ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Я поднимаюсь на последний холм, и передо мной раскидывается ранчо «Уайлдхейвен Шторм» — просторное, утопающее в зелени и до боли знакомое, так что у меня перехватывает горло. Поздняя весна раскрасила въезд россыпью полевых цветов.

Дом.

Большой белый дом гордо возвышается под небом Вайоминга. На веранде уже горят огни, хотя солнце еще не успело полностью скрыться за Титонами. Пастбища уходят вдаль зелено-золотыми волнами. Лошади разбросаны по полям, словно живые мазки кисти. Вокруг по-прежнему кипит работа. По полям с ревом носятся тракторы. Работники ранчо спешат закончить дела до наступления темноты.

С тех пор как я уехала учиться, многое изменилось. Ранчо выросло и разрослось. Появились новые здания, манежи, домики и парковки. Вокруг мелькают незнакомые лица. Но главный дом и наш старый амбар стоят точно там же, где и всегда. Краска на них немного выцвела, но они все такие же красивые и надежные.

Я опускаю окно, подставляю лицо ветру и шепчу родной земле:

— Как же хорошо вернуться домой.

Четыре года в Университете Вайоминга пролетели в мгновение ока.

Мой диплом бакалавра наук по специальности «управление туризмом и отдыхом на природе» лежит в рамке на пассажирском сиденье. Комплексная программа, как они ее называли. Знакомство людей с природой. Гостиничный сервис и работа с гостями. Управление туризмом. Организация отдыха на природе.

Громкие слова для мечты, которую я всегда чувствовала каждой клеточкой своего тела.

Это место волшебное. И однажды я хочу поделиться им со всем миром.

Но не превращая ранчо в дешевый аттракцион с пластиковыми лошадками, сувенирными кружками и карикатурным: «Йи-хо! Добро пожаловать в деревню, городские!» Не в такое туристическое ранчо. Я хочу создать нечто продуманное. Почти священное. Настоящее гостевое ранчо, где все будет основано на подлинности. Утренние прогулки верхом по покрытым росой пастбищам. Вечера у костра под небом, настолько густо усыпанным звездами, что невозможно отвести взгляд. Неторопливые утра с чашкой кофе на веранде. Блюда из продуктов, выращенных и произведенных здесь же. Конные прогулки и походы в горы. Дети на велосипедах едут купаться к реке. И, может быть… ладно, совершенно точно — небольшой спа-салон с полным спектром услуг, спрятанный среди сосен. Камень, стекло и клубы пара, поднимающиеся в морозном зимнем воздухе.

Роскошь вовсе не обязательно должна означать показное великолепие или безумно дорогие удовольствия. Это может быть нечто простое, качественное и тщательно продуманное — неожиданное место, где люди смогут сбежать от напряженной, бешеной повседневности. Оставить позади компьютеры, экраны телефонов, пробки и шум, чтобы снова почувствовать связь с природой, друг с другом и самими собой.

Я сворачиваю на длинную гравийную подъездную дорожку, и еще до того, как успеваю заглушить двигатель, входная дверь распахивается.

Первой по ступенькам веранды слетает моя сестра Шелби — вся сплошь длинные ноги и растрепанные светлые волосы.

— Она приехала!

Следом появляется Чарли с широченной улыбкой на лице, а за ней — Мэтти. Очень беременная Мэтти. Она спускается медленнее, одной рукой придерживая поясницу, другой — перила.

Из-за дома выходит папа, рядом с ним дедушка Эрл. Бабушка Эвелин стоит на веранде, словно королева, обозревающая свои владения. Из амбара появляется наш кузен Кейб вместе со своими родителями — тетей Айрин и дядей Буном.

Весь клан Штормов в сборе.

Я едва успеваю открыть дверцу машины, как Шелби налетает на меня.

— Ты закончила! — визжит она.

— Теперь я официально образованная, и у меня даже бумажка есть в доказательство, — заявляю я со смехом, когда Чарли присоединяется к нашим удушающим объятиям.

Мэтти подходит последней, и на ее лице та самая мягкая, усталая улыбка, которую она носит в последнее время. Предстоящее материнство словно окружает ее сиянием.

— Ты справилась, — тихо говорит она.

Что-то в ее голосе заставляет мои глаза защипать.

— Справилась, — шепчу я в ответ.

Она осторожно обнимает меня.

— Мы так тобой гордимся, Хар.

Я крепко прижимаю ее к себе, стараясь не давить на живот, который, кажется, увеличился вдвое с тех пор, как я приезжала домой на весенние каникулы. Потом отступаю и кладу обе ладони ей на живот.

— Привет, малыш. Тетя Харли вернулась домой, так что теперь можешь выбираться и играть с нами когда захочешь.

— Даже не надейся, — бормочет Мэтти. — Этот ребенок решил поселиться в моем теле навечно.

Папа кладет ладонь мне на плечо. Я поворачиваюсь, утыкаюсь лицом ему в грудь и глубоко вдыхаю, пока он обнимает меня. Запах его лосьона после бритья — мой любимый запах на свете.

— Хорошо, что ты дома, малышка, — говорит он мне в волосы, а затем немного отстраняется. — Посмотри на себя. Выпускница университета, уже нашла престижную работу, а чемоданы еще даже не разобрала. Я так тобой горжусь.

Перед глазами тут же возникает курортный отель «Беликур» — внушительный вестибюль, сияющие полы, старинная деревянная отделка и величественные люстры, ставшие свидетелями целого века праздников.

Последние два лета я проходила практику на роскошном курортном ранчо в Саратоге, и за нее давали отличные учебные баллы. Я изучала организацию мероприятий, переговоры с подрядчиками, работу с гостями и кризис-менеджмент — особенно после того случая, когда свадебный торт рухнул за полчаса до начала приема. Поэтому, когда мой преподаватель узнал, что в «Беликуре», всего в пятидесяти километрах от Уайлдхейвена, освобождается должность, он посоветовал мне подать заявку. Руководитель с курортного ранчо дал мне прекрасную рекомендацию, и за две недели до выпуска «Беликур» предложил мне место менеджера по организации мероприятий и конференций.

Я приступаю после лета, когда нынешний менеджер выйдет на пенсию. Время идеальное. Пока Мэтти временно выбыла из строя, я смогу помогать здесь, на «Уайлдхейвен Шторм».

«Беликур» — не гостевое ранчо.

Но это начало.

— Это хорошая ступенька, — говорю я, пытаясь звучать спокойно, хотя от восторга меня буквально распирает. — Опыт. Связи. Понимание того, чего ждут гости, и умение соответствовать этим ожиданиям на самом высоком уровне.

Чарли приподнимает бровь.

— Ты себя слышишь? Как рекламный буклет.

— Неправда.

— Нет, — вмешивается Шелби. — Она просто нервничает.

— Правда?

Бабушка Эвелин подходит ближе и берет мое лицо в свои натруженные ладони.

— Образование и опыт — это все хорошо, милая. Но главное — не забывай, кто ты. Тогда у тебя все получится.

Я сглатываю.

— Никогда.

Потому что я — Шторм.

— Вот и хорошо, — говорит она, опуская руки, а потом переводит взгляд на мужчин. — Так, мальчики, давайте разгружайте машину и несите все вещи наверх, в комнату Харли. Ужин почти готов. И нам пора начинать праздник.

К позднему вечеру ранчо уже гудит от праздничного оживления.

У нижнего пастбища сложен огромный костер, поленья уложены высокой пирамидой. Между столбами ограды натянуты гирлянды. Шелби и Кейб спорят из-за плейлиста. Братья Кейба, Аксель и Ройс, которые приехали прямо перед ужином, таскают холодильники с напитками. Тетя Айрин расставляет на веранде складные столы, а дядя Бун и дедушка уже вовсю пробуют десерты Иммы Джин.

Имма Джин была лучшей подругой моей мамы. Хотя мама неожиданно умерла, когда мне было шесть, Имма Джин все эти годы оставалась рядом с нами. Мы всегда могли обратиться к ней за советом, поддержкой, за той материнской заботой, которой нам так не хватало. Для нас она такая же часть семьи Шторм, как и все остальные.

В воздухе пахнет свежескошенной травой и дымом от костра.

Я несу коробку вверх по ступенькам большого дома, и мои сапоги гулко стучат по доскам, по которым я бегала всю жизнь. На косяке двери моей старой комнаты до сих пор едва видны отметки роста — от тех времен, когда я только научилась ходить, и до старших классов.

Внутри почти ничего не изменилось: выбеленные стены, одно из бабушкиных лоскутных одеял на кровати, эркерное окно с видом на южное пастбище.

И все же все ощущается иначе.

Я больше не ребенок, который приехал домой на лето.

Я взрослая, которая вернулась домой насовсем.

Я ставлю коробку на пол и сажусь на край кровати, глядя в окно.

Именно здесь эта идея впервые пустила корни.

Мне было шестнадцать. Семья из Калифорнии заблудилась по дороге в Джексон-Хоул и в итоге оказалась у наших ворот. Бабушка предложила им горячий ужин и ночлег. Их маленький сын никогда раньше не видел лошадь так близко. Я до сих пор помню, как он стоял, распахнув глаза, словно только что шагнул в Нарнию. Мэтти позволила ему погладить одну из самых спокойных кобыл. Родители все извинялись за то, что случайно заехали на частную территорию, но на их лицах я видела не только неловкость.

Тоску.

Восхищение.

Желание хоть немного замедлиться.

Почувствовать что-то другое.

И тогда меня осенило.

А что, если люди смогут приезжать сюда специально?

Не вторгаться в нашу жизнь, а становиться ее частью хотя бы ненадолго.

Конные прогулки по маршрутам. Рыбалка на рассвете. Ужины из местных продуктов по бабушкиным рецептам. И да, спа-процедуры с местными растительными ингредиентами, потому что кто откажется от расслабляющего массажа после целого дня в седле?

Я улыбаюсь сама себе.

Я уже давно все планирую. Даже присмотрела идеальное место и заказала чертежи.

Это будет все тот же «Уайлдхейвен Шторм». Просто мы будем делиться им с другими — бережно и с умом.

В открытую дверь раздается стук.

Мэтти прислоняется к косяку, положив одну руку на живот.

— Прячешься здесь? — спрашивает она.

— Нет. Просто решила передохнуть минутку.

— Хорошо, потому что на улице тебя ждет целая вечеринка.

— Вы правда не обязаны были все это устраивать.

— Обязаны, — говорит она, и в ее глазах появляется сожаление.

Две недели назад она не смогла приехать на мой выпускной в Ларами, потому что врач счел такую дальнюю поездку слишком рискованной. Папа, Чарли и Шелби приехали, а бабушка с дедушкой остались дома на случай, если малыш решит появиться раньше срока.

— Чарли держала тебя на видеосвязи. Ты видела, как я вышла на сцену за дипломом.

Мэтти шмыгает носом.

— Это было не то. Я должна была быть там.

— Перестань, — говорю я, поднимаясь и подходя к ней. — Ты же не пропустила мой выпускной просто потому, что тебе так захотелось.

— Да.

— Но кое-что ты можешь сделать, чтобы загладить вину, — осторожно добавляю я.

Почему бы не воспользоваться ее чувством вины.

Она пристально смотрит на меня.

— Только не говори, что ты опять начинаешь.

— Начинаю что?

— Про туристическое ранчо.

Я вздыхаю и плюхаюсь обратно на кровать.

— Это не туристическое ранчо.

Она фыркает со смехом.

— Именно так и сказал бы человек, который хочет открыть туристическое ранчо.

— Это туризм, основанный на впечатлениях, — возражаю я. — Устойчивый. Настоящий. Он позволит создать дополнительные источники дохода. И…

— Харли.

Я сажусь прямо.

Ее взгляд смягчается, но за этой мягкостью чувствуется сталь. Мэтти уже много лет несет это ранчо на своих плечах. Пережила засухи. Финансовые кризисы. Уход тренеров. Сорвавшиеся сделки. Все то, о чем я лишь краем глаза узнавала из безопасной комнаты в общежитии.

— Мы не парк развлечений, — мягко говорит она.

— Я знаю.

— Мы настоящее рабочее ранчо.

— И это я тоже знаю.

Между нами повисает тишина.

— Я не хочу обесценить то, чем мы являемся, — добавляет она.

— Я тоже не хочу, — горячо отвечаю я. — В этом и весь смысл. Все будет небольшим. Продуманным. Тщательно организованным. Мы сохраним душу этого места.

В ее глазах мелькает задумчивость.

Я говорю мягче:

— Мэтти… есть люди, которым действительно нужно такое место. И это даст нам дополнительные источники дохода.

Она качает головой.

— Может, хотя бы сегодня оставим все разговоры о бизнесе и просто насладимся твоим праздником?

— Я всего лишь хочу, чтобы ты дала мне шанс показать тебе предложение. И все.

— Ты только что окончила университет.

— Именно.

Она смотрит на меня так, будто оценивает не только мою идею, но и меня саму.

— Давай сначала переживем лето и торжественное появление этого малыша, — наконец говорит она. — Потом начни работать в «Беликуре». Учись всему, чему сможешь. Докажи мне, что справишься. И тогда поговорим.

Сердце радостно подпрыгивает.

— Это не «нет».

— Но и не «да».

Я вскакиваю с кровати и обнимаю ее прежде, чем она успевает меня остановить.

Она смеется.

— Осторожнее с животом!

— Прости!

Но она улыбается.

Это немного, но уже хоть что-то.

Мэтти и я выходим на улицу.

Ночь в Вайоминге идеальная. Темнеющее темно-синее небо бесконечно раскинулось над ранчо, словно Бог нарисовал его специально для нас. Солнце скрылось за горами чуть больше часа назад, оставив вдоль горизонта персиково-лавандовую полосу. В высокой траве у пастбища мерцают светлячки, а воздух пахнет дымом и свежескошенным сеном.

Я стою у края кострища с красным пластиковым стаканчиком в руке и пытаюсь запомнить этот момент. Треск огня. Смех, доносящийся со двора. Сияние гирлянд. Силуэты родных и друзей, двигающихся в теплой ночи.

Четыре года я моталась туда-сюда между домом и университетом, попутно помогая сестрам разбираться в их непростых отношениях, и вот наконец вернулась туда, где мое место.

А сегодняшний вечер кажется началом моей собственной непростой истории.

— Земля вызывает Харли.

Я моргаю и поворачиваюсь как раз в тот момент, когда Шелби толкает меня плечом.

Она улыбается, щеки раскраснелись от жара костра, а светлые волосы заплетены в небрежную косу, перекинутую через плечо.

— Чего ты уставилась вдаль с таким видом, будто размышляешь о смысле жизни?

Я фыркаю.

— Ничего подобного.

— Еще как подобного, — говорит она. — И для главной героини вечера ты выглядишь слишком серьезной. Пошли. Напьемся и отпразднуем.

Она поднимает бутылку пива и обводит рукой двор.

Народу полно.

Кажется, сегодня сюда пришла половина Уайлдхейвена. Работники ранчо, соседи, бывшие одноклассники и какие-то совершенно случайные люди, которые, вероятно, услышали слова «костер» и «бесплатное пиво».

Папа сидит на веранде с Иммой Джин и дядей Буном.

Чарли у стола с напитками что-то смешивает в шейкере.

Бабушка устроилась в садовом кресле, закутавшись в плед, несмотря на теплую ночь, и наблюдает за всем своими острыми голубыми глазами.

А Мэтти сидит в мягком кресле неподалеку от костра.

Она улыбается, разговаривая с несколькими новыми работниками ранчо, но выглядит усталой.

Очень, очень усталой.

И очень эмоциональной.

Ее муж Кейсон Гэллоуэй, за которого она вышла замуж два месяца назад прохладным днем на этом самом месте, вьется вокруг нее, как двухметровый золотистый ретривер, уверенный, что кто-то вот-вот украдет его любимую игрушку.

То поправляет ей плед.

То подливает чай.

То взбивает подушку за ее спиной.

— Кейс, — окликает его Уэйлон от холодильника с напитками и бросает ему пиво. — Дружище, ты скоро траншею в земле протопчешь, если будешь так круги наматывать.

Кейсон ловит бутылку, но не открывает ее.

Уэйлон Ладлоу — парень Шелби. Его родители владеют соседним ранчо «Айронхорс». Мы все росли вместе, но после школы Уэйлон уехал, а в прошлом году вернулся в Уайлдхейвен с четырехлетней дочерью Руби. Преодолев несколько старых обид, он сумел снова заслужить доверие Шелби, и вскоре она по уши влюбилась и в него, и в Руби.

Как и все мы.

— А если у Мэтти сегодня начнутся роды? — спрашивает Кейсон.

Шелби фыркает.

— Мы задаем этот вопрос уже три недели.

— Ага, — отвечает Уэйлон. — И каждый вечер ничего не происходит.

Кейсон хмуро смотрит на живот Мэтти, словно тот лично его оскорбил.

Я подхожу и наклоняюсь к ее креслу.

— Как ты себя чувствуешь?

Она улыбается мне, но улыбка не доходит до глаз.

— Отлично, — слишком быстро отвечает она.

— Точно?

— Конечно. — Она берет меня за руку и сжимает ее. — Сегодня твой вечер. Не мой.

Сердце болезненно сжимается.

Мэтти совсем вымоталась.

Это написано у нее на лице.

Она снова сжимает мою руку.

— Я так тобой горжусь, — тихо говорит она.

Я еще не успеваю ответить, как через весь двор разносится голос Чарли:

— Время шотов!

Все радостно вопят.

Шелби тут же хватает меня за руку.

— О да, черт возьми.

— Вы все ужасно на меня влияете, — говорю я ей.

— Ты хотела сказать: весело влияем.

Чарли выстраивает маленькие пластиковые стаканчики на столе для пикника, словно настоящий бармен.

— Текила в честь выпуска! — объявляет она.

— О боже, — бормочет Брайс.

Брайс Рейнтри — настоящая звезда в езде на быках. Они с Чарли познакомились, когда его команда наняла ее помочь с ребрендингом после ужасного падения, из-за которого он оказался в больнице с сотрясением, способным поставить крест на его карьере. Упрямого ковбоя ей перевоспитать так и не удалось, зато по дороге она завоевала его сердце. Теперь он перебрался из Техаса в домик за главным домом, а он и наша семья объединились, чтобы построить и открыть на «Уайлдхейвен Шторм» первоклассную школу родео.

Чарли подходит к нам и протягивает мне один из шотов.

— За будущее, — говорит она.

— За плохие решения, — добавляет Шелби.

— За мою младшую сестренку, — говорит Мэтти, поднимая стакан с чаем.

Мы чокаемся.

Выпиваем.

Текила обжигает горло.

В костре трещат поленья.

Из колонок у веранды доносится музыка.

И на одно короткое мгновение все кажется идеальным.

А потом Мэтти издает странный звук.

Тихий.

Едва слышный вздох.

Но каждая женщина Шторм на этом ранчо его слышит.

Рука Мэтти тут же впивается в подлокотник.

Глаза распахиваются.

— Ой, — произносит она.

Слово повисает в воздухе, и Кейсон замирает.

— Что это было? — тут же спрашивает он.

Мэтти моргает.

Потом опускает взгляд на кресло.

— О нет.

— Что? — повторяет Кейсон.

Она медленно поднимает глаза.

— Кажется, у меня отошли воды.

Тишина.

Полная.

Мертвая.

Абсолютная.

А потом начинается хаос.

— О боже! — кричит Шелби. — Ты уверена?

— Если только я не описалась, то довольно уверена, — отвечает Мэтти.

Чарли роняет стаканчик и смотрит на Кейсона, который побелел как полотно.

— Что делать?

Он просто смотрит на нее.

— Эй? — Чарли щелкает пальцами у него перед лицом. — Земля вызывает Кейсона.

Бабушка Эвелин уже на ногах.

— Хватит стоять столбом, — резко бросает она. — Кто-нибудь, принесите сумку в больницу. Она на скамейке в прихожей.

— Я принесу! — выкрикивает Шелби и мчится к дому.

— Подгоню машину Кейса, — говорит Уэйлон.

Чарли бежит к веранде, хватает со стола с десертами рулон бумажных полотенец и торопится обратно.

— Зачем мне бумажные полотенца? — спрашивает она в пустоту.

Гости начинают разбегаться в разные стороны, как вспугнутые куры.

Появляется папа.

— Какого черта здесь происходит?

— Ребенок! — кричит Чарли. — Ребенок идет! И у меня бумажные полотенца!

— О!

Мэтти внезапно разражается слезами.

— Прости! — всхлипывает она.

Я опускаюсь на колени рядом с ее креслом.

— Что? За что ты извиняешься?

— Твоя вечеринка! — плачет она. — Я испортила тебе вечеринку!

У меня отвисает челюсть.

— Мэтти.

— Я вечно все порчу! — рыдает она.

— Ты буквально сейчас рожаешь ребенка.

— Твой выпускной! — продолжает она, плача еще сильнее. — Я его пропустила, а теперь испортила твое возвращение домой!

— Мэтти Шторм, — твердо говорю я.

Она шмыгает носом.

— Ты ничего не портишь.

Кейсон опускается на колени с другой стороны, и выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание.

— Тебе больно? — спрашивает он.

— Да! — кричит она.

— Насколько больно?

— ДА! — повторяет она, когда ее лицо искажает схватка. Она хватает нас обоих за руки. — Бляяяяядь.

Глаза Кейсона чуть не вылезают из орбит. Он в панике смотрит на бабушку как раз в тот момент, когда Шелби вылетает из дома с заранее собранной сумкой Мэтти через плечо.

— Это нормально?

Бабушка Эвелин закатывает глаза.

— Да, сынок, нормально.

— Что нам делать? — спрашивает он, пока Уэйлон подгоняет к костру машину.

— Везти ее в больницу.

Он тревожно смотрит на Мэтти, и бабушка вздыхает.

— Все будет хорошо. Женщины рожают с начала времен.

Чарли ходит туда-сюда, сжимая в кулаке рулон бумажных полотенец.

— Может, позвонить в больницу? Надо же кому-то позвонить, да?

— Это больница, Чарли, — говорю я. — Думаю, они и так готовы к подобным ситуациям.

— Точно.

Но телефон она все равно достает.

— Давай, сестренка, — мягко говорю я и протягиваю руки, чтобы помочь Мэтти подняться.

Она хватает меня за ладонь.

— Харли.

— Да?

Она опять плачет.

— Прости.

У меня сжимается сердце.

Я убираю влажные волосы с ее лба.

— Ты сейчас подаришь мне племянницу или племянника, — говорю я. — Это буквально лучший сюрприз на вечеринке, который только можно придумать.

Шелби присаживается рядом.

— Серьезно, — говорит она. — У этого ребенка уже идеальное чувство момента.

Бабушка кивает.

— Дети на «Уайлдхейвен Шторм» всегда любят появляться эффектно.

Начинается новая схватка.

Мэтти стонет.

Кейсон выглядит так, будто сейчас упадет в обморок.

— Кейс, — говорю я. — Может, поможешь?

Это мгновенно приводит его в чувство. Он берет Мэтти за вторую руку, и вместе мы ведем ее к распахнутой пассажирской двери.

— Ты отлично справляешься, сестренка, — говорю я.

— Правда? — тяжело дышит она.

— Правда.

— А ощущение такое, будто я умираю.

Бабушка фыркает.

— Не умираешь.

Уэйлон снова появляется рядом и вкладывает брелок от машины в руку Кейсона.

Я пристегиваю Мэтти ремнем безопасности, а она цепляется за мою руку.

— Харли…

— Мы поедем прямо за вами, — говорю я и целую ее в щеку.

— Нет.

Я замираю.

— Что?

— Ты оставайся.

— Что?

— Сегодня твой вечер.

— Я не пропущу рождение твоего ребенка!

— Не пропустишь, — говорит она. — Это наверняка займет несколько часов. — Она сильнее сжимает мою руку. — Останься на вечеринке. Празднуй.

Кейсон уже сидит за рулем и вцепился в него так, будто тот вот-вот попытается сбежать.

— Закрывай дверь. Я еду, — говорит он.

— Увидимся в больнице, — отвечаю я.

Глаза Мэтти наполняются слезами.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

— Скажи папе, чтобы взял фотоаппарат.

— Скажу.

— И, Харли?

— Да?

— Спасибо.

У меня сжимается горло.

— За что?

— За то, что понимаешь.

Я сжимаю ее руку.

— Езжай рожать своего малыша, — говорю я и закрываю дверь, прежде чем она успевает снова возразить.

Папа с ключами в руке указывает на машины ранчо и бросает одну связку Кейбу.

— Поехали.

— Мэтти просила напомнить про фотоаппарат! — кричу я.

— Взяла! — отзывается Имма Джин, торопясь следом за ним.

Мы все срываемся с места, а Кейсон врубает передачу и давит на газ, осыпая нас гравием и поднимая облако пыли. К тому моменту, как мы с Шелби и Чарли забираемся на заднее сиденье одного из пикапов, Кейб устраивается за рулем, а Уэйлон втискивается между ним и Брайсом, у всех нас по щекам уже текут слезы.

— Господи, — говорит Кейб, оглядываясь на нас через плечо. — Ну и плаксы.

— Мы женщины Шторм, — заявляет Шелби. — Мы эмоциональные.

Чарли театрально вытирает глаза.

— Во всем виноваты гормоны.

— Это вообще-то не твои гормоны, — замечаю я. — Рожаешь не ты.

— Гормоны сочувствия? — предлагает она, отрывая от рулона бумажных полотенец по листу и раздавая каждому из нас.

Мы срываемся с места следом за Кейсоном, а оставшиеся гости смотрят нам вслед так, будто наблюдают прямую трансляцию спортивного матча.

Шины хрустят по гравию, когда мы мчимся по подъездной дороге.

— Кому-нибудь выпить надо? — спрашивает Чарли и вытаскивает с сиденья рядом бутылку текилы.

— Еще как, — говорит Шелби, забирает бутылку, откручивает крышку и делает большой глоток. Потом смотрит на меня. — Ну и выпускная вечеринка.

Я смеюсь и беру у нее бутылку.

— Ага.

Она ухмыляется, когда я тоже делаю глоток.

Совсем скоро в семье появится новый Шторм.

В комнате ожидания слишком светло.

Под потолком гудят люминесцентные лампы, заливая все резким светом, от которого мир кажется стерильным и совершенно невозможно понять, сколько сейчас времени. В воздухе пахнет антисептиком и подгоревшим кофе, а виниловые кресла скрипят каждый раз, когда кто-нибудь меняет позу.

Совсем не так, как у костра.

Не так, как там, где остались смех, музыка и пропитанная дымом вайомингская ночь.

Теперь все словно… замерло.

Будто весь мир затаил дыхание.

Я сижу, свернувшись в одном из жестких кресел и подтянув колени к груди. Телефон свободно лежит в руке, хотя он не подавал признаков жизни уже почти двадцать минут.

Двадцать долгих минут.

Не то чтобы я считала.

Ладно, считаю.

Рядом со мной плачет Шелби.

Опять.

Не навзрыд. Просто тихонько всхлипывает — слезы накатывают на нее каждые несколько минут, и тогда Уэйлон притягивает ее к себе и прижимает к груди.

Она вытирает глаза рукавом его фланелевой рубашки.

— Я в порядке, — заявляет она, не обращаясь ни к кому конкретно.

Чарли фыркает из кресла напротив.

— Ты постоянно это повторяешь.

Шелби сверлит ее взглядом.

— Потому что я в порядке.

— Ты разревелась из-за автомата с едой.

— Еще бы! Я голодная, а эта тупая штука сожрала мой доллар. Это было ужасно обидно!

Чарли открывает рот, чтобы ответить, но тут ее собственные глаза наполняются слезами.

Она плотно сжимает губы.

— О боже, — стонет она. — Теперь и я туда же.

Я смеюсь.

— Мы просто кошмар.

— За себя говори, — отзывается Кейб, закидывая в рот семечки.

Шелби тут же смотрит на него.

— Где ты их взял?

— В пикапе.

И она снова начинает плакать.

— Да господи, держи уже, — бурчит он и кидает ей пакет.

В другом конце комнаты папа меряет пол шагами.

Туда.

Обратно.

Туда.

Обратно.

Альберт Шторм — один из самых невозмутимых людей, которых я знаю, но, похоже, ожидание первого внука способно выбить из колеи даже его. С тех пор как мы приехали, он ни разу не сел.

При каждом развороте его сапоги негромко стучат по кафельному полу, руки засунуты в карманы джинсов, а лоб нахмурен так, будто он пытается разгадать один из кроссвордов из своей газеты.

Каждые несколько минут папа бросает взгляд в коридор, ведущий к родильным палатам.

А потом снова начинает ходить.

Дед сидит у окна, скрестив руки на груди, и выглядит слегка раздраженным самой идеей того, что приходится ждать.

Бабушка сидит рядом.

Неподвижно.

Молча.

Терпеливая, как святая.

Руки крепко сцеплены на коленях, глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся.

Она молится.

От этого зрелища у меня сжимается горло.

Потому что если Эвелин Шторм молится так усердно, значит, говорит с Богом о чем-то действительно важном.

О чем-то бесценном.

Не то чтобы хоть кто-то из Штормов, о ком она могла бы говорить, не был для нее бесценным, но этот малыш дорог нам всем.

И я знаю: сейчас каждый из нас думает об одном и том же.

Жаль, что мамы здесь нет.

В коридоре открывается дверь, и все головы одновременно вскидываются.

Но это всего лишь медсестра катит тележку.

Мы снова опускаемся на свои места.

Шелби шмыгает носом.

— Ненавижу ждать.

— Добро пожаловать в роды, — ворчит дед.

Уж он-то знает. На его глазах появилось уже два поколения нашей семьи.

Мой телефон вибрирует.

Мы с сестрами втроем бросаемся к нему.

— Новости? — выдыхает Шелби.

Я смотрю на экран.

Сообщение от дяди Буна.

Я отвечаю.

Я улыбаюсь.

Бун, Айрин, Аксель и Ройс остались на ранчо, чтобы привести все в порядок после вечеринки.

А значит, теперь они наверняка уже устроились в уютной гостиной большого дома и ждут счастливых новостей.

Везет же им.

Дверь в комнату ожидания внезапно распахивается.

— Я не опоздала?!

Мы все вздрагиваем.

Имма Джин влетает в комнату, словно вихрь, переполненная возбуждением. Ее яркая блузка в цветочек развевается на ходу, в одной руке она держит букет, а в другой — огромную связку воздушных шаров.

Розовых.

Голубых.

Желтых.

На одном написано: «Добро пожаловать, маленький ковбой», а на другом: «Добро пожаловать, маленькая ковбойша».

— Ты что, скупила весь магазин подарков? — спрашивает Чарли.

Имма Джин быстро обводит комнату взглядом.

— Почти, — запыхавшись, отвечает она. — Малыш еще не родился?

Чарли смеется.

— Не-а. Все еще печется.

Имма Джин театрально выдыхает.

— Ох, слава богу.

Она решительно подходит к столику и кладет на него цветы.

— Лифт ехал слишком долго. Я взлетела по лестнице как угорелая.

Я смеюсь.

— Имма Джин, магазин подарков всего на два этажа ниже.

— И это на два этажа больше, чем надо.

Она садится рядом со мной и берет меня за руку.

— Кейсон что-нибудь сообщал? Как Мэтти?

— Мы пока ничего не знаем, — признаюсь я.

Ее взгляд смягчается.

— Ну… отсутствие новостей — уже хорошие новости.

Дверь снова открывается, и мы все затаиваем дыхание, пока в маленькую комнату не входит Холланд Ладлоу, отец Уэйлона. Под руку его держит мать Кейсона.

Папа подходит к ним и пожимает Холланду руку.

— Спасибо, что заехал за Марсией.

— Без проблем. Присцилла тоже хотела приехать, но решила, что лучше остаться дома с Руби.

Отец Кейсона и Холланд были лучшими друзьями, и сам Холланд вместе с матерью Уэйлона, Присциллой, считают Кейсона родным. Именно они привезли его в Уайлдхейвен, предложив работу на ранчо «Айронхорс» после смерти его отца.

Дед вдруг громко прочищает горло.

Мы все поворачиваемся к нему.

Он кивает в сторону бабушки.

— Эвелин, — ворчит он.

Она приоткрывает один глаз.

— Да?

— Надеюсь, ты там просишь Господа о мальчике.

Бабушка приподнимает бровь.

— Почему?

Дед неопределенно машет рукой в нашу сторону.

— Потому что этой семье не помешало бы немного тестостерона с таким количеством ревущих женщин. В этом доме уже больше двадцати лет сплошной ураган женских эмоций.

Чарли возмущенно ахает.

— Прошу прощения?!

Шелби швыряет в него шелухой от семечки. Имма Джин хохочет. Дед пожимает плечами, словно только что озвучил неопровержимый научный факт. Папа смеется. Смех вырывается у него из груди и гулко разносится по душной комнате.

— Мне все равно кто, — говорит он громко.

Но голос у него ломается. И у меня сжимается сердце. Потому что с папой такое случается нечасто. Бабушка похлопывает его по руке.

— Вот именно. Мы будем обожать этого малыша, кем бы он ни оказался.

Папа кивает. И снова начинает ходить туда-сюда.

Время тянется мучительно медленно, пока мы все неотрывно смотрим на часы на стене. Проходит тридцать минут.

Потом сорок. Чарли во второй раз идет к автомату с едой, а Брайс следует за ней по пятам. Имма Джин рассказывает историю о том, как пятилетняя Мэтти пыталась оседлать овцу, чтобы верхом отправиться в город, словно на лошади. Дед засыпает. Бабушка продолжает молиться. Папа продолжает ходить. А я сижу и думаю о Мэтти. О моей старшей сестре. Моей защитнице.

Той, которая научила меня читать, заплетать волосы, ездить верхом и бить коленом, если какой-нибудь парень начнет слишком распускать руки.

Той, которая пожертвовала столь многим, чтобы сохранить ранчо «Уайлдхейвен Шторм» и вырастить нас.

А теперь она находится в комнате где-то дальше по коридору и делает, наверное, самое тяжелое из того, на что способно человеческое тело.

Приводит в этот мир новую жизнь.

На мгновение осознание этого обрушивается на меня с такой силой, что мне становится трудно дышать.

Моя сестра становится мамой. По-настоящему.

Не просто берет на себя роль, которой ей никогда не следовало брать, когда после смерти нашей мамы она, еще подросток, была вынуждена заботиться о нас.

А мы становимся… Тетями. Глаза снова наполняются слезами.

— Только не ты тоже, — стонет Чарли, возвращаясь и бросая мне на колени упаковку шоколадных кексов Hostess.

— Ничего не могу с собой поделать, — шепчу я. — Скоро мы станем тетями.

Шелби хватает меня за руку.

— У нас будет малыш.

— У нас будет малыш, — повторяю я.

Дверь в коридор внезапно распахивается. Раздаются приближающиеся шаги. Папа резко останавливается. Дед открывает глаза. В комнате все до единого встают, когда появляется Кейсон. На несколько секунд никто не дышит. Потому что выражение его лица… Я никогда не видела ничего подобного. Он совершенно измучен. Обессилен. Волосы растрепаны, рубашка помята, глаза покраснели. Но улыбка? Она огромная.

Кейсон широко разводит руки.

— Мальчик! — кричит он.

Комната взрывается.

Шелби визжит. Чарли начинает прыгать на месте. Я вскакиваю и бросаюсь вперед, и мы все одновременно налетаем на Кейсона. Со всех сторон его обхватывают руки. Он задыхается от смеха, пока мы едва не вжимаем его в стену.

— Мальчик? — кричит Шелби.

— Мальчик! Десять пальчиков на руках, десять на ногах и легкие что надо! — подтверждает он.

— О боже мой, — всхлипывает Марсия, мать Кейсона.

Папа несколько секунд стоит неподвижно. А потом широкими шагами подходит к Кейcону и заключает его в сокрушительные объятия.

— Внук, — хрипло произносит он.

Кейсон смеется.

— Да, сэр.

Дед торжествующе хлопает себя по колену.

— Наконец-то Господь меня услышал.

Бабушка шлепает его по руке.

— Ой, замолчи.

Но сама улыбается сквозь слезы.

Имма Джин театрально вытирает глаза.

— Маленький ковбой, — говорит она.

— Как его назвали? — спрашиваю я.

Выражение лица Кейсона смягчается.

— Эй-Джей.

— Эй-Джей?

— Альберт Джеймс Гэллоуэй.

Имя повисает в воздухе, словно нечто священное.

— Альберт — в твою честь, — говорит он папе, а затем поворачивается к Марсии. — А Джеймс…

— В честь твоего отца. Дэниела Джеймса, — заканчивает она за него. — Идеально.

— Он идеальный, — хрипло произносит Кейсон.

Шелби хватает его за руку.

— Сколько весит?

— Три с половиной килограммов.

— Волосы есть? — спрашивает Чарли.

— Полная голова.

— Темные или светлые? — спрашиваю я.

— Темные.

— На Мэтти похож?

Он смеется.

— Пока он больше похож на крошечную, сморщенную, красную копию деда Эрла.

Мы все смеемся.

В комнату ожидания входит медсестра.

— Ого. Кажется, у нас еще никогда не было такой большой группы ожидающих. Теперь можете пойти познакомиться с малышом.

Больше нам ничего и не нужно.

Мы всей толпой устремляемся к коридору, словно стадо переполненных эмоциями коров.

— Спокойнее, — кричит нам вслед медсестра. — Может, все-таки будете заходить по очереди?

Мы останавливаемся и переглядываемся.

Бабушка медленно выходит вперед. Дед предлагает ей руку.

— Мы пойдем первыми. Альберт, Марсия, идемте с нами, — распоряжается она.

Мы с Чарли и Шелби смотрим друг на друга. Нас буквально распирает от нетерпения. Добравшись до двери палаты Мэтти, бабушка оглядывается через плечо.

— Ну же, девочки. Чего вы там копаетесь? — добавляет она.

И мы все вместе срываемся с места.

Кейсон идет за нами по коридору.

К крошечному мальчику, который только что изменил все.

Три месяца спустя

Обед в «Беликуре» — словно шаг в другой мир.

Я иду за Дианой через широкую каменную арку, ведущую в бар и лаунж курорта — «Элк-Таверн», — и верчу головой так быстро, что наверняка выгляжу туристкой.

Хотя… технически я пока почти ею и являюсь.

В таверне царит теплый полумрак. С массивных деревянных балок свисают кованые люстры, напоминающие оленьи рога. Вдоль одной стены тянется огромный каменный камин, за черной железной решеткой лениво потрескивает огонь. Вокруг низких столиков расставлены кожаные клубные кресла, а длинная стойка из красного дерева блестит под полками с бутылками дорогого алкоголя.

Над каминной полкой красуется голова вапити.

Из огромных окон открывается вид на горы, вершины которых уже припорошены снегом, хотя осень только началась.

В воздухе пахнет кедровым дымом, виски и чем-то невероятно аппетитным, доносящимся из кухни.

— Это одно из самых популярных мест среди наших гостей, — суховато сообщает Диана, пока мы идем к небольшому столику возле окон. — В «Элк-Таверн» подают авторские коктейли, региональные вина и изысканные блюда домашней кухни.

— Изысканные блюда домашней кухни, — повторяю я с улыбкой.

Она отодвигает стул и изящно садится.

Я устраиваюсь напротив.

Официант появляется почти мгновенно.

— Мисс Фэрчайлд.

— Меню на обед, пожалуйста, — говорит она, даже не взглянув на него.

Он кладет меню на стол и снова исчезает.

Я открываю свое и моргаю.

Все выглядит невероятно. Мини-бургеры с бизоном. Стейки из вапити. Форель в глазури из голубики. Картофель фри с трюфелем. Лосось в бурбоновом маринаде. Вайомингское рагу из ягненка.

— Выбирайте быстрее, — говорит Диана, не поднимая глаз. — Обеденный перерыв у нас короткий.

Точно. Рабочий режим.

Я останавливаюсь на мини-бургере с бизоном и салате. Диана заказывает что-то с запеченными овощами и киноа, выглядящее до неприличия полезным.

Еду приносят быстро, и на несколько минут разговор становится чуть непринужденнее.

Ну, по меркам Дианы Фэрчайлд.

А это все равно примерно как сидеть за одним столом с королевой Англии.

— Итак, — начинает она, отпив газированной воды, — расскажите о своем образовании.

Я тут же оживляюсь.

— Бакалавр наук по управлению туризмом и отдыхом на природе. Основные направления — развитие устойчивого туризма, создание впечатлений для гостей и управление гостиничным сервисом.

Она медленно кивает.

— Вполне соответствует должности. Хотя я удивлена, что Портер решил нанять человека сразу после университета. Обычно он предпочитает кандидатов с большим опытом.

Перевод: она не понимает, зачем он нанял такую молодую девчонку.

— Опыт у меня есть. Последние два лета я работала на элитном курортном ранчо.

— Элитном ранчо?

— Да. Вообще-то со временем я и сама хочу открыть гостевое ранчо, — признаюсь я.

Она вскидывает бровь.

— Ранчо?

Я киваю.

— Моей семье принадлежит ранчо «Уайлдхейвен Шторм». Это действующее конное ранчо в Уайлдхейвене, но у нас много неиспользуемой земли, и я надеюсь однажды что-нибудь там построить. Небольшой, но элитный комплекс, — уточняю я. — Место, где люди смогут прочувствовать жизнь на этой земле, не отказываясь от первоклассного сервиса.

Она долго меня разглядывает.

Потом улыбается.

— Что ж, в «Беликуре» вы определенно познакомитесь со стандартами обслуживания в роскошных отелях.

Я улыбаюсь в ответ.

— На это и рассчитываю.

Обед быстро заканчивается, и начинается настоящая экскурсия.

Мы выходим из «Элк-Таверн» и возвращаемся в огромный Большой зал, где солнечный свет льется из высоченных окон и играет на отполированных деревянных полах.

Гости отдыхают возле каминов.

Мимо нас беллмен катит тележку с багажом.

Со всех сторон доносится приглушенный гул работающего роскошного курорта.

Диана указывает на стойку регистрации.

— А теперь я познакомлю вас с руководителями, которые обеспечивают работу фронт-службы.

Мы подходим к небольшой группе возле стоек регистрации.

Диана тут же выпрямляется еще сильнее.

— Коллеги, — ровно произносит она, — это Харли Шторм. Она присоединилась к отделу развития гостиничного сервиса.

Пять пар глаз обращаются ко мне.

Ну, началось.

Первой оказывается невысокая женщина с квадратным подбородком и блестящими черными волосами, подстриженными в гладкое каре. Именно с ней разговаривала Диана, когда я приехала.

— Это Эстель, — говорит Диана. — Заместитель менеджера фронт-офиса.

Эстель тепло улыбается.

— Рада познакомиться, Харли.

— Я тоже рада.

— Эстель отвечает за повседневную работу и сложные ситуации с гостями, — продолжает Диана. — Следит, чтобы стойка регистрации работала без сбоев.

Эстель скромно пожимает плечами.

— В основном я тушу пожары.

— Желательно еще до того, как они начались, — добавляет Диана.

Следующим оказывается высокий мужчина, небрежно прислонившийся к стойке.

— Это Тарон, — говорит Диана.

Тарон непринужденно кивает мне.

— Дежурный менеджер.

На вид ему около тридцати, может, чуть меньше. Светло-русые волосы и спокойная уверенность человека, который прекрасно знает, что делает.

— Тарон обеспечивает круглосуточное оперативное управление, — объясняет Диана. — Решает возникающие во время своей смены проблемы и следит, чтобы все отделы бесперебойно передавали дела друг другу.

— Другими словами, — с ухмылкой говорит Тарон, — если в три часа ночи что-нибудь пойдет не так, это моя проблема.

— Да. Он у нас человек, который все разруливает, — сухо замечает Диана.

Затем она указывает на молодую женщину за стойкой, на шее которой висят наушники с микрофоном.

— Это Мабри. Старший администратор стойки регистрации.

Мабри широко улыбается мне.

— Привет!

— Она отвечает за заселение, выезд и текущие просьбы гостей.

— То есть, — добавляет Мабри, — именно я вежливо улыбаюсь, одновременно в душе впадая в панику, потому что чей-то багаж случайно улетел в Юту.

Я смеюсь.

Она подмигивает.

Потом Диана поворачивается к безупречно одетому мужчине с темными, зачесанными назад волосами.

— Это Джейсон. Консьерж.

Джейсон протягивает мне руку.

— Добро пожаловать.

В его акценте слышится что-то европейское.

— Джейсон занимается услугами для гостей, организует транспорт и дает рекомендации по местным достопримечательностям.

— Я творю чудеса, — невозмутимо говорит он.

— Иногда, — сухо добавляет Диана.

Последней оказывается женщина в темно-синем платье с планшетом в руках.

— Это Вида. Менеджер по работе с гостями.

Вида тепло улыбается.

— Моя задача — сделать так, чтобы наши гости чувствовали себя королевскими особами.

— Вида в первую очередь занимается VIP-гостями, — объясняет Диана. — Индивидуальным обслуживанием, особыми просьбами, размещением знаменитостей.

— В общем, — говорит Вида, — если кинозвезде среди ночи вдруг понадобятся клубника, доставленная из Парижа, я должна придумать, как это устроить.

Я моргаю.

— Правда?

— Правда, — подтверждает она.

— Это… потрясающе.

И тут меня осеняет.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

Эстель.

Тарон.

Мабри.

Джейсон.

Вида.

— Что-то у вас… очень много менеджеров.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Наступает тишина.

Диана медленно поворачивается ко мне.

Улыбка у нее вежливая.

Но натянутая.

— Все эти руководители подчиняются мне, а я напрямую отчитываюсь перед генеральным управляющим отеля, — холодно произносит она. — Каждый из них играет важную роль в поддержании репутации «Беликура».

А.

Точно.

Я быстро киваю.

— Конечно.

Она разглаживает ладонью пиджак.

— Кстати о нем… — Ее взгляд перемещается ко входу в Большой зал. — Как раз вовремя.

Я смотрю туда же.

Через зал идет мужчина.

И внезапно понимаю, почему все вокруг будто незаметно выпрямляются.

Он высокий. Не меньше метра восьмидесяти восьми. Может, метра девяноста.

Широкие плечи обтянуты темным костюмом, который наверняка стоит дороже моей «Киа». Пиджак сидит так, будто его буквально сшили прямо на нем. Белая рубашка. Серебряные запонки.

На запястье поблескивает «Ролекс».

Темные волосы аккуратно уложены, квадратная челюсть гладко выбрита. Но сильнее всего привлекают внимание глаза. Даже с другого конца зала видно, какие они яркие, пронзительно-голубые.

Острые.

Наблюдательные.

Властные.

— Мистер Гаррисон, — зовет Диана.

Он останавливается и поворачивается к нам. Голубые глаза окидывают зал.

Потом он направляется в нашу сторону.

И почему-то я автоматически выпрямляю спину.

— Это, — говорит Диана, когда он подходит, — Портер Гаррисон.

Ну конечно.

Имя сразу встает на место.

Семья Гаррисон.

Основатели «Беликура».

Отель построил в 1910 году Фицджеральд Гаррисон.

А потом его передавали из поколения в поколение.

Значит, этот мужчина… владеет всем этим. Ну или, по крайней мере, его семья.

— Мистер Гаррисон — генеральный управляющий «Беликура», — ровно продолжает Диана. — Портер, это Харли Шторм, наш новый менеджер по организации мероприятий и конференций.

Его взгляд скользит по мне.

Медленно.

Оценивающе.

От ботильонов до макушки.

Потом наши глаза встречаются.

Вблизи они кажутся еще холоднее. Более расчетливыми.

Он слегка улыбается — явно отработанной улыбкой.

— Рад знакомству, мисс Шторм. — Голос у него низкий и сдержанный. — Надеюсь, вам понравится работать в моем отеле.

В моем отеле.

Есть в том, как он это произносит, что-то такое, будто речь идет о его королевстве.

— Спасибо, — вежливо отвечаю я. — Я очень рада быть здесь.

Его взгляд скользит вниз.

К моей ключице. Туда, где ворот свитера спускается с плеча и из-под него выглядывает край татуировки. Отсутствие бордового пиджака, который Диана выдала мне утром, невозможно не заметить.

Одна темная бровь слегка приподнимается.

— На вас не принятая у нас деловая одежда.

Щеки тут же вспыхивают, и я поспешно подтягиваю ворот свитера повыше. Я пыталась надеть пиджак, но поверх толстого трикотажа он просто не налез.

— Да, — быстро отвечаю я. — Завтра обязательно буду одета как положено.

Он некоторое время изучает меня.

Потом коротко кивает.

— Проследите за этим.

Почти сразу его внимание переключается на другое.

Словно меня уже отпустили.

— Продолжайте, — говорит он Диане.

Затем разворачивается, пересекает Большой зал и исчезает в коридоре возле административных кабинетов.

Я медленно выдыхаю.

И только тогда замечаю Диану.

Она смотрит ему вслед.

А выражение ее лица…

Ну, если бы восхищение было олимпийским видом спорта, она бы взяла золото.

Глаза у нее чуть ли не сияют. Еще немного — и она начнет тяжело дышать и тереться о его ногу, как щенок, выпрашивающий внимание.

Наконец Диана прочищает горло, и самообладание мгновенно возвращается на место, словно захлопнувшийся стальной капкан.

— Итак, — сухо произносит она, поворачиваясь ко мне, — продолжим экскурсию?

Я киваю.

Но мысли все еще возвращаются к мужчине, который только что ушел.

Портер Гаррисон.

Генеральный управляющий «Беликура».

И, судя по всему…

Очень придирчивый к дресс-коду.

