреть. Он выше, чем я помню. Крупнее. Возмужал так, что я вдруг понимаю: когда он уехал, то был еще мальчишкой. А теперь передо мной взрослый мужчина.

— Полегче, Шторми, — протягивает он, и по его до нелепого красивому лицу расползается неторопливая улыбка.

Вот они — едва заметные ямочки под многодневной щетиной, оттеняющей квадратную челюсть. Острые голубые глаза весело сверкают, словно происходящее забавляет его гораздо сильнее, чем должно.

Я смотрю на него исподлобья.

Очень мрачно.

— Ты меня преследуешь? — наконец спрашиваю я.

Он усмехается.

— Нет. Просто хочу выпить.

— Забавно, что ты постоянно оказываешься прямо в моем личном пространстве.

— В баре тесно, — невозмутимо отвечает он.

Я оглядываю людей, толкающихся вокруг нас.

Его улыбка становится шире. И ни капли раскаяния.

— Неважно. — Я отворачиваюсь к стойке, сжав челюсть. — Я говорила не только о сегодняшнем вечере. А теперь отойди.

Он отступает, но ровно настолько, чтобы я могла дышать. Все еще достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло и запах кожи, смешанный с пряным ароматом мыла.

— Вижу, ты пришла не одна, — произносит он мне в волосы.

Я напрягаюсь.

— Как поживает старина Дик?

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Ты знаешь, что его зовут Диксон.

Он приподнимает бровь.

— Да?

— Да.

— Хм. — Он задумывается. — Ему не подходит.

Я закатываю глаза.

— У него все хорошо. Даже прекрасно. Он милый. Красивый. Надежный. — Я подчеркиваю каждое слово, провоцируя Уэйлона возразить.

Но вместо этого его губы изгибаются в довольной улыбке.

— Что? — огрызаюсь я.

Он качает головой.

— Он тебе совсем не нравится.

— Откуда тебе знать, кто мне нравится, а кто нет?

Он разглядывает меня чуть дольше, чем нужно, а потом наклоняется. Так близко, что его губы задевают край моего уха.

Голос становится низким, словно эти слова предназначены только для меня.

— Потому что милый и надежный, мать его, не справится с такой женщиной, как ты, Шторми.

Мое дыхание сбивается.

— Тебе нужен мужчина, который сможет противостоять тебе на равных, — продолжает он хрипло и уверенно. — Который будет любить так же яростно, как сражается. Который сумеет раздуть пламя внутри тебя, а потом окажется достаточно мужественным, чтобы его погасить.

Сердце колотится так громко, что я боюсь: он услышит.

— А Диксон Фишер, — тихо заканчивает он, — не тот мужчина.

От его слов у меня перехватывает дыхание.

На краткий миг я даже не нахожусь с ответом. Мой мозг слишком занят тем, что снова и снова прокручивает, как он произнес мое имя. Как его присутствие заполняет все пространство вокруг меня.

Именно в этот момент появляется Тео, спасая меня от самой себя.

— «Палома» для тебя, — говорит он, ставя передо мной бокал. — И пиво.

Уэйлон забирает оба напитка, даже не спрашивая.

— Запиши на мой счет, — непринужденно бросает он Тео и уже разворачивается.

Я смотрю, как он идет обратно к столу, будто только что не перевернул весь мой вечер с ног на голову.

Будто не смотрел на меня так.

Ровно секунду я стою в ошеломленном молчании.

А потом топаю следом за его самодовольной задницей.

Не знаю, зачем я это делаю.

Именно эта мысль первой мелькает у меня в голове, когда я отодвигаюсь от стола и следую за ней через зал. Делаю вид, будто просто решил размять ноги или тоже направляюсь к бару.

Она сказала себе, что идет к стойке лишь потому, что хочет выпить еще. Уверен, ему она сказала то же самое. Но я сразу понял истинную причину.

Ей хотелось отдалиться.

Сама она этого не осознает. Черт, стоит мне сказать это вслух, и она наверняка начнет спорить. Но язык ее тела выдал все. Как быстро она ушла. Как выдохнула, отойдя от стола всего на несколько шагов. Как не торопилась возвращаться к нему.

Она старается дать этому парню шанс. Этого у нее не отнять.

Бог свидетель, как старается.

Чарли и Харли явно всячески поощряют их сближение. Я замечаю их краем глаза, снова подходя к столу. Харли наклонилась к этому типу и слишком оживленно кивает в ответ на его слова. Чарли улыбается, будто именно на такой исход вечера и надеялась.

Ума не приложу, почему они хотят, чтобы Шелби довольствовалась парнем, который без конца рассказывает о камнях в лошадиных копытах. Особенно когда рядом с ним сидит красивая женщина.

То есть, черт возьми.

Я провел рядом с лошадьми немало времени. И камней из копыт выковырял предостаточно. Могу обсуждать уход за животными не хуже любого специалиста. Но с этого не начинают, когда пытаются очаровать женщину. Особенно когда сидящая напротив похожа на пьянящую мечту, пропитанную виски. И тебе чертовски повезло, что она согласилась провести с тобой вечер в захудалом кантри-баре.

Скука смертная.

Я нарочито ставлю ее бокал перед пустым стулом. Медленно. Намеренно.

Дик смотрит на меня, встречаясь со мной взглядом.

Сначала на его лице появляется растерянность. Брови сходятся, губы слегка приоткрываются, словно он собирается спросить, какого черта происходит. Потом Шелби подходит сзади, садится на свое место, и до него наконец доходит.

Надо отдать ему должное, парень не дурак.

Я вижу момент, когда он все понимает.

Это едва заметно. Напряжение вокруг глаз. Вспышка раздражения, которую он не успевает скрыть. Дернувшаяся челюсть. Он переводит взгляд с нее на меня, а потом снова на нее.

Этот раунд он проиграл.

Хотя, по правде говоря, даже не участвовал в сражении.

Но снова отдам ему должное: полотенце он не выбрасывает. Не сутулится. Не дуется. Наоборот, выпрямляется, расправляет плечи и смотрит мне прямо в глаза. Затем накрывает ладонью руку Шелби. Жест ненавязчивый. Она позволяет ему это, продолжая разговаривать с Ройсом через стол.

Я лишь поднимаю стакан и слегка салютую ему.

Без самодовольства. Без угрозы.

Просто… признаю его ход.

Музыка становится громче. Группа переходит к новой песне с ровным ритмом, от которого пол вибрирует под моими сапогами. Кейсон уже поднимается и натягивает куртку. Рядом стоит Мэтти.

— Я отвезу ее домой, — сообщает он всем.

Ее сестры тут же начинают возмущенно гудеть.

— Да ладно, — жалуется Харли. — Мы только пришли.

— Точно, — добавляет Чарли, нахмурившись. — Еще даже десяти нет.

Мэтти закатывает глаза, но не спорит. Она выглядит уставшей. Не сонной, а словно с нее на сегодня хватит.

Я хлопаю Кейсона по плечу.

— Увидимся завтра.

— Рано утром, — отвечает он.

Я наклоняюсь и быстро, легко целую Мэтти в щеку. Кожа у нее липкая и холодная. Она резко поворачивает ко мне голову и отмахивается. Ногти задевают мое запястье. Мэтти отстраняется и пронзает меня яростным взглядом.

Я не обращаю внимания.

— Надеюсь, тебе удастся отдохнуть, — говорю я.

Разумеется.

Я выпрямляюсь и повышаю голос, чтобы услышали все за столом.

— А я вернусь к друзьям. Сыграю пару партий в бильярд и тоже поеду домой.

Шелби делает вид, что не слышит. Она не отрывает взгляда от бокала, который держит той самой рукой, на которую пытался заявить права Дик. Будто в зале внезапно не осталось ничего интереснее.

Остальные со мной прощаются.

Ройс ухмыляется.

— Мы скоро подойдем.

— Займи стол, — добавляет Аксель.

Я киваю, уже пятясь назад.

Дик провожает меня взглядом. Он не выглядит злым. Скорее… смирившимся. Будто понимает, когда следует достойно отступить, даже если ему это не нравится.

Умный мужик.

Я пробираюсь сквозь толпу к бильярдным столам. Мои друзья уже готовятся к ударам. По залу разносится резкий стук сталкивающихся шаров. Кто-то без спроса пододвигает мне еще одно пиво, но я отставляю его. Пожалуй, до конца вечера лучше перейти на воду.

Оставшееся время я стараюсь смотреть только на бильярдный стол. Борюсь с желанием обернуться в ее сторону.

Правда в том, что я не мог спокойно наблюдать, как отчаянно она старается заинтересоваться другим. Как вежливо улыбается, пока он говорит не с ней, а просто говорит рядом. Не мог вынести мысли, что она согласится на меньшее лишь потому, что все вокруг считают это правильным.

Я натираю мелом наклейку кия и бью, с приятным щелчком загоняя сплошной шар в лузу.

Сет присвистывает.

— Черт.

Я пожимаю плечами, но глаза все равно тянутся к ее столу.

Теперь она смеется. По-настоящему, а не натянуто. И мне хочется, чтобы рассмешил ее я.

Я качаю головой.

Готовлюсь к следующему удару и напоминаю себе, что я всего лишь парень, который пятничным вечером играет в бильярд в баре.

Не больше.

Не меньше.

А то, что произошло между нами у стойки?

Это ни черта не значит.

Все женщины Шторм объявили меня врагом номер один из-за недоразумения. И мне еще предстоит поговорить об этом с Шелби.

Но сейчас не время и не место.

Я решаю, что пора закругляться.

Еще не так поздно, но обещание, данное Руби, заставляет меня собираться домой. Я сказал, что рано утром зайду в главный дом и мы с ней и мамой приготовим блинчики до начала рабочего дня. Если не уйду сейчас, черта с два успею. А вот Аллен и Сет, похоже, только разогреваются.

Они стоят возле одного из бильярдных столов. Напротив них пара парней — молодых шулеров. А эти двое слишком глупы, чтобы понять: сейчас сопляки вытрясут из них все деньги. Я качаю головой. Отличный способ спустить недельный заработок.

Я подзываю Тео, оплачиваю счет и натягиваю куртку. Стоит выйти на улицу, как холод резко и зло бьет по лицу. Дыхание превращается в пар, пока я иду через стоянку к пикапу и мысленно планирую утро.

Я тянусь к дверной ручке и ругаюсь.

Ключи Аллена лежат прямо на сиденье, поблескивая в свете фонаря.

— Идиот, — бормочу я, хватаю их и бегом возвращаюсь к бару.

И тут дверь распахивается.

Светловолосая фурия врезается прямо мне в грудь.

— Уф.

Она спотыкается, ладонями ударяя меня по груди, и срабатывают инстинкты. Я хватаю ее за талию, не давая впечататься лицом в бетон.

— Простите, — выдыхает она.

Широко распахнутые голубые глаза поднимаются на меня.

Шелби.

— Осторожнее, — говорю я. — Ты в порядке?

Ее пальцы все еще сжимают мою куртку, когда она узнает меня. Удивление на лице мгновенно сменяется раздражением.

— Конечно, это ты. Почему ты повсюду?

Я моргаю.

— И я рад тебя видеть, Шторми.

Она фыркает и упирается ладонями мне в грудь, но я не сразу ее отпускаю.

— Я серьезно. Я не видела тебя много лет. Лет, Уэйлон. А теперь, куда ни повернусь, везде твоя физиономия. Амбар. Кафе. Этот бар. Даже моя чертова арена. — Она размашисто жестикулирует. — Ты как противный фурункул на заднице, от которого никак не избавиться.

Я не успеваю сдержать громкий смех.

— Закончила?

Она вырывается и крепко скрещивает руки на груди.

— Да.

— Во-первых, фурункул? Серьезно? Обидно. И поверь, окажись я рядом с твоей задницей, раздражение было бы последним, что ты почувствовала бы. Скорее уж удовлетворение.

Она рычит.

В самом деле рычит.

Черт, это самое очаровательное, что я когда-либо слышал.

— Насколько я помню, все было совсем не так, — выплевывает она и пытается протопать мимо меня.

Я делаю шаг в сторону, хватаю ее за запястье и притягиваю обратно к груди.

— Эй, погоди-ка.

— Отпусти меня, — огрызается она, извиваясь и пинаясь, словно действительно собирается заехать мне коленом.

Я лишь немного усиливаю хватку, удерживая ее на месте.

— В этой схватке тебе не победить. За последние месяцы я научился отлично справляться с истериками.

Она замирает.

— У меня не истерика.

— Именно она, — спокойно отвечаю я. — Перестанешь вырываться — поговорим.

Ее плечи поднимаются и опускаются от глубокого дыхания. Она больше не отстраняется, но и не смотрит на меня.

— Я не хотел обсуждать это сегодня и здесь, — произношу я, чувствуя, как терпение иссякает. — Но раз ты сама заговорила, давай.

Я ослабляю хватку, давая ей пространство, и она поворачивается ко мне.

— Какого черта ты имела в виду, говоря, что помнишь все иначе?

Она еще крепче обнимает себя руками и наконец поднимает на меня глаза.

— Ты прекрасно знаешь.

Я подхожу ближе.

— В том-то и дело: я ни хрена не понимаю, о чем ты.

Она тяжело сглатывает.

— Прекрати. Это не смешно. Хочешь поговорить — поговорим. Но не смей притворяться, будто ничего не знаешь.

Раздражение вырывается наружу. Я провожу ладонью по лицу.

— Ты пьяна. Поговорим потом.

Я оглядываюсь на дверь.

— Где они?

— Кто?

— Твои сестры. Кузены. Твой… — Я стискиваю зубы. — Твой спутник. Я не оставлю тебя одну на стоянке.

Она качает головой.

— Я взрослая девочка и не пьяна. В лучшем случае слегка навеселе.

Она покачивается, подтверждая мои слова, и я приподнимаю брови.

— Вот видишь. Тебе нельзя садиться за руль.

— Я и не собиралась. Просто вышла подышать.

— Подышала. Пошли обратно, — говорю я, протягивая ей руку.

— Нет.

Разумеется.

— Шторми…

— Нет. Мы уже здесь, и я хочу поговорить сейчас.

Я шумно выдыхаю.

— Ладно. — Я прямо встречаю ее взгляд. — Какого черта Кейс думает, что мы с тобой переспали в старших классах?

Ее нижняя губа дрожит.

— Кейсон знает? — шепчет она.

— Не в этом суть, — огрызаюсь я. — Знает что?

Она издает нервный смешок, который превращается в прерывистый всхлип.

— Что, боишься, я заявлю на тебя в полицию?

Полицию?

У меня все обрывается внутри.

— Черт. Я… Пожалуйста, скажи, что я не принудил тебя.

Она резко вскидывает голову, широко раскрыв глаза.

— Нет. Господи, нет. Не было ничего, чего я сама не хотела. По крайней мере, пока все не закончилось.

— Тогда тебе придется объяснить словами, Шторми, — хрипло произношу я. — Потому что я правда не понимаю, в чем меня обвиняют.

Она всматривается в мое лицо, словно ищет трещину или ложь.

— Ты действительно не помнишь, да?

Я вскидываю руки.

— Очевидно, нет.

Ее губа снова дрожит, и на этот раз я неосознанно делаю шаг вперед. Она тут же отступает.

— Расскажи мне, — тихо прошу я.

Она закрывает глаза.

— Это случилось в ночь твоего выпускного. Мы сидели у костра на заднем дворе твоего дома и пили самогон стопками. — Она открывает глаза, но теперь смотрит куда-то мимо меня. — Ты сел рядом и… поцеловал меня.

В груди все сжимается.

— Это был мой первый поцелуй, — тихо говорит она, касаясь пальцем губ. — Ты сказал, что они мягкие.

В памяти что-то вспыхивает: свет костра, смех. Но воспоминание ускользает прежде, чем я успеваю за него ухватиться.

— Брат Марти Пасура начал нас дразнить, — продолжает она. — Ты спросил, не хочу ли я прогуляться. Мы пошли и оказались у амбара. — Она сглатывает. — Зашли внутрь, чтобы побыть наедине, а потом…

Она умолкает.

— А потом что? — спрашиваю я едва слышно.

— Все.

Смысл ее слов бьет меня под ребра.

Черт.

— Потом мы услышали, как Холланд зовет тебя, — торопливо продолжает она. — Ты запаниковал. Быстро оделся, сказал, что тебе жаль, и убежал. Я пролежала там молча минут двадцать. Потом поправила одежду и незаметно вышла. Мне было слишком стыдно возвращаться на вечеринку, поэтому я пешком пошла домой.

— Черт, Шторми. В те годы я был совсем конченым.

Ее взгляд скользит по мне.

— Сейчас ты тоже выглядишь довольно конченым.

После такой истории? Еще бы.

Я смотрю на нее, и голова идет кругом.

— Я тогда был в хлам, — хрипло произношу я. — Сразу после церемонии мы с папой страшно разругались. Я сказал, что не собираюсь поступать в колледж. Хотел какое-то время выступать на родео и понять, чего хочу от жизни. Он ответил: либо я собираю вещи для Университета Вайоминга, либо собираю их и убираюсь из его дома. — Я качаю головой. — Поэтому и нажрался. Я был в ярости. А когда проснулся утром… в памяти была пустота.

По ее щеке скатывается слеза. Она стирает ее тыльной стороной ладони.

— Поэтому на следующий день в кафе ты вел себя так.

— Как?

— Будто ничего не произошло. Ты был со своей девушкой. Бывшей девушкой. Неважно. Ты даже не заговорил со мной.

— Черт, — вырывается у меня.

Я отворачиваюсь и пинаю колесо стоящего рядом пикапа. Боль простреливает ногу.

— Черт!

Между нами повисает тяжелое молчание.

И тут дверь распахивается.

— Вот ты где! — раздается голос Харли. — Мы тебя повсюду ищем!

Шелби еще секунду смотрит мне в глаза, затем берет себя в руки и переводит взгляд мне за плечо.

— Нашли.

— Пойдем. Они играют «Sweet Home Alabama».

— Уже иду.

Она проходит мимо, а я остаюсь стоять как вкопанный. Шелби почти скрывается внутри, когда я наконец обретаю голос и поворачиваюсь.

— Шторми?

Она оглядывается.

— Да?

— Может, я и не помню наш первый поцелуй, — говорю я, чувствуя, как колотится сердце, — но следующий точно не забуду.

Она приподнимает брови.

— Следующий?

— Еще какой, — тихо отвечаю я. — Он обязательно будет.

Она ничего не говорит и просто заходит внутрь. Харли встречается со мной взглядом, ухмыляется и следует за ней. Дверь закрывается.

Я еще долго стою на холоде, пока музыка не поглощает Шелби. Ключи Аллена тяжело лежат в ладони, а в затуманенной голове крутится одна мысль.

В этот раз я не сбегу.

Я стягиваю боди через голову и бросаю его на кресло в углу.

Мои волосы пахнут дымом и едва уловимым жасмином от шампуня. Я морщу нос, сажусь на край кровати, расстегиваю сапоги и стягиваю их, поставив у двери гардеробной.

Ступни ноют.

Голова тоже.

Я иду в ванную и включаю душ, надеясь, что горячая вода смоет тяжесть этого вечера. Но почти не помогает.

Я забираюсь в постель. Прохладные простыни касаются ног. Натянув одеяло до подбородка, я вздыхаю и пытаюсь заставить мысли замолчать.

И тут дверь моей спальни распахивается.

— Шелби, — нараспев произносит Харли, впрыгивая в комнату.

Я стону, сажусь и снова откидываюсь на изголовье.

— Как ты умудряешься оставаться такой бодрой в столь поздний час?

Ее волосы еще влажные, глаза сияют, а щеки раскраснелись. Будто она подключена к тайному источнику энергии, недоступному остальным.

— Еще не поздно. Даже полуночи нет.

Я смотрю на будильник на тумбочке.

— Без семи двенадцать.

— Вот именно. В университете это считается ранним вечером.

Я фыркаю.

— Да, но там и день не начинается в четыре утра.

Она без тени раскаяния ухмыляется и плюхается на кровать рядом со мной. Матрас прогибается под ее весом.

Я поворачиваюсь к ней на бок и подпираю голову рукой.

Она вытягивается, сцепив руки на затылке, и смотрит в потолок. Нас окутывает тишина.

— Странно, — спустя мгновение произносит она. — Без Мэтти и Чарли в доме как-то… слишком тихо.

В груди слегка сжимается.

— Да, — тихо отвечаю я. — Есть такое.

Она поворачивает голову ко мне.

— Теперь здесь всегда так?

— Когда тебя нет, еще хуже.

Ее лицо смягчается.

— Вот поэтому тебе нужен мужчина.

Я громко смеюсь.

— Пожалуй, просто куплю генератор фонового шума или что-нибудь подобное.

— Генератор шума не сможет нагнуть тебя и…

— Харли.

Я вытаскиваю из-за головы подушку и швыряю в нее.

— Я серьезно, — настаивает она. — Тебе бы не помешало, чтобы тебя хорошенько оттрахали.

Прежде чем я успеваю ответить или хотя бы придумать, что на это сказать, в дверь тихо стучат.

Мы с Харли смотрим сначала на нее, потом друг на друга.

Дверь со скрипом приоткрывается, и в щели появляется голова Чарли.

— Вы спите? — шепчет она.

— Да, — невозмутимо отвечаю я.

— Нет, — одновременно со мной говорит Харли.

Чарли улыбается, проскальзывает внутрь и тихо закрывает за собой дверь.

— Подвиньтесь.

Я сажусь, нахмурившись.

— Почему ты не в домике с Брайсом?

Она снимает куртку и бросает ее на мое кресло.

— Сказала ему, что сначала мне нужен час сестринских обнимашек.

Брови Харли взлетают вверх.

— И как он это воспринял?

Чарли снова пожимает плечами и без колебаний забирается на кровать.

— Я сказала, что, если он уснет до моего возвращения, я разбужу его очень изобретательным способом. Он быстро сдался.

Я невольно фыркаю.

Мы двигаемся, перекладываем подушки и устраиваем ноги, пока наконец не умещаемся втроем. Харли оказывается посередине. Тесно, тепло и так привычно, что узел в моей груди немного ослабевает.

Едва Чарли устраивается, начинается допрос.

— Ну что, Шелл, — небрежно произносит она, — как, по-твоему, прошел вечер с Диксоном?

Я успеваю лишь пожать плечами.

— Он милый.

Харли хихикает.

— Это значит «скучный».

Чарли возмущенно фыркает.

— Что? Диксон замечательный.

— Я не говорила, что это не так, — отвечаю я, глядя в потолок. — Просто он… милый.

Харли задумчиво мычит.

— Угу. Конечно.

Потом на ее лице появляется лукавая, понимающая улыбка.

— А знаете, что совсем не выглядело скучным?

Она смотрит на меня.

Чарли мгновенно настораживается.

— Что?

— Та сцена между тобой и Уэйлоном, которую я прервала, — говорит Харли. Она поворачивается к Чарли. — Совсем не скучная.

У меня внутри все обрывается.

Чарли так резко разворачивается ко мне, что едва не задевает Харли локтем по голове.

— Какая сцена?

Харли приподнимается на локте, явно наслаждаясь происходящим.

— Пока ты в баре отбивала от Брайса поклонниц, я пошла ее искать. И что же я вижу? — Она указывает на меня. — Стоит снаружи и страстно беседует с Уэйлоном. Совсем близко. Напряженно смотрят друг другу в глаза.

Взгляд Чарли впивается в меня.

— Зачем ты вышла из бара с Уэйлоном?

— Я с ним не выходила, — быстро отвечаю я. — Просто пошла подышать. Он случайно оказался на парковке.

Харли вскидывает бровь.

— Очень удобно.

Чарли скрещивает руки на груди.

— И о чем вы так страстно разговаривали?

Я медлю. Всего на долю секунды дольше, чем нужно.

Они обе замечают.

— Шелби, выкладывай, — требует Чарли.

Я медленно выдыхаю.

— Мы говорили о прошлом. Он… он не помнит, что между нами произошло.

Ее лицо мгновенно каменеет.

— Чушь собачья.

Я морщусь.

— Чарли… — начинает Харли.

— Нет, — перебивает Чарли, выпрямляясь. — Да пошел он. Нельзя просто взять и обесценить твои чувства.

— Меньше всего мне хочется его защищать, — напряженно говорю я. — Но он выглядел по-настоящему расстроенным из-за себя.

Харли склоняет голову набок.

— Может, он говорил правду.

Чарли фыркает.

— Или он отличный актер. Легко притвориться, что ничего не знаешь, лишь бы не отвечать за собственные поступки.

— Может быть, — соглашается Харли. — Но он и правда выглядел озадаченным тем, почему мы все настроены против него.

Она права. Я знаю, что права, и от этого становится только хуже.

Губы Харли растягиваются в медленной улыбке.

— А еще… он чертовски сексуальный папочка.

Я давлюсь пустым воздухом.

Чарли смотрит на нее.

— Харли.

— Что? — невинно спрашивает она. — Эти глаза. Борода. Угрюмый ковбойский вид.

Чарли закатывает глаза, но спорить не пытается.

— А тебе стало легче? — спрашивает она меня. — После того как он сказал, что ничего не помнит?

Я сглатываю. Горло сжимается.

— Не знаю, — признаюсь я. — Ведь это не меняет того, что я помню каждую деталь.

Слова повисают в воздухе тяжелым грузом.

— Паршиво, — тихо продолжаю я, — что помню только я. Я считала это нашим общим моментом. Возможно, он о нем сожалел, но он все равно принадлежал нам обоим. А теперь это просто… мое. Воспоминание, которое есть лишь у меня.

Харли обнимает меня, тепло и крепко. Не говоря ни слова, притягивает к себе, и я прижимаюсь щекой к ее плечу.

— Думаю, он может загладить перед тобой вину, — мягко произносит она. — Если ты дашь ему шанс.

Я слабо фыркаю.

— Ты ненормальная. Один разговор ничего не меняет.

— Не знаю, не знаю. А как насчет того, что он сказал напоследок?

Чарли оживляется.

— Что? Что он сказал?

Харли ухмыляется.

— Сделал громкое заявление.

Глаза Чарли сужаются.

— Какое еще заявление?

Харли смотрит на меня, ожидая, что я сама отвечу.

Я стону.

— Ничего.

— Не ничего, — возражает Харли, поворачиваясь к Чарли. — Он сказал, что их следующий поцелуй точно запомнит.

Губы Чарли складываются в идеальную букву «о».

— Ох, — выдыхает она.

Харли кивает.

— Да. Именно.

Мое лицо пылает.

— Все было не…

— Мне кажется, — продолжает Харли, ничуть не смутившись, — этот мужчина умеет чертовски хорошо просить прощения.

Чарли раздумывает ровно две секунды и кивает.

— Согласна.

Потом смотрит на меня сурово.

— Но если решишь позволить ему, заставь как следует постараться.

Из меня вырывается неожиданный, нервный смех. Я прячу лицо на плече Харли.

— По-моему, это ужасная идея, — бормочу я.

— Лучшие идеи всегда ужасны, — говорит Чарли и обнимает нас обеих.

Харли шевелится.

— Можно кое-что спросить?

Мы с Чарли согласно мычим.

— Вам не показалось, что Мэтти сегодня странно себя вела? Еще страннее обычного.

Я смотрю в потолок. Чарли коротко и невесело смеется.

— Она уже несколько недель такая.

Я киваю.

— Если честно, даже дольше.

Харли приподнимается на локте и переводит взгляд с одной на другую.

— Хорошо, потому что я подумала, вдруг мне просто кажется. Или я все преувеличиваю, потому что больше здесь не живу.

— Нет, — говорит Чарли. — Ты ничего не выдумываешь.

— С ней что-то не так, — добавляю я. — Не то чтобы все совсем плохо. Просто… она сама не своя.

Харли хмурится.

— В каком смысле?

Я подбираю слова.

— Она стала тише. В ней больше нет прежнего огня. Она по-прежнему все успевает, даже больше обычного, но словно держится на последних силах.

Чарли кивает.

— Улыбается, когда положено. Смеется в нужный момент. Но иногда улыбка не доходит до глаз. Будто она себя заставляет.

— Вот именно, — тихо говорит Харли.

Снова воцаряется тишина, на этот раз более тяжелая.

Голос Харли становится тише.

— Думаете, дело в Кейсоне?

Мы с Чарли переглядываемся над ее головой.

— Думаю, — осторожно произносит Чарли, — у них проблемы.

— Или скоро начнутся, — добавляю я. — Между ними явно напряжение.

Глаза Харли расширяются.

— Но им так хорошо вместе. Правда хорошо.

— Да, — соглашается Чарли. — Поэтому я ничего не понимаю.

Я поворачиваюсь на бок и обнимаю подушку.

— Мэтти об этом не говорит. А значит, все серьезно.

Харли морщится.

— О нет.

Она снова замолкает, прикусив нижнюю губу. Я почти вижу, как в ее голове крутятся шестеренки и уже рождаются планы.

Потом она решительно выпрямляется.

— Мы не можем позволить им расстаться.

Чарли моргает.

— Не уверена, что мы способны это контролировать.

— Я серьезно, — настаивает Харли. — Мне нравится счастливая Мэтти.

— Нам тоже, — говорю я.

— Мне нужна счастливая Мэтти, — продолжает Харли. — Я скоро заканчиваю университет.

Чарли смотрит на меня. Мы обе понимаем, к чему она ведет.

— И когда я вернусь домой, — невозмутимо говорит Харли, — я уговорю ее разрешить мне открыть гостевое ранчо.

Я громко смеюсь.

— Даже не мечтай.

Чарли фыркает.

— Никогда не случится.

Харли отмахивается.

— Мелочи. Пусть будущая Харли с этим разбирается. Но Мэтти скорее согласится, если будет счастлива, влюблена и окружена поддержкой. А не разваливаться на части из-за того, что ее горячий ковбой отдаляется.

Чарли склоняет голову набок, раздумывая.

— Ненавижу эту логику.

— Но она не ошибается, — говорю я.

Харли победно указывает на меня.

— Спасибо.

Чарли вздыхает.

— Даже если идея с гостевым ранчо бредовая…

— Новаторская, — поправляет Харли.

— Со всем остальным я согласна, — заканчивает Чарли. — Нельзя позволить отношениям Кейсона и Мэтти развалиться.

— Только не при нас, — торжественно говорит Харли.

Я невольно улыбаюсь.

— Нам всем нравится счастливая Мэтти.

— Обожаем счастливую Мэтти, — говорит Чарли. — На нее гораздо легче работать.

Харли энергично кивает.

— Да! И она расслабляется и веселится с сестрами.

— И спит, — добавляю я. — По-настоящему спит.

Чарли вздыхает.

— Ладно. Что будем делать? Слегка вмешаемся или устроим полномасштабную операцию?

Харли мгновенно расплывается в опасной улыбке.

— Операцию.

— Разумеется, — бормочет Чарли.

Я тихо смеюсь.

— Мы даже не знаем, в чем проблема.

— Вот поэтому нам и нужно вытащить все наружу, — говорит Харли. — Пока я не уехала в понедельник.

— То есть у нас примерно сорок восемь часов? — уточняет Чарли.

— Времени полно, — бодро отвечает Харли.

Я потираю виски.

— Нужно действовать осторожно. Мэтти ненавидит, когда ее загоняют в угол.

— Значит, не будем загонять, — говорит Харли. — Устроим ей мягкую засаду.

Губы Чарли изгибаются.

— Это взаимоисключающие понятия.

Харли ее игнорирует.

— Начнем непринужденно. Посиделки с сестрами. Может, завтра? Как у вас с расписанием?

— Свободно, но только потому, что завтра осенний фестиваль Уайлдхейвена, — напоминаю я.

— Точно. Тогда в воскресенье? На поздний завтрак? — предлагает она.

— Я могу, — говорит Чарли. — А ты, Шелл?

— Да, подстроюсь. Попросим бабушку приготовить любимое блюдо Мэтти. Французские тосты.

Харли качает головой.

— Нет. Не дома. Она просто разозлится и уйдет в комнату или кабинет. Нужно нейтральное место, где она не почувствует себя в ловушке.

— «Райз энд Шайн», — говорит Чарли. — Только «Райз энд Шайн».

— Идеально, — отвечает Харли. — Посадим ее и докопаемся до сути. Начнем с любви.

— И французских тостов, — добавляю я. — С ними она будет сговорчивее.

Чарли указывает на меня.

— Умно.

Глаза Харли сияют.

— Итак, первый этап: Мэтти.

— А второй? — спрашиваю я.

Ее улыбка становится напряженной.

— Кейсон. Кто будет разбираться с ним, если окажется, что проблема в нем?

— Ставлю на то, что проблема в Мэтти. — Чарли пожимает плечами. — Но если придется, я поговорю с ним.

Я вскидываю бровь.

— Ты не будешь бить Кейсона по яйцам.

— Буду, если заслужил, — огрызается она. — Я его люблю, но если он обидел ее, пну так сильно, что он своими яйцами подавится.

Харли падает спиной на кровать и смотрит в потолок.

— Чертовски верно.

— Все это пахнет неприятностями, — говорю я.

— Ага. Но сестры должны делать то, что должны, — заявляет Харли.

Я закрываю глаза, позволяя их теплу проникнуть внутрь. Боль этого вечера отступает. На ее место приходит уверенность: пусть дом стал тише, мне никогда не придется нести свою ношу одной.

— Ладно, — говорит Чарли, поднимаясь. — Теперь, когда мы все решили, мне пора разбудить свою лучшую ужасную идею.

Я прошлой ночью ни черта не спал.

Стоило закрыть глаза, как мысли возвращались к вечеру моего выпускного. Или пытались вернуться. Едва обрывок воспоминания начинал складываться, он растворялся в тумане и ускользал. А я оставался лежать без сна, с колотящимся сердцем и стиснутыми зубами.

Я хватаюсь за край тумбы и смотрю на себя в зеркало. Глаза налились кровью, щетина кажется темнее обычного.

— Давай же, придурок, — бормочу я.

Я крепко зажмуриваюсь и вижу лицо Шелби вчера вечером. Ее яростный, обжигающий гнев. А потом боль, которая сменила его, когда я стоял как гребаная статуя. Пока она рассказывала, что произошло между нами столько лет назад.

Я открываю глаза и зло смотрю на свое отражение.

Я и правда эгоистичный мудак. Разрушаю все, к чему прикасаюсь. Врываюсь в чужие жизни, словно бык в посудную лавку, оставляя после себя одни руины.

Вот почему мне здесь не место. И уж точно нельзя доверять мне заботу о маленьком человеке.

Мне лучше быть одному, чтобы никто, кроме меня самого, от меня не зависел.

— Пошел ты, Уэйлон Ладлоу, — рычу я своему отражению. — У тебя больше нет такого выбора. Ты достаточно долго прятался. Пора стать мужчиной и ответить за свои решения. Все исправить.

Слова эхом отражаются от стен. Я плещу в лицо водой, хватаю полотенце и растираю кожу. Потом одеваюсь. Джинсы. Фланелевая рубашка. Сапоги.

Я не могу позволить себе сдаться. Только не на глазах у дочери.

Я направляюсь к главному дому, твердо решив приготовить блинчики со своей малышкой.

Когда я захожу на кухню, Мама и Руби уже там. На них одинаковые желтые фартуки с вышитыми васильками. Обе выглядят на удивление бодрыми для столь раннего часа.

— Папочка! — визжит Руби, увидев меня. — Мы ждали тебя целую вечность!

— Целую вечность? — Я подхватываю ее на руки, прежде чем она успевает добежать. — И сколько это? Целых пять минут?

Она хихикает, когда я трусь щетиной о ее щеку, и обнимает меня за шею.

— Нет, глупенький. Дольше.

Я ставлю ее на ноги. Она хватает меня за руку и тащит к островку. Забирается на высокий стул и встает на колени, чтобы дотянуться до миски. Мама добавляет ингредиенты, а Руби с яростной сосредоточенностью мешает тесто, высунув кончик языка.

Я целую маму в щеку.

— Доброе утро.

— Доброе, сынок. — Она смотрит на меня мягко, внимательно и слишком понимающе. — Ты выглядишь уставшим. Все в порядке?

Я провожу ладонью по лицу.

— Да. Просто ночью плохо спал.

Она похлопывает меня по щеке.

— Поешь, и станет легче.

Я сажусь у островка, пока они готовят. Руби подробно комментирует каждый шаг.

— Теперь кладем яйца, — говорит она.

— С этим я могу помочь.

Я беру яйцо из миски на столешнице и разбиваю о край керамической чаши.

— Осторожно, папочка. Если скорлупа попадет в тесто, все будет испорчено.

— Учту, — серьезно отвечаю я.

К тому времени, как на обеденном столе появляется огромное блюдо с пышными блинчиками и хрустящим беконом, к нам присоединяется Папа. Он уже одет и выглядит совершенно бодрым. Руби без умолку болтает за завтраком. Рассказывает о книге, которую Мама читала ей вчера, и как дослушала до конца, не уснув.

Когда мы заканчиваем, отец вытирает рот и смотрит на Руби.

— Было очень вкусно, орешек. Спасибо.

Руби сияет.

— Сегодня вечером у церкви осенний фестиваль, — говорит Мама. — Жду, что вы оба закончите работу пораньше.

Она смотрит нам прямо в глаза.

— Никаких отговорок.

— Я единорог! — кричит Руби.

— Кто? — переспрашивает отец.

— Единорог, — повторяет она. — Нана сшила мне платье.

— Да. После обеда осталось кое-что подогнать, и оно будет готово.

Осенний фестиваль в Уайлдхейвене — большое событие. Весь город собирается на ярмарочной площади, чтобы отметить конец сезона урожая, полюбоваться осенними красками и встретить приближение зимы. Мы живем там, где ближайший сосед может находиться на ферме или ранчо в шестнадцати километрах. Поэтому дети здесь не ходят от дома к дому за сладостями, как в городах. Вместо этого на фестивале они наряжаются, играют, ловят яблоки ртом и получают бесплатные конфеты у каждого прилавка.

В детстве я обожал этот праздник. И теперь не могу дождаться, когда покажу его Руби.

Сегодня нам удалось сдержать слово и закончить пораньше. Такое почти не случается, когда нужно собрать стадо, перегнать его и поставить клейма перед переводом на зимнее пастбище. Руки приятно ноют после честной работы. Я и забыл, как сильно по этому скучал. По ритму перегона, по тому, как бригада движется единым целым. По лошадям, которые знают свою работу не хуже нас. Будто я снова становлюсь той версией себя, которую, как мне казалось, давно потерял.

Теперь я чистый, после душа, стою в холле, прислонившись к перилам, и жду торжественного появления.

Мама и Руби наверху, наряжаются на фестиваль. С самого ужина Руби буквально трясет от радостного волнения. Она почти не ела, только подпрыгивала на стуле и засыпала меня вопросами об аттракционах, конфетах, лошадях и музыкантах. Будто боится, что праздник не состоится, если постоянно не напоминать себе о нем.

Я не против.

Просто рад, что она снова стала собой.

Прошлая неделя выдалась тяжелой. Очень тяжелой. Начало занятий в детском саду всколыхнуло в ней то, о чем я даже не подозревал. Она снова начала спрашивать о маме и плакать тихо, надломленно, так, что у меня разрывалось сердце. Она часто плакала так, когда Кэнди впервые оставила ее со мной. Первая неделя была адом. Руби меня не знала. Я был всего лишь чужим мужчиной, которого ей велели называть папой. Она хотела маму. И я не мог ее винить.

Но постепенно, день за днем, она начала мне доверять. Поверила, что я никуда не уйду.

И уже давно не спрашивала о маме.

До прошлой недели.

Поэтому я сдался. Пару ночей позволял ей забираться ко мне в постель. Ее маленькие ручки обхватывали меня, будто она боялась, что я исчезну во тьме. Я даже не делал вид, что меня это беспокоит.

А теперь она снова сияет и не может усидеть на месте, словно ничего плохого никогда не случалось. Дети и правда удивительно стойкие.

На лестнице слышатся шаги.

Сверху доносится голос мамы:

— Мы готовы!

Я машинально выпрямляюсь, уже улыбаясь.

Сначала появляется мама, а следом Руби, словно сошедшая со страниц сказки. На ней нежно-розовое платье с колготками и радужной фатиновой юбкой, переливающейся на свету. За спиной съемные радужные крылышки, сзади маленький хвостик, а в волосах криво сидит ободок с рогом единорога.

Вот это зрелище.

Она идеальна.

— Ну надо же, — выдыхаю я. — Вы только посмотрите.

Руби сияет и кружится, отчего юбка разлетается вокруг нее.

— Я фея-единорог!

— Конечно, милая.

Мама смеется.

— Знал бы ты, сколько времени ушло, чтобы все это на нее надеть.

— Оно того стоило.

Через минуту приходит сообщение от отца. Он застрял на встрече с одним из партнеров по скаковым лошадям и задержится. Поэтому мама едет с нами в моем пикапе.

К тому времени, как мы подъезжаем к ярмарочной площади, там уже не протолкнуться. На стоянке выстроились пикапы, мотовездеходы и даже пара тракторов. Похоже, собрался весь город. Перед нами раскинулись арена, выставочные павильоны, зрительный зал, стоянка для домов на колесах и множество палаток с аттракционами между ними.

Развлечения найдутся для всех: игры, еда, выставки животных и гонки на газонокосилках на небольшой деревенской арене. А позднее вечером в большом павильоне заиграет группа.

Я паркуюсь в дальнем конце стоянки и помогаю Руби спуститься, следя, чтобы крылья не зацепились за детское кресло.

Мама направляется к своему прилавку. Ее женский клуб продает вещи ручной работы: стеганые одеяла, макраме, керамику, резные деревянные фигурки, свечи и мыло.

Имма Джин уже стоит за столом и раскладывает товары.

— Привет, Уэйлон. А это кто у тебя? — спрашивает Имма Джин, наклоняясь и касаясь пальцем носа Руби.

— Это я! — во весь голос заявляет Руби.

— Кто «я»?

— Руби, глупенькая.

— Вот так чудеса! Я тебя не узнала, Руби. Подумала, из леса прискакал единорог, — ахает Имма Джин.

Руби хихикает.

Покупатели начинают собираться у прилавка, и мы с Руби отправляемся искать игры и конфеты.

Следующие два часа она таскает меня от одной палатки к другой, широко распахнув глаза, пока продавцы наполняют ее сумку сладостями до краев. Потом мы оказываемся у игры с кольцами, где нужно набрасывать их на старинные стеклянные бутылки.

Я прицеливаюсь для третьего броска, когда Руби внезапно взвизгивает и бросается вправо.

— Руби…

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть Шелби и Харли Шторм. Шелби подхватывает Руби на руки так естественно, будто делала это уже тысячу раз.

Я бросаю последнее кольцо и, разумеется, промахиваюсь. Потом направляюсь к ним.

— Не везет? — спрашивает Шелби, опуская Руби на землю.

— Там все подстроено.

Харли фыркает.

— Да ладно. Дай попробую.

Она протягивает руку.

— Я уже спустил на эти игры пятьдесят долларов, — предупреждаю я.

Харли лишь вскидывает бровь и нетерпеливо шевелит пальцами. Сдавшись, я вытаскиваю из переднего кармана несколько мятых купюр и кладу десятку ей на ладонь.

Она смотрит на Руби.

— Идем, малышка. Выиграем тебе единорога под стать платью.

Руби берет ее за руку и вприпрыжку уходит вместе с ней.

Мы с Шелби внезапно остаемся вдвоем.

— Привет, — говорю я.

— Привет. Похоже, Руби уже лучше.

— Да. Быстро пришла в себя.

Я невольно скольжу по ней взглядом. Джинсовое мини-платье с завязками спереди, открывающими ложбинку между грудей, и расклешенными рукавами. Те же замшевые сапоги до колен, что были на ней вчера. Волосы свободно струятся по спине из-под ковбойской шляпы цвета ржавчины.

Она выглядит… нереально.

И пахнет жасмином.

— Хорошо проводишь время? — спрашиваю я.

— Да. Мэтти отправила нас за картофельными спиральками и жареными огурцами, пока соревнования не начались.

Через мгновение Руби прибегает обратно с плюшевым единорогом. Харли идет следом с самодовольным видом.

— Папочка! Смотри! Харви выиграла!

— Спасибо, что выставила меня неудачником, — говорю Харли.

Она ухмыляется.

— Можно пойти посмотреть конные игры? — умоляет Руби.

— Конные игры?

— Взрослые мужики скачут на лошадях ради дешевых пряжек, — объясняет Харли.

— Ну пожа-а-а-алуйста! — тянет Руби.

Я смеюсь.

— Ладно, идем.

Мы следуем за девушками. Они останавливаются у фургона с едой, делают заказ, а потом направляются к арене. На трибунах уже сидят Кейс, Мэтти, Кейб, Аксель и Ройс. Через минуту подходят Брайс и Чарли с карамельным попкорном.

Объявляют набор участников на езду на быках, и я спрашиваю Брайса, будет ли он выступать.

Аксель смеется.

— Если бы он заявился, соревнование даже не стали бы проводить. Просто отдали бы ему пряжку и избавили всех от лишних хлопот.

Ройс хлопает меня по плечу.

— Эй, хочешь выступить со мной в командной ловле бычка? Мне нужен тот, кто возьмет за задние ноги.

— Я уже много лет не брал в руки аркан, — отвечаю я.

— Это как ездить на велосипеде.

Я оглядываюсь на него.

— А Аксель?

— Я не собираюсь рисковать травмой ради дешевой пряжки и подарочного сертификата в барбекю-ресторан «Блэкис», — говорит Аксель.

Я киваю и снова смотрю на Ройса.

— А ты почему готов рисковать?

— Потому что, в отличие от некоторых, я люблю азарт и испытания, каким бы ни был приз.

Харли фыркает.

— Чушь собачья. Он просто хочет покрасоваться, потому что Элиз смотрит.

— Элиз? Элиз Васси? — спрашиваю я.

— Ага, — подтверждает Харли.

Семье Элиз принадлежит городская аптека. В школе она училась на пару классов младше меня. Ровесница Шелби.

— Это не называется «красоваться», когда у тебя настоящий талант от Бога, — парирует Ройс.

Потом снова смотрит на меня умоляюще.

— Давай, мужик. Покажем этим соплякам, как все делается.

— Давай, папочка, покажи им! — кричит Руби.

Я смотрю на нее. Все лицо вымазано кетчупом, пока она макает в него очередную длинную картофельную спираль.

Шелби говорит, что присмотрит за Руби.

И я соглашаюсь.

Остается только надеяться, что руки еще помнят, что делать.

К тому времени, как мы с Ройсом перекидываем ноги через ограду и спрыгиваем на землю, пульс у меня уже учащается.

Смешно, если подумать.

Я ловил скот арканом под дождем, в пыльную бурю и глубокой ночью, когда путь освещали лишь фары и надежда на удачу. Делал это на переполненных аренах под рев зрителей — полусонный, полупьяный, продрогший до костей. Выступал, когда на кону стояли деньги, без которых мне нечем было бы платить за жилье.

А это?

Всего лишь осенняя ярмарка с дешевыми пряжками и горсткой недоковбоев, желающих впечатлить своих девчонок.

И все равно я нервничаю.

Ройс хлопает меня по спине.

— Черт, расслабься. У тебя такой вид, будто тебя ведут на виселицу.

— Примерно так себя и чувствую, — бормочу я.

Мы направляемся к временным загонам за ареной. Запахи сена, навоза и пота сливаются во что-то до странности родное. Быки для соревнований уже выстроены в ряд — медлительные, откормленные животные, которых наверняка ни разу в жизни никто всерьез не гонял.

И почему-то от этого только хуже.

Промахнешься по дикому быку — люди поймут.

Промахнешься по такому — значит, просто старый неумеха.

Ройс садится на своего гнедого мерина, которому все происходящее явно до смерти надоело. Я забираюсь на рыжего коня, которого мне выдали, и, устраиваясь в седле, мысленно морщусь. Тело тут же напоминает обо всех причинах, по которым я перестал участвовать в соревнованиях.

Но Ройс был прав. Стоит моей заднице коснуться кожи, как мышцы сами вспоминают, что делать.

Руки точно знают каждое движение.

Такое не забывается.

Я смотрю на трибуны. Шелби стоит чуть ниже Мэтти, держа Руби на бедре. Крылья единорога покачиваются при каждом ее движении.

Руби замечает меня, визжит и показывает пальцем:

— Вон папочка!

Все вокруг начинают кричать, когда я машу своей девочке.

Шелби ловит мой взгляд и тоже слегка машет свободной рукой. На губах появляется полуулыбка. Не та притворная, которой она отвечает из вежливости, а настоящая — когда она искренне рада.

В груди что-то сжимается, но я делаю вид, будто не заметил.

Ройс подводит коня ближе.

— Готов, ковбой?

— Насколько это вообще возможно.

Он ухмыляется.

— Отлично. Пойдем надерем им задницы.

Мы занимаем места в стартовом боксе. Голос ведущего трещит из динамиков. Он представляет нас с таким восторгом, который совершенно не соответствует масштабу мероприятия.

— А следующими выступают Ройс Траст и Уэйлон Ладлоу! Что ж, друзья, давайте посмотрим, действительно ли опыт имеет значение!

Ройс наклоняется ко мне.

— Никакого давления.

Ворота со скрипом открываются.

Бычок неспешно выходит, будто у него впереди целая вечность.

На полсекунды мой мозг отключается.

А затем все возвращается.

Я собираю аркан, ощущая в ладони знакомый вес. Конь слушается малейшего движения. Ройс уходит наружу, а я захожу с другой стороны. Его петля быстро и точно взлетает в воздух и захватывает рога бычка.

— Взял! — кричит Ройс.

Я раскручиваю аркан.

Петля лежит в руке идеально. Ровно. Легко.

Она безошибочно захватывает задние ноги бычка.

Я натягиваю веревку.

Бычок спотыкается и падает, поднимая вокруг себя облако пыли.

На одно короткое мгновение все затихает.

А потом арена взрывается криками. На нас обрушивается рев, и громче всех я слышу Руби.

Я даже не замечаю, что улыбаюсь, пока Ройс не издает победный вопль и не хлопает шляпой по бедру.

— Вот это да!

Мы спешиваемся, когда секундомер останавливают. Не рекорд, но вполне достойное время. И что важнее — все сделано чисто.

Шелби спускается с Руби по трибунам и усаживает ее на верхнюю перекладину ограды. Обе улыбаются мне так, словно я только что совершил невозможное.

Черт, от этого зрелища сердце начинает колотиться о ребра. Взгляд Шелби встречается с моим, ее улыбка широка, словно само небо Вайоминга, и пространство между нами вспыхивает.

А я чувствую себя чертовым павлином.

По груди разливается тепло.

Мы с Ройсом трусцой возвращаемся к ограде и передаем лошадей.

Аксель перегибается через перила.

— Похоже, старый пес еще помнит пару трюков.

— Едва-едва, — отвечаю я.

Мы возвращаемся на трибуны. Стоит мне приблизиться, как Руби перелезает через ограду и бросается ко мне, обхватывая руками за шею.

— Папочка, ты победил!

— Пока нет, милая. Еще остались команды.

— Но ты был лучше всех-всех.

А для меня это уже лучший приз.

Шелби улыбается ей.

— Мне кажется, ты немного необъективна.

Руби пожимает плечами, понятия не имея, что значит «необъективна».

Я снова усаживаю ее Шелби на бедро. Мои руки на полсекунды задерживаются на талии Шелби дольше, чем нужно, и мы оба это замечаем.

Воздух между нами меняется.

Совсем немного.

Мы выходим с арены, возвращаемся к ее семье и садимся плечом к плечу, наблюдая за остальными командами. Я чувствую тепло ее тела даже сквозь тонкую джинсовую ткань платья. Когда Шелби поправляет Руби, ее колено касается моего, и по телу проходит электрический разряд.

Я прочищаю горло.

В итоге мы с Ройсом занимаем второе место. А лучше всех-всех выступает молодая пара, которая уже несколько лет тренируется вместе и только начинает карьеру в родео. В качестве утешительного приза нам достается подарочная карта на двадцать пять долларов в «Пирог прерий» и вежливые аплодисменты.

Когда карту вручают мне, я смеюсь и отдаю ее Ройсу.

— Держи. Сводишь Элиз на пиццу и пиво.

Мы возвращаемся к остальным.

Мэтти хлопает меня по спине.

— Неплохо, Ладлоу.

— Ничего себе. Это что, комплимент? — спрашиваю я.

Она закатывает глаза.

— Я бы высмеяла твое выступление, но тогда пришлось бы высмеять и моего кузена.

— А-а, — протягиваю я. — Теперь все встало на свои места.

Солнце уже клонится к горизонту, расчерчивая небо оранжевыми и розовыми полосами. На арене зажигаются прожекторы. Из большого праздничного павильона на другом конце ярмарки доносится музыка.

Руби зевает.

Шелби смотрит на меня.

— Кто-то уже отключается.

— Да, пожалуй, пора отвезти ее домой, — говорю я.

Я забираю Руби у нее и прижимаю к себе.

— Ты не останешься на танцы? — спрашивает Харли.

— Не-а, — отвечаю я. — Эта малышка долго не продержится. Она встала рано утром, чтобы приготовить мне блинчики перед перегоном скота.

Женщины дружно умиляются:

— О-о-о!

Я поворачиваюсь к Шелби.

— Спасибо, что присмотрела за ней. Было весело.

— С удовольствием, — отвечает она и протягивает мне сумку Руби.

Я ухожу с арены и направляюсь к торговым палаткам на поиски мамы. Оказывается, папа наконец приехал. Он стоит сбоку от палатки в костюме и галстуке и разговаривает с мэром города.

— Мы поедем домой, — шепчу я маме и киваю на Руби, которая крепко спит у меня на плече. — Ты поедешь с папой?

— Да, мы тоже скоро уезжаем, — отвечает она.

— Вы не останетесь на танцы? — спрашивает Имма Джин.

— Нет, мэм. У моего маленького единорога волшебство закончилось минут пятнадцать назад.

— Жаль. Молодым девушкам пригодились бы кавалеры, — говорит она, переводя взгляд на маму.

— Это правда, — соглашается мама. — Тебе стоит пойти и повеселиться. Мы отвезем Руби домой.

Я качаю головой.

— Она и прошлую ночь провела у вас.

— И что? Бабушке нельзя оставить внучку у себя две ночи подряд? — спрашивает Имма Джин. — Не будь жестоким и не лишай ее времени с этой милой крошкой.

— Я не лишаю. Просто…

— Никаких «просто». Отдавай ее и иди, — велит Имма Джин, протягивая руки к Руби.

Я передаю ей спящую дочь. Руби слегка шевелится, а Имма Джин целует ее в макушку и начинает покачивать.

— Я принесу автокресло, — говорю я, сдаваясь.

— Не нужно. На прошлой неделе твой отец купил по одному для моей машины и своего пикапа. У нас все готово.

Купил? А мне никто не сказал.

— А теперь беги. Иди повеселись. Увидимся утром, — говорит она.

Я целую ее в щеку и направляюсь туда, откуда доносится музыка.

Стоит мне войти в распахнутые двери павильона, как взгляд тут же начинает шарить по толпе. И останавливается на паре длинных ног под коротким джинсовым платьем.

Пойти за весельем?

Скорее уж — погнаться за штормом.

В павильоне полумрак. Лишь медовый свет гирлянд, протянутых под стропилами, льется на танцпол. Все вокруг кажется мягче, когда вечер меняется. Исчезают возбужденные дети в костюмах, наевшиеся вредной еды, и яркий свет арены. Теперь звучит певучая музыка группы «Уайлдхейвен Джанкшен», местных любимцев, выступающих на сцене.

Кейб и Брайс направляются к импровизированному бару у входа, уже споря, кто оплатит первую порцию «Ранч Уотер». Харли берет меня под руку и почти силой тащит внутрь.

— Пойдем. Найдем пару горячих ковбоев, которые покружат нас по танцполу, — говорит она с озорным блеском в глазах, пока мы протискиваемся сквозь толпу.

И она не ошибается. Кажется, сегодня все ковбои в радиусе восьмидесяти километров решили стряхнуть пыль с сапог и явиться сюда. Куда ни посмотри — джинсы, шляпы, гладко выбритые подбородки и кривые улыбки.

— Ой-ой, к нам идут, — шепчет Харли.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу Диксона. Он прислонился к правой стене и разговаривает с парой девушек. Стоит ему заметить нас, как он отталкивается от стены и уверенно направляется в нашу сторону.

Я натягиваю улыбку.

— Прекрасно, — бормочу я.

— Привет, Харли, Шелби. Я надеялся, что вы сегодня придете, — говорит Диксон, остановившись передо мной.

— Привет, Диксон. А я пока буду… вон там, — произносит Харли, неопределенно указывая в самую гущу толпы, и исчезает.

— Рада тебя видеть, — отвечаю я с отработанной вежливостью.

А потом мы просто… стоим. Музыка становится громче, люди смеются и задевают нас, проходя мимо. И никто из нас не знает, что сказать дальше. Слава богу, рядом появляется Чарли с двумя красными пластиковыми стаканчиками.

— Прости, Диксон. Я не знала, что ты здесь, — говорит она и протягивает один мне.

— Ничего страшного. Сегодня я пью только пиво, — легко отвечает он. — Потанцуете со мной?

— Пока нет, — отвечает за нас Чарли. — Сначала надо допить это.

Она взмахивает стаканчиком.

В дальнем углу Брайс и Кейб начинают сдвигать несколько высоких столиков. Чарли приглашает Диксона присоединиться к нам. Он с радостью соглашается.

В голове эхом звучат вчерашние слова Уэйлона:

— Он тебе совсем не нравится.

И это правда. Диксон милый. Красивый. В нем есть все, чего, наверное, должна хотеть такая девушка, как я. Но внутри ничего не происходит. Ни искры. Ни притяжения. Жаль. Мне хочется испытывать при виде него то же волнение, которое я ощутила, увидев Уэйлона у той дурацкой игры с кольцами.

Что со мной не так?

Уэйлон похож на лесной пожар. Жаркий, опасный, способный сжечь дотла все вокруг. А я — мотылек, летящий прямо в пламя. Я знаю, что должна держаться от него подальше.

Я иду за Чарли в дальнюю часть павильона, где парни сдвинули три высоких столика полукругом. Поверхности сплошь заставлены красными стаканчиками. Чарли сразу подходит к Брайсу, и он мгновенно обнимает ее. Кейб начинает раздавать напитки. Харли возвращается, ведя за собой высокого светловолосого ковбоя.

— Это Кевин, — объявляет она.

Кейб протягивает ему стаканчик и приветствует так, словно знает много лет.

Диксон становится ближе ко мне, продолжая разговор с Акселем о предстоящем родео в Топике. Он обнимает меня за талию, легко и тепло кладет ладонь на бедро.

И тогда я окончательно все понимаю.

Вместо того чтобы прижаться к нему и насладиться прикосновением, мне хочется отстраниться.

Я прочищаю горло.

— Извини. Я отойду в туалет.

— Тебя проводить? — спрашивает он.

— Нет, я скоро вернусь, — обещаю я.

Он улыбается и отпускает меня, тут же возвращаясь к разговору.

Может, я веду себя глупо. Мы даже ни разу не были на настоящем свидании. Я отвергаю его без всякой причины.

Я медленно пробираюсь сквозь толпу, наблюдая, как пары выходят на танцпол, когда «Уайлдхейвен Джанкшен» начинает играть медленную песню. Брайс уводит Чарли танцевать и сразу прижимает к груди. Она обнимает его за шею. Он утыкается лицом в ее волосы, крепко удерживая ладонью за спину. Любящий. Защищающий.

В груди разрастается боль. Я тоже так хочу. Хочу, чтобы меня держали так, будто на эти три с половиной минуты нежной романтической музыки я становлюсь для кого-то целым миром.

Я останавливаюсь у края танцпола и закрываю глаза, позволяя словам песни окутать меня.

— Привет, Шторми.

Его голос звучит тихо и близко, проникая прямо под кожу.

Я открываю глаза.

Уэйлон стоит передо мной, словно я действительно вызвала его из воздуха. Он так близко, что я вижу маленькую складку у уголка рта, когда он улыбается.

— Привет, — выдыхаю я, хотя физическая нагрузка тут совершенно ни при чем.

— Глубоко задумалась? — тихо спрашивает он.

— Просто заслушалась музыкой. Я думала, ты уехал.

— Планы изменились, — говорит он и смотрит в сторону столиков. — Ты сегодня с Диксоном?

— Не совсем.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Я не знала, что он придет. Когда мы приехали, он уже был здесь.

Песня становится громче, мягкая и щемящая.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает он.

Я должна отказать. Знаю, что должна. Но мое тело уже делает шаг навстречу.

Его улыбка медленная и опасная. Он берет меня за руку, и искра между нами напоминает удар молнии. Уэйлон мягко выводит меня на танцпол и кладет ладонь на талию. Мне не хочется отстраняться. Наоборот, я хочу, чтобы он прижал меня еще крепче.

Мы покачиваемся в такт музыке. Наши тела так легко подстраиваются друг под друга, что мне становится страшно.

— Это плохая идея, — шепчу я.

— Наверное, — соглашается он.

Я провожу рукой с его плеча вниз по груди. Слежу взглядом за пальцами, скользящими по пуговицам фланелевой рубашки.

— Шторми?

— Да?

— Насчет прошлой ночи…

— Давай не будем, — шепчу я. — Я была немного навеселе.

Его глаза слегка расширяются.

— Ладно, гораздо сильнее, чем немного.

— Я просто…

Песня заканчивается, и пары вокруг нас начинают покидать танцпол. Мы не сразу отпускаем друг друга. Но в конце концов я заставляю себя отступить.

— Мне нужно идти.

— Куда? — спрашивает он.

Я оглядываюсь на столики, чувствуя, как бешено колотится сердце. Диксон замечает меня и смотрит с надеждой и добротой. Внутри скручивается чувство вины.

Я снова поворачиваюсь к Уэйлону.

— Куда угодно, лишь бы не здесь.

— Хорошо, — отвечает он, кладя ладонь мне на поясницу. — Давай уйдем отсюда.

Я позволяю ему вывести меня из павильона. Сердце грохочет в груди, пока мы идем через погружающуюся во тьму ярмарочную площадь к освещенной парковке. Музыка постепенно стихает вдали. Добравшись до его пикапа, Уэйлон собирается открыть мне пассажирскую дверь. Я останавливаю его, захлопываю ее и поворачиваюсь к нему, внезапно усомнившись, стоит ли вообще садиться внутрь.

— Шторми?

Я поднимаю на него глаза. Он касается моей щеки ладонью и проводит большим пальцем по нижней губе.

— Хочешь вернуться?

Я качаю головой.

Он делает шаг вперед, и я тихо вскрикиваю, когда спиной упираюсь в холодный металл.

— Ты такая красивая, — говорит он, наклоняясь и целуя чувствительное место под ухом.

По телу пробегает дрожь.

— Чертовски красивая, — повторяет он, скользя губами по моей челюсти.

Я закрываю глаза и позволяю себе чувствовать.

Я все понимала неправильно, думаю я, когда тело вспыхивает.

Лесной пожар — это я.

А он лишь тот, кто подливает бензин в огонь.

Я поднимаю руку и провожу костяшками пальцев по ее щеке. Кожа мягкая, теплая. Наклоняюсь и едва касаюсь губами уголка ее рта, словно проверяя почву.

Она судорожно выдыхает. Слегка вздрагивает, и от этой крошечной реакции во мне просыпается зверь.

Мои пальцы медленно скользят по ее шее. Под ними учащенно бьется пульс. Она запрокидывает подбородок, даже не осознавая этого, открываясь мне.

И я целую ее.

Сначала медленно и нежно, лишь касаясь ее губ своими. Они теплые и сладкие. Когда она вздыхает, то приоткрывает их для меня. Я облизываю и покусываю ее губы, наслаждаясь вкусом. Проглатываю ее частое дыхание.

Я не тороплюсь. Просто остаюсь рядом, растягивая мгновение и позволяя ей привыкнуть к моему телу, прижатому к ее.

Потом она поднимает руки. Сначала неуверенно кладет ладони мне на грудь. Я обнимаю ее за спину и притягиваю ближе. Когда ее бедра прижимаются к моим, она судорожно вдыхает, и я углубляю поцелуй.

Я наклоняю голову, и она повторяет движение. Наши губы двигаются в унисон. Языки сплетаются, а ее руки обвивают мою шею.

Ее пальцы зарываются в мои волосы на затылке и слегка тянут. По позвоночнику прокатывается волна жара.

— Шторми, — шепчу я ей в губы.

Она тихо стонет в ответ и целует меня быстрее, голоднее. Я прижимаюсь еще ближе. Почувствовав мою твердость, она стонет.

Черт.

Я чуть ослабляю поцелуй, чтобы посмотреть на нее. Ее взгляд затуманен, губы припухли.

— Малышка, тебе нужно сесть в пикап, — говорю я у самого ее рта.

— Хорошо, — выдыхает она.

В груди что-то отпускает. Я снова наклоняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Уэйлон, — произносит она, ерзая подо мной.

— М-м-м, — отзываюсь я. — Мне нужна минута.

Она хихикает, и этот звук проходит сквозь меня, заставляя действовать. Я отступаю и распахиваю дверь. Она забирается внутрь, опускается на кожаное сиденье и закрывает глаза.

Не знаю, расслабилась она или планирует побег, но выяснять не собираюсь.

Обогнув капот и устроившись за рулем, я вспоминаю свое обещание запомнить наш следующий поцелуй. Я чертовски уверен, что этот навсегда выжжен в моей памяти.

Шелби подносит руки ко рту и дует на них, дрожа от холода. И только тогда я замечаю, насколько за последний час упала температура.

Я завожу двигатель и включаю печку на полную. Сначала на нас обрушивается поток холодного воздуха, пока салон не начинает прогреваться. Я притягиваю Шелби ближе. Она тихо ахает, когда я устраиваю ее у себя под боком.

Я включаю передачу, сдаю назад с парковки и выезжаю на темную дорогу из города.

— Куда мы едем? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами, потому что понятия не имею. Не уверен, стоит ли везти ее к себе. Но точно знаю, что пока не готов отвозить домой.

— Просто покатаемся.

Похоже, ее это устраивает, потому что она кладет голову мне на плечо. Я тихо включаю радио, и мы именно это и делаем. Едем по темным пыльным проселкам, на которых я вырос. Здесь мы с друзьями гоняли на мотоциклах, здесь я разбил свой первый пикап. Врезался в тополь и расколол ствол. Разнес и машину, и мамины нервы. А у Медвежьего Ручья, припарковавшись на обочине, впервые целовался со своей девушкой.

Я кладу ладонь ей на колено и рисую пальцем круги на голой коже внутренней стороны бедра. Она слегка ерзает, но не возражает. Вместо этого прячет лицо у меня на шее. Ее теплое дыхание касается уха. Следом нос, потом губы. Она легко проводит языком по мочке, зажимает ее зубами и тянет.

Правая рука скользит выше по ее бедру, а левая крепче сжимает руль.

В салоне внезапно становится жарко. Шелби двигает бедрами и чуть разводит ноги, приглашая меня. Я изо всех сил стараюсь смотреть на дорогу, пока пальцы лениво поднимаются по внутренней стороне ее бедра. Ее губы продолжают покусывать и посасывать мое ухо. Добравшись до узкой полоски ткани, я провожу костяшкой по шелку, и она ахает мне прямо в ухо.

— Черт, малышка. Ты такая мокрая, — шепчу я, просовывая палец под край трусиков и находя ее горячей и желающей.

— Уэйлон, — стонет она мне в ухо.

Ее ладонь обхватывает мое запястье. Я думаю, она сейчас оттолкнет мою руку. Остановит все, пока мы не зашли слишком далеко. Но вместо этого Шелби отводит ее в сторону, тянется вниз, приподнимает бедра и стаскивает промокшие трусики до сапог. А затем снова прижимается губами к моей шее.

Я едва удерживаю пикап на гравии, когда снова касаюсь ее. Горячая. Скользкая. Обнаженная. Провожу кончиком пальца по клитору, и ее бедра дергаются. Тогда я повторяю.

— Тебе нравится, малышка?

Она стонет в ответ. Я снова обвожу пальцем клитор, а затем медленно ввожу в нее два пальца. Двигаю ими внутрь и наружу, пока она судорожно выдыхает. Ее лицо отрывается от моей шеи, голова запрокидывается на сиденье. Глаза закрываются, когда я сгибаю пальцы и поворачиваю кисть. Я сразу понимаю, когда нахожу нужную точку. Ее тело дергается, она начинает всхлипывать, а мою ладонь заливает влагой.

— О боже, — тяжело дышит она.

Мне приходится бороться с желанием съехать на обочину, вытащить член из джинсов и усадить ее сверху. Вместо этого я не отрываю глаз от дороги, лишь изредка поглядывая на Шелби, пока она теряет над собой контроль. Прижимается клитором к моей ладони, пока я быстро и глубоко двигаю пальцами. Жестко насаживается на мою руку.

Я чувствую, как ее тело натягивается, а мышцы сжимаются перед самым взрывом. Ее крик с моим именем разносится по салону. Я продолжаю едва касаться ее круговыми движениями, пока не проходит последняя дрожь и она удовлетворенно не вздыхает.

Ее веки распахиваются, а глаза расширяются, когда я подношу руку ко рту. Она смотрит, как я облизываю пальцы.

— Черт, Шторми. Это было самое горячее зрелище в моей гребаной жизни.

Я хватаюсь за руль обеими руками, давлю на газ и резко разворачиваюсь.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, упираясь ладонями в приборную панель.

— Везу тебя к себе, пока не разбил еще один пикап о чертово дерево, — отвечаю я.

Что я делаю?

Это худшая идея на свете. Но заставить себя повернуть назад я не могу. Правда в том, что я этого хочу. Хочу его. Хотела еще влюбленной девчонкой.

Мне нравится считать себя сильной женщиной. Даже свирепой. Но гребаный Уэйлон Ладлоу — мой криптонит.

Все мое тело гудит от предвкушения, пока он мчится к «Айронхорсу». Проскакивает знаки «Стоп» и плюет на ограничения скорости. Мы резко сворачиваем на знакомую мне дорогу. Она ведет к домику Кейсона. Проезжаем мимо еще около километра, и впереди показывается другой дом. Чуть просторнее, с верандой по всему периметру. Уэйлон останавливается перед ним и глушит двигатель.

Несколько минут мы сидим в напряженной тишине.

— Скажи, чтобы я отвез тебя домой, и я отвезу, — произносит он, глядя прямо перед собой. — Последний шанс.

Я раздумываю над этим ровно полсекунды. Потом наклоняюсь, стягиваю трусики с лодыжек и бросаю ему на колени. Подвигаюсь к пассажирской двери и берусь за ручку.

Этого оказывается достаточно. Я еще не успеваю открыть дверь, а он уже выскакивает из машины и подхватывает меня на руки. Шляпа слетает с головы и падает на телефон, оставшийся на сиденье.

Он взбегает по ступеням, перепрыгивая через одну. Крепко держит меня одной рукой, а второй возится с ключом, пока дверь наконец не распахивается со скрипом.

Он заносит меня внутрь и ногой захлопывает дверь.

Ставит меня на ноги и включает свет. Дверь закрывается с гулким деревянным стуком. Первым меня встречает запах: чистая сосна, остывший кофе, сваренный несколько часов назад, шерсть и кожа, легкая сладость свечи на кухонной стойке. Так пахнет обжитой дом.

Лица касается прохладный воздух.

Справа расположена кухня. В центре возвышается огромный остров. Свет играет на граните с зелеными прожилками, похожими на блестящие реки нефрита и угля. Под лаконичными подвесными светильниками сверкает нержавеющая сталь. Современные четкие линии контрастируют с темным деревом табачного оттенка.

Слева раскинулась просторная, уютная гостиная. Дальнюю стену занимает массивный каменный камин, грубый и фактурный. На очаге сложены расколотые поленья. Даже без огня здесь чувствуется легкий дымный аромат горящего дуба.

Стены и потолок из сучковатой сосны наполняют комнату медовым теплом. Видны все узоры древесины, каждый сучок и изгиб. Под высоким потолком перекрещиваются массивные темные балки, придавая дому деревенское очарование.

Каблуки моих сапог стучат по темному деревянному полу, гладкому и прочному. Перед шоколадно-коричневой кожаной мебелью лежит толстый кремовый ковер. Вокруг камина стоят глубокие, уже немного потертые диваны и два удобных кресла. На спинках и подлокотниках небрежно раскинуты мягкие пледы.

И повсюду заметны маленькие признаки того, что здесь живет ребенок.

Кукла, привалившаяся к диванной подушке.

Плюшевая пони, забытая у камина.

Книжки с картинками, разбросанные по журнальному столику.

Здесь чувствуется настоящий дом. Теплый, безопасный и живой.

Уэйлон тянется ко мне, обхватывает рукой за спину и прижимает к груди. Затем заставляет пятиться, пока я не упираюсь в кухонный остров.

Его губы находят мои. Он целует меня жадно, а ладони скользят вниз и сжимают ягодицы. Потом он поднимает меня, и обнаженные бедра касаются холодного гладкого гранита. Мы пожираем друг друга губами и руками. Я сжимаю его рубашку в кулаках и вытаскиваю из джинсов. Ткань скользит по моей чувствительной коже.

Он отрывается от моих губ, пока я расстегиваю пуговицы на его фланелевой рубашке. Освободившись от нее, он пожимает плечами, и рубашка падает на пол. Я жадно разглядываю его обнаженную, точеную грудь. Отклоняюсь назад, упираюсь ладонями в столешницу и выгибаю спину. Поднимаю ноги, чтобы он расстегнул сапоги и снял их. Прежде чем выпрямиться, он целует мою щиколотку.

Его темно-синие, почти черные глаза медленно скользят по моему телу. Жар затапливает и без того раскаленную кожу, собираясь внизу живота. Уэйлон развязывает шнурок, удерживающий платье на груди, и груди выскальзывают наружу. Он целует каждый затвердевший сосок.

Меня начинает трясти от желания. Я обхватываю ногами его бедра. Он хватается за подол платья, и я поднимаю руки, позволяя стянуть его через голову и бросить на пол. Костяшки его пальцев скользят по обнаженной груди. Я цепляюсь за его плечи, впиваясь пальцами в напряженные мышцы.

— Ты чертовски красивая, — шепчет он у моей разгоряченной кожи.

Его губы спускаются по шее. Он посасывает и прикусывает кожу, медленно двигаясь ниже.

Пульсирующее внутри желание становится почти невыносимым. Прошло слишком много времени с тех пор, как мужчина прикасался ко мне вот так. И никогда прежде я не хотела никого так сильно, как сейчас хочу его.

Никогда.

Я крепче прижимаю его к себе, пока его язык исследует мои груди. Когда он зажимает сосок зубами и втягивает в рот, острая сладкая дрожь пронзает меня до самого лона. Бедра отрываются от столешницы.

— Полегче, Шторми, — бормочет он, не выпуская затвердевший сосок.

Он осторожно прикусывает сильнее, и я довольно стону. Его рука скользит между моих ног. Два пальца проходят по влажной плоти, покрываются моей смазкой, а затем начинают кружить вокруг клитора. Все это время он продолжает целовать и лизать мою грудь.

— Уэйлон, — задыхаюсь я, когда его пальцы входят в меня.

Он выпрямляется, наблюдая за моим лицом, пока я двигаюсь навстречу его ладони.

— Вот так, малышка. Снова оседлай мою руку, — приказывает он и завладевает моими губами.

Наши языки сплетаются, а его пальцы яростно входят и выходят из меня. Удовольствие пульсирует у основания позвоночника.

Я уже близко, и он это знает. Оторвавшись от моих губ, он опускается на колени. Мои руки соскальзывают с его плеч в волосы.

— Боже мой, — выдыхаю я, когда его губы смыкаются вокруг моего клитора.

— Блядь, на вкус ты словно рай, — шепчет он, прижимаясь губами к моей плоти. Потом поднимает на меня глаза. — Я никогда не пробовал ничего настолько сладкого.

Я рычу и тяну его за волосы, возвращая рот туда, где хочу его чувствовать. Меньше всего сейчас мне хочется думать о том, что он пробовал других женщин.

Он несколько раз быстро проводит по мне языком, а затем втягивает чувствительный бугорок в рот и слегка сжимает зубами.

Он повторяет это снова и снова. Подводит меня к самому краю, а потом отступает ровно настолько, чтобы не дать сорваться.

— Уэйлон, — стону я. — Хватит со мной играть.

Он ухмыляется и глубоко погружает в меня язык.

Этого достаточно. Ноги начинают дрожать, когда удовольствие накрывает меня волной. Уэйлон крепко удерживает меня и продолжает ласкать языком, пока последняя судорога не проходит сквозь тело.

— Господи, — бормочу я, ослабляя хватку в его волосах.

Он поднимается.

Я еще не успеваю отдышаться, а он уже подхватывает меня и несет к дивану.

Я падаю на спину, утопая в мягкой коже. Он даже не успевает расстегнуть ремень, как я сажусь перед ним и тянусь к пуговице на джинсах.

— Шторми, малышка, — хрипит он, пока я медленно опускаю молнию.

Он твердый и готовый. Я запускаю руку внутрь и высвобождаю его из боксеров.

Одной рукой обхватываю у основания, а другой крепко провожу по стволу. Большим пальцем растираю прозрачную каплю, собравшуюся на головке. Его член дергается в моей ладони, а дыхание сбивается, пока он наблюдает за мной.

Его расплавленный взгляд встречается с моим. Я закусываю нижнюю губу и жадно разглядываю его.

Широкую грудь и плечи. Рельефные мышцы живота. Узкие бедра. Мощные ноги. И выражение чистого наслаждения на его лице.

Его пальцы погружаются в мои волосы. Он наматывает длинные пряди на кулак, пока я облизываю головку, собирая языком солоноватый вкус.

— М-м-м, — стону я, и жар в его глазах разгорается сильнее.

Я снова провожу по нему языком. Несколько раз обвожу набухшую головку, затем открываю рот и принимаю его глубоко.

Пальцы крепко обхватывают член, а его кулак удерживает мою голову на месте. Он подается бедрами вперед и входит так глубоко, как только может. Я давлюсь и закашливаюсь, когда он упирается в горло.

— Блядь, малышка, ты такая красивая с моим членом во рту.

Я начинаю сосать по-настоящему, пока он медленно двигается у меня во рту.

Свободной рукой он гладит мою челюсть, постепенно находя нужный ритм. Я цепляюсь за заднюю поверхность его бедра. Расслабляю челюсть и принимаю его настолько глубоко, насколько могу. Он рычит, когда я отпускаю ствол и перекатываю его яйца в ладони. Его движения становятся быстрее.

Приближаясь к разрядке, он болезненно тянет меня за волосы.

— Шторми, я сейчас кончу, — предупреждает он, пытаясь отстраниться.

Но я сильнее сжимаю его бедро и продолжаю двигаться на его наливающемся члене. Наслаждаюсь каждым сантиметром.

Его дыхание учащается. Спина выгибается, когда сперма попадает мне на язык. Я проглатываю все до последней капли.

— Блядь, ты невероятная.

Его обмякший член выскальзывает из моих губ. Низкий голос окутывает меня, и я поднимаю голову. Он не сводит с меня глаз. В его взгляде столько силы и неприкрытой страсти, что сердце начинает колотиться неровно.

Его рука соскальзывает с моих волос на затылок. Он наклоняется и завладевает моими губами. Целует медленно и нежно, одновременно подхватывая меня на руки. Я обнимаю его за шею и крепко держусь, пока он несет меня по коридору.

Я укладываю ее на кровать и смотрю, как она вытягивает руки над головой и потягивается всем телом. Словно довольная кошечка.

Она восхитительна.

Я стягиваю джинсы и бросаю их на кресло у кровати, следом отправляю носки. Потом забираюсь к ней.

Провожу пальцем вниз по ее груди и наблюдаю, как кожа от головы до пят покрывается мурашками, а сливочная белизна заливается румянцем.

— Чертовски красивая, — бормочу я.

Я нависаю над ней и обхватываю ладонью щеку. Ее огромные льдисто-голубые глаза смотрят на меня из-под длинных ресниц. Я быстро целую ее в губы.

Устраиваюсь между ее разведенных бедер и снова припадаю к ее рту. Целую глубоко и медленно, упиваясь ею, пока с губ не срываются отчаянные тихие стоны.

Прерывая поцелуй, она стонет мое имя, выгибается и прижимается ко мне всем телом.

— Какая нетерпеливая, — шепчу я, прикусывая кожу у основания ее шеи. — Расслабься, малышка. У нас впереди вся ночь.

Я неторопливо спускаюсь поцелуями по ее телу. Глажу и ласкаю каждый открытый участок кожи, пока она снова не начинает хныкать и извиваться.

Добравшись до бедер, я мягко развожу их и вижу, что она уже мокрая и готовая. На этот раз я не тороплюсь и вдоволь любуюсь ею. Наслаждаюсь тем, как она реагирует на мои прикосновения.

Провожу кончиком пальца по ее влажной плоти, собираю смазку и подношу палец к губам. Стону, когда ее вкус касается языка.

В ее глазах горит желание. Она приподнимает голову, чтобы наблюдать за мной.

Я раскрываю ее пальцами, и мой язык начинает исследовать горячую плоть.

Стоит губам сомкнуться вокруг напряженного бугорка, как она задыхается и произносит мое имя. Когда я слегка прикусываю клитор, ее бедра дергаются в моих руках.

Я продолжаю ласкать ее языком, одновременно ввожу палец в скользкий вход и начинаю сгибать его внутри. Я уже узнаю ее тело и понимаю, что ей нужно.

Не спеша, я довожу ее до безумия губами, языком и руками. Она тяжело дышит и мечется, когда я ослабляю нажим. Дразню ее, снова и снова подводя к самому краю и отступая.

Ее пальцы путаются в моих волосах. Она пытается удержать меня на месте, приподнимает бедра и трется о мой язык, пока не начинает дрожать.

Я поднимаю голову.

— Полегче, малышка. Я еще не закончил наслаждаться этой красивой киской.

— Уэйлон, пожалуйста, — вскрикивает она.

Я посмеиваюсь и снова прижимаюсь к ней ртом. Не отводя взгляда, добавляю второй палец, и она взрывается.

Она без конца повторяет мое имя, пока оргазм проносится сквозь нее.

Пока она лежит, пытаясь отдышаться и прийти в себя, я отрываюсь от кровати.

Тянусь к тумбочке и открываю ящик. Она приподнимается на локте. Ее глаза полыхают желанием, когда я возвращаюсь с фольгированной упаковкой в пальцах.

Я разрываю обертку зубами. Она неотрывно смотрит, как я раскатываю латекс по возбужденному члену. Потом снова нависаю над ней и завладеваю ее губами.

— Готова к третьему оргазму? — спрашиваю у самого ее рта.

Она бормочет что-то о том, что я самодовольный засранец, пока я приставляю головку ко входу. Одним быстрым движением бедер вхожу в нее, заполняя целиком.

Ее недовольство тут же исчезает, и она стонет:

— Да-а-а.

Я тянусь назад, хватаю ее левую ногу и закидываю себе на бедро. Теперь могу двигаться глубже и быстрее, уткнувшись лицом в ее шею.

Ее пальцы сжимают простыни по бокам. Она запрокидывает голову, когда я скольжу губами по открывшемуся горлу. Нежные поцелуи резко контрастируют с тем, как безжалостно я вколачиваюсь в ее тесный жар.

Дыхание становится коротким и рваным. Я пытаюсь продержаться, но чувствую, как сжимаются яйца, а у основания позвоночника закручивается напряжение. Ноги Шелби обхватывают мою талию, и она приподнимает бедра навстречу каждому движению.

— Блядь, как же хорошо, малышка. Такая горячая и тесная, — выдыхаю я, когда ее мышцы сжимаются вокруг наливающегося члена.

Я впиваюсь пальцами в ее бедра. Она обнимает меня, проводит ногтями по спине до ягодиц и крепко держится. Я приподнимаюсь и просовываю руку между нашими телами, попадая точно в нужное место. Ее начинает сотрясать, из горла вырывается низкий крик, и я теряю контроль. Мои губы впиваются в ее рот, пока разрядка взрывается внутри. Я двигаюсь, продлевая удовольствие, пока не падаю на нее.

Мы лежим, сплетясь друг с другом. Ее пальцы лениво перебирают влажные волосы у меня на затылке, пока пульс не успокаивается, а пот на коже не остывает. Потом я отстраняюсь и встаю. Снимаю презерватив, завязываю конец узлом и иду в ванную.

Возвращаюсь с теплой салфеткой, осторожно вытираю ее, потом ложусь рядом и натягиваю на нас простыню. Она прижимается к моему боку.

Кладет голову мне на грудь, и я глубоко вдыхаю.

— Ты пахнешь жасмином.

— Это мой шампунь, — бормочет она.

Я оборачиваю вокруг пальца длинную светлую прядь и подношу ее к носу.

— Этот запах сводит с ума.

Она довольно мычит и прижимается еще ближе. Через несколько минут крепко засыпает.

Я лежу без сна, обнимая ее, пока она тихо посапывает у меня на груди. И думаю о том, что совсем не так представлял себе конец этого дня.

Я просыпаюсь, укутанная в теплое толстое темно-синее одеяло и чужой запах.

Полсекунды я не понимаю, где нахожусь. Надо мной не белый потолок, а медовое дерево с массивными балками. Подушка пахнет мылом, пряностями и мужчиной. Щека прижата к матрасу, слишком дорогому и слишком огромному, чтобы быть моим.

Потом я понимаю, что не так.

Это кровать Уэйлона.

Я распахиваю глаза, и паника бьет прямо под дых.

Нет. Нет-нет-нет.

Я резко поворачиваюсь, запутываясь ногами в простынях. Место, где лежал он, теперь пустое и холодное. Сердце начинает колотиться.

Который час? Где мое платье? Телефон? Он уже ушел?

Я резко сажусь, и комната на секунду плывет перед глазами.

Так, Шелби. Дыши.

Я оглядываюсь. Лежу на огромной кровати с массивной рамой и изголовьем из бревен. Все грубое, тяжелое, будто дерево срубили прямо за окном и сразу превратили в мебель. На талии лежит смятое темно-синее одеяло.

По обе стороны кровати стоят тумбочки из темного дерева. У дальней стены — такой же комод. В углу возле шкафа стоит кожаное кресло. На подлокотник брошена джинсовая куртка с шерстяной подкладкой. Огромное панорамное окно занимает почти всю стену и выходит на лес из высоких сосен.

Между стволами пробивается солнечный свет.

Уже утро.

Желудок скручивает.

Я замечаю будильник на тумбочке с другой стороны кровати и перегибаюсь через матрас, чтобы разглядеть цифры. Девять ноль две.

Девять.

Боже мой, девять.

Я так резко втягиваю воздух, что грудь пронзает боль. Дома наверняка уже заметили мое отсутствие.

О нет. Вчера я ушла с ярмарки, даже никому ничего не сказав.

Я закрываю лицо руками.

О чем я только думала?

Ты не думала. По крайней мере головой.

Я отбрасываю одеяло и опускаю ноги на пол как раз в тот момент, когда открывается дверь ванной.

Выходит Уэйлон.

Он только что принял душ. Волосы еще влажные и слегка завиваются на концах. На груди блестят капли воды. Мой взгляд скользит вниз по его торсу к полотенцу, обернутому вокруг бедер.

Черт.

— Доброе утро, — произносит он низким, теплым голосом.

Он разворачивает полотенце и вытирает им голову и лицо.

Боже. Я сижу в полной тишине, пока он как ни в чем не бывало одевается. Боксеры. Джинсы. Серая кофта. Черные носки. Он выглядит… расслабленным. Будто это самое обычное утро.

Я не успеваю ничего сказать, как он наклоняется и мягко целует меня в губы.

Я замираю.

Не потому, что не хочу его целовать. Просто в ту же секунду все обрушивается на меня разом.

Его руки.

Его губы.

Как он произносил мое имя и называл меня красивой.

Кожу обдает жаром. Живот снова переворачивается, но теперь по совершенно другой причине. Я сижу неподвижно, широко распахнув глаза, с бешено колотящимся сердцем. Он отстраняется с легкой улыбкой, словно не замечает, что у меня началась настоящая паническая атака.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Да, — хриплю я.

Полная ложь.

Он смотрит на часы.

— Мне пора на ранчо. Не хотел так долго спать. — Он кивает на окно. — Вчера забыл поставить будильник. Когда проснулся, солнце уже всходило.

Мозг до сих пор пытается осмыслить происходящее.

— Сейчас… девять.

— Ага. Ты крепко спала. — Он слегка улыбается, будто находит это милым. — Не хотел тебя будить.

Я ничего милого в этом не вижу.

— Мне нужно было быть дома, — выпаливаю я. — Несколько часов назад.

Он совершенно спокойно кивает.

— Я тебя отвезу. Заедем к вам по дороге.

В голове тут же возникает картина: Уэйлон подъезжает к дому семьи Шторм, а мои сестры и кузены глазеют из всех окон. Бабушка, разумеется, тоже наблюдает, но делает вид, будто ничего не замечает. Все это разворачивается в замедленном темпе, как черно-белый фильм ужасов.

Я так быстро мотаю головой, что начинает кружиться.

— Нет. Нет, все нормально. Я… попрошу кого-нибудь меня забрать.

Он приподнимает брови, но настаивать не пытается.

— Уверена?

— Да. Абсолютно.

— Ладно. — Он берет телефон и ключи с комода. — Кофе в кофейнике на кухне. Кружки в шкафчике над ним. Позвоню позже.

— Ага, — отвечаю я, до сих пор почти не дыша.

Он быстро подмигивает и выходит, будто все происходящее совершенно нормально.

Дверь за ним тихо закрывается.

Несколько секунд я просто сижу и смотрю на древесный узор дверной рамы, пытаясь успокоить сердце. Кожа до сих пор горит в тех местах, где он меня касался. Комната все еще пахнет его мылом.

Так. Соберись, Шелби.

Я выскальзываю из кровати и босиком иду по коридору в гостиную. Мое платье, шляпа и сапоги аккуратно сложены на маленьком столике у входной двери. Телефон лежит там же.

Должно быть, он принес все сюда.

Я беру телефон.

Экран вспыхивает, показывая, кажется, сотню уведомлений.

Пропущенные звонки.

Сообщения.

Голосовые сообщения.

От Чарли.

От Харли.

От Мэтти.

От Кейба.

От бабушки.

Вот дерьмо.

Я даже не открываю их. Не могу. И так прекрасно знаю, что там написано.

Ты где?

С тобой все в порядке?

Что-то случилось?

Тебе лучше быть живой.

Я сразу открываю контакт Кейба и нажимаю кнопку вызова.

Он отвечает после второго гудка.

— Шелби, — произносит он, и в голосе отчетливо слышится облегчение. — Где, черт возьми, ты была?

— Со мной все хорошо, — быстро отвечаю я. — Я просто… можешь за мной приехать?

Пауза.

— Ты где?

Я закрываю глаза.

— У Уэйлона.

Снова пауза. На этот раз дольше.

— О-о, — медленно тянет он. — Ну, это многое объясняет.

— Пожалуйста, никому не говори, — умоляю я.

— Ничего не обещаю, — отвечает он, но я слышу улыбку в его голосе. — Куда ехать?

Я объясняю дорогу и завершаю вызов. Прислоняюсь спиной к двери, прижимая телефон к груди.

Глубоко вдыхаю, затем быстро одеваюсь. А мысли уже несутся вперед, к неизбежным последствиям.

Прошлая ночь была… какой?

Понятия не имею. Но лучше разобраться с этим поскорее. Потому что, как только я войду в дом на ранчо «Уайлдхейвен Шторм», на меня обрушатся вопросы.

Я вскакиваю с кресла-качалки у двери на веранде Уэйлона, едва слышу хруст гравия под колесами Кейба. Платье помято, волосы спутались в колтун, а от меня несет сексом и унижением. В таком виде я совершаю позорное шествие к дороге.

И даже не могу сделать вид, будто была пьяной дурой.

Я была абсолютно трезва.

Пикап Кейба замедляется и останавливается у обочины. Я забираюсь внутрь. Он навалился на руль, скрестив руки, а на губах играет ухмылка. Такая, которая ясно говорит: вести себя по-взрослому он не собирается.

— Ой, заткнись, — говорю я и хлопаю дверью сильнее, чем нужно, хотя он еще не произнес ни слова.

Он тут же громко смеется. Тепло, от души и до ужаса противно. Я рычу себе под нос.

— И тебе доброе утро, Шелл, — отвечает он, продолжая ухмыляться, и включает передачу.

— Ну-у-у, — протягивает он, — тяжелая ночка?

Я прожигаю его взглядом.

— Еще одно слово, и я открою дверь и выкачусь на дорогу.

— Я вообще ничего не сказал, — невинно возражает он.

От домика Уэйлона до «Уайлдхейвен Шторм» ехать недолго, но дорога тянется целую вечность. Я смотрю в окно на знакомые пастбища. Утренний свет окрашивает поля золотом. Изо всех сил стараюсь не думать о том, как вчера ощущались на моем теле руки Уэйлона. Или о том, как естественно он поцеловал меня этим утром.

Разумеется, у меня ничего не получается.

Кейб то и дело косится на меня, будто ждет, когда я взорвусь.

Наконец я не выдерживаю.

— Что?

— Ничего, — слишком жизнерадостно отвечает он. — Просто приятно видеть, что ты… развлекаешься.

— Ненавижу тебя.

— И я тебя люблю.

Когда мы останавливаемся перед домом, я не спешу выходить. Старый большой фермерский дом возвышается впереди. Он полон сестер, которые обязательно разорвут меня на куски.

Кейб глушит двигатель и поворачивается ко мне.

— Заходить будешь?

Я кривлюсь.

— Готовлюсь к допросу.

Он хмурится.

— Чьему?

— Мэтти, Чарли и Харли. Само собой. — Я одергиваю подол платья, которое совсем не помогает скрыть случившееся. — Они одного взгляда на меня хватит.

Кейб фыркает.

— Они уже уехали.

Я моргаю.

— Что?

— Ага. Что-то говорили про поздний завтрак. Французские тосты. «Мимозы». — Он пожимает плечами. — Звучало очень важно.

— Вот черт, — стону я. — Наш поздний завтрак.

Я совершенно забыла. Конечно забыла. Похоже, мой мозг окончательно отключился где-то между ярмаркой и спальней Уэйлона.

Облегчение и паника одновременно обрушиваются на меня. С одной стороны, слава богу. У меня хотя бы будет время принять душ и переодеться. С другой — никакой защиты у меня не останется. Только я и бабушка, если она дома. А я совершенно не готова сейчас встретиться с острым, всезнающим взглядом Эвелин Шторм.

Я распахиваю дверь.

— Ладно, иду. Если бабушка спросит, я умерла.

— Она в церкви, — кричит Кейб мне вслед.

Я замираю, наполовину выбравшись из машины.

— Правда?

— Ага. Дедушка и дядя Альберт тоже.

Слава богу.

— Спасибо, что подвез, Кейб. Правда. Я очень благодарна, что ты приехал за мной.

После этого я бегу к входной двери.

Даже не оборачиваюсь. Только слышу, как смех Кейба преследует меня до самого дома.

Внутри тихо. Благословенно тихо. Солнечные лучи падают на прихожую. Все вокруг мирно и привычно. Я сразу расслабляюсь.

Ничего страшного. Я взрослая. Взрослые могут ночевать где угодно. Я никому не обязана ничего объяснять.

Только обязана.

Я не позвонила и не предупредила, что не вернусь домой. Значит, они волновались.

Я крадусь вверх по лестнице, хотя услышать меня совершенно некому, и сразу направляюсь в ванную. Стягиваю платье, морщась при мысли, что на мне нет трусиков. Утром я так и не смогла их найти. Бросаю платье кучей на пол. Увидев отражение в зеркале, стону.

Тушь размазана. Волосы спутаны. Губы слегка припухли.

Я включаю душ и становлюсь под горячие струи. Вода сильно бьет по коже. Я тру себя усерднее, чем нужно, пока память снова и снова подбрасывает яркие, нежелательные картины прошлой ночи.

Как он произносил мое имя. Как смотрел на меня, будто я была чем-то драгоценным.

Я прислоняюсь лбом к прохладной плитке. Вода стекает по лицу. Из всех мужчин на свете почему именно он? Почему не Диксон? Или буквально любой другой мужчина в Уайлдхейвене?

К моменту, когда я заканчиваю мыться, кожа порозовела, а нервы немного успокоились.

Я быстро вытираюсь, хватаю чистую одежду и одеваюсь, словно соревнуюсь со временем. Джинсы. Мягкий свитер. Сапоги. Быстро заплетаю волосы и натягиваю обувь.

Спустившись вниз, я почти добираюсь до кухни, когда знакомый голос заставляет меня застыть.

— Ну что ж, — говорит бабушка, стоя у кухонной двери с чашкой кофе, — приятно видеть, что ты жива.

Я замираю.

Конечно, она дома. Разумеется.

— Доброе утро, — слабо произношу я.

Ее проницательный взгляд скользит по мне. Волосы. Одежда. Лицо.

— Выглядишь… свежей, как маргаритка.

— Душ, — слишком поспешно отвечаю я. — Горячая вода.

— Угу. — Она отпивает кофе.

— Прости, что не позвонила, бабушка.

Она пожимает плечами.

— Ничего страшного. Сегодня в церкви я сидела с Иммой Джин. Она сказала, что, кажется, видела, как ты уходила с ярмарки.

— Видела?

Одна ее бровь едва заметно приподнимается.

— Видела.

Я чуть не проглатываю язык.

— Я… что?

Открываю рот и снова закрываю. Бессмысленно. Эвелин Шторм не стала бы Эвелин Шторм, если бы хоть что-нибудь упускала.

— Ничего не было.

— Что ж, — мягко говорит она, — надеюсь, это неправда. А я просто рада, что с тобой все хорошо.

Я смотрю в пол, пылая щеками.

— Все хорошо.

Она слегка улыбается. Понимающе.

— Вот и славно.

И все. Ни нотаций. Ни осуждения. Ничего.

Я едва не плачу.

Дрожащими руками достаю из шкафчика дорожную кружку и наливаю кофе.

— Я еду к девочкам в «Райз энд Шайн». Хочешь со мной?

— Нет, езжай. А я приготовлю обед твоему дедушке и Альберту.

Я целую ее в щеку, стараясь вести себя так, будто весь мой мир не перевернулся.

Потому что прошлой ночью кое-что произошло.

И в глубине души я это знаю.

Я толкаю дверь кафе «Райз энд Шайн», и меня окутывает теплый сладкий аромат сиропа, эспрессо и жареного теста. Обычно он вызывает у меня улыбку.

Но сегодня от него к горлу подкатывает тошнота.

Я оглядываю кафе и сразу замечаю самый большой стол в дальнем углу. Все три мои сестры уже сидят там.

Стоит мне войти, как все девчонки Шторм впиваются в меня взглядами.

Имма Джин тоже.

Она стоит за стойкой, уперев руки в бока, и улыбается так широко, будто перед ней весь Вайоминг. От этой женщины не спрячешься. Никогда не получалось.

— Вот черт, — бормочу я себе под нос.

— Мне нужна мимоза! — кричу я, направляясь к столу. — Огромная.

Имма Джин громко и радостно смеется.

— И тебе доброе утро, Шелби!

Девочки молчат. Они лишь смотрят, как я подхожу. Три долгие, напряженные секунды.

А потом все начинают говорить одновременно.

— Куда ты пропала?

— Почему не отвечала на звонки?

— Ты хоть понимаешь, как мы волновались?

— Мы думали, ты лежишь мертвая в какой-нибудь канаве!

— Мы ездили по всем дорогам и искали тебя, Шелл.

Я останавливаюсь у края стола и поднимаю руки, словно сдаюсь расстрельной команде.

— Ладно, ладно, ладно. Просто… помолчите все хотя бы секунду, и я отвечу…

Они не замолкают.

Чарли подается вперед, пристально глядя на меня. Харли выглядит одновременно рассерженной и развеселенной. Лицо Мэтти напряжено от беспокойства, а пальцы сцеплены на столе.

— Мы проверили твою комнату!

— Твоя машина стояла во дворе!

— Мы звонили в больницу!

Наконец я не выдерживаю.

— Вообще-то мы собрались вмешаться в жизнь Мэтти, а не мою!

Я выкрикиваю это так громко, что половина кафе замолкает.

Вот теперь срабатывает.

Все трое застывают, допрос прекращается, а глаза Мэтти округляются.

— Вмешаться в мою жизнь? — растерянно спрашивает она.

Чарли даже не смотрит на нее. Ее взгляд по-прежнему прикован ко мне.

— Отличный способ перевести стрелки, Шелби. Но не думай, что так легко отделалась. Мы еще к тебе вернемся.

Я сдуваюсь и опускаюсь на свободный стул рядом с Харли.

— Ладно.

Прекрасно. Именно этого и не хватало нашему завтраку. Двойной программы.

Имма Джин словно по волшебству появляется рядом с высоким бокалом оранжево-золотого счастья и ставит его передо мной.

— Мимоза, — весело объявляет она. — Огромная, как заказывали.

Следом она приносит блюдо, которое едва помещается на столе. На нем высокой стопкой лежат толстые ломтики французских тостов, присыпанные сахарной пудрой.

Мой живот урчит так громко, что Харли фыркает.

Имма Джин подмигивает мне и уплывает прочь.

Я хватаю вилку и накалываю тост, словно больше никогда не увижу еды.

— Продолжайте, — говорю я с набитым ртом и описываю вилкой небольшой круг. — Пока пропускаем мою часть, помните?

Чарли поворачивается к Мэтти, мгновенно становясь серьезной.

— Мы заметили, что в последнее время между тобой и Кейсоном возникло некоторое… напряжение.

Мэтти вскидывает голову.

— Что?

— Ты стала с ним резкой и раздражительной, — говорит Чарли. — И ушла раньше с нашего девичника.

— Что бы ни происходило, это уже влияет даже на работу, — добавляю я. — Ты несколько недель пропускаешь совещания и уходишь раньше.

Мэтти переводит взгляд с одной на другую, словно ее поймали с рукой в банке печенья.

— Ничего подобного.

— Даже я заметила, — говорит Харли. — А я дома всего пять минут.

Чарли тянется через стол и накрывает ладонью руку Мэтти.

— Мы просто хотим, чтобы ты знала: мы на твоей стороне. И всегда выслушаем, если захочешь поговорить.

— Или надерем Кейсону задницу, — бодро добавляет Харли.

Глаза Мэтти наполняются слезами.

О нет.

Я придвигаю стул ближе, повинуясь инстинкту.

— Эй, — мягко говорю я. — Все хорошо.

Она плотно сжимает губы, пытаясь не расплакаться, и это хуже всего. Мэтти никогда не плачет при людях. Только если случилось нечто действительно серьезное.

— Девочки, — начинает она дрожащими губами, — я хотела еще немного оставить это при себе.

— Необязательно, — ласково говорит Чарли. — Мы рядом.

Мэтти делает вдох, а на выдохе ее всю сотрясает.

— Мы с Кейсоном не ссоримся. — Ее голос ломается. — У нас будет ребенок.

На мгновение за столом воцаряется тишина. Пространство заполняют звон посуды и тихий гул голосов в кафе.

— Боже мой, Мэтти! — вскрикиваю я.

Она смотрит на меня сквозь слезы.

— Я стану тетей?

— Какой срок? — спрашивает Чарли.

Мэтти переводит на нее взгляд.

— Около восьми недель.

— Восемь недель, — повторяю я. — Значит, рожать в мае?

Мэтти кивает и разражается рыданиями.

— Так, — говорю я, обнимая ее за плечи. — Мы этому не рады?

— Рады. Просто свадьба была назначена на конец апреля, а я буду размером с амбар.

Харли фыркает.

— Какая разница?

— Для меня есть разница. Я хотела надеть мамино платье, — всхлипывает Мэтти. — А еще твой выпускной. Я не смогу приехать.

— Во-первых, — говорю я, — ты все равно можешь надеть мамино платье. Уверена, миссис Белл сумеет его расширить или добавить ткани.

Миссис Белл владеет магазином «Карманы и складки» в центре города. Она берется за все швейные работы, с которыми не справляются бабушка Эвелин и ее старинная машинка «Зингер».

— И какая разница, если ты не попадешь на выпускной? Это всего один день, — говорит Харли.

— Один важный день, — возражает Мэтти. — Я хочу увидеть, как ты выходишь на сцену.

— Ну так в этом и прелесть современных технологий. Мы позвоним тебе по видеосвязи, и ты посмотришь все в прямом эфире. Будто сама сидишь в зале, — говорю я.

Она шмыгает носом.

— Это не то же самое. И я не хочу сильно переделывать мамино платье. Вдруг кто-нибудь из вас однажды захочет его надеть?

Чарли отмахивается.

— Не переживай. Если Брайс сделает мне предложение, мое платье мечты сошьют на заказ. Но я хотела бы надеть мамину фату.

Я пожимаю плечами.

— Кто сказал, что я вообще когда-нибудь выйду замуж? А если выйду, то хочу мамино жемчужное ожерелье.

— А я возьму ее обручальное кольцо, — говорит Харли. — Так что забирай платье и переделывай, чтобы оно идеально на тебе сидело. И, честно говоря, племянница или племянник — лучший подарок на выпускной, о котором я только могла мечтать.

— Вы уверены? — спрашивает Мэтти.

— Абсолютно, — хором отвечаем мы.

Имма Джин снова появляется с бокалом апельсинового сока. Она тянется к нетронутой мимозе Мэтти.

— Я просто заменю ее, милая.

Ее голос дрожит от чувств.

— Спасибо, Имма Джин.

— Я так за тебя рада, дорогая. Мириам была бы вне себя от счастья, — шепчет она, обхватив лицо Мэтти ладонями.

— Только ничего не говори бабушке и папе, — просит ее Мэтти. — Мы хотели подождать, пока срок станет побольше. Но, похоже, придется рассказать им сегодня вечером.

— Я могила.

Мы тихо смеемся, и напряжение немного ослабевает.

— Ну да.

Чарли переводит взгляд на меня.

— Ладно, теперь твоя очередь.

Я давлюсь мимозой.

— Что?

— Мы обещали вернуться к тебе, — с хищной улыбкой напоминает Харли. — Помнишь?

Мэтти смотрит на меня. Ее глаза уже сухие, а лицо серьезное.

— Куда ты пропала вчера вечером, Шелби?

Я медлю.

Всего секунду.

Но этого хватает.

— Кажется, я могу догадаться, — говорит Харли. — Я видела, как вы танцевали.

— Я…

— Танцевала с кем? — спрашивает Чарли.

Мэтти нетерпеливо смотрит на меня.

— Я, эм… возможно, ушла кое с кем.

— Это мы уже поняли. С кем? — спрашивает она.

— С Уэйлоном, — бормочу я себе под нос.

— Я так и знала, — самодовольно заявляет Харли.

— Ты просто исчезла и оставила нас за столом с Диксоном, — говорит Чарли.

Я закрываю лицо руками.

— Знаю. Простите.

— О чем ты вообще думала? — спрашивает Мэтти.

— Очевидно, ни о чем.

Чарли откидывается на спинку стула, теперь уже широко улыбаясь.

— Ну, надеюсь, ты хотя бы хорошо провела время.

Я выглядываю из-за ладоней.

— Возможно.

Она выгибает бровь.

— Ладно. Определенно.

Мэтти шумно выдыхает.

— Нам понадобится еще французских тостов.

— И подробности, — добавляет Чарли.

— И мимозы, — говорит Харли, поднимая пустой бокал. — Имма Джин, неси еще.

Когда я въезжаю на территорию «Айронхорса», солнце уже поднялось.

Я глушу двигатель старого пикапа и еще полсекунды сижу на месте, проводя ладонью по лицу.

Я выбираюсь из машины. Дарби уже ждет меня, скрестив руки на груди и жуя соломинку. Глаза у него прищурены.

— Ты опоздал.

— Знаю.

Он внимательно смотрит на меня.

— Заболел?

— Нет.

— Пикап сломался?

— Нет.

Прошлой ночью я почти не спал, потому что одна ковбойша не давала мне уснуть до самого утра. Не то чтобы я жаловался.

Но Дарби я об этом не рассказываю.

— Просто забыл поставить будильник.

С первого рабочего дня я приезжал сюда еще до рассвета. Брал самые длинные смены. Самую тяжелую работу. Все, за что никто другой не хотел браться. Не потому, что пытался кого-то впечатлить. Просто это место и эта работа помогают мне чувствовать, что я не живу здесь даром.

— Не превращай это в привычку, — наконец говорит он.

— Не превращу.

Он кивает в сторону конюшни.

— Пора выезжать. Последнее стадо нужно перегнать на юг, пока погода не испортилась.

— Испортилась?

— Ага. На этой неделе обещают снег. Может выпасть пятнадцать сантиметров. А может — почти метр. Нужно быть готовыми ко всему.

Я киваю и направляюсь к стойлу Блэкджека. Увидев меня, он тихо фыркает. Темные глаза поблескивают, и я, как всегда, глажу его по шее.

Я присвоил себе этого вороного мерина. Когда-то он считался конем Кейсона, пока тот не купил нового жеребца, Полуночного шторма.

— Привет, парень, — бормочу я. — Готов поработать?

Я быстро чищу его и седлаю. Седло. Подпруга. Уздечка. Все становится на свои места, как и должно.

В отличие от мыслей в моей голове.

На пастбищах небо уже выглядит иначе. Синева стала резче. Воздух кусается. Приближение зимы ощущается так же ясно, как надвигающаяся буря.

Мы скачем догонять остальных. Копыта глухо бьют по промерзшей земле. Вскоре впереди появляется стадо — медленно движущаяся масса коричневых и черных тел. Мы расходимся веером и гоним скот долгим путем на юг, к низине и более надежному укрытию.

Тяжелая, честная работа. Обычно она помогает мне прочистить голову.

Но не сегодня.

Стоит замедлиться, и мысли тут же возвращаются к Шелби. К тому, как она выглядела утром, свернувшись калачиком в моей постели. К тому, как ощущалась в моих объятиях прошлой ночью.

Я качаю головой, посылаю Блэкджека вперед и сосредотачиваюсь на работе.

Весь день мы сооружаем ветрозащитные ограждения из старых секций забора и тюков сена. На тракторе развозим дополнительные корма. За заслонами укладываем толстый слой соломы и кукурузных стеблей, чтобы у скота был хоть какой-то шанс пережить снегопад.

К середине дня плечи горят, а ладони стерты. К закату я почти не чувствую пальцев на ногах.

Мы не останавливаемся еще долго после того, как солнце скрывается за горами Титон, а холод становится беспощадным. Когда наконец возвращаемся, я полностью выжат.

Я отвожу Блэкджека в стойло, вытираю его и наполняю ведра кормом и водой.

Потом еду за своей девочкой.

Увидев меня, Руби слетает с крыльца. Волосы подпрыгивают, а улыбка сияет так ярко, что может осветить всю ночь.

— Папочка!

Я подхватываю ее на руки, не обращая внимания на протест мышц.

— Привет, малышка.

— Нана приготовила жареную курицу! — сообщает она так, будто это лучшая новость на свете.

— Мою любимую.

— И мою!

Когда мы входим, на маминой кухне пахнет раем. Ужин уже стоит на столе, а блюда накрыты, чтобы не остыли.

Мама целует меня в щеку.

— Ты выглядишь измученным.

Она садится напротив меня, а папа занимает место напротив Руби.

За курицей с картофельным пюре мама рассказывает, сколько денег собрала ее женская группа на осенней ярмарке. Руби добавляет подробнейший отчет о количестве добытых сладостей. А еще сообщает, что папа уговорил одного из устроителей игр отдать ей огромную плюшевую русалку.

— Мы с твоим отцом проверили все ее конфеты, — говорит мама. — Убедились, что упаковки целые и все безопасно. Потом разделили сладости на десять маленьких пакетиков, чтобы она не объелась.

Руби надувает губы.

— Я бы не объелась.

— Что я тебе сказала? — спокойно спрашивает мама.

— Если не съедать все сразу, конфет хватит надолго.

Мы обсуждаем расписание на ближайшие пару недель. В День ветеранов детский сад Руби не работает.

— Я могу оставить ее у себя, — говорит мама. — Без проблем.

— Спасибо. Это очень поможет.

— И могу отвезти ее на занятия по баррел-рейсингу, если понадобится.

Занятия.

Шелби.

От одного упоминания у меня сжимается грудь.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Постараюсь освобождаться к их началу.

Мы заканчиваем ужин, и я помогаю маме убрать со стола. Потом мы прощаемся, и я усаживаю Руби в пикап, чтобы доехать до нашего дома.

Всю дорогу она без умолку рассказывает о садике. Одна девочка подставила ее, и Руби попала в неприятности за разговоры во время тихого часа.

Дома я купаю ее, сушу волосы феном и помогаю надеть пижаму. Мы устраиваемся на ее кровати, и я читаю любимую книжку, изображая всех героев, хотя сам едва держу глаза открытыми.

Когда она наконец засыпает, я укрываю ее, убираю волосы со лба и стою рядом чуть дольше, чем нужно.

Потом сажусь на край своей кровати и достаю телефон.

Я долго смотрю на имя Шелби.

Наконец я начинаю печатать.

Три маленькие точки появляются и исчезают несколько раз. В ожидании ответа я сбрасываю ботинки и стягиваю грязные джинсы.

Я тихо посмеиваюсь.

Точки снова появляются и исчезают. Я так и представляю, как румянец ползет по ее шее.

День выдался хорошим.

Из тех, что оседают внутри и придают всему ощущение устойчивости. Даже несмотря на привычный хаос ранчо и жизнь в семье Шторм.

Новые работники, которых наняла Мэтти, действительно хороши. Прямо-таки чертовски хороши, что само по себе почти чудо. Они работают с толком, слушают и не ведут себя так, будто тяжелый труд вызывает у них аллергию. Теперь, когда они полностью освоились, нагрузка наконец немного снизилась. Мы с Чарли больше не чувствуем, будто постоянно бежим в гору.

И это настоящее благословение, потому что Мэтти… совсем нехорошо.

Ее утренняя тошнота решила перевыполнить план. Будто после признания она наконец получила разрешение развернуться в полную силу. Утром, днем, вечером — Мэтти плохо круглые сутки. Она бледная, ее постоянно мутит, но она упорно делает вид, что все нормально. Не понимаю, как мы не догадались раньше. Она так хорошо это скрывала и всегда заставляла себя идти дальше.

Вчера вечером она пригласила Кейсона на ужин, и вместе они сообщили новость бабушке, дедушке и папе. Было много слез. Дедушка расплакался и сразу заявил, что хочет правнука. Папа замолчал, как всегда бывает, когда его переполняют эмоции. Потом обнял Мэтти так крепко, что она пискнула.

А бабушка? Бабушка лишь кивнула, словно давно все знала.

Разумеется, так и было.

— Она уже несколько недель ведет себя как беременная, — сказала бабушка. — Я просто ждала, когда она сама это подтвердит.

Еще она уверяет, что хуже всего первые десять недель. А во втором триместре становится гораздо легче. Мэтти молится, чтобы это оказалось правдой.

Сегодня днем Харли уехала обратно в университет. Она делает это уже не первый год, но каждый раз почему-то становится все тяжелее. Я стояла на крыльце и махала ей, пока машина не скрылась за поворотом. В груди ныло.

Пусть май и ее выпускной наступят поскорее.

А сейчас я стою у края арены, опираясь на ограду, и наблюдаю, как Уэйлон ведет Руби вокруг бочек. Лучи послеполуденного солнца окрашивают пыль в золото. Шерсть Хани блестит, как начищенная медь, пока пони слушается маленьких осторожных рук Руби.

— Не забывай оставлять карман, Руби, — кричу я. — Не направляй Хани прямо на бочку. Работай ногой, как мы тренировались, и веди ее вокруг.

Руби кивает так усердно, что шлем чуть не съезжает набок.

— Хорошо!

— Вот так. Молодец. Теперь смотри на следующую бочку и на выходе из поворота направляй руками, как рулем. Мягкая буква «Г». Не тяни назад.

Она закусывает губу, сосредоточившись, и в точности выполняет указания. Хани прекрасно ее слушается, сгибается и уверенно выходит из поворота, словно опытная чемпионка.

Сердце переполняется той глупой, опасной радостью, которая охватывает меня, когда у ученицы и ее лошади наконец все складывается.

Уэйлон наблюдает за ней, и на его лице ясно читается гордость. Я снова думаю о том, как сильно он любит эту девочку.

Когда Руби заканчивает очередной заезд, я подхожу и провожу ее по нескольким кругам. Затем мы тренируем прямые линии и начинаем шагом охлаждать Хани.

Уэйлон ждет у ограды. И тут я замечаю, что следующая ученица Чарли, Лейни, стоит подозрительно близко к нему.

Слишком близко.

Проходя мимо, я делаю вид, что не прислушиваюсь, но их голоса доносятся до меня.

— Ноа — мой племянник, — говорит Лейни. — Нужно как-нибудь устроить им с Руби совместную игру.

— Да, конечно, — отвечает Уэйлон. — Звучит неплохо.

В этот момент Руби зовет его, и он отворачивается, извинившись перед Лейни. Помогает дочери спуститься с седла, поднимает ее, словно она ничего не весит, и ставит на землю. Руби тут же несется к главному дому, выкрикивая что-то про бабушкины молоко и печенье.

Уэйлон идет следом за мной и Хани в конюшню и закрывает дверь, не пуская внутрь холодный ветер.

— Значит, совместная игра? — небрежно спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Ноа ходит с Руби в одну группу. Хочет приехать в «Айронхорс» и посмотреть на лошадей или что-то вроде того.

Я фыркаю.

— Ну да.

— Что? — спрашивает он с искренним недоумением.

— По-моему, это Лейни хочет поиграть.

На его лице медленно расплывается улыбка.

— Ты ревнуешь, Шторми?

— Еще чего, — отвечаю я, снимая с Хани седло и вешая его на стойку. — Можешь играть с кем пожелаешь.

— Ревнуешь, — легко произносит он.

— Нет.

— Еще как. Я вижу.

— Ты вообще ничего обо мне не знаешь, — добавляю я, защищаясь без всякой причины.

Он прислоняется к двери стойла. В глазах тепло и веселье.

— Я знаю, что могу лишить тебя контроля всего двумя пальцами, — говорит он и шевелит ими передо мной.

Ненавижу, что он прав.

— Прекрати.

Он отталкивается от двери и медленно подходит ко мне.

— Проверим эту теорию еще раз?

Я качаю головой.

— Нет.

Я отступаю, пока спиной не упираюсь в дверь стойла. Он заключает меня в ловушку. Его большое тело нависает надо мной, а ладони упираются в дерево по обе стороны от моей головы.

— Уверена?

— Твоя дочь тебя ждет.

Он склоняется к моему уху.

— Я могу быстро.

Он прихватывает зубами мочку, и по телу пробегает дрожь.

— Уэйлон, — выдыхаю я, сама не понимая, просьба это или протест.

Он прокладывает поцелуями дорожку вдоль моей челюсти.

— Как насчет того, чтобы в пятницу устроить собственную совместную игру?

Я перевожу взгляд с его губ на глаза.

— Настоящее свидание?

— Да, настоящее. Я приду за тобой к двери, как джентльмен. Отведу на ужин. Верну домой в приличное время.

— Ты не приличный и не джентльмен, Уэйлон Ладлоу, — дразню я, пока его губы зависают над моими.

— Постараюсь им стать, — отвечает он мне в губы.

Я выгибаюсь навстречу, и он впивается в мой рот обжигающим поцелуем. Ноги едва не подкашиваются.

Его руки опускаются на мою талию, и он прижимает меня к себе. Я отвечаю ему с не меньшей жадностью.

И тут кто-то прочищает горло.

Мы отскакиваем друг от друга и видим Кейба. Он стоит в конце прохода и ухмыляется.

Уэйлон меня не отпускает. Наоборот, лишь крепче прижимает к себе.

— Мы тут немного заняты, Кейб, — спокойно говорит Уэйлон.

— Я вижу, — отвечает Кейб. — Но подрядчику нужно, чтобы кто-нибудь подписал заказ на работы, а Мэтти нет в кабинете.

— Я разберусь, — говорю я, пытаясь выскользнуть из объятий Уэйлона.

Кейб качает головой.

— Скажу ему, что придется немного подождать.

Как только он скрывается из виду, Уэйлон хватает меня и основательно целует. Потом наконец отпускает и направляется к двери.

— В пятницу. В семь.

— В семь, — повторяю я.

Похоже, у меня намечается свидание.

Неделя выдалась хорошей. Снег продержался до прошлой ночи, и мы успели обмотать все трубы нагревательным кабелем. Еще установили новые системы циркуляции, чтобы вода в резервуарах не застаивалась и не замерзала.

Из-за праздника сегодня утром я отвожу Руби к маме, а не в церковь. Разумеется, к нашему приезду она уже приготовила завтрак. Мы с ней, папой и Руби садимся за стол, прежде чем я отправляюсь искать Дарби.

Мама с Руби обсуждают планы на день. Решают остаться в пижамах и смотреть фильмы, потому что за ночь выпало почти восемнадцать сантиметров снега.

Когда Руби проснулась, она пришла в восторг. Она никогда раньше не видела снега. Увидев из окна ее восхищенное лицо, я перестал дышать.

Я пообещал, что после работы мы ненадолго выйдем поиграть в снегу. А потом мне нужно будет забрать Шелби и отправиться на наше свидание.

Когда мы заканчиваем завтракать, папа смотрит на маму.

— Справишься с ней?

Мама переводит взгляд на меня, затем снова на него и кивает. От выражения ее лица у меня сжимается желудок.

— Пойдем со мной, сынок, — говорит он.

Я киваю и иду за ним из столовой, по коридору, в его кабинет.

Кейсон уже там. Сидит на краю стола.

Выглядит он таким же уставшим, как я: темные круги под глазами, челюсть напряжена.

— Ничего хорошего, — бормочу я, опускаясь в кресло напротив них. — Похоже на засаду.

Папа прочищает горло и пододвигает ко мне желтую папку.

Я открываю ее.

На меня смотрит свидетельство о рождении, выданное в Неваде.

Грудь сдавливает.

Я поднимаю глаза на папу.

— Ты нашел Кэнди?

Он кивает.

— Ее настоящее имя — Фрейя Джейн Бриггс. Ей было двадцать четыре года. Родом из Гринкасла, штат Индиана.

Я снова опускаю взгляд на документ.

Неизвестен.

Это слово бьет меня прямо под дых.

А потом до меня доходит.

— Подожди, — хрипло произношу я. — Ты сказал «было»? Ее звали Фрейя?

Кейсон неловко ерзает. Папа медленно и тяжело кивает.

— Три недели назад ее нашли без сознания в гараже «Голден-Наггет», — мрачно говорит папа. — Спасти ее не удалось.

Блядь.

Я крепко зажмуриваюсь, и это слово эхом отдается в голове. Перед глазами вспыхивают обрывки воспоминаний: неоновые огни, звонкий смех, красивая женщина с усталыми глазами и улыбкой, не отражавшейся на лице.

— Она… — Я сглатываю ком в горле. — Как это случилось?

Папа наклоняется вперед.

— Передозировка. Ее нашла сотрудница, когда шла на работу.

Закрывая папку, я замечаю, как дрожат мои руки.

— Она была одна, — говорю я. Это не вопрос.

Кейсон отвечает тихим голосом:

— Судя по тому, что удалось выяснить частному сыщику Холланда, у нее почти никого не осталось. Родители умерли, а с единственной сестрой она не общалась.

— Что сделали с телом?

— Ее кремировали, — отвечает папа. — Прах находился в Управлении судмедэксперта округа Кларк. Они пытались найти ближайших родственников. Мой человек заберет его и привезет сюда для Руби.

— А сестра?

— Младшая сестра, Шайенн Бриггс. Наш человек пытается ее разыскать и сообщить обо всем.

Комната словно становится слишком маленькой. Слишком тесной.

Я отодвигаю кресло, встаю и начинаю ходить от окна к столу и обратно.

— Наверное, ей было страшно, — бормочу я. — Двадцать четыре года. Никакой поддержки. Она не заслуживала такой смерти.

Папа не спорит. Но и не утешает. Просто позволяет этой правде повиснуть между нами.

— Что теперь? — наконец спрашиваю я.

Папа складывает пальцы домиком.

— Ты должен рассказать Руби.

— Рассказать Руби? — резко отвечаю я, чувствуя, как поднимается паника. — Как мне объяснить четырехлетнему ребенку, что она больше никогда не увидит мать?

— Осторожно, — говорит папа. — Скажи правду. Отвечай на ее вопросы настолько хорошо, насколько сможешь. А потом успокой ее. Скажи, что она в безопасности и ее любят. Что ты никуда не уйдешь. И каждый день доказывай ей, что эти слова — правда.

Я с трудом сглатываю.

— Я все испортил. Не должен был давать Кэнди деньги и отпускать ее.

— Сынок, те несколько долларов ее не убили. Ее погубили собственные решения. Ты здесь ни при чем.

— Еще как при чем. Я видел, что она в ужасном состоянии.

— Что сделано, то сделано. Сейчас главное — Руби.

— Не надо было тебя слушать. Лучше бы мы ничего не знали.

— Почему?

— Потому что тогда у нее хотя бы оставалась надежда. Надежда, что однажды она снова увидит мать.

— Ложная надежда — лишь другой вид душевной боли. Руби выросла бы, гадая, почему мать не любила ее настолько, чтобы вернуться. А теперь она хотя бы сможет поставить точку.

Я качаю головой.

— Ей нужна надежда.

— Ей нужен только отец! — кричит он.

Во мне закипает ярость.

— А ты откуда знаешь, старик? Ты не был рядом, когда был нужен мне. Тебя больше волновали гребаные коровы на пастбище, чем собственный сын. С какой стати мне слушать тебя, когда ты рассуждаешь о том, что нужно моей дочери?

— Ты прав, сынок. Тогда я был чертовски разбит. Я не знал, как помочь тебе и твоей матери пережить горе, когда сам в нем тонул. Поэтому ушел с головой в работу, — признается он.

— А меня оставил собирать осколки.

Он кивает.

— Да.

— Я был всего лишь ребенком.

— Я знаю. И мне жаль.

— Жаль? Тебе жаль? Твое сожаление не вернет мне детство. Не изменит того, что я начал пить, чтобы заглушить боль. Что последние восемь лет потратил, убегая от тебя. От твоих удушающих ожиданий. Хочешь знать, почему я уехал? Потому что меньше всего на свете я хотел, блядь, работать с тобой. Я бы лучше жил на улице чужой милостью.

Он подходит ко мне и вместо спора обнимает. Сбивает с моей головы шляпу и прижимает меня к себе. Крепко обнимает. И я ломаюсь. Начинаю рыдать, как восьмилетний мальчишка.

— Я не защитил ее. Так же, как не защитил Крисси.

— Ты не мог предотвратить случившееся с ней, как не мог спасти сестру. Ты был маленьким мальчиком, Уэйлон. Ты не мог остановить машину.

— Я был ее старшим братом. Должен был за ней следить.

Он вздыхает.

— А я был ее отцом. Моя главная обязанность заключалась в том, чтобы защищать вас обоих. Иногда случается ужасное, и мы ничего не можем с этим поделать, сынок.

— Ты злился на меня. Винил меня.

Он качает головой.

— Нет. Я винил себя. Злился на себя и срывался на всех. На весь гребаный мир. А ты просто попал под удар. Мне так жаль, Уэйлон. Ты не был виноват. И смерть Фрейи тоже не твоя вина.

Я стою здесь, здоровенный взрослый мужик, и плачу у отца на груди.

— Все будет хорошо.

— Нет. По-моему, я для этого не создан. Она заслуживает лучшего отца.

— Все в порядке, сынок. Ты отец всего сколько, двенадцать недель? Я отец уже двадцать пять лет и только и делаю, что ошибаюсь. Этому учатся постепенно. Просто стараешься изо всех сил. Работаешь. Кормишь семью и обеспечиваешь ей крышу над головой. Защищаешь детей. Учишь отличать хорошее от плохого. Любишь всем сердцем. И понимаешь, когда пора отпустить их и отойти в сторону. А потом осознаешь, что половину из этого провалил. Тогда остается простить себя и молиться, чтобы однажды они тоже тебя простили.

Кейсон судорожно выдыхает.

— Блядь.

Папа опускает руки, и мы оба поворачиваемся к нему.

— Теперь мне страшно становиться отцом.

— Наверное, тебе не стоило присутствовать на этом разговоре, — заявляет папа.

— Еще бы, — бормочу я.

Я все еще злюсь на несправедливость происходящего. Но, глядя на отца, чувствую, как с плеч спадает тяжесть. Впервые за долгое время я по-настоящему его вижу. Мне жаль всех лет, которые мы провели в страданиях. Но еще сильнее я боюсь, что моей девочке придется пережить то же самое.

Я не могу этого допустить.

Я отменяю последний урок на сегодня, объяснив клиентке, что возникла накладка в расписании. Договариваемся продолжить на следующей неделе. Это ложь, но простая, и она ничего не спрашивает. Мне даже не стыдно. Я просто… вся на нервах. Волнуюсь. Со мной такое бывает нечасто.

Я рано возвращаюсь в дом и не спеша принимаю душ. Дважды мою голову шампунем, потому что знаю: ему нравится запах жасмина. Брею ноги. Даже пользуюсь хорошим кондиционером. Стою под струями дольше, чем нужно, позволяя воде стекать по плечам, пока мысли мечутся в голове.

Он сказал, в семь.

Я выхожу, оборачиваюсь полотенцем и какое-то нелепое мгновение просто стою перед зеркалом, глядя на свое отражение.

Я идиотка.

Вскоре Чарли стучит в мою дверь. В руке у нее уже плойка.

— Готова?

— Нет.

Она выразительно смотрит на меня.

Я вздыхаю.

— Ладно.

Она входит и принимается за дело. Разделяет волосы на пряди и укладывает их мягкими волнами, спадающими мне на плечи. Об Уэйлоне мы не говорим. По крайней мере, почти. Обсуждаем последнее занятие Руби, тошноту Мэтти и сообщение Харли, которая спросила нас обеих, скучаем ли мы по ней.

Закончив, Чарли поворачивает меня к зеркалу. Волосы выглядят мягкими и блестящими.

— Ты охренительно горячая, — говорит она.

Я сглатываю.

— Спасибо.

— Повеселись сегодня. И делай все, что сделала бы я.

— По-моему, обычно говорят не так.

Я слышу ее смех, когда она спускается по лестнице.

Наступает семь часов.

И проходит.

Через пять минут я убеждаю себя, что он задерживается. Это ранчо. Всякое случается. Лошади теряют подковы. Коровы сбегают. Ограды ломаются.

В семь пятнадцать я начинаю проверять телефон.

В семь тридцать чувствую себя дурой.

В семь сорок пять злюсь.

В восемь наконец пишу ему.

Ответа нет.

Я звоню. После двух гудков включается голосовая почта.

— Ну конечно, — бормочу я.

К половине девятого сквозь злость начинает пробиваться тревога. Уэйлон не бывает безответственным, когда дело касается Руби. И работой не пренебрегает. Раз сказал, что приедет, значит, что-то случилось.

Я пишу Кейсону.

Он отвечает почти сразу.

Я смотрю на экран, чувствуя, как сердце падает.

В конце добавляю смеющийся смайлик, чтобы не выглядеть жалкой.

Возникает пауза.

И все.

Никаких объяснений. Никаких извинений от его имени. Просто подтверждение, что я больше часа просидела здесь как идиотка без всякой причины.

К девяти я уже даже не злюсь. Просто ставлю на этом точку.

Я блокирую его номер.

Мелочно и импульсивно, но мне плевать. Я не хочу видеть его имя на экране. Не хочу слушать оправдания. Не хочу снова давать ему возможность причинить мне боль.

Переодеваюсь в пижаму, забираюсь в постель и смотрю в потолок.

В дверь тихо стучат.

— Шелби? — Это бабушка.

— Да?

Она входит с тарелкой, накрытой фольгой.

— Я подумала, ты могла проголодаться.

— Я не голодна, — по привычке отвечаю я.

Она все равно ставит тарелку на тумбочку.

— Сделай вид ради меня.

Она долго смотрит на меня. Взгляд одновременно добрый и проницательный.

— Ты в порядке?

Я заставляю себя улыбнуться.

— Да.

Это ложь, и она знает.

Бабушка садится на край кровати.

— Мне скорее неловко, чем больно. Уэйлон есть Уэйлон. Уж я-то лучше всех знаю, что на него нельзя положиться.

— Не знаю. Мужчина, которого я увидела, совсем не похож на того мальчишку, каким был раньше, — говорит она. — Может, у него была веская причина.

— Может. Но он мог позвонить. Написать. Подать дымовой сигнал. Однако не сделал ничего. И это говорит мне все, что нужно знать.

Она похлопывает меня по ноге.

— Справедливо.

Когда она уходит, я остаюсь в тишине. Тяжесть этого вечера давит на плечи.

Меня бросили.

Меня бросил гребаный Уэйлон Ладлоу.

Даже от одной мысли челюсть сжимается так сильно, что начинают ныть зубы. Я должна была понимать. Я и понимала. Вот что больнее всего. Не то, что он не пришел, а то, что я позволила себе поверить, будто он придет.

Я не плачу.

Мне не грустно…

Я, блядь, в ярости.

На него.

И еще сильнее — на себя.

За то, что хоть на секунду поверила, будто он изменился.

Я облажался.

Иначе не скажешь. Нет такой красивой версии, в которой я выглядел бы меньшим мудаком. Я облажался. Все просто.

Это случилось в тот вечер, когда я рассказал Руби о ее маме.

Я не планировал этого. Не сидел и не думал: сегодня я разобью своему ребенку сердце. Просто дальше тянуть было нельзя. Бывают моменты, когда защитить любимого человека можно лишь правдой.

Я усадил ее на диван. Маленькое личико тревожно сморщилось, потому что весь день она чувствовала неладное. Мы с ее бабушкой и дедушкой окружили ее чрезмерной заботой, и это заставило ее насторожиться.

И я сказал, что теперь ее мама с Иисусом. Что она не вернется. Что она ушла не потому, что не любила Руби. Просто иногда людей забирают у нас слишком рано, и никто в этом не виноват.

Лицо Руби исказилось так, что этот образ будет преследовать меня до конца жизни.

Она часами рыдала у меня на руках. Не тихо. Не всхлипывала. Она кричала от боли, как кричат, когда сердце разлетается на осколки. Все спрашивала, почему мама не может вернуться. Можно ли ей позвонить. Можно ли навестить ее на небесах.

А я снова и снова повторял одну и ту же ужасную правду.

Я обнимал ее, качал и старался быть чем-то прочным, за что она могла держаться, когда весь ее мир перевернулся.

Я должен был стать ее скалой. Ее якорем. Не имел права развалиться сам.

И посреди всего этого… я забыл.

Забыл о Шелби.

Не посмотрел на телефон. Не подумал о времени. Ни о чем не думал, кроме рыданий дочери и ее маленьких пальчиков, вцепившихся в мою рубашку. Будто она боялась, что я тоже исчезну.

Когда она наконец уснула у меня на груди, красная, вся в слезах, казалось, за один вечер я сразился с драконом и прожил целую жизнь.

Лишь на следующий день Кейсон спросил, говорил ли я с Шелби.

— Зачем? — рассеянно спросил я, наливая кофе.

— Она вчера мне написала, — ответил он. — Решила, что с тобой что-то случилось. Сказала, ты не пришел.

Осознание ударило под дых.

Блядь.

Я схватил телефон. Увидел непрочитанные сообщения. Пропущенный звонок.

Я не просто забыл о свидании.

Я снова полностью исчез из ее жизни.

Я попытался ей написать.

Не доставлено.

Попробовал еще раз.

Не доставлено.

Позвонил.

Сразу включилась голосовая почта.

Она меня заблокировала.

И, честно говоря, я ее не винил.

Учитывая наше прошлое, уже то, что она согласилась пойти со мной, было чудом. Я знал, что сделал с ней. Знал, сколько раз ее подвел. Так что да, возможно, блокировать меня было немного драматично. Но она имела полное право защищаться от меня.

Поэтому я решил дать ей время.

Пока что.

Потому что если она думала, будто между нами все закончилось, даже не успев начаться, ее ждал сюрприз.

Следующая неделя стала одной из самых тяжелых в моей жизни.

Руби была растеряна, напугана и горевала так, как сама еще не могла понять. Я не водил ее в детский сад. Мы пропускали занятия по гонкам вокруг бочек. Я оставался с ней, снова и снова отвечал на одни и те же вопросы. Обнимал, когда она плакала. Позволял спать в моей постели, если она просыпалась среди ночи в слезах.

Я бы снова поступил так же.

Но все равно ненавидел себя за то, что причинил боль Шелби.

Когда Руби начинает понемногу приходить в себя, приближается День благодарения. А вместе с ним — встреча, которой я одновременно боялся и ждал.

Шайенн Бриггс.

Младшая сестра Кэнди.

Частный сыщик моего отца разыскал ее во Флориде. После смерти родителей она поселилась у семьи своей лучшей подруги. Они переехали, и Шайенн уехала вместе с ними. Теперь она выступает в группе поддержки Университета Майами, изучает журналистику и живет жизнью, которой Кэнди наверняка порадовалась бы.

Узнав, что у нее есть племянница, Шайенн не колебалась. Сразу купила билет в Вайоминг, чтобы познакомиться с Руби на День благодарения.

Руби в восторге. Узнать, что у ее матери была сестра и теперь у нее есть тетя, оказалось очень важно. Ей нужна эта связь, даже если она еще слишком мала, чтобы это осознать.

Сегодня мы с Шайенн собираемся вместе забрать Руби из детского сада и устроить ей сюрприз.

И вот я сижу в «Пироге прерий» и смотрю на дверь, как нервный подросток, ожидающий свидания вслепую.

Я замечаю ее в ту же секунду, когда она входит.

Она похожа на Кэнди. Не точь-в-точь, но достаточно, чтобы в груди болезненно сжалось. Те же волосы. Та же улыбка. Только… ярче. Жизнь еще не успела ее измотать.

Я встаю, когда она подходит.

— Уэйлон? — неуверенно спрашивает она.

— Это я. А ты, должно быть, Шайенн.

Мы пожимаем друг другу руки, садимся в кабинку и заказываем обед. Она рассказывает об учебе, группе поддержки, друзьях и парне, который играет в футбол за университетскую команду «Майами Харрикейнз». Она яркая, смешная и полная жизни.

Все то, чем могла бы стать Кэнди.

— Значит, вы с моей сестрой?.. — спрашивает она, дуя на кусок пиццы «Маргарита».

— Мы работали вместе. Наверное, можно сказать, дружили.

Она приподнимает бровь.

— Работали вместе?

— Да. Она танцевала в клубе, где работал я. Мы хорошо ладили.

— А, — произносит она. — Наверное, это логично. В смысле танцы. Фрейя танцевала всю жизнь.

— Правда?

Она кивает, проглотив кусок.

— Ну, не такими танцами. Джаз, чечетка, балет. Она это обожала.

— Надо же. Это… — Слова застревают у меня на языке.

— Она еще была чирлидершей. Как я. Только лучше. Должна была выступать за «Хузиерс».

— Что случилось? — задаю я вопрос, ответ на который отчаянно хочу узнать.

Она пожимает плечами.

— Летом перед отъездом в Блумингтон она познакомилась с парнем. Он был крутым. Этаким бунтарем.

Она берет еще один кусок.

— Родители его ненавидели. Считали, что он слишком взрослый для нее. Но Фрейя влюбилась быстро и без оглядки. Якобы его ждала работа в Калифорнии, и он уговорил ее поехать с ним. Мама с папой пришли в ярость. Сказали, что если она уедет, то больше никогда не сможет вернуться домой.

— Жестоко.

— Да. Не думаю, что они говорили серьезно. После ее отъезда мама плакала несколько недель.

— И она больше с вами не связывалась?

— Насколько я знаю, нет. Кажется, папа пытался найти ее, когда умерла наша бабушка, но ничего не вышло. Со временем мы просто смирились.

— С чем?

— С тем, что ее нет, — отвечает она, и я слышу скрытую за словами печаль.

— Что ж, — говорю я после короткой паузы, — я знаю одну маленькую девочку, которая не может дождаться встречи с тобой.

Ее лицо озаряется.

— Я тоже. Думала, что осталась в этом мире совсем одна, без семьи. А теперь я тетя.

— Мне очень жаль, что случилось с твоими родителями и Фрейей, — говорю я.

Ее глаза наполняются слезами, но она сдерживается.

— Мне тоже.

Мы доедаем пиццу, заказываем еще по стакану газировки, потом расплачиваемся и выходим на улицу. Я легко кладу ладонь ей на спину, направляя к своему пикапу.

И мы сталкиваемся с Чарли и Шелби, которые как раз выходят из старого пикапа Кейба.

Как только я вижу Шелби, в груди начинает ныть. Мне хочется тут же выложить ей все, но выражение ее лица останавливает меня. Я замечаю, как ее ошеломленный взгляд перескакивает с меня на мою руку на спине Шайенн.

Черт.

— Шторми, — едва слышно произношу я. — Я… это…

Я даже не успеваю закончить, прежде чем она качает головой и проходит мимо. В воздухе остается запах жасмина. Она не оборачивается, зато Чарли смотрит на меня.

Если бы взглядом можно было убить, я бы уже валялся посреди Мейн-стрит.

Проклятье.

Заставить ее выслушать меня будет сложнее, чем я думал.

— Все в порядке? — спрашивает Шайенн, переводя взгляд с меня на дверь, за которой только что скрылась Шелби.

— Да.

— Это была твоя девушка? — спрашивает она, когда мы подходим к пикапу.

— Работаю над этим, — отвечаю я, открывая пассажирскую дверь.

Она забирается внутрь.

— По-моему, тебе придется постараться сильнее.

Никогда еще не слышал более правдивых слов.

Мы подъезжаем к тротуару перед церковным детским садом точно вовремя.

Старое побеленное кирпичное здание приходского центра выглядит так же, как всегда. В детстве я провел там немало летних ночевок. Сердце согревает мысль, что моя девочка вырастет с такими же воспоминаниями.

Я замечаю Руби через большие передние окна. Она сидит на полу, скрестив ноги, с горстью цветных карандашей. Рядом на коленях стоит ее воспитательница.

— Это она? — тихо спрашивает Шайенн.

— Она, — отвечаю я.

Открывается входная дверь, и Руби выходит, держа воспитательницу за руку. Увидев мой пикап, она тут же отпускает ее и слетает со ступенек, будто ее выстрелили из пушки.

— Папочка!

Я смеюсь и выхожу из пикапа. Она врезается в меня и обхватывает руками мои ноги.

— Привет, малышка, — говорю я, приседая, чтобы обнять ее. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Она отстраняется, когда Шайенн выходит из машины и подходит к нам. В ее глазах любопытство, а щеки слегка порозовели от холода.

— Руби, — мягко говорю я, — это Шайенн. Сестра твоей мамы.

Глаза Руби распахиваются.

— Тетя Шайенн, — шепчет она.

Я объяснил ей, что значит это обращение. Она пришла в восторг, узнав, что есть человек, связывающий ее с мамой, даже если пока не до конца понимала почему.

Шайенн опускается на колени, улыбаясь сквозь слезы, которые едва сдерживает.

— Привет, милая.

Руби не колеблется. Бросается к Шайенн и обвивает маленькими руками ее шею. Шайенн судорожно всхлипывает и крепко прижимает ее к себе. Зарывается лицом в волосы Руби, будто ждала этого мгновения всю жизнь.

Меня словно бьют под дых.

— Ты красивая, — говорит Руби, сияя перед Шайенн.

Она поднимает руку и осторожно касается ее длинных светлых волос. Они того же оттенка, что были у Кэнди, и я замечаю проблеск узнавания в глазах Руби.

Шайенн касается кончиком пальца ее носа.

— Не красивее тебя.

Мы втроем садимся в машину, и Руби уговаривает Шайенн ехать рядом с ней на заднем сиденье. Сначала мы отправляемся в домик. Всю дорогу Руби без остановки болтает, рассказывая Шайенн о детском саде, ранчо, своей комнате, пони и гонках вокруг бочек.

Когда мы приезжаем, Шайенн оставляет сумку в комнате Руби, и та сразу начинает экскурсию.

— Это моя кровать, — гордо объявляет она, указывая на белую кровать с розовым балдахином, который помогла выбрать Нана. — А это мои куклы. Эту зовут принцесса Бетани. А эту — принцесса Стефани. Она участвует в баррел-рейсинге. А это мой плюшевый пони Ларри.

Шайенн хихикает и вопросительно смотрит на меня, беззвучно произнося:

— Ларри?

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— А это моя любимая книжка. Папочка читает мне на ночь, — продолжает Руби.

Шайенн слушает так, будто каждое ее слово священно.

— Спасибо, что разрешила мне спать в твоей комнате.

— Пожалуйста, — отвечает Руби. Потом наклоняется и шепчет: — Иногда я люблю спать с папочкой.

Когда Шайенн устраивается и успевает привести себя в порядок, мы едем на «Айронхорс». Я хочу показать ей, где Руби проводит дни. Мама с папой встречают нас, и знакомство сопровождается объятиями и множеством эмоций благодаря Присцилле Ладлоу.

— Мы так рады с тобой познакомиться, — говорит мама, крепко обнимая ее.

— Я тоже рада познакомиться с вами.

Мама и Руби ведут Шайенн в конюшни показывать лошадей, оставляя нас с папой в гостиной.

Я сажусь напротив него и потираю ладони.

— Спасибо, что оплатил перелет Шайенн.

Он кивает.

— Сейчас Руби нужна семья.

Эти слова тяжело повисают между нами.

— Да. Будет здорово, если на ее первый День благодарения мы все соберемся вместе. В детском саду ей рассказывали об этом празднике, и она очень ждет его. Не думаю, что у нее с матерью когда-либо было место, где они могли его отметить.

Он кивает.

Потом прочищает горло.

— Эвелин Шторм пригласила нас на День благодарения в «Уайлдхейвен Шторм».

— Правда?

— Да. В прошлое воскресенье после службы.

— Всех нас? — спрашиваю я.

— Да, конечно. Теперь у них есть та шикарная новая столовая, которую построил Брайс. В этом году там будут Кейсон и Марсия. — Он внимательно изучает мое лицо. — Твоей матери так будет проще. Она разделит готовку с Эвелин, Айрин, Иммой Джин и Марсией.

— Не уверен, что мне там будут рады, — тихо говорю я.

Он приподнимает брови.

— Почему?

— Потому что сейчас я, наверное, самый нелюбимый человек у сестер Шторм.

— Серьезно?

— Серьезно.

Он усмехается.

— А мы решили, что ты становишься для Шелби кем-то большим, чем просто любимым человеком.

Я качаю головой.

— Нет. По-моему, Шелби меня ненавидит.

— Ненавидит?

— Да. Оказывается, уже много лет. Я пытался все исправить, но снова все разрушил.

Выражение лица папы смягчается.

— Сынок, тоньше всего грань между любовью и ненавистью.

— Правда?

— Ага. Противоположность любви — не ненависть, а безразличие. Если ты входишь в комнату, а она смотрит сквозь тебя, или просто кивает и натянуто улыбается, тебе почти ничего не светит. Но если при твоем появлении у нее волосы встают дыбом, взгляд мечет молнии, а кожа краснеет от злости, шанс еще есть.

— Шанс на что?

— Во всем разобраться, — отвечает он.

— В чем разобраться?

Он наклоняется вперед, пронзительно глядя на меня.

— Женщина не цепляется за такую ярость без причины. Пока она ее держит, у тебя есть возможность. Возможность понять, что так сильно завязало ее в узел. А если ты этот узел развяжешь и поможешь ей отпустить… ух.

Я фыркаю.

— Теперь ты будешь давать мне советы насчет женщин, старик?

— Я даю тебе совет насчет жизни, сынок. — Он хлопает меня по плечу. — Жизнь бывает тяжелой. Жестокой. Она отнимает все, что тебе дорого. Но если тебе повезет и рядом окажется хорошая женщина, которая не бросит тебя и, что важнее, не позволит тебе бросить самого себя, ты станешь самым богатым человеком на свете. Как бы ни сложилась судьба.

Он улыбается.

— И ты всегда встанешь на ноги. Потому что она не позволит тебе оказаться где-то еще.

— Не каждому удается найти свою Присциллу Ладлоу.

— Нет. Господь разбил форму, создав эту женщину, — говорит он, а потом смотрит мне в глаза. — Но и с девочками Шторм он здорово постарался. Любому мужчине чертовски повезет, если одна из них окажется рядом.

— Кейсону повезло.

Он кивает.

— Да. И мне нравится думать, что я тоже приложил к этому руку.

Я качаю головой.

— Насколько я слышал, в этой истории ты был злодеем.

— В том-то и дело, сынок. Иногда злодей — это просто герой под прикрытием.

Я громко смеюсь.

— Значит, День благодарения в «Уайлдхейвен Шторм»? — спрашивает он, поднимаясь.

— Рассчитывай на нас. С Руби рядом они наверняка не станут меня травить.

Он сжимает мое плечо.

— Наверное, не станут.

Кукла Барби.

Вот на кого она похожа. Настоящая, живая кукла Барби — длинноногая, с блестящими волосами и ослепительной белозубой улыбкой. Словно только что сошла со страниц глянцевого журнала.

Если честно, она ему подходит.

Картина, как они вдвоем стоят у «Пирога прерий» в начале недели, намертво засела у меня в голове. Хочу я этого или нет. Его ладонь у нее на пояснице. Ее смех в ответ на его слова. Они смотрелись так, будто всегда должны были быть в одном кадре.

Не понимаю, почему меня это так задевает.

Между нами ведь не было никаких обязательств. Черт, мы даже на первое настоящее свидание не успели сходить. Мы были… чем-то неопределенным. Возможностью. Искрой, которая еще не успела ни разгореться, ни погаснуть.

И все же я сижу здесь и извожу себя из-за какой-то незнакомой блондинки. Словно он мне что-то должен.

Наверняка именно из-за нее он не пришел. Мой разум упорно твердит, что иначе и быть не может. Наверное, она приехала за ним из Невады, убитая горем после того, как герой ее ковбойских фантазий собрал вещи и уехал. Я представляю ее у бассейна какого-нибудь роскошного отеля. В крошечном бикини, с фруктовым коктейлем в руке. Она ждет, когда он одумается и вернется к ней.

Я качаю головой. Вот что бывает, когда ослабляешь защиту и позволяешь Уэйлону Ладлоу с его широкими плечами, рельефным прессом и обманчивым обаянием отца-одиночки пробраться в твою жизнь.

Надо было сильнее постараться с Диксоном Фишером. Дать ему настоящий шанс, а не отмахиваться лишь потому, что рядом с ним мой пульс не учащался. Я даже не позволила ему выйти за рамки вежливого и приятного общения, прежде чем решила, что этого недостаточно.

Как там говорится? Хорошие парни всегда остаются в проигрыше?

Почему так? Почему нас всегда тянет к тем, кто заставляет нас пройти через ад? К тем, кто сбивает с толку, выводит из себя и вынуждает чувствовать слишком многое?

Женщины и правда мазохистки.

Пора изменить правила игры.

Неделя Дня благодарения налетает, как грозовой фронт, — шумная, суматошная и полная родственников. Харли приезжает домой на длинные выходные, врывается в прихожую с чемоданами и сотней историй из университета.

И конечно, первым делом она хочет выбраться в город.

— Сегодня в «Пьяной корове» играет новая группа, — объявляет она Чарли, плюхаясь на диван. — Все идут. Вы с Брайсом тоже.

— А я нет, — говорю я из кухни, где режу овощи для бабушки.

— Да, идешь, — кричит она в ответ.

Она вскакивает, и Чарли идет за ней на кухню.

— Почему нет?

— Потому что Диксон пригласил меня на ужин и в кино, — отвечаю я ровно. — И я согласилась.

Она морщит лицо.

— Диксон? Кузнец? Ты опять с ним куда-то идешь?

— Да, Харли. С тем самым Диксоном. И да, иду.

— Но разве мы не решили, что он слишком скучный?

Я вздыхаю.

— Мы его даже толком не знаем. И я собираюсь это исправить.

— Ладно. Тогда позови его с нами, — говорит она.

— Нет. Я не стану снова тащить его в бар, где музыка орет, все пьяные и постоянно отвлекают. Я иду с ним на ужин. Как на нормальное свидание.

Она смотрит на меня так, будто я объявила, что вступаю в секту.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Ты правда предпочитаешь скучное свидание за ужином вечеру с нами?

— На этот раз я не брошу его, Харли, — твердо говорю я. — И не сбегу с каким-нибудь невыносимым ковбоем.

Ее глаза расширяются.

— Боже мой. Это из-за Уэйлона.

— Это из-за того, что я решила принимать более разумные решения, — огрызаюсь я. — А теперь закрой тему.

Она упрашивает. Умоляет. Предлагает взятки. Но я не сдаюсь.

Поэтому вечером я остаюсь с Мэтти, а Харли, Чарли, Брайс, Кейб, Ройс и Аксель набиваются в машины Кейба и Брайса и уезжают. Смеются, толкаются, как всегда.

Провожая их взглядом, я чувствую легкий укол сожаления. Но совсем небольшой. Терпимый.

Мэтти сидит за кухонным островком и потягивает имбирный чай.

— Ты приняла правильное решение, — говорит она. — Тебе стоит дать себе шанс. Посмотреть, какие у тебя вообще есть варианты.

— Знаю.

— Но не соглашайся на меньшее, — тихо добавляет она. — Надежность и предсказуемость — прекрасные качества. Но их недостаточно, если между вами нет искры.

Я слабо улыбаюсь.

— Сильное заявление от женщины, которая только что обручилась с очень милым и надежным мужчиной.

Она закатывает глаза.

— Поверь, под всей этой милотой у Кейсона пламени более чем достаточно.

Я фыркаю.

— О, я знаю.

Она краснеет, и это до безумия мило.

— Кто знает? — поддразниваю я. — Может, у Диксона тоже.

— Ты права. Не попробуешь — не узнаешь.

Она колеблется, а потом добавляет:

— Кейсон считает, что тебе стоит выслушать Уэйлона.

Я смотрю на нее.

— Еще бы.

— Я не пытаюсь вмешиваться, — быстро говорит она. — Клянусь. Но Кейсон уверяет, что Уэйлон не хотел причинить тебе боль.

— Разумеется, уверяет, — отвечаю я. — Он лучший друг Уэйлона.

— И скоро станет твоим зятем, — напоминает она. — Он не занимает ничью сторону. Он любит вас обоих.

— Ага, — бормочу я. — Он любит тебя и не хочет злить твою беременную задницу.

Мэтти не выдерживает и смеется.

— В последнее время он и правда ходит вокруг меня на цыпочках. Придется загладить вину, как только этот токсикоз отпустит.

— Чувствую, он тебя простит, — говорю я.

В дверь стучат.

— Наверное, это твой кавалер. Повеселись, — говорит она.

Я беру пальто, натягиваю сапоги и открываю дверь.

Диксон приезжает точно вовремя. Ни минутой раньше. Ни минутой позже.

И пусть я не стояла здесь, с волнением ожидая его появления, зато я не ждала, что он вообще не придет. И это уже что-то.

В руках у него небольшой букет, а на лице широкая улыбка.

— Это тебе, — говорит он.

— Они прекрасны, — отвечаю я совершенно искренне.

— Не прекраснее тебя.

Мэтти появляется у меня за спиной. Она здоровается с Диксоном, а я передаю ей цветы и прошу поставить их в вазу.

Потом позволяю Диксону проводить меня к пассажирской двери его машины и открыть ее для меня. Мы едем в город, проезжаем мимо «Пьяной коровы» и направляемся в уютный итальянский ресторанчик на тихой улице.

А я стараюсь не слушать тихий голосок в голове, который все еще гадает, чем сейчас занят Уэйлон.

И с кем.

Как я снова позволил этим придуркам втянуть меня в это?

Шайенн и Руби решили остаться на ночь в «Айронхорсе», чтобы помочь маме испечь бататовые пироги к завтрашнему дню. А значит, вечер у меня оказался свободен. Я собирался провести его в тишине своего домика, с упаковкой пива и спортивным каналом. Но вместо этого позволил Аллену и Сету вытащить меня в город, убедив себя, что задержусь всего на час.

Когда мы входим в «Пьяную корову», бар уже гудит. Группа играет вовсю, басы сотрясают пол. Под ногами липко от пролитых коктейлей, а толпа заряжена праздничным настроением. Кажется, здесь собралось пол-округа. Все приехали домой на День благодарения, а до понедельника на ранчо остались лишь дежурные работники.

Все хотят как следует повеселиться.

Я сразу замечаю компанию с ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Брайса окружили начинающие ковбои и восторженные поклонницы, словно он чертова рок-звезда. Кейб, Ройс и Аксель сидят за столом с бутылками пива. Чарли и Харли пляшут у сцены, вовсю виляя задницами.

Но Шелби я не вижу.

Как и Мэтти.

Я направляюсь к столу, а Аллен с Сетом сворачивают к барной стойке.

Кейб замечает меня и машет рукой.

— Эй, Уэй!

— Привет, приятель.

Я опускаюсь на свободный стул и стукаюсь кулаками с Ройсом и Акселем.

Официантка появляется словно по волшебству. Я заказываю пиво, продолжая осматривать зал.

— А где остальные? — спрашиваю я.

Кейб медленно и понимающе ухмыляется.

— Ее здесь нет, дружище.

У меня все обрывается внутри.

— Не захотела никуда идти?

Он пожимает плечами.

— Похоже, чувствовала она себя прекрасно. Даже нарядилась ради свидания.

Свидание.

Это слово бьет именно так, как он и рассчитывал.

— Свидания? — повторяю я, хотя уже знаю ответ.

Он откидывается на спинку стула и хлопает меня по плечу.

— Ага. Старина Диксон Фишер прямо сейчас угощает ее ужином и вином.

Твою мать.

По шее ползет жар. Резкий, мерзкий.

Диксон. Милый кузнец.

Тот самый парень, который не заставил ее ждать напрасно.

— Все верно, — говорит Харли, плюхаясь на стул рядом с Кейбом. — Я изо всех сил пыталась уговорить ее привести его сюда, но они захотели побыть вдвоем.

Вдвоем.

Образ возникает без всякой жалости. Нарядная Шелби смеется, позволяет Диксону открывать перед ней двери, касаться ее руки. Может, талии. Может, чего-то еще. Позволяет ему делать все то, что должен делать для нее и с ней я.

— Ой-ой, — говорит Чарли, прижимаясь к боку Брайса.

Он привычно обнимает ее, не прерывая разговора с одной из своих поклонниц.

— Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит, Уэйлон. Где твоя подружка? Уверена, она с радостью поиграет в медсестру.

Я смотрю на нее исподлобья.

— О чем ты, черт возьми?

Она склоняет голову набок, и ее взгляд становится острым.

— О блондинке, которую ты обнимал два дня назад.

— Шайенн.

— Кто? — спрашивает Харли.

— Тетя Руби, — сухо отвечаю я.

Чарли морщится.

— Фу. Ты спишь с ее тетей?

— Нет, черт возьми, — огрызаюсь я. — Она просто приехала познакомиться с Руби.

— Познакомиться? — щурится Чарли. — Они раньше не встречались?

— Нет.

— Вот же женщины, — бормочу я, проводя ладонью по волосам.

Не успеваю сказать что-нибудь, за что меня прикончит весь клан Шторм, как Кейб встает.

— Пойдем, Уэй. Я размажу тебя в бильярд.

Я позволяю ему поднять меня со стула.

У стола толпятся люди, но при нашем приближении расступаются. Кейб собирает шары, а я натираю мелом кий. Мысли никак не желают успокаиваться.

Диксон Фишер.

Какого черта она снова пошла с ним на свидание? Он ведь явно ей не понравился.

Может, она передумала.

Может, это ты толкнул ее прямо в его объятия, придурок.

Шелби заслуживает лучшего.

Она заслуживает мужчину, который не исчезает, едва все становится сложно. Мужчину, который не появляется с другой женщиной под руку после того, как не приходит на свидание.

Господи, как же я все испортил.

Конечно, у меня были причины. Уважительные причины. Но факт остается фактом: я повел себя как мудак, хотя и без того был у нее на тонком льду.

— Ты собираешься разбивать или так и будешь стоять с мрачной рожей? — спрашивает Кейб.

— Разбивать.

Я наклоняюсь над столом.

Бью сильнее, чем нужно. Треск разносится по бару, и шары раскатываются в стороны. Два падают в лузы.

— Неплохо, — говорит Кейб.

Несколько партий мы играем молча, пока вокруг грохочет бар. Время от времени я чувствую на себе чужие взгляды — Чарли и Харли.

— Ты ее любишь? — неожиданно спрашивает Кейб, прицеливаясь.

Я фыркаю.

— Не рановато для такого вопроса?

Он забивает шар, даже не взглянув на меня.

— Или уже поздно.

— Все равно это не имеет значения, — бормочу я.

Он опирается на кий и смотрит на меня.

— Не вешай мне лапшу на уши. Ты пропал. Или уже на полпути к этому, что, возможно, еще хуже.

— Даже если и так, она со мной закончила, — говорю я.

Кейб выпрямляется, внимательно меня разглядывая.

— Думаешь, одна ошибка — и все кончено?

— Одна ошибка? — Я смеюсь и шумно выдыхаю. — Скорее целая дюжина.

— Это еще не значит, что она поставила на тебе крест.

Я качаю головой.

— Она считает иначе.

— Тогда заставь ее изменить мнение.

— Ты не видел ее лица, Кейб. Как она посмотрела на меня, когда увидела Шайенн. Словно я выпотрошил ее заживо.

— Да, — тихо говорит он. — Только Шелби не позволяет ранить себя людям, с которыми для нее все кончено.

— Ты начинаешь говорить как мой старик, — отвечаю я, забивая еще один шар.

— Упаси господи.

Мы заканчиваем партию, и Кейб побеждает.

С этим я смириться могу. А вот с победой Диксона — нет.

Не потому, что он плохой парень.

А потому, что хороший.

Если Шелби выберет его, она выберет безопасный вариант.

Неправильный вариант.

— Мы следующие.

Я поднимаю взгляд и вижу Чарли и Харли с киями в руках.

— Собирайте шары, мальчики.

— Не уверен, что готов еще к одной партии, — говорю я, допивая пиво. — Мне, наверное, пора домой.

— Ну уж нет, ковбой, — заявляет Харли. — Ты останешься и примешь поражение как мужчина.

Я стону и забираю у нее пластиковый треугольник, болтающийся на кончике пальца.

Я собираю шары, а Харли готовится разбивать.

— А теперь давай разберемся с этой историей о пропущенном свидании и внезапно объявившейся тете, пока ты окончательно не упустил ее ради мужика, который зарабатывает на жизнь, ковыряясь в лошадиных копытах.

Она бьет по битку с такой силой, которой не ожидаешь от хрупкой девушки ростом метр шестьдесят восемь. Шары разлетаются во все стороны, и сразу четыре падают в лузы.

— И не пытайся обыграть ту, кто сама умеет облапошивать других, — добавляет она.

Черт.

Мы играем, и к концу партии мне каким-то образом удается склонить на свою сторону двух из четырех сестер Шторм.

— И какой у тебя следующий ход? — спрашивает Чарли, забивая восьмерку в левую угловую лузу.

— А что вы предлагаете?

Она переглядывается с Харли и ухмыляется.

— Ой-ой, — бормочет Кейб.

— Кажется, у нас есть одна идея.

Я лежу и смотрю в потолок еще долго после того, как задние фонари машины Диксона скрываются в конце подъездной дорожки. Губы все еще слегка покалывает после его поцелуя, но мне не хочется продолжения. Сердце не начинает биться быстрее, а кожа не вспыхивает огнем. Это просто… есть. Как когда аккумулятор в машине сел, и при повороте ключа двигатель едва щелкает.

Свидание было приятным, но завести меня ему определенно не удалось.

Еда была восхитительной. Фильм оказался милой романтической комедией с остроумными диалогами и счастливым концом, от которого почти весь зал растроганно вздохнул. Именно о таком вечере мечтала бы шестнадцатилетняя Шелби Шторм: цветы при встрече, мужчина, открывающий двери, тихий смех за десертом.

Но двадцатитрехлетняя Шелби?

Она уже не такая наивная.

Когда Диксон проводил меня до двери, я уже чувствовала неизбежность того, что должно произойти. Не страх. Просто понимание. Он медленно наклонился, давая мне время отстраниться. Я не стала. Мне нужно было проверить, есть ли между нами хоть что-то. Поэтому я позволила его губам коснуться моих.

И не почувствовала ничего.

Ни мурашек.

Ни искры.

Ни внезапного желания.

Просто поцелуй.

Милый. Нежный. Невинный.

Когда он отстранился, его взгляд начал искать ответ на моем лице, и что-то в нем словно угасло. Он понял. Конечно, понял.

Диксон Фишер может быть разным, но дураком его не назовешь.

— Я… — начал он и осекся.

— Я прекрасно провела время, — сказала я, потому что это было правдой. — Ты замечательный, Диксон.

Он кивнул, и уголок его рта напрягся.

— Необязательно говорить это таким тоном, будто ты пытаешься помягче мне отказать.

В груди свернулось чувство вины.

— Эй, ты мне правда нравишься, Диксон Фишер. Просто… ты ведь тоже это почувствовал, да?

Он пожал плечами.

— Да. Пожалуй, нельзя заставить появиться то, чего нет, — сказал он, принимая правду.

Несколько мгновений мы неловко стояли друг напротив друга.

Потом он быстро и осторожно меня обнял.

— Увидимся в декабре.

Закрыв за ним дверь, я почувствовала лишь облегчение. Больше никаких сомнений.

И вот теперь я лежу в постели, смотрю в темноту и стараюсь не прокручивать в голове прошедший вечер. Не сравнивать нежный поцелуй Диксона с тем, как губы Уэйлона пожирали мои. Как его руки, рот и все его тело поглощали меня целиком.

Я тихо стону и переворачиваюсь на бок.

Нет. Не буду об этом думать.

Наверное, мне и правда стоит сосредоточиться на ранчо и академии родео. Следующий год будет безумным: долгие дни, расписания тренировок, соревнования, обязанности поверх других обязанностей. На мужчин и последствия их душевных травм времени не останется.

Хороший план.

Я просто… отдохну от всего этого.

Воздержание. Почему бы и нет?

Я тихо фыркаю в подушку. В тумбочке лежит мой верный маленький вибратор. С физической стороной вопроса он прекрасно справится. И точно не бросит меня ни с чем и не появится на людях с куклой Барби под руку.

Постепенно тугой узел в груди ослабевает, и сон начинает медленно, тяжело утягивать меня за собой.

Я уже почти проваливаюсь в него, когда слышу скрип двери спальни.

А потом матрас прогибается у меня за спиной.

— Я думала, вы вернетесь гораздо позже, — бормочу я в подушку, когда позади укладывается чье-то тело.

Большое и теплое.

Слишком большое.

Мои глаза распахиваются.

Низкий, хриплый голос Уэйлона звучит прямо у моего уха:

— Привет, Шторми.

Все нервы вспыхивают, словно к ним поднесли спичку.

Я так резко переворачиваюсь, что едва не падаю с кровати.

— Какого черта ты делаешь в моей постели?

Он совсем рядом. Так близко, что его запах окутывает меня.

Свет из коридора падает ему на лицо. Челюсть покрыта щетиной, взгляд темный и пристальный.

— Мне нужно было с тобой поговорить, — тихо отвечает он.

Я лихорадочно оглядываюсь.

— Посреди ночи? В моей спальне? — шиплю я. — Ты вломился в дом?

Бабушка или папа ни за что не открыли бы ему дверь и не позволили подняться ко мне.

— Нет.

— Тогда как ты сюда попал?

С другого конца комнаты доносится смешок. Я поворачиваюсь и вижу лицо Харли в щели приоткрытой двери. Позади нее угадывается силуэт Чарли.

— Возможно, мне немного помогли пробраться наверх.

Я возмущенно фыркаю.

— Предательницы! — шепотом кричу я и швыряю подушку в дверь.

Уголок его рта дергается, когда рука Харли просовывается в комнату и поворачивает замок. Потом дверь закрывается.

Я дергаю ногами, освобождаясь от простыни, и перекидываю одну через край кровати.

— Полегче, Шторми. Я просто хочу поговорить.

— Нельзя врываться в чужой дом, пока человек спит, только ради разговора.

— Ты меня заблокировала.

— Да. Это должно было стать первой подсказкой, что разговаривать я не хочу.

Он становится серьезнее. Его взгляд опускается на мои губы, а потом возвращается к глазам.

— Прости.

Эти слова бьют сильнее, чем я ожидала. Грудь сжимает, старая боль вспыхивает ярко и жарко.

— На этот раз одного «прости» недостаточно, Уэйлон.

— Знаю. — Он осторожно двигается, стараясь не коснуться меня. Будто боится, что я сбегу. — Я все испортил.

— Ты не пришел на свидание, — говорю я, и голос дрожит, как бы я ни старалась этого скрыть. — Позволил мне сидеть там, как дурочке, и ждать тебя.

— Я не хотел…

— Мне плевать, чего ты хотел, — огрызаюсь я. — Мне важно, что ты сделал.

— В тот день я получил плохие новости. Очень плохие, мать их, новости. Они выбили меня из колеи так сильно, что я забыл обо всем. Знаю, это не оправдание, но это правда.

Я сижу, разрываясь между здравым смыслом и желанием узнать. Если спрошу, дам ему возможность изменить мое мнение. И какой бы уважительной ни была причина, я не уверена, что хочу этого.

Не уверена, что готова снова рисковать сердцем.

— Продолжай, — наконец говорю я. Видимо, здравый смысл меня покинул.

— Папа нанял частного детектива, чтобы найти мать Руби. Он и Кейсон хотели, чтобы она подписала бумаги и официально передала мне опеку. Кроме того, мне нужны были документы для школы и страховки. Свидетельство о рождении, номер социального страхования и все такое.

В этом есть смысл.

— Он ее нашел?

— Да.

Я напрягаюсь, готовясь услышать, что той блондинкой у пиццерии была именно она.

— Точнее, он нашел ее останки.

— Что?!

— Она умерла за несколько недель до этого. Округ хранил ее прах, пока искали ближайших родственников.

— Боже мой, — бормочу я.

— Да, это стало потрясением. Я знал, что она в плохом состоянии и ведет опасный образ жизни, но такого не ожидал.

— Конечно.

— В общем, мне… пришлось сказать Руби, что ее мама умерла и больше не вернется. Папа и Кейсон решили, что лучше не тянуть, а сразу сказать ей правду. Я так и сделал.

Сердце разбивается, когда я представляю эту чудесную девочку.

— Бедная Руби.

— Она восприняла это тяжело. Ничего не понимала, а я совершенно не умел объяснить четырехлетнему ребенку, что такое смерть, рай, прах и все остальное. Наверное, травмировал ее на всю жизнь.

— Не думаю, что кто-нибудь смог бы легко это объяснить, — уверяю я.

— Да, наверное. В общем, ночь была долгой и тяжелой. Телефон я не включал. Поэтому понял, что ты переживала, только на следующий день, когда немного пришел в себя и поговорил с Кейсоном.

Я молча сижу, позволяя его признанию заполнить пространство между нами.

— А девушка?

— Шайенн, — говорит он. — Она сестра Кэнди… тьфу, Фрейи. Человек папы нашел ее во Флориде, и мы связались. Она прилетела познакомиться с Руби и провести с нами День благодарения.

— Значит, вы с ней не…

— Мы семья. Она тетя Руби. Единственная связь Руби с ее матерью. И все.

Тишина между нами становится густой и тяжелой.

— Я никогда не хотел причинять тебе боль, — наконец говорит он. — Все так быстро вышло из-под контроля. Руби расстроилась, родители перепугались, а я запаниковал. Потом приехала Шайенн.

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь не развалиться на части.

— И что? Ты просто забыл обо мне во всем этом хаосе?

Это несправедливо. Стоит словам сорваться с губ, как мне хочется забрать их обратно.

— Нет. — Он пронзает меня взглядом. — Я ни на секунду не переставал о тебе думать. Просто я пока никудышный отец и не умею справляться со всем одновременно.

— Это неправда, — шепчу я.

Он сглатывает.

— Я серьезно. Я была уверена, что ты окажешься ужасным отцом. Если бы кто-то сказал мне, что ты вернешься в Уайлдхейвен с дочерью, я бы поставила все деньги на то, что ты не справишься. Но я вижу, как ты любишь эту девочку. Как жертвуешь ради нее. Это все, что ей нужно. Все, что любой девочке нужно от отца.

— Очень надеюсь, что ты права.

— Поверь девушке, которая тоже слишком рано потеряла мать. Я права.

Он тянется ко мне. Проводит ладонью по бедру и осторожно притягивает ближе.

— Ты сможешь меня простить? Снова?

Смогу ли? Черт. Кажется, уже простила.

— Возможно, — говорю я, когда он поднимает руку и гладит меня по щеке.

— А Дик? Как все прошло?

— Ужасно. Кажется, я его разочаровала.

— Переживет.

Я вспоминаю мягкий поцелуй Диксона. Пустоту. То, как мое тело ни разу не отозвалось на него так, как сейчас, когда Уэйлон рядом.

— Между вами все кончено? — спрашивает он.

— Да. Он не то, чего я хочу.

— А чего ты хочешь?

— То же, что и любая девушка. Сказку.

— Значит, рыцаря, который убивает драконов и спасает принцессу?

Я качаю головой.

— Нет. Я сама хочу быть героем на белом коне.

— Что ж, поздравляю, принцесса. Ты, мать твою, справилась. Потому что спасла меня.

Его слова попадают точно в цель, и я таю. Он обхватывает ладонью мой затылок и прижимается лбом к моему.

— Знаешь, в моей комнате еще никогда не было парня, — говорю я.

Он придвигается ближе.

— Вот как? Мне уйти?

Нужно сказать «да».

Но вместо этого я просто смотрю на него. Сердце бьется слишком быстро, а кожа слишком остро ощущает исходящее от него тепло.

— Не знаю, — шепчу я. — Насколько тихо ты умеешь себя вести?

Его свободная рука скользит вверх по моему бедру и замирает в нескольких сантиметрах от края футболки, в которой я сплю.

— Вопрос в другом: насколько тихо умеешь вести себя ты?

Я просыпаюсь в тепле.

Это первое, что я замечаю.

Дело не только в комнате, хотя старый фермерский дом хорошо отапливается. Ко мне прижимается теплое тело.

Шелби лежит на боку, идеально устроившись в изгибе моей груди. Я обнимаю ее за талию, положив ладонь под ребра. Волосы у нее растрепаны.

Утренний свет едва пробивается сквозь шторы, касаясь ее щеки и переносицы. Во сне ее губы приоткрыты, нежные и беззащитные. Совсем не похожие на губы колючей женщины, которая наяву разит меня словами.

Надо уйти, пока вся ее семья не застукала меня в ее постели.

Вполне разумная мысль.

Но я не двигаюсь.

Наклоняюсь и нежно целую ее в макушку.

Она шевелится.

Я улыбаюсь, прижавшись губами к ее волосам. Именно на это я и надеялся.

Оставляю еще один невесомый поцелуй на ее виске. Потом на щеке. Потом в уголке рта.

— Уэйлон… — сонно бормочет она.

— Доброе утро, Шторми, — шепчу я.

Ее ресницы трепещут. Сначала приоткрывается один голубой глаз, потом второй. На мгновение она выглядит растерянной.

— Ты все еще здесь.

— Ага, — тихо отвечаю я.

— Который час?

— Не знаю. Солнце уже встает, — говорю я, обхватывая ладонью ее грудь.

— М-м-м, — тянет она.

Я двигаюсь так, чтобы утренняя эрекция уперлась ей в ягодицы.

— Тебе сегодня на работу? — спрашивает она, прижимаясь ко мне бедрами.

— Нет. Преимущество быть сыном хозяина. На День благодарения выходной.

— Как приятно, — выдыхает она, когда моя рука скользит по ее животу и между ног.

Она двигается, открывая мне лучший доступ. Я дразню ее у входа, пока она не становится мокрой и не начинает извиваться под моей ладонью.

— Уэйлон, — с придыханием произносит она.

— Тише, — шепчу ей на ухо. — Вчера ты была такой умницей. Вела себя совсем тихо. Сможешь повторить для меня?

Она закусывает нижнюю губу и кивает, закидывая ногу назад поверх моей и раскрываясь передо мной.

Я мягко вхожу в нее и медленно занимаюсь с ней любовью сзади, продолжая пальцем выводить круги на ее клиторе.

Она стонет, а я поднимаю ее ногу выше на свое бедро, чтобы проникать глубже. Она очаровательна. Глаза крепко зажмурены, пока она изо всех сил старается не закричать.

— О боже, — тихо всхлипывает она. — Я сейчас кончу.

Она судорожно вдыхает, и ее тело начинает дрожать. Я выхожу и глубоко ввожу в нее два пальца.

— Уэйлон.

— Прости, малышка. Забыл презерватив. Придется довести тебя пальцами.

Я добавляю третий, сгибаю их и двигаю внутри ее горячей, тесной плоти. Жалею, что вместо них там не мой член.

Через несколько секунд она поворачивает голову и утыкается лицом в подушку, а ее оргазм заливает мою ладонь. Я продолжаю двигать пальцами, пока ее тело не перестает содрогаться и она не обмякает на матрасе.

— Черт, это было охренеть как горячо, — говорю я, целуя ее в затылок.

Она поворачивает голову и смотрит на меня, пока я облизываю пальцы.

Какое-то время мы просто лежим в объятиях друг друга, забыв обо всем за дверью спальни. Будь у меня возможность остановить время, я бы навсегда остался здесь.

Но вместе со светом возвращается реальность.

— Мне пора, — говорю я.

— Да, — соглашается она, хотя и не отодвигается.

Наконец она выбирается из моих объятий, встает с кровати и хватает толстовку со спинки стула. Я сажусь, спускаю ноги на пол и тянусь за джинсами и ботинками.

Ее взгляд падает на мой все еще полутвердый член. Она опускается на колени и подползает ко мне.

— Что ты делаешь? — хрипло спрашиваю я.

— Проверяю, сможешь ли ты быть хорошим мальчиком и вести себя очень тихо, — говорит она, обхватывая меня рукой и начиная ласкать.

Она проводит пальцем по капле прозрачной жидкости на головке. Член дергается в ее ладони, а у меня перехватывает дыхание.

Она не отводит взгляда и закусывает нижнюю губу.

— Не дразни меня, — шиплю я, сжимая ее волосы в кулаке.

— Тс-с. Помнишь? Надо тихо, — говорит она, облизывает головку и стонет.

Несколько раз обводит языком набухшую головку, а потом наконец открывает рот и принимает меня глубоко.

Она крепко сжимает пальцы вокруг основания, пока я двигаю бедрами, входя так глубоко, как только могу. Она сосет, а я медленно скольжу в ее рот и обратно.

Свободной рукой я глажу ее по скуле.

— Вот так, малышка. Черт, как же хорошо ты сосешь мой член, — шепчу я.

Она тихо стонет, и вибрация проходит по всей моей плоти. Я чувствую, как член становится толще, когда она отстраняется и легко проводит краем зубов по всей длине.

Из моей груди вырывается низкое рычание, а движения становятся быстрее.

— Я сейчас кончу, — предупреждаю я.

Одной рукой она хватается за заднюю сторону моего бедра, когда я изливаюсь ей в горло.

— Вот так. Проглоти все, малышка.

Она садится на пятки. Губы припухли, а в уголке рта осталось немного моей спермы.

Моя.

Это слово громко и четко звучит у меня в голове.

Эта женщина владеет мной.

— Путь свободен, — шепчет она, оглядываясь на меня от двери спальни.

Мы на цыпочках выходим в коридор. Ботинки я несу в одной руке и иду в носках. Шелби ведет меня вниз, осторожно наступая на края ступеней, где доски не скрипят.

Мы доходим до середины лестницы, когда она резко останавливается.

Я едва не врезаюсь в нее.

Она оборачивается ко мне с широко распахнутыми глазами.

— Вот черт.

Я прослеживаю за ее взглядом.

Эвелин стоит на кухне в халате, уже совершенно бодрая, и наливает кофе в кружку.

Пока она не повернулась, мы торопливо преодолеваем последние ступеньки.

Шелби легонько подталкивает меня к входной двери и бросается на кухню.

— Иди. Сейчас же.

Я начинаю поворачиваться.

— Уэйлон? — спокойно зовет бабушка. — Ты разве не останешься с нами на завтрак?

Я замираю.

Каждая косточка в моем теле знает: этой женщине лучше не лгать.

Я медленно оборачиваюсь, словно меня поймали на краже.

— Эм… Мне пора домой.

— Глупости. — Она ставит кружку и одаривает меня взглядом. — Не раньше, чем поешь. Садись.

Я провожу рукой по волосам и смотрю на Шелби. Она лишь беспомощно пожимает плечами.

Ну ладно.

Я вздыхаю, иду к столу, оставляю ботинки у двери и сажусь.

— Что ж, доброе утро вам обоим, — говорит Эвелин, когда Шелби опускается на стул рядом со мной.

— Доброе, — отвечаем мы одновременно.

Через несколько минут дом начинает просыпаться. Первой появляется Харли с собранными на макушке волосами и зевает на ходу. За ней приходит Кейб, потом Альберт и Эрл. Мэтти медленно спускается по лестнице, прижимая ладонь к животу. Чарли входит через заднюю дверь, а Брайс следует за ней по пятам.

Все занимают свои места, словно ничего необычного не происходит.

Словно я не сижу прямо здесь.

Эвелин ставит на стол булочки и большую сковороду с колбасной подливкой. Альберту достается отдельная тарелка с фруктами и яйцами. Но он все равно утаскивает булочку у Эрла, когда думает, что она не смотрит.

Стол наполняется разговорами: планы на день, кто будет готовить, кто накрывать на стол, кто потом убирать. Все спорят, кто победит в футбольном матче на День благодарения. Никто даже не упоминает, что я, судя по всему, только что пытался тайком выбраться из спальни Шелби.

Это просто нереально.

Я ловлю взгляд Шелби. Ее щеки порозовели, волосы все еще растрепаны после сна. Она выглядит… прекрасной.

Тут Харли встречается со мной взглядом через стол.

Ухмыляется.

И подмигивает.

Новая столовая великолепна.

Я видела, как ее возводили доска за доской, но на День благодарения она словно превратилась из амбара в собор. Высокий потолок с балками залит мягким золотистым светом люстр. В длинных окнах отражаются янтарные свечи и красно-оранжевая осенняя листва, которой мы украсили два огромных деревянных стола.

Кажется, будто эта столовая всегда была частью ранчо. Я уже представляю, как годами здесь будут сидеть ученики и преподаватели школы родео. Есть и проводить время вместе.

В примыкающей кухне царит настоящий хаос. Бабушка командует всем, словно генерал. Присцилла и Имма Джин стоят по обе стороны от нее, как верные помощницы. Мы с Чарли и Харли носимся туда-сюда: разносим подносы, доливаем напитки, вытираем столешницы, ищем сервировочные ложки. И отвечаем на крики о том, куда запропастилась соусница.

Мэтти в этом году освободили от обязанностей.

От запаха жареного мяса она заметно зеленеет. Поэтому сидит на табурете у открытой двери и потягивает имбирный лимонад. Кейсон не сводит с нее глаз. Он выглядит до смешного счастливым, и от этого у меня щемит в груди.

Два очень длинных стола тянутся через весь зал. Толстые доски из отполированного дерева все еще едва пахнут сосной. Мы украсили их простыми дорожками, тыквами всех форм и оттенков, снопами пшеницы, сухими листьями и мерцающими свечами в янтарных подсвечниках. В каждой сервировке медные и золотые оттенки. Приборы блестят, а салфетки сложены безупречно.

Здесь красиво.

Не вычурно. Не напоказ.

Просто… идеально.

Буфет у дальней стены выглядит как фотография из журнала. Индейка и ветчина в медовой глазури лежат на деревянных досках. Запеканки булькают в чугунных формах. Начинка из кукурузного хлеба, картофельное пюре, батат с подрумяненным зефиром, зеленая фасоль, булочки и три вида клюквенного соуса. На десертном столе выстроились пироги: тыквенный, пекановый, яблочный и шоколадный со сливками.

Здесь есть все праздничные блюда, какие только можно вообразить.

Папа с дедушкой Эрлом притащили телевизор из гостиной и поставили в углу, чтобы мужчины могли смотреть футбол. Брайс, Ройс, Аксель, Кейб и Холланд уже столпились вокруг и орут на экран так, будто после матча им всем придется расплачиваться с букмекерами.

По залу разносится смех.

Не вежливый. Не натянутый.

Настоящий.

Я несу поднос с напитками к столам, когда двери открываются.

И сердце совершает тот глупый кульбит, который я ненавижу.

Уэйлон входит, держа Руби на руках. На ней прелестное коричнево-оранжевое клетчатое платье, а в волосах большой коричневый бант. Она словно сошла со страницы осеннего каталога. Следом идет Шайенн в мягком вязаном платье и блестящих ботильонах. Ее светлые волосы собраны в свободный хвост.

Уэйлон оглядывает зал, пока не находит меня.

А потом его губы изгибаются в улыбке, от которой у меня слабеют колени. Глупые колени. Ведут себя как у девчонки.

Он подходит ближе, а Руби, увидев бабушку, начинает отчаянно махать рукой.

— Шелби, — тихо говорит он, словно не уверен, понравится ли мне это, — это Шайенн.

— Привет, Шайенн. Добро пожаловать.

Шайенн сияет.

— Спасибо вам огромное за приглашение. Правда. После смерти родителей у меня не было большого семейного Дня благодарения. А у вас тут… невероятно.

Она обводит рукой зал.

У меня что-то сжимается в груди.

— Я рада, что ты пришла, — искренне отвечаю я.

И это правда.

Даже если в милом наряде и с блестящей улыбкой она все еще похожа на куклу Барби. Теперь я вижу в ней просто девушку, которая слишком рано потеряла родителей и нуждается в семье.

Это все меняет.

Руби вырывается из рук Уэйлона и бежит прямо к бабушке. Та подхватывает ее, словно ждала этого весь день.

Вдруг Имма Джин забирается на стул и с грохотом ударяет двумя сковородками друг о друга.

— Так, красавцы-язычники, загоняем вас за столы!

По залу прокатывается смех, и все начинают рассаживаться.

Дедушка Эрл прочищает горло и встает.

— Склоните головы.

В комнате становится тихо.

Мы опускаем головы.

— Господи, благодарим тебя за эту пищу. За руки, которые ее приготовили. За эту землю и за тех, кто на ней трудится. За людей, собравшихся здесь, старых друзей и новых. За родных по крови и за тех, кого мы выбрали своей семьей. Береги нас, не дай забыть о благодарности и сохрани нас вместе. Аминь.

— Аминь, — повторяем мы.

Мы садимся и начинаем передавать блюда, а я оглядываю стол.

Штормы.

Ладлоу.

Кто бы мог подумать?

Люди, которые когда-то терпеть друг друга не могли, теперь спорят из-за последней булочки.

И я всем своим существом осознаю одну простую истину.

Нам невероятно повезло.

И кто бы мог представить, что Штормы и Ладлоу однажды разделят стол в День благодарения?

Чудеса и правда случаются.

Четыре месяца спустя