Перевод: https://t.me/bffreading

Ненавижу вспоминать, как всё закончилось, но иногда думаю о том, как всё начиналось: как я вхожу в чужой дом без стука.

Для меня это всегда было в порядке вещей — я росла без присмотра, с ключом на шее. Но во всём остальном тот день был совсем не обычным.

Когда я позволяю себе провалиться в это воспоминание, я вижу его, как кино. Я позволяю себе почувствовать, что это происходит сейчас, а не тринадцать лет назад, когда всё было по-настоящему. Когда пятнадцатилетняя я поворачивает ручку двери дома, в который врывалась уже сотни раз. Дверь не заперта, потому что к концу десятого класса — а именно тогда происходит это воспоминание — я уже имела открытое приглашение в дом Купер-Кимов.

Мой лучший друг, Адам Ким, должен быть где-то здесь, наверное, всё ещё потный и грязный после тренировки по кроссу. По крайней мере, я успела сходить домой и принять душ.

Я здороваюсь с тремя собаками Адама — Грэви, Поп-Тарт и Дейвом, и мои уши ловят сладкие звуки видеоигры, включённой на полную громкость, и два голоса, гудящие где-то внизу. Собаки трусят за мной по пути в гостиную, их жетоны на ошейниках позвякивают. Этот звук так же привычен, как биение моего собственного сердца.

В доме Адама тепло и солнечно, часто шумно, и всегда витает едва уловимый цитрусовый аромат. Когда я вошла туда в первый раз, у меня в груди что-то разжалось: я почувствовала себя дома, а не в месте, где два человека иногда пересекаются в своих жизнях. В моём доме тихо и часто пусто, так было все годы, что прошли с тех пор, как мама ушла, когда мне было три, и до сих пор.

Те редкие моменты, когда наши с отцом графики совпадают, прекрасны: он засыпает меня вопросами, говорит, какой я замечательный ребёнок, какая я простая и лёгкая, как гордится моими оценками и внеклассными занятиями, которые не дают мне скучать. Он слушает каждую мою историю, пока я могу говорить, отложив телефон экраном вниз на обеденный стол, пока тот жужжит, жужжит и жужжит. В конце концов телефон побеждает, и я остаюсь с чувством, что мне нужно больше времени.

Поэтому я привыкла принимать чужие дома как свой дом, и дом Купер-Кимов я люблю больше всего.

В этом воспоминании я почти дошла до гостиной и гадаю, кто у Адама в гостях. Очень надеюсь, что это не Джаред, я постоянно говорю Адаму, что он мудак.

Сила ретроспективы позволяет мне знать, что произойдёт за секунду до того, как это случится, поэтому я всегда задерживаю дыхание здесь, на этом месте…

В тот самый миг, когда я сворачиваю за угол и врезаюсь лицом в широкую грудь. В ней так мало мягкости, что у меня зуб на зуб не попадает.

— Ого, — выдыхает голос у меня над головой, шевеля волоски у виска. Тёплые, сильные руки сжимают мои плечи, удерживая меня в вертикальном положении.

Я поднимаю взгляд… и смотрю в лицо, которое пятнадцатилетняя я никогда раньше не видела.

Кто бы это ни был, он красив. Он высокий (очевидно) и широкоплечий, с конечностями, до которых он ещё не дорос. В этот момент я ещё не знаю, что он возмужает до мучительно привлекательного телосложения — его грудь станет шире, превратившись в идеальную подушку для моей головы. Его бёдра станут чуть больше, чем просто стройными, с умопомрачительным рельефом мышц, идеальной опорой для меня, когда я буду сидеть у него на коленях.

Но глаза, в которые я сейчас смотрю, не изменятся. Они навсегда останутся той гипнотической смесью карамели и золота, окаймлённые густым кофейным ободком, и обрамлённые тёмными ресницами и чёрными бровями, под стать его волосам. Они продолжат ловить мой взгляд так же, как и в этом киномгновении — словно защёлкивая за мной крючок, а затем запирая нас обоих на месте.

— Ой. Привет, — гениально выдаю я.

Его рот изгибается в улыбке, рот, широкий и созданный для тех улыбок во весь зубной ряд, которые, как я узнаю позже, он не раздаёт просто так. Он скорее склонен к тихим или застенчивым, сдержанным улыбкам, вроде той, что дарит мне сейчас.

— Привет, — отвечает он.

Я делаю шаг назад, сердце кувыркается от нашего столкновения и тепла, которое его руки оставили на моей коже.

— Прости, я не знала, что у Адама кто-то есть.

— Тебя это раньше не останавливало, Вудворд, — рассеянно бросает Адам, не отрываясь от экрана телевизора.

Я закатываю глаза и снова поворачиваюсь к незнакомцу.

— Я лучшая подруга этого придурка, Джорджия.

— Как персик, — говорит он, с лёгкой вопросительной ноткой в голосе. Это не вопрос, а осторожная подколка. Я слышала эту шутку про своё имя миллион раз и ненавижу её, но здесь, в его исполнении, она мне нравится. Так, словно он знает, как это нелепо, и сам над этим посмеивается.

Я ухмыляюсь. Когда я прокручиваю это воспоминание, я вижу, насколько открытым было моё лицо, как много надежды и солнечного света было в нём.

— Хорошая шутка. Никто никогда такого мне не говорил, — говорю я.

Он щурится, пытаясь меня раскусить. Я замечаю, как быстро он это делает, и чувствую, как внутри меня закручивается ниточка принадлежности, когда он смеётся.

— Ты шутишь.

— Да, — смеюсь я в ответ.

Он притворно огорчается.

— То есть, я не первый?

— Скорее, счастливый номер девяносто девять, — парирую я, и он широко улыбается во все зубы.

— Мне называть тебя по номеру или у тебя есть имя? — спрашиваю я.

— Это Илай, твою мать! — выкрикивает Адам.

Мой взгляд скользит от незнакомца — как я скоро узнаю, Илая Джозефа Моры — к Адаму. Его язык высунут, он яростно долбит по геймпаду. Рядом с ним лежит второй, и там же — опустошённый пакет Doritos.

Когда я снова смотрю на Илая, наши взгляды встречаются. Я слышу это в своей голове, чувствую в груди, и в воспоминании, и по-настоящему. Каждый раз, когда я позволяю себе думать о начале, я хочу вырваться из этого момента так же сильно, как хочу утонуть в нём.