Я сижу один в своем кабинете, плотно закрыв дверь, чтобы приглушить доносящиеся сверху звуки отеля. Здесь, в подвале, время течет иначе. Медленнее. Спокойнее.

Для кабинета помещение огромное — больше некоторых гостевых номеров наверху, — и каждый его угол говорит о поколениях богатства и власти.

В центре стоит мой стол.

Чудовищно массивный, вырезанный вручную из красного дерева, он когда-то принадлежал моему прапрадеду — первому владельцу этих земель и человеку, построившему отель еще в те времена, когда по железным дорогам американского Запада ездили мужчины в шерстяных костюмах и женщины в шляпках с перьями. Стол огромный, темное дерево отполировано до блеска. Свет от ламп отражается на его поверхности, словно солнце на озере.

Отец всегда говорил, что этот стол должен производить впечатление.

Я никогда не спрашивал какое именно.

За ним тянется почти во всю стену сделанный на заказ низкий шкаф. На полках стоят бухгалтерские книги, гостевые журналы в кожаных переплетах и старинные регистрационные книги отеля, некоторым из которых уже больше века. За дверцами спрятано все — от запасной одежды до финансовых документов, к которым прикасаюсь только я.

Но главное в комнате — то, что первым бросается в глаза каждому вошедшему, — картина над огромным каменным камином. Масляный портрет высотой почти полтора метра.

Слева стоит мой дед — суровый, широкоплечий, в угольно-сером костюме. Рядом отец, положивший руку на спинку кожаного кресла; на лице гордость и привычная расчетливость. А между ними сижу я.

Молодой. Уверенный. И самодовольный.

Художник идеально передал наше сходство. Три поколения с одинаковой четко очерченной челюстью, темными волосами и бледно-голубыми глазами.

Наследие в золотой раме.

Напротив камина стоит длинный кожаный диван — темно-коричневый, потертый ровно настолько, чтобы было видно: им пользуются уже много лет. Он обращен к огню и словно ждет разговоров, которые почти никогда не случаются.

Чаще всего там никто не сидит.

Справа от дивана в углу устроен небольшой бар. Хрустальные графины ловят приглушенный свет настенных бра на каменных стенах.

Скотч. Бурбон. Ржаной виски.

Только хорошее.

Прямо перед моим столом стоят два кресла с высокими спинками, обитые темно-синим бархатом.

В них сидят гости.

Сотрудники.

Люди, которым что-то от меня нужно.

Мне нравятся эти кресла. Их специально сделали ниже моего стола, потому что перспектива имеет значение. Отец научил меня этому. Когда на тебя смотрят снизу вверх, возникает иллюзия власти.

Справа от кабинета находится ниша, от пола до потолка заставленная шкафами с документами. Десятилетия бумаг. Контракты. Страховые документы. Архитектурные планы.

Бумажный след самого отеля и всего, что происходило в его стенах.

А слева — дверь в мой личный номер с двуспальной кроватью.

Он ничем не отличается от небольших номеров наверху: то же старинное изголовье, тот же душ, отделанный плиткой, та же мраморная раковина и отполированная латунная фурнитура.

За одним исключением. Здесь нет вида из окна. Потому что номер находится под землей. Никаких окон, из которых можно смотреть на горный склон. Только каменные стены и тщательно продуманное освещение.

Прапрадеду так нравилось. Он говорил, что здесь чувствует себя ближе к фундаменту здания. Что это помогает ему думать.

Лично мне кажется, старик просто любил прятаться.

Иногда я его понимаю.

И все же…

Если проводить здесь большую часть дня, начинаешь чувствовать себя чертовым вампиром.

Я откидываюсь на спинку кресла и несколько секунд смотрю в потолок, прислушиваясь к далекому гулу труб и приглушенным шагам где-то наверху.

Надо мной отель живет своей жизнью.

Гости заселяются. Гости выезжают. Чемоданы катятся по мраморным полам. В ресторанах звенит посуда.

А здесь? Тишина.

Как в пещере или темнице. Мой командный центр и моя тюрьма.

Я встаю и иду к бару. Беру тяжелый хрустальный графин со скотчем. Стеклянная пробка тихо хлопает, когда я вытаскиваю ее.

Наливаю в бокал примерно на два пальца и слегка вращаю его, наблюдая, как янтарная жидкость играет на свету.

Потом медленно отпиваю.

Первый глоток обжигает горло. Во втором чувствуется дым. Хороший скотч.

Я возвращаюсь к столу с бокалом и сажусь.

Нажимаю кнопку питания, и компьютер тихо оживает.

Свет монитора ложится на старое красное дерево. Я вхожу в систему и открываю базу сотрудников отеля. Через несколько щелчков на экране появляется список имен, выстроенных аккуратными рядами по алфавиту: стойка регистрации, швейцары, парковщики, консьержи, техническая служба.

Десятки сотрудников.

Большинство я узнаю.

Я стараюсь обращаться ко всем по имени. Это требует чертовски много усилий, но мне кажется важным.

Я прокручиваю список, ищу, но нужного имени не вижу.

Вспоминаю, как оно было написано на бейдже, приколотом к ее свитеру, и ввожу в строку поиска.

Шторм, Харли.

Карточка появляется мгновенно.

Я открываю ее.

В верхнем углу — маленькая фотография.

И вот она.

Золотистые волосы. Голубые глаза. Загорелая кожа, явно привыкшая к солнцу и свежему воздуху. На фотографии она улыбается легко и непринужденно. Уверенно, но без позерства.

Я откидываюсь на спинку кресла и разглядываю снимок.

Новая сотрудница… потрясающая.

Первое слово, которое приходит в голову.

Не отполированная до безупречности, как большинство женщин в «Беликуре». Не похожа на человека, который часами стоит перед зеркалом, тщательно выстраивая каждый штрих своей внешности.

Нет.

Эта девушка словно только что шагнула ко мне прямиком из вайомингского лета. Дикая. Яркая. И уверенная в себе.

Но больше всего меня зацепила не ее внешность. А то, как она сегодня смотрела на меня. Большинство сотрудников при первой встрече со мной нервничают. Ерзают. Отводят взгляд. Запинаются, будто боятся, что я уволю их за неудачно подобранное слово.

Харли Шторм не сделала ничего подобного. Она смотрела мне прямо в глаза. Будто я ничуть ее не пугал. И не стала оправдываться или извиняться за то, что в первый рабочий день не знала нашего дресс-кода. Просто сказала, что завтра оденется как положено.

Уже одно это делает ее… интересной.

Мне плевать, если человек ошибается. Ошибаются все. Так и учатся. Все, чего я хочу и ожидаю, — чтобы мне дали понять: ошибку исправят и впредь постараются не повторять.

Я пролистываю ее личное дело. Дата рождения. Образование. Опыт работы.

Брови слегка ползут вверх.

Бакалавр наук по специальности «управление туризмом и отдыхом на природе». Университет Вайоминга. Окончила этой весной.

Я снова смотрю на дату рождения.

С губ срывается тихий смешок.

Двадцать один?

— Господи. Совсем ребенок, — бормочу я в пустой комнате.

В двадцать один я был полон юношеского задора и грандиозных мечтаний. Мне казалось, весь мир лежит у моих ног.

А теперь я этим миром управляю. По крайней мере, тем крошечным его уголком, что находится на вершине этой горы.

Я просматриваю остальную часть ее дела.

Она местная. Выросла на ранчо за городом.

Ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Название смутно отзывается где-то в памяти. В Вайоминге семьи владельцев ранчо обычно живут на одной земле поколениями. Горды своим наследием — почти так же, как Гаррисоны своим. Черт, если уж начистоту, Штормы, наверное, обосновались здесь раньше моей семьи.

Резюме у нее короткое. Особого опыта нет. Летние подработки. Стажировки в индустрии гостеприимства. Несколько восторженных рекомендаций от преподавателей, которым она явно нравилась.

Удивительно, что Питер, недавно вышедший на пенсию руководитель нашего отдела корпоративного гостеприимства, решил дать шанс настолько неопытному человеку. Хотя в этом есть что-то… освежающее.

Никакого вымученного корпоративного лоска. Просто молодая женщина, которая, похоже, искренне рада работать здесь.

И это либо очень обаятельно, либо крайне наивно.

Возможно, и то и другое.

Я делаю еще глоток скотча и наклоняюсь вперед, опираясь локтями о стол.

Почему она подала заявку именно сюда?

Вот в чем настоящий вопрос. Ее образование связано с туризмом и отдыхом на природе. Не совсем профиль «Беликура». Конечно, время от времени у нас проходят вечеринки у бассейна или спонсорские лыжные мероприятия, но по большей части она будет заниматься корпоративными конференциями, местными политическими мероприятиями по сбору средств, роскошными свадьбами в бальных залах и праздничными гала-вечерами.

Совсем не те приключения на природе, которым она училась.

Да и, если честно, большинство местных стараются не работать в отеле без крайней необходимости. Для них здесь слишком показушно. Слишком официально. Слишком дорого.

Но Харли Шторм сама захотела сюда устроиться.

И, судя по заметкам Питера, на собеседовании она впечатлила всех.

И все же…

Я уже собираюсь открыть раздел с записями отдела кадров, когда в дверь кабинета раздается резкий стук.

Я не отрываю взгляда от экрана.

— Войдите.

Секунду спустя дверь открывается.

Внутрь входит Диана и тихо закрывает ее за собой.

Она движется с невозмутимой деловитостью человека, который участвует в управлении этим отелем дольше, чем большинство ее подчиненных вообще живут на свете.

Высокая. Деловая. Безупречная. Идеально прямая осанка. Темные волосы собраны на затылке в гладкий узел. На ней, как обычно, строгие брюки — сегодня темно-серые, — шелковая блузка цвета шампанского и фирменный пиджак «Беликура».

Она останавливается у двери и, как всегда, на мгновение оглядывает кабинет, прежде чем посмотреть на меня.

— Добрый день, Портер.

Я слегка приподнимаю бокал в знак приветствия.

— Диана.

Она подходит и садится в одно из темно-синих кресел перед моим столом, закидывает ногу на ногу и чуть подается вперед. Бархатная подушка слегка проминается под ее весом. Она наклоняет голову, на мгновение переводя взгляд на экран компьютера.

Я даже не пытаюсь закрыть дело.

Она все равно замечает абсолютно все.

— Изучаешь новых сотрудников? — спрашивает она.

— Только одну.

Ее бровь едва заметно приподнимается.

— Харли Шторм.

Выражение лица Дианы почти неуловимо меняется.

— А, — произносит она. — Вообще-то я как раз из-за нее и пришла.

Я снова откидываюсь на спинку кресла.

— Ты провела с ней весь день. Какое впечатление?

— Она не совсем типичный для нас кандидат на руководящую должность, — отвечает Диана. — Но старается.

Я покачиваю скотч в бокале.

— Справится?

Она пожимает плечами.

— Время покажет.

Диана аккуратно складывает руки на коленях.

— Ее очень рекомендовал приятель Питера из курортного ранчо «Гилдед-Краун». Сказал, что взял бы ее на работу не раздумывая, согласись она после выпуска переехать.

Я едва заметно улыбаюсь.

— Полезно знать.

«Гилдед-Краун» — курорт на природе с пятизвездочными номерами, шеф-поварами, отмеченными звездами Мишлен, и знаменитым велнес-центром. Я лично знаком с владельцем.

Надо будет позвонить ему и расспросить.

— Ее семья владеет большим ранчо в долине Уайлдхейвена.

— Так вот откуда загар, — тихо замечаю я.

Диана поджимает губы.

— Да, но я не думаю, что она намерена задержаться у нас надолго.

— Почему?

— За обедом она рассказала, что со временем хочет открыть гостевое ранчо на земле своей семьи.

Это привлекает мое внимание.

Я немного выпрямляюсь.

— Гостевое ранчо?

— Да.

Я постукиваю пальцем по столу.

— Интересно.

Диана внимательно за мной наблюдает.

— Похоже, она пришла сюда лишь затем, чтобы набраться знаний и опыта, а потом уйти, — продолжает она.

Я пожимаю плечами.

— И что?

Она слегка меняет позу в кресле.

— Тебя не смущает, что она попусту тратит наше время?

— Если, пока она здесь, она выполняет работу, для которой мы ее наняли, значит, наше время потрачено не зря.

— Просто мне кажется неразумным тратить время и ресурсы на обучение человека, который даже не собирается хранить верность компании.

— Мы работаем в индустрии гостеприимства, Диана. Здесь все как в ресторанном бизнесе: высокий спрос и большая текучка кадров. К тому же очень немногие из тех, кто мечтает когда-нибудь открыть собственное заведение, действительно это делают.

— Я понимаю, но…

— Все нормально. Она начнет обучение у Эстель и Мабри на стойке регистрации.

— На стойке регистрации?

— Да. Хочу, чтобы первые две недели ты прошлась с ней по основам, чтобы она понимала, как здесь все устроено от начала и до конца.

Она коротко кивает и встает.

— Конечно. Начнем завтра утром.

Мое внимание смещается к каменному камину.

Точнее…

К скрытому шву вдоль правого края каменной кладки.

Его не заметишь, если не знаешь, куда смотреть.

За ним находится лифт.

Мой лифт.

Бесшумная стальная кабина, которая движется сквозь недра отеля, словно призрак.

На каждом этаже есть скрытые выходы. От пентхаусов до вестибюля, от бальных залов до Большого зала.

Никто из сотрудников не знает о его существовании. Ни один гость его никогда не видел. А единственная ключ-карта, способная привести его в движение, находится у меня. Мой прапрадед установил эту систему еще во время строительства отеля. Он считал, что мужчина должен иметь возможность наблюдать за своим королевством, оставаясь незамеченным.

Со временем я и сам начал ценить эту философию.

Диана тихо прочищает горло.

— Портер.

Я снова смотрю на нее.

— Да?

— Я хотела узнать, будешь ли ты сегодня ужинать здесь. Я задержусь допоздна и подумала, может, мы могли бы поужинать вместе. Или потом выпить по бокалу на ночь?

Я снова перевожу взгляд на экран компьютера. На меня смотрит фотография Харли. Я делаю еще глоток скотча. Затем откидываюсь на спинку кресла и спокойно отвечаю:

— День был долгий. Думаю, сегодня просто попрошу принести еду сюда и заберу ее домой.

Улыбка Дианы меркнет.

Всегда один и тот же вопрос. И всегда один и тот же ответ.

— В другой раз?

На моих губах появляется терпеливая улыбка.

— Конечно.

Обратная дорога на ранчо «Уайлдхейвен Шторм» приносит долгожданное облегчение.

Весь день я провела среди отполированных коридоров, изо всех сил стараясь запомнить имена и лица под гул множества голосов, отражающихся от высоких потолков. Но стоит свернуть с асфальтированной окружной дороги на знакомую гравийку, как все мое тело расслабляется.

Вдали раскинулись горы, и позднее послеполуденное солнце окрашивает вершины в оранжевые и лиловые тона. Ветер колышет высокую траву, а ранчо расстилается по долине, словно приветствуя меня дома.

Плечи наконец расслабляются.

Никакого мрамора. Никаких люстр. Никаких людей, оценивающих, во что я одета.

Только Уайлдхейвен.

Я паркую свою старенькую «Киа» у главного амбара и глушу двигатель. Несколько секунд просто сижу, сжимая руль.

Приборная панель тихо дребезжит, пока двигатель затихает.

— Сегодня ты хорошо постаралась, — бормочу я машине.

Наверное, разговаривать с машиной глупо, но нас с ней многое связывает.

Четыре года поездок между Уайлдхейвеном и Ларами. Снежные бури. Ночные возвращения домой на длинные выходные и праздники. Пробитые шины. Горящая лампочка Check Engine. Разлитый кофе.

Она заслуживает уважения.

Я хватаю с пассажирского сиденья кожаную сумку-портфель, бедром толкаю дверь и оказываюсь среди знакомых запахов сена, кожи и лошадей.

Господи, как же я люблю этот запах.

Чарли занимается в круглом манеже с всадником на великолепном черном жеребце. Рабочие в касках и желтых жилетах все еще снуют по стройплощадке возле новой арены для родео. Со стороны кабинета Мэтти в амбаре доносятся голоса.

Я иду на звук и толкаю дверь амбара.

В золотистых лучах солнца, пробивающихся через окна сеновала, кружится пыль. Где-то лошадь бьет копытом в стойле, а проходя мимо амуничника, я слышу смех Кейба и одного из работников ранчо.

Я направляюсь по проходу к кабинету, и мои шаги гулко отдаются от бетонного пола.

Дверь открыта.

Мэтти сидит за столом, который, как обычно, завален бумагами. Шелби устроилась напротив нее в одном из кресел и слегка покачивается. А когда я замечаю темную макушку в сгибе ее руки, сердце едва не разрывается от умиления.

— Эй-Джей!

Сумка соскальзывает с моего плеча и с глухим стуком падает на пол, а я протягиваю руки.

— Дай его мне.

Шелби резко отстраняется.

— Эй! — возмущается она, собственнически прижимая малыша к себе. — Даже не мечтай. Я только что его получила.

Я хмуро смотрю на нее.

— Ты весь день его держала.

— Неправда.

— Правда.

Она еще крепче прижимает его, как собака, охраняющая любимую косточку.

— Нет. Я весь день была занята тренировками. Последняя ученица ушла минут десять назад.

— Я сразу же верну его, — обещаю я.

— Врешь.

Эй-Джей смотрит на меня широко распахнутыми серо-голубыми глазами и тут же начинает дрыгать ножками, словно узнает мой голос.

Я наклоняюсь ближе и снова тяну к нему руки.

— Видишь? Он ко мне хочет.

Шелби отворачивается.

— Ага, размечталась.

Я надуваюсь.

— Ты худшая сестра на свете.

— Зато лучшая тетушка, — весело напевает она.

Мэтти устало, но с улыбкой наблюдает за нами из-за стола.

— Эй? А я тут вообще пустое место? — спрашивает она.

Я с демонстративным вздохом плюхаюсь в кресло напротив.

— Привет, сестренка.

И тут же снова смотрю на малыша.

Шелби самодовольно его покачивает.

— Ну и как прошел твой первый день на ранчо? — спрашиваю я, скрестив руки на груди.

Мэтти откидывается на спинку кресла и проводит ладонью по лицу.

— Полдня.

Шелби фыркает.

— Скорее четверть дня.

Мэтти бросает на нее недовольный взгляд.

— Все равно считается.

— А что случилось? — спрашиваю я.

Мэтти вздыхает. Усталость делает ее черты мягче.

— Ну… твой племянник, — она указывает на Эй-Джея, — до сих пор не спит всю ночь и хочет висеть на моей сиське, будто я круглосуточный шведский стол.

Шелби слегка покачивает его на руках.

— Мальчик растет.

— Он ночное бедствие, — бормочет Мэтти.

Я смеюсь.

— Мы с Кейсоном полночи с ним провозились, — продолжает она. — И, видимо, около пяти утра оба снова уснули.

— О нет.

— О да. И проспали будильник.

Шелби опускает взгляд на Эй-Джея.

— Ты слышал? Мамочка обвиняет тебя в своем опоздании.

Эй-Джей издает звук, похожий одновременно на смешок и гуление.

Мэтти обвиняюще тычет в него пальцем.

— Ничего смешного, молодой человек.

Он снова начинает дрыгать маленькими ножками.

Мэтти закатывает глаза, но уголки ее губ все равно приподнимаются.

— В общем, я приехала поздно, разобралась с парой дел, а потом полтора часа проспала в папином кресле, пока бабушка купала Эй-Джея в кухонной раковине после того, как он уделался так, что подгузник не выдержал.

— Похоже, твой день был примерно таким же продуктивным, как мой.

Мэтти вздыхает. Но, несмотря на усталость, написанную у нее на лице, в ней появилось что-то новое. Мягкость. Тихое счастье, которого год назад еще не было.

Она снова работает. У нее есть Эй-Джей. Есть Кейсон.

Потом она выпрямляется и смотрит на меня.

— Ну, а как прошел твой первый день в «Беликуре»?

Я пожимаю плечами.

— Нормально.

Мэтти хмурится.

— Просто нормально?

Шелби тоже переводит на меня взгляд, и в ее глазах вспыхивает любопытство.

— О-о.

Я откидываюсь на спинку кресла и глубоко выдыхаю.

— Ну… возможно, я с самого начала немного все испортила.

Мэтти вздыхает.

— Харли.

— Что? — возмущаюсь я. — Это не моя вина.

Шелби ухмыляется.

— Готова поспорить, что твоя.

Я ее игнорирую.

— Я пришла не в той одежде.

Мэтти моргает и оглядывает мой наряд.

— В смысле не в той?

— У них есть этот… фирменный пиджак «Беликура».

Шелби фыркает.

— Ну конечно.

— И, оказывается, носить его обязательно.

Мэтти медленно кивает.

— Ладно…

— В общем, утром, когда я пришла, мне выдали пиджак. А поверх свитера он не налез.

Шелби взрывается смехом.

Мэтти поджимает губы, пытаясь удержаться.

— Это было ужасно неловко, — защищаюсь я.

— Правда? — спрашивает Шелби. — Не похоже на такую уж большую проблему.

— Ага. Ну, видимо, для Дианы, менеджера фронт-офиса, это проблема. И мистер Портер Гаррисон тоже был не в восторге.

Шелби пожимает плечами.

— В следующий раз просто сними свитер и надень пиджак.

Мэтти хмуро на нее смотрит.

— Думаю, тогда мистер Гаррисон тебя бы простил, — добавляет Шелби, многозначительно поигрывая бровями.

Мэтти зажимает переносицу пальцами.

— Господи.

Шелби вытирает слезы от смеха.

— Что еще? — спрашивает Мэтти.

— Мне пришлось весь день провести с Дианой, а она, похоже, от меня совсем не в восторге.

Мэтти становится серьезнее.

— Правда?

Я качаю головой.

— По-моему, я ей не особо нравлюсь.

— Почему? — спрашивает Шелби.

Я пожимаю плечами.

— Она постоянно упоминала мой возраст.

Мэтти хмурится.

— Как именно?

— Ну, знаешь… всякие мелкие замечания. — Я изображаю вежливый тон Дианы: — Вы очень молоды для такой должности. Обычно мы нанимаем людей с большим опытом.

Шелби кривится.

— Грубо.

— Вот именно.

Мэтти задумчиво наклоняет голову.

— Может, она просто тебя проверяет.

— Проверяет на что?

— Насколько серьезно ты относишься к работе.

Шелби осторожно покачивает Эй-Джея.

— А тебе там хоть что-нибудь понравилось?

— Вообще-то да. — Я немного оживляюсь. — Кабинет у меня крошечный, но симпатичный. И остальные сотрудники показались очень дружелюбными.

Мэтти кивает.

— Это хорошо.

— А знаете, что самое лучшее?

Обе смотрят на меня.

— Мы можем бесплатно есть в ресторанах отеля.

Глаза Шелби округляются.

— Ох, они об этом еще пожалеют.

— Правда?

Мэтти улыбается.

— Вот это действительно приятный бонус.

— По сути, мне платят вдвойне — деньгами, стейками и пастой.

Шелби смеется.

— По-моему, работа мечты.

Я снова вздыхаю.

— Только…

Мэтти прищуривается.

— Что?

— Когда я собралась уезжать, машина не завелась.

Шелби стонет.

— О нет.

— Ага.

Я съезжаю ниже в кресле.

— Одному из парковщиков пришлось прикуривать аккумулятор.

Шелби морщится.

— Вот это неловко.

— Еще как.

Мэтти наклоняется вперед, опираясь локтями о стол.

— Эта машина уже давно дышит на ладан.

Я тут же выпрямляюсь.

— Эй.

Мэтти приподнимает бровь.

— Что?

— Я люблю эту машину. Это первая вещь, которую я купила на собственные деньги, — обиженно говорю я.

С шестнадцати лет и до самого окончания школы я каждое лето работала у Иммы Джин в кафе, а потом еще по выходным и праздникам, откладывая каждый цент.

Выражение лица Мэтти немного смягчается.

— Я знаю. Ты два года пахала как проклятая. И я очень тобой гордилась. Но, по-моему, эта подержанная «Киа» уже отработала каждую вложенную в нее копейку.

Я вздыхаю.

— Она провезла меня через весь колледж.

— Вот именно, — говорит Мэтти. — Четыре года поездок туда-сюда до Ларами.

Шелби кивает.

— Этой машине пора медаль выдавать.

Мэтти складывает руки на столе.

— Но теперь ее пора отправить на заслуженный отдых.

У меня сжимается грудь.

— Я серьезно, Хар. — Мэтти смотрит на меня тем самым взглядом. Взглядом старшей сестры, которая автоматически считает себя мудрой и, конечно же, правой. — Пока можешь ездить в отель на одном из рабочих пикапов ранчо.

Я выпячиваю нижнюю губу, как двухлетний ребенок.

— Это временно, пока не придумаешь что-нибудь еще. Мне только не хватало, чтобы ты застряла ночью на горной дороге без связи. Особенно когда скоро выпадет снег.

Это немного отрезвляет.

Потому что она права.

Моя «Киа» совершенно не предназначена для зимних поездок по Титонам.

— А можно мне Блу-Бесси?

— Эту ржавую развалюху? Ей сто лет, — говорит Мэтти.

— Скорее семьдесят пять. И ты прекрасно знаешь, что дедушка за ней ухаживал.

Мэтти вздыхает.

— У нее, наверное, пробег меньше, чем у твоей машины.

Я тут же оживляюсь.

— Так это да?!

— Ладно. Попрошу папу ее осмотреть и убедиться, что она в порядке.

— Да! Спасибо!

Шелби ухмыляется.

— Подожди, пока эти важные господа увидят, как ты прикатишь на этой рухляди.

Я бросаю на нее недовольный взгляд.

— Нет ничего плохого в рабочем пикапе. Какая разница, что они подумают?

Эй-Джей тихонько пищит.

Шелби опускает на него взгляд.

— Ой, не знаю. Может, стоит спросить у девушки, которой было стыдно из-за пиджака.

Уф.

Ненавижу, когда она права.

Я не из тех женщин, которым важно, как они выглядят в чужих глазах или что обо мне думают окружающие. Наверное, мне просто очень хотелось произвести хорошее первое впечатление.

Шелби немного перекладывает Эй-Джея и наконец, явно неохотно, протягивает его мне.

— Держи.

Мое лицо тут же озаряется улыбкой.

— Наконец-то.

Я подхватываю его на руки.

— Привет, красавчик, — шепчу я.

Он моргает, глядя на меня, а потом морщит крохотное личико, которое быстро становится темно-красным.

Шелби театрально вытягивает руки.

— Все равно я уже устала его держать.

— Какая же она врунья, — говорю я ему как раз перед тем, как он издает сердитый вопль.

Мэтти качает головой и тянется за сумкой с детскими вещами, лежащей на тумбе позади нее.

Шелби направляется к двери, но оборачивается через плечо.

— Ой, пока не забыла.

Мэтти приподнимает бровь.

— Что?

— Бабушка отправила меня узнать, останешься ли ты на ужин. А я отвлеклась на обнимашки с малышом.

Мэтти смотрит на часы на стене.

— Нет. Кейсон должен забрать нас примерно через полчаса. А когда мы приедем домой, Марсия, скорее всего, уже приготовит ужин.

Шелби кивает.

— Понятно. Звучит здорово.

Я осторожно покачиваю Эй-Джея, пытаясь его успокоить, пока Мэтти собирает со стола несколько бумаг и откладывает их в сторону. Затем она расстилает на столешнице чистое детское одеяло и протягивает руки к Эй-Джею.

— Так и будет.

Я остаюсь с Мэтти и Эй-Джеем, пока не приезжает Кейсон. А потом выношу за ними сумку с детскими вещами.

Кейсон забирает малыша и пристегивает его в автокресле, а я провожаю Мэтти к пассажирской двери.

— Надеюсь, сегодня ты наконец нормально выспишься.

— Я тоже. И надеюсь, твой второй рабочий день пройдет лучше, — говорит она, обнимает меня, а потом прижимается лбом к моему. — Просто оставайся собой. Харли Шторм — это пожар, помнишь? И она горит ярко. Даже в душном пиджаке.

Пожар.

Так называла меня мама.

Я родилась первого апреля. Роды начались на четыре недели раньше срока, поэтому по знаку зодиака я Овен — огненный знак. А мама говорила, что я ворвалась в этот мир во всем своем пламенном великолепии.

Когда сестры вернулись из школы, дома их ждала бабушка. Она сказала, что мама с папой в больнице, потому что их младшая сестренка решила появиться на свет. Все трое решили, что это первоапрельская шутка. И отказывались верить, пока на следующий день бабушка не отвезла их знакомиться со мной.

Я стою и смотрю им вслед, пока пикап не скрывается за поворотом подъездной дороги, а потом иду в дом.

После неловкого первого дня в «Беликуре» я мечтаю только о бабушкиной жареной курице и долгой горячей ванне.

Свет фар прорезает вайомингскую ночь, пока я выезжаю из города по извилистой дороге. Шоссе от «Беликура» тянется вдоль подножия Титонов, а путь освещает звездное небо.

Поздно. Позже, чем я рассчитывал.

Впрочем, в последнее время вся моя жизнь такая. Вечно куда-то спешу. На следующий рабочий день. На следующую встречу. На следующее мероприятие.

На часах приборной панели девять вечера, когда я направляюсь в Мус. Если дороги свободны, ехать всего около тридцати пяти минут, и сегодня мне везет. Никаких туристов, которые плетутся впереди. Никаких мигающих знаков «Осторожно, вапити». Только ровный гул двигателя и бесконечная лента асфальта под колесами.

Обычно я поехал бы прямо домой.

Но вместо этого сворачиваю к окраине, туда, где Уайлдхейвен граничит с Мусом.

К ранчо «Силвер-Спур».

К деду.

Гравий хрустит под колесами, когда я сворачиваю на подъездную дорогу, и знакомый звук разносится по ночной тишине. Здесь все выглядит точно так же, как всегда, и почему-то с каждым приездом становится все хуже.

Когда-то ранчо было живым.

Теперь от него осталась одна оболочка.

Главный дом стоит в центре владений. Двухэтажный фермерский дом, выкрашенный в темно-красный цвет, который за долгие годы выгорел на солнце. Деревянная обшивка заметно постарела, но эта потрепанность лишь придает дому настоящий характер старого ранчо. Центральную часть венчает крутая двускатная крыша, а над пристройками серебрится ржавая металлическая кровля, отражая лунный свет.

Вдоль всего фасада тянется глубокая веранда, огибающая дом, с массивными столбами из сосны. Это мое любимое место здесь. Когда-то именно тут наша семья собиралась после долгого дня. На меня нахлынули воспоминания: как мы с бабушкой сидели в креслах-качалках и обрывали кончики у стручковой фасоли, как тихо разговаривали за утренним кофе, как у двери громоздились сброшенные в кучу грязные сапоги.

Из окон и фонарей на веранде льется теплый золотистый свет, создавая иллюзию уютного, счастливого дома.

Когда-то он таким и был.

Передний двор всегда был аккуратно подстрижен, а на клумбах под заботливым присмотром бабушки цвели цветы.

Теперь трава растет как попало.

Амбары с каждым годом кренятся все сильнее, а дома работников стоят темные и пустые, глядя наружу черными провалами окон.

Скота больше нет. Я распродал его много лет назад. Пастбища, где когда-то паслись сотни голов, теперь превратились в заросшие полынью и высокой травой поля.

Остался только этот дом.

И человек внутри.

Я беру с пассажирского сиденья бумажный пакет. Салон моего «Эскалейда» наполняет запах подливки и стейка по-деревенски в хрустящей панировке. Любимое блюдо деда из кухни отеля.

Все еще теплое.

Я выхожу из машины и направляюсь к веранде. Доски под ногами скрипят точно так же, как в детстве, когда я взлетал по этим ступенькам, перепрыгивая через одну.

Забавно, как некоторые звуки совсем не меняются.

Я без стука открываю входную дверь.

— Дед?

Ответа нет, поэтому я иду на свет телевизора в гостиную и нахожу его там.

Джосайя Рейберн сидит в своем старом кресле-реклайнере. Оно у него столько, сколько я себя помню. На коленях лежит один из связанных бабушкой пледов — темно-красная и белая пряжа давно выцвела, но я все равно сразу узнаю ее работу.

Он смотрит какой-то черно-белый вестерн.

Громкость такая, что едва окна не дребезжат.

— Вечер добрый, Портер, — говорит он, даже не поворачивая головы.

Я ухмыляюсь.

— Смотрю, со слухом у тебя все не так уж плохо.

Он наконец смотрит на меня, и стоит ему меня увидеть, как лицо тут же озаряется улыбкой.

— Я стейк учуял.

Я прохожу в комнату и ставлю пакет на журнальный столик.

— Подумал, ты, наверное, голодный.

Он переводит взгляд на пакет.

— Правильно подумал.

Я по очереди достаю контейнеры: стейк по-деревенски в хрустящей панировке, картофельное пюре, щедро залитое подливкой, зеленую фасоль с маслом и шесть булочек.

— Джойс готовила?

Джойс — один из поваров «Саммит-Гриля» в «Беликуре». Стейка по-деревенски в обычном меню нет, но по понедельникам она всегда готовит пару порций специально для нас.

— Ага. Сделала свежий, специально для тебя.

Он усмехается.

— Надо же. Такое шикарное заведение, а кормит старого скотовода вроде меня.

Я беру стоящий рядом с диваном складной столик и ставлю перед ним.

Едим мы, как всегда, прямо здесь, в гостиной, глядя то, что в этот момент идет по телевизору.

Я открываю свой контейнер, пока дед разрезает стейк.

Он откусывает кусочек и закрывает глаза.

— Господи помилуй, — выдыхает он. — Почти как у Деллы.

Делла Рейберн была матерью моей мамы, которую назвали в ее честь, и женой Джосайи. Они прожили вместе почти пятьдесят пять лет. Семь лет назад бабушка умерла.

— Настолько вкусно?

— Почти.

Какое-то время мы едим в уютной тишине.

Странно, насколько тихо теперь в этом доме.

Когда я рос, здесь никогда не бывало так тихо. Вокруг вечно царили шум и суета: ковбои приходили и уходили в любое время суток, сапоги грохотали по полу прихожей, бабушка пела на кухне, готовя столько еды, что хватило бы на целую армию работников ранчо.

Теперь дом кажется слишком большим.

И слишком пустым.

Наконец я откидываюсь на спинку дивана.

— Как ты, дед?

— Еще не помер.

— А колено?

Он недовольно бурчит:

— Старое и ноет.

— Врач сказал что-нибудь новое?

— Все то же. Хочет через пару месяцев заменить чертов сустав.

Я киваю. Я и так это знал. После сегодняшнего приема я разговаривал с доктором Брэдли.

— На этот раз собираешься его послушать? — спрашиваю я.

— Похоже, выбора у меня особо нет. С этой тростью уже тяжело ковылять. Теперь либо операция, либо инвалидное кресло.

Я с облегчением это слышу. Старик гордый и упрямый, а врачей он не особо любит и уж точно им не доверяет. Особенно после того, как они, по его словам, позволили его Делле умереть.

— Это правда.

Он отрезает еще кусок и медленно жует.

— Ты слишком много переживаешь, Портер.

— Кто-то же должен.

— У тебя и без того дел по горло с этим твоим местом.

Этим местом.

Он имеет в виду «Беликур». Отель, которым семья Гаррисон управляет уже три поколения. Отель, которым раньше руководил мой отец, пока не отошел от дел, чтобы баллотироваться в сенат штата Вайоминг. И вся ответственность легла прямиком на мои плечи.

— Я способен переживать сразу о нескольких вещах, — говорю я.

— А ты перестань. Я и сам о себе позабочусь.

— Непременно так и сделаю.

Он усмехается.

И мы снова замолкаем.

Я оглядываю комнату. Мебель все та же. Фотографии на стенах тоже. На одной дед с бабушкой стоят перед огромным стадом где-то в семидесятых — оба моложе, чем я сейчас. На другой моя мама подростком сидит верхом на лошади. Есть и моя фотография лет в шесть: улыбаюсь во весь рот без передних зубов и держу удочку. Ее сделала бабушка. Она фотографировала все подряд. Теперь эти снимки — все, что осталось от жизни, которую они построили вместе.

Я прочищаю горло.

— Ты когда-нибудь думал продать ранчо?

Слова повисают в воздухе, словно грозовая туча. Этот же вопрос я задаю ему последние семь лет.

Он даже не смотрит на меня.

Просто продолжает есть.

— Каждый раз, когда приезжаешь, заводишь об этом разговор.

— Потому что это разумно.

Он фыркает.

— Для кого?

— Для тебя.

— Со мной все нормально.

— Тебе восемьдесят один, и ты живешь в доме с лестницей, по которой уже едва поднимаешься.

— Пока еще поднимаюсь.

— Пока.

Он медленно кладет вилку.

— Я из этого дома не уеду.

Упрямец.

— Это наш дом, — говорит он.

— Я знаю.

— Твоя бабушка умерла здесь, и я тоже намерен сделать здесь последний вдох. Так что хватит спрашивать.

Я немного смягчаюсь.

— Это всего лишь стены, дед. Она всегда с тобой, где бы ты ни спал.

Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени.

— Мой дом в Мусе в пяти минутах от центра, — осторожно продолжаю я. — Все рядом. Магазин. Аптека. Больница.

Он отмахивается.

— Мне все это не нужно.

— Может понадобиться.

— У меня есть Марта.

Марта — домработница, которой я плачу, чтобы она помогала деду. Готовит, убирает, возит его по врачам. Но по ночам ее здесь нет.

И именно это порой не дает мне спать.

— Дед…

— Нет.

— Просто выслушай меня, пожалуйста.

— Я сказал нет.

Я вздыхаю.

— Ладно, хорошо. Не продавай. Можешь умереть здесь в одиночестве, упрямый старый засранец.

— Вот именно, — невозмутимо отвечает он.

— Но кое-что нам все равно придется изменить.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Что именно?

Я киваю в сторону лестницы.

— Ты не можешь и дальше каждый день по ней подниматься.

— Я по ней шестьдесят лет поднимаюсь.

— А скоро тебе будут менять коленный сустав.

Он что-то недовольно бурчит себе под нос.

— У меня есть идея.

— Не люблю я твои идеи, — ворчит он.

— Эта тебе может понравиться.

Он косится на меня и ждет.

— Столовая, — говорю я.

— А что с ней?

— Она тебе больше не нужна. Ты все равно ешь в этом кресле. Можно переделать столовую в спальню.

Брови у него взлетают вверх.

— Еще чего.

— Послушай…

— Нет.

— Тогда тебе вообще не придется пользоваться лестницей.

— Мне нравится моя спальня, спасибо большое.

— Я знаю, но…

— Разговор окончен.

Я откидываюсь назад и скрещиваю руки на груди.

— А если мы перенесем твою кровать вниз?

Вот это привлекает его внимание.

Он хмурится.

— Что?

— Твою кровать. Ту самую, на которой вы спали с бабушкой.

В его глазах что-то мелькает, и несколько секунд он молчит.

— Ты перенесешь ее сюда? — тихо спрашивает он.

— Конечно.

— Она тяжелая. Я сам вырезал изголовье для твоей бабушки в подарок на свадьбу.

— Найму людей, они все перенесут. И будут очень осторожны.

Он внимательно смотрит на меня.

— Значит, поставят ее в столовой? А стол куда? Он, между прочим, антикварный.

— Я попрошу как следует его упаковать и убрать на хранение. И остальную мебель из твоей спальни тоже спустят вниз и расставят все точно так же, как наверху.

Он смотрит в сторону коридора. Потом на лестницу. И снова на меня.

— Тогда тебе не придется каждый вечер подниматься по ступенькам, — мягко говорю я. — Особенно после операции. Я смогу нанять медсестру и физиотерапевта, чтобы они приезжали сюда, вместо того чтобы отправлять тебя на восстановление в реабилитационный центр.

Между нами повисает тишина, пока он обдумывает мои слова.

Наконец дед вздыхает.

— Упрямый ты сукин сын.

— Семейное.

Снова долгая пауза.

Потом он один раз кивает.

— Ладно.

Я моргаю.

— Ладно?

— Перееду в столовую, — недовольно бурчит он.

Меня накрывает облегчение.

— Спасибо.

— Пока не благодари.

— Почему?

— Потому что если твои работнички хоть царапину оставят на кровати твоей бабушки, я достану ружье и пойду за ними.

Я ухмыляюсь.

— Договорились.

Он снова берет вилку.

— И фарфоровый шкаф придется передвинуть, — бормочет он.

— Без проблем.

— И скажи им, чтобы не побили бабушкин фарфор.

Эта посуда не покидала своих полок с Рождества перед ее смертью.

— Понял.

— И люстра, наверное, для спальни низковато висит.

— Позову электрика, он все поправит.

Дед задумчиво меня разглядывает.

— Наверное, лучше вообще заменить ее чем-нибудь попрактичнее. Только не выбрасывай. Когда меня закопают, повесишь обратно.

— Все сделаю.

Он медленно качает головой.

— Твоей бабушке не понравилось бы, что ты так обо всем переживаешь.

У меня сжимается грудь.

— Кто-то должен был занять ее место.

Он отрезает еще кусок стейка.

Потом улыбается.

— Завтра тоже ужин привези.

Я смеюсь.

— Посмотрим.

Но правда в том…

Скорее всего, привезу.

Я ставлю на подоконник эпипремнум, который бабушка посадила для меня в горшок, и отступаю на шаг. Идеальный завершающий штрих.

Последние две недели в перерывах между бесконечными занятиями с Дианой я обживала свое рабочее место. Она научила меня оформлять заселение и выезд гостей, а заодно работать с гостиничной системой, отвечающей за бронирование и оплату. Объяснила фирменное правило «десяти и пяти»: улыбаться каждому гостю в радиусе трех метров и здороваться, когда до него остается полтора.

Она даже на целый день усадила меня в службу по работе с гостями, где пришлось разбираться со всем подряд: от жалоб на уборку номеров до просьб принести дополнительные полотенца или подушки.

И, похоже, наслаждалась каждой минутой.

Наконец меня освободили из-под ее командования, и теперь я могу заняться тем, ради чего меня вообще наняли. А первым пунктом в расписании стоит встреча с главой Ассоциации скотоводов Вайоминга. Через час в конференц-зале «Антилопа» на шестом этаже.

Я собираю документы и ноутбук и убираю их в кожаную сумку-портфель. Быстро смотрюсь в зеркало, поправляю блеск на губах, выключаю свет в кабинете и выхожу в холл.

«Беликур» — это… нечто. Даже спустя неделю, проведенную в этих стенах, мне до сих пор приходится напоминать себе, чтобы не глазеть по сторонам.

Над отполированным мраморным полом висят люстры из оленьих рогов с хрустальными подвесками, ловящими свет. Потолок из сосновых досок с сучками тонирован под насыщенный орех, благодаря чему огромное открытое пространство кажется теплее. Здесь блестит все: полы, стекла окон, отполированные каменные камины.

Эта часть относится к первоначальному зданию отеля — пятиэтажной гостинице на сто номеров. Здесь расположены вестибюль, Большой зал и примыкающий к нему Коттонвуд-Корт. Это открытое центральное пространство, на которое выходят все пять этажей старого корпуса. Повсюду расставлены кресла-качалки и небольшие диванчики, где по вечерам гости могут отдохнуть с коктейлем или легкими закусками и послушать музыку.

С конца шестидесятых до начала девяностых к отелю пристроили три новые башни. К востоку от старого корпуса возвышается пятнадцатиэтажная башня «Альпайн» еще на триста номеров. На западе находится башня «Гранд-Титон» со спа, ресторанами и магазинами. А позади главного корпуса стоит восьмиэтажная башня «Прейри», целиком отведенная под конференц-залы, площадки для конгрессов и бальные залы.

Главный лифт расположен сразу за Большим залом, между двумя огромными мраморными колоннами, которые тянутся до самого балочного потолка тремя этажами выше. Он соединяет старый корпус со всеми пятнадцатью этажами башни «Альпайн», а на третьем этаже можно перейти в две другие башни.

Настоящий лабиринт коридоров. Тут еще постараться надо, чтобы не заблудиться.

Я нажимаю латунную кнопку и поправляю кожаный ремень сумки на плече.

Лифт негромко звякает.

Двери бесшумно разъезжаются.

А внутри стоит женщина, словно только что сошедшая со старой открытки.

Она постарше — наверное, ей под пятьдесят, — но в ней есть что-то живое и озорное, из-за чего определить ее настоящий возраст почти невозможно.

Короткие, до подбородка, волосы вьются буйными мелкими кудряшками и выкрашены в такой платиновый блонд, какого в природе точно не существует.

На ней фирменный пиджак «Беликура», только с золотыми пуговицами, и подходящая к нему форменная шапочка лифтера с блестящей золотой отделкой.

Но больше всего мое внимание привлекает помада.

Темно-бордовая.

Эффектная.

Дерзкая.

И совсем немного размазанная по двум передним зубам.

Увидев меня, женщина расплывается в улыбке.

Она нравится мне с первого взгляда.

— Ну, здравствуй, — весело произносит она, когда я захожу в лифт. — На какой этаж?

— На пятый, пожалуйста.

— Без проблем, — отвечает она и нажимает кнопку пятого этажа. — Вы, должно быть, мисс Шторм.

— Да. А как вы догадались?

— Ох, милая, я знаю всех, кто работает в этом здании. К тому же у тебя имя на бейджике.

Она прислоняется к панели управления, словно устраиваясь поудобнее для беседы.

— Я Каллиопа.

В ее голосе слышится певучесть, от которой имя кажется еще более подходящим.

— Очень приятно, Каллиопа. А меня можешь называть Харли.

Ее глаза загораются.

Лифт с тихим гулом начинает подниматься.

— Ну и как тебе пока здесь работается? — спрашивает она.

— Было… весело.

— Еще бы, — заговорщически усмехается она. — Две недели взаперти с мисс Фэрчайлд. Наверняка сплошное удовольствие.

Я смеюсь.

— Ага. Но я точно рада, что этап вводного обучения уже позади.

Лифт минует второй этаж.

Потом третий.

Каллиопа слегка склоняет голову, разглядывая меня. Потом понижает голос до шепота.

— Ну так что… с Леди в красном уже познакомилась?

Я моргаю.

— С Леди в красном?

Она медленно кивает.

— Да.

Я неуверенно спрашиваю:

— Она… здесь работает?

Улыбка Каллиопы становится еще шире.

— О нет.

Она наклоняется ко мне, словно собирается поведать страшную тайну.

— Леди здесь живет.

У меня в голове все на секунду переворачивается.

— Живет?

— Ага.

— Но я думала, в «Беликуре» нет квартир.

Ее глаза лукаво поблескивают.

— Их и нет.

Теперь я окончательно запуталась.

— Тогда как она…

— Она обитает в отеле, — буднично сообщает Каллиопа.

Я смотрю на нее.

— Обитает? В смысле… она привидение?

— То самое привидение, — с гордостью отвечает она.

Лифт плавно минует четвертый этаж.

Каллиопа складывает руки на груди и принимается рассказывать с таким видом, будто весь день только и ждала подходящего слушателя.

— Леди в красном уже десятилетиями видят бродящей по коридорам, — говорит она. — Гости рассказывают, что она появляется поздно ночью, когда в отеле становится тихо.

— Прямо настоящее привидение? — с восторгом спрашиваю я.

— О да. — Ее голос опускается почти до благоговейного шепота. — Прекрасная. Неземная. В длинном красном платье, которое словно плывет вокруг нее.

— Вот это да.

— Поначалу она едва заметна, — продолжает Каллиопа, все больше увлекаясь. — Просто мерцание в коридоре. Но иногда ее видно гораздо отчетливее.

— И она что-нибудь делает?

— Иногда плачет.

Я приподнимаю брови.

— Плачущее привидение? Классика.

— Да. Гости рассказывают, что поздно ночью слышат в коридорах тихий плач и стоны. Особенно на пятом этаже старого корпуса.

— Звучит немного жутковато.

— Но она не злая, — поспешно заверяет Каллиопа. — На самом деле она даже немного… озорная.

Я смеюсь.

— Это еще как?

Каллиопа снова наклоняется ближе.

— Она любит щекотать людям пальцы на ногах.

Я уставляюсь на нее.

— Прости… что?

— Спящим гостям, — уточняет она. — Они просыпаются от ощущения, будто кто-то трогает их за ноги. — Каллиопа говорит это совершенно серьезно. — А когда смотрят вниз… там никого.

— Щекотка от призрака. Совсем не страшно.

— Вот именно, — соглашается она.

Я сжимаю губы, пытаясь не захихикать.

— А иногда, — с драматической интонацией добавляет она, — пока гости ужинают, Леди переставляет вещи в их номерах. И это тоже чаще всего происходит на пятом этаже.

— Например?

— Ну… шкатулки с украшениями. Чемоданы. Одна женщина рассказывала, что у нее в шкафу переставили обувь.

— Если честно, больше похоже на то, что горничные развлекаются за счет гостей.

Каллиопа ахает так, будто я ее лично оскорбила.

— Ни в коем случае.

Я усмехаюсь.

— Ладно, ладно. Призрачные шалости.

— Истории о Леди в красном здесь уже стали легендой, — гордо говорит она. — О ней даже местные писатели пишут. И гости ее обожают.

Каллиопа постукивает блестящими ногтями по поручню лифта.

— Иногда они рассказывают мне свои истории, пока я везу их в номера.

— Любопытно.

— Ох, милая, это лучшая часть моей работы. — Она снова понижает голос. — А время от времени… если им очень хочется… я даже вожу их искать Леди.

У меня загораются глаза.

— Что, прямо на охоту за привидением?

Она подмигивает.

— Именно. Только об этом нельзя распространяться.

— Почему? Это же потрясающе. Я бы с удовольствием сходила с тобой на такую охоту.

От восторга я едва не подпрыгиваю на месте.

Я выросла на историях о привидениях в старых амбарах и заброшенных домиках на землях ранчо. Но роскошный отель с собственным призраком?

Это уже совсем другой уровень.

— Так и есть, но руководство такое не одобряет. — Улыбка Каллиопы слегка меркнет. — Придется быть осторожными.

— Почему?

Она бросает взгляд на двери лифта, словно кто-то может подслушивать с другой стороны.

— Мистер Гаррисон этого не любит.

Ах, Портер Гаррисон. Мужчина, чье незримое присутствие ощущается едва ли не в каждом уголке этого здания, даже когда его самого поблизости нет.

— Он не любит истории о привидениях?

— Он злится, стоит только упомянуть при нем Леди.

Это меня удивляет.

— Серьезно?

— Еще как. — Каллиопа опять понижает голос. — Гости могут о ней говорить сколько угодно. Но сотрудники? — Она качает головой. — Лучше не надо.

— Это… любопытно.

— И рядом с Дианой тоже будь осторожнее.

— Почему?

— Она, считай, шпион мистера Гаррисона.

Я моргаю.

— Его шпион?

— Ага.

В голове тут же возникает образ Дианы: идеальная осанка, безупречная прическа, острый взгляд.

Вообще-то… похоже на правду.

— Она вроде милая, — осторожно говорит Каллиопа. — Но с ней нужно держать ухо востро. Ради внимания мистера Гаррисона она готова на что угодно.

— На что угодно?

Каллиопа энергично кивает, а я стараюсь не рассмеяться.

— Я заметила, что она… очень к нему внимательна.

Каллиопа фыркает.

— Потому что до смерти хочет стать миссис Гаррисон.

Вот теперь я уже не сдерживаюсь и смеюсь.

— Да ну?

— Ага. Ходят слухи, что у них кое-что происходит за закрытыми дверьми.

— Вот как?

Она кивает.

— Диана постоянно торчит у него в кабинете и вечно находит повод до него дотронуться. Все уверены, что у них роман. Но лично я думаю, это исключительно ее мечты, а он вообще не заинтересован.

— Почему ты так решила?

— Ох, милая. — Она театрально взмахивает рукой. — Он живет в своем собственном мире. Этот мужчина едва замечает, что вокруг вообще существуют люди.

Я вспоминаю единственный раз, когда говорила с ним напрямую.

Как он смотрел на меня.

Пристально. Внимательно.

Будто замечает абсолютно все.

Но при этом держит почти все свои мысли при себе.

— Значит, ты не думаешь, что они когда-нибудь были парой? — спрашиваю я.

Каллиопа снова фыркает.

— Разве что в ее мечтах. К тому же в отеле действует очень строгий запрет на отношения между сотрудниками.

— Насколько строгий?

— Любой намек на шашни между сотрудниками — и могут уволить на месте.

У меня округляются глаза.

— Серьезно? То есть с коллегами встречаться нельзя?

— Ага.

— Даже если работаешь в разных отделах?

— Ага.

— Жестко.

— Мистер Гаррисон предпочитает, чтобы его сотрудники думали о работе, — невозмутимо объясняет Каллиопа.

Лифт замедляется, подъезжая к пятому этажу. Двери с тихим звоном разъезжаются.

Но вместо того чтобы сразу выйти, я задерживаюсь в дверях и оборачиваюсь к ней.

Мне и правда нравится эта женщина. Такое ощущение, что она знает абсолютно все, что происходит в этом здании.

Неофициальный историк и рассказчик.

Хранительница тайн.

— Значит, сразу увольняют? — переспрашиваю я.

Каллиопа кивает.

— Ага.

Потом наклоняется ко мне и шепчет:

— Наверное, он ввел это правило специально, чтобы Диана держала руки при себе.

Я разражаюсь смехом.

Ладно, возможно, с хранением тайн у нее не так уж хорошо.

Она ухмыляется, как нашкодивший ребенок.

Я выхожу в коридор, все еще улыбаясь.

— Очень рада знакомству, Каллиопа. И скоро обязательно воспользуюсь твоим предложением тайком поохотиться на привидение.

— Я тоже рада, Харли! — кричит она мне вслед и добавляет: — В любое время.

Двери лифта начинают закрываться.

И в последний миг, прежде чем они смыкаются окончательно, Каллиопа озорно мне подмигивает.

В будний день после обеда в холле непривычно тихо.

Это то странное затишье между обедом и началом заселения, когда главный зал кажется почти непомерно огромным для тех немногих людей, что здесь бродят. Солнечный свет льется сквозь высоченные окна с видом на горы и играет на глянцевых листьях огромных лировидных фикусов, обрамляющих зоны отдыха у каминов.

Я пересекаю мраморный пол, выйдя из коридора, ведущего к кабинетам руководства, и уже держу в руке ключи от машины. Сегодня я ухожу раньше обычного — чего почти никогда не делаю, — но бригада грузчиков, которую я нанял, должна приехать к дому деда меньше чем через час.

И если я не окажусь там первым, Джосайя вполне способен их прогнать.

Я дохожу примерно до середины холла, когда слышу свое имя.

— Портер!

Я оборачиваюсь и вижу выходящего из лифта высокого широкоплечего мужчину.

Джексон Мосс. Президент Ассоциации скотоводов Вайоминга.

Даже с другого конца зала видно: этот человек привык, что к нему прислушиваются. Волосы с проседью, загорелое лицо, безупречный костюм.

А еще он один из самых преданных сторонников моего отца на выборах и поддерживает его кампанию как лично, так и финансово от имени ассоциации.

— Джексон, — здороваюсь я и меняю направление, чтобы подойти к нему.

Мы пожимаем друг другу руки.

— Уже уходишь?

— Ненадолго. Семейные дела.

Он понимающе кивает.

— Что привело тебя сюда из Шайенна? — спрашиваю я.

— Подготовка к конференции. Хотел окончательно утрясти все детали перед следующим месяцем.

— Что ж, мы рады снова вас принимать. Если что-нибудь понадобится, дай знать. Вообще что угодно.

— По-моему, все уже готово, — с тихим смешком отвечает он. — Я только что встречался с вашим новым менеджером по организации мероприятий.

А, мисс Шторм.

— Вот как? И что скажешь?

Губы Джексона растягиваются в улыбке.

— Эта девчонка — нечто.

Я вскидываю бровь.

— В хорошем смысле?

Его громкий смех прокатывается по тихому холлу.

— Ну, наша встреча была назначена на час дня и продлилась три с половиной часа. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Я приподнимаю брови.

— Три с половиной?

— Именно.

— Почему?

Джексон снова смеется и качает головой, словно его до сих пор это забавляет.

— Эта молодая женщина чертовски обаятельна. И свежих идей у нее больше, чем у всех, с кем я разговаривал за последние годы.

Я свободно скрещиваю руки на груди.

— Например?

— Да каких только нет. Демонстрации на открытом воздухе, экскурсии по местным ранчо, интерактивные дискуссии вместо скучных лекций, какой-то ужин «с пастбища на стол», где повара будут готовить местную говядину.

Он тихо присвистывает.

— У нее были макеты, расписания, списки поставщиков, предложения для спонсоров… Черт, она даже придумала урок дву-степа для тех из нас, кто захочет привезти с собой жен.

В уголке его рта появляется неторопливая улыбка.

— Она мне нравится. Энергичная. Настойчивая. И уж точно ничего не делает спустя рукава.

Он чуть наклоняется ко мне.

— И каким-то образом, — понижает он голос, — эта маленькая зажигалка умудрилась вытрясти из меня еще один контракт на пять лет вместе с задатком.

Я резко откидываю голову.

— На пять лет?

— Именно.

Я тихо присвистываю.

— Вот черт.

Он кивает.

— Отличного переговорщика ты себе заполучил.

Я на секунду смотрю куда-то мимо него, осмысливая услышанное.

Харли работает здесь всего несколько недель.

И только что заключила пятилетний контракт с крупнейшей организацией скотоводов в штате.

Это более чем впечатляет.

Джексон хлопает меня по плечу.

— Твоему старику она бы понравилась.

Я медленно киваю.

— Да. Уверен, понравилась бы.

Джексон смотрит на часы.

— Ладно, мне пора. Обратно ехать далеко.

Мы снова пожимаем друг другу руки.

— Рад был повидаться, Портер.

— Взаимно.

Он направляется к вращающимся дверям, а я остаюсь посреди холла со странным чувством гордости и все возрастающим любопытством к молодой женщине, которая уже успела встряхнуть мой отель.

Я подхожу к стойке регистрации и сообщаю Мабри, что ухожу на сегодня, но в случае чего-то срочного со мной можно связаться по мобильному. Затем направляюсь к боковому выходу и, толкнув стеклянную дверь, выхожу в прохладный воздух Вайоминга.

За территорией отеля возвышаются горы, словно нарисованные декорации. Пестрые, будто вобравшие в себя все цвета на свете.

Впереди раскинулась парковка для сотрудников, заставленная пикапами, внедорожниками и редкими легковушками.

И прямо посреди нее я замечаю светлый хвост.

Она идет к машине в дальнем ряду. Узкий бордовый пиджак облегает плечи, через тело перекинут ремень сумки-портфеля.

Даже отсюда видно, что она едва ли не подпрыгивает на каждом шагу.

— Мисс Шторм! — окликаю я.

Она оборачивается.

И от улыбки, озаряющей ее лицо, можно было бы запитать весь чертов отель.

— Да?

Я ускоряю шаг и направляюсь к ней.

— Привет, — говорю, остановившись рядом.

— И вам привет, — отвечает она.

— Я как раз хотел узнать, как у вас дела. Все хорошо? Вам здесь нравится?

Она прижимает ладонь к груди, словно пытается сдержать рвущийся наружу восторг.

— У меня только что была потрясающая встреча!

— С Джексоном Моссом?

Ее глаза округляются.

— Да. Откуда вы…

— Я встретил его на выходе.

— И?

— И он рассказал, что ваша встреча, назначенная на час, продлилась три с половиной часа.

Она слегка морщится.

— Ой. Надеюсь, это не плохо?

— Нет. Он остался очень доволен. Судя по всему, вы очаровали его настолько, что он подписал еще один контракт на пять лет.

Ее улыбка становится еще шире.

— Еще как подписал.

Ее восторг заразителен. Такой, от которого самому хочется рассмеяться, даже если не понимаешь почему.

— Это невероятно. Отличная работа.

— Спасибо.

Она приподнимается на носках.

— У меня было столько идей, и я ужасно боялась, что он сочтет их нелепыми, но ему все понравилось, и мы начали вместе придумывать еще, а потом разговорились и…

Слова начинают сыпаться из нее все быстрее и быстрее, пока мы вместе идем по парковке.

Она буквально вся дрожит от восторга. И это приятно видеть.

— А потом мы дошли до экскурсий по ранчо, и я рассказала ему про «Уайлдхейвен Шторм», а он сказал, что это идеально подойдет для дискуссии об истории и традициях, и…

Она внезапно замолкает.

Прямо возле старого голубого пикапа.

Я опускаю на него взгляд.

Потом снова смотрю на нее.

— Это ваш?

Ее улыбка становится гордой.

— Еще как.

Она с нежностью похлопывает по капоту.

— Знакомьтесь: Блу-Бесси.

Я моргаю.

— Блу-Бесси?

— «Шевроле 3100» тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

Я подхожу ближе, разглядывая машину.

Краска выцвела до пыльно-голубого — когда-то цвет наверняка был ярким, но за десятилетия под солнцем Вайоминга поблек.

Кузов далеко не идеален.

Неглубокие царапины, кое-где ржавчина и выгоревшие пятна. По краям краска немного потускнела.

Но почему-то от этого пикап выглядит только лучше.

Кузов весь состоит из округлых линий и толстенной стали — его делали еще в те времена, когда пикапы должны были работать, а не красоваться.

Передние крылья вздымаются, словно широкие плечи, обрамляя массивную хромированную решетку с горизонтальными полосами, в которых играет свет. Капот плавно уходит вперед, а сбоку до сих пор красуется старый фирменный значок Chevrolet — маленький кусочек истории. Темные стальные диски обуты в шины с белыми боковинами.

Я протягиваю руку и провожу пальцами по прохладному металлу капота.

Крепкий.

Надежный.

Будто создан, чтобы прослужить не одному поколению.

— Красавица, — признаю я.

Харли сияет.

— Знаю.

Она прислоняется к водительской двери.

— Я влюбилась в нее еще маленькой.

— Да?

— Дед сажал меня к себе на колени, когда ездил по ранчо, и разрешал рулить. А Мэтти потом учила меня на ней водить.

Я моментально представляю эту картину.

Маленькая Харли с косичками и в пыльных сапогах вцепилась в огромный руль, а рядом смеется старый ковбой.

— По ней видно, что она немало проехала.

— О да.

Кабина маленькая, округлая, в изогнутых стеклах отражаются растущие над нами тополя. Сквозь окно я вижу потрескавшееся, изрядно потертое кожаное сиденье-скамью. За кабиной тянется кузов, и я невольно представляю его доверху набитым тюками сена.

На мгновение я уже не стою на парковке роскошного курорта.

Я снова на ранчо «Силвер-Спур» с дедом.

Объезжаю ограды. Проверяю скот.

Живу жизнью, которая казалась куда проще той, которой я живу сейчас.

— Не такую машину я ожидал увидеть у девушки, которая только что окончила университет.

Харли смеется.

— А я и не обычная девушка.

Она стягивает пиджак с плеч.

И мое внимание мгновенно переключается.

Под ним на ней облегающее платье, сидящее так, будто его специально придумали, чтобы мучить мужчин со слабым самоконтролем.

Она слегка наклоняется, чтобы бросить пиджак в открытое водительское окно.

Мой взгляд опускается.

Изгиб бедер.

Длинные ноги.

То, как платье облегает каждый сантиметр ее талии и бедер.

Я резко заставляю себя поднять глаза.

Господи. Мне вообще не следует это замечать.

Она выпрямляется и отряхивает ладони.

— В общем, — продолжает она, совершенно не подозревая о войне, которая сейчас идет у меня в голове, — она настоящий танк. Но Бесси для нас почти член семьи.

Я медленно киваю.

— Это заметно.

На несколько секунд между нами повисает тишина.

Потом я прочищаю горло.

— Что ж… еще раз поздравляю с контрактом.

Ее улыбка становится мягче.

— Спасибо.

Она берется за дверную ручку.

— Пожалуй, пора ехать домой, пока родные не отправились меня искать.

— Хорошего вечера.

Она открывает дверь и забирается в кабину.

Двигатель оживает с низким утробным ревом, а из динамиков на всю громкость взрывается кантри.

Я отступаю, когда она машет мне рукой.

— До завтра, босс!

Босс.

Почему-то от этого слова из ее уст у меня странно сжимается грудь.

Она снимает резинку с волос, и длинные свободные локоны тут же рассыпаются по плечам. Ветер мгновенно подхватывает их. Харли включает передачу и выезжает с парковочного места задним ходом.

А когда проезжает мимо меня, во все горло подпевая песне, гремящей из динамиков, ее локоны дико разлетаются вокруг лица.

Она улыбается широко и совершенно искренне.

Радость.

Чистая, ничем не сдерживаемая радость.

И по причинам, которых я сам до конца не понимаю, я не могу отвести от нее глаз.

Вообще-то я должна заканчивать списки поставщиков для строительной выставки Western Builders.

Вместо этого я смотрю на призрака.

Ну… не буквально.

Но экран моего ноутбука забит статьями о Леди в красном — знаменитой легенде «Беликура».

И чем больше я читаю, тем сильнее меня затягивает.

Сейчас отель уже ожил. Наступил вечер, рестораны, лаунжи и бары постепенно заполняются людьми. Из коридора за дверью моего кабинета приглушенно доносятся музыка и смех.

Настольная лампа освещает теплым кругом ноутбук и блокнот. Все остальное тонет в тени. И, если честно, для изучения истории о призраке обстановка самая подходящая.

Я наклоняюсь ближе к экрану и прокручиваю очередную статью.

Местные предания гласят, что по коридорам исторического курортного отеля «Беликур» бродит дух женщины в багровом платье.

Я невольно улыбаюсь.

Обожаю такие истории. Не потому, что обязательно в них верю. Просто для туризма это настоящее золото.

Людей завораживают легенды.

Отели с привидениями. Таинственные смерти. Все необъяснимое.

Призрачные экскурсии — одна из главных причин, по которым люди ездят в такие места, как Саванна или Новый Орлеан.

А в «Беликуре» есть собственное привидение. Леди в красном. Идеальная приманка для туристов.

Я открываю следующую ссылку.

Она ведет на пост в блоге с размытой фотографией, на которой автор клянется, что возле рояля в Коттонвуд-Корт виден красный туман.

Я щурюсь, разглядывая снимок.

Если честно, больше похоже на пятно на объективе.

Тем не менее в комментариях полно людей, которые спорят, настоящее фото или подделка.

Я открываю новую вкладку.

Еще одна статья. Та же легенда, только здесь рассказывают, как Леди видели склонившейся через перила балкона пятого этажа.

Элегантная женщина. Красное платье.

А еще ее якобы замечали поздно ночью в коридорах. Иногда она смеялась. Иногда плакала. И всегда исчезала прежде, чем кто-нибудь успевал приблизиться.

Но, похоже, никто не знает, кем она была на самом деле. Что странно.

В таких отелях хранят записи обо всем. О гостях. Мероприятиях. Сотрудниках.

Так что если здесь умерла или исчезла женщина либо с ней случилась какая-нибудь трагическая любовная история — неважно, была она гостьей или работала в отеле, — где-то должны были остаться документы.

— Ну ладно, Леди в красном, — бормочу я себе под нос. — Кто же ты такая?

Я вбиваю новый запрос.

Леди в красном отель «Беликур» личность.

Снова появляются несколько уже знакомых статей.

Но тут мое внимание привлекает кое-что другое.

Книга. Изданная автором самостоятельно.

Название крупным шрифтом выделяется в карточке товара на Amazon.

«Что произошло в отеле „Беликур“?»

Сидни Болин.

Я тут же нажимаю на ссылку.

Загружается страница книги. Всю обложку занимает зернистая фотография «Беликура» — огромный фасад освещен лунным светом. В одном из верхних окон виднеется слабое красное сияние, почти похожее на силуэт женщины.

Дешевенько.

Но эффектно.

Я прокручиваю страницу до описания.

Согласно местной легенде, в историческом курортном отеле «Беликур» в Уайлдхейвене, штат Вайоминг, обитает дух элегантной Леди в красном.

Но почему?

Кем она была и что произошло, если ее дух навеки оказался заточен в роскошных стенах отеля?

Пройдите вместе со мной по коридорам знаменитого «Беликура» и познакомьтесь с рассказами очевидцев, которым посчастливилось встретить это озорное, но печальное привидение.

Я приподнимаю брови.

— А вот это… на самом деле неплохо.

Я прокручиваю ниже, к отзывам.

Их сотни.

Средняя оценка на удивление высокая.

Из любопытства открываю первый.

Следующий:

И еще один:

Я тихо смеюсь.

Интересно.

В одном отзыве за другим повторяется одно и то же.

Людей манит тайна.

Им нравится вся эта романтика, и они действительно увлекаются мыслью о том, что в «Беликуре» может обитать настоящее привидение.

И десятки — нет, сотни — пишут, что после книги им захотелось приехать в Вайоминг и проверить все самим.

В голове одна за другой вспыхивают идеи.

Охота за привидениями.

Вечера с рассказами об истории отеля.

Тематическая коктейльная ночь.

Можно даже устроить ужин в формате детективной игры, посвященный Леди в красном.

Настоящая золотая жила для маркетинга.

Я возвращаюсь к началу страницы и, даже не раздумывая, нажимаю «Купить сейчас» под бумажным изданием.

Через два дня книга должна быть у меня.

— Идеально, — произношу вслух.

Если в этой легенде есть хоть крупица исторической правды, я хочу ее узнать.

Я закрываю ноутбук и смотрю на часы на столе — семь двадцать четыре вечера.

Глаза у меня округляются.

— Вот черт. Я пропустила ужин.

Бабушка подает ужин ровно в семь. И либо ты приходишь вовремя, либо потом сам делаешь себе бутерброд с арахисовой пастой.

Я совершенно не собиралась засиживаться так допоздна.

Я закрываю ноутбук, складываю вещи в сумку, выключаю настольную лампу и выхожу в коридор.

Ночью у «Беликура» совсем другая атмосфера.

Днем здесь все крутится вокруг работы, а сотрудники целеустремленно снуют туда-сюда. Но сейчас длинные коридоры освещены приглушенно, почти сказочно, и заполнены нарядными гостями, которые собираются приятно провести вечер.

Я уже прохожу половину пути до холла, когда знакомый голос заставляет меня остановиться.

— Задержались на работе, мисс Шторм?

Я оборачиваюсь и вижу Портера Гаррисона.

Он идет ко мне с дальнего конца коридора уверенным, размеренным шагом, небрежно перекинув пиджак через плечо, будто только что сошел с обложки Forbes.

В животе что-то едва заметно переворачивается, но я отказываюсь придавать этому значение.

— Пожалуйста, зовите меня Харли, — говорю я с улыбкой.

Подойдя ко мне, он замедляет шаг и надевает пиджак.

— Хорошо, Харли. Что вы делаете здесь так поздно?

Я слегка пожимаю плечами.

— Немного потеряла счет времени.

Его взгляд скользит к двери моего кабинета.

— Усердно работали?

— Вроде того.

Он слегка приподнимает бровь.

— Не слишком убедительно.

Я смеюсь.

— Занималась небольшим маркетинговым исследованием, — уклончиво отвечаю я.

— Звучит увлекательно.

— Не особо, — усмехаюсь я.

Он какое-то время смотрит на меня, а потом бросает взгляд на часы.

— Вообще-то я как раз собирался поужинать.

— Ой, простите. — Я немного отступаю в сторону. — А я собиралась ехать домой и делать себе бутерброд с арахисовой пастой.

Он вскидывает бровь.

— Я пропустила ужин, а бабушка никого не ждет, — объясняю я со смехом.

Он на мгновение замолкает.

— Можете присоединиться ко мне.

Я удивленно моргаю.

— Правда?

— А почему нет? — Тон у него непринужденный, но по выражению лица видно, что собственное предложение удивило даже его. — Хотелось бы послушать ваши идеи и узнать, над чем вы работаете.

Я колеблюсь ровно две секунды.

А потом улыбаюсь.

— Хорошо.

Уголки его губ приподнимаются.

— Отлично.

Мы вместе направляемся к лифту. Двери с тихим звоном разъезжаются.

— Добрый вечер, мистер Гаррисон. Харли. Наверх? — приветствует нас Каллиопа.

— На третий этаж, пожалуйста, — отвечает Портер.

— Конечно, сэр, — весело отзывается Каллиопа, когда мы заходим внутрь.

В зеркальных стенах отражаемся мы оба, стоящие бок о бок, и я внезапно начинаю остро ощущать неловкое молчание.

А еще то, что от Портера едва уловимо пахнет дорогим одеколоном — насыщенным, дымным сандалом.

Лифт начинает подниматься.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

— В стейк-хаус «Уайлд-Сейдж».

Я замечаю в зеркале отражение Каллиопы. Она опускает голову, но я все равно вижу, как губы у нее растягиваются в улыбке.

— Звучит шикарно.

— Вы там еще не были?

— Пока нет.

— Там лучший стейк во всем Вайоминге.

Двери открываются на третьем этаже.

— Приятного вечера, — говорит Каллиопа, когда мы выходим.

Улыбка так и не сходит с ее лица.

Стейк-хаус «Уайлд-Сейдж» находится в конце коридора, и из открытого входа льется теплый, уютный свет.

Но мы не успеваем сделать и трех шагов, как слышим:

— Портер?

Мы оба оборачиваемся.

К нам идет Диана, прижав к боку планшет.

Ее взгляд скользит с Портера…

На меня.

И выражение лица меняется.

Приятное удивление сменяется ошеломлением.

И, возможно… раздражением.

— Привет, Диана, — здоровается он.

— Эм… привет, — медленно отвечает она. — Идете ужинать?

Портер остается совершенно расслабленным.

— Идем.

Взгляд Дианы на мгновение задерживается на мне, а потом возвращается к нему.

— Вот как?

— Мы оба задержались на работе, — спокойно объясняет Портер. — И я подумал, что заодно смогу узнать, как мисс Шторм осваивается.

Объяснение совершенно разумное.

Но от того, как напрягается улыбка Дианы, у меня слегка скручивает живот.

Ей не нравится, что мы вместе.

— Это… очень заботливо, — говорит она.

Тон профессиональный.

Даже дружелюбный.

Но под ним чувствуется что-то еще.

Ревность.

— Что ж, — бодро продолжает она, — не буду вам мешать.

Ее взгляд еще раз перебегает между нами, а потом останавливается на мне и слегка сужается.

— Приятного ужина.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Доброй ночи, Диана, — говорит Портер.

— Доброй ночи.

Она резко разворачивается и идет обратно к лифту. Каблуки звонко цокают по отполированному полу.

Мы молча смотрим ей вслед, пока она не скрывается из виду.

Портер медленно выдыхает.

Потом жестом указывает на вход в ресторан.

— После вас.

Я поднимаю на него взгляд.

— Она злится?

— Нет.

Он делает паузу.

— Может быть.

Плохая идея.

Не знаю, что на меня нашло, когда я пригласил ее на ужин. Слова вырвались сами, прежде чем я успел подумать.

Хостес у стойки сразу меня узнает.

Ее улыбка становится шире.

— Добрый вечер, мистер Гаррисон.

— Добрый вечер, Лейн.

Ее взгляд скользит к стоящей рядом со мной Харли. На долю секунды в глазах вспыхивает любопытство, но тут же уступает место профессиональной вежливости.

— Столик на двоих?

— Да, пожалуйста.

Она берет два меню.

— Прошу за мной.

Она ведет нас через зал. В ресторане многолюдно, но без суеты: пары склоняются друг к другу над столиками при свечах, деловые мужчины потягивают бурбон и обсуждают работу, негромко позвякивают приборы о фарфор.

Теплый свет кованых люстр ложится на темные деревянные балки и каменные стены, создавая почти романтическую атмосферу. Здесь люди невольно начинают говорить тише — изысканность странным образом сочетается с суровым духом старого Вайоминга.

Мы проходим мимо бара, где несколько гостей смеются за коктейлями, и Лейн останавливается у стола возле окон с видом на горы. Освещенные луной вершины едва различимы на фоне темного горизонта.

Сначала она отодвигает стул для Харли.

— Спасибо, — весело говорит та и садится.

Я устраиваюсь напротив, а Лейн вручает нам меню и перечисляет сегодняшние особые блюда.

— Официант сейчас подойдет.

Она уходит ко входу.

Оставляя нас наедине.

Харли с восхищением оглядывается и первой нарушает молчание.

— Здесь очень красиво.

— Рад, что тебе нравится.

Она раскрывает меню.

— Нет, правда, — продолжает она, пробегая взглядом по блюдам. — Не уверена, что когда-нибудь бывала в настолько шикарном ресторане.

Я слегка откидываюсь на спинку стула.

— Правда?

Она пожимает плечами.

— Ближе всего, наверное, стейк-хаус «Бакхорн» в центре Уайлдхейвена, но и там я была всего несколько раз. Я вообще больше по пицце и пиву.

На секунду я замолкаю.

Возраст все-таки чувствуется.

Через мгновение подходит официант, чтобы принять заказ на напитки.

Харли заказывает бокал каберне.

Я остаюсь верен бурбону.

— А как же пиво? — спрашиваю я, когда официант уходит за напитками.

Она пожимает плечами.

— Решила выбрать что-нибудь посолиднее, раз уж место такое. К тому же у нас с сестрами есть традиция: по пятницам вечером мы заканчиваем неделю бокалом вина на задней веранде. Так что хорошее красное я тоже ценю.

— Вот как?

— И иногда стопку текилы, — добавляет она.

— Сразу слышно человека двадцати одного года.

Она вскидывает бровь.

— А вам сколько? Двадцать девять? Тридцать?

— Тридцать три.

Она картинно вздрагивает.

— Фу. Древность. Вы прямо на глазах ржавеете.

— Осторожнее.

Когда приносят напитки и мы делаем заказ — мне рибай, ей филе, — разговор неожиданно становится легким.

И это меня удивляет.

Я ожидал, что ужин с сотрудницей, которая работает у нас всего ничего, будет… неловким.

Формальным.

Но ничего подобного.

Харли слегка опирается локтями о стол и кладет подбородок на ладони.

— Итак, мистер Гаррисон, я знаю, что ваша семья владеет «Беликуром» с самого его основания, но как давно вы здесь всем заправляете?

— Портер.

— Простите?

— Рабочий день закончился, так что можешь звать меня Портером. А должность отца я занял девять лет назад.

— Ого.

Я приподнимаю бровь.

— Ого?

— Просто не укладывается в голове, что вы уже почти десять лет строите карьеру. Вы же еще достаточно молодой.

— Это опять намек на мой возраст?

— Нет, искреннее восхищение. Тем более для старика вы двигаетесь на удивление бодро, — ехидно добавляет она и отпивает вина.

— Спасибо.

Она улыбается.

— Наверное, мне повезло. Вместе с фамилией я получил готовый карьерный путь.

Она энергично кивает.

— С нашим семейным ранчо примерно то же самое.

— «Уайлдхейвен Шторм», верно?

Ее глаза загораются.

— Да. Откуда вы знаете?

— У меня все-таки есть доступ к личным делам сотрудников.

— Ну да, конечно, — говорит она.

— Расскажите о ранчо.

— Оно потрясающее. Около четырех с половиной тысяч гектаров на окраине Уайлдхейвена. Пастбища тянутся, сколько хватает глаз. Ранчо принадлежит нашей семье целую вечность. Мой прапрадед начал хозяйство с каких-то двенадцати голов скота и одного упрямого мула.

Я усмехаюсь.

— А теперь это процветающее конное ранчо, — с гордостью продолжает она. — И благодаря моим сестрам там появилась новая современная школа родео. Ее торжественное открытие состоится в следующем месяце.

— Впечатляет.

— Знаю. Сейчас у нас очень интересное время.

— Все твои сестры работают на ранчо?

Она кивает.

— Ага, у меня три старшие сестры. Мэтти самая старшая, она управляет ранчо вместе с папой. Потом Чарли — она тренирует лошадей, как когда-то наша мама. А Шелби раньше была чемпионкой по баррел-рейсингу, теперь тренирует всадников.

— И тебе никогда не хотелось работать на ранчо?

— Да я там и работаю. По сути, становлюсь бесплатным работником ранчо всякий раз, когда им нужна помощь.

— Вот как?

Она кивает.

— Ага. Бабушка называет это «отрабатывать ужин». Они с дедушкой тоже живут на ранчо. Переехали к нам, чтобы помогать после смерти мамы. Тетя, дядя и наши двоюродные братья тоже живут и работают там.

— Наверное, здорово было расти в такой большой семье.

— Было. Хотя с тех пор, как я вернулась после университета, в доме на ранчо стало ужасно тихо. Мэтти теперь замужем. Они с мужем построили дом в нескольких километрах отсюда. Чарли перебралась в домик за главным домом со своим парнем, Брайсом Рейнтри. А Шелби почти каждую ночь проводит на соседнем ранчо со своим мужчиной и его дочкой.

— Похоже, тебе не очень нравятся эти перемены.

— О нет. Я безумно за них рада. Просто скучаю по тем временам, когда мои сестры спали в комнатах дальше по коридору.

Я медленно киваю.

— Понимаю. Ты сказали Брайс Рейнтри? Тот самый профессиональный наездник на быках Брайс Рейнтри?

— Он самый. Чарли работала с ним, когда он восстанавливался после того, как пару лет назад его затоптали на соревнованиях, и они влюбились. Вообще-то он еще и партнер нашего ранчо по школе родео.

— Впечатляет. Одно его имя наверняка привлечет немало клиентов.

— На это и надеемся, — отвечает она, и в ее голосе звучит теплота.

— Все это действительно звучит интересно.

— Ага. Но лучшее, что случилось после моего возвращения, — рождение моего племянника Эй-Джея. — При его имени все ее лицо озаряется. — Мэтти буквально начала рожать в тот самый день, когда я вернулась в Уайлдхейвен. Он самый милый ребенок на свете.

— Поверю тебе на слово.

— Нет уж, — весело говорит она. — У меня есть фотографии.

Она тут же лезет в сумку за телефоном и через несколько секунд придвигает его ко мне через стол. С экрана на меня смотрит круглощекий младенец. Я невольно смеюсь.

— Ладно, да. Симпатичный малыш.

— Правда? — сияет она.

Официант приносит корзинку с хлебом и маслом и ставит между нами. Харли одаривает его теплой улыбкой и благодарит. А потом сразу возвращается к разговору.

— А у вас? Племянницы или племянники есть?

— Нет. Я единственный ребенок в семье.

— Женаты когда-нибудь были?

Я качаю головой.

— Хм-м, до сих пор холостяк? В вашем-то возрасте? — поддевает она, разрезая булочку из пумперникеля и щедро намазывая ее маслом.

Потом на секунду замирает.

— Дети?

— Насколько мне известно, нет.

Она отправляет в рот огромный кусок и стонет от удовольствия.

— Боже, как же вкусно.

Она подзывает официанта и просит еще один бокал вина.

— Ты сказала, что бабушка с дедушкой переехали к вам после смерти вашей мамы? — Я снова перевожу разговор на нее, потому что терпеть не могу говорить о себе и своей привилегированной жизни.

Ее лицо немного смягчается.

— Да. Она умерла внезапно, когда мне было шесть. Аневризма.

У меня сжимается грудь.

— Мне жаль.

Она слегка пожимает плечами, хотя в глазах мелькает тень.

— Это было давно.

Между нами повисает тишина.

Потом она снова смело и упрямо улыбается.

— Но после этого меня, по сути, вырастила Мэтти.

— Наверное, ей было тяжело.

Она задумчиво склоняет голову.

— Если честно? Я была слишком маленькой, чтобы понимать разницу. По-настоящему не понимала.

Я киваю.

Подобная трагедия… связывает людей так, как ничто другое.

Приносят наши блюда. От одного запаха у меня урчит в животе. Мы начинаем есть. И разговор не прекращается. Истории с ранчо. Истории из университета. Идеи для конференций. И где-то посреди всего этого я вдруг осознаю одну тревожную вещь.

Мне хорошо.

Гораздо лучше, чем следовало бы. Потому что правда в том, что… мне вообще не стоит сидеть здесь с ней. Говорить о личном. Отвлекаться на то, как свет свечей играет в шелковистых прядях ее волос. Мозг постоянно напоминает о черте, которую нельзя переступать.

Она молодая. И работает на меня. Все должно оставаться профессиональным. Исключительно профессиональным.

Но каждый раз, когда она смеется… Или с воодушевлением наклоняется вперед, что-то объясняя… Или заправляет волосы за ухо… Эта черта становится все менее четкой.

Я отпиваю бурбон.

Сосредоточься.

— Можно кое о чем спросить? — говорю я, меняя тему.

— Конечно.

— Эта татуировка.

Ее вилка застывает на полпути ко рту.

— Какая татуировка?

— Над ключицей.

Ее глаза округляются.

Отлично, Гаррисон. Очень профессионально.

— А вы откуда…

— Я немного ее видел. В ваш первый день.

Она непонимающе смотрит на меня.

— Белый свитер, — напоминаю я.

На лице появляется понимание.

— А-а. Точно. — Она тихо смеется. — Я слишком поздно поняла, что ее видно.

— Только краешек. Я не смог разобрать, что там написано.

Она с любопытством разглядывает меня.

В разговоре возникает короткая пауза.

А потом в ее глазах вспыхивает озорство.

— Ну…

Она тянется к пуговицам блузки.

Мой мозг отключается.

— Харли…

Но она уже расстегивает три верхние пуговицы.

Потом вытаскивает правую руку из рукава. Ткань соскальзывает с плеча. И татуировка полностью открывается моему взгляду. Черные буквы изящной вязью тянутся по коже от верхней части плеча к горлу.

У меня пересыхает во рту, когда я читаю слова.

Господи.

Изгиб надписи идеально повторяет линию ее ключицы.

Мой взгляд следует за ним прежде, чем я успеваю себя остановить.

Харли наблюдает, как я читаю.

Без тени смущения.

— Нравится? — спрашивает она.

Я прочищаю горло.

— Эм… да.

Она ухмыляется.

Потом снова просовывает руку в рукав и начинает застегивать блузку, словно только что не лишила меня способности нормально соображать.

— Что это значит? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Я родилась раньше срока. Первого апреля. По знаку я Овен. Огненный знак. Мама шутила, что я ворвалась в этот мир как пожар. — Она касается плеча там, где под тканью скрывается татуировка. — И начала называть меня Пожаром.

Я смотрю на нее.

Совсем не такого ответа я ожидал.

Я был уверен, что это какая-нибудь глупая цитата, которую она выбрала из каталога в тату-салоне.

— Тебе подходит, — говорю я, и голос почему-то звучит хрипло.

Она слегка краснеет. И это меня удивляет.

Потому что Харли Шторм совсем не похожа на девушку, которую легко заставить покраснеть.

— А у вас? Есть какие-нибудь скрытые татуировки?

— Несколько.

— Правда? Где?

На мгновение воздух между нами словно… электризуется.

Разговор явно свернул не туда, поэтому я пытаюсь вернуть его в безопасное русло.

— Эм… пожалуй, нам стоит вернуться к работе.

Она берет бокал вина и откидывается на спинку стула, внимательно меня разглядывая.

— Хорошо, — говорит она спустя несколько секунд. — Тогда поговорим о Леди в красном.

И вот так просто настроение меняется.

Я машинально выпрямляюсь.

— Это всего лишь история о привидении, — говорю я, особенно подчеркивая слово «история».

— Именно поэтому она и интересная.

— Ничего интересного в ней нет.

Она склоняет голову набок.

— Еще как есть. Она привлекает внимание к отелю.

— Не такое внимание, которое мне нужно.

Ее брови слегка сходятся.

— Но подумайте, — продолжает она, снова загораясь. — Если люди и так верят, что в «Беликуре» водятся привидения…

— Харли.

— Мы могли бы это использовать. Охота за привидениями, тематические мероприятия, вечера с рассказами об истории отеля…

— Харли.

Она замолкает.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Я не хочу превращать свой отель в цирк.

— Это не будет цирком.

— Именно им и будет, — резко отвечаю я.

Ее энтузиазм немного угасает.

— Но людям это действительно интересно, — настаивает она. — Я нашла сотни отзывов от тех, кто захотел приехать сюда после того, как прочитал эту историю в книге.

— Вот именно в этом и проблема.

Она хмурится.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы по ночам по коридорам бродили охотники за привидениями.

— Но…

— Чтобы интернет-сыщики копались в истории отеля.

— Вам не кажется…

— Чтобы гости злились из-за того, что кто-то гремит под дверью их номера в полночь в поисках паранормальной активности.

Она закрывает рот.

Воодушевление исчезает с ее лица.

— Я просто подумала…

— Я понимаю, что вы подумали, — твердо говорю я.

А потом немного смягчаю тон.

— Но этот отель продает покой. Роскошь. Отдых. А не коридоры с привидениями и теории заговора. Мы ориентируемся на взрослых и семьи, а не на любителей охоты за призраками.

— Поняла, — ровно отвечает она.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты снова поднимала эту тему.

Слова звучат жестче, чем я собирался.

Харли сидит совершенно неподвижно и с любопытством смотрит на меня.

Потом кивает.

— Хорошо, мистер Гаррисон.

Разговор обрывается.

И впервые за весь вечер… она смотрит на меня как на своего начальника.

Идеально.

Уже за десять, когда колеса моего пикапа шуршат по гравийной дороге ранчо.

На крыльце горит свет, словно приветствуя меня дома, и после такого долгого дня видеть его особенно приятно.

И совершенно неожиданного ужина.

Я глушу двигатель и еще несколько секунд сижу, глядя на дом.

Мне не следует думать о Портере Гаррисоне.

И уж точно не следует сидеть здесь и анализировать, как он смотрел на меня через стол. Но мозг отказывается слушаться, потому что с тех пор, как я уехала с парковки отеля, я только об этом и думаю.

Я качаю головой и забираю сумку с пассажирского сиденья.

Господи, Харли. Ты просто поужинала со своим боссом. Деловой ужин.

Вот и все.

Хотя о делах мы почти не говорили.

Я тихо фыркаю и вылезаю из пикапа.

Под сапогами хрустит гравий, пока я иду к крыльцу. Прохладный ночной ветер легко пробирается сквозь тонкую ткань атласной блузки.

В доме темно и тихо. Едва переступив порог, я снимаю сапоги и несу их наверх, чтобы не разбудить папу, бабушку и дедушку. А у двери своей спальни неожиданно замираю: из-под нее пробивается мягкий свет, а изнутри доносятся приглушенные голоса.

Я распахиваю дверь и обнаруживаю Чарли и Шелби, развалившихся поперек моей кровати в пижамах. Они едят брауни и смотрят фильм.

Я застываю.

— Ну наконец-то ты соизволила вернуться домой, юная леди, — весело заявляет Шелби.

Я прищуриваюсь.

— Что вы двое здесь делаете?

Чарли с преувеличенной важностью смотрит на часы на моей тумбочке.

— Вообще-то мы тебя ждем, — сообщает она. — Уже больше двух часов.

Шелби кивает.

— И ты проигнорировала все наши сообщения до единого.

Я захлопываю дверь ногой и бросаю сапоги и сумку на кресло в углу.

— Во-первых, — начинаю я, — у меня разрядился телефон, а в «Шеви» нет USB-порта. Во-вторых, перед тем как он сел, я написала бабушке и сказала, что вернусь поздно. И в-третьих, я уже большая девочка, и комендантского часа у меня нет с семнадцати лет.

Я плюхаюсь на край кровати.

— И вообще, почему вы сидите в моей кровати — в пижамах?

— У нас ночевка, — невозмутимо объявляет Чарли.

Я моргаю.

— Что?

— Ночевка, — повторяет Шелби.

— С вкусняшками, — добавляет Чарли.

— И вином, — подхватывает Шелби.

— И сплетнями, — заканчивает Чарли.

Я скрещиваю руки на груди.

— А где ваши мужчины?

— Брайс в Сан-Бернардино, на родео, — отвечает Чарли. — Поэтому я решила сегодня переночевать в своей старой комнате. — Она кивает в сторону Шелби. — И уговорила эту тоже остаться, потому что с тех пор, как ты вернулась домой, у нас ни разу не было нормальной сестринской ночевки.

Шелби кивает.

— Не благодари.

Я медленно перевожу взгляд с одной на другую.

— А теперь надевай пижаму, — говорит Чарли, похлопывая по месту между ними. — И иди сюда рассказывать, где ты была.

Я стону и встаю.

— Вы обе ненормальные.

Шелби театрально ахает.

Я забираю из ванной комплект для сна, который оставила там утром, и быстро переодеваюсь. Собираю волосы в небрежный пучок и забираюсь к ним в кровать.

Чарли протягивает мне бокал.

— Выкладывай.

— Ладно, хорошо, — выдыхаю я.

Шелби выключает звук у телевизора, а я откидываюсь на изголовье и начинаю рассказывать им о своем странном вечере.

Чарли едва на месте сидит от возбуждения.

— Так ты ходила на свидание со своим боссом?

— Господи, нет. Это был ужин.

Они обе моргают.

— Разве ужин не считается свиданием? — спрашивает Шелби.

Я запинаюсь.

— Нет. Ужин — это просто ужин.

Глаза Чарли округляются.

— Просто ужин с Портером Гаррисоном?!

— Тише! — шиплю я, размахивая руками. — Ты хочешь, чтобы тебя услышало все ранчо?!

Чарли тут же зажимает рот ладонями.

— Ладно. Значит, ужин. Была еда, — медленно произносит Шелби. — А еще что?

Я пожимаю плечами.

— Ничего. На этом история заканчивается. Была еда. Мы ее съели. Конец.

Чарли фыркает.

— Ты поужинала с угрюмым сыном сенатора-миллиардера, которому принадлежит отель, и тебе нечего рассказать? Скукота.

— Я же сказала, это был просто ужин, — бормочу я. — И он не угрюмый.

Они обе молча смотрят на меня.

Я вздыхаю.

— Ладно, — сдаюсь я. — Может, самую малость.

Чарли садится и прищуривается.

— Первый вопрос. — Она поднимает палец. — Он горячий?

Я давлюсь вином.

— Чарли! — откашливаюсь я.

— Отвечай, — требует она.

Я небрежно отмахиваюсь.

— Ну… симпатичный, наверное.

Шелби склоняет голову набок.

— Наверное? Ты прекрасно знаешь, что значит «горячий».

Чарли придвигается ближе.

— Опиши его.

Я сверлю их взглядом.

— Нет.

Чарли скрещивает руки.

— Опиши, иначе мне придется тебя держать, пока Шелби будет щекотать.

Гр-р-р. В детстве они постоянно так делали. Просто чтобы меня мучить.

Я стону.

— Ладно.

Чарли сладко улыбается.

— Спасибо.

— Он высокий, — неохотно начинаю я.

— Насколько? — спрашивает Шелби.

— Не знаю. Очень высокий. Наверное, примерно с Кейба. Плечи широкие.

Чарли приподнимает бровь.

— Широкие плечи, — медленно повторяет она. — Хорошо. Плечи — это важно.

— Темные волосы, — продолжаю я. — Четкая линия челюсти.

— Борода? — спрашивает Чарли.

Я качаю головой.

— Нет. Обычно он гладко выбрит, но сегодня вечером у него уже пробивалась легкая щетина.

— М-м. Щетина бывает очень сексуальной, — бормочет она. — Что еще?

— Голубые глаза. Хотя иногда кажутся серыми — зависит от того, какой на нем костюм. Но сегодня они точно были голубые-голубые.

Чарли ухмыляется.

— Очень высокий и с голубыми-голубыми глазами. Какой кошмар.

Я сердито смотрю на нее.

— Не обращай внимания, — говорит Шелби. — Продолжай.

— Больше особо нечего рассказывать.

— А грудь? Волосатая или гладкая? Пресс? Спина широкая, мускулистая или скорее поджарая? — спрашивает Чарли.

— Откуда мне знать? Он всегда в костюме.

— Так сними с него костюм, — громким шепотом выдает она.

У меня вспыхивает лицо.

— Господи, Чарли.

— Что? — невинно отзывается она.

— Это ты описываешь его так, будто он модель из GQ.

— Ничего подобного!

Шелби тычет в меня пальцем.

— Еще как.

Я упрямо скрещиваю руки на груди.

— Он просто… ухоженный. И даже если бы он не был моим боссом, такие прилизанные мужчины вообще не в моем вкусе.

Чарли фыркает.

— Ты считаешь его горячим.

— Не считаю.

— Считаешь.

Шелби согласно кивает.

— Определенно горячий.

Я закатываю глаза.

— Как скажете.

Чарли самодовольно откидывается назад.

— И что еще произошло?

Я медлю с ответом.

Ошибка.

Обе тут же поворачиваются ко мне, как ищейки, учуявшие след.

— Что? — требует Шелби.

— Ничего.

— Харли, — предупреждает Чарли.

Я вздыхаю.

— Он спросил про мою татуировку.

— Вот как? — интересуется Чарли.

Я киваю.

— И?

Я морщусь.

— И я, возможно… — Я закрываю лицо ладонью. — Расстегнула блузку.

Они обе ахают.

— Прямо посреди ресторана?! — взвизгивает Шелби.

— Не до конца же!

Чарли шлепает меня подушкой, которую до сих пор держит в руках.

— Ты показала сиськи своему боссу?!

— Нет!

Шелби театрально хватается за грудь.

— Господи, обожаю эту историю.

— Я показала ему татуировку, — настаиваю я. — И все. Больше ничего я ему не показывала.

Чарли ухмыляется.

— Но внимание его ты точно привлекла.

У меня уже все лицо горит.

— Так. Значит, ты поужинала с боссом и… разделась? — подводит итог Шелби.

— Я не раздевалась!

Чарли смахивает с глаз воображаемые слезы.

— Только скажи, что ты хотя бы наклонилась через стол и дала ему немного полюбоваться.

— Я никуда не наклонялась!

Шелби сгибается пополам от смеха.

— Я не могу дышать.

Я сердито смотрю на обеих.

— Вы ужасные сестры.

Чарли обвиняюще указывает на меня пальцем.

— Это не мы наполовину раздеваемся перед начальством. На людях.

Я стону и прячу лицо в ладонях.

— Зря я вообще вам рассказала.

Шелби вдруг выпрямляется.

— Подожди. — Она прищуривается. — Ты сказала, он спросил о твоей татуировке. — Она склоняет голову набок. — Почему?

Я пожимаю плечами.

— Заметил ее в мой первый день и заинтересовался.

Чарли ухмыляется.

— В первый день? Значит, он уже несколько недель думает о твоей груди… о твоей коже.

Шелби обмахивается рукой.

— Ух ты.

— Нет, — говорю я, переводя взгляд с одной на другую. — Нет.

Чарли усмехается.

— Еще как.

Я сползаю ниже по изголовью.

— Этот разговор окончательно свернул не туда.

Чарли задумчиво постукивает пальцем по подбородку.

— И как он отреагировал, когда ты показала татуировку?

— Сказал, что она мне подходит.

Чарли расплывается в улыбке.

— Правда?

Я морщусь.

— Да.

Шелби с любопытством подается вперед.

— А откуда ему знать?

Я медлю с ответом.

И снова совершаю ошибку.

— Харли Шторм, — медленно произносит Чарли, — откуда ему это знать?

Я вскидываю руку.

— Не знаю. Просто решил, что подходит.

Чарли хищно улыбается.

— Или внимательно за тобой наблюдает.

— Очень внимательно, — соглашается Шелби.

— Господи! — восклицаю я. — Вам обеим нужна помощь.

Чарли показывает на меня.

— Нет, по-моему, помощь нужна тебе.

Шелби кивает.

— Тебя явно к нему тянет.

— Ничего подобного!

Чарли фыркает.

— Врешь.

— Не вру!

— Еще как, — заявляет Шелби.

Я упрямо скрещиваю руки.

— Даже если бы я и считала его привлекательным…

— Ага! — вопит Чарли.

— Это ничего бы не меняло.

Шелби склоняет голову набок.

— Почему?

— Потому что, — твердо отвечаю я, — у него есть правила насчет отношений между сотрудниками.

Чарли отмахивается.

— Правила существуют, чтобы их нарушать.

— И, — продолжаю я, игнорируя ее, — он старше Мэтти.

Шелби моргает.

— Насколько старше?

— Ему тридцать три.

— И что? — спрашивает Чарли.

— Это же странно!

Шелби пожимает плечами.

— По-моему, роман с угрюмым начальником постарше звучит довольно весело.

Я смотрю на нее.

— Не верится, что мы вообще это обсуждаем.

— А мне не верится, что ты отрицаешь очевидное притяжение, — обвиняет меня Чарли.

— Никакого притяжения нет!

Шелби фыркает.

— Ты перед ним разделась посреди ресторана.

— Я показывала татуировку!

Чарли наклоняется вперед.

— Харли. — Ее голос становится чуть мягче. — Он тебе нравится.

Я вздыхаю.

Обе расплываются в улыбках.

— Даже если и так, — спокойно отвечаю я, — сейчас я сосредоточена на карьере.

Чарли фыркает.

— Ну конечно.

— Да. Я хочу доказать Мэтти, что отношусь к этой работе серьезно.

Шелби приподнимает бровь.

— Одно другому не мешает.

— Каким отношениям? Никаких отношений нет. И если бы Портер меня заинтересовал, поверьте, ваша помощь мне точно не понадобилась бы.

— Серьезно? — возмущается Чарли. — Ты годами лезла в нашу личную жизнь.

— Ты строила планы, чтобы свести Мэтти и Кейсона, — напоминает Шелби. — А мы втроем подталкивали Чарли и Брайса друг к другу.

— И вас с Уэйлоном тоже, — добавляет Чарли.

— Потому что вы были безнадежны, — невозмутимо заявляю я.

Чарли смеется.

— Безнадежны?

— Вам была нужна моя помощь, — настаиваю я.

Шелби ухмыляется.

— А тебе наша не нужна?

— Нет.

Чарли усмехается.

— Уверена?

— На сто процентов. — Я уверенно откидываюсь назад. — Если захочу привлечь внимание мужчины, прекрасно справлюсь сама. Но я не хочу.

Чарли медленно кивает.

— Как скажешь.

Я расслабляюсь.

— Вот именно. Мне мужчина не нужен.

— Не нужен, — соглашается Чарли. — Но чертовски приятно, когда в твои руки попадает такой, от которого пальцы на ногах поджимаются.

Шелби хохочет.

Если честно, я бы и сама не отказалась от мужчины, от которого пальцы на ногах поджимаются, признаюсь я себе. Только не от моего вредного босса.

Все выходные я пытался не думать о Харли Шторм.

Получалось паршиво.

Если уж быть с собой до конца откровенным — просто катастрофически паршиво.

Сначала я попытался загрузить себя работой. Документы. Бюджеты. Письма. Отчеты сотрудников. Бесконечный список текущих вопросов, без которых невозможно управлять старинным курортным отелем, который по-настоящему никогда не спит.

Обычно мне это нравится.

Но в эти выходные стоило мыслям хоть немного отвлечься, а отвлекались они часто, и я снова оказывался за уютным столиком в ресторане при свечах, напротив женщины, которая расстегивала блузку так, словно в этом не было ничего необычного.

Кажется, уже в сотый раз провожу ладонью по лицу.

Господи.

Мне не следует думать о том, как ткань соскользнула с ее плеча. Как из-под нее показалось кружево цвета шампанского. Об изгибе ее шеи. О линии ключицы. О мгновенно мелькнувшей на коже татуировке. Или о том, что Харли совсем не смутилась.

Наоборот, она выглядела совершенно спокойно.

И от этого почему-то стало только хуже.

К воскресенью я прокрутил тот момент в голове столько раз, что он словно навечно отпечатался в памяти.

Я откидываюсь в кресле и смотрю в потолок.

Что, черт возьми, со мной не так?

Она работает на меня.

Одной этой мысли должно быть достаточно, чтобы положить конец всему этому безумию.

Но почему-то недостаточно.

Потому что где-то в субботу утром я совершил ошибку. Открыл ее личное дело. Разумеется, исключительно по рабочим причинам. По крайней мере, именно это я себе и сказал.

На самом деле я искал ее номер телефона.

Я смотрю на цифры, нацарапанные на стикере, лежащем на столе. Наверное, раз двенадцать брал в руки телефон. И, слава богу, каждый раз вовремя останавливался.

Что я вообще ей скажу?

Здравствуйте, мисс Шторм. Это ваш работодатель. Я звоню, чтобы извиниться.

Я тихо стону.

Извиниться за что?

Даже не знаю.

За то, что задавал слишком много вопросов. За то, что позволил разговору перейти на личное. За то, что заметил то, чего замечать не следовало.

За то, что представлял, как покрываю поцелуями ее кожу, спускаясь к…

Я закрываю глаза, когда в памяти всплывает еще одна картинка. Харли наклоняется через стол. Мягкая ложбинка между грудями. Кружево, облегающее округлость…

Блядь.

Пальцы сами собой напрягаются на столешнице. На одно безрассудное мгновение я представил, как тянусь через стол и провожу кончиком пальца вдоль края кружева. Обвожу татуировку, а потом скольжу выше, по ее шее.

Я резко отодвигаю кресло и встаю.

— Хватит, — бормочу я.

Провожу обеими ладонями по лицу.

Мне не нужно думать о ней в таком ключе. И уж точно не нужно торчать все утро в кабинете, избегая ее, словно подросток, втрескавшийся в девчонку.

Мы взрослые люди.

Профессионалы.

Двое коллег, которые вместе поужинали.

Вот и все.

Я поправляю галстук и забираю пиджак со спинки кресла. Единственный способ разобраться с этим — повести себя по-взрослому. А значит, найти ее и снять возникшую неловкость.

Я выхожу из кабинета и спускаюсь на первый этаж, к ее офису. Дверь открыта, но свет не горит.

Я хмурюсь.

Наверное, она на встрече.

Разворачиваюсь и иду обратно в главный холл. За стойкой регистрации стоит Мабри и что-то печатает на компьютере.

При моем приближении она поднимает голову.

— Добрый день, мистер Гаррисон.

— Мабри.

Я кладу ладонь на отполированную деревянную стойку.

— Вы сегодня видели мисс Шторм? — небрежно спрашиваю я.

Она смотрит на меня.

— Кажется, она ушла на обед.

Я бросаю взгляд на часы — двенадцать тридцать две.

— Она покинула отель?

Мабри медленно качает головой.

— Не думаю, мистер Гаррисон. — Она медлит. — То есть я не видела, чтобы она выходила или что-то такое, — нервно добавляет она.

Странно.

Но Мабри иногда витает в облаках.

Так что больше я от нее вряд ли что-нибудь узнаю.

— Спасибо.

Я поворачиваюсь к лифтам как раз в тот момент, когда двери одного из них разъезжаются.

Каллиопа сидит на своем стуле, но, увидев меня, тут же встает.

— О! — радостно восклицает она. — Здравствуйте, мистер Гаррисон.

Каллиопа — полная противоположность Мабри. Жизнерадостная. Болтливая. И опасно наблюдательная.

— Каллиопа.

Она улыбается.

— На обед?

— Вообще-то, — говорю я, заходя к ней в лифт, — я надеялся, что вы мне кое с чем поможете.

Двери закрываются.

— Вы сегодня видели мисс Шторм?

Ее улыбка мгновенно становится шире.

— Да, видела.

Ну конечно.

— Вы знаете, куда она пошла? — В голос уже начинает просачиваться нетерпение.

Каллиопа слегка склоняет голову.

— Кажется, я высадила ее минут тридцать назад.

Я хмурюсь.

— Где?

— На шестом этаже.

Лифт с тихим гулом начинает подниматься.

— Она направилась к конференц-залам?

Каллиопа невинно улыбается.

— Нет. Кажется, она пошла к номеру шестьсот сорок один.

У меня слегка напрягается челюсть.

— Зачем?

Каллиопа пожимает плечами.

— Понятия не имею.

Во мне вспыхивает раздражение. Гостевые номера предназначены для гостей. Неужели она там развлекается с кем-то из них?

— Она навещает кого-то из наших постояльцев? — осторожно спрашиваю я, и при одной этой мысли пальцы сами сжимаются в кулаки.

Каллиопа качает головой.

— Нет. Номер пустой.

Пустой? Тогда зачем…

Я медленно выдыхаю.

— На шестой этаж.

Она ухмыляется и нажимает золотую кнопку.

Лифт мягко звякает, останавливаясь. Двери разъезжаются, и Каллиопа указывает в коридор.

— Номер шестьсот сорок один вон там.

— Спасибо.

Она смотрит мне вслед, и в ее глазах пляшет откровенное любопытство, пока двери лифта не закрываются.

Я иду по коридору, а мысли лихорадочно мечутся в голове.

В кабинетах руководителей есть отдельные туалеты. В комнате отдыха для сотрудников — душевые. Нет абсолютно никаких причин, по которым кто-то из персонала должен проводить обеденный перерыв в гостевом номере.

Я останавливаюсь у номера шестьсот сорок один.

Достаю из бумажника универсальную ключ-карту.

Захожу внутрь.

Номер безупречен. Именно таким его оставляет служба уборки. Огромная кровать идеально застелена. Белоснежное хрустящее белье. Гладкие подушки. Никаких признаков, что кто-то на ней сидел или лежал.

Дверь в ванную открыта. Я включаю свет. Раковина сухая. Столешница без единого пятнышка. Плитка в душевой совершенно сухая. Полотенца не тронуты. Флаконы с туалетными принадлежностями не открыты. Ничто не говорит о том, что ванной кто-то пользовался.

Я прохожу дальше в номер.

Ни следа Харли.

Разворачиваюсь к двери, уже думая, что Каллиопа могла перепутать номер.

И тут замечаю движение за стеклянной раздвижной дверью.

Выхожу на балкон и замираю.

Харли растянулась на шезлонге. Пиджак брошен на подлокотник рядом. Розовая майка задрана почти до середины живота, открывая гладкую кожу.

И татуировку.

Черные линии изгибаются под тонкой бретелькой.

Волосы распущены и золотыми волнами лежат на плечах.

На ней огромные солнцезащитные очки.

На маленьком столике рядом стоит коричневый бумажный пакет с обедом. Возле него лежат недоеденный сэндвич и яблоко.

На коленях раскрыта книга.

Но Харли не читает. Она откинулась назад, подставив лицо солнцу.

Я просто стою в тени и смотрю на нее.

Дневной свет золотит ее кожу. Ветер подхватывает несколько шелковистых прядей.

Я прочищаю горло.

— Мисс Шторм.

Она слегка вздрагивает и поворачивает ко мне голову.

Медленно спускает очки на переносицу. Один глаз остается зажмуренным от яркого солнца, пока она смотрит на меня другим.

— Мистер Гаррисон. — Голос у нее холодный.

— Что вы здесь делаете?

Она пожимает одним плечом.

— Сегодня тепло. — Лениво указывает рукой на небо. — Решила немного позагорать.

Я оглядываю балкон.

— У бассейна есть шезлонги. И еще несколько открытых зон отдыха, — напоминаю я.

— Да, — ровно отвечает она. — Но там полно людей. — Очки снова возвращаются на место. — Мне хотелось уединения.

Потом она слегка склоняет голову.

— У меня будут неприятности из-за того, что меня застали без положенной деловой одежды, мистер Гаррисон?

Слова вежливые. А тон — ледяной. От тепла, которое было между нами тем вечером, не осталось и следа.

— Нет, — быстро отвечаю я. — Никаких неприятностей.

Уголок ее губ едва заметно дергается.

— Хорошо.

Я медлю.

— Хотя впредь вам, пожалуй, стоит выбирать для обеда более подходящие места.

Она поднимает руку в коротком шутливом салюте.

— Есть, сэр.

Я вздыхаю.

Все идет совсем не так, как я представлял.

— Вообще-то я пришел извиниться.

Она снова опускает очки и внимательно смотрит на меня.

— За что?

— За тот вечер. — Я засовываю руки в карманы. — Мне не следовало задавать столько личных вопросов. Надеюсь, я не показался вам назойливым.

Она натянуто улыбается.

— Вовсе нет, мистер Гаррисон.

Мистер Гаррисон.

Сколько раз она уже так меня назвала?

Все еще хуже, чем я ожидал.

Не успев подумать, я опускаюсь на одно колено рядом с ее шезлонгом.

Это движение застает врасплох нас обоих.

Меня тут же окутывает ее запах — кокос. Теплый, мягкий. Словно тропический ветер.

Взгляд сам опускается к открытой татуировке, и на одно безрассудное мгновение мне хочется протянуть руку и провести пальцем по тонким линиям надписи. Почувствовать тепло ее кожи.

Я тяжело сглатываю.

— У вас волосы распущены, — говорю прежде, чем успеваю подумать.

Она поворачивает ко мне лицо.

— Это тоже запрещено правилами?

— Нет, — быстро отвечаю я. — Просто… я впервые вижу вас с распущенными волосами.

Солнечные лучи играют в золотых прядях.

— Вам идет, — тихо добавляю я.

Ее выражение едва заметно меняется. Всего на мгновение. А потом она снова берет себя в руки.

Я прочищаю горло. Разговор опять сворачивает не туда.

— Я не хотел вести себя как мудак в тот вечер, — говорю я. — Просто меня раздражает, когда люди начинают обсуждать местные байки. Всю эту чушь про привидение в бальном платье.

Уголок ее рта дергается.

— Извинения приняты.

Между нами повисает тишина.

Воздух кажется густым.

Слишком теплым.

Мой взгляд скользит от ее очков к губам и обратно, а потом кончик ее языка на мгновение появляется между губ и увлажняет нижнюю.

Я тут же отворачиваюсь. Мне нужна секунда, чтобы взять себя в руки.

Наконец она говорит:

— Вам было нужно что-то еще, мистер Гаррисон?

Ее голос едва слышен.

— Нет. Это все.

Я быстро поднимаюсь.

— Наслаждайтесь солнцем.

Она лениво поднимает руку, принимая пожелание, а я разворачиваюсь и молча ухожу через номер.

Когда выхожу в коридор, пульс бешено колотится. Я направляюсь к лифтам. С каждым шагом напряжение в груди понемногу отпускает. К тому моменту, когда приезжает лифт, я уже улыбаюсь.

Потому что, несмотря ни на что — несмотря на неловкий разговор, ее холодный тон и ту профессиональную дистанцию, которую мы оба явно пытаемся сохранить, — я все-таки заметил мгновение, когда ее выдержка дала трещину.

Всего на секунду.

Когда я сказал, что мне нравится, как она выглядит с распущенными волосами.

Двери разъезжаются, и передо мной стоит ухмыляющаяся Каллиопа.

— Нашли то, что искали, мистер Гаррисон?

Я захожу внутрь.

— Да.

Еще как нашел.

Неделя превратилась в сплошной хаос.

Не тот, что обрушивается разом, а потом быстро сходит на нет.

Нет. Этот хаос нарастал постепенно, день за днем.

К утру среды я уже почти уверена, что половина команды гостиничного сервиса держится исключительно на кофе и силе воли.

И, если честно?

Я совсем не против. Зато дни пролетают незаметно.

Вот в такой работе я чувствую себя в своей стихии — в этом сложном танце управления огромным отелем, когда он забит гостями под завязку.

На этой неделе у нас одновременно проходят две конференции.

Наверное, несколько месяцев назад кому-то это показалось гениальной идеей.

Но этим кем-то была не я.

Одна — баптистская конференция для подростков-лидеров.

Вторая — конвент любителей любовных романов.

А значит, наш старинный горный курорт сейчас заполнен двумя совершенно разными компаниями — подростками и поклонницами романов.

Как выяснилось, эти две группы не особенно хорошо сочетаются.

Кто бы мог подумать?

Очевидно, не тот, кто поставил их на одну неделю.

То есть мой предшественник.

Я смотрю на календарь бронирований на ноутбуке и массирую виски.

В следующем году такого точно не повторится.

Подростков и любителей романов будут разделять минимум несколько недель.

А лучше месяцев.

Потому что сами подростки по большей части милые и полные энтузиазма, а вот читательницы любовных романов… это совершенно отдельная категория.

Они шумные.

Увлеченные.

И передвигаются стаями, как волки.

Обычно меня бы это совершенно не волновало.

Вот только баптистские сопровождающие всякий раз выглядят так, будто вот-вот упадут в обморок, проходя мимо бара в холле, где авторы устраивают спонтанные чтения и автограф-сессии.

Во вторник вечером я случайно услышала, как несколько женщин, потягивая коктейли у одного из каминов в Большом зале, громко спорили, у какого вымышленного ковбоя «лучшая выносливость в постели». К несчастью, прямо за их спинами у стойки регистрации в этот момент оформлялись двое молодежных пасторов.

Я тут же решила, что по вечерам нужно по возможности удерживать романтическую тусовку в барах.

А подросткам предоставить Большой зал и Коттонвуд-Корт, где они смогут собираться и общаться.

Стратегическое разделение.

Конечно, на самом деле мы не можем никому ничего запретить, но можем ненавязчиво направлять. Поэтому последние несколько дней мы всей командой деликатно разводим обе группы по разным сторонам, словно вежливые регулировщики.

Подростков занимает программа отдыха на свежем воздухе — походы, каяки и вечерние молитвенные встречи у костра.

Любителям романов достаются дегустации вин, встречи с авторами и ночные посиделки.

И по большей части все идет гладко. Взрослые понимают ситуацию и стараются вести себя уважительно в присутствии подростков.

Ну, почти гладко.

До сегодняшнего вечера, когда звонит телефон на стойке регистрации.

Мабри берет трубку, пару секунд слушает, а потом смотрит на меня с выражением, которое ясно говорит: тебе это не понравится.

Я вздыхаю.

— Что там?

Она прикрывает трубку ладонью.

— Гостья из номера триста четырнадцать.

Я киваю.

— И?

Мабри понижает голос.

— Она говорит, что с балкона видит двух подростков, которые целуются в уличном джакузи.

Я зажимаю переносицу пальцами.

Подростки. В джакузи. В десять вечера.

Что вообще может пойти не так?

— Она еще что-нибудь сказала? — спрашиваю я.

Мабри качает головой.

— Только… что очень увлеченно.

Прекрасно.

— Я разберусь.

Потому что уж в чем я разбираюсь, так это в подростковых гормонах.

Я выхожу к бассейну и сразу их замечаю.

Двое подростков.

Целуются так, словно пытаются сожрать друг другу лица. Девушка сидит верхом на парне, а его руки бродят где-то под пузырящейся водой.

Я прочищаю горло.

Они отскакивают друг от друга, как вспугнутые олени.

Парень едва не вылетает из джакузи ракетой.

— Привет, ребята, — спокойно говорю я.

На меня смотрят два до смерти смущенных лица.

— Давайте немного сбавим обороты, хорошо?

Они кивают так яростно, что я удивляюсь, как головы еще держатся на плечах.

Я указываю на стеклянные раздвижные двери.

— И, пожалуй, вам обоим пора вернуться в свои номера. Комендантский час уже прошел.

Все подростки должны быть по комнатам к девяти вечера.

— Да, мэм, — бормочут они.

Я жду, пока они выберутся на террасу и вытрутся, а потом с легкой улыбкой иду следом внутрь.

Подростки.

Я помню себя в их возрасте.

Все эмоции кажутся огромными. Все воспринимается остро, волнительно, будто не терпит ни секунды промедления.

И пусть я точно не собираюсь играть в полицию нравов у джакузи, я прекрасно понимаю: если бы эту сцену увидели сопровождающие, они бы совершенно потеряли голову.

Поэтому я решаю вопрос тихо.

Без докладных. Без скандала. Просто легкий выговор.

Остаток недели сливается в один сплошной поток расписаний, просьб гостей и бесконечных организационных задач.

Каким-то чудом мы справляемся.

И, несмотря на весь этот хаос, мне удается всю неделю успешно избегать Портера Гаррисона.

А это требует определенного мастерства.

Потому что у этого мужчины есть необъяснимая способность возникать буквально из ниоткуда.

Но после того как в начале недели он застал меня загорающей во время обеденного перерыва, мне кажется безопаснее просто сворачивать в другую сторону, если вижу его впереди.

Особенно с тех пор, как Диана стала следить за мной как ястреб после того, как увидела нас с ним входящими в ресторан.

Я заметила это сразу же в следующий понедельник утром.

Как ее взгляд провожал меня через весь холл, когда я пришла на работу. Как вопросы вдруг стали острыми и слишком уж прицельными.

— Хорошо поужинали на днях?

— Вы с мистером Гаррисоном обсуждали что-нибудь интересное?

— Как мило, что он так заинтересовался тем, как вы справляетесь с работой.

Этот тон.

Снаружи — сама любезность.

А внутри?

Коготки уже выпущены.

И последнее, что мне нужно, — ревнивая коллега, которая начнет вынюхивать, что происходит между мной и Портером. Потому что я себя знаю. Если кто-то полезет на меня с когтями, я обязательно отвечу.

И укушу сильнее.

А ничем хорошим это ни для кого не закончится.

Поэтому я не высовываюсь. Сосредотачиваюсь на работе. И по возможности избегаю Портера.

Что во время недели с двумя конференциями оказывается на удивление легко, потому что я по уши погрязла в организационных вопросах.

Сегодня я проводила последних подростков и сопровождающих и смогла уехать домой немного раньше.

Добравшись наконец до спальни, я быстро принимаю душ, смывая напряжение этого дня, забираюсь в кровать и открываю книгу. Ту самую, которую заказала в интернете на прошлой неделе.

«Леди в красном: призрак отеля „Беликур“».

Несмотря на весьма недвусмысленное предупреждение Портера о том, что вся эта история — нелепая байка, и его суровый приказ оставить эту тему в покое, я уже добралась до середины.

И, если честно?

Все оказалось еще интереснее, чем я ожидала.

Автор провела серьезное исследование. Настоящие интервью.

Она разыскала бывших сотрудников, работавших в отеле много лет назад, — беллменов, горничных, работников кухни.

Даже нескольких пожилых постояльцев, которые утверждали, что сами что-то видели и слышали.

Согласно книге, слухи появились где-то в конце тридцатых годов.

Говорили, что молодая женщина случайно упала — или ее столкнули — с одного из балконов старого корпуса прямо в Коттонвуд-Корт.

Никаких официальных записей не существует.

И именно с этого начинается загадка. Потому что несколько сотрудников и гостей утверждали, что слышали звук падения и видели, что произошло после.

Но публично о случившемся так и не сообщили.

А сама женщина?

Никто не знает, кем она была.

По слухам, она была любовницей. Содержанкой одного из богатых постоянных гостей отеля постарше.

Женатого, разумеется.

И в ту ночь, когда она якобы погибла, в отеле как раз проходил ежегодный рождественский бал. Тот самый, который устраивают до сих пор.

Все здание наверняка было наполнено музыкой, шампанским и смехом.

Элегантные платья.

Танцы.

А что произошло на самом деле — неизвестно.

По одной версии, женщина пригрозила раскрыть их связь после того, как мужчина так и не оставил жену, хотя обещал. Тогда он подкараулил ее и сбросил с балкона, чтобы скрыть свою измену.

По другой, ее убила жена любовника, застав ее в его номере в одном из своих платьев.

Была и версия, где мужчина застал ее в объятиях другого гостя и в приступе ревности сбросил с балкона.

А согласно еще одной, он просто разорвал отношения, и обезумевшая от горя женщина сама бросилась вниз.

Ни свидетелей.

Ни полицейского отчета.

Ни скандала.

Только шепот о случившемся, которое сотрудники «Беликура» впоследствии замяли.

А дальше книга становится еще интереснее.

Потому что, оказывается, несколько бывших сотрудников утверждали, будто отель далеко не всегда был тем респектабельным курортом, каким представляет себя сегодня.

По их словам, в первые годы он неофициально служил чем-то вроде закрытого борделя для богатых аристократов и политиков.

Женщин тайно привозили по просьбе «Беликура».

За закрытыми дверьми развлекали господ.

Некоторые сотрудники даже рассказывали о тайных ходах под фундаментом старого корпуса. Скрытых коридорах, по которым определенные гости могли входить и выходить из здания, оставаясь незамеченными.

Тех самых путях, которыми молодые женщины сомнительной репутации пользовались, чтобы навещать своих любовников, не привлекая внимания.

Я медленно закрываю книгу и смотрю в потолок.

Истории совершенно безумные.

Грязные.

Скандальные до невозможности.

И я в полном восторге.

Потому что если хотя бы половина этого правда, история «Беликура» куда интереснее, чем признают его рекламные буклеты.

Портер может сколько угодно отмахиваться от всего этого как от ерунды.

Старых баек.

Но бабушка Эвелин всегда говорит, что слухи не возникают на пустом месте. Где-то под ними обычно прячется зерно правды.

А бабушка прожила достаточно долго, чтобы кое-что понимать в людях и сплетнях.

Так что теперь мое любопытство официально включилось на полную мощность.

А значит, я собираюсь сделать кое-что, от чего у мистера Гаррисона, скорее всего, взорвется голова.

Я начну расследование.

В субботу днем, когда конференции наконец закончатся и отель вернется к обычной жизни, я собираюсь съездить в Уайлдхейвен и заглянуть в городскую библиотеку, где хранится огромный архив старых местных газет.

Если та загадочная молодая женщина действительно упала — или, что хуже, была убита — в отеле, где-то могла сохраниться хоть какая-то запись.

Может, без прямого упоминания «Беликура» или имени того мужчины, но смерть… исчезновение женщины… кто-нибудь ведь должен был это заметить.

Я закрываю книгу и выключаю лампу.

Кажется, скоро Портер будет раздражаться на меня еще сильнее.

Я машу нескольким гостям по пути к машине, прижимая к боку ужин для деда.

Позднее послеполуденное небо наливается мягким медовым светом. Солнце опускается к горам, и воздух становится прохладнее.

Я глубоко вдыхаю. Нет ничего лучше субботнего вечера.

Сворачиваю за угол, к задней части отеля, и тут замечаю ее.

Харли стоит на тротуаре у парковки для сотрудников.

В одной руке она держит телефон и беспокойно расхаживает туда-сюда, напряженно подняв плечи.

Даже издалека видно, что она устала.

И раздражена.

Я невольно замедляю шаг.

На секунду возникает мысль просто пройти к своей машине. Так наверняка будет проще. Без лишних сложностей.

Но тут она проводит рукой по волосам, беззвучно кричит от отчаяния и бросает телефон на кожаную сумку у своих ног.

И решение принимается само собой.

Я направляюсь к ней. Осторожно приближаюсь.

— Мисс Шторм.

Она слегка вздрагивает и поворачивается на мой голос.

Увидев меня, выпрямляется.

— О. Привет, Портер.

Портер.

Не мистер Гаррисон.

Пожалуй, это уже прогресс. Хотя в ее голосе по-прежнему слышится легкое раздражение.

— Все в порядке? — спрашиваю я.

Она скрещивает руки на груди.

— Просто жду, когда за мной приедут.

По тому, как она это говорит, понятно: тот, кого она ждет, явно не торопится.

— Вам нужна помощь?

— Нет, — быстро отвечает она. — Все нормально.

Она бросает взгляд на дорогу.

— За мной приедет двоюродный брат. Когда-нибудь.

Я медленно киваю, потом смотрю мимо нее на парковку для сотрудников.

— А где ваш пикап?

Она вздыхает.

— Вчера начал перегреваться. Поэтому папа сегодня утром отогнал его в город, чтобы проверили радиатор. А все остальные пикапы ранчо сейчас заняты, так что…

— Вас привезли.

Она кивает.

— Ага.

Я смотрю на коробку с едой в руках.

— Он уже выехал?

Ее губы чуть сжимаются.

— Еще нет.

Я подавляю улыбку.

— Говорит, выедет минут через пятнадцать. А на языке Кейба это может означать что угодно — от десяти минут до двух часов.

— Что ж, — после долгой паузы говорю я, — хорошего вечера, мисс Шторм.

— И вам, — бормочет она, когда я спускаюсь с тротуара.

Я прохожу метра три.

Вздыхаю.

И останавливаюсь.

Потому что оставить ее здесь ждать кузена, который еще даже с ранчо не выехал, кажется… неправильным.

Я оборачиваюсь.

Она снова ходит туда-сюда, опустив голову.

— Вообще-то, — окликаю я ее, — я могу подвезти вас домой.

Она резко вскидывает голову и удивленно моргает.

— Не стоит.

— Я все равно еду в Уайлдхейвен. — Я приподнимаю картонную коробку. — Только сначала нужно заскочить к деду, отвезти ему ужин. Так что, если вы не против небольшой остановки по дороге, с удовольствием вас подвезу. Не придется торчать здесь и ждать.

Она колеблется.

— Я правда не хочу доставлять вам неудобства.

— Никаких неудобств.

Она несколько секунд изучает мое лицо, словно пытаясь принять решение.

— Ладно.

Неохотно нагибается и поднимает сумку.

— Спасибо.

Она идет следом, а я подвожу ее к пассажирской двери и открываю.

— Садитесь.

Она забирается на сиденье. Свет в салоне на мгновение освещает ее лицо. Она и правда выглядит уставшей.

Но все равно красивой.

Совершенно неуместная мысль.

Когда она пристегивается, я передаю ей еду, закрываю дверь и обхожу машину.

— Очень неплохая машина, — говорит она, когда я сдаю назад с парковочного места.

— Довозит туда, куда мне нужно.

Она тихо смеется.

— И с большим комфортом, полагаю.

Я выезжаю на дорогу.

Первые несколько минут мы молчим.

Не то чтобы неловко, но некоторая напряженность все же есть.

Наконец Харли, глядя в окно, спрашивает:

— Значит, ваш дед живет в Уайлдхейвене?

— Да.

— А вы?

— Я живу в Мусе, примерно в двадцати минутах от него.

Она приподнимает бровь, но больше ничего не спрашивает.

Минут через десять я сворачиваю на длинную гравийную дорогу, вдоль которой растут старые тополя.

Харли выпрямляется на сиденье.

— Подождите.

Она вертит головой, когда впереди появляется дом ранчо.

— Здесь живет ваш дед?

— Ага.

Она смотрит через лобовое стекло.

— Я почему-то ожидала особняк или что-нибудь в этом роде, — бормочет она. — Или хотя бы какой-нибудь навороченный пентхаус в центре.

Я усмехаюсь.

— Нет.

Останавливаюсь перед крыльцом.

— Это дом родителей моей матери. Она выросла здесь. Когда-то здесь было действующее скотоводческое ранчо. Большинство построек, включая дом, дед возвел собственными руками.

Ее брови взлетают вверх.

— Ух ты. Потрясающе.

В ее голосе звучит искреннее восхищение.

И это застает меня врасплох.

Обычно людей впечатляет семья Гаррисонов со стороны отца. А здесь они увидели бы лишь стареющую усадьбу и решили, что человеку с моим состоянием подобное место не по статусу.

Но Харли выглядит… впечатленной.

Я выхожу из машины и обхожу ее с пассажирской стороны.

Вечерний воздух уже заметно похолодал, а небо окрасилось в розовые и золотые тона.

Она открывает дверь.

— Я только занесу еду, — говорю я, забирая у нее коробку. — Можете подождать здесь. Я на минуту.

Но она уже выходит.

— Я хочу познакомиться с вашим дедом.

Я замираю.

— Правда?

— Конечно.

Она закрывает дверь и подходит ко мне к подножию крыльца.

— Нельзя вот так между делом упомянуть деда-ранчера и рассчитывать, что мне не станет интересно.

Я несколько секунд смотрю на нее, потом пожимаю плечами.

— Справедливо.

Мы вместе поднимаемся по ступенькам.

Стоит войти в дом, как нас встречает знакомый запах старого дерева и кофе.

Дед, как всегда, на своем месте.

Сидит в потертом кресле перед телевизором.

Телевизор работает чуть громче, чем нужно.

Дед поднимает глаза и тут же оживляется.

— Смотрите-ка, кто наконец решил появиться.

Его взгляд переходит на Харли, и лицо светлеет еще сильнее.

— Ну надо же. А это кто у нас тут?

Я прочищаю горло.

— Дед, это Харли Шторм. Она работает в отеле.

Поворачиваюсь к ней.

— Мисс Шторм, это мой дед, Джосайя Рейберн.

Харли тепло улыбается.

— Очень приятно познакомиться, мистер Рейберн.

Он расплывается в улыбке, словно только что сорвал джекпот.

— Зови меня Джосайя, красавица.

Я приподнимаю контейнер.

— Ужин тебе привез, старик.

— Благослови тебя Господь, сынок.

Он с готовностью забирает еду.

Харли подходит к креслу напротив него.

— Портер сказал, что вы сами построили этот дом.

Дед гордо выпячивает грудь.

— А то.

Они мгновенно начинают болтать. Что меня совершенно не удивляет. Дед способен заговорить человека до смерти.

— Эм, дед, — перебиваю я, — нам пора. Мне нужно отвезти мисс Шторм домой.

Он хмурится.

— Прежде чем уедешь, — говорит он, — на кухне течет труба.

Ну конечно.

— Я перекрою воду и в понедельник пришлю сантехника.

Он недовольно смотрит на меня.

— Я два дня без воды не просижу.

Я вздыхаю.

— Где течет?

— Под раковиной.

Я смотрю на Харли.

— Прости.

Она беспечно отмахивается и устраивается в кресле.

— Не беспокойтесь обо мне.

Дед ухмыляется.

— Ты когда-нибудь пробовала стейк по-деревенски от Джойс? — спрашивает он у нее.

— Нет, еще не доводилось.

Я поднимаюсь наверх, в свою старую комнату. За эти годы здесь почти ничего не изменилось. Я до сих пор держу в шкафу несколько вещей как раз на случай подобных ситуаций.

Сбрасываю пиджак и галстук. Меняю брюки на джинсы, надеваю фланелевую рубашку и ботинки.

Спустившись, забираю из прихожей пояс с инструментами.

По пути на кухню из гостиной доносится смех.

Смех Харли.

Теплый. Звонкий.

Я на секунду останавливаюсь и прислушиваюсь.

— Это черемуха росла у дороги, когда мы подъезжали? — спрашивает она.

— Ага. Я целую кучу посадил для моей Деллы. Она пекла самый сладкий пирог с черемухой во всей округе, — рассказывает он.

Я уже не помню, когда в последний раз дед звучал таким счастливым.

Качаю головой и принимаюсь за работу.

Поломка оказывается простой. Старая труба наконец сдалась после нескольких десятилетий службы. Я ставлю соединительную муфту и временно устраняю течь. Надеюсь, продержится, пока я не заменю трубу целиком.

Минут через сорок пять я вытираю руки тряпкой и выпрямляюсь.

Пока сойдет. К счастью, вода снова идет нормально.

Я возвращаюсь в гостиную.

И замираю.

Харли сидит на полу перед дедовым креслом, скрестив ноги. Тарелка со стейком по-деревенски стоит у него на коленях между ними.

Они едят с одной тарелки.

Дед улыбается так, словно сегодняшний вечер стал лучшим за всю его жизнь.

А Харли снова смеется над чем-то, что он сказал.

Какое-то время я просто стою и смотрю на них.

Потому что каким-то образом меньше чем за час она умудрилась очаровать самого ворчливого старого ранчера из всех, кого я знаю.

Шины ровно гудят по черному асфальту, пока ранчо деда остается позади. Свет фар «Эскалейда» выхватывает из темноты столбы ограды вдоль пастбищ.

Харли сидит рядом, поджав под себя одну ногу.

— Так, — говорит она и показывает вперед, — по этой дороге нужно проехать еще примерно полтора километра. Потом будет развилка. Там держитесь правее.

— Понял.

Я мельком смотрю на нее.

Теперь она выглядит расслабленной. От раздражения, которое было на ее лице, когда я нашел ее у отеля, не осталось и следа. На губах играет легкая улыбка, пока она смотрит в окно на проплывающие мимо просторы.

— Спасибо, — наконец говорю я.

Она переводит на меня взгляд.

— За что?

Я пожимаю одним плечом.

— За то, что составили Джосайе компанию. Было приятно услышать, как он смеется.

Она опирается локтем на дверь и подпирает подбородок ладонью.

— Он очаровательный.

Я тихо фыркаю.

— Нет, он вредный старый засранец. Это вы очаровательная.

— М-м-м, — протягивает она. — Просто мне показалось, что ему одиноко.

В ее голосе нет осуждения. Лишь наблюдение.

— Ему совсем не обязательно торчать там одному, — говорю я. — Он просто упрямый.

— Кого-то мне это напоминает, — бормочет она себе под нос.

Я усмехаюсь.

— Справедливо, — признаю я. — Я ведь пытался уговорить его уехать оттуда.

Она поворачивается ко мне.

— Уехать оттуда? — повторяет она.

— Да. Продать ранчо и перебраться ко мне в город. Туда, где ему будет проще передвигаться.

Ее брови сходятся.

— Продать?

В ее голосе слышится явное недоумение.

— Но он сказал, что оставит ранчо вам.

Я не удерживаюсь от короткого смешка.

— Да, ну… — Я качаю головой. — У меня совершенно нет времени им заниматься.

Она ничего не говорит. Просто смотрит на меня с таким недоверием, что я заканчиваю мысль.

— И вообще, что мне делать со старым заброшенным скотоводческим ранчо?

Тишина.

Потом она медленно качает головой.

Когда Харли заговаривает, ее голос едва слышен.

— Вы видите старое, запущенное ранчо…

Она смотрит сквозь лобовое стекло на темные холмы.

— А я увидела семейное наследие и невероятные возможности.

Ее слова задевают сильнее, чем она, вероятно, собиралась.

Я смотрю на нее.

Кажется, она даже не поняла, что произнесла это вслух. Все еще глядит в темноту, словно уже представляет там нечто другое. Нечто гораздо большее, чем есть сейчас.

Я слегка прочищаю горло.

— Так, — говорю я, возвращая разговор в безопасное русло, — на знаке «Стоп» впереди направо или налево?

Она моргает и выпрямляется.

— Ой! Направо.

Я резко поворачиваю руль.

— А потом еще примерно полтора километра, — добавляет она. — Ранчо «Уайлдхейвен Шторм» будет слева.

Я бросаю на нее взгляд и неожиданно для себя улыбаюсь.

Дорога снова изгибается.

И впереди появляются железные ворота. Я сворачиваю налево, на длинную гравийную подъездную дорогу.

Вдалеке внезапно вспыхивают огни.

И это совсем не мягкое свечение лампы на крыльце, которое я ожидал увидеть у дома на ранчо.

Нет.

Тут, мать его, настоящий праздник.

Между столбами ограды и деревьями развешаны гирлянды.

Огромный костер полыхает так ярко, что его видно еще с дороги.

По ночному воздуху разносится музыка.

Повсюду люди. Несколько десятков человек толпятся между белым домом и амбаром.

Потом до меня доносится запах.

Дым.

Жареное на огне мясо.

— Что здесь вообще происходит? — удивленно спрашивает Харли.

Я сбрасываю скорость, съезжаю с гравия на траву и останавливаюсь недалеко от костра.

У входа в амбар стоит длинный железный гриль, и какой-то мужчина переворачивает на нем огромные куски мяса.

У стола, заставленного пенопластовыми холодильниками, кто-то громко смеется.

И тут от общей компании отделяются две женщины и бегут к нам.

Одна блондинка.

Другая брюнетка.

Они несутся во весь дух прямо к «Эскалейду», словно только и ждали нашего приезда.

Я машинально опускаю пассажирское стекло.

Едва оно доходит до половины, обе просовывают головы в салон.

— Сюрприз! — в идеальный унисон кричат они.

Харли отшатывается на сиденье.

— Сюрприз по какому поводу?

Брюнетка сияет.

— В твою честь!

Она широко взмахивает рукой, показывая на все происходящее позади.

— Это твоя вечеринка-дубль два!

Харли моргает.

— Моя что?

— Поэтому Кейб так долго собирался за тобой, — возбужденно продолжает брюнетка. — Бабушка и Имма Джин велели ему тянуть время, пока мы тут все закончим.

Блондинка кивает.

— Ага. Надо было разжечь костер и поставить брискет.

Потом взгляд брюнетки смещается.

Мимо Харли.

На меня.

Ее улыбка становится хитрее.

— Привет, — весело говорит она. — Я Чарли. Любимая сестра Хар.

Блондинка тут же фыркает.

— Еще чего.

Она протягивает руку через окно.

— Я Шелби.

Шелби. Чемпионка по гонкам вокруг бочек. Помню, Харли рассказывала о сестрах за ужином.

Я пожимаю ей руку.

— Портер.

Она переводит взгляд на Харли.

— Очень мило с твоей стороны подвезти Харли домой, Портер.

Харли стонет.

— Прекрати.

Шелби смеется.

Чарли не обращает внимания ни на одну из них и продолжает разглядывать меня, словно пытается что-то понять.

Харли открывает дверь.

— Мне не нужна была вторая вечеринка, — говорит она, выбираясь из машины.

Чарли отмахивается.

— Мэтти настояла.

— Ага, — добавляет Шелби. — Она до сих пор чувствует себя виноватой, что начала рожать и испортила прошлую. К тому же здесь брискет и подарки.

Харли качает головой, но улыбается. По этой улыбке понятно: в их семье подобное происходит постоянно.

Она закрывает дверь.

Как только Харли отходит от машины, Чарли снова наклоняется к открытому окну и заглядывает внутрь.

— Вы тоже приглашены, мистер Щеголь.

Я моргаю.

— Эм…

Отговорка тут же вертится на языке.

Мне пора ехать.

Но прежде чем я успеваю это сказать, Чарли продолжает:

— Да ладно вам. Вы уже здесь. Берите тарелку и пиво.

Я смотрю мимо нее.

Харли стоит рядом с Шелби.

Она пожимает плечами и кивает в сторону костра, приглашая присоединиться.

Я тихо вздыхаю.

Потом тянусь к кнопке и глушу двигатель.

— Почему бы и нет.

Чарли расплывается в улыбке и хлопает в ладоши, когда я выхожу из машины.

— Вот это настрой!

Она разворачивается и идет к остальным.

Я следую за ней.

Харли пристраивается рядом.

— Вам необязательно оставаться, — тихо говорит она.

Я смотрю на нее.

— Я голоден. Дед даже не предложил поделиться со мной ужином.

Она хихикает.

— Сразу предупреждаю: моя семья временами бывает… чересчур. Но бабушкину стряпню я готова выставить против любого вашего шеф-повара со звездой Мишлен. У нее есть секретный семейный рецепт соуса для барбекю — вы такого в жизни не пробовали. А папин брискет просто тает во рту.

Я смотрю в сторону костра, вокруг которого собралось уже не меньше двадцати человек.

— Смелое заявление.

Она смеется, поворачивается ко мне лицом и идет к толпе спиной вперед.

— Это не заявление, мистер Гаррисон. Это факт.

И от одного этого смеха мне кажется, что решение остаться было чертовски правильным.

На перилах крыльца стоят фонари. На деревянном складном столе светятся стеклянные банки со свечами. Из колонки, устроенной на верхней ступеньке крыльца, льется старая добрая кантри-музыка, а в кострище, которое папа с дядей Буном построили много лет назад, когда мы еще были детьми, ровно потрескивает огонь.

Ночь прекрасная и ясная. На ранчо царит особое умиротворение, какое бывает только здесь. После безумной недели мне именно этого и не хватало.

И каким-то образом… прямо посреди всего этого стоит Портер Гаррисон.

Посреди нашего двора, среди моей семьи и друзей.

До сих пор не верится.

Сейчас он стоит рядом со мной, у края двора, высокий и невозмутимый, в выцветших темных джинсах и темно-синей фланелевой рубашке в зеленую клетку. Рукава закатаны до предплечий, и от правого запястья вверх по коже тянется сложный узор татуировки, исчезая под тканью.

Что ж, теперь я знаю, где прячется часть его татуировок.

Непривычно видеть его таким… обычным. Будто он здесь на своем месте.

Еще утром я бы такого точно не сказала.

Он внимательно оглядывается по сторонам, словно изучает каждую мелочь.

— Все нормально? — спрашиваю я и слегка толкаю его плечом.

Он опускает на меня взгляд, и уголок его губ чуть приподнимается.

— Нормально, — отвечает он. — Здесь… хорошо.

Хорошо.

Я тихо смеюсь.

— Очень вежливый способ сказать «хаос».

Он снова обводит взглядом двор: Шелби бросает подкову, пока Уэйлон подначивает ее со стороны; Чарли о чем-то спорит с Кейбом; Мэтти оживленно разговаривает с Кейсоном возле холодильников.

— Вообще-то, — тихо произносит Портер, — по-моему, «хорошо» подходит.

От этих слов в груди разливается тепло.

— Ну что ж, — говорю я, хватая его за запястье, — пойдемте, босс. Раз уж пришли, сразу ныряем с головой.

Он приподнимает бровь.

— Первая остановка — бабушка.

Мы пробираемся через двор, лавируя между кузенами и соседями. Портер идет рядом совершенно спокойно и вежливо кивает всем, кто здоровается со мной по дороге.

Бабушка Эвелин сидит за одним из длинных столов, словно королева на троне. В руке у нее стакан сладкого чая, рядом устроилась Имма Джин.

Бабушка замечает меня сразу.

— А вот и моя девочка! — зовет она.

Ее острые голубые глаза тут же переключаются на Портера.

Я машу рукой в его сторону.

— Бабушка, это Портер Гаррисон. Мой начальник.

Портер вежливо склоняет голову.

— Мэм.

Бабушка несколько секунд разглядывает его, а потом ее губы растягиваются в понимающей улыбке.

— Ну надо же, — говорит она. — А ты у нас высокий красавчик.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не рассмеяться.

— Бабушка, — бормочу сквозь пальцы.

Имма Джин тихо посмеивается рядом, с интересом оглядывая Портера с головы до ног.

— Ох, Эвелин, не смущай бедного мальчика.

— Я не смущен, — спокойно отвечает Портер. — Очень приятно познакомиться с вами, дамы.

Бабушка указывает на него стаканом.

— Ты мне нравишься.

Я вздыхаю.

— Это моя бабушка, Эвелин Шторм, — говорю ему. — А это Имма Джин. Она владеет кафе «Райз энд Шайн» в городе.

— Да. И тебе как-нибудь обязательно нужно заглянуть и попробовать мою выпечку, — добавляет Имма Джин.

Портер почтительно кивает.

— Обязательно.

Имма Джин сияет.

Бабушка слегка подается вперед, опираясь локтями на стол.

— Значит, — как бы между прочим произносит она, — ты начальник Харли.

— Да, мэм.

— Спасибо, что привез ее сегодня домой.

Портер на секунду смотрит на меня и лишь потом отвечает:

— Да, мэм.

Я хватаю его за рукав.

— Так. Дальше.

Теперь он уже улыбается.

Мы идем к холодильникам, где Мэтти и Кейсон берут пиво.

Мэтти замечает меня и тут же оживляется.

— Эй! А вот и она!

Она быстро обнимает меня, а потом с откровенным любопытством смотрит на Портера.

— Здравствуйте, незнакомый мужчина.

Я смеюсь.

— Мэтти, это Портер. Мой начальник.

Показываю по очереди на нее и Кейса.

— Портер, это моя сестра Мэтти и ее муж Кейсон.

Кейсон сразу протягивает руку.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Мэтти вручает нам с Портером по открытой бутылке пива.

— Спасибо, что все это устроила, сестренка.

Ее лицо тут же смягчается.

— Конечно. Прости только, что прошло целых четыре месяца.

Я качаю головой.

— Мэтти, все нормально.

— Просто сегодня я впервые почувствовала, что готова оставить Эй-Джея. Я сцедила несколько бутылочек, и он сейчас дома с мамой Кейса. Они будут лежать на животике и читать книжки.

Под конец голос у нее слегка дрожит.

Я тут же хмурюсь.

— Эй-Джея здесь нет?

Глаза Мэтти блестят.

— Знаю, — тихо говорит она. — Я уже по нему скучаю.

Кейсон встает позади нее, обнимает за талию и осторожно прижимает к груди.

— Эй, — тихо говорит он.

Она откидывается на него.

— С ним все хорошо. Нана его уже наверняка избаловала, — продолжает Кейсон. — Скорее всего, он напился молока и уже храпит.

Мэтти сквозь слезы тихо смеется.

— Ты прав.

Он мягко сжимает ее в объятиях.

— Не успеешь оглянуться, как мы уже будем дома.

Она медленно выдыхает.

— Ладно.

Мэтти улыбается и толкает меня плечом.

— Я в порядке. Иди дальше знакомь своего начальника с нашим цирком.

Я закатываю глаза.

— Да, мэм.

Портер снова следует за мной, пока мы пересекаем двор в сторону амбара.

Папа стоит за огромным грилем, словно генерал на командном пункте, с щипцами в одной руке.

— Эй, малышка! — зовет он, едва увидев меня.

В груди тут же становится тепло.

— Привет, пап.

Стоит мне подойти, как он обхватывает меня рукой за шею и целует в макушку.

— Ну как там мой маленький пожар?

Я улыбаюсь.

— Отлично.

Потом я показываю на Портера.

— Пап, это мой начальник, Портер Гаррисон.

Слегка поворачиваюсь к Портеру.

— Портер, это мой отец, Альберт Шторм.

Папа вытирает руку полотенцем и протягивает ее.

— Рад познакомиться, сынок.

Портер крепко пожимает ее.

— Взаимно, сэр.

Папа несколько секунд изучает его, а потом одобрительно кивает.

— Ну, надеюсь, вы оба пришли голодные, — говорит он. — Мясо почти готово.

— Я точно голодный, — заверяет его Портер.

Папа ухмыляется.

— Как там Блу-Бесси? — спрашиваю я.

— Все починили, теперь как новенькая. Завтра после церкви мы с твоим дедом ее заберем.

Я целую его в щеку.

— Спасибо.

— Не за что, милая.

Мы оставляем его у гриля и направляемся к костру.

Пламя взметается высоко и ярко, искры уносятся вверх, словно светлячки.

Мы почти доходим, когда кто-то окликает:

— Эй! Портер Гаррисон.

Я оборачиваюсь.

К нам идет Уэйлон Ладлоу с привычной кривоватой ухмылкой.

— Сто лет не виделись.

Я моргаю.

— Вы знакомы?

Уэйлон показывает большим пальцем на Портера.

— Ага. Его семье принадлежит ранчо «Силвер-Спур» возле Муса.

Мои глаза расширяются.

— Подожди, ты знаешь это ранчо?

Уэйлон кивает.

— Конечно. Папа раньше покупал скот и сперму быков у дедушки Портера.

Я смотрю на Портера.

— Ты об этом не упоминал.

Он слегка пожимает плечами.

— Не знал, что ты знакома с Ладлоу.

Уэйлон усмехается.

— Да мы практически семья.

Он подмигивает мне.

— Скоро точно будем.

Я вскидываю брови.

— Уэйлон — парень Шелби, — объясняю Портеру.

— А тебя-то сюда как занесло? — спрашивает Уэйлон.

Портер приподнимает бутылку пива.

— Просто пришел на вечеринку.

Уэйлон оглядывает двор и кивает.

— Ну, рад тебя видеть, мужик.

Он хлопает Портера по плечу.

— Надо как-нибудь нормально посидеть, поболтать. Приезжай на «Айронхорс», повидаешь папу. Познакомишься с моей дочкой Руби.

— С удовольствием, — отвечает Портер.

Потом Уэйлон поворачивается ко мне и потирает ладони.

— Ну что, мелкая… где там твой начальник-придурок, с которым Шелби заставила меня пообещать вести себя прилично?

Как по заказу, за его спиной появляется Шелби и со всей силы бьет его кулаком под ребра.

— Ай!

Уэйлон сгибается пополам.

— За что?!

Я показываю большим пальцем на Портера.

— Познакомься с моим начальником-придурком.

На секунду повисает тишина.

А потом Уэйлон взрывается громким хохотом.

— Ох, черт, — выдыхает он между приступами смеха.

Портер рядом со мной тоже посмеивается.

Шелби скрещивает руки на груди и качает головой.

— Ни за что не угадаешь, что я сегодня видела, — говорит она мне.

— Что?

— Папа и Имма Джин целовались на заднем крыльце, — шепчет она.

— Нет! — ахаю я.

Она кивает.

— Да.

— И что ты сказала?

— Ничего. Развернулась и ушла обратно в амбар.

— Они тебя видели?

— Не думаю.

— По-моему, отлично. Альберту тоже не помешает немного романтики, — вставляет Уэйлон.

Шелби хмуро смотрит на него. Потом пожимает плечами.

— Ну… да. Он заслужил.

Я смеюсь.

— Папа и Имма Джин.

Ко мне подходит Чарли.

— Вот именно. Мы всегда подозревали, но теперь, когда знаем наверняка, как-то странно.

— Очень странно, — соглашаюсь я.

К нам подходит Брайс с куском брискета в руке, отправляет его в рот и облизывает пальцы.

— Эй, а ты откуда мясо взял? — спрашивает Уэйлон.

Брайс пожимает плечами.

— Видимо, я любимый зять Альберта.

— Еще чего! — возмущается Уэйлон и бегом направляется к грилю.

— Ты вообще не его зять, — напоминает Чарли.

Брайс ухмыляется.

— Вопрос времени, ковбойша.

Я смотрю, как она тут же прижимается к нему.

— Портер Гаррисон, знакомьтесь, Брайс Рейнтри. Мой почти, но пока еще не совсем зять.

Брайс тянется через Чарли и пожимает Портеру руку.

— Приятно познакомиться. Я большой поклонник, — говорит Портер.

— Гаррисон? В смысле сенатор Гаррисон? — спрашивает Брайс.

— Это мой отец, — отвечает Портер.

— Серьезно?

— Ага. Я слышал, он хочет учредить день в твою честь, — говорит Портер.

А вот это для меня новость. Когда я рассказывала ему о Чарли и Брайсе, он ничего подобного не упоминал.

— Да. Он говорил об этом, когда мы встретились на «Днях фронтира» в Шайенне в прошлом году. Но, если честно, мне это неинтересно, — отвечает Брайс.

— Почему? — спрашивает Чарли.

Он пожимает плечами.

— Как-то слишком пафосно. Я ведь не уроженец Вайоминга. Вот если бы такое предложил сенатор от Оклахомы, я бы еще понял.

— Может, ты здесь и не родился, но теперь Вайоминг — твой дом. Здесь ты пускаешь корни и открываешь школу родео, а это важно для всего штата, особенно для Уайлдхейвена, — говорит Портер.

— А вот это правда, — соглашается Чарли.

— Подумай, что поддержка сенатора штата даст академии, — продолжает Портер. — Это пойдет на пользу и вам, и Вайомингу.

Брайс явно заинтересовывается.

— Рассуждаешь прямо как политик.

Портер качает головой.

— Видимо, семейное.

— Тогда так, — спустя пару секунд говорит Брайс. — Передай Бэррону: если он согласится приехать в следующем месяце на церемонию перерезания ленточки в академии, я подумаю.

— Договорились, — отвечает Портер.

Чарли берет меня под руку и наклоняется к самому уху.

— Ну-ну. А он уже неплохо вписывается.

— Прекрати, — бормочу я.

— Смотрите, что у меня есть!

Уэйлон возвращается с бумажной тарелкой, на которой гора брискета.

— Ну и кто теперь любимчик?

Первое, что бросается мне в глаза в «Пьяной корове», — шум.

Это совсем не тот приглушенный гул разговоров под негромкую музыку, к которому я привык в заведениях вроде лаунжа «Беликура». Здесь все громче, грубее: топот сапог, раскаты смеха, гнусавый перебор кантри-группы, без передышки выдающей песню за песней.

Второе — запах.

Пиво. Виски. Опилки. И дешевый одеколон.

Я на секунду замираю у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку, пока группа допевает последний припев очередной песни.

До сих пор не понимаю, как вообще здесь оказался.

Еще совсем недавно я сидел во дворе ранчо «Уайлдхейвен Шторм» с бумажной тарелкой, полной брискета и картофельного салата, и слушал, как родные Харли смеются у костра.

А потом она с сестрами уже набивались в мой внедорожник. Пьяные и горланящие песни во все горло.

А я ехал за пикапом Кейба по темному загородному шоссе сюда.

Провожу ладонью по лицу и слегка качаю головой.

Надо было тащить свою задницу домой.

За спиной с тяжелым стуком захлопывается дверь, и внутрь заходят Брайс с Уэйлоном.

— Давай, Гаррисон, — говорит Уэйлон. — Поздно уже сомневаться.

— Я и не сомневаюсь, — бурчу я.

Он ухмыляется так, будто ни капли мне не верит.

Девчонки уже добрались почти до середины бара и пробираются сквозь толпу к танцполу с таким видом, словно здесь все принадлежит им.

И, судя по тому, сколько народу выкрикивает их имена, почти так и есть.

Харли, конечно же, впереди всех.

А как иначе.

Перед отъездом с ранчо она переоделась в широкие шоколадные замшевые брюки и бюстье с коровьим принтом, а сверху накинула легкую коричневую вельветовую куртку. Волосы рассыпаны по спине. Я смотрю, как она запрокидывает голову, смеясь над чем-то, что сказала Шелби, и на мгновение совершенно забываю, где нахожусь.

А потом Уэйлон хлопает меня по плечу и направляет к дальнему углу.

— Столы, — говорит он. — Нам нужны столы.

Брайс уже волочит один по полу.

Ножки с громким скрежетом царапают деревянные доски.

Я хватаюсь за край другого и помогаю подтащить его.

Уэйлон добавляет третий.

Сразу видно — привычная схема.

Проходящие мимо люди кивают им.

Пара парней останавливаются пожать Брайсу руку. Поклонники родео.

Кто-то кричит что-то Уэйлону через весь зал, и тот поднимает руку в ответ.

Я молчу и по привычке осматриваю бар.

Количество людей.

Выходы.

Поведение толпы.

Отец столько лет вдалбливал мне в голову необходимость оценивать угрозы безопасности, что теперь этот инстинкт срабатывает сам собой.

Я автоматически отмечаю каждую деталь.

Главный вход. Боковой выход возле туалетов. Барная стойка в центре зала отделяет столики от игровой зоны.

И танцпол.

Харли с сестрами уже там, двигаются в такт музыке так, будто весь вечер только и ждали возможности наконец оторваться.

Рядом со мной внезапно появляется Кейб и хлопает по спине.

— Расслабься.

Я смотрю на него.

Он ухмыляется.

— Тут не так сурово, как кажется.

— Я ничего такого не говорил.

— А тебе и не надо было.

Он кивает в сторону зала.

— Мы здесь почти всех знаем. А кого не знаем, те обычно пришли с кем-нибудь из знакомых.

Уэйлон опускается на стул у стола.

— Ты в безопасности, мужик.

Я медленно сажусь.

— Я не беспокоюсь о своей безопасности, — цежу сквозь зубы.

Не успеваю сказать что-нибудь еще, как рядом со столом появляется официантка.

На вид ей около двадцати пяти. Светлые волосы собраны в хвост, на черной майке спереди написано «Пьяная корова».

Она упирает ладонь в бок.

— Парни, вам как обычно?

Брайс тут же кивает.

— Ага.

Потом смотрит на меня.

— А наш новый приятель будет…

— Скотч. Без льда, — говорю я.

Официантка кивает.

— Поняла.

Брайс достает карту и протягивает ей, прежде чем она успевает уйти к стойке.

Я открываю рот, собираясь возразить.

А потом снова закрываю.

Уэйлон откидывается на спинку стула.

— Ты похож на любителя скотча.

— И как же выглядит любитель скотча? — спрашиваю я.

Он ухмыляется.

— Как мудак.

Брайс смеется, но беззлобно.

Я и сам не замечаю, как снова перевожу взгляд на танцпол.

Группа заканчивает песню.

Толпа оглушительно ревет.

Вокалист — высокий парень с лохматыми волосами и гитарой на груди — спрыгивает со сцены так легко, будто проделывал это сотни раз.

Когда он приземляется рядом с Харли, она смеется.

Он что-то говорит ей на ухо, и она улыбается ему.

А потом берет ее за руку.

Челюсть у меня слегка напрягается.

И не успеваю я опомниться, как они уже танцуют. И не просто танцуют. Вплотную друг к другу.

Так, что его ладонь ложится ей на талию с уверенностью человека, который делал это уже не раз.

В груди неприятно скручивает.

Кейб прослеживает за моим взглядом. Откидывается на стуле и тихо присвистывает.

— Ну вот. Еще один пропал.

Уэйлон рядом посмеивается.

— Похоже на то.

Я резко поворачиваюсь к ним.

— Что?

Брайс кладет руку мне на плечо.

— Все нормально, чувак.

Я смотрю на него.

— Никто за этим столом вообще не имеет права что-либо говорить, — продолжает он. — Ну, кроме, пожалуй, Кейба.

Кейб поднимает палец.

— Вот именно.

Брайс качает головой.

— Хотя он сам из Штормов, так что не считается.

— Эй! — возмущается Кейб.

Уэйлон смеется.

Я медленно перевожу взгляд с одного на другого.

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

В этот момент официантка возвращается с подмогой. За ней идут еще две девушки с подносами.

Они расставляют стаканы по столу.

Пиво. Виски.

Стопки текилы.

Какое-то нелепое количество алкоголя.

Официантка ставит передо мной скотч.

— Что-нибудь еще?

Брайс машет рукой.

— Не, все нормально.

Она кивает и снова уходит.

Уэйлон берет одну из стопок и поднимает ее в мою сторону.

— Сейчас, может, и не имеешь. Но к концу вечера поймешь.

Он одним плавным движением опрокидывает стопку.

Брайс и Кейб следуют его примеру.

Я несколько секунд смотрю на стоящую передо мной текилу.

Потом тихо вздыхаю и беру стопку.

Раз уж ввязался — отступать поздно.

Текила обжигает горло до самого желудка.

На другом конце зала Харли запрокидывает голову, смеясь над чем-то, что сказал певец.

Мои пальцы чуть сильнее сжимают стакан.

Кейб это замечает.

— Даю тебе минут десять, — небрежно говорит он.

Я смотрю на него.

— До чего?

Он поднимает два пальца.

— Пока не произойдет одно из двух.

Я прищуриваюсь.

— И что же?

Он кивает в сторону танцпола.

— Либо она приведет его сюда знакомиться с нами… — Кейб делает паузу. — Либо ты сам пойдешь туда и утащишь ее от него.

Уэйлон качает головой.

— Не-а, есть третий вариант. Пятьдесят баксов на то, что вмешается Шелби.

Брайс мотает головой.

— А я ставлю пятьдесят на Чарли.

— А ведь ты прав, — говорит Кейб. — На Чарли надежнее всего.

Я моргаю.

— Вы спорите, подойдет ли певец к нашему столу?

Уэйлон усмехается.

— Мы ставим на женщин Шторм.

Будто этим все сказано.

Против воли я снова смотрю на танцпол.

Харли по-прежнему танцует с певцом. Только теперь рядом с ними появляется Шелби и начинает протискиваться между ними.

Уэйлон вскидывает обе руки.

— Вот моя девочка!

Она что-то говорит парню.

Харли озадаченно смотрит на сестру.

Шелби указывает на наш стол.

И певец тут же вежливо отступает.

Уэйлон хлопает ладонью по столу.

— Я же говорил!

Брайс стонет.

— Черт. Чарли отвлеклась.

Чарли стоит чуть в стороне и опрокидывает какую-то розовую стопку вместе с компанией девушек.

Брайс лезет в задний карман, достает из бумажника пятидесятидолларовую купюру и бросает ее Уэйлону.

Девчонки наконец возвращаются с танцпола — раскрасневшиеся и измученные жаждой.

Стол мгновенно превращается в поле боя из наполовину пустых бутылок воды и опрокинутых стопок.

Чарли подзывает официантку, а Шелби плюхается Уэйлону на колени.

Харли опускается на стул рядом со мной, запыхавшаяся и сияющая после танцев. На шее и верхней части груди поблескивают капельки пота.

Ей явно жарко, поэтому она стягивает куртку и бросает ее на спинку стула.

Оставаясь в облегающем бюстье, которое подчеркивает ее опасные изгибы.

Я не успеваю остановить себя, и мой взгляд скользит вниз.

Блядь.

Она хватает дольку лайма и поднимает стопку. Чарли и Шелби тут же берут свои.

— За нас! — восклицает Шелби.

— За нас, — говорит Харли.

Они стукаются стопками и дружно опрокидывают их.

Харли тихо шипит, когда текила обжигает горло, зажмуривается и впивается зубами в лайм. А когда снова открывает глаза, смотрит прямо на меня.

Несколько секунд изучает меня, а потом слегка склоняет голову набок.

— Мне нравится эта твоя версия.

Я откидываюсь на спинку стула.

— И какая же?

Она лениво обводит меня долькой лайма.

— Расслабленная. С растрепанными волосами и в ковбойских сапогах.

Я опускаю взгляд на себя, словно уже забыл, во что одет. На мою обычную одежду для отеля это определенно не похоже.

— Вот как?

— Не пойми неправильно, — продолжает она, бросая кожуру на стол. — Мистер Секс-в-Костюме-Строго-По-Правилам тоже горяч, но есть что-то особенное в мужчине в хорошо разношенных джинсах.

От того, как она это произносит, пульс резко ускоряется.

Я поворачиваюсь к ней всем корпусом. Теперь мы близко.

Очень близко.

Под столом ее колени касаются моих.

Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы между нашими лицами оставались считаные сантиметры.

— Значит, ты считаешь меня горячим?

Она не моргает и не отводит взгляда.

— Ну, не горячим тебя точно не назовешь.

С другого конца стола Чарли фыркает.

— Ты оказался горячее, чем мы ожидали.

Харли стонет.

— Чарли…

Но Чарли уже не остановить.

— Она описывала тебя скорее как модель из рекламы Abercrombie, чем как сексуального ковбоя. Правда, Шелл?

Шелби энергично кивает.

— Однозначно.

Я медленно поднимаю бровь и снова смотрю на Харли.

Ее щеки розовеют.

— Откуда мне было знать, что под всем этим скрывается горячий ковбой?

— Какой приятный сюрприз, — добавляет Чарли.

Я не могу сдержать улыбку.

— Ты всегда становишься такой откровенной, когда выпьешь? — спрашиваю Харли.

Она снова смотрит мне в глаза.

— В смысле честной?

— В смысле прямолинейной.

Она беспечно пожимает плечами.

— Наверное.

И тянется за очередной стопкой.

Я смотрю, как она опрокидывает ее.

Сколько это уже? Три? Четыре? Я сбился со счета.

Она проводит тыльной стороной ладони по губам и откидывается на спинку стула.

— А что? — спрашивает она. — Тебе больше нравятся женщины, которые соглашаются со всем, что ты говоришь, ловят каждое твое слово и хлопают ресницами, как Диана?

Этот вопрос застает меня врасплох.

Я моргаю.

— Мисс Фэрчайлд?

— Да, — сухо отвечает Харли. — Я именно эту Диану и имею в виду.

Я слегка наклоняюсь вперед.

— Что значит «нравятся»?

Она выразительно смотрит на меня.

— Диана хороший сотрудник, — ровно говорю я. — Надежная, компетентная и умеет выполнять указания. И да, мне действительно нравится, когда мои сотрудники соглашаются со мной и слушают, когда я даю им распоряжения.

Харли морщит нос.

— Скука.

А потом выпаливает:

— У вас с ней что-то есть?

Мои глаза расширяются.

— У меня и Дианы?

— Все в отеле думают, что да. Или что было. И ведет она себя так, будто ты ее собственность. Вечно находит повод до тебя дотронуться.

Несколько секунд я просто смотрю на нее.

А потом до меня доходит весь абсурд ситуации, и я начинаю смеяться. Смех вырывается сам собой, прежде чем я успеваю его сдержать.

Харли тут же складывает руки на груди. Ее взглядом можно расплавить сталь.

— Тебе, значит, смешно?

Я снова наклоняюсь к ней, все еще посмеиваясь, и убираю прядь волос ей за ухо.

От простого прикосновения между нами словно проскакивает искра.

Я понижаю голос.

— А зачем тебе знать? Ревнуешь?

— Мечтай, — фыркает она. — Мне просто любопытно.

Я медленно качаю головой.

— Сегодня вы сами на себя не похожи, мисс Шторм. И нет, между нами никогда ничего не было.

Она тянется за очередной стопкой текилы.

Серьезно? Сколько их уже? Пять?

Выпивает ее как воду.

Потом тычет в меня пальцем.

— Мы не на работе. — Голос у нее уже чуть громче, и она постукивает пальцем по столу передо мной. — Здесь моя территория. Никакой мисс Шторм здесь нет. И никакого мистера Гаррисона, если уж на то пошло.

Я складываю руки на груди.

— Вот как?

— Ага. Здесь мы просто Харли и Портер.

Она отодвигает стул и встает.

Несколько человек поблизости тут же оборачиваются.

— И просто Харли, — продолжает она, упирая руки в бока, — сейчас размажет тебя в бильярд.

Я медленно откидываюсь назад.

— Думаешь?

— Еще как, ковбой.

От вызова в ее голосе я невольно расплываюсь в улыбке.

Блядь. А характер-то у нее есть. И, видит бог… мне нравится эта ее сторона.

Я беру стакан и встаю.

— Ладно. Вызов принят.

Харли вскидывает обе руки.

— У-у-ху!

Несколько человек рядом начинают радостно кричать просто потому, что кричит она.

Харли разворачивается к столу.

— Кто-нибудь еще хочет сыграть?

Чарли отмахивается.

— Вы идите.

Шелби кивает.

— А мы лучше посмотрим.

Я замечаю, каким заговорщицким взглядом они обмениваются.

Неприятности.

Я определенно влип.

Харли разворачивается и направляется к бильярдным столам за барной стойкой. Только она не просто идет. Она покачивает бедрами. Каждый шаг нарочито преувеличен ровно настолько, чтобы привлечь внимание. И внимание она получает. На нее смотрит каждый мужчина в этом заведении, у которого есть пульс. Включая меня. Брюки идеально облегают ее бедра.

— Я об этом еще пожалею, — бормочу себе под нос, следуя за ней.

— Еще как! — кричит мне вслед Кейб.

В зоне с бильярдными столами темнее, чем в остальном баре. Над каждым столом висят лампы с зелеными стеклянными абажурами.

Харли берет кий со стойки и игриво прокручивает его в руках.

— Часто играешь, Портер?

— Раньше играл. В последнее время почти нет.

Она ухмыляется.

— Я тоже.

Я выбираю кий и прокатываю его между ладонями.

— Ты вроде собиралась размазать меня в бильярд.

— И собираюсь.

Она берет треугольник и начинает расставлять шары.

Я прислоняюсь к краю стола и наблюдаю за ней.

Она слегка наклоняется, поправляя шары.

Черт.

Эта женщина меня доконает.

Харли поднимает глаза и ловит меня на том, что я пялюсь.

Уголки ее губ медленно ползут вверх.

— Не отвлекайся, ковбой.

Я прочищаю горло.

— Просто любуюсь твоей техникой.

Она тихо смеется и убирает треугольник.

— Дамы вперед, — говорю я.

— Спасибо, — сладко отвечает она, наклоняясь над столом и прицеливаясь для разбоя.

Волосы падают ей через плечо.

Потом она поднимает на меня взгляд, подмигивает и со всей силы бьет по битку. Шары разлетаются по столу. Два сплошных сразу падают в лузы.

Харли выпрямляется. На лице расплывается торжествующая улыбка.

— Ну надо же, — говорит она. — Ты только посмотри.

Я усмехаюсь.

— Новичкам везет?

Она пожимает плечами.

— Видимо.

Она неспешно обходит стол, оценивая каждый угол. Еще один громкий удар. Еще один шар падает в лузу.

За спиной слышится крик Чарли:

— Вот так, девочка!

Шелби радостно вопит. Харли картинно кланяется им. Когда она снова наклоняется для удара, я подхожу сзади.

— Ты меня случайно не разводишь? — спрашиваю, почти касаясь губами края ее уха.

По ее телу пробегает дрожь.

Она бьет.

Промахивается.

Плечи разочарованно опускаются.

— Жулик, — бормочет она, поворачиваясь ко мне. — Твоя очередь.

Я обхожу ее и склоняюсь над сукном.

Щелчок.

Один шар падает.

Потом второй.

Харли тихо присвистывает.

— Ни хрена себе.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Все еще уверена в себе?

— Еще бы.

Она прислоняется бедром к столу и наблюдает, как я прицеливаюсь.

— Ты хорош. Но я все равно тебя обыграю.

— Сомневаюсь, — отвечаю я и забиваю следующий шар.

— Какой самоуверенный.

К тому моменту, когда я наконец промахиваюсь, на столе остается на пять моих шаров меньше.

Харли одобрительно приподнимает бровь.

— Неплохо, ковбой, — говорит она, отталкиваясь от стола. — А теперь отойди в сторонку, смотри и учись.

На этот раз я стараюсь на нее не пялиться.

Не получается.

Она забивает один шар. Потом второй. Потом третий.

Продвигаясь к другому концу стола, она медленно обходит меня.

— Харли Шторм! — кричит Чарли от нашего столика. — Хватит флиртовать, добей его уже!

— Я не флиртую! — кричит Харли в ответ.

Ее взгляд встречается с моим, и в глазах вспыхивает озорство.

— Почти.

Я тихо смеюсь.

Она забивает последний сплошной шар, а потом картинно указывает кием.

— Восьмой шар. В левую угловую.

Я смотрю, как биток ударяет по черному шару, отправляя его точно по заданной траектории.

Когда тот с громким стуком падает в лузу, Харли исполняет маленький сексуальный победный танец.

Сквозь шум толпы прорезается голос Чарли:

— Да! Вот наша девочка!

Харли откладывает кий и подходит ко мне.

— Поздравляю, — говорю я.

Она ухмыляется.

— И что мне полагается за победу?

Я смотрю на нее сверху вниз.

Она совсем близко.

Настолько, что я чувствую запах текилы и лайма в ее дыхании.

Настолько, что напряжение между нами будто потрескивает в воздухе.

— А чего ты хочешь?

Она прикусывает нижнюю губу, и мой взгляд тут же цепляется за это движение.

— Немного свежего воздуха, — наконец говорит она.

— Веди.

Она тащит меня по заднему коридору бара к двери с табличкой «Патио».

Стоит ей распахнуться, как внутрь врывается прохладный ночной воздух.

Терраса тянется вдоль всей задней стены здания, похожая на старую веранду, которую годами понемногу достраивали.

Здесь полумрак.

Вдоль перил мерцает несколько факелов. Пламя пляшет на ветру и отбрасывает длинные тени на вытертые деревянные доски под ногами.

Сами перила сделаны из грубо расколотых бревен, местами отполированных до гладкости за годы, что люди опирались на них локтями.

Старые деревянные скамьи и встроенные сиденья прячутся в темных нишах вдоль внешней стены бара, образуя маленькие укромные уголки.

В одном из них сидит парочка, делит одну сигарету на двоих и о чем-то шепчется, не замечая ничего вокруг.

Еще двое устроились у небольшого газового очага и негромко разговаривают.

В остальном терраса пустая.

Харли не останавливается, пока не доходит до самого дальнего края.

Подальше от всех.

Она кладет обе руки на перила, чуть наклоняется вперед и глубоко вдыхает.

— Господи-и-и, — протягивает она. — Свежий воздух.

Я подхожу сзади.

Она медленно разворачивается и прислоняется спиной к деревянным перилам.

Запрокидывает голову, глядя на меня снизу вверх.

Отблески факелов скользят по ее лицу. Она поднимает руку и проводит пальцем между моих бровей.

— Такой серьезный, — бормочет она. — О чем думаешь?

Я запускаю руку в волосы и смотрю в темноту за террасой.

— Честно?

Она кивает.

Я медленно выдыхаю.

— Пытаюсь понять, как мой день закончился здесь. С тобой. На задней террасе какой-то забегаловки в Уайлдхейвене посреди ночи.

Ее губы изгибаются в кривоватой улыбке.

— Наверное, тебе просто повезло.

Я тихо усмехаюсь.

Может быть. А может, я окончательно спятил.

Мой взгляд опускается на ее обнаженные плечи. От ночной прохлады кожа слегка порозовела, а на руках выступили мурашки.

Почти не задумываясь, я поднимаю руки и начинаю растирать ее плечи, согревая.

— Здесь холодно, — тихо говорю я.

Она делает шаг вперед. Прямо ко мне.

Ее тело легко прижимается к моему.

— А я не заметила, — шепчет она.

Черт.

Она не отводит глаз.

Теперь в них что-то другое. Меньше насмешки.

Мои ладони медленно скользят вниз по ее рукам, потом снова вверх. Она едва заметно вздрагивает. И не от холода.

Одна ее рука поднимается. Пальцы касаются моей груди, а потом она заправляет волосы за ухо. Открывая изгиб шеи.

Мой взгляд сам собой следует за движением.

— Мы не можем этого делать, Харли, — хрипло говорю я. Во рту внезапно пересохло.

— Делать что? — спрашивает она едва слышно.

— То, что я вижу у тебя в глазах.

Она резко втягивает воздух. Я сглатываю и оглядываюсь на дверь.

— Мне надо уйти.

Слова звучат грубее, чем я хотел.

Она на мгновение поджимает губы.

— Да, — тихо отвечает она. — Наверное.

Никто из нас не двигается.

За спиной тихо потрескивают факелы.

Парочка в нише о чем-то бормочет вполголоса, а где-то внутри бара раздается чей-то радостный вопль.

Но здесь кажется, будто весь мир сузился до нескольких сантиметров между нами.

Мне нужно отступить. Развернуться. Дойти до машины и увезти свою задницу домой. Она слишком молода. И работает на меня. Уже одно то, что я здесь, безрассудно по десятку причин.

Все слишком сложно. Опасно. Ужасная, мать ее, идея. И все же…

Вместо того чтобы отойти, я поднимаю руку. Обхватываю ее затылок, а большим пальцем мягко касаюсь подбородка. Приподнимаю ее лицо к своему. Она замирает на вдохе.

— Портер… — шепчет она.

Я не отвечаю. Просто медленно склоняюсь ниже, оставляя ей возможность отстраниться, если захочет. Мои губы едва касаются линии ее челюсти. Почти невесомо. Она резко вдыхает. Я веду губами к уголку ее рта.

— Портер, — снова выдыхает она.

Но не останавливает меня. Ее пальцы впиваются в мою фланелевую рубашку, обеими руками сминая ткань. А потом она резко притягивает меня к себе и впивается в мои губы.

Поцелуй жадный. Все напряжение, копившееся между нами весь вечер, взрывается в одно мгновение. Я прижимаюсь к ней всем телом, пока она не упирается ягодицами в перила. Ее губы двигаются навстречу моим так, будто она ждала этого весь вечер.

Черт, я точно ждал.

Я прикусываю ее нижнюю губу, требуя впустить меня, и все мысли о том, чтобы уйти, испаряются. Она стонет, когда мой язык скользит внутрь, и запрокидывает голову, открывая мне больше доступа. Мои руки опускаются на ее задницу. Я поднимаю Харли и усаживаю на перила, а ее ноги инстинктивно обхватывают мою талию. Она запускает пальцы мне в волосы, и я стону, когда она резко тянет за пряди. Член уже болезненно твердый, а она начинает двигать бедрами, прижимаясь ко мне в поисках трения.

Больше всего на свете мне хочется унести ее в одну из темных ниш и усадить к себе на колени. Но вместо этого я резко отрываюсь от ее губ. Она остается сидеть, ошеломленная и запыхавшаяся. На мгновение я прижимаюсь лбом к ее лбу, а потом отпускаю. Ее грудь быстро вздымается.

— Ну, — шепчет она, пытаясь отдышаться, — это быстро вышло из-под контроля.

Я тихо смеюсь.

— Ты начала.

— М-м-м, спорный вопрос.

— Ты — сплошная проблема, — бормочу я.

Она ухмыляется. Ее пальцы все еще сжимают ткань моей фланелевой рубашки.

— Мне уже говорили.

— А еще ты моя сотрудница, — тихо добавляю я.

В ее глазах что-то мелькает.

— Только не сегодня, помнишь? — говорит она. — Сегодня мы просто Харли и Портер.

Моя челюсть напрягается.

— Это не отменяет того факта, что в понедельник утром я снова буду твоим начальником.

Она хмурится, и ее пальцы медленно разжимают мою рубашку, мягко упираясь мне в грудь.

Сердце бешено колотится под ее ладонями.

— Нет, не отменяет, — соглашается она.

В этом и проблема.

Притворяться бессмысленно. Ничего это не изменит.

Мои пальцы скользят по ее татуировке.

Сегодня эти слова особенно правдивы.

Она — пожар.

От моего прикосновения Харли на мгновение закрывает глаза.

Блядь, какая же она красивая.

Ночной воздух меняется, и по террасе проносится сильный порыв ветра.

Она снова вздрагивает.

Мои руки действуют раньше, чем я успеваю себя остановить.

Я притягиваю ее к себе.

Она прижимается щекой к моему плечу. Ее тело словно идеально создано для того, чтобы быть рядом с моим, а теплое дыхание касается моей шеи.

Темнота террасы прячет нас от всего мира.

И я просто держу ее в объятиях.

Украденное у мира мгновение тянется.

Она все еще в моих объятиях, когда дверь распахивается.

На террасу вырываются музыка и голоса.

— А вот и вы!

Харли слегка вздрагивает в моих руках.

Я смотрю поверх ее плеча и вижу Чарли. Она выходит на террасу, одной рукой держась за дверной косяк, и щурится в полумраке, пока не замечает нас у перил.

На ее лице тут же расплывается ухмылка.

— Отлично, — говорит она, направляясь к нам с таким видом, будто нашла именно то, что и ожидала. — Значит, вы от нас не сбежали.

Харли прочищает горло и спрыгивает с перил.

Я сразу чувствую, как не хватает ее тепла.

Чарли останавливается в нескольких шагах и упирает руки в бока.

— Итак, ситуация такая, — объявляет она.

Я складываю руки на груди.

— Кейбу пришло загадочное сообщение, и он свалил.

Харли моргает.

— Что?

Чарли пожимает плечами.

— Телефон завибрировал, он прочитал сообщение, и внезапно у него появились срочные дела. Так что, — бодро продолжает она, — похоже, сегодня ты развозишь всех по домам, красавчик.

Я несколько секунд смотрю на нее.

Потом киваю.

— Ладно.

Если подумать… Наверное, это даже к лучшему. Потому что, останься мы с Харли здесь вдвоем еще немного, я не уверен, что мне хватило бы силы воли держать руки при себе. Не после того поцелуя.

Я отхожу от перил и киваю в сторону двери.

— Веди.

Чарли победно разворачивается.

— Отлично.

Я пропускаю Харли вперед и иду следом за ними.

Стоит нам вернуться внутрь, как шум бара снова обрушивается со всех сторон: гремит музыка, звенят стаканы, люди перекрикиваются у мишеней для дартса.

Брайс стоит у стойки, убирая карту в бумажник, пока бармен печатает чек. Позади него Уэйлон обнимает Шелби за талию, и та едва держится на ногах.

Я быстро возвращаюсь к нашему брошенному столику, забираю куртку Харли со спинки стула и приношу ей. Она молча надевает ее, избегая моего взгляда.

Брайс подписывает чек и возвращает его бармену.

— Все, готово, — говорит он, поворачиваясь к нам.

Уэйлону удается развернуть Шелби в сторону выхода.

— Так, народ, — объявляет он, — выдвигаемся.

Шелби картинно машет всему залу.

— Спокойной ночи, пьяные коровы!

Несколько человек отвечают радостными криками.

Чарли смеется и берет Шелби под вторую руку. Вдвоем они ведут ее к двери. Я подхожу к Харли и мягко кладу ладонь ей на поясницу. От прикосновения по телу пробегает легкий разряд.

Она на секунду поднимает на меня глаза. Всего на секунду. Потом мы идем за остальными наружу.

Мой «Эскалейд» стоит у дальнего края парковки под мигающим фонарем.

Я нажимаю кнопку брелока в кармане и открываю двери.

Уэйлон распахивает заднюю дверь и практически закидывает Шелби на второй ряд. Она валится на кожаное сиденье, смеясь. Следом забирается Чарли, а рядом с ней садится Брайс. Уэйлон захлопывает дверь и обходит машину с другой стороны. Харли идет за ним. Потом открывает переднюю пассажирскую дверь и садится. Я устраиваюсь за рулем.

— Все пристегнулись?

— Да, папочка, — отзывается Чарли сзади.

Я качаю головой и выезжаю с парковки.

Поначалу дорога до ранчо проходит в тишине.

Потом Чарли начинает говорить. А уж если она начала… То остановить ее невозможно.

Шелби время от времени вставляет пьяные комментарии. Судя по всему, они разбирают весь вечер по косточкам. Выступление группы. Таинственную женщину Кейба. И то, как смешно их младшая сестренка — «акула бильярда» — меня облапошила.

А Харли тем временем молча сидит рядом и смотрит в окно.

Через несколько минут я бросаю на нее взгляд. Она почти не шевелится. Моя рука соскальзывает с руля и мягко ложится ей на бедро. Она едва заметно втягивает воздух, но сначала никак не реагирует. Потом накрывает мою ладонь своей. На меня не смотрит. Просто держит руку поверх моей. Через несколько секунд ее пальцы переплетаются с моими. Я чуть сильнее сжимаю ее руку. Никто из нас ничего не говорит. Но тишина между нами наполнена слишком многим.

Первая остановка — ранчо «Айронхорс».

Уэйлон выходит из машины, и Шелби практически падает ему в руки.

— Я тебя люблю! — громко объявляет она.

Уэйлон смеется и взваливает ее на плечо, как мешок картошки.

— Спокойной ночи, народ! — бросает он, захлопывает дверь и направляется к своему домику.

Через десять минут мы подъезжаем к въезду на ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Я останавливаюсь перед домом.

Брайс распахивает заднюю дверь еще до того, как я успеваю полностью остановиться.

— Спасибо, что подвез, — говорит он, выбираясь наружу.

— Без проблем.

Он обходит машину, чтобы помочь Чарли выйти.

Они направляются к тропинке, огибающей дом сбоку, но на полпути Чарли останавливается и оборачивается к нам.

— О, кстати.

Я опускаю стекло.

— Да?

— Новые домики для сотрудников академии уже обставили, — говорит она. — И они пустуют.

Ее взгляд на мгновение перескакивает на Харли — та по-прежнему сидит на пассажирском сиденье и смотрит на дом, — а потом возвращается ко мне.

— Если захочешь переночевать здесь, а не тащиться сегодня обратно в Мус.

— Спасибо.

Она ухмыляется.

— Ключ под ковриком. Харли покажет тебе дорогу. Спокойной ночи.

Когда они скрываются из виду, я поворачиваюсь к Харли и большим пальцем легко провожу по ее костяшкам.

— Хочешь, чтобы я уехал? — тихо спрашиваю я.

Она не отвечает вслух. Просто слегка качает головой, не отрывая взгляда от наших сцепленных рук. Что-то сжимается у меня в груди.

Я смотрю на гравийную дорогу, ведущую с ранчо. Потом снова на нее.

А, к черту.

Я подъезжаю ближе к амбару и паркуюсь.

Харли наконец поворачивается ко мне.

— Где эти домики?

В этот час на ранчо тихо.

Не беззвучно — на ранчо никогда не бывает полной тишины, — но гораздо тише, чем днем. Ветер шелестит в кронах деревьев, лошади переступают в стойлах, а металлическая калитка круглого манежа тихонько постукивает о столб.

Я тянусь к ручке.

— Я покажу.

Портер глушит двигатель и выходит со своей стороны.

Свет от амбара окутывает двор золотистой дымкой, а за загонами все тонет во мраке. Когда Портер обходит внедорожник и направляется ко мне, в животе сладко переворачивается.

Я трогаюсь с места, не дожидаясь его.

— Сюда.

Он шагает рядом.

Мы огибаем главный амбар. Здесь свет быстро меркнет, а дорожка сужается до утоптанной тропы, петляющей между зданием и недавно заасфальтированной парковкой академии.

Ночь стала по-настоящему морозной, и ледяной воздух понемногу приводит меня в чувство. Я плотнее запахиваю куртку, хотя тонкая ткань почти не защищает от холода.

Впереди из темноты вырастает огромный силуэт крытого манежа.

— Это новый манеж школы родео, — объясняю я, указывая на длинное металлическое здание. — Его закончили прошлой весной.

Даже в темноте видно, насколько он огромен: широкие раздвижные ворота, высокие фонари вдоль крыши, а вокруг до сих пор ощущается запах свежей древесины и песка.

Портер с впечатленным видом смотрит в ту сторону.

— Здоровенный.

— Ага. Зимой тренировки будут проводить там.

Мы идем дальше. Дорожка огибает заднюю часть манежа, рядом с которым тянется еще один длинный ряд построек.

— А это конюшни академии, — добавляю я. — У нее будет свой скот. Лошади для родео, телята, бычки и быки.

Тропа снова поворачивает, и огни главной части ранчо окончательно исчезают за нашими спинами.

Впереди тускло светятся несколько фонарей на крыльцах очередной группы зданий.

— Это кухня и столовая, — говорю я, когда мы приближаемся.

Большое здание в деревенском стиле низкое и широкое, а над крышей на дымоходе видны темные следы копоти.

— Студенты будут есть здесь?

Я киваю.

— Да. Место отличное. В прошлом году мы даже проводили здесь семейные праздники, потому что уже начинаем не помещаться в бабушкиной столовой.

Рядом стоят два длинных жилых корпуса с простыми деревянными крыльцами.

— А там будут жить студенты.

За ними тропинка снова сужается, петляя между небольшой группой деревьев, а потом выходит на поляну.

Вдоль опушки стоит ряд маленьких домиков.

Над каждой дверью горит тусклый фонарь, разливая уютный свет по деревянным ступеням.

— А это домики инструкторов, — объясняю я.

Подойдя к первому, Портер замедляет шаг.

— Они новые, — добавляю я. — Их закончили этим летом.

Домики маленькие, но симпатичные: грубоватая кедровая обшивка, крошечное крыльцо с двумя деревянными стульями и фонарь возле двери.

Я останавливаюсь у первого.

Портер поднимается по двум ступенькам, смотрит вниз и приподнимает уголок коврика.

И правда — под ним лежит ключ.

Он берет его и отпирает дверь.

Петли тихо поскрипывают. Портер заходит внутрь и включает лампу на столике у входа, а потом оборачивается ко мне, придерживая дверь.

Теплый свет заливает крохотное помещение.

Это домик-студия — простой и совершенно новый.

Стены обшиты сучковатой сосной, повсюду теплые древесные оттенки, и, несмотря на скромные размеры, внутри очень уютно.

В углу возле двери стоит небольшая дровяная печь, рядом аккуратно сложены поленья. У противоположной стены устроена мини-кухня: маленький холодильник, одна глубокая раковина в фермерском стиле, микроволновка и кофеварка на узкой столешнице. Кухонную зону от остального пространства отделяет островок длиной чуть больше метра. Рядом с маленьким приставным столиком стоит кожаное кресло-реклайнер. Над ним на стене висит плоский телевизор.

А дальше — двуспальная кровать с большими пышными подушками и белоснежными простынями. В ногах аккуратно сложено зелено-белое лоскутное одеяло.

В углу стоит платяной шкаф, а узкая дверь ведет в ванную.

Я захожу внутрь и открываю ее.

— Ванная здесь.

Портер идет следом.

Она крошечная, но чистая.

Душевая кабина, раковина и туалет.

Все еще пахнет новизной.

— Неплохо, — говорит он.

— Нет, — тихо соглашаюсь я.

Он возвращается в комнату, и я иду за ним.

Прохожу мимо и закрываю входную дверь.

Решение принято.

Он тут же тянется ко мне, обхватывает за спину и прижимает к своей груди. А затем заставляет отступать назад.

Его губы находят мои. Он жадно целует меня, опускает ладони на мою задницу и усаживает на кухонный островок.

Я стягиваю куртку, а он просовывает руку между нами и расстегивает пуговицу на моих брюках. Оторвавшись от моих губ, цепляется большими пальцами за пояс. Я упираюсь ладонями в столешницу и выгибаю спину, чтобы он мог стянуть брюки с моих ног. Освобождает ступни от ботинок и целует меня в щиколотку, прежде чем снова выпрямиться.

Его светло-голубые глаза скользят по моему телу, и меня окатывает жаром, который собирается тугим клубком внизу живота.

Я начинаю дрожать от желания и обхватываю ногами его бедра. Портер покрывает поцелуями мою ключицу, одновременно пытаясь справиться с молнией у меня на спине.

Бюстье падает на пол.

Он резко втягивает воздух и проводит костяшками пальцев по моей обнаженной груди.

— Ты охуенно красивая.

Я вцепляюсь ему в плечи, впиваясь пальцами в напряженные мышцы, и стону, когда его ладонь скользит между моих грудей и ложится мне на горло.

Он проводит языком по моей татуировке, а потом начинает спускаться поцелуями ниже.

Пульсирующее внутри желание становится почти невыносимым. Меня никогда так не трогали. Я никогда в жизни не была настолько возбуждена.

В колледже я встречалась с парнями. И пьяного секса у меня хватало.

Но это были всего лишь мальчишки, которые понятия не имели, что делают.

Портер не мальчишка. Он взрослый мужчина. И я никогда никого не хотела так сильно, как хочу его сейчас.

Никогда.

Его язык ласкает мою грудь. Когда он зажимает сосок между зубами и втягивает его в рот, пронзительная дрожь простреливает прямо между ног.

Мои бедра сами подаются ему навстречу.

И я чувствую, как он улыбается, не выпуская затвердевший сосок изо рта.

Он слегка прикусывает его, и я довольно мычу, когда его рука скользит между моих ног. Два пальца проходят по влажной плоти, собирая мою смазку, а потом он проводит ими вокруг второго соска и слизывает ее языком.

— М-м-м…

— Портер, — выдыхаю его имя, когда он поднимается.

Он встречается со мной взглядом и ставит мои ступни на край островка. Ноги сами раскрываются перед ним.

Его рука возвращается между моих бедер.

— Какая же ты мокрая для меня, — рычит он и вводит внутрь палец.

Я двигаю бедрами навстречу его ладони.

— Вот так, детка. Двигайся на моей руке, — приказывает он и впивается в мои губы.

Наши языки сплетаются, а его пальцы неторопливо скользят во мне туда-сюда.

У основания позвоночника начинает нарастать удовольствие.

Я уже совсем близко.

И он это знает.

Портер отрывается от моих губ и опускается на колени.

Мои руки соскальзывают с его плеч в волосы, когда его рот накрывает мой клитор.

— О боже, — выдыхаю я.

— Блядь, какая ты вкусная, — шепчет он, не отрываясь от меня.

А потом поднимает глаза и встречается со мной взглядом.

— Такая сладкая.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и выгибаюсь на прохладной гранитной столешнице.

Он еще несколько раз быстро проводит языком по клитору, а потом втягивает чувствительный бугорок в рот, слегка зажимая зубами.

Этого оказывается достаточно.

Ноги начинают дрожать, и оргазм накрывает меня с головой. Портер кладет свободную ладонь мне на живот, удерживая на месте, чтобы я не свалилась с островка, и продолжает ласкать меня языком, пока по телу не проходит последняя дрожь.

— Господи, — бормочу я, разжимая пальцы в его волосах.

Он встает.

И прежде чем я успеваю отдышаться, подхватывает меня на руки и несет к кровати.

Я падаю на матрас, а он еще не успевает стянуть рубашку через голову, когда я уже сажусь перед ним и хватаюсь за пояс его джинсов.

— Харли, — хрипло произносит он, пока я медленно опускаю молнию.

Он твердый и уже полностью готов ко мне, когда я просовываю руку под резинку боксеров и высвобождаю его член.

Одной рукой обхватываю у основания, а другой крепко веду по всей длине. Большим пальцем провожу по головке, размазывая выступившую прозрачную каплю.

Его член дергается в моей руке, а дыхание сбивается, пока он смотрит на меня.

Я не отвожу взгляда, прикусываю нижнюю губу и жадно любуюсь им.

Широкая грудь и плечи. Рельефные мышцы живота. Узкие бедра. Сильные ноги.

И чистое, неприкрытое желание на его лице, пока он прожигает меня взглядом.

Портер запускает пальцы мне в волосы и наматывает длинные пряди на кулак, а я провожу языком по головке, слизывая солоноватый вкус.

Я стону, и огонь в его глазах разгорается еще сильнее.

Снова облизываю его, несколько раз обвожу языком набухшую головку, а потом открываю рот и глубоко втягиваю его в себя.

Мои пальцы по-прежнему крепко сжимают его член, а рука в моих волосах удерживает голову на месте, когда он начинает двигать бедрами, входя так глубоко, как только может.

Второй рукой я обхватываю его яйца и мягко разминаю их, пока он скользит в мой рот и обратно.

— Вот так, детка, — произносит он, упираясь в заднюю стенку моего горла.

Его движения становятся быстрее.

Свободной рукой он гладит меня по линии челюсти.

— Я сейчас кончу, — предупреждает он.

Дыхание учащается.

А потом он с рыком выгибается, и сперма выплескивается мне на язык.

Я проглатываю все до последней капли.

Его обмякший член выскальзывает из моего рта, и я поднимаю глаза.

Портер неотрывно смотрит на меня. В его лице столько напряженной, необузданной страсти, что сердце колотится о ребра.

Он отпускает мои волосы, обхватывает ладонью затылок, наклоняется и впивается в мои губы.

Я смотрю, как Харли отодвигается к подушкам.

Быстро стягиваю ботинки и джинсы, бросая их на пол рядом с рубашкой, и присоединяюсь к ней. Обхватываю ладонью ее щеку. Большие голубые глаза смотрят на меня из-под длинных ресниц.

Я целую ее один раз. Глубоко и медленно.

Мы лежим рядом, вдыхая запах друг друга и приходя в себя.

Она поворачивается на бок и приподнимается на локте. Потом берет меня за запястье и тянет руку так, чтобы на нее падал лунный свет из окна домика.

Вторую руку я подкладываю под голову, пока она рассматривает татуировку.

— Я еще раньше заметила кусочек под рукавом твоей рубашки.

Она медленно проводит пальцем от моего плеча.

— Горы, — тихо произносит она.

Кончик ее пальца следует вдоль изломанной линии вершин, вытатуированных на верхней части руки. Мастер передал каждый хребет, каждую тень. Ее ноготь скользит по краю самой высокой вершины.

— Похожи на Титоны.

— Это они.

Ее палец опускается ниже, скользя по темным линиям сосен, покрывающих внешнюю сторону плеча. Высоких, густых — целый лес спускается к локтю.

— Столько деталей, — шепчет она.

Я закрываю глаза и чувствую, как ее палец мягко петляет между деревьями, словно идет по лесной тропе. От этого прикосновения что-то простреливает прямо в груди.

Она тихо мычит, когда палец опускается к реке, проходящей через центр рисунка. Та длинной дугой вьется сквозь лес, а благодаря теням кажется, будто вода действительно течет среди гладких камней.

У локтя Харли вдруг останавливается.

— Ого.

Я приоткрываю один глаз.

Ее палец спускается на предплечье, где спокойная река превращается в бурный поток. Пена и брызги закручиваются вокруг медведя, поднимающегося из воды.

Сначала она медленно и тщательно обводит его спину, следуя за массивной линией плеч. Шерсть прорисована слоями теней, каждый штрих делает ее грубой и дикой. Харли гладит рисунок пальцем, словно настоящего зверя.

— У тебя гризли.

— Ага.

Она склоняет голову, рассматривая внимательнее. Волосы падают вперед и щекочут мне грудь. Ее палец скользит вдоль шеи медведя к голове.

— Будто он выходит прямо из реки, — бормочет она.

Она обводит брызги вокруг его груди, где чернила переходят в туман и течение, уходящее к моему запястью.

Все это время она даже не замечает, насколько неподвижно я лежу.

Потому что стоит мне пошевелиться — и я могу все испортить.

Наконец ее палец останавливается возле запястья, там, где река растворяется в темных тенях.

Она тихо выдыхает.

— Невероятно. Дико. Красиво.

И впервые с тех пор, как начала рассматривать татуировку, поднимает на меня глаза.

Ее ладонь все еще обхватывает мое запястье.

Большой палец лежит прямо на пульсе.

— Никогда бы не подумала, что ты прячешь такое под своими костюмами.

Она отпускает мою руку и забирается сверху. Член снова начинает твердеть, когда ее горячее тело устраивается между моих бедер.

— Презерватив?

— В бумажнике. В заднем кармане.

Она вытягивается, словно кошка, свешивается с кровати и поднимает с пола фольгированный пакетик.

Разрывает упаковку зубами.

А потом нарочно не спешит, раскатывая латекс по моей уже полностью вставшей плоти.

Она снова наклоняется к моей груди, чтобы поцеловать меня. Я обхватываю ее руками, и Харли удивленно вскрикивает, когда я резко переворачиваю нас и укладываю ее на спину.

Одним быстрым движением бедер вхожу в нее.

Заполняю собой.

Она стонет.

Я хватаю ее левую ногу и закидываю себе на бедро, чтобы проникнуть глубже, а сам утыкаюсь лицом ей в шею.

— Блядь, как же охуенно ты меня обхватываешь, — шепчу ей в волосы.

Ее пальцы сминают простыни по обе стороны от тела. Она запрокидывает голову, пока я покрываю поцелуями открытую шею.

Харли обхватывает меня второй ногой и крепко сцепляет их у меня на пояснице, приподнимая бедра навстречу каждому толчку. Я жестко вколачиваюсь в ее тесное горячее тело.

Дыхание становится коротким и рваным. Я пытаюсь продержаться, но чувствую, как яйца поджимаются, а у основания позвоночника все туже скручивается напряжение.

— Харли, детка, — стону я, когда ее мышцы сжимаются вокруг меня.

Я впиваюсь пальцами ей в бедра. Ее ладони скользят по моей спине к заднице и крепко удерживают меня, когда я приподнимаюсь и просовываю руку между нашими телами, находя ее клитор.

Ее тело начинает содрогаться, из горла вырывается низкий хриплый крик, и я окончательно теряю контроль. Накрываю ее рот своим, пока мой собственный оргазм взрывается внутри презерватива.

Обессилев, я падаю на нее.

Мы лежим, крепко обнявшись. Ее пальцы лениво перебирают влажные волосы у меня на затылке, пока пульс не успокаивается, а пот на коже не начинает остывать.

Наконец я скатываюсь с нее и иду в ванную выбросить презерватив.

Открываю кран и плещу прохладной водой в лицо.

Несколько секунд смотрю на себя в зеркало.

Ну все, теперь ты влип, говорю я своему отражению.

Но мужчина, который смотрит на меня оттуда, ни черта не жалеет.

Я хватаю полотенце возле раковины, вытираю лицо и волосы, потом переключаю воду на теплую и смачиваю его.

Возвращаюсь к Харли и осторожно вытираю ее между ног, после чего ложусь рядом и натягиваю на нас одеяло.

Она тут же прижимается к моему боку.

Звук не прекращается.

Резкий. Громкий. Пронзает темноту, словно пожарная сирена.

Я стону и глубже зарываюсь лицом в подушку, вслепую шаря рукой возле кровати.

— Заткнись, — хрипло бормочу я.

Ладонь шлепает по матрасу, потом по простыне, а дальше — пустота.

Какого черта? Где моя тумбочка?

Будильник продолжает орать.

Я хмурюсь, все еще толком не проснувшись, и снова начинаю шарить рукой. Пальцы скользят по прохладной простыне, а потом проваливаются в пустоту там, где должен стоять столик возле моей кровати.

Но его нет.

Я приоткрываю один глаз.

Потолок надо мной какой-то не такой.

Слишком высокий. Деревянные балки вместо белого потолка в моей комнате на ранчо.

Несколько секунд я просто моргаю, пока сонный, затуманенный мозг пытается сообразить, что происходит.

Потом поворачиваю голову.

Маленький домик медленно проступает из полумрака: узкое окно, сквозь которое только начинает пробиваться бледный утренний свет, деревянные стены, небольшая печка в другом конце комнаты.

И тут до меня доходит.

А. Точно.

Домик инструкторов.

Воспоминания возвращаются разом.

Вечеринка. Бар. Портер.

Портер.

От одного воспоминания о том, чем мы занимались прошлой ночью, меня обдает жаром.

Я поворачиваюсь на бок.

Он растянулся рядом и все еще крепко спит. Одна рука закинута за голову, грудь обнажена, простыня перекручена вокруг талии. Темные волосы взъерошены, на челюсти проступила легкая щетина.

Выглядит он…

Ну, как мужчина, которого хорошенько оттрахали.

И до опасного красивым.

Будильник снова взрывается воплем.

Я стону и накрываю голову подушкой.

— О боже.

Звук доносится откуда-то из ног кровати.

Рыча от раздражения, я ползу туда, запутавшись в простыне, щурюсь в тусклом свете, пока будильник продолжает безжалостно орать.

— Да где же ты, мать твою? — бормочу я.

Позади меня прогибается матрас.

— Харли? — голос Портера хриплый со сна.

Я замираю на полпути, волосы свисают на лицо.

Будильник снова визжит.

— Выключи его, — стону я.

Портер сонно посмеивается и садится. Кровать тихо скрипит, пока он проводит ладонью по лицу.

Бледный рассвет уже льется в окно, окрашивая комнату мягким золотистым светом.

Портер оглядывается, все еще приходя в себя.

— Секунду.

Он наклоняется с кровати и подхватывает с пола джинсы. После прошлой ночи они мятые и наполовину вывернуты наизнанку.

Порывшись в кармане, он достает телефон.

Будильник успевает завыть еще раз, прежде чем Портер касается экрана.

Блаженная, благословенная тишина.

— О господи, спасибо, — выдыхаю я.

Я падаю обратно на подушки и вытягиваю ноги.

Глаза тут же закрываются.

Матрас снова прогибается, когда Портер спускает ноги на пол. Половицы скрипят под его весом.

Я щурюсь на потолок.

— Который час?

— Полседьмого.

Мои глаза распахиваются.

— Полседьмого? — сиплю я.

Он уже стоит и натягивает джинсы на бедра.

— Мы же из бара только в час ночи уехали, — напоминаю я, не веря своим ушам.

Он тихо смеется.

— Знаю.

Я приподнимаюсь на локте и наблюдаю за ним.

Он стоит ко мне спиной и тянется за рубашкой. Мышцы на плечах перекатываются, когда он просовывает руки в рукава.

Я прищуриваюсь.

— Какого черта у тебя будильник стоит на полседьмого в субботу?

Он начинает застегивать рубашку и оглядывается на меня через плечо.

— Родители приезжают из Шайенна.

Я моргаю.

— Правда?

— Ага, — отвечает он, застегивая следующую пуговицу. — Я должен встретиться с ними за завтраком.

— Можно было встретиться за поздним завтраком.

— Когда мы договаривались, я не знал, что не буду спать всю ночь, — говорит он, заправляя рубашку.

Я подпираю подбородок ладонью и наблюдаю, как он ходит по маленькому домику.

Прошлой ночью он был расслабленным и непринужденным.

А сегодня утром снова стал собранным и сдержанным.

Мистером Гаррисоном.

От этой мысли в груди неприятно сжимается.

Он берет бумажник с комода, убирает в задний карман и снова проверяет телефон.

Потом поворачивается к кровати.

Я по-прежнему растянулась на ней, прикрытая лишь тонкой простыней.

Его взгляд на секунду задерживается на мне, а выражение лица смягчается.

Он подходит ближе.

— Тебе стоит еще поспать, — тихо говорит он.

Наклоняется, натягивает одеяло мне на плечо и заботливо подтыкает его.

Я сонно улыбаюсь.

— Да, сэр.

Он посмеивается.

А потом склоняется и нежно целует меня в лоб.

— Увидимся на работе в понедельник, — бормочет он.

Я морщу нос.

— Вообще-то на этой неделе у меня понедельник выходной.

Его брови слегка приподнимаются.

— Правда?

— Ага. На прошлой неделе я переработала из-за двух конференций.

Он кивает.

— Тогда во вторник.

— Во вторник, — подтверждаю я.

Несколько минут никто из нас не двигается.

В домике тихо. Только за окном едва слышно шелестят деревья, а где-то вдалеке кукарекает один из дедушкиных петухов.

Прошлая ночь уже кажется сном.

Портер выпрямляется.

— Мне пора. Тебе что-нибудь нужно, прежде чем я уйду?

— Думаю, все нормально.

Он кивает и направляется к двери.

На секунду внутрь врывается прохладный утренний воздух, а потом Портер выходит и закрывает за собой дверь. Щелкает защелка.

В домике становится совершенно тихо.

Несколько секунд я смотрю в потолок, пока воспоминания о прошлой ночи вновь заполняют голову.

Потом медленно перекатываюсь на его сторону кровати.

Подушка, на которой он спал, еще теплая.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю и утыкаюсь в нее лицом.

От подушки пахнет им.

В груди снова что-то сжимается.

Больше никаких просто Харли и просто Портера.

Мы уже снова мистер Гаррисон и мисс Шторм.

Я тихо вздыхаю в подушку.

Подкрадывается легкая грусть, но я отгоняю ее, не давая укорениться.

Потому что, если уж совсем честно…

Просто Харли провела чертовски хорошую ночь.

И, судя по тому, как ноют мышцы, просто Портер тоже.

С этой приятной мыслью я поглубже зарываюсь под одеяло.

И снова засыпаю.

Я собираю с пола разбросанную одежду — брюки, бюстье и куртку.

Быстро одеваюсь, снимаю с кровати постельное белье и сворачиваю его в охапку вместе с полотенцами из крошечной ванной.

Натягиваю ботинки и выхожу наружу.

На ранчо тихо.

Раннее дневное солнце висит низко над пастбищами.

Я направляюсь к дому.

Папиного пикапа на подъездной дорожке нет.

Отлично.

Значит, он с бабушкой и дедушкой уже уехал в церковь.

Прижимая к себе ворох белья, я торопливо пересекаю двор и проскальзываю в дом.

Прохожу через прихожую и замечаю Чарли с Шелби на кухне. Не останавливаясь, иду дальше по коридору к прачечной.

Чарли замечает меня.

— Доброе утро, солнышко, — кричит она мне вслед.

Я продолжаю идти.

— Доброе.

— Есть хочешь? — доносится из кухни.

Я запихиваю простыни в стиральную машину и тянусь за порошком.

— Я жарю бутерброды с болонской колбасой!

Живот тут же урчит.

— Да! — кричу в ответ. — Очень!

Я закрываю крышку, и машина с громким плеском начинает набирать воду.

Бегом поднимаюсь наверх и ныряю в спальню.

Сбрасываю одежду, в которой возвращалась после бурной ночи, и кидаю ее в корзину, а потом натягиваю черные легинсы и огромный свитшот Университета Вайоминга.

Вот теперь гораздо лучше.

Быстро расчесываю волосы, скручиваю их в небрежный пучок и спускаюсь вниз.

От запаха жареной колбасы и подрумяненного хлеба у меня сразу набегает слюна.

Чарли несет две тарелки, и я иду за ней в столовую, где Шелби уже сидит и откусывает от бутерброда.

Я устраиваюсь рядом. На столе уже стоит кофейник. Наливаю себе чашку и делаю большой глоток.

И обе сестры улыбаются.

Но не обычными улыбками.

Хищными.

Чарли садится напротив и пододвигает ко мне тарелку.

— Спасибо, — тут же говорю я.

Она улыбается еще шире.

— Судя по тому, какую уборку ты устроила с утра… — начинает она. — Ночка у тебя выдалась отличная.

— Нормальная, — отвечаю я.

Шелби фыркает.

— Нормальная?

Я закрываю лицо обеими ладонями.

— Мы хорошо провели время.

Они обе тут же подаются ближе, словно ищейки, учуявшие след.

— Нам нужны подробности, — заявляет Чарли.

Я качаю головой.

— Ни за что.

Обе громко стонут.

— Да ладно тебе, — возмущается Шелби.

— Хватит изображать скромницу, — добавляет Чарли. — Мы тебе все рассказываем. Так что выкладывай.

Я вздыхаю и беру бутерброд.

— Мы остались в одном из новых домиков, — говорю я, а потом смотрю на Чарли. — Кстати, спасибо за подсказку.

— Всегда пожалуйста, — радостно отвечает она.

— И? — подгоняет Шелби.

— И… стало довольно жарко.

Чарли впивается в меня взглядом.

— Харли Шторм.

— Что?

— Жарко? — повторяет она. — Это еще что значит?

Шелби фыркает.

— Она явилась с охапкой мятых простыней. Думаю, мы и сами понимаем, что значит «жарко».

Я снова вздыхаю.

— Ладно, да. Мы занимались сексом. Грязным, потным сексом.

Обе визжат.

Но я тут же поднимаю руку.

— Однако…

Они мгновенно замолкают.

Я небрежно пожимаю плечами.

— На этом все.

Чарли склоняет голову набок.

— В смысле?

— Одна веселая ночь, — отвечаю я. — И все.

Шелби слегка хмурится.

— С чего ты взяла?

Я откусываю еще кусок и только потом отвечаю:

— Потому что утром он довольно ясно это показал.

Чарли хмурится.

— Что именно он сказал?

— Сказал, что увидит меня на работе.

Обе моргают.

Я снова пожимаю плечами.

— Проснулся, тут же снова включил режим начальника, оделся и уехал завтракать с родителями.

Шелби приподнимает бровь.

— А точно дело было в этом?

Я замолкаю.

— Ну… да.

Она пожимает плечами.

— По-моему, он просто торопился.

Чарли постукивает пальцем по столу.

— Так, дай-ка я пойму.

Ой-ой.

— Что именно он сказал?

Я вздыхаю.

— Сказал, что увидимся на работе в понедельник.

— И?

— Я ответила, что в понедельник у меня выходной.

— И?

— Тогда он сказал: во вторник.

Обе смотрят на меня.

Я развожу руками.

— Все.

Чарли медленно откидывается на спинку стула.

— То есть не сказал, что позвонит?

— Нет.

— Напишет?

Я качаю головой.

— Вообще ничего?

— Ничего.

Шелби с Чарли переглядываются.

Тем самым сестринским взглядом, когда обе явно думают одно и то же, но вслух не говорят.

— Все нормально, — поспешно заявляю я.

Они снова смотрят на меня.

— Я взрослая девочка, — продолжаю. — У меня и раньше случался секс на одну ночь.

Чарли приподнимает бровь.

— Серьезно?

— Не часто, — признаюсь я. — Но да, случался.

Я снова беру бутерброд.

— Во вторник мы увидимся, и будем вести себя так, словно ничего не произошло.

Шелби медленно кивает.

— Конечно.

Чарли тоже кивает.

— Безусловно.

А потом они снова переглядываются.

Тот же самый взгляд.

— Что? — требую я.

Чарли делает глоток кофе и только потом отвечает:

— Ты можешь так думать. Но то, как Портер Гаррисон смотрел на тебя вчера вечером…

Она качает головой.

— Сомневаюсь.

Я закатываю глаза.

— Тебе показалось.

Шелби смеется.

— Харли.

— Что?

— Этот мужчина смотрел на тебя так, будто ты сочный стейк, а он несколько дней ничего не ел.

Чарли кивает.

— И это еще до шотов.

Жар начинает ползти вверх по моей шее.

— Он мужчина. И не особо пытался скрывать, чего хочет.

— Может быть, — говорит Чарли. — Но я тебе точно говорю.

Она подается вперед, опираясь локтями на стол.

— Он совсем не был похож на мужчину, которому просто хотелось перепихнуться.

В памяти всплывает взгляд Портера сегодня утром в домике.

Мягкий.

Нежный.

Будто уходить ему хотелось меньше всего на свете.

Я тут же отгоняю эту мысль.

— Это была всего одна ночь, — твердо заявляю я.

Чарли вскидывает руки.

— Ладно, как скажешь.

И почему-то…

Я сама верю в это далеко не так уверенно, как мне хотелось бы.

Ресторан наполнен тихим звоном бокалов и приглушенными разговорами.

Это одно из лучших заведений в Мусе — светлый зал, а вдоль одной стены тянутся огромные окна с видом на Мейн-стрит.

Я сижу напротив родителей и стараюсь не чувствовать себя снова шестнадцатилетним.

Мой отец, Бэррон Гаррисон, устроился во главе стола так, будто ресторан принадлежит ему. И, вполне возможно, так оно и есть — может, не лично ему, но почти наверняка он каким-нибудь образом связан с инвестиционной группой, которая им владеет.

Его пиджак угольного цвета аккуратно висит на спинке стула. Рукава белой рубашки закатаны до предплечий, открывая часы, которые, скорее всего, стоят дороже машин большинства людей.

Моя мать, Делла, сидит рядом с ним.

Как всегда, элегантная: темные волосы собраны наверх, на плечи наброшен мягкий кремовый свитер. Она вежливо улыбается официанту, пока тот наполняет ее бокал вином.

Я покачиваю бурбон в своем стакане.

Завтрак я пропустил.

Просто никак не успевал вернуться домой и принять душ вовремя.

Так что завтрак превратился в обед.

Официант заканчивает разливать вино и отходит.

Отец тут же переводит внимание на меня.

— Ну, — говорит он, слегка опираясь локтями о стол, — расскажи про отель.

Вот и оно.

Проверка по работе.

Я немного откидываюсь на спинку стула.

— Все хорошо. Летом загрузка держалась стабильно. На сезон осенних красок тоже много бронирований.

Отец кивает.

— Хорошо.

— У нас новый менеджер по организации мероприятий в отделе гостеприимства. Она отлично себя показала. Даже пересмотрела контракт с Ассоциацией скотоводов и продлила его еще на пять лет.

Он приподнимает бровь.

— Вот как?

Я киваю, и в груди неожиданно разливается странная гордость.

— Отчет за третий квартал уже должны были отправить тебе в офис.

— Наверняка отправили, — спокойно отвечает он. — Просто у меня пока не было времени его посмотреть.

Вполне ожидаемо.

Сенатор Бэррон Гаррисон уже не проводит дни за изучением таблиц.

Для этого у него есть я.

Но я знаю: цифры он все равно ожидает увидеть безупречные.

— Показатели хорошие, — говорю я. — Лучше прогнозов.

На его лице мелькает едва заметное одобрение.

Не совсем похвала.

Но почти.

Мама делает глоток вина и тепло мне улыбается.

— Моя подруга Элейн с мужем провели летний отпуск в «Беликуре», — говорит она. — И потом только о нем и рассказывали. На праздники хотят привезти туда всю семью покататься на лыжах.

Я улыбаюсь в ответ.

— Приятно слышать.

Отец поднимает бокал.

— Я иного и не ожидал.

В его тоне нет высокомерия.

Просто констатация факта.

Официант приносит закуску — коктейль из креветок в охлажденных бокалах для мартини, и разговор затихает, пока мы принимаемся за еду.

Я расслабляюсь, наблюдая за родителями через стол.

Они выглядят точно так же, как всегда.

Безупречные и собранные.

Идеальная пара.

Я прочищаю горло.

— Кстати, — как можно небрежнее произношу я, — операция Джосайи назначена на конец октября.

Мама тут же поднимает на меня глаза.

Ее лицо смягчается от беспокойства.

— Ох, — тихо говорит она. — Так скоро?

— Да. — Я киваю. — На этой неделе наконец утвердили дату.

Отец ставит стакан на стол.

— А что ему будут делать?

— Менять коленный сустав. Боль уже такая сильная, что он почти не встает из своего кресла.

Эти слова звучат тяжелее, чем я ожидал.

— Мне ужасно это слышать, — говорит мама.

Я медленно киваю.

— Мне тоже.

На несколько секунд повисает тишина.

— Вы заедете на ранчо, пока будете здесь?

Мама вздыхает.

— Ох, я бы с удовольствием, — говорит она. — Я как раз думала, что завтра мы могли бы съездить и, может быть…

Отец спокойно перебивает:

— Скорее всего, у нас не будет времени.

Мама замолкает.

Я смотрю на него.

— Это у тебя не будет времени, — сухо говорю я.

Он пожимает одним плечом.

— Мы здесь всего на пять дней, Портер. Расписание забито. Встречи. Инвесторы.

Я ставлю стакан на стол.

— Значит, найди время.

Отец внимательно смотрит на меня.

— От отеля всего двадцать минут. Я могу попросить кого-нибудь из персонала отвезти вас. Или возьмете мою машину.

Мама нервно переводит взгляд с меня на него.

— Может, в следующий раз, — говорит Бэррон.

Я наклоняюсь вперед.

— Никогда не знаешь, когда этих «следующих разов» больше не останется, мам.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю осознать, что сказал.

Мама замирает.

Потому что прекрасно понимает, что я имею в виду.

Джосайя не молодеет.

Как и никто из нас.

За столом на несколько секунд воцаряется тишина.

Отец медленно выдыхает через нос.

Потом поднимает бокал, глядя на маму.

— Постараемся заехать до отъезда.

Без особого энтузиазма.

Но хоть что-то.

Мама слабо улыбается.

— Спасибо.

Подходит официант принять заказ, и у всех появляется возможность немного прийти в себя.

Отец берет стейк.

Мама — пасту.

Я — рыбу.

Когда официант уходит, отец складывает пальцы домиком на столе.

— Ну что, — задумчиво произносит он, — удалось хоть немного уговорить старика продать ранчо?

Я тихо усмехаюсь.

— Нет.

Он приподнимает брови.

— Нет?

— Даже близко. — Я качаю головой. — Он оттуда не уедет.

Отец медленно кивает, словно услышал именно то, чего ожидал.

— Что ж, — спокойно говорит он, — тогда придется подождать и продать ранчо после его смерти.

Эти слова задевают сильнее, чем должны.

— Я уже не уверен, что хочу его продавать.

Теперь на меня смотрят оба.

— И зачем тебе разваливающееся ранчо? — спрашивает отец.

Я пожимаю плечами.

— У меня там много хороших воспоминаний.

И это правда.

Одни из лучших в моей жизни.

— Я люблю «Силвер-Спур».

В детстве я проводил там много времени. Пока мама с папой были заняты работой и бесконечными светскими мероприятиями, я сидел верхом, помогал деду перегонять скот или возился с бабушкой в саду.

— Я тоже, — с теплотой говорит мама.

Я смотрю на нее.

В ее взгляде появляется что-то далекое.

Словно она вспоминает то же прекрасное место, что и я.

Дом, где выросла.

Дом, который ее отец построил для нее и ее матери.

Отец тихо фыркает.

— Сейчас это просто бездонная яма для денег.

Его слова разрезают ностальгию, как нож.

— Ранчо уже много лет только высасывает деньги. — Он наклоняется вперед. — И у тебя нет времени заниматься разваливающейся собственностью.

Мама тихо шмыгает носом.

Этот звук застает нас всех врасплох.

Она быстро промакивает уголок глаза салфеткой.

— Просто… — бормочет она. — Мама очень любила это место.

Выражение лица отца тут же смягчается.

Бэррон тянется через стол и нежно сжимает ее руку.

— Воспоминания у тебя никто не отнимет, — тихо говорит он.

Теперь в его голосе больше мужа, чем бизнесмена.

Я опускаю взгляд на стол.

Потому что правда в том…

Он не ошибается.

«Силвер-Спур» разваливается.

Амбары кренятся.

Заборы проседают.

Сам дом требует огромного ремонта, чтобы снова привести его в приличное состояние.

И я понятия не имею, что мне делать с ранчо.

Я управляю роскошным курортным отелем.

Моя жизнь вращается вокруг загрузки номеров и впечатлений гостей.

Не вокруг скота.

Не вокруг систем орошения.

И все же…

Мысли уносятся к словам Харли.

К тому, как она сидела на пассажирском сиденье моей машины и говорила, что я просто не вижу его возможностей.

Я покачиваю остатки бурбона в стакане.

Возможности.

Это слово не выходит у меня из головы с тех самых пор.

У «Силвер-Спур» есть земля.

Много земли.

Пологие холмы.

Ручей.

Виды настолько потрясающие, что я вытатуировал их у себя на руке.

Большинство смотрит на это место и видит умирающее ранчо.

Харли увидела нечто другое.

Я возвращаюсь к разговору, когда отец все еще говорит:

— …даже если бы ты решил его оставить, что бы ты с ним делал?

Вот вопрос на миллион долларов.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки.

— Пока не знаю.

Он тихо хмыкает.

— Вот именно.

Мама теперь смотрит на меня внимательнее.

— Ты об этом думаешь, — тихо говорит она.

Я медленно киваю.

— Да.

Отец качает головой.

— Ты управляешь одним из самых успешных отелей в регионе. Зачем вешать себе на шею убыточное ранчо?

Я не отвечаю.

Потому что пока и сам не знаю.

Официант возвращается с десертным меню.

На несколько минут разговор переключается на более безопасные темы: планы поездок, предстоящий саммит инвесторов, благотворительный вечер, который мама организует в Шайенне.

А пока отец рассуждает о прогнозах рынка, мои мысли снова возвращаются к ранчо.

И ко всем его возможностям.

Я сижу за обеденным столом, открыв книгу на последней главе. Рядом лежит блокнот, уже испещренный заметками и вопросительными знаками.

Открывается задняя дверь.

Слышится знакомый шелест бумажных пакетов, а затем тяжелый стук сапог по деревянному полу.

Бабушка вернулась из магазина.

Я отодвигаюсь от стола как раз в тот момент, когда она появляется в дверях с двумя доверху набитыми коричневыми бумажными пакетами в руках.

— Бабушка! — восклицаю я, вскакивая.

Она останавливается и выглядывает из-за пакетов.

— Ну, и тебе здравствуй.

— Надо было мне позвонить. Я бы вышла и помогла.

— Ой, глупости, — отмахивается она. — Я не хрустальная.

И все же я поспешно подхожу и забираю у нее один пакет.

Он оказывается тяжелее, чем выглядит.

— Ты скупила полмагазина.

— Все было по акции.

— Тогда у тебя просто не было выбора, — говорю я.

Мы вместе идем на кухню.

Здесь безупречная чистота и пахнет лимонным средством, которым бабушка каждое утро протирает столешницы.

Я ставлю пакет на большой кухонный остров, а она опускает рядом второй.

И тут же начинает разбирать покупки.

Молоко.

Яйца.

Яблоки.

Буханка хлеба на закваске.

— Чем занимаешься? — спрашивает она, не поднимая головы.

— Расследованием.

Ее брови приподнимаются.

— Вот как?

Я прислоняюсь к острову и скрещиваю руки на груди.

— Читаю все, что могу найти о Леди в красном.

Бабушка замирает, так и не вынув очередную покупку.

Медленно поворачивается ко мне.

— О ком?

— О Леди в красном.

Она моргает.

— Как в песне?

— В какой еще песне?

— Крис де Бург, — отвечает она.

— Эм-м, нет. Я про привидение.

Бабушка фыркает.

— Привидений не существует.

— Ну да, только вот она якобы обитает в «Беликуре».

Бабушка снова принимается разбирать продукты.

— Я в призраков не верю.

— Я тоже, — быстро отвечаю я.

В основном.

Наверное.

Но история все равно жутко интересная.

— Однако за последние девяносто лет ее якобы видело множество людей.

Бабушка ставит упаковку яиц в холодильник.

— Люди видят то, что хотят видеть. И верят в то, во что хотят верить.

Я достаю из пакета апельсин и перекатываю его в ладонях.

— В интернете полно статей. И рассказы о ней и ее выходках подозрительно похожи.

— Источники, разумеется, надежнейшие, — сухо замечает она.

— А одна писательница даже целую книгу о ней написала. Ее я сейчас и читаю.

Бабушка закрывает холодильник.

— Писательница?

— Ага. Она работала над путеводителем по горам Титон и, пока собирала для него материал, заинтересовалась историей Леди в красном.

Бабушка прислоняется к столешнице, явно решив мне подыграть.

— И что же поведала эта писательница?

Я начинаю чистить апельсин, собираясь с мыслями.

— Ну, если верить этой истории, каждый год в «Беликуре» устраивают огромный рождественский бал.

Бабушка кивает.

— Это я знаю. Сколько себя помню, он всегда был одним из главных светских событий.

— Так вот, якобы призрак — это дух гостьи, которая направлялась на бал и погибла, сорвавшись с высоты.

Бабушка морщится.

— Да уж, после такого праздник точно испорчен.

Я киваю.

— Вот именно. И с тех пор, — продолжаю я, — она бродит по коридорам отеля в поисках своего возлюбленного.

— Ну разумеется.

— А еще иногда разбрасывает вещи в одном из номеров на пятом этаже.

Теперь бабушка уже откровенно смеется.

— Какая занимательная история.

— А вдруг правда разбрасывает? — говорю я.

Бабушка приподнимает бровь.

— Харли.

— Согласись, странно, что за столько десятилетий ее видело столько людей.

— О массовой истерии слышала?

— Как во время процессов над салемскими ведьмами?

— Именно. Люди начинают принимать ложь за правду, а потом собственный разум их обманывает.

Я слегка подаюсь вперед, входя во вкус рассказчицы.

— А что, если эта женщина действительно существовала, умерла в отеле, а случившееся просто замяли?

Брови бабушки ползут еще выше.

— С какой стати кому-то это делать?

Я пожимаю плечами.

— Автор книги считает, что, возможно, хотели защитить ее любовника. Может, это он ее столкнул?

Бабушка вытирает руки кухонным полотенцем и задумчиво смотрит на меня.

— Ты хочешь сказать, убийство?

Я киваю.

— А в «Беликуре» действительно погибла гостья, упав с высоты?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. Очевидцы — настоящие гости, которые в тот вечер шли на бал, — утверждали, что видели ее тело на полу Коттонвуд-Корт. Но официально о случившемся нигде не сообщалось, и никто не знает, как ее звали.

— Значит, ты даже не знаешь, правда ли хоть что-то из этого.

— Пока нет.

— Почему бы тебе просто не спросить того молодого человека, с которым ты была на днях?

Я запихиваю в рот дольку апельсина.

— Мужчину? Какого мужчину? — спрашиваю, проглотив.

Бабушка прищуривается.

— Того молодого человека, который подвез тебя домой. Твоего начальника?

Ах да. Я же их познакомила.

— Мистера Гаррисона. Точно, — говорю я. — Эм-м… он, мягко говоря, не поклонник истории о Леди в красном. На самом деле стоит кому-нибудь о ней заговорить, как он сразу раздражается. Считает все это чушью. Так что этот след ведет в тупик.

Она приподнимает бровь.

— И что ты собираешься делать?

Я отправляю в рот еще одну дольку апельсина и медленно жую.

— Харли?

— Сегодня поеду в библиотеку и покопаюсь в газетных архивах. Попытаюсь выяснить, кем она была. Если она действительно существовала, ее ведь наверняка кто-то искал, правда? Люди не могут просто раствориться в воздухе так, чтобы никто этого не заметил.

— Значит, будешь продолжать совать нос не в свое дело, хотя начальник этого не хочет?

— Ага.

— Почему тебе так любопытно? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Но это не совсем правда.

В этой истории есть что-то, что никак не выходит у меня из головы. Может, вся эта драма. Или романтика. Или трагедия.

А может, сама мысль о том, что под всем этим отполированным мрамором и сверкающими люстрами «Беликура» скрывается тайный пласт истории.

— Просто не могу перестать об этом думать, — признаюсь я. — К тому же это отличная история, которую можно использовать для рекламы.

— Для отеля?

— Ага!

Я смахиваю апельсиновую кожуру в мусор и забираю со стола блокнот.

— Только представь.

Я открываю его на странице, исписанной идеями.

— Люди обожают истории о привидениях.

Я начинаю расхаживать по кухне, потому что мозг уже включился на полную.

— Взять хотя бы Саванну. Туда едут именно затем, чтобы останавливаться в отелях с привидениями и ходить на экскурсии по самым жутким местам города.

Она медленно кивает.

— То же самое в Новом Орлеане. Так почему бы не Уайлдхейвен? Экскурсии по отелю с привидениями. Паранормальные развлечения.

Бабушка едва заметно улыбается.

— И ты думаешь, люди поедут сюда только ради этого?

— Я знаю, что поедут.

Я воодушевленно размахиваю блокнотом.

— Возможностей куча. Можно устраивать исторические постановки. Придумать для бара коктейли в стиле Леди в красном.

Бабушка усмехается.

— Ты уже успела все продумать.

— Совсем чуть-чуть.

Она качает головой.

— У тебя всегда была слабость к драме.

— Эй, — возмущаюсь я. — Дело не только во мне. Люди такое обожают. А у «Беликура» уже есть идеальная атмосфера. Он очень старый. Спрятан в горах.

Я обвожу руками пространство вокруг, будто отель каким-то образом виден прямо из нашей кухни.

— Историческая архитектура. Изысканные интерьеры. Старые коридоры. Жутковатые балконы.

— Может, и так. Только у отеля есть владелец, который ничего подобного не хочет.

— Пока не хочет. Но думаю, я его переубежу.

— Что ж… — Она берет буханку и начинает нарезать хлеб. — Пожалуй, люди и правда любят хорошие старые легенды.

— Вот!

— А если ничего другого, — добавляет она, — туристам хотя бы будет что обсудить.

— Именно.

Я прислоняюсь к столешнице, чувствуя какой-то странный прилив энергии.

— Мне просто нужно выяснить, происходило ли все это на самом деле.

— А если происходило и кто-то все замял, «Беликур» и Гаррисоны могут предстать не в лучшем свете. Ты об этом подумала?

Я прикусываю губу.

Нет.

— Может, поэтому твой молодой человек и не хочет, чтобы ты во все это лезла, — замечает она.

— Хм. Может быть.

Я откусываю кусочек хлеба.

Но как бы там ни было, я все равно поеду копаться в газетных архивах, потому что мне нужно знать правду.

И потому что где-то в истории этого города, возможно, затерялась забытая женщина в красном платье, которая все еще ждет, когда ее найдут.

Мраморный пол в вестибюле «Беликура» блестит в лучах утреннего солнца, льющихся сквозь высокие окна. Кажется, здесь до зеркального блеска отполировано все до последней поверхности — именно так, как любит мой отец.

В такой ранний час вторника здесь тихо. Несколько гостей сидят с кофе в зоне отдыха, а сотрудники стойки регистрации двигаются с той четкой профессиональной слаженностью, которую мы в них так долго вбивали.

Родители идут рядом со мной. Отец свободно сцепил руки за спиной и внимательно осматривает зал. Его цепкий взгляд оценивает все.

Каждый светильник. Каждый предмет мебели. Каждого сотрудника.

Позади нас по мрамору цокают каблуки Дианы Фэрчайлд. Планшет аккуратно прижат к боку. На ней черная юбка-карандаш и фирменный пиджак — как всегда, безупречна.

— Твоя мать завтра проведет день в спа. Утром я спускался все организовать и поговорил с Лорной. Бронирований у нее стало меньше, — говорит отец.

Я киваю.

— Осенний сезон идет хорошо. Думаю, скоро спрос снова вырастет.

Диана прочищает горло.

— Да, особенно когда в ноябре откроются горнолыжные курорты. Многие дамы предпочитают провести день в спа, пока их мужья катаются на склонах.

— Как в Вегасе, когда мужья все время проводят за покерным столом, — замечает мама.

— Именно, — соглашается Диана.

Мы проходим мимо парадной лестницы. Солнечные блики играют на латунных перилах.

— И теперь мы включаем спа-процедуры в наши романтические пакеты для пар, — добавляю я.

Похоже, это его успокаивает.

— А конференц-залы?

— Почти все забронированы до конца года.

Он коротко кивает.

— Отлично.

Мы проходим еще несколько шагов.

Отец говорит что-то еще. Я слышу его голос. Но слов не разбираю. Потому что двери вестибюля раздвигаются, и внутрь входит Харли. У меня тут же сжимается грудь.

На ней облегающие черные брюки, мягкая блузка цвета слоновой кости, аккуратно заправленная внутрь, и приталенный фирменный пиджак. Волосы собраны в низкий хвост, который покачивается у нее за спиной, пока она идет по мраморному полу. Через плечо перекинута кожаная сумка, в руке стаканчик кофе.

Она выглядит… профессионально.

Потрясающе.

И совершенно не подозревает, что я не переставал думать о ней с тех пор, как три дня назад оставил ее в постели.

Отец останавливается.

Я понимаю, что он ждет ответа.

— Портер?

Я моргаю.

— Прости. Повтори, пожалуйста.

— Твоя мать спросила, собираешься ли ты завтра поужинать с нами.

Черт.

Я потираю шею сзади.

Отец долго и внимательно смотрит на меня.

— Эм… да. Забронирую столик в стейк-хаусе наверху, если вас с мамой это устроит.

Харли останавливается перекинуться парой слов с Мабри, а потом направляется к своему кабинету.

Она замечает нас. И всего на секунду, одну крошечную секунду, наши взгляды встречаются.

На ее лице появляется вежливая улыбка.

Такая, какой сотрудники улыбаются начальнику. До глаз она не доходит.

Харли продолжает идти.

— Мисс Шторм, — окликаю я.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить.

Она замирает. Оборачивается. Выражение лица остается деловым, но во взгляде появляется любопытство, когда она подходит к нам.

— Доброе утро.

Голос ровный. Сдержанный.

Я прочищаю горло.

— Пап, это мисс Шторм, наш новый менеджер по организации мероприятий и конференций, о которой я тебе рассказывал.

Она тут же делает шаг вперед и протягивает руку.

— Очень приятно познакомиться, мистер Гаррисон.

Отец заметно оживляется, едва пожимает ее руку.

— Ах да, — тепло говорит он. — Слышал, вы самая яркая новая звезда команды «Беликура».

Харли искренне улыбается ему.

— Очень приятно познакомиться, мисс Шторм. Портер рассказывал, что вы отлично себя показали, — продолжает отец.

Она вежливо кивает.

— Стараюсь, сэр.

— А это моя мать, Делла, — говорю я.

— Очень приятно, мисс Шторм.

— Взаимно, мэм.

Повисает многозначительная пауза.

— Не хочу показаться невежливой, — говорит Харли, — но я опаздываю на встречу.

Она бросает взгляд на коридор, ведущий к кабинетам.

— Если позволите.

— Конечно, конечно. Продолжайте в том же духе, — отвечает отец.

Она кивает ему, а потом снова смотрит на меня.

— Мистер Гаррисон.

Ее взгляд скользит к Диане.

— Мисс Фэрчайлд.

И тут я замечаю.

Диана стоит очень близко ко мне. Ближе, чем нужно. Ее плечо почти касается моего. И внезапно я вспоминаю вопрос Харли той ночью.

«У вас с ней что-то есть?»

Жар ползет вверх по шее. Не думая, я делаю широкий шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами. Но уже слишком поздно.

Харли ушла. Идет через вестибюль к своему кабинету. Я смотрю ей вслед. Все инстинкты кричат мне пойти за ней. Догнать, пока она не скрылась в том коридоре.

Но что, черт возьми, я ей скажу?

Доброе утро, мисс Шторм. Кстати, я до сих пор чувствую твой вкус. Помню твою кожу под своими ладонями.

Отец прочищает горло.

— Что ж, — задумчиво произносит он, — эта молодая женщина кажется весьма толковой.

Диана кивает.

— Пока она работает очень эффективно.

Я заставляю себя снова сосредоточиться на них.

— Да, — говорю я. — Это так.

Отец смотрит, как Харли исчезает в коридоре.

— Держится уверенно.

Он переводит взгляд на меня.

— Где ты ее нашел?

— Вообще-то ее нашел Питер. Еще до выхода на пенсию.

— Да, — вступает Диана. — Она только в этом году окончила университет. Местная.

Отец задумчиво хмыкает.

— Для такой должности необычно.

Я пожимаю плечами.

— Она более чем квалифицирована и получила отличные рекомендации. И от преподавателей Университета Вайоминга, и от генерального управляющего курорта «Гилдед-Краун».

Диана смотрит на меня. В ее выражении что-то мелькает. Она знает. Или по крайней мере что-то подозревает.

— Мисс Шторм предложила несколько новых идей для нашей конференционной программы, — добавляет она. — Но ее предложения по организации мероприятий… довольно амбициозны.

Отец слегка улыбается.

— Амбициозность редко бывает недостатком.

Мы снова идем через вестибюль.

Но я уже совершенно не слушаю. Потому что перед глазами снова и снова встает то, как Харли только что на меня посмотрела. Вежливо. Отстраненно.

Отец продолжает что-то говорить.

— …и если зимой загрузка останется высокой, можно будет подумать о расширении…

— Прошу прощения.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их обдумать.

Все трое останавливаются. Отец приподнимает бровь.

— Что-то случилось?

Я быстро качаю головой.

— Нет. Просто… кое-что забыл в кабинете.

Звучит совершенно неубедительно.

Но отец не цепляется.

— Для человека, который управляет роскошным отелем, — сухо замечает он, — ты сегодня на редкость несобран.

— Извини. Я вас догоню.

Жду, пока они выйдут наружу.

Потом разворачиваюсь и направляюсь в коридор. Только не к своему кабинету. К ее.

Здесь намного тише, чем в вестибюле. Мягкий ковер заглушает шаги.

Дверь Харли приоткрыта.

Подойдя ближе, я замедляюсь.

В щель вижу, как она сидит за столом и листает папку. Полностью погружена в то, что читает.

Я тихо стучу в дверь.

Она поднимает голову, и при виде меня по ее лицу что-то пробегает. Радость? Удивление? Но исчезает так же быстро, как появилось, и Харли вновь надевает деловое выражение.

— Мистер Гаррисон. — Она откладывает папку. — Чем могу помочь?

Мистер Гаррисон.

Господи. Теперь я ненавижу, как это звучит из ее уст.

Я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Ее взгляд следует за моим движением. Воздух между нами тут же меняется.

— Когда мы одни, можешь так меня не называть.

Она аккуратно складывает руки на столе.

— Нет, должна, — спокойно отвечает она.

Между нами растягивается молчание. Мы просто смотрим друг на друга. Мне хочется сказать тысячу вещей. И, скорее всего, ни одну из них говорить не стоит.

Харли снова берет папку и встает. Обходит стол и идет к двери. Я загораживаю ей путь.

— Я правда опаздываю на встречу, — говорит она, не глядя мне в глаза.

Снова тишина.

Господи, как же неловко.

Потому что правда висит между нами, словно заряженный пистолет. То, что произошло между нами, ничего не изменило. Я выпрямляюсь.

— Насчет той ночи…

Она слегка вскидывает подбородок.

— Тебе не нужно ничего говорить.

Я хмурюсь.

— Думаю, нужно.

Она качает головой.

— Нет. Не нужно. — Ее взгляд на мгновение встречается с моим. — Мы оба знаем, что это было.

— И что же?

Она медлит.

А потом тихо отвечает:

— Безрассудная ошибка. Которая больше не повторится.

Она дает мне возможность отступить.

Я киваю.

— Хорошо.

Потому что она права. Она работает на меня. И этот факт никуда волшебным образом не исчезнет.

Я отхожу в сторону, освобождая ей дорогу.

— Между нами все нормально? — спрашиваю я.

Ее лицо едва заметно меняется. Будто она не ожидала, что я соглашусь. Потом Харли улыбается, и напряжение в ее позе уходит.

— Да, все нормально, — говорит она. — Сегодня ведь в любом случае должно было быть немного неловко, правда?

Она смеется. По-настоящему. И снова взмахивает папкой.

— Мне правда пора.

Это мой знак.

Я киваю.

— Конечно.

Она открывает дверь, и я выхожу следом в коридор. Расстояние между нами мгновенно возвращается на место.

Начальник. Подчиненная. Границы снова проведены там, где им и положено быть.

Я возвращаюсь в вестибюль и выхожу через парадные двери, где меня ждут родители и Диана.

Отец поднимает на меня взгляд.

— Нашел то, что искал?

Я киваю.

— Да.

Он хлопает меня по спине, и мы направляемся к ожидающей машине.

Солнце уже начинает садиться, когда я выезжаю со стоянки «Беликура». Мама сидит рядом на пассажирском сиденье.

Отец едва успел закончить телефонный разговор, как объявил, что ужинает с одним из спонсоров своей предвыборной кампании.

Кажется, тот владеет половиной какой-то девелоперской компании в Джексон-Хоул и хочет обсудить «будущие возможности».

Что в переводе означает: Бэррон Гаррисон будет где-нибудь есть лобстера, пить дорогой виски и говорить о двух своих любимых вещах — деньгах и политике.

Мама вежливо улыбнулась.

А потом, едва он вышел из комнаты, повернулась ко мне.

— Отвезешь меня к дедушке?

И вот мы едем.

У нее на коленях теплый пакет с едой навынос: жареная курица, картофельное пюре, стручковая фасоль и контейнер с подливкой, от запаха которой у нас с мамой слюнки текут, а для деда это обычный ужин.

Свет фар скользит по темнеющей дороге, пока «Беликур» остается позади.

Чем дальше мы уезжаем, тем тише становится вокруг.

По обе стороны дороги тянутся поля.

Мама смотрит в окно на проплывающий пейзаж.

— Я не была здесь много лет, — тихо говорит она. — С тех пор как умерла твоя бабушка.

В ее голосе слышится та самая тихая печаль, которую я помню с тех времен.

Я бросаю на нее взгляд.

— Здесь спокойно.

Она едва заметно улыбается.

Смерть бабушки обрушилась на нашу семью как лавина.

После нее «Силвер-Спур» уже никогда не был прежним.

Как и Джосайя. Как и моя мать.

Примерно через десять минут впереди появляется ранчо. Я проезжаю через ворота и сворачиваю на гравийную подъездную дорогу к дому. В сгущающихся сумерках тепло светится лампа на крыльце.

Пикап деда стоит на привычном месте у амбара. Он не ездил на нем уже много лет, но раз в неделю я завожу двигатель, чтобы машина оставалась на ходу.

— Дом, милый дом, — бормочет мама. — Я и забыла, какой он большой.

Я паркуюсь возле крыльца.

Едва мы входим в дом, из гостиной раздается голос деда:

— Это ты, Портер?

— Ага, я, старик. И я привез тебе сюрприз.

Я иду следом за мамой в гостиную.

Джосайя сидит на своем обычном месте. Седые волосы торчат на затылке так, будто он опять задремал в кресле.

Его взгляд падает на маму.

На долю секунды он просто смотрит.

А потом его лицо озаряется так, будто наступило Четвертое июля.

— Ну ни хрена себе.

— Привет, папа.

Мама едва успевает произнести эти слова, как он уже поднимается.

И заключает ее в такие крепкие объятия, что она пищит.

— Полегче. — Она задыхается от смеха. — Ты мне ребро сломаешь.

Джосайя ее совершенно игнорирует и сжимает еще крепче.

— Ты только посмотри на себя, — хрипло говорит он. — Все еще самая красивая девочка на всем белом свете.

— Я по тебе скучала, — выдавливает она.

— Еще бы, — отвечает он.

Наконец отпускает ее и отступает, позволяя снова нормально дышать.

Я прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю за ними.

Просто отец и его маленькая девочка.

Наконец дед переводит взгляд на меня.

— И по тебе скучал, парень.

Он тяжело хлопает меня по плечу.

— Ужин привез, — говорю я, поднимая пакет.

— Хорошо. Мне уже надоели эти чертовы ужины из микроволновки.

Я ставлю еду на журнальный столик и достаю складные столики для еды.

В доме пахнет старым деревом, кофе и чем-то едва уловимо сладким, что я никак не могу определить.

Мама останавливается в дверях столовой.

Медленно оглядывает комнату.

Кровать.

Комод.

Старые шторы, которые бабушка сшила много лет назад.

— Мы переселили дедушку сюда, — объясняю я. — После операции ему будет проще.

— Логично, — тихо отвечает она.

Джосайя фыркает.

— Ничего подобного. Просто вот этот не отстал бы, пока я не согласился.

Мы устраиваемся в гостиной и раскладываем еду по столикам.

Через несколько минут все трое уже вовсю уплетаем сытный домашний ужин.

Дед ест так, будто нормальной еды не видел несколько дней.

Вполне возможно, так и есть.

— Ну что, — спрашиваю я между кусками, — сантехник вчера приезжал?

Джосайя медленно жует и кивает.

— Приезжали.

— И?

— Заменили трубы на кухне и в прачечной.

Я тихо присвистываю.

— Это больше, чем я ожидал.

— Я тоже. — Он пожимает плечами. — Оказалось, старые почти насквозь проржавели.

— Долго возились?

— Почти весь день.

Я киваю.

— Зато теперь все сделано.

— Влетело в копеечку.

— Счет пришлют мне.

Джосайя машет в мою сторону вилкой.

— Все равно грабеж средь бела дня, — ворчит он.

Мы продолжаем есть.

Мама молча слушает, пока мы обсуждаем ремонт и дела ранчо, которыми она не занималась уже очень давно.

Через некоторое время тарелки почти пустеют.

Джосайя откидывается в кресле и похлопывает себя по животу.

— Ну что, — говорит он, — у кого-нибудь осталось место для кусочка пирога?

Я моргаю.

— Где ты, черт возьми, взял пирог?

Я точно знаю, что Марта ему ничего такого не покупала. Она каждый день проверяет у него сахар.

Усы деда едва заметно дергаются.

— У меня их два.

— Два?

— Та симпатичная молодая девушка, которую ты привозил на днях, снова приехала в воскресенье.

Вилка застывает у меня на полпути ко рту.

— Харли?

— Она самая. — Дед ухмыляется. — Спросила, не буду ли я против, если она соберет немного черемухи с деревьев перед домом.

Мои брови ползут вверх.

— Ягоды поспели, собирать уже пора было, — продолжает он. — Вот я и сказал, пусть берет сколько хочет.

Я медленно откидываюсь назад.

— И?

— А вчера она приехала с двумя пирогами, которые они испекли вместе с бабушкой.

Мама тут же оживляется.

— Пирог с черемухой?

Он переводит взгляд на нее.

— Ага. Любимый пирог твоей матери.

— Как мило.

Джосайя кивает.

— Она сварила нам кофе, и мы съели по кусочку на крыльце, прежде чем она уехала.

Я смотрю на него.

— Ты хочешь сказать, Харли сама приехала сюда… испекла тебе пирог… а потом сидела с тобой на крыльце и пила кофе?

— Именно это я тебе и говорю.

Мама смотрит на меня.

— Кто такая Харли?

Я еще не успеваю открыть рот, как отвечает Джосайя.

— Работает с Портером в отеле.

Я тихо вздыхаю.

Мамин взгляд становится внимательнее.

— Ты про ту молодую женщину, с которой мы познакомились сегодня утром?

Я киваю.

— Да. Мисс Шторм.

Она слегка склоняет голову набок.

— Любопытно.

Джосайя усмехается. Я бросаю на него предупреждающий взгляд, но он полностью его игнорирует.

— Парень привозил ее сюда на днях, познакомиться со мной.

— Ее должны были забрать, но опаздывали, и я предложил подвезти ее домой, — объясняю маме. — А деду я вез ужин, поэтому мы заехали сюда по дороге. Ее дом недалеко отсюда.

Мама смотрит на меня тем самым взглядом. На который способны только матери. Тем, что говорит: я прекрасно понимаю, что с тобой происходит, даже если ты сам себе еще в этом не признался.

— А мне сегодня утром показалось, что между вами что-то есть, — как бы между прочим замечает она.

— Ничего нет. Она работает на меня. И только.

Ответ вылетает быстрее, чем я рассчитывал.

Джосайя так громко фыркает, что едва не давится.

— Брехня.

— Уверяю вас, ничего между нами не происходит.

— А если не происходит, то зря. Будь я лет на шестьдесят моложе, — продолжает он, тыча в меня вилкой, — уж я бы точно за этой девчонкой приударил.

Мама тихо смеется.

— Она мне понравилась.

— Умная как черт, — соглашается Джосайя. — И с характером. Сейчас такое сочетание редко встретишь.

Я потираю лоб.

— Вы двое придумываете то, чего нет.

— Да ну? — спрашивает дед.

— Да.

Он долго смотрит на меня. А потом качает головой.

— Парень, — произносит он, — ты дурак.

— Спасибо.

— Я серьезно. — Он подается вперед. — Не стоит тратить молодость на то, чтобы гоняться за показателями продаж и прибылью. Поверь мне, все это исчезнет в один миг. Возраст всех уравнивает. Он быстро сбивает спесь. В какой-то момент понимаешь, что все те годы, когда ты старался быть самым сильным, самым красивым и самым богатым, прошли впустую, потому что в итоге ничего из этого не имеет значения. Если Бог даст, все мы закончим слабыми и морщинистыми, зато с целым богатством воспоминаний и любви. Вот в чем настоящая суть жизни.

Он выразительно смотрит на меня.

— Эта девчонка проехала весь этот путь только ради того, чтобы привезти старику пирог. Такую надо держать возле себя.

— Это действительно многое о ней говорит, — соглашается мама.

— А ты знал, что она ездит на «Шевроле» пятьдесят второго года?

— Да, с Блу-Бесси я уже знаком, — говорю я.

Улыбка деда становится еще шире.

— Вот это чертовски крутая машина. Сейчас таких уже не делают, — говорит он. — Мы даже прокатились по двору.

Я резко вскидываю голову.

— Что вы сделали?

Джосайя посмеивается.

— На пикапе покатались. Перед тем как Харли уехала.

Я смотрю на него во все глаза.

— Она возила тебя по ранчо?

— Еще как. Мы даже покрутили пятаки на подъездной дороге.

Мама хихикает.

Я сижу, лишившись дара речи.

Джосайя указывает вилкой на маму и кивает.

— Весело было до чертиков.

Я недоверчиво качаю головой.

— Не могу поверить, что она тебя на это уговорила.

— А ей и не пришлось. Просто спросила. — Он самодовольно откидывается назад. — В этой девчонке огонь есть.

Да. Еще какой.

Мама внимательно изучает мое лицо.

— И ты точно уверен, что между вами ничего нет?

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Абсолютно.

И в тот же миг перед глазами вспыхивает Харли, спящая в моих объятиях.

Ее волосы, рассыпавшиеся по моей груди.

Тепло ее кожи под моими ладонями.

Джосайя следит за моим лицом.

А потом ухмыляется так, будто только что получил подтверждение своим догадкам.

— Чертов дурак, — снова бормочет он.

Я вздыхаю.

— Может, просто съедим пирог?

— Конечно.

Он с трудом поднимается из кресла и идет на кухню.

Через минуту возвращается с пирогом и ножом.

Сквозь плетеную корочку проглядывает темно-фиолетовая начинка.

— Красавец, правда? — гордо объявляет он.

Мама складывает ладони вместе.

— Ох ты.

Он отрезает три куска и раскладывает их по нашим опустевшим тарелкам.

Первый кусок мы пробуем одновременно.

И клянусь, это, возможно, лучший чертов пирог, который я ел в своей жизни.

Джосайя снова направляет на меня вилку.

— Женись на этой девчонке.

Я давлюсь пирогом.

Мама разражается смехом.

— Папа!

— А что? Девчонка печет отменные пироги.

— Не уверен, что умение печь пироги — самый весомый аргумент в пользу женитьбы, — отвечаю я.

Он смотрит на меня и ухмыляется.

— Не самый. Но приятный бонус.

Я откусываю еще кусочек, и, пока рассыпчатая маслянистая корочка тает во рту, приходится признать: в этом он не ошибается.

Мягкий свет экрана телефона падает на стол, когда я смотрю на время — 11:58.

Словно по сигналу, в животе урчит, напоминая, что сегодня я съела только половину маффина и выпила две чашки кофе.

— Ладно, ладно, — бормочу себе под нос. — Значит, обед.

Я закрываю ноутбук и беру сумку. Бросаю взгляд на настольный календарь. Такое ощущение, будто на него напали с красным маркером. Всю неделю я по уши в делах. Встреча за встречей. Видеозвонок за видеозвонком.

Но сейчас мне нужна еда.

Я встаю, вытягиваю руки над головой, пока в спине не раздается хруст, затем беру телефон и выхожу в коридор.

В «Беликуре» кипит обычная полуденная жизнь. Сотрудники деловито снуют туда-сюда.

Я прохожу через дверь в конце коридора и направляюсь через вестибюль к лифту, уже представляя себе бургер и, может быть, одно из тех огромных печений с шоколадной крошкой из «Саммит-Гриль» наверху.

Я прохожу примерно половину пути, когда кто-то окликает меня.

— Мисс Шторм.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Отец Портера — Бэррон Гаррисон — идет ко мне со стороны парадной лестницы.

Он выглядит в точности как во вторник, когда мы познакомились.

Безупречно собранный.

Строгий темно-синий костюм, серебристые волосы аккуратно зачесаны назад, уверенная, размеренная походка человека, который всю жизнь входит в помещение и тут же берет все под контроль.

Это тот же самый костюм? Или у него их несколько одинаковых?

— Мистер Гаррисон, — вежливо здороваюсь я.

Он тепло улыбается.

— Я как раз собирался зайти к вам в кабинет.

— Ко мне?

Он кивает.

— Да. Я не вовремя?

— Нет, — отвечаю я с легким смешком. — Просто иду обедать.

— Тогда идеальный момент. Я задержу вас всего на минуту.

Он непринужденно засовывает руки в карманы.

— Вчера за ужином Портер рассказал мне кое-что интересное.

— Правда?

— Сказал, что именно ваша семья сотрудничает с Брайсом Рейнтри.

Я немного расслабляюсь.

— Да, сэр. Ранчо «Уайлдхейвен Шторм» и Брайс — партнеры по Академии родео Рейнтри — Шторм.

В его глазах вспыхивает узнавание.

— А-а. — Он задумчиво кивает. — Мисс Шторм. Теперь понятно.

Ладно.

— Брайс пригласил меня на торжественное открытие через две недели.

Мои брови слегка приподнимаются.

— Это замечательно.

— Буду рад познакомиться с вашей семьей.

На его лице появляется теплая улыбка.

— Они тоже будут рады познакомиться с вами, мистер Гаррисон.

Он усмехается.

— Мир и правда тесен.

— Это точно.

Еще несколько месяцев назад я была просто студенткой.

А теперь работаю на семью Гаррисон в роскошном отеле и общаюсь с сенатором.

У жизни своеобразное чувство юмора.

— Что ж, — говорит он после короткой паузы, — не буду задерживать вас перед обедом.

— Спасибо.

— И, мисс Шторм?

— Да?

— Думаю, у вас большое будущее в «Беликуре».

Щеки слегка теплеют.

— Для меня много значит это слышать, сэр.

Он коротко кивает и направляется через Большой зал к бару.

Я медленно выдыхаю.

Мужчины Гаррисон умеют превратить любой разговор в рабочую беседу, даже когда ведут себя исключительно любезно.

Я снова иду к лифтам.

И ровно в тот момент, когда подхожу к ним, двери раздвигаются.

Внутри стоит Каллиопа.

Ее упругие кудри кое-как собраны на макушке, а глаза весело поблескивают.

— Ну надо же, кто тут у нас, — говорит она. — Обеденный перерыв?

Я киваю.

— В «Саммит-Гриль»?

— Ты читаешь мои мысли.

Я захожу внутрь, и она нажимает кнопку четвертого этажа.

Двери закрываются.

— Ну? — тут же спрашивает она. — Что-нибудь нашла в библиотеке?

Во мне снова вспыхивает азарт.

— Да.

— И?

Я прислоняюсь к стене лифта.

— Не так много, — признаюсь я. — Но кое-что интересное все-таки нашлось.

Ее глаза расширяются.

— Рассказывай.

Я понижаю голос, хотя в лифте, кроме нас, никого нет.

— О самом происшествии с Леди в красном почти никаких документов не сохранилось.

— Не удивлена.

— Но, — продолжаю я, — я нашла статью о молодой женщине, которая пропала из приюта для девушек по другую сторону гор.

Брови Каллиопы взлетают вверх.

— Когда?

— Примерно тогда же, когда, по словам очевидцев, здесь все произошло. В декабре 1936 года.

Лифт с тихим гулом поднимается выше.

— Не может быть простым совпадением, — говорит она.

— Вот и я так подумала.

— И она просто растворилась в воздухе?

— Вот тут и начинается самое странное.

Лифт тихо звякает, проезжая очередной этаж.

— Через несколько недель, — говорю я, — в газете появилась информация, что ее якобы видели в Калифорнии.

Каллиопа хмурится.

— Значит, не умерла?

— Если верить газете, нет. Жива и здорова.

— Ну и облом. Не в смысле, что она осталась жива, а в смысле, что тогда это была не она.

— Не знаю, — говорю я. — Все это кажется… маловероятным.

Я задумчиво скрещиваю руки на груди.

— Как она туда добралась? Откуда взяла деньги? Если она жила в приюте для девушек с проблемным поведением, откуда у нее вообще взялись средства, чтобы внезапно начать новую жизнь так далеко отсюда?

— Хм-м, — протягивает Каллиопа.

— И поехал ли с ней кто-нибудь?

— Слишком много вопросов.

Двери лифта открываются на четвертом этаже, где находится «Саммит-Гриль» с видом на внутренний двор.

Но ни одна из нас пока не выходит.

Каллиопа прислоняется к стене рядом со мной.

— Ладно, — говорит она, драматично понижая голос. — Понимаю, к чему ты клонишь. Что-то здесь не сходится.

— Вот именно. Слишком подозрительно. Слишком удобная история.

— Кстати о подозрительных происшествиях, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Что?

Она расплывается в улыбке.

— Тебе понравится. Сегодня утром один гость попросил переселить его из номера пятьсот двадцать два.

— Из номера пятьсот двадцать два?

— Из того самого.

— Что случилось?

— Он вообще хотел переселиться из старого корпуса. В итоге его бесплатно перевели в башню «Альпайн», еще и повысив категорию номера.

Мое любопытство тут же просыпается.

— А почему он захотел переехать?

Улыбка Каллиопы становится шире.

— Клянется, что свет всю ночь мигал.

За много лет на этот номер жаловались по той же причине не раз. Хотя ни один электрик так и не смог понять, в чем дело.

— А еще кто-то всю ночь шептал его имя.

У меня отвисает челюсть.

— Шутишь.

— Нисколько.

— Он, наверное, до смерти перепугался.

— Еще как.

— Кто-нибудь еще что-нибудь слышал?

— Нет.

— Это либо очень жутко, — говорю я.

— Либо накануне он перебрал на вечеринке по случаю открытия корпоративной конференции, — заканчивает она за меня.

Я смеюсь.

— Скорее всего, и то и другое.

Но по спине все равно пробегает знакомая волна любопытства.

Потому что если есть хотя бы крошечный шанс, что в этом номере действительно происходит что-то странное, я хочу знать.

Двери лифта начинают закрываться, и я быстро выставляю руку, не давая им сомкнуться.

— Подожди.

Каллиопа склоняет голову набок.

— Что?

— Во сколько ты сегодня заканчиваешь?

Она подозрительно щурится.

— А что?

Я медленно улыбаюсь.

— Как насчет небольшой разведки по части привидений?

Ее лицо мгновенно озаряется.

— О боже, да!

— После темноты можем заглянуть в номер пятьсот двадцать два. А потом проверить старую аварийную лестницу. Вдруг найдем какие-нибудь следы тех тайных проходов.

Каллиопа едва не подпрыгивает от восторга.

— Я заканчиваю в семь.

— Я ухожу в четыре, но могу вернуться, — говорю я, выходя из лифта.

Она радостно взвизгивает.

— Возьми фонарики. И, может, шалфей.

Я показываю ей большой палец.

Двери лифта наконец закрываются, и я продолжаю идти.

В животе громко урчит.

— Ладно, — говорю я себе.

Пора подкрепиться. Для охоты на привидений нужны силы.

Я выхожу из лифта и оказываюсь в полной тишине.

Скрытые двери за моей спиной с тихим механическим шорохом смыкаются, снова пряча нишу за аварийной лестницей, словно ее здесь никогда и не было. Никто из тех, кто ходит по этим коридорам, даже не догадается, что в этом узком закутке есть лифт.

Именно так его и задумал мой прапрадед.

Тайный путь через собственный отель, чтобы он мог видеть все.

Оставаясь незамеченным.

Я поправляю манжету рубашки и оглядываю коридор пятого этажа старого корпуса. Свет приглушен, и единственный звук — едва слышный гул Коттонвуд-Корт этажами ниже.

Я иду по узорчатому ковру. Длинный элегантный коридор тянется в обе стороны; вдоль стен выстроились двери из темного ореха, а латунные номера поблескивают в свете бра.

Прошлой ночью поступила еще одна жалоба. Очередная нелепая история с пятого этажа.

Всегда пятый этаж.

Сейчас большинство гостей внизу. Кто-то пьет коктейли в лаунже. У кого-то забронирован столик на ужин. А значит, я могу проверить номер без любопытных свидетелей.

Смотрю на часы. Восемь вечера. День выдался долгим. Я заворачиваю за угол и тут слышу. Хихиканье. Тихое. Приглушенное. Доносится с конца коридора.

Любопытно.

Согласно нашей системе бронирования, сегодня в этой части этажа никто не живет.

Я бесшумно двигаюсь по коридору. Толстый ковер почти полностью глушит мои шаги. Снова раздается смех — два голоса, а может, и больше.

Женский шепот.

Я заворачиваю за следующий угол как раз в тот момент, когда открывается дверь номера пятьсот двадцать два.

Из него выскальзывают три фигуры.

Каллиопа. Мабри. И Харли.

Сначала они меня не замечают. Слишком заняты тем, что перешептываются и смеются, словно сообщницы, только что провернувшие какое-то ограбление.

В глазах Каллиопы пляшут озорные искры.

Харли… Мой взгляд задерживается на ней дольше, чем следовало бы. Она одета совсем не так, как днем, когда мы случайно встретились. Сейчас на ней облегающие джинсы и приталенная кофта с длинными рукавами, мягко обрисовывающая фигуру. Длинные светлые волосы свободно рассыпаны по плечам.

Я снова смотрю на часы.

Что именно они делают в гостевом номере в такое время?

Любопытство усиливается. Вместе с подозрением.

Я бесшумно делаю несколько шагов вперед и прочищаю горло.

Все трое резко оборачиваются. Смех обрывается. Глаза распахиваются. Каллиопа замирает, как кошка, которую поймали за кражей еды. У Харли такой вид, словно на нее внезапно направили прожектор.

Вот ради таких моментов и стоит иметь возможность подкрадываться к людям, будто я материализовался из воздуха.

Главное преимущество тайного лифта. Никто никогда не знает, где и как я появлюсь. И их реакция неизменно бесценна.

Мне приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Я небрежно засовываю руки в карманы.

— Что вы трое здесь делаете?

Мой взгляд нарочито перемещается с их ошарашенных лиц на закрытую дверь номера пятьсот двадцать два. И обратно.

— Да ничего, — торопливо отвечает Харли. Ее голос подскакивает чуть ли не на пол-октавы. — Мы просто…

Она замолкает.

Я приподнимаю бровь.

— Просто…

Каллиопа тут же выпрямляется.

— Это я.

Я перевожу взгляд на нее.

Она с преувеличенной уверенностью тычет большим пальцем себе в грудь.

— Один гость пожаловался мне, что у него в номере мерцает свет.

Рядом с ней щеки Мабри заливает румянец.

— Поэтому я рассказала мисс Шторм, — заканчивает Каллиопа.

Харли поджимает губы и нервно проводит ими друг о друга.

Я слегка прислоняюсь к стене.

— Вот как?

Харли быстро кивает.

— Да. Именно так.

Она неопределенно машет рукой в сторону двери.

— Я попросила показать, о каком номере речь, и сказала, что сама все проверю.

Я внимательно смотрю ей в лицо.

Врет она отвратительно. Потому что я совершенно точно знаю: они лгут. И от этого все становится только интереснее.

Я перевожу взгляд на Мабри.

— А ты?

— Эм… я принесла им ключ, — робко отвечает она.

Я снова смотрю на Каллиопу.

— И почему же, — медленно спрашиваю я, — ты рассказала об этом мисс Шторм, а не сотрудникам технической службы?

Каллиопа моргает.

— Эм…

Она косится на Харли.

Глаза Харли на мгновение расширяются.

— Потому что… — медленно начинает Каллиопа.

Снова пауза.

Харли едва заметно кивает ей, подбадривая. У Каллиопы в голове явно пусто.

— Потому что я уже заходила в лифт, — выпаливает за нее Харли.

Каллиопа решительно кивает, будто это объяснение абсолютно логично.

— Поэтому не было смысла звать техническую службу, — продолжает Харли.

Я намеренно затягиваю молчание. Потом опускаю взгляд на ее одежду. Она тут же следит за моим взглядом.

— А… да, — выпаливает она. — Вообще-то мой рабочий день уже закончился. Но я забыла сумочку в кабинете.

Теперь слова несутся одно за другим.

— Поэтому заехала за ней по дороге на встречу с друзьями в «Пьяной корове».

Она неловко показывает на себя.

— Вот почему я в обычной одежде.

«Пьяная корова».

Одно лишь упоминание этого бара моментально рисует в голове вполне определенные картины.

Я слегка склоняю голову.

— Твой кабинет на первом этаже. Зачем тебе понадобился лифт?

Она открывает рот.

Закрывает.

Потом снова открывает.

— Я… эм…

Она прикусывает уголок губ.

И я наблюдаю за этим маленьким нервным жестом с куда большим интересом, чем следовало бы.

— Эм… она была не в кабинете.

Харли неопределенно указывает куда-то по коридору.

— Сумочка, я имею в виду.

Еще одна пауза.

— А потом я вспомнила, что, наверное, оставила ее в конференц-зале после совещания отдела гостеприимства.

Чем дальше, тем быстрее она говорит, сочиняя историю прямо на ходу.

— Поэтому решила подняться и посмотреть, не там ли она.

Я медленно складываю руки на груди.

Рядом с ней Каллиопа энергично кивает.

— Да. Именно так. Вот тогда-то я ее и перехватила.

Словно этим вопрос окончательно закрыт.

Я опускаю взгляд на свои туфли, стараясь не рассмеяться.

— Вот как?

— Да, — быстро отвечают Харли и Каллиопа одновременно.

Мабри лишь кивает, как болванчик.

В коридоре повисает тишина.

— Ну?

Харли моргает.

— Ну?

Я киваю в сторону двери.

— Свет.

Ее плечи заметно расслабляются.

— А.

Она небрежно машет рукой в сторону номера.

— У меня все работало нормально.

Снова эта быстрая улыбка.

— В общем… — она раз хлопает в ладоши, — проблема решена.

Ее взгляд мечется к лифту в конце коридора.

— Я тогда спущусь и поеду к друзьям.

Она резко разворачивается и идет прочь.

Остальные две торопливо семенят за ней.

Я смотрю им вслед пару секунд.

А потом окликаю:

— Вы ничего не забыли?

Они останавливаются.

Харли оглядывается через плечо. Волосы мягко взлетают от движения.

— Забыли?

Я слегка киваю.

— Твою сумочку.

Ее глаза снова расширяются.

— А, точно. Сумочка.

Еще одна быстрая улыбка.

— Спасибо. Обязательно загляну в конференц-зал.

Голос у нее звенит весельем и беззаботностью — именно так обычно говорят люди, которые отчаянно стараются не выглядеть подозрительно.

Мабри уставилась в пол, будто мечтает провалиться сквозь ковер.

Харли слегка вскидывает подбородок.

— До завтра, мистер Гаррисон.

Я удерживаю ее взгляд чуть дольше, чем необходимо.

Она увидит меня уже сегодня.

— До завтра, мисс Шторм.

Она быстро кивает и снова отворачивается.

Я смотрю им вслед.

Бедра Харли естественно покачиваются при каждом шаге.

Эти джинсы надо запретить законом.

Двери лифта раздвигаются.

Они заходят внутрь.

За миг до того, как двери закрываются, из лифта высовывается голова Каллиопы, и она оглядывается на меня.

В ее выражении пополам смешались чувство вины и восторг.

Будто она только что провернула что-то запрещенное и осталась безнаказанной.

Потом она машет мне рукой, и двери смыкаются.

В коридоре снова становится тихо.

Я смотрю на дверь номера пятьсот двадцать два.

Этот гребаный номер.

Надо было давно его замуровать и закрасить стену так, словно его никогда здесь не было.

Я разворачиваюсь и иду обратно к аварийной лестнице, доставая из кармана ключ от своего лифта.

Двери лифта с тихим звоном разъезжаются, и я вместе с Каллиопой и Мабри выхожу на отполированный мрамор главного этажа «Беликура».

— Ну что ж, — вздыхает Каллиопа, заправляя за ухо жесткий завиток, — как-то все слишком скучно закончилось.

— Ты называешь это скучно? — взвизгивает Мабри.

Каллиопа пожимает плечами.

— Я даже святой водой не успела воспользоваться.

— Мистер Гаррисон мог нас уволить, — шепотом почти кричит Мабри. — И все еще может.

Я тихо смеюсь, хотя после всей этой истории нервы у меня до сих пор слегка шалят. Наша ночная охота на привидение официально провалилась.

И, конечно же, благодаря Портеру.

— Никого не уволят, — говорю я, провожая их к главным дверям отеля. — Обещаю.

Если понадобится, буду валяться у него в ногах.

— Спокойной ночи, дамы. Простите, что вся операция оказалась провальной.

— Спокойной ночи, мисс Шторм, — с озорной улыбкой отвечает Каллиопа. — В следующий раз мы ее поймаем.

Мабри машет мне пальцами.

— Сладких снов.

Я разворачиваюсь и тороплюсь к своему кабинету за пальто и сумочкой. Если выйду прямо сейчас, еще успею в «Пьяную корову».

Пора немного выпустить пар.

Я ныряю в темный коридор, ведущий к кабинетам руководства, и уже достаю из кармана телефон, чтобы написать Кейбу, что еду.

В коридоре полумрак — на ночь освещение приглушают.

Я подхожу к двери своего кабинета. И вдруг из темноты вылетает рука и хватает меня за плечо.

Я вскрикиваю.

Не успеваю даже вдохнуть, как другая ладонь зажимает мне рот.

Сердце едва не выпрыгивает из груди.

— Какого… — Я резко дергаюсь, меня захлестывает паника.

И тут поднимаю глаза.

Портер.

Его широкая фигура нависает надо мной. Ладонь все еще плотно закрывает мне рот, а потемневшие глаза не отрываются от моих в тусклом свете коридора.

Мой мозг просто отключается.

— Ммф!

Он медленно убирает руку.

Я судорожно вдыхаю.

— Какого хрена?!

Да откуда он вообще взялся?

Мы только что оставили его наверху.

Он никак не мог спуститься сюда раньше нас.

Никак.

— Ты меня до смерти напугал! — шиплю я.

Он молчит.

Ни слова.

Вместо ответа его пальцы крепче сжимаются на моей руке, и он разворачивается и идет вперед.

Утаскивая меня с собой.

— Портер, — возмущаюсь я, спотыкаясь, чтобы поспевать за ним, — что ты делаешь?

Он ведет — нет, конвоирует — меня обратно через холл.

Мимо стойки регистрации.

Через огромную арку в Большой зал «Беликура», где над головой сверкают люстры, словно звездное небо.

Я понимаю происходящее все меньше.

— Как ты это сделал? — требую я ответа, почти переходя на бег рядом с ним.

По-прежнему ничего.

Он продолжает идти.

Прямиком в бар.

Раздражение вспыхивает еще сильнее.

Он направляет меня к дальнему концу стойки, где под отполированной столешницей стоят два барных стула.

— Садись.

Слово звучит как приказ.

Я смотрю на него. Потом сажусь. Но всем своим видом показываю, насколько мне это не нравится. Он поднимает два пальца, привлекая внимание бармена.

— Два разливных.

Бармен тут же принимается наливать пиво.

Через несколько секунд перед нами стоят запотевшие бокалы.

— Прошу, мистер Гаррисон. Дайте знать, если понадобится что-нибудь еще.

Мистер Гаррисон.

Имя крутится у меня в голове.

Портер вежливо кивает.

— Спасибо.

Бармен отходит обслуживать других гостей.

Как только он оказывается достаточно далеко, я поворачиваюсь к Портеру.

— Какого хрена, Портер? Может, расскажешь, как ты это провернул?

Он переводит на меня взгляд.

Ему не смешно.

Ни капли.

Наоборот.

Глаза темные.

Злые.

— А ты хочешь рассказать мне, чем на самом деле занималась наверху?

Я мгновенно закрываю рот.

Вот.

Черт.

— Я так и думал, — ровно произносит он.

Я фыркаю, хватаю пиво и делаю большой глоток просто для того, чтобы занять рот хоть чем-нибудь.

Он даже не смотрит на меня.

Его взгляд прикован к телевизору над барной стойкой.

Там идет какое-то ночное спортивное шоу.

— Что я говорил тебе насчет этих историй с привидениями? — тихо спрашивает он.

Лучше бы орал.

— Я не…

— Не надо.

Предупреждение обрывает меня раньше, чем я успеваю закончить вранье.

— Ладно, — бормочу я. — Поймал. И что теперь будешь делать? Отшлепаешь меня?

Его взгляд резко встречается с моим.

Всего на секунду.

Но и этого достаточно.

— Не искушай меня, — низко произносит он.

Жар ползет вверх по шее.

А потом он снова смотрит на телевизор, словно между нами только что ничего не произошло.

Пульс странно сбивается.

— Я просто хотела своими глазами посмотреть, правда ли там что-то происходит, — наконец признаюсь я.

Он резко выдыхает.

— Блядь, Харли.

От того, как он произносит мое имя, живот сводит.

Не мисс Шторм.

Харли.

— Ты еще и двух других сотрудниц втянула.

— Это Каллиопа рассказала мне про жалобу, — торопливо возражаю я. — Они сами хотели посмотреть. Я никого не втягивала.

— Ты руководитель, — напряженно говорит он. — Ты, черт возьми, должна подавать пример.

Разочарование в его голосе задевает сильнее злости.

Ударяет прямо в грудь.

Как кулаком.

И вдруг я чувствую себя лет на шесть.

Словно папа поймал меня за какой-то глупостью.

Я отталкиваюсь от барного стула и встаю.

— Да пофиг, — бормочу я. — Я ухожу.

Не успеваю сделать и шага, как под стойкой его рука перехватывает мою.

Я замираю.

Но вместо того чтобы усадить меня обратно силой, он просто переплетает наши пальцы.

Небрежно.

Будто это самое естественное в мире.

Потом поднимает бокал и делает долгий глоток пива.

Не отрывая глаз от телевизора.

Мой мозг окончательно перестает работать.

Наши руки по-прежнему сцеплены под барной стойкой.

Его ладонь теплая. Такая большая, что моя целиком исчезает в ней.

— Мне нужно идти, — тихо говорю я.

Его пальцы чуть сильнее сжимают мою руку.

— Портер, — шепчу я его имя почти умоляюще.

— Не здесь.

Голос у него низкий.

Сдержанный.

— Иди ко мне в кабинет. Я подойду.

И тут же отпускает мою руку, потому что возвращается бармен.

— Что-нибудь еще, мистер Гаррисон?

— Да, — спокойно отвечает Портер. — Еще одно пиво.

Я еще секунду стою на месте.

Потом слезаю со стула и выхожу из бара, оставив почти полный бокал.

Сердце колотится слишком быстро.

Какого хрена сейчас вообще произошло?

Я прохожу мимо стойки регистрации.

Через холл.

По плану я должна забрать пальто.

Сумочку.

Уйти.

Поехать домой.

И забыть весь этот странный вечер.

Но вместо этого…

Ноги сами несут меня к лифту.

Я нажимаю кнопку «B».

Подвал.

Я никогда там не была.

Просто знаю, что его кабинет находится именно там.

Лифт с тихим гулом опускается вниз.

Пульс стучит ему в такт.

Двери разъезжаются, и тихий звон сообщает о моем прибытии.

В подвальном коридоре гораздо тише, чем во всем остальном отеле.

Он длинный.

Темный.

Где-то вдали едва слышно гудит оборудование.

Я иду по коридору, пока не замечаю большую деревянную дверь с латунной табличкой.

Я берусь за ручку.

Заперто.

— Прекрасно, — бормочу я.

Так и знала, что не надо было сюда приходить.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и вдруг дверь распахивается.

Рука вылетает из темноты и хватает меня за запястье.

Я ахнуть не успеваю, как меня затаскивают внутрь.

За спиной с глухим щелчком закрывается дверь.

Я резко оборачиваюсь.

— Какого хрена?! — выкрикиваю я.

Портер стоит прямо передо мной.

И даже не запыхался.

Мозг снова зависает.

— Ты был наверху, — медленно произношу я. — Как ты оказался здесь раньше меня?

Он не отвечает.

— По лестнице спустился?

Нет. Я бы увидела, как он выходит с лестницы.

Уголок его губ дергается.

Я прищуриваюсь.

Кабинет освещает только настольная лампа.

Он гораздо больше, чем я ожидала.

Здесь есть камин.

И бар.

Пиджак Портера висит на спинке кресла.

Он делает шаг ко мне.

Достаточно близко, чтобы я почувствовала легкий аромат его одеколона.

Пульс сбивается.

— Зачем я здесь? — спрашиваю я.

— А зачем ты пришла? — тихо отвечает он вопросом на вопрос.

— Потому что ты велел.

Его губы растягиваются в дьявольской улыбке, и он начинает расстегивать запонки.

— Кажется, ты что-то говорила о том, чтобы тебя отшлепать.

Я обхожу ее по кругу, закатывая рукава рубашки.

Она резко втягивает воздух, не сводя с меня глаз.

— Ты дрожишь, — замечаю я.

Она скрещивает руки на груди.

— Здесь холодно.

Я подхожу к столу, сажусь на край и развожу руки.

— Иди сюда.

Она качает головой.

— Нет, спасибо.

— Иди ко мне, Харли, — повторяю я.

Она опускает руки и неохотно делает шаг в мою сторону.

Как только оказывается достаточно близко, я обхватываю ее за затылок и притягиваю к себе. Втягиваю ее нижнюю губу в рот и слегка прикусываю.

Она ахает, и мой язык скользит внутрь.

Этот поцелуй не похож на все предыдущие.

В нем есть требование.

Присвоение.

Выход всей той сдерживаемой страсти, которая копилась между нами всю неделю.

Харли обнимает меня за плечи, но я перехватываю ее руки и опускаю обратно вдоль тела.

Она недовольно стонет, и я отрываюсь от ее губ.

Отпускаю ее руки и расстегиваю пуговицу на джинсах. Стягиваю их вместе с трусиками до колен, обхватываю ее за талию — и через секунду она уже лежит поперек моих бедер.

— Что ты делаешь? — выдыхает она.

Я провожу ладонью по ее обнаженной ягодице.

— У тебя потрясающая задница.

— Портер, — стонет она.

— Четыре шлепка, — говорю я. — Это твое наказание.

Поднимаю руку и резко опускаю.

Она вздрагивает, когда ладонь с громким хлопком встречается с кожей. Ягодица слегка розовеет, и я нежно растираю это место.

— Один, — бормочу я.

Когда ее дыхание снова выравнивается, я поднимаю руку и шлепаю по второй ягодице.

— Два.

Она глухо стонет, но не просит остановиться.

Наоборот, прижимается грудью к столу рядом с моей ногой, отчего ее задница приподнимается еще выше.

— Три.

Она стонет, когда я глажу ее, смягчая жжение.

— Четыре.

Я скольжу рукой между ее ног.

— Господи, да ты вся мокрая, — говорю я и ввожу в нее палец.

Она лежит неподвижно, как хорошая девочка.

Мои пальцы скользят внутрь и сгибаются, лаская ее мокрую киску.

Под ней я становлюсь до боли твердым. Ее живот прижимается к моим бедрам, пока она извивается.

Я продолжаю двигать пальцами внутри нее, пока она не выгибает спину.

— Портер, пожалуйста, — задыхаясь, просит она.

Я убираю руку, и Харли издает тихий протестующий вскрик.

Обхватив ее за бедра, я переворачиваю ее и ставлю на ноги.

Сам встаю, снимаю туфли и раздеваюсь. Рубашку и брюки бросаю на одно из темно-синих кресел перед столом.

Потом подхватываю ее на руки и иду к двери за моим столом.

Ее глаза удивленно расширяются.

— У тебя есть собственный номер в отеле?

Я сажусь на кровать и ставлю Харли между своих ног.

Снимаю с нее туфли и окончательно стягиваю джинсы.

Она поднимает руки, и я стаскиваю через голову ее кофту.

Потом расстегиваю бюстгальтер.

Харли забирается ко мне на колени и оседлывает меня.

Наши лица оказываются совсем близко.

Я целую ее, а она начинает двигать бедрами, прижимаясь к моему члену.

— Вот так, детка. Бери, что хочешь.

— Я хочу презерватив, — говорит она.

Я достаю упаковку.

Она берет ее у меня, разрывает и, откинувшись назад, раскатывает презерватив по моему члену.

Харли приподнимается, а я направляю головку ко входу.

— Портер, — ахает она, когда мой большой палец скользит по ее клитору.

Она медленно опускается на мой член.

Мучительно медленно.

Ее лоб прижимается к моему.

— Да, да, да, — повторяет она, двигаясь на мне. — Так хорошо.

Я хватаю ее за бедра и резко переворачиваю.

Она оказывается подо мной, ноги сами расходятся в стороны.

Я двигаюсь неспешно, занимаясь с ней любовью.

Осыпаю поцелуями лоб, веки, нос.

Сводя с ума нас обоих.

Она просит быстрее, но я не спешу.

Когда терпеть ей становится совсем невозможно, Харли впивается пальцами мне в поясницу.

— Сильнее, Портер. Я уже почти… Мне нужно сильнее.

Я склоняюсь и прикусываю ее сосок.

— Терпение, детка. Я не хочу торопиться.

Она обхватывает меня ногами за талию и начинает двигать бедрами все быстрее и быстрее.

Наконец я уступаю и начинаю жестко вбиваться в нее, пока мышцы внутри не начинают пульсировать вокруг моего члена.

Она выкрикивает мое имя.

Самый сладкий звук на свете.

Мы лежим обнаженные, и он крепко прижимает меня к своей вспотевшей груди. Наши сердца бьются в одном ритме.

На этот раз уже я пытаюсь понять, как мой вечер закончился здесь.

В скрытом гостиничном номере за кабинетом моего босса.

Я не знаю, что будет дальше. Нам столько всего нужно обсудить, но я не могу подобрать слов.

Кажется, я в него влюбляюсь.

Даже если не могу произнести это вслух, отрицать свои чувства бессмысленно.

Они почти осязаемы, струятся между нами электрическим током. Стоит нам просто пройти мимо друг друга в коридоре — и он снова пробегает между нами.

Его ладонь лениво скользит по моей обнаженной коже.

— Пенни за твои мысли.

— Просто лежу и думаю, как часто ты приводишь сюда девушек.

— Здесь никогда не было ни одной женщины.

— Тогда зачем тебе собственная тайная секс-темница?

Он усмехается.

— Видишь где-нибудь веревки или плетки?

— Они тоже могут быть спрятаны, — парирую я.

— Эту комнату мой прапрадед предусмотрел еще при строительстве отеля. Иногда я ночую здесь, если задерживаюсь на работе или если после вечеринки или мероприятия выпью лишнего и не хочу ехать до Муса.

Хм.

— Значит, никаких тайных свиданий?

— До сегодняшнего вечера — нет.

Я поворачиваюсь на бок и смотрю на него сверху вниз.

— Хочешь узнать что-нибудь еще?

— Что угодно?

Он наматывает один из моих локонов на палец.

— Спрашивай.

— Как ты узнал, что мы сегодня что-то расследуем наверху?

— Никак. Диана рассказала, что гость попросил переселить его в другой номер, и я сам решил все проверить.

— Искал привидение?

Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— Нет. Хотел выяснить, нет ли проблем со светом или проводкой. Привидений не существует.

— Откуда ты знаешь?

Он глубоко вздыхает.

— Девяносто лет назад здесь погибла женщина. Ее звали Белль. Молодая девушка, которая была… особой подругой одного из гостей. В ночь рождественского бала она бросилась с балкона старого корпуса.

— Значит, все правда.

— Эта часть — да. В основном.

— Кто был тем гостем? Почему она прыгнула? И почему «Беликур» все скрыл?

Вопросы сыплются из меня один за другим.

— Потому что гостем был Теодор Гаррисон. Младший брат моего прадеда, мой двоюродный дед. Он баллотировался в губернаторы, и мой прапрадед очень хотел, чтобы в тот год его избрали.

— Ничего себе.

— Судя по всему, во время предвыборной кампании он жил в отеле, а его семья — жена и две дочери — оставались дома в Джексоне.

Он ненадолго замолкает.

— В те времена Фицджеральд был известен тем, что подыскивал женщин для особых гостей.

— Проституток? Фу. Ладно, но это все равно не объясняет, почему она прыгнула.

— Она забеременела и рассказала об этом Теодору в ночь рождественского бала. Он сказал ей, что достал для нее билет. Она приехала, думая, что будет его спутницей, но на самом деле он устроил ее прислуживать гостям. Белль была в отчаянии и рассказала ему о беременности. Теодор заявил, что ребенок не от него, а она отказалась уходить из его номера. Он отправился на бал, а охране велел вывести ее. Когда ее силой вытащили из комнаты, она бросилась с балкона.

— Это был номер пятьсот двадцать два?

— Нет. Понятия не имею, почему именно этот номер стал центром всех историй о привидении.

— А какой?

Он косится на меня и качает головой.

— Не скажешь, да?

— Нет. Номер не имеет значения.

— Он хотя бы на пятом этаже?

— Нет.

Я снова откидываюсь на подушки.

— Еще что-нибудь хочешь узнать?

— Нет, вроде все ясно. Твои прапрадед и двоюродный дед были мудаками.

— Времена были другие. Фицджеральд действительно замял всю историю. Заплатил сотрудникам, полиции и свидетелям. Но он также позаботился о том, чтобы Теодора не избрали губернатором. И пожертвовал крупную сумму дому для девушек, где жила Белль, а ее сестру, которая тоже там находилась, обеспечивал до конца жизни. В том числе полностью оплатил ей образование, вплоть до медицинского факультета.

Значит, пропавшая девушка из приюта и была Леди в красном.

— Правда?

— Правда.

— Наверное, это хоть немного его оправдывает. А под отелем есть тайные ходы? — задаю я следующий вопрос, который не дает мне покоя.

— Под отелем есть тоннели. Но тайными они не были. По ним поставщики доставляли продукты и товары, а почта — корреспонденцию. Фицджеральд не хотел, чтобы доставщики разгуливали по всему отелю.

— Они сохранились?

— Да, но их замуровали несколько десятилетий назад, когда к старому корпусу пристроили новые здания.

— По ним приводили девушек в отель?

— Этого я не знаю. А какая разница?

— Да никакой. Как думаешь, Белль действительно бродит по «Беликуру»?

— Нет. Это фольклор. Те, кто там был, рассказали другим, хотя не должны были. Те — еще кому-то. И с каждым пересказом подробности менялись. Этаж. Номер комнаты. Единственное, что никогда не менялось, — цвет ее платья. Как бесконечная игра в испорченный телефон. И каждый год, особенно перед праздниками, мне приходится отбиваться от наплыва сыщиков из «Скуби-Ду».

Упс.

— А я кто — Скуби-Ду или Шэгги?

Он с улыбкой качает головой.

— Велма? — добавляю я.

Он ухмыляется.

— Ты определенно больше Дафна, чем Велма.

— Фух, слава богу, — выдыхаю я.

Потом прикусываю губу.

— Прости.

— Все нормально, — говорит он, затягивая меня себе на грудь. — По крайней мере, тебя я могу отшлепать.

— М-м-м, — довольно тяну я. — Придется снова дать тебе себя поймать. Мне, кажется, нравится злой босс.

Его взгляд темнеет.

— Он почти такой же сексуальный, как просто Портер.

Он тихо смеется.

Потом замолкает, водя ладонью вверх-вниз по моей спине.

— О чем думаешь? — шепчу я.

— О том, что понятия не имею, что нам делать с нами.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом.

— А есть «мы»?

Он не спешит отвечать, и вопрос повисает между нами.

Пока я жду, сердце так сильно колотится в груди, что я слышу каждый удар.

Портер поднимает руку и осторожно заправляет выбившийся локон мне за ухо.

И только потом говорит:

— Думаю, дальше притворяться, будто никаких «нас» нет, уже бессмысленно. Согласна?

Я медленно киваю.

— И что мы будем делать с этим запретом на отношения между сотрудниками?

— Это легко, — говорит он. — Ты уволена.

Я хватаю подушку и со всей силы луплю его по голове.

— Я серьезно.

Он вырывает подушку у меня из рук и переворачивает меня на спину, накрывая своим телом.

— Мы что-нибудь придумаем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я плавно останавливаю внедорожник вдоль длинного ряда машин, припаркованных у дороги, ведущей на ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Несколько секунд сижу с работающим двигателем и смотрю на раскинувшееся передо мной ранчо.

Я бывал здесь уже несколько раз, но таким его еще не видел.

Сегодня оно меньше всего похоже на действующее конное ранчо и больше — на окружную ярмарку, которую целиком перенесли прямо во двор.

По полям разбросаны белые шатры. На ветру трепещут флаги и растяжки. Ряды складных стульев обращены к наскоро сооруженной сцене возле манежа. Вдоль грунтовой дороги к амбарам тянутся фудтраки и торговые палатки. Мимо носятся дети с воздушными шарами в форме лошадей и быков.

Из динамиков на высоких столбах гремит кантри.

А людей здесь — море.

Такое ощущение, что приехала половина Вайоминга и весь Уайлдхейвен в придачу.

Я глушу двигатель. Отец выбирается первым и тут же оглядывается в поисках телекамер. Этот человек обожает любое появление перед объективами.

— Господи боже, — впечатленно бормочет он. — Они не шутили, когда говорили, что открытие будет с размахом.

Мама выходит следом и поправляет солнечные очки, осматриваясь вокруг.

— Здесь прямо фестиваль какой-то.

Именно так Харли и описывала сегодняшний день. Брайс и Мэтти отдали ей полную свободу действий и выделили приличный бюджет, чтобы она все организовала.

Я обхожу «Эскалейд» и присоединяюсь к родителям. Мы направляемся к главному входу, где возвышается огромная деревянная вывеска: «Академия родео Рейнтри — Шторм».

Ограду украшают красные, белые и синие гирлянды, обрамляя баннер с объявлением о торжественном открытии.

На треногах установлены телекамеры.

Репортеры толпятся у ворот манежа в ожидании интервью.

Глаза отца загораются, словно у ребенка в кондитерской.

— О, это великолепно, — говорит он. — Об этом будет говорить весь штат.

Мама толкает его локтем.

— Постарайся хоть сегодня просто отдохнуть, а не заводить полезные знакомства.

Мама до сих пор не поняла, что заводить полезные знакомства — жать руки и целовать младенцев — для него и есть отдых.

— Ничего не обещаю.

Мы проходим мимо палатки, где продают жареное тесто с сахарной пудрой и печенье «Орео» во фритюре.

У другого торговца на столах разложены кожаные ремни ручной работы и снаряжение для родео.

Мы останавливаемся возле мастера, который делает приспособления для снятия сапог.

— Надо заказать парочку для отеля, — говорит отец, разглядывая работу.

Я делаю индивидуальный заказ и добавляю еще один для дедушки — с оригинальным логотипом ранчо «Силвер-Спур».

Чуть в стороне стоит аттракцион с баком воды, где группа подростков пытается утопить мужчину средних лет, сидящего над резервуаром и не перестающего их подначивать.

Дети гоняются друг за другом верхом на игрушечных лошадках-палках, в огромных ковбойских шляпах из поролона.

Шумно. Суетливо. Все вокруг кипит жизнью.

И при этом здесь по-прежнему безошибочно чувствуется ранчо семьи Шторм.

Первое знакомое лицо я замечаю у ближнего пастбища.

Кейб сидит за рулем ярко-красного трактора, тянущего за собой прицеп, доверху нагруженный прямоугольными тюками сена.

Рядом стоит его отец Бун и помогает малышам забираться в прицеп.

Кейб замечает меня и с улыбкой касается пальцами полей шляпы.

— Портер! — кричит он. — Прокатиться хочешь?

— Может, попозже! — отзываюсь я.

Какая-то бабушка с фотоаппаратом кричит:

— Улыбнитесь для бабули!

И начинает щелкать затвором, пока трактор дергается с места и, громыхая, катит по дорожке.

Мы продолжаем путь к амбарам, где проходят почти все показательные выступления.

Трибуны у манежа уже забиты зрителями.

Внутри Шелби восседает на гнедой кобыле, пока на арене расставляют бочки.

Из динамиков раздается голос ведущего:

— А сейчас наша собственная звезда ранчо «Уайлдхейвен Шторм» — Шелби Шторм! Она покажет будущим ученикам, на что способна бывшая чемпионка.

Ворота распахиваются.

Лошадь срывается с места.

Шелби пригибается к луке седла, и они несутся к первой бочке.

Толпа восторженно ревет, когда кобыла обходит ее настолько близко, что из-под копыт в сторону трибун летят комья земли.

Мама ахает.

— Надо же. Какая она талантливая.

Весь маршрут они проходят за считаные секунды.

Когда Шелби наконец резко осаживает лошадь, трибуны взрываются аплодисментами.

За манежем еще одна толпа собралась возле загонов с быками.

По громкой связи объявляют Акселя и Ройса Траст.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из старших братьев Кейба — судя по всему, Аксель — забирается на огромного быка. Харли рассказывала, что оба сейчас выступают на профессиональных родео, но время от времени будут помогать Брайсу в академии. Рядом стоит мужчина, похожий на него как две капли воды, с намотанной на руку веревкой.

Ворота распахиваются.

Следующие восемь секунд — сплошной хаос.

Бык крутится и взбрыкивает, а Аксель держится на нем так, словно его приклеили.

Толпа ревет.

Едва Аксель покидает загон, на арену выходит Ройс и, раскручивая лассо, демонстрирует зрителям ловлю бычка.

Мама хватает меня за руку.

— Эти люди вообще ничего не боятся.

— Это точно, — соглашаюсь я.

Мы продолжаем идти к главному дому, где возле столов с напитками уже выстроилась длинная очередь.

Эрл и Эвелин Шторм уютно устроились в креслах-качалках на широкой веранде, словно король и королева собственного ранчо.

Перед ними стоит большой деревянный стол, заставленный банками с лимонадом и сладким холодным чаем.

На табличке, нарисованной от руки, написано: «Бесплатно».

Мы поднимаемся по ступенькам.

Первой нас замечает Эвелин.

— Ну здравствуй, Портер, — говорит она. — А это кто с тобой?

Я улыбаюсь.

— Эвелин, Эрл, познакомьтесь: мои родители, Делла и Бэррон Гаррисон.

Мама делает шаг вперед и протягивает руку.

— Очень приятно познакомиться, Эвелин. Я столько о вас слышала.

Эвелин крепко пожимает ей руку.

— Так ты, должно быть, дочка Джосайи.

Мама кивает.

— Да. — Она переводит взгляд на стол с пирогами позади них. — Кстати, я давно хотела вас поблагодарить.

Эвелин склоняет голову набок.

— За что?

— За то, что кормите моего отца, — продолжает мама. — Он рассказал, что после операции вы с вашей подругой Иммой Джин носите ему пироги и запеканки.

Эвелин небрежно отмахивается.

— Они так свою любовь проявляют — кормят людей, — поясняет Эрл.

— Только не забывайте, что у него диабет, — напоминаю я.

Эвелин одаривает меня суровым взглядом.

— Сынок, этому человеку восемьдесят один год, — твердо заявляет она. — Если ему хочется кусок пирога и от этого он счастлив, значит, черт возьми, он должен съесть этот кусок пирога. А за сахаром мы следим.

Ну все. Меня поставили на место.

— Тогда почему я все время должен жевать клетчатку и яичные белки? — спрашивает Альберт, выходя на веранду через сетчатую дверь.

Эвелин тут же поворачивается к нему.

— Потому что ты еще молодой и должен беречь сердце. И потому что я твоя мама и так сказала.

Эрл хмыкает.

— Молодой. Он уже дедушка.

Альберт знакомится с моими родителями.

— Это отец Харли, — добавляю я.

— О, замечательная у тебя дочь. Трудяга, — говорит отец, пожимая Альберту руку.

Альберт расплывается в гордой улыбке.

— Ага. Мне повезло, — соглашается он. — Все мои девочки выросли замечательными. И сегодняшний день стал возможен именно благодаря им.

Эвелин предлагает нам по стакану напитка, но мы оставляем их у стола и спускаемся с веранды.

Мама наклоняется ко мне.

— Я в восторге от этой женщины.

— Как и все.

Мы направляемся к загонам, возле которых собралась еще одна толпа.

Чарли стоит за оградой с микрофоном в руке, а позади нее красуются несколько великолепных лошадей.

Сразу видно — она в своей стихии.

— Вот некоторые из лошадей, с которыми будут работать наши ученики, — объясняет она зрителям.

Она указывает на гладкого вороного коня.

— Это Вейдер. Ему десять лет, он американский квортерхорс и отлично обучен работе с лассо.

Через несколько минут она замечает меня и подмигивает.

Я качаю головой.

Чарли Шторм — ходячий хаос в ковбойских сапогах.

А чуть дальше загона я наконец вижу ту, кого искал.

Харли.

Она сидит верхом на высокой серой лошади во главе небольшой группы всадников, готовящихся отправиться на конную прогулку.

Длинные волосы струятся по ее спине из-под ковбойской шляпы.

Солнце поблескивает на серебряной пряжке ее ремня.

Даже с сорока пяти метров я ощущаю знакомое притяжение в груди.

Мама замечает, куда устремлен мой взгляд.

И понимающе улыбается.

Харли слегка поворачивает лошадь, и наши глаза встречаются через поле.

На короткое мгновение ее губы изгибаются в тайной улыбке, предназначенной только мне.

Затем она трогает лошадь с места и ведет группу к деревьям.

Отец снова оказывается рядом.

— Потрясающее ранчо, — говорит он.

Его слова меня удивляют. Отец никогда не видел особого смысла в сельских землях. Считал, что фермы и ранчо не приносят достаточно прибыли, чтобы оправдать вложенные в них время и деньги. Но есть что-то особенное в том, чтобы работать на земле, которая передается в семье из поколения в поколение. Знакомство с Харли и ее родными помогло мне это понять.

— Я же говорил.

Он кивает.

К двум часам толпа собирается у временной сцены рядом с манежем.

Ряды складных стульев быстро заполняются.

Съемочные группы занимают места.

Отец пробирается поближе к сцене, готовясь к торжественному представлению.

На сцене стоят Мэтти Шторм и Брайс Рейнтри. Между ними натянута ярко-красная лента, привязанная к двум деревянным столбам.

Отец поднимается к ним по ступенькам, пока одна из сотрудниц его команды объявляет о его выходе. Он берет у нее огромные церемониальные ножницы и подходит к микрофону.

Неподалеку стоит Альберт Шторм с несколькими работниками ранчо.

Когда Брайс подходит к микрофону рядом с отцом, толпа стихает.

— Спасибо всем, что пришли сегодня, — начинает Брайс.

Он рассказывает об академии.

О том, что она даст молодым всадникам возможность освоить родео и поможет сохранить его традиции.

Затем вперед выходит Мэтти.

— Это ранчо уже много поколений принадлежит моей семье, — говорит она, и от нахлынувших чувств ее голос дрожит. — И сегодня мы с гордостью открываем наши ворота новому поколению тех, кто мечтает о родео. Здесь мы собираемся учить не только спортивному мастерству, но и уважению к животным, к земле и друг к другу.

По толпе прокатываются аплодисменты.

Следом раздается голос отца.

— Здравствуйте, — говорит он. — Я сенатор Бэррон Гаррисон, и для меня большая честь сегодня представлять руководство великого штата Вайоминг.

Толпа снова аплодирует.

— Не будем больше тянуть. Давайте сделаем это официально.

Он поворачивается к Брайсу.

— Штат Вайоминг и город Уайлдхейвен рады приветствовать вас и официально объявляют академию открытой.

Он передает ножницы Брайсу, и тот вместе с Мэтти поднимает их.

Лента натягивается между ними.

— Три… два… один.

Лезвия смыкаются.

Лента разлетается на две части.

По всему ранчо разносится оглушительный рев.

Академия родео Рейнтри-Шторм официально открыта.

Репортеры устремляются вперед, щелкая фотоаппаратами, пока Мэтти и Брайс пожимают друг другу руки.

К моему удивлению, отец выглядит искренне очарованным.

Он болтает с Альбертом.

Смеется вместе с Буном.

Хвалит ранчо.

Мы с мамой молча переглядываемся.

Потому что такой реакции не ожидал никто из нас.

Надеюсь только, что он искренен и не играет на камеры.

Отец всегда был… разборчив в людях.

Но сейчас семья Шторм и все, что они создали здесь, похоже, действительно его покорили.

И это, черт возьми, очень хорошо.

Потому что завтра утром…

Я сяду с ним поговорить.

И предложу кое-что, от чего в «Беликуре» у многих наверняка полезут брови вверх.

Пересмотреть правила компании, запрещающие отношения между сотрудниками.

Мама уже знает причину.

Она догадалась несколько недель назад. Но мы с Харли изо всех сил старались, чтобы в отеле никто ничего не узнал. Украдкой брошенные взгляды. Мимолетные прикосновения, когда мы проходим друг мимо друга в коридоре. Несколько лишних секунд рядом в лифте.

Не думаю, что кто-то подозревает, что мы больше чем коллеги.

Разве что Диана.

Мисс Фэрчайлд в последнее время удвоила усилия. Она явно считает, что имеет какие-то особые права на мое внимание. Раньше я этого почти не замечал, хотя, наверное, она всегда так себя вела. Просто до сих пор меня это не раздражало. Эта собственническая манера… флирт… со всем этим пора заканчивать.

Так что пришло время перестать скрывать наши отношения с мисс Шторм.

Мама переводит взгляд на тропу, по которой раньше уехала Харли.

А потом снова смотрит на меня.

И едва заметно улыбается.

Отец же пребывает в счастливом неведении.

Он по-прежнему оживленно беседует с Альбертом Штормом и Холландом Ладлоу.

Фотографируется.

Смеется.

И, наблюдая за ним, я вдруг кое-что понимаю.

Возможно, завтрашний разговор пройдет не так бурно, как я боялся.

Потому что где-то там, на тропе, петляющей среди этих холмов, находится мое будущее.

И понимает это мой отец или пока нет…

Однажды эти люди станут моей семьей.

Позднее солнце уже клонится к горизонту над ранчо «Уайлдхейвен Шторм», вытягивая длинные тени по всей территории праздника. Бедра приятно ноют после нескольких часов в седле, а рубашка липнет к спине от пота и жары.

Сегодня был хаос.

Но самый лучший из возможных.

Торжественного открытия Академии родео Рейнтри-Шторм мы ждали уже давно, и сегодня мечта наконец стала реальностью.

Но прямо сейчас я рада, что все постепенно подходит к концу и я заканчиваю последнюю за день конную прогулку.

— Ты видела того оленя? — спрашивает тоненький голосок из седла передо мной.

Я опускаю взгляд на Руби. Дочь Уэйлона. Шлем у нее слегка съехал набок, щеки раскраснелись, а улыбка такая заразительная, что я невольно улыбаюсь в ответ.

— Это был не олень. Это был вапити, — объясняю я. — Наверное, смотрел, как ты скачешь, и думал, что ему тоже пора брать уроки.

Руби сияет так, словно я только что объявила ее лучшей ковбойшей во всем Вайоминге.

Группа следует за мной по последнему отрезку тропы. Мы петляем между тополями, пока впереди наконец не показывается амбар. У коновязи уже ждут несколько работников ранчо, готовые забрать лошадей.

Как только мы останавливаемся, я помогаю Руби перекинуть ногу через седло, и она спрыгивает на землю.

— Это была самая лучшая прогулка на свете! — объявляет она.

— Лучше Шелби этого не слышать, — поддразниваю я.

Ее глаза округляются, и она прижимает палец к губам.

— Тсс. Не говори ей.

Я смеюсь и помогаю снять шлем. Мы относим его в амуничник и вешаем рядом с остальным ее снаряжением.

Остальные всадники благодарят меня, пока работники уводят лошадей, и уже через несколько минут группа растворяется в суете ранчо.

Руби вкладывает свою ладошку в мою.

— Пойдем найдем твоего папу.

Мы выходим из амбара и направляемся к ряду шатров, где музыка звучит громче, а людей пока еще больше.

Хотя толпа уже начинает редеть.

Торговцы сворачивают палатки, а гости рассаживают измученных детей по машинам.

Вдруг Руби резко останавливается.

— Ледяные стаканчики!

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу небольшую стойку под ярким зонтом, где большая машина превращает лед в пушистую стружку.

С заходом солнца температура быстро падает, но кто я такая, чтобы отказывать? Тетя Харли — страшная размазня.

— Ну-у, — протягиваю я, делая вид, будто серьезно раздумываю, — будет невежливо не поддержать торговцев.

Руби расплывается в улыбке и тащит меня к стойке.

Через две минуты она уже держит ярко-красный лед с вишневым сиропом, а у меня в руках — цвета океана.

С голубой малиной.

Пальцы уже липкие: сладкий сироп течет по краю бумажного стаканчика.

Руби откусывает огромный кусок и тут же вздрагивает.

— Мозг замерз!

Я смеюсь.

— Помедленнее, мелкая.

Мы отходим от стойки и оглядываем толпу.

— Твоего папы пока не видно.

Руби театрально прикладывает ладонь ко лбу и осматривается. Будто со своими ста семнадцатью сантиметрами роста способна увидеть хоть что-нибудь, кроме моря коленей.

Мы пробираемся глубже в толпу и почти сразу натыкаемся на Портера.

Он стоит метрах в восемнадцати от нас и разговаривает с кем-то возле пивного шатра. Даже отсюда его легко узнать — высокий, широкоплечий, темные волосы блестят в солнечном свете.

А еще на нем джинсы, белая кофта с пуговицами у ворота, сапоги и ковбойская шляпа.

М-м-м.

Мой мужчина чертовски хорош в костюме, но его ковбойская сторона нравится мне еще больше.

— Пойдем поздороваемся с моим другом Портером.

Руби кивает и берет меня за руку, а я веду ее к нему.

Чем ближе мы подходим, тем быстрее бьется пульс.

Мы прячемся уже несколько недель.

Моменты наедине. Украденные поцелуи. Поздние ночи в его рабочей пещере. Я даже несколько раз оставалась у него ночевать в Мусе.

И сейчас он понятия не имеет, что мы идем прямо к нему.

Он поднимает глаза на середине фразы.

И стоит ему увидеть меня, как все его лицо меняется.

Взгляд теплеет. Уголки губ приподнимаются.

Эта его медленная, сексуальная улыбка каждый чертов раз бьет меня прямо в грудь.

— Привет, — говорит он, делая шаг к нам.

А потом инстинктивно наклоняется, будто собирается меня поцеловать.

И тут я замечаю человека, подходящего к нему сзади.

Бэррон.

Отец Портера.

Вот дерьмо.

Время замедляется тем ужасным образом, как всегда перед тем, как что-то пойдет очень, очень плохо.

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову моему паникующему мозгу.

Роняю лед.

Голубая ледяная гора выскальзывает из моей руки и шлепается на землю прямо между нами.

Во все стороны разлетается ледяная каша.

Холодные липкие брызги летят на джинсы Портера.

На сапоги.

И, что трагичнее всего, на его красивую белую кофту.

Портер отскакивает назад.

— Твою мать, холодно!

Он в ужасе смотрит на рубашку, по которой расползаются ярко-голубые пятна.

Руби заходится хихиканьем.

Я так сильно поджимаю губы, стараясь не рассмеяться, что они почти исчезают.

Портер медленно поднимает на меня глаза.

Прищуривается.

Я изображаю саму невинность.

— Ой.

Он наклоняется достаточно близко, чтобы услышала только я.

— Ты сделала это специально.

Я прочищаю горло.

— Твой отец прямо за тобой, — произношу сквозь зубы.

Он бросает взгляд через плечо, и на лице появляется понимание.

— А.

Бэррон уже всего в нескольких шагах.

Портер выпрямляется.

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не заржать.

Он снова опускает взгляд на липкое голубое безобразие.

— Черт.

Руби уже почти задыхается от смеха.

Портер смотрит на нее.

— Прости, мелкая.

— Я Руби, — сообщает она.

— Очень приятно, Руби.

Его взгляд возвращается ко мне. Он делает шаг ближе и понижает голос.

— Ты ведь понимаешь, — тихо произносит он, — что позже за это получишь по заднице?

Лицо мгновенно вспыхивает.

Я испепеляю его взглядом.

Но прежде чем успеваю ответить, Руби вдруг визжит:

— Папа!

И срывается с места, словно ракета.

Уэйлон успевает повернуться как раз вовремя, чтобы поймать ее, когда она прыгает ему на руки.

Он легко подхватывает дочь.

— Ого. Привет, мелкая.

Руби обнимает его за шею.

— Ты пропустил мою прогулку!

— Я тебя видел. Ты выглядела лучшей ковбойшей на всей тропе.

— Я и была.

Уэйлон смеется, усаживает ее на бедро и направляется к нам.

И он не один.

Рядом с ним идут его родители.

Бэррон делает шаг вперед, вытирает ладонь о брюки и протягивает ее Холланду Ладлоу.

— Чтоб меня, — с улыбкой говорит Бэррон. — Не знал, что ты знаком со Штормами.

Холланд крепко пожимает ему руку.

— Знаком? Да мы, черт возьми, соседи уже несколько десятилетий.

Делла и Присцилла обнимаются так, будто не виделись сто лет.

Руби всем радостно машет.

Уэйлон поудобнее перехватывает ее на руках.

— Мир тесен.

Бэррон усмехается.

— Похоже на то.

Холланд кивает в сторону Уэйлона.

— И, кажется, скоро станет еще теснее.

Уэйлон мгновенно напрягается.

— Пап…

Холланд только ухмыляется.

— А что?

Я приподнимаю бровь.

— Нам стоит что-то знать?

Холланд кивает на Уэйлона.

— Этот вот скоро официально сделает нас одной семьей.

Уэйлон тихо стонет.

— Пап. — Потом кивает на Руби. — Маленькие ушки.

Руби смотрит на них, совершенно ничего не понимая.

Я уставляюсь на Уэйлона, и в груди все сжимается.

— Ты… собираешься сделать предложение?

Он бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Тсс.

Но глаза все равно начинает щипать.

— Вот засранец. Почему ты мне не сказал?

— Потому что, — терпеливо отвечает он, — мне нужно дождаться Рождества.

— Почему Рождества?

Он ухмыляется.

— Потому что Брайс сегодня вечером сделает предложение Чарли.

У меня отвисает челюсть.

— Сегодня?

Уэйлон кивает.

— Сегодня его большой день. Он решил, что момент идеальный. А я подумал, что не стоит перетягивать внимание на себя.

Сердце так переполняется счастьем, что почти больно.

Позади нас Бэррон с Холландом уже увлеклись разговором о скачках.

Бэррон выглядит искренне заинтересованным.

— Ты недавно вложился в чистокровного скакуна?

Холланд гордо кивает.

— Кровь Секретариата.

И тут же пускается в воодушевленные объяснения родословной и перспектив тренировок.

— И запомни мои слова, — заканчивает он, — в следующем году этот конь возьмет Тройную корону.

Бэррон смеется.

— Смелый прогноз.

Уэйлон смотрит на Руби.

— Что скажешь, пойдем найдем Шелби?

Руби энергично кивает.

— И печенье.

— Ты только что съела лед с сиропом, — напоминаю я.

Уэйлон смеется и уносит ее в сторону торговых палаток.

Бэррон и Холланд направляются к конюшням, по-прежнему поглощенные разговором о лошадях, а Присцилла с Деллой идут следом.

И вот так просто…

…становится тихо.

Я медленно поворачиваюсь.

Портер все еще стоит там.

Весь в голубом сиропе.

— Ну, — говорит он, — все быстро вышло из-под контроля.

Я скрещиваю руки на груди.

— Ты собирался поцеловать меня прямо перед своим отцом. Мне пришлось что-то делать.

Он фыркает.

— Идем.

И, схватив меня за руку, ведет за угол дома, прежде чем я успеваю возразить.

Чем дальше мы отходим, тем тише становится шум праздника.

На задней веранде прохладно и тихо.

Портер останавливается у стены дома.

А потом внезапно разворачивается.

И прижимает меня спиной к обшивке.

Я резко втягиваю воздух.

Его руки упираются в стену по обе стороны от меня.

— Одни неприятности от вас, мисс Шторм, — тихо произносит он.

— Я тебя спасла.

— Правда?

Не успеваю ответить, как его губы накрывают мои.

Поцелуй сразу же становится жестким и жадным. Сплошной жар и голод.

Я таю в его объятиях, даже не пытаясь сопротивляться.

Его ладонь скользит на мою талию и притягивает ближе.

Пальцы сжимают испорченную рубашку.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, оба дышим тяжелее.

Я опускаю взгляд на голубые пятна.

— Я и правда ее угробила. Прости.

Он склоняет голову набок.

— Извинения приняты.

Я пытаюсь стереть одно из липких пятен.

— Это может вообще не отстираться.

— Скорее всего.

— Мне правда неловко.

Он наклоняется так, что его губы оказываются у моего уха.

— Но извинения не избавят тебя от обещанной порки.

Жар мгновенно бросается мне в лицо.

— Надеюсь.

Его выражение смягчается.

— Эй.

— Что?

— Скоро нам больше не придется прятаться.

В животе все переворачивается.

— Что ты имеешь в виду?

Он медленно выдыхает.

— Я расскажу отцу.

Я моргаю.

— Что?

— Про нас.

Сердце начинает колотиться.

— И не только ему, — добавляет он. — Я больше не хочу прятаться и на работе.

Пульс ускоряется еще сильнее.

— Портер…

— Я серьезно.

Его рука находит мою.

— Я хочу, чтобы мы больше не скрывались.

Мысли начинают метаться.

— Это может создать проблемы.

— С кем?

— Со всеми.

Он хмурится.

— Почему?

— Потому что, — тихо говорю я, — люди решат, что я сплю с начальником ради карьеры.

Его челюсть напрягается.

— Ты знаешь, что это неправда.

— Знаю. Но сплетням плевать на правду.

Он внимательно смотрит на меня.

Потом театрально вздыхает.

— Ну…

— Ну что?

Он пожимает плечами.

— Я всегда могу тебя понизить. Тогда никто не будет сплетничать.

У меня все обрывается внутри.

— Что?

Он ухмыляется.

— Думаю, из тебя вышла бы отличная личная помощница генерального управляющего.

Я шлепаю его по руке.

— Еще чего, мистер Гаррисон. Не сделаете из меня девочку на побегушках.

— М-м, — задумчиво тянет он. — А звучит заманчиво, мисс Шторм.

Я сердито смотрю на него.

Он снова притягивает меня к себе и целует, тихо смеясь мне в губы.

— Нам надо вернуться, пока никто не заметил, что мы пропали, — говорит Харли между поцелуями.

Меньше всего мне сейчас хочется возвращаться к толпе. Только не тогда, когда она наконец у меня в руках. Поэтому я беру ее за руку и вместо того, чтобы идти обратно к дому, веду в сторону леса.

— Куда мы идем? — спрашивает она, стараясь поспевать за мной.

Когда мы отходим достаточно далеко, я останавливаюсь и прижимаю ее спиной к одному из деревьев.

Наши языки сплетаются, и Харли тихо стонет. От этого звука член мгновенно твердеет, полностью поддерживая идею раздеть ее догола и войти в нее прямо здесь.

Я отрываюсь от ее губ, и она запрокидывает голову к стволу, открывая шею. Я провожу языком и слегка прикусываю кожу, спускаясь от линии челюсти к ямочке у основания горла.

— Портер, — стонет она, — нас будут искать.

— Плевать, — отвечаю я, оттягивая ворот ее рубашки и целуя верх груди.

Она стонет, когда я сильнее прижимаю ее к дереву и отрываюсь от ее губ, чтобы посмотреть на нее.

— Блядь, — выдыхаю я. — Вот сейчас очень жалею, что притащил с собой маму и отца. Ужасная была идея.

— Худшая, — соглашается она.

Я подхватываю ее за талию, и Харли обвивает ногами мои бедра. Когда наши тела плотно соприкасаются, она ахает, и я тут же снова захватываю ее рот.

Удерживая ее бедрами, провожу ладонями вверх по бокам, задирая вместе с ними рубашку. Я отрываюсь от поцелуя, и она поднимает руки, позволяя мне стянуть ее через голову.

И я тут же начинаю целовать ее шею, спускаясь к груди. Сдвигаю бретели бюстгальтера с плеч, пока он не освобождает ее грудь. Захватываю губами один красивый розовый сосок, и Харли выгибается.

— О боже, — выдыхает она.

Я перехожу ко второй груди, втягиваю сосок в рот и осторожно прикусываю зубами. Она начинает тереться бедрами о меня.

Я твердею так сильно, что становится больно.

Блядь, как же я хочу войти в нее прямо здесь, прижав к шершавой коре.

Я опускаю руку и накрываю ладонью ее между ног.

Она тихо мурлычет:

— Да-а-а.

Я хочу доставить ей удовольствие.

Прямо сейчас.

Поэтому проталкиваю руку за пояс ее джинсов.

На ней нет трусиков.

Блядь.

Она уже мокрая и готовая, поэтому я начинаю кружить пальцем по клитору, а потом слегка сжимаю его.

Харли резко подается бедрами мне навстречу.

— Нравится?

Она кивает.

Я еще несколько раз провожу большим пальцем по чувствительному бугорку, затем скольжу пальцем между влажных складок и погружаю его внутрь.

— О боже, — тихо стонет она и начинает двигаться мне навстречу.

Я медленно двигаю пальцем вперед-назад, и Харли выгибает спину. Потом добавляю второй, сгибаю оба и поворачиваю кисть, нащупывая то самое место, от которого она рассыпается у меня в руках.

За последние несколько недель я прекрасно изучил ее тело.

И точно знаю, что нужно сделать, чтобы довести ее до края.

Ее бедра начинают двигаться навстречу моей руке, пока я ритмично погружаю пальцы внутрь.

— Хочешь третий, детка? — спрашиваю я.

Вместо ответа она стонет мне в шею.

Я играю на ее теле как на инструменте и за считаные минуты довожу почти до исступления.

— Вот так, детка. Кончи мне на руку, — требую я, когда она начинает извиваться и насаживаться на мои пальцы, пока я ласкаю и растягиваю ее.

Ее ноги начинают дрожать, мышцы мелко подрагивают.

— О боже, Портер, — всхлипывает она, уткнувшись лицом мне в шею.

— Я держу тебя. Просто отпусти себя, — шепчу я.

Она впивается в мои губы, и я заглушаю ее стоны поцелуем.

Я крепко прижимаю ее к себе, чувствуя, как тело постепенно расслабляется.

И именно тогда мы это слышим.

— Харли! — с заднего двора доносится веселый голос Шелби. — Я видела, как вы двое сюда улизнули!

Я опускаю Харли на землю, и она торопливо натягивает рубашку.

— Все уже расходятся, а Аксель развел костер. Брайс сказал, что хочет кое-что объявить и чтобы мы все собрались, — кричит Шелби.

— Я иду! — отзывается Харли.

— Еще бы ты не шла, — прилетает в ответ. — Но лучше заканчивайте побыстрее, пока вас бабушка не пошла искать.

Мы с Харли бок о бок обходим дом.

Музыка, которая еще несколько часов назад гремела на все ранчо, стихла. Теперь над землей разливается лишь негромкое стрекотание сверчков.

Когда мы огибаем угол и выходим к переднему двору, я невольно замедляю шаг и останавливаюсь.

Все выглядит совсем иначе, чем несколько часов назад.

Цирк закончился.

Большие торговые шатры уже разобрали. Фургонов телекомпаний, которые раньше выстроились вдоль дороги, и след простыл. Большинство пикапов и внедорожников тоже разъехались.

Над холмами раскинулось темно-фиолетовое вечернее небо, а последний краешек солнца исчезает за деревьями.

И прямо посреди двора в каменном кострище полыхает большой огонь.

Аксель и Ройс тащат к нему садовые стулья, расставляя их свободным кругом. Сапоги скребут по земле.

— Этот поставь поближе, — говорит Ройс.

— Сам и ставь, придурок, — огрызается Аксель.

У костра уже сидят Эвелин, Эрл, Альберт и Имма Джин. В отблесках пламени их силуэты отливают оранжевым.

Альберт наклонился вперед, опершись локтями на колени, и задумчиво смотрит в огонь, пока Эвелин с Иммой Джин оживленно что-то обсуждают.

Чуть дальше, на подъездной дороге, Уэйлон стоит возле машины Холланда и Присциллы.

Руби почти спит у него на плече.

Я смотрю, как он открывает заднюю дверь, осторожно усаживает ее внутрь и пристегивает.

На другом конце двора, возле ступеней веранды, стоят мама с отцом и разговаривают с Кейсоном и Мэтти.

Мама умиляется малышу на руках у Мэтти.

— О господи, — говорит она, слегка покачиваясь с пятки на носок. — Вы только посмотрите на эти пухлые щечки и ножки.

Мэтти смеется.

— Ест как взрослый мужик.

Отец стоит рядом, засунув руки в карманы, и вежливо кивает, пока Кейсон рассказывает ему про «Айронхорс».

Я опускаю взгляд на Харли.

Отблески костра танцуют на ее лице.

И меньше всего на свете мне сейчас хочется… уезжать.

Но родителей нужно отвезти обратно в отель.

Я тихо вздыхаю.

— Мне пора, — говорю ей.

Она поворачивает ко мне голову.

И лицо у нее тут же вытягивается.

Перемена едва заметная, но меня будто бьют под ребра.

— А.

Я снова смотрю через двор на родителей.

Они все еще разговаривают с Кейсоном и Мэтти.

Мама смеется над чем-то, что сделал малыш, и осторожно касается его крошечной ручки.

Отец оглядывается.

Наверное, ищет меня.

Может, просто сказать ему сейчас?

Сорвать пластырь одним движением.

Я снова смотрю на Харли.

К черту.

Не давая себе времени передумать, хватаю ее за руку.

— Идем.

Она поднимает на меня глаза.

— Что?

Но я уже веду ее через двор к родителям.

Первой нас замечает мама.

Ее лицо тут же озаряется.

— Ну вот и вы, — тепло говорит она.

А потом зевает и поспешно прикрывает рот ладонью.

Отец усмехается.

— Готов ехать, сын? — спрашивает он, слегка разминая спину. — Кажется, твоя мать хочет заехать проведать Джосайю.

Я медленно киваю.

— Не совсем.

Мои пальцы все еще переплетены с пальцами Харли, и я сжимаю их крепче.

Взгляд отца опускается.

Прямо на наши руки.

Свободной рукой я лезу в карман, достаю брелок от машины и, ничего не говоря, бросаю ему.

Он ловит.

— Я останусь, — говорю я.

Лоб у него морщится, и несколько секунд он выглядит совершенно сбитым с толку.

Потом снова смотрит на наши руки.

И медленно переводит взгляд на мое лицо.

До него доходит.

Молчание затягивается.

Харли придвигается ко мне ближе. Я практически чувствую исходящее от нее напряжение.

Отец внимательно меня изучает.

А потом уголки его губ медленно ползут вверх.

— Понятно, — говорит он.

Я слегка пожимаю плечами.

— Ага.

Харли прячет лицо у меня под боком.

Отец один раз кивает.

— Ну что ж, — спокойно произносит он, — тогда увидимся позже.

Мэтти наблюдает за нами, изо всех сил пряча ухмылку, а Кейсон выглядит откровенно развеселенным.

Отец снова пожимает Кейсонy руку и благодарит Мэтти за гостеприимство.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Мэтти.

Мама подходит и осторожно обнимает ее, стараясь не задеть малыша.

— Вы сегодня проделали потрясающую работу, — говорит она. — Все было просто прекрасно.

Мэтти тепло улыбается.

— Спасибо.

Потом мама поворачивается ко мне.

И обнимает.

— Осторожнее на дороге, — тихо говорю я. — Скажи дедушке, что завтра заеду.

Она целует меня в щеку.

А потом тихо шепчет на ухо:

— Не переживай. Я с ним поговорю.

Я моргаю.

Но прежде чем успеваю что-то ответить, она уже отстраняется и идет вслед за отцом к «Эскалейду», по дороге всем махая.

Харли наконец отрывается от моего бока.

— Мог бы предупредить, что собираешься такое устроить, — бормочет она.

Мы оба смотрим, как отец медленно выезжает с ранчо. Фары скрываются в темноте, и вокруг снова становится тихо.

И тут от костра раздается крик Ройса:

— Кому пива?

Мы идем к огню.

Поленья потрескивают и оседают, выбрасывая искры.

Мы с Харли садимся рядом.

Тепло костра приятно согревает в прохладном ночном воздухе.

Кейб откидывается на спинку стула, положив сапоги на холодильник.

Его взгляд медленно скользит по мне.

А потом он громко ржет.

— Какого хрена случилось с твоей рубашкой?

Я опускаю глаза.

— Выглядишь так, будто проиграл драку смурфику.

Весь круг взрывается смехом.

— Так ему и надо за то, что на ранчо в белом приперся, — бросает Ройс.

Я откидываюсь на спинку стула и качаю головой.

— Научится.

Пламя потрескивает и пляшет, выбрасывая в темное небо Вайоминга маленькие вихри искр.

Я глубже устраиваюсь в складном кресле и вытягиваю ноги в сапогах к теплу. После такого дня у меня болит все тело.

Но это приятная боль.

Впервые с самого рассвета на ранчо наконец воцарилась тишина.

Хорошо вот так сидеть здесь сейчас. Только мы.

Отблески костра играют на знакомых лицах.

Бабушка сидит, укутавшись в плед, который принес ей дедушка, и выглядит совершенно счастливой в окружении семьи. Дедушка устроился рядом с кружкой кофе и время от времени ворошит огонь длинной палкой.

Папа пододвигает кресло поближе к Имме Джин.

Напротив сидят Аксель и Ройс и, как обычно, спорят.

— Говорю тебе, — настаивает Аксель, тыча в него пальцем, — ты слишком круто вошел в поворот.

Ройс фыркает.

— Только потому, что ты, мать твою, мешался у меня под ногами. Ты должен был взять шире!

— А ты должен был не облажаться!

Все смеются.

Рядом со мной Портер меняет позу, и его колено задевает мое.

От этого легкого прикосновения по спине пробегает электрическая дрожь.

Не могу поверить, насколько естественно все это ощущается. Будто он всегда сидел рядом со мной. Будто ему здесь самое место.

Портер слегка наклоняется ко мне.

— Как думаешь, Брайс разрешит нам в последний раз переночевать в домике инструкторов?

Он говорит так тихо, что слышу только я.

— Извини. По-моему, теперь они все заняты.

Я толкаю его ногу носком сапога.

— Видимо, придется тайком провести тебя ко мне в комнату.

Он хмурится.

— Я не пробирался тайком в спальню девушки лет шестнадцать.

Его взгляд скользит через костер к бабушке.

— Это странно, что я больше боюсь попасться Эвелин, чем Альберту?

Я смеюсь.

— Нет. Она определенно страшнее.

Уэйлон с усталым вздохом плюхается в кресло.

— Да ладно, не такая уж она страшная. Я однажды тайком залез к Шелби. Эвелин поймала меня утром, когда я выбирался, и заставила сесть за стол и завтракать со всеми.

Он смотрит на Портера.

— Правда, к тому времени она меня уже любила. А вот у тебя могут быть неприятности. Старый домик Кейсона пустует. Если боишься, можешь переночевать там.

— Да от вас шуму, как от несущегося табуна, — ворчит дедушка.

— Портер, что ты больше любишь? Блины или французские тосты?

Я перевожу взгляд на бабушку, и она мне подмигивает.

И тут по земле с резким скрежетом отодвигается кресло.

Я поднимаю голову.

Брайс стоит.

Он слегка прочищает горло.

— Эй.

Все поворачиваются к нему.

— Можно на секунду ваше внимание?

Вокруг костра становится тихо.

Чарли рядом с ним выглядит слегка озадаченной.

— Ты что делаешь? — спрашивает она.

Брайс наклоняется и осторожно берет ее за руку.

— Иди сюда.

Она подозрительно щурится, но позволяет ему поднять себя на ноги.

Они стоят рядом, а отблески огня пляшут на их лицах.

Брайс оглядывает собравшихся и вдруг начинает заметно нервничать. Что само по себе безумие. Я видела, как этот мужчина, даже не моргнув, садился на быка размером с грузовик.

А сейчас?

Кажется, вот-вот в обморок грохнется.

Он потирает затылок.

— Ну… для начала, — говорит он, — я просто хотел сказать спасибо.

В тишине ночи его голос разносится далеко вокруг.

— За сегодняшний день.

Он обводит рукой погрузившееся во тьму ранчо.

— За то, что приняли меня на своей земле… и в своей жизни.

Чарли склоняет голову набок.

Он продолжает:

— В жизни я много где побывал. Видел много арен. Много городов.

Он замолкает, переводя взгляд на Чарли.

— Но нигде я никогда не чувствовал себя дома так, как здесь.

В груди разливается тепло.

Брайс смотрит на своих родителей, сидящих рядом с папой.

И слегка морщится.

— Прости, мам.

Она смеется и отмахивается.

— Ой, да замолчи ты, — кричит она.

Все посмеиваются.

Брайс снова поворачивается к нам. Потом опять смотрит на Чарли.

Что-то в его лице меняется.

— Ну, — медленно произносит он, — надеюсь, на сегодня вы еще не закончили праздновать.

Чарли хмурится.

— Ты о чем вооб…

Она не успевает договорить…

Потому что Брайс опускается на одно колено.

Вокруг костра разом раздаются потрясенные вздохи.

Глаза Чарли распахиваются.

— Боже мой.

Она прижимает ладони ко рту.

— Ты что делаешь?

Брайс лезет в карман джинсов.

Сердце начинает бешено колотиться.

Он достает маленькую черную бархатную коробочку.

И открывает ее.

Даже с моего места видно, как бриллиант вспыхивает в свете костра, словно мерцающая звезда.

Он огромный.

Чарли совершенно ошеломленно смотрит на Брайса.

Тот делает вдох.

— Чак, — тихо произносит он.

От одного этого прозвища у меня перехватывает горло.

— Я никогда не думал, что смогу полюбить что-то сильнее дороги. Или погони за очередной пряжкой.

Он опускает взгляд на кольцо. Потом снова смотрит на нее.

— Но ты все изменила.

Его голос становится мягче.

— Ты подарила мне дом.

Глаза Чарли наполняются слезами.

— И я не могу дождаться, когда мы начнем нашу совместную жизнь, — продолжает он.

Чуть приподнимает кольцо.

— И нарожаем целую ораву детей.

Все вокруг взрываются смехом.

Даже Чарли смеется сквозь слезы.

Брайс смущенно ухмыляется.

— Ну как тебе такой план?

Чарли вытирает щеки и качает головой.

— Это, — произносит она дрогнувшим от чувств голосом, — далеко не самое романтичное предложение, какое я слышала, ковбой.

Брайс ухмыляется.

— Но…

Она медленно протягивает к нему руку и театрально шевелит безымянным пальцем.

— Размер этого булыжника все компенсирует.

Все снова хохочут.

Брайс сияет.

Он осторожно берет ее за руку и надевает огромное кольцо с бриллиантом ей на палец.

Оно подходит идеально.

Он начинает подниматься.

Но Чарли не дает ему выпрямиться до конца — хватает обеими руками за лицо.

— Да, — задыхаясь, повторяет она. — Да. Да. Да. Да.

Кейб свистит так громко, что у меня звенит в ушах.

Имма Джин вытирает счастливые слезы, а папа мягко гладит ее по спине.

Брайс подхватывает Чарли и отрывает от земли.

Она обвивает ногами его талию, одновременно смеясь и плача.

— Ну все, ковбой, — говорит она ему в плечо. — Теперь ты от меня не отделаешься.

Как только Брайс снова ставит ее на ноги, мы с Мэтти и Шелби тут же окружаем их, обнимаем и наперебой поздравляем, пока бабушка и Имма Джин не прогоняют нас.

Я чувствую, как Портер обнимает меня за плечи.

И, не задумываясь, прижимаюсь к нему.

Он ласково сжимает мое плечо.

— Ну что скажешь? — тихо спрашивает он.

Я улыбаюсь.

— Думаю, Чарли сорвала джекпот в лотерее обручальных колец.

Он тихо смеется.

По другую сторону костра Брайс наконец садится и усаживает Чарли к себе на колени.

Она протягивает руку к огню и с гордой улыбкой любуется кольцом.

Кейб наклоняется поближе, чтобы рассмотреть его.

— Охренеть. У этой штуки скоро собственный почтовый индекс появится.

Портер идет следом, его сапоги негромко стучат по деревянному полу.

На полпути по коридору я оборачиваюсь и указываю на лестницу.

— Третья дверь справа, — говорю ему. — Это моя комната. Я скоро поднимусь. Просто хочу пару минут побыть с сестрами.

Он притягивает меня к себе и быстро целует.

— Не торопись.

Я киваю и иду к кухне, пока не начала слишком много думать о том, как он смотрит на меня — будто я для него нечто бесценное.

Свет с задней веранды льется сквозь сетчатую дверь, а из-за нее доносится тихий гул голосов.

Я открываю дверь и выхожу наружу.

Прохладный, мягкий ночной воздух тут же окутывает меня. Над пастбищами низко висит луна, заливая двор серебристым светом.

Чарли, Шелби и Мэтти расположились на качелях и двух креслах-качалках рядом.

На маленьком столике между ними стоит бутылка вина.

Я подхожу и плюхаюсь на качели между Шелби и Чарли, отчего они тут же раскачиваются.

Чарли успевает поймать бутылку вина, прежде чем та опрокидывается.

— Осторожнее, чертовка.

Шелби протягивает мне бокал.

Я беру его, откидываюсь на подушки и вытягиваю ноги. Такое чувство, будто сегодня я пробежала марафон.

Хотя, если подумать, почти так и было.

Весь день был сплошным хаосом.

Но самым прекрасным из возможных.

Мэтти поднимает бокал.

— За то, что мы пережили самый грандиозный чертов день в истории этого места.

Мы все чокаемся.

— За Академию родео, — добавляет Шелби.

— За девочек Шторм, — говорит Чарли.

Мы пьем.

Какое-то время никто ничего не говорит. Мы просто сидим, слушаем стрекот сверчков и далекий звук заводящегося где-то на дороге пикапа.

Хорошо.

Спокойно.

Мэтти тихо вздыхает и откидывается в кресле, глядя на задний двор.

— Ну и денек, — бормочет она.

— И не говори, — отзывается Шелби. — По-моему, я никогда в жизни не пожимала столько рук.

Чарли фыркает.

— Ты и половины не пожала. Представь, каково Брайсу и Мэтти.

Мэтти еще немного смотрит на темные поля и только потом снова заговаривает.

— Жаль, мама этого не увидела, — тихо говорит она.

Слова повисают в воздухе.

Никто из нас не отвечает сразу.

Потому что мы все думаем об одном и том же.

Мэтти сглатывает и снова поднимает бокал, медленно вращая его в пальцах.

— Она бы так нами гордилась, — говорит она уже мягче. — Клянусь… сегодня мне казалось, что она рядом.

Шелби медленно кивает.

— Мне тоже.

Мэтти смотрит на нее.

— Правда?

Шелби слабо улыбается.

— Когда я выступала.

Сегодня Шелби блистала на арене: проходила трассу вокруг бочек перед зрителями и одновременно объясняла приемы ребятам из академии.

— Я прямо слышала ее голос в голове, — говорит Шелби. — Будто она стояла рядом.

Она тихо смеется.

— Не заваливайся вперед, Шелби. Сядь задницей в седло и управляй лошадью, а не позволяй ей управлять тобой.

Мэтти смеется, хотя в глазах у нее блестят слезы.

— Это точно она.

Чарли запрокидывает голову на спинку качелей.

— Когда сегодня Брайс опустился на одно колено, — тихо говорит она, — перед глазами сразу появилось мамино лицо.

Мэтти смотрит на нее.

— Правда?

Чарли кивает.

— Она всегда говорила, что мы заслуживаем мужчин, которые будут бороться за нас так же, как папа боролся за нее.

На ее губах появляется улыбка.

— Похоже, она была права.

Качели тихо поскрипывают под нами.

Я смотрю в свой бокал.

В груди вдруг становится тесно.

Я тихо вздыхаю.

Три головы мгновенно поворачиваются ко мне.

— Что? — спрашивает Чарли.

Шелби толкает меня плечом.

— Ты сегодня какая-то тихая.

Мэтти внимательно всматривается в мое лицо.

— Что случилось, Хар? — мягко спрашивает она.

Я медлю, подбирая слова.

— У меня такого не бывает.

Все трое замирают.

Я сглатываю.

— Когда мы ее потеряли, я была маленькой, — продолжаю я. — Слишком маленькой.

Голос звучит тише, чем я ожидала.

— Я не помню ее лица.

Странно произносить это вслух.

— Не помню ее голоса. Не помню, как она пахла. Или каково было, когда она меня обнимала.

На веранде воцаряется тишина.

Я смотрю на сестер и вижу, что у всех троих в глазах стоят слезы.

Мэтти прикрывает рот ладонью.

Шелби шмыгает носом.

Чарли вытирает лицо тыльной стороной ладони.

— Черт, — хрипло бормочет Чарли. — Я никогда об этом не думала.

Мэтти медленно качает головой.

— У меня сердце разрывается, — шепчет она. — Ты ведь так и не узнала, каково это — когда у тебя есть мама.

Я смотрю на нее.

А потом качаю головой.

— Нет. Узнала.

Они моргают.

Я слабо улыбаюсь.

— Потому что у меня была ты.

Сестры хмурятся, не сразу понимая.

— Все вы.

Я мягко обращаюсь к Мэтти:

— Ты каждое утро провожала меня до школьного автобуса.

Ее глаза слегка расширяются.

— Помогала мне с уроками.

Я тихо смеюсь.

— Каждый вечер проверяла, почистила ли я зубы. Точно так же, как мама раньше делала для тебя.

Губа Мэтти дрожит.

Я поворачиваюсь к Шелби.

— А ты научила меня заплетать волосы.

Шелби смеется сквозь слезы.

— И краситься, — продолжаю я. — Помнишь, как я впервые попробовала подвести глаза и стала похожа на енота?

Шелби фыркает сквозь слезы.

— Ты и правда была похожа на енота.

Я улыбаюсь и смотрю на Чарли.

— А ты научила меня ездить верхом.

Чарли скрещивает руки на груди, но глаза у нее блестят.

— Помогала выбирать платье на выпускной.

Ее челюсть напрягается.

— И научила бить парней, если мой кавалер начнет слишком распускать руки.

Шелби разражается смехом.

— До сих пор один из моих самых удачных уроков, — бормочет Чарли.

Глядя на них, я чувствую, как в груди разливается тепло.

— Поэтому мне не кажется, что я выросла без ее любви, — тихо говорю я.

Теперь слова льются сами собой.

— Потому что меня любили три женщины, которых воспитала она.

Мягкий свет с веранды окутывает нас.

Мэтти вытирает слезы со щек.

Шелби кладет голову мне на плечо.

Чарли смотрит на пастбище, словно пытается сделать вид, что глаза у нее вовсе не блестят от слез.

— И она бы так гордилась своими девочками Шторм, — продолжаю я.

Я поднимаю бокал.

— Сильными.

Мэтти тоже поднимает свой.

— Смелыми, — добавляет Шелби.

Чарли вскидывает бокал.

— Бесстрашными.

— И дикими, — заканчиваю я.

Мы чокаемся.

Тихий звон разносится по безмолвному двору.

Я улыбаюсь.

— И парней, которых мы нашли, она бы тоже полюбила.

Чарли тут же фыркает.

— Херня.

Мы все поворачиваемся к ней.

Она криво усмехается.

— Это не мы их нашли.

В глазах у нее вспыхивает озорство.

— Это они нашли нас.

Она снова поднимает бокал.

— Везучие ублюдки.

И тут мы все смеемся — громко, от души, — и наш смех разносится над темными полями ранчо «Уайлдхейвен Шторм».

Что делать после того, как вместе пережили самые страшные бури в жизни?

Расслабиться и насладиться бокалом вина на задней веранде дома, где вы выросли, а потом отправиться на поиски этих везучих ублюдков.

Вот что.

Один год спустя

Двери лифта разъезжаются, и я выхожу в коридор. Следом за мной идет новый менеджер по организации мероприятий и конференций.

— Завтра она покажет вам систему планирования, — говорю я ему.

— Спасибо, мистер Гаррисон.

Мы пожимаем друг другу руки, после чего я направляюсь к своему лифту и спускаюсь в кабинет.

Когда двери открываются, я захожу внутрь.

И замираю.

За моим столом сидит Харли Шторм.

На ней бордовый фирменный пиджак «Беликура» и бейдж с именем.

И больше ничего.

На ее лице расплывается порочная улыбка.

— Мисс Шторм, — невозмутимо произношу я.

— Мистер Гаррисон, — сладко отзывается она.

— Чем могу быть полезен?

Она встает и разглаживает полы пиджака.

— Я просто хотела спуститься и поблагодарить вас за предоставленную возможность, — произносит она нарочито деловым тоном.

Я прислоняюсь бедром к краю стола.

— Вот как?

— Я столько всего здесь узнала.

Ее глаза озорно блестят.

— И хотела вернуть пиджак.

Я отталкиваюсь от стола и медленно иду к ней.

— Неужели?

Она кивает.

— Собственность компании.

Харли стягивает пиджак с плеч и протягивает мне.

Я отбрасываю его в сторону, подхватываю ее на руки и несу в свой личный номер.

А потом устраиваю мисс Шторм достойные проводы.