Пятнадцатилетняя я улыбается пятнадцатилетнему ему.

— Эй, Илай. Надеюсь, ты не тот самый «твою мать».

— Вроде нет, — говорит он. В его глазах искрится веселье и что-то ещё, и эта искра перекидывается на меня, зарываясь где-то глубоко внутри. Она будет ждать там годами, пока мы пройдём путь от незнакомцев до друзей, а потом до лучших друзей. Она не вспыхнет до нашего третьего курса колледжа, когда он, после двух лет в муниципальном колледже, присоединится ко мне в Кал Поли.

— Тогда кто ты? Кроме незнакомца, которым был ещё… — я смотрю на часы, Fossil, которые купила на рождественские деньги от отца, потому что он не хотел покупать неправильные, — три минуты назад.

— Наверное, новый парень? — Он хмурит нос, на переносице которого виднеется солнечный ожог. — Я только переехал из Денвера, второй день в Гленлейке.

Сейчас он мне этого не говорит, но позже признается, что родители перевезли его и двух младших сестёр в Гленлейк — город в округе Марин, к северу от Сан-Франциско — к его тёте. Его отец потерял работу брокера, когда рухнула экономика, и они покатились по финансовой наклонной, пока не потеряли дом. В пятнадцать лет Илай спит на раскладном диване в комнате отдыха своей тёти; позже, когда мы будем покупать нашу первую совместную кровать, я уговорю его раскошелиться на «королевский» размер.

Я замечаю, как его плечи приподнимаются к ушам — возможно, он ждёт вопросов. Он ещё не доверяет мне свои тяжёлые тайны, но со временем он доверит мне многие из них, прежде чем мы оба начнём прятаться друг от друга.

— Адам уже вонзил в тебя в свои когти? — повышаю я голос. — Ты быстр, Ким.

Адам ухмыляется, но даже не смотрит в нашу сторону.

Илай оглядывается на своего нового друга, потом снова на меня, почёсывая затылок.

— Да, похоже, он меня как бы усыновил.

— Он такой, — говорю я, вспоминая тот судьбоносный день в шестом классе, когда мы с Адамом встретились. Месяц спустя после того, как мои лучшие подруги с трёх лет, Хизер Руссо и Майя Броган, безжалостно меня бросили. В самом начале средней школы мои, казалось бы, вечные друзья, внезапно решили, что я слишком навязчива, что моё желание вечно торчать у них дома — это обуза, а мои редкие эмоциональные срывы ужасно раздражают.

В конце концов, Адам спас меня от одиночества. Логично, что он спасёт и Илая, хотя я ещё не знаю, что Илай тоже одинок, и что дом Адама станет для него таким же домом, как и для меня.

— Ладно, Илай, — говорю я, оглядывая его с головы до ног. На нём потёртые «Найки», шорты и футболка с надорванным воротом. Я вижу краешек ключицы, резко выступающий на его золотистой коже, и блик тонкой золотой цепочки. — Кажется, я тоже тебя немного усыновляю.

Его взгляд скользит по моему лицу.

— Наверное, это хорошая идея, раз у меня уже есть для тебя прозвище и всё такое.

— А для Адама есть?

— Тощий Ким, — автоматически отвечает Илай, и я смеюсь, пока Адам фыркает. В пятнадцать он — сплошные локти и колени. — Но я ещё думаю над вариантами.

Прозвище будет меняться с годами — Тощий Кимми, СК, Киз или Киззи. Я буду наблюдать, как он проверяет варианты имён на других друзьях, но моим всегда останется только Персик. Когда я однажды спрошу его, почему, он скажет, что сразу понял, кто я для него.

Я смотрю на Адама.

— Не могу поверить, что говорю это, но, кажется, я выиграла в лотерею прозвищ в этом процессе усыновления.

Мне становится тепло на душе от того, насколько шире становится улыбка Илая. Это вызывает привыкание — знать, что я встречаю человека, за которого смогу держаться.

Адам смотрит на меня поверх плеча Илая, и его рот тоже изгибается в улыбке. Я знаю, он тоже это чувствует: мы втроём станем друзьями. Чем-то особенным.

Годы спустя Илай скажет мне, что влюбился в меня именно тогда, и в этом киношном воспоминании я всегда это вижу — как мы не можем разорвать зрительный контакт, как розовеет край его уха, когда я сажусь рядом с ним на диван через несколько минут, как его взгляд задерживается на мне, когда мы с Адамом спорим о том, что смотреть по телевизору, как мерно подпрыгивает его колено. Какаую красивую, застенчивую улыбку он дарит мне за пиццей, которую мы едим на ужин позже.

Он будет хранить это чувство годами, но в конце концов та искра разгорится в лесной пожар.

А потом мы сожжём всё дотла.

— Опять, — бормочу я.

Непосвящённому это сообщение может показаться шуткой или началом одной из тех писем-цепочек, которые наши старшие родственники в панике пересылают двадцати ближайшим и дорогим людям, чтобы не навлечь на себя многовековое проклятие.

На самом деле это мантра Адама последние восемь месяцев.

Адам — брат, которого у меня никогда не было, и я искренне рада быть частью его свадебного марафона. Но если бы шестиклассница Джорджия знала, что ей предстоит отвечать на сорок семь ежедневных сообщений от своего с каждым днём всё более безумного лучшего друга, она бы дважды подумала, прежде чем сделать ему комплимент по поводу футболки с Ханной Монтаной в день их знакомства.

Однако на этот раз мои паучьи чувства зудят. Сообщение пришло не агрессивным капсом и без хаотичного зоопарка гифок (отдала бы полцарства за гифку с Майклом Скоттом). Похоже, на этот раз действительно что-то случилось.

Хотя до свадьбы осталось всего десять дней. В такой ситуации любая мелочь, которая не является откровенным везением, воспринимается как катастрофа.

Я хватаю телефон со стола и печатаю:

Тут же появляется пузырёк с многоточием, исчезает, появляется снова и снова гаснет.

— Отличный знак.

На часах почти четыре, среда, завтра у меня начинается недельный отпуск для свадьбы, а в моём списке дел всё ещё болтается полстраницы невыполненных пунктов, плюс нужно составить подробное письмо для начальника на время моего отсутствия. Но я не могу оставить Адама в беде. Какая же я лучшая подруга невесты, если позволю ему утонуть в одиночестве?

«Не лучше ли того вечно отсутствующего шафера?» — услужливо подсказывает ехидный внутренний голос. Я захлопываю дверь перед этой мыслью. Меня нисколько не напрягает, что я выполняю бо́льшую часть обязанностей — это было моим спасением по множеству причин. Просто это так типично для него…

Я ловлю в отражении монитора свой собственный взгляд и беззвучно приказываю тёмным изгибам бровей: «Заткнись. Я лучше буду думать о проклятиях, чем о чём-либо, даже отдалённо связанном с Илаем Морой».

Хотя, если честно, я вообще не верю в проклятия.

Но где-то в глубине души я всё же переживаю, что Адама преследуют неудачи с тех пор, как он сделал предложение своей невесте, Грейс Сон, в новогоднюю ночь. Их планы превратились в настоящий комедийный сериал из ошибок, перерастающих из досадных в «офигеть»: свадебный салон привёз не то платье, на приглашениях дважды ошиблись в именах, а за три месяца до свадьбы их организатор уволился, потому что его бернедудель собрал такую армию подписчиков в соцсетях, что организатор стал зарабатывать втрое больше, будучи его менеджером.

Для Адама, чей природный темперамент где-то рядом с оголённым проводом, это было постоянным испытанием его душевного здоровья. Даже Грейс, которая по жизни невозмутима, как будто создана, чтобы быть его эмоциональным антиподом, начала сдавать.

Хотя ей было бы проще сбежать в Вегас. Каждая новая катастрофа только укрепляла её желание сделать это.

Сообщения от Адама посыпались одно за другим:

Я начинаю печатать, но он опережает меня:

Похоже, Адам выходит из панического ступора, поэтому я переключаюсь в режим решения проблем. Именно поэтому он пришёл ко мне, а не к кому-то ещё — он знает, что я не раздумывая вступлюсь.

Глубокий вдох. Ничего ещё не сгорело дотла, так ведь? Я печатаю в ответ:

Снова появляется пузырёк с многоточием, и я жду.

Хотелось бы мне сказать, что моё желание нырнуть в этот хаос продиктовано исключительно альтруизмом, но с тех пор, как я три месяца назад вернулась из шестимесячной командировки в Сиэтле, я виделась с Адамом по пальцам одной руки, и все эти встречи были связаны со свадьбой. Это единственный способ оставаться на его радаре.

По крайней мере, пока.

Но есть кое-что. Я поклонница списков. Я познала их магию давным-давно — способность упорядочивать задачи и ожидания. Потребности и эмоции. Как они могут превратить хаос в нечто управляемое. Они были моей стратегией выживания с детства. Они успокаивают мой разум и распутывают чувства, чтобы я оставалась спокойной, хладнокровной и собранной. Чтобы я сама не превратилась в хаос.

Неудивительно, что меня выбивает из колеи осознание, что я не могу распланировать выход из ситуации, в которой оказалась: мои ближайшие друзья перешли в те этапы жизни, где мне нет места — влюблённость, совместное проживание, дружба с другими счастливыми парами, где я чувствую себя пятым колесом. Ощущение, которого я избегаю так же упорно, как «Трейдер Джо» по воскресеньям (примечание: сеть супермаркетов в США). Моё время в Сиэтле только подтвердило это, и я ненавижу, что нет такого контрольного списка, который бы свернул меня с этого пути.

Я не ждала грандиозной вечеринки по случаю моего возвращения, но я ожидала, что мои любимые люди всё ещё будут жить в том же городе, что и я. Вместо этого я вернулась в совершенно иную реальность: Адам и Грейс переехали из своей квартиры в Ричмонде, в шести кварталах от меня, в Гленлейк. Джейми Ротенберг, моя лучшая подруга и соседка последние пять лет, тоже умудрилась влюбиться, пока меня не было, и переехала в бунгало своей девушки в Окленде прямо перед моим возвращением.

Но вообще-то, всё нормально.

Ладно, признаю, одиночество гложет меня. Чувство, знакомое с тех пор, как я себя помню — с детского сада, когда отец не смог прийти на мой праздничный концерт, и я пела соло нашей соседке, которая пришла вместо него. Да, я чувствую, как оно сворачивается клубочком рядом со мной по ночам в квартире, где раньше эхом разносился громкий смех Джейми, а теперь только повторы «Новой девушки», которые я ставлю на таймер выключения, чтобы уснуть. Конечно, видеть, как двое моих лучших друзей находят ту любовь, которую, как мне казалось, нашла я, довольно душеразрушительно. Как и погружение в свадебные хлопоты лучшего друга с осознанием, что через десять дней мне придётся стоять рядом с…

Телефон жужжит. Я вздрагиваю, отбрасывая незваную, неприятную мысль, и смотрю на сообщение Адама:

Это заслуживает голосового сообщения.

Как и каждый раз, когда Адам зовёт меня на помощь, меня накрывает волна дофамина, разгоняя одиночество.

«А что будет после свадьбы?» — шепчет тихий голос. Как и все мои самые запутанные мысли, я загоняю его в угол.

Следующее сообщение Адама приходит в виде уведомления в Teams — деликатный сигнал на моём компьютере. Я рефлекторно поворачиваю голову, и хвост волос хлещет меня по щеке.

Мои привычки угождать людям разрываются между Адамом и начальницей, но платит мне только одна из них.

Я печатаю:

Телефон пищит дважды, но я игнорирую его, мысленно извиняясь перед Адамом, и иду по ярко-белому коридору к кабинету Нии.

— Джорджия! — окликает меня голос, когда я уже почти у двери.

Я оборачиваюсь и вижу Шей, недавнюю коллегу-инженера, переманенную от нашего главного конкурента.

— Привет! — говорю я, отмечая её широкую улыбку. В моей мысленной таблице загорается золотая звёздочка, и где-то в небесах у ангела из отдела кадров вырастают крылья. — Как дела?

— Потрясающе! Я обожаю свою команду, свою начальницу и… — Она смущённо смеётся, убирая светлый локон за ухо. — Вообще-то, проще перечислить, что мне не нравится. — Её зелёные глаза округляются. — А это ничего!

Я улыбаюсь, ощущая знакомый прилив эндорфинов от хорошо выполненной работы. Я обожаю свою работу. Я здесь почти пять лет, и как только я прошла собеседование с Нией, я поняла, что это идеальное место; теперь я делаю то же самое для тех, кого привожу.

— Это лучшие новости, которые я могла бы услышать, — говорю я, кивая в сторону кабинета Нии. — Мне пора, но давай пообедаем вместе, когда ты освоишься, хорошо?

— Звучит идеально, — кричит Шей, удаляясь.

Ния сидит за своим стильным белым столом, когда я вхожу, подперев подбородок рукой. За её спиной панорамные окна открывают вид на Чайна-таун и Норт-Бич, а за ними — мост Золотые Ворота, перекинутый через залитый солнцем залив.

— Ещё один довольный клиент? — спрашивает она, когда я опускаюсь в акриловое кресло напротив. Тёмная бровь приподнимается поверх её толстых красных очков.

Я изображаю, что полирую ногти о плечо.

— Полоса успеха Джорджии Вудворд продолжается.

Она улыбается, но улыбка гаснет, когда она снимает очки.

— Слушай…

У меня замирает сердце. Я в беде? Пусть я не могу сказать того же о личной жизни, но на работе я идеально вписалась. Я хороша в своём деле. Я редко ошибаюсь, а если ошибаюсь, то признаю это. И никогда не повторяю ошибок — у меня есть список «Ошибки, которые нельзя повторять», к которому я часто обращаюсь.

В голове всплывает пункт под номером один: «Те пятнадцать месяцев в Нью-Йорке сразу после колледжа, квартира с двумя подписями в договоре, дрожащими от волнения». Пара тёплых карих глаз встречается с моими, защёлкиваясь на месте, полная счастья и любви…

Нет. Нет, нет, нет.

Я сосредотачиваюсь на Нии. На её лице нет выражения «ты в беде». Это не хорошее выражение, но, кажется, дело не во мне.

— О боже, ты уходишь? — выпаливаю я. Она не просто моя начальница, она мой наставник, такой же крутой лидер в отделе кадров, каким я хочу стать когда-нибудь.

— Нет, я не ухожу. И ты ничего не сделала такого, можешь не спрашивать. Я хочу, чтобы ты… — Ния делает паузу, разводя руками. Толстые золотые браслеты на её запястьях мелодично звенят, когда она продолжает: — Восприняла то, что я собираюсь сказать.

Я вытираю вспотевшие ладони о брюки.

— Хорошо.

— Ты знаешь, что наш офис в Сиэтле активно растёт, учитывая, что ты заполнила как минимум половину вакансий там.

Я киваю, и тревога подступает к горлу.

— Арджун хочет переключить основное внимание на сиэтлский офис и со временем сделать сан-францисский — вспомогательным. Есть финансовые нюансы между штатами, которыми я не буду тебя утомлять, но компания сейчас пересматривает стратегические должности. — Ния откидывается на спинку стула, кривит губы. — Ты блестяще организовала набор в Сиэтле и была звездой, пока я была в декрете.

— Хорошо, — повторяю я, растягивая слово.

— Директор по рекрутингу в сиэтлском офисе уволился пару недель назад, — говорит она, глядя прямо на меня, её тёмные глаза сверлят меня насквозь. — Они хотят заполнить эту должность изнутри и ликвидировать позицию старшего менеджера здесь.

Всё равно что высыпать мне в руки тысячу кусочков пазла с просьбой собрать его за пять секунд.

— Старший менеджер… это моя должность.

— Оказывается, ты настолько хороша в своей работе, что они забирают тебя у меня, Джорджия. Ты получаешь повышение, свою собственную команду. — Ния делает паузу. — Но это повышение в Сиэтле.

Кровь отливает от моего лица.

Сиэтл — это не Сан-Франциско. Сиэтл находится в штате Вашингтон, в восьмистах милях отсюда. Я связана с заливом судьбой — я здесь родилась, здесь выросла. Здесь моя квартира, мои друзья и мой отец, хотя я редко его вижу из-за его тридцатилетней преданности работе государственным защитником. Но мне нравится быть здесь, когда он нуждается во мне; нас только двое с того дня, как моя мама решила, что быть родителем для неё слишком тяжело. Он рассчитывает на меня по-своему.

Дело в том, что все мои связи здесь. Моя жизнь здесь, и она сильно пострадала за эти шесть месяцев в Сиэтле. Что, если я перееду насовсем? Буду ли я когда-нибудь видеть Адама и Джейми, или я потеряю их из-за времени, расстояния и семейного счастья, как это часто бывает с дружбой во взрослой жизни?

— А если я не соглашусь?

В глазах Нии мелькает извинение.

— Здесь не останется должности. Я не смогу тебя удержать.

Я достаточно близка с Нией, чтобы быть искренней, по крайней мере, в том, что касается работы.

— Ты серьёзно думаешь, что я смогу сама руководить командой?

Она смотрит на меня.

— Джорджия, ты уже это делала.

Она знает, что я имею в виду «навсегда», а не временно, но я позволяю этой мысли осесть, вспоминая тревогу, которую чувствовала, когда взяла на себя руководство на время декрета Нии, и как она растаяла, когда через несколько недель Арджун сказал, что слышал, что я отлично справляюсь. Как мне дали возможность возглавить рекрутинг в Сиэтле, и чувство выполненного долга, когда я оставила там процветающую команду. Беспокойство, которое я чувствовала после возвращения. Я провела большую часть последних восемнадцати месяцев, выкладываясь на полную, и мне это нравилось. Последние несколько месяцев были похожи на езду на круиз-контроле со скоростью пятьдесят пять миль в час после долгого периода на сотне.

Ния, должно быть, читает это по моему лицу. Она подаётся вперёд, чтобы добить меня, опираясь локтями на стол.

— Я работаю с тобой почти пять лет. Ты лучший сотрудник, который у меня когда-либо был, и это не преувеличение.

— Ты не умеешь преувеличивать.

— Именно, — говорит она, её бордовые губы изгибаются в улыбке. — Этот переход — результат твоей упорной работы. Ты заслужила это, Джорджия. Вопрос только в том, хочешь ли ты этого.

Паника и уныние отступают, уступая место пьянящему чувству — удовольствию. Моя реакция на похвалу — это условный рефлекс; когда меня хвалят, я хочу большего. Ния преподносит это мне на блюдечке.

Они хотят, чтобы я переехала насовсем. Но они просят об этом, потому что я офигенно хороша в своей работе. Потому что я убилась ради неё. Потому что я им нужна.

Я сглатываю комок из тревоги и гордости.

— Для меня это многое значит.

Её улыбка тепла, но затем она выпрямляется, становясь деловой.

— Я знаю, что ты уезжаешь на свадьбу лучшего друга, и мне жаль, что я сбрасываю это на тебя в день отъезда, но им нужно знать до начала сентября, планируешь ли ты принять предложение, так что я должна была сказать тебе сейчас.

— Это через три недели, — выдыхаю я.

Она кивает.

— Подумай об этом, пока будешь в отъезде. Взвесь все «за» и «против» с помощью одного из своих списков, а потом наслаждайся свадьбой. Когда вернёшься, скажешь мне, что решила.

Это замечательно. Но кто, чёрт возьми, скажет мне, что делать?

Мой вечерний ритуал в Сиэтле — это танец, который, как я думала, мне больше не придётся повторять, когда я вернусь в Сан-Франциско. Но после того, как Джейми съехала, я делаю это каждую ночь: сразу же включаю свет в коридоре, затем на кухне и в гостиной. Включаю телевизор, прежде чем вытащить из ушей наушники, из которых грохочет музыка.

Я вечно благодарна Грейс за то, что она познакомила меня с Джейми, когда я пять лет назад вернулась из Нью-Йорка, и навсегда благодарна Джейми за то, что она без колебаний сдала мне комнату, а затем стала моей лучшей подругой — тем, в ком я нуждалась больше всего. Мне не хватает того, как она вылетала из своей спальни после целого дня работы фриланс-дизайнером, вся состоящая из энергии золотистого ретривера, и встречала меня у входной двери.

Здесь так пусто без неё. Хотелось бы, чтобы она была здесь сегодня вечером, но она в заливе, на ужине, который устраивает юридическая фирма Блейк. Что касается других вариантов, Адам, наверное, всё ещё в панике, а у меня нет желания идти к моим более поверхностным друзьям, чтобы переварить новости Нии.

Иногда мне кажется, что взрослая жизнь — это просто смотреть в телефон и гадать, у кого из твоих друзей найдётся время, чтобы выслушать твой очередной эмоциональный срыв, а потом осознавать, что времени ни у кого нет.

К счастью, я привыкла справляться со своими проблемами в одиночку. Я падаю на серый диван, который Джейми оставила (вместе с неизгладимым отпечатком её пятой точки на средней подушке), и открываю «Заметки», чтобы начать список «за» и «против».

Через десять минут у меня есть вот это:

О боже. Я не могу переехать в Сиэтл.

Но даже когда я так думаю, я вспоминаю своё время там: первые недели, которые, как я боялась, превратятся в ошеломляющее одиночество, но вместо этого расцвели счастливыми часами и выходными исследованиями города с коллегами, ставшими друзьями; неистовая зелень этого места, то, как оно казалось спокойнее Сан-Франциско, заставляя затихать дрожь в моей крови. В Нью-Йорке был постоянный белый шум, который я никогда не могла отключить. Я так полюбила Сиэтл, что приглашала Адама и Джейми навестить меня, хотя этой поездке так и не суждено было случиться.

Я подозреваю, что любила его так восторженно, потому что знала — я вернусь домой. Но теперь Сан-Франциско не кажется мне домом, так как я могу знать, где моё настоящее место?

Тревога начинает сжимать моё горло, пульсируя по всему телу, как…

Постойте, нет, это мой телефон подо мной. Когда я хватаю его, на экране появляется запрос на FaceTime от Адама.

Точно, катастрофа с диджеем — проблема, которую я действительно могу решить.

Цель заменяет панику. Я не могу думать о переезде, меняющем жизнь, когда происходит столько всего другого. Значит, я могу отодвинуть Сиэтл в сторону и заняться этим после свадьбы. А пока Адам нуждается во мне.

Я сажусь, включаю ближайшую лампу, промокаю глаза подушечками пальцев и принимаю вызов.

— Привет! — щебечу я.

Тёмные волосы Адама — катастрофа, предвестник неминуемой истерики. Под его ореховыми глазами залегли тени, но облегчение пробегает по его загорелому, усыпанному веснушками лицу, когда наши взгляды встречаются.

— Привет, ты занята?

— Ни капли, — мой голос эхом разносится по пустой квартире. — Как мы?

Он потирает челюсть.

— Мы в ужасном состоянии, но чуть менее ужасном, чем раньше.

Грейс появляется на экране, кладя подбородок на плечо Адама. Она сдувает прядь чёрных волос, достойных рекламы шампуня, с уставшего лица.

— Привет, Грейси, — мягко говорю я. — Сегодня вечером я займусь списком диджеев, найду того, кто будет играть самое офигенное дерьмо.

— Огромное спасибо. — Её карие глаза наполняются нехарактерными слезами, когда Адам притягивает её ближе. — Ладно, нет, я не плачу из-за диджея, клянусь.

— Ты абсолютно имеешь право плакать из-за диджея. Я плакала из-за вещей и похуже, поверь мне.

Это вызывает у неё мокрый смех. Адам благодарно смотрит на меня, затем говорит:

— Если кто и должен плакать из-за диджея, так это я. Ты знаешь, я месяцами искал Стиви.

— Знаю, — снисходительно говорю я. Этот человек тщательно создаёт плейлисты в Spotify. Хорошая музыка на его свадьбе — вещь непреложная. — Что нового?

Он вздыхает.

— Брат Грейс знает одного диджея, который, возможно, свободен. У нас завтра днём Zoom-встреча с ним, но держи свой список наготове.

— Я займусь. Видишь? — Я касаюсь экрана телефона, как если бы коснулась его груди, если бы мы были в одной комнате. — Ты уже на другой стороне этого бардака.

Он проводит ладонью по челюсти, разглядывая меня.

— И ещё нам нужно два одолжения.

— Что угодно.

— Мои бабушка и дедушка завтра прилетают из Далласа, и я должен был их встретить. Есть шанс…

Я поднимаю руку.

— Я их встречу. Я люблю твоих бабушку и дедушку, так что ты фактически оказываешь мне услугу.

— Ладно. — Он бросает на меня настороженный взгляд. — Прежде чем я попрошу о втором, я хочу поговорить об Илае.

Мне требуется несколько секунд, чтобы переварить этот резкий поворот разговора. Наконец я выдаю:

— Да? — с той ровной интонацией, которую отточила за последние пять лет.

Логически я понимаю. Мы должны поговорить об Илае, потому что он — лучший друг Адама с нашего второго года в старшей школе, и он шафер на его свадьбе, событии, которое неумолимо приближается. Я неделями смотрела на пометку в календаре «Илай прилетает» с чувством ледяного ужаса.

Мне осталось смотреть на неё всего один день. Он прилетает из аэропорта Кеннеди завтра.

Но когда дело касается Илая, моя логика вылетает в окно, показав средний палец. Он — последний человек, о котором я хочу говорить. Да, он лучший друг Адама, но для меня он был всем: незнакомцем, когда он вошёл в нашу жизнь тринадцать лет назад. Другом. Моим лучшим другом. Моим парнем — сначала в колледже, а затем по совместительству, когда он попросил меня переехать с ним в Нью-Йорк. А затем, через пятнадцать месяцев, снова незнакомцем.

У меня есть список, посвящённый Илаю Море, на много страниц, но Адам не знает об этом, потому что Адам считает, что мы с Илаем нашли способ остаться друзьями после самой катастрофической в нашей жизни ссоры.

Это именно то, во что мы дали ему поверить.

Мы с Илаем никогда прямо не обсуждали это, но защита Адама от последствий нашего разрыва была обязательным условием. Мы молчаливо пришли к пониманию того, как будут развиваться наши отношения, чтобы сохранить нашу общую дружбу в её обычном русле, и в первую нашу встречу после расставания, год спустя, мы с лёгкостью вписались в этот сценарий, будто сами написали его вместе.

В минуты слабости я думаю о том, какое это извращённое свидетельство того, как мы знали друг друга раньше — до мозга костей, до самой сути. И я думаю о том, как душераздирающе, что мы используем ту же связь, которая позволяла нам вести безмолвный диалог через всю комнату, чтобы знать друг друга, теперь используется в такой холодной, отстранённой манере. Как незнакомцы, которые видели друг друга голыми во всех смыслах этого слова, во всех смыслах, которые тебя разрушают.

Но после пяти лет и множества практики мои слабые моменты случаются всё реже, чему способствует редкое появление Илая.

Помогает и то, что Адам всегда был осторожен, чтобы не вторгаться на это поле боя. Однажды, когда он помогал мне переезжать в квартиру Джейми, он спросил меня, мрачный и серьёзный, всё ли у меня будет хорошо, а затем — всё ли хорошо у нас. На секунду я не могла дышать. Когда мы с Илаем сошлись, было легко пообещать Адаму, что ничто не встанет между нами троими; всё, что меньше вечности, было просто монстром в шкафу. Тем, что никогда нас не тронет.

Мне было тошно видеть, как он переживает из-за обещания, которое мы нарушили, и ещё страшнее было думать о том, что будет, если я позволю себе быть такой же неупорядоченной снаружи, как внутри. Адам никогда не давал мне никаких оснований думать, что он планирует разорвать нашу дружбу, но я знала, благодаря маминому исчезновению и непостоянству дружбы в юности, что такие вещи могут случиться в любой момент и по куда менее веским причинам.

Я заверила его, что у нас всё хорошо, и после этого, всякий раз, когда он касался этой темы, я повторяла свою мантру: всё в порядке.

Так и есть. Но я не хочу говорить об Илае. Мне и так достаточно того, что я должна его видеть.

Я прочищаю горло.

— Ладно. Ты собираешься держать меня в неведении?

— Слушай, — начинает Адам. Это не тот его голос, которым он говорил о квартире Джейми, но он и не нейтральный, и мой мозг вздыхает: дерьмо.

Грейс встаёт.

— Мне внезапно захотелось пересмотреть сцену с напряжением кисти в «Гордости и предубеждении», так что я оставлю вас двоих. Увидимся завтра, Джорджия.

Я посылаю ей воздушный поцелуй, затем сосредотачиваюсь на Адаме. Он провожает свою невесту взглядом, его глаза становятся похожими на сердечки.

— Она точно уснёт.

Мне нравится, что он влюблён, но иногда смотреть на Адама в его нежности — как наблюдать за инопланетной формой жизни.

— Да, это мило, сосредоточься, пожалуйста.

— Да, хорошо. — Он выдыхает. — Просто… иногда мне интересно, действительно ли у вас с Илаем всё в порядке.

В наступившей тишине моя тревога достигает пика.

— Ты должен объяснить подробнее.

— Помнишь свадьбу Ника и Мириам в прошлом году?

При упоминании свадьбы наших школьных друзей на озере Тахо у меня ёкает сердце. Я могу быть неуравновешенной внутри, но я патологически хорошо умею запирать это наглухо.

За исключением, к сожалению, тех случаев, когда не справляюсь.

Я была шокирована, что Илай вообще пришёл на ту свадьбу. За последние пять лет он пропустил больше событий, чем посетил. Я была ещё более шокирована, что он привёл кого-то, и всё было нормально, всё было хорошо, потому что я тоже приводила кого-то — парня, с которым встречалась целых три месяца (для меня это был марафон). Он как раз переехал в Лос-Анджелес, но вернулся на эти длинные выходные.

Только вот оказалось, что у него серьёзные проблемы с постоянством объекта. Он переспал с бывшей через две недели после переезда, видимо, забыв обо мне в Сан-Франциско. Я поехала в Тахо одна.

Это был удар по моему железобетонному плану пережить эти выходные. Я знала, что мы с Илаем будем держаться на расстоянии, но мы никогда не находились рядом друг с другом с нашими вторыми половинками. Ещё до того, как мы сошлись, я редко интегрировала кого-то в мою дружбу с Адамом и Илаем. Никто не стоил того, чтобы нарушать наш динамику, а она всегда нарушалась — Адам становился подозрительно милым, а Илай замолкал. Я чувствовала, что Илай думал так же; я слышала редкие слухи о его романтических похождениях, но он никогда никого не приводил. Вся наша история — от дружбы до всего и обратно — была непрерывной чередой того, что мы не пускали никого в наш пузырь.

Свадьба Ника и Мириам лопнула этот пузырь, и у меня не было никого, кто мог бы смягчить это ощущение.

Никакой живой буфер из человека не мог подготовить меня к тому, чтобы находиться в одном пространстве с Илаем и другой женщиной, и сырая вспышка шока на лице Илая, когда он увидел, что я одна, показалась мне дополнительным взрывом в груди. Я отвернулась, прежде чем это могло превратиться в жалость, и провела ночь, нарушая собственные правила. Я притворялась, что всё хорошо, перед всеми, но во всём остальном вела себя неаккуратно, разрываясь между алкогольным забытьём и слезами в туалете.

У Илая случилось пищевое отравление, и он уехал до окончания вечера. Мы почти не сказали друг другу ни слова при других людях. Ещё одно правило было нарушено, на этот раз вопиюще.

Я не видела его на следующее утро. Адам сказал, что он выехал рано утром на свой обратный рейс, а через несколько недель упомянул, что Илай и его спутница больше не встречаются. Якобы его работа помешала. Мне стоило огромных усилий не рассмеяться или не закричать. Его работа мешала каждым его отношениям. Нашим — больше всего.

— Тот вечер показался мне странным, — говорит Адам, прерывая мои мысли. — В другие разы, когда мы собирались вместе, у вас с Илаем всё было нормально, но в тот вечер вы были… не очень. В последнее время я задаюсь вопросом, не были ли вы слишком нормальными, и тот вечер был ближе к правде.

— Адам, у Илая было отравление лососем, а я была пьяна. Вот и весь хаос.

— Грейс видела, как ты плакала.

Моё сердце падает в грудь.

— Я… потому что меня только что обманули.

— Я не уверен, что он тебе вообще нравился, этот придурок. К тому же, его звали Джулиан. Ты знаешь мою теорию об именах на «Д».

Я тру пульсирующий висок.

— Да, что все имена на «Д» по своей природе ненадёжны. Тем не менее, он мне действительно нравился.

По большей части.

Мы молча смотрим друг на друга, пока Адам не нарушает тишину.

— Я перестал спрашивать тебя и Илая о деталях вашего разрыва, потому что всякий раз, когда я поднимал эту тему, вы оба отмахивались и говорили, что всё в порядке, и я уважал это. Я всё ещё уважаю. — Беспокойство и подозрение морщат уголки его глаз. — Но вы двое действительно нормально относитесь друг к другу? Или всё это было притворством?

Я отвожу взгляд от окна FaceTime, в котором вижу себя, чтобы контролировать выражение лица. Это притворство, и оно необходимо. То, что случилось с Илаем, — самая большая неразбериха, что я когда-либо переживала. Я никогда не хотела подвергать этому Адама. Дать ему малейшее представление о том, что я чувствую на самом деле, за неделю до его свадьбы, когда он и так уже в полном раздрае, было бы трагикомичной ошибкой.

— Это не притворство, — спокойно говорю я. — Почему ты вообще поднимаешь эту тему? Свадьба Ника и Мириам была тринадцать месяцев назад.

— Да, а моя свадьба — в следующие выходные, и вы с Илаем собираетесь провести вместе девять дней, а не обычные один или два.

Я никогда не была так остро осведомлена о чём-либо в своей жизни.

— Я держусь за рассыпающиеся края этой свадьбы обеими руками, — продолжает Адам, — и я раздавлен тревогой, но она смешана с сильной радостью и всеми другими странными эмоциями, и Грейс…

Он замолкает, вздрагивая, затем бросает на меня умоляющий взгляд.

— Мне нужно, чтобы мои лучшие люди были в порядке, в основном потому, что я люблю вас обоих, но также потому, что я не в порядке. Так что это как момент «говори сейчас или молчи вечно». Если тебе нужен выход, скажи мне, и я сделаю всё, что тебе нужно. Помогу вам разобраться, как выполнять обязанности лучших людей по отдельности, позволю кому-то другому взять на себя это, что угодно.

Всё, что я слышу: ты не будешь рядом, если станешь слишком обременительной. Это старый страх, который прокручивается в бесконечном цикле.

Я выдыхаю, чтобы успокоить лихорадочный ум и сердце, затем подаюсь вперёд, жалея, что между нами не телефонный экран. Жалея, что между нами вообще есть какое-то расстояние, физическое или иное.

— Всё шло не так, и теперь ты ищешь следующую катастрофу. Я понимаю. Но это не я и Илай, Адам.

Мне должны дать грёбаного «Оскара» за это выступление — мой голос ровный, глаза широкие и искренние, цвета безоблачного голубого неба. Я уже вижу, как он переключается с «потенциальной проблемы» на «не проблема».

И именно поэтому существуют правила в моём списке, посвящённом Илаю Море. Я не могу позволить им рухнуть сейчас, особенно когда Адам начинает копаться в правде: я не пережила то, что произошло между нами. Я даже близко не пережила это.

— Ты уверена? — говорит он, рассматривая меня так пристально, что я съёживаюсь.

Я поднимаю руки ладонями вперёд.

— У нас всё лучше, чем когда-либо.

Это слишком сильно сказано, но я верю, что динамика, которую мы с Илаем создали, выдержит нас, как и всегда, за исключением свадьбы Ника и Мириам.

Всё будет так: мы поприветствуем друг друга, когда он приедет, небрежным «привет» и «здравствуй». Наш зрительный контакт будет длиться ровно столько, чтобы выглядеть нормальным, но не настолько долго, чтобы защёлкнуться, как замок, как раньше. Мы будем вести дружескую беседу, будем прикасаться друг к другу только для того, чтобы поддержать эту историю. Мы будем вспоминать прошлое, если в воспоминаниях есть другие люди, но в остальном никогда не будем касаться прошлого. Мы будем теми Джорджией и Илаем, которых Адам знал до того, как мы разрушили друг друга. Мы будем так делать каждый день, пока не придётся стоять рядом, пока Адам женится на Грейс, повторяя клятвы, которые, как я думала, я когда-нибудь скажу Илаю. Мы будем лёгкими, беззаботными. Какими нужно быть ради Адама.

А когда всё закончится, я выдохну тот воздух, который держала в себе. Я помашу издалека, когда Илай сядет на самолёт до Нью-Йорка и исчезнет в своей работе.

Незадолго до того, как я, возможно, сяду на самолёт до своей.

— Ладно, — говорит Адам, не подозревая о моей двойной спирали тревоги. — Если и ты, и Илай говорите, что всё в порядке, значит, всё в порядке.

Я прищуриваюсь.

— Что значит «если Илай говорит, что всё в порядке»?

— Я тоже с ним говорил. — Он приподнимает бровь, глядя на моё открытое от изумления лицо. — Да ладно, я не собирался спрашивать одного из вас, но не другого.

То, что наши ответы зеркально отражают друг друга, — хороший знак, но я не могу сдержать стон:

— Ты — катастрофа.

— Одной проблемой меньше. — Он ухмыляется, и облегчение обвивает мой позвоночник. — А теперь вернёмся ко второму одолжению.

— Что угодно.

— Рейс Илая завтра днём, примерно в то же время, когда прилетают мои бабушка с дедушкой…

Нет, нет, нет, — скандирует мой мозг. Я смотрю на своё лицо на экране, заставляя своё выражение оставаться таким же застывшим, как у человека после ботокса.

— Можешь встретить и его тоже?

— Абсолютно нет.

— Простите, я не совсем…

— Нет! — кричу я.

— …расслышал.

— Сири, замолчи, — рявкаю я на телефон, лежащий на пассажирском сиденье, который подслушивает мои ругательства. Я возвращаюсь к текущей задаче: пытаюсь подчинить себе автомат по выдаче билетов на въезде на краткосрочную парковку международного аэропорта Сан-Франциско. Хотя я несколько раз нажимала кнопку, он отказывается выдавать билет, и за мной уже выстроилась нетерпеливая вереница машин.

— Ты не сделаешь этого со мной, — рычу я на автомат.

— Пожалуйста, возьмите ваш билет, — отвечает он нахально.

— Я пытаюсь!

Внезапно из ниоткуда появляется сотрудница парковки.

— Вам нужна помощь?

— Вы даже не представляете, — бормочу я, но смягчаю это солнечной, благодарной улыбкой. — Я не могу получить билет.

— Давайте посмотрим… — Она нажимает кнопку, и билет выскальзывает, показывая мне средний палец.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не закричать, пока я беру его у неё.

— Огромное спасибо.

— Хорошего дня, — говорит она и неторопливо уходит.

Боюсь, это время уже прошло. Я опаздываю на двадцать минут, обливаюсь стрессовым потом в своём не по сезону свитере и глубоко сожалею, что выпалила «конечно!» в ответ на просьбу Адама; через несколько минут я увижу Илая впервые со свадьбы Ника и Мириам.

— В конце концов, я не могла сказать «нет», — пыхчу я, взлетая на пандус.

Спорить вслух с самой собой — плохой знак, но я права. После вчерашнего выступления какие у меня могли быть отговорки? Следующая неделя посвящена тому, чтобы потакать каждому желанию Адама и Грейс. Что более важно, мы с Илаем, как считает наш общий лучший друг, в прекрасных отношениях.

Но мой план пережить следующие девять дней так, чтобы никто не знал, что я мысленно называю это выживанием, официально пошёл под откос. Я ожидала, что впервые увижу Илая сегодня вечером на ужине у Адама, при свидетелях. Мы бы поздоровались как старые друзья, которыми не являемся. Возможно, я бы подшутила над ним — над его волосами и одеждой, которые, несмотря на трансатлантический перелёт, безупречны, или над фастфудом, который он неизбежно запихнул в свой рюкзак. Он раздражающе правильно питается, за исключением времени в самолёте; когда-то он уверял меня с набитым сникерсом ртом, что беззаконие авиаперелётов означает, что пустые калории не считаются.

После сегодняшнего вечера я планировала провести неделю слишком «занятой», чтобы находиться рядом с Илаем, прежде чем в следующую пятницу уплыть в округ Напа на торжества.

Вместо этого нам придётся играть в «Неловкое такси». Рейс Илая прилетает в то же время, что и рейс бабушки с дедушкой Адама, но у него размашистый шаг, который он перенял в Нью-Йорке, чтобы максимизировать свою утреннюю эффективность в шесть утра от двери квартиры до офиса. Он доберётся до зоны выдачи багажа намного раньше, чем бабушка с дедушкой Адама, что оставит нас наедине.

Одно из золотых правил моего списка, посвящённого Илаю Море: мы не проводим время наедине.

— Дерьмо. — Я захлопываю дверцу машины и спешу к лифтам. Я вспоминаю список, который достала из тайника в коробке под кроватью в час ночи, повторяя его про себя, пока запрыгиваю в лифт, а через минуту вылетаю из него в сторону зоны выдачи багажа.

— Не смотреть слишком долго. Десять секунд, максимум. Не стоять слишком близко. Не прикасаться. Очевидно. — Я фыркаю от абсурдности этой мысли. Я не чувствовала рук этого мужчины на себе уже пять лет, кроме как для показухи.

Зона выдачи багажа — это хорошо отрепетированный хаотичный танец, когда я врываюсь через автоматические двери. Я вытираю руки о джинсы, материал которых царапает ладони. Это возвращает меня в моё тело; моё сердце бьётся в такт моим торопливым шагам, пока я пробегаю взглядом по толпе. Было бы замечательно, если бы у бабушки с дедушкой Адама внезапно возникла потребность в скорости, и они обогнали Илая.

— Не говори ничего значимого, — бормочу я. — Не говори ничего более серьёзного, чем о том, какая отличная погода. Есть ли облака на небе? Ну, сейчас их нет. Солнце светит, небо голубое, всё прекрасно.

Я повторяю свою мантру, пока она не входит в ритм, такой же лёгкий, как дыхание, пока я не уверена, что запомнила каждый пункт. Одно дело — знать, что я споткнулась на свадьбе Ника и Мириам в прошлом году; другое — знать, что Адам и Грейс это видели. Чтобы эта неделя прошла гладко, этот список должен быть вбит в мою память. Я должна следовать ему буквально.

И Илай тоже.

Я петляю по толпе, высматривая бабушку с дедушкой Адама. Илай может справиться сам. Затылок покалывает от тревоги, когда я делаю ещё один круг и всё ещё не вижу их. Я настолько опоздала, что они решили, будто я забыла их встретить? Они взяли такси или что-то в этом роде? Они вообще умеют это делать?

Что, если я потеряю бабушку с дедушкой Адама?

По крайней мере, этот новый виток спирали отвлекает меня от мыслей об Илае, но теперь я мечусь в панике, высматривая двух семидесятилетних людей, которые, скорее всего, уже ушли, потому что…

Толпа расступается. Это звучит нелепо, но это правда. Это как танцевальный номер в фильме, когда все кружатся, освобождая место для звезды, чтобы выйти в центр внимания.

Этот человек — Илай, спускающийся с эскалатора и направляющийся ко мне своими нелепо длинными ногами.

Первое, что я замечаю, — он красив. На голову выше большинства людей, с широкими плечами, тёмными, слегка отросшими и взлохмаченными волосами и агрессивной щетиной, которая уже переходит в нечто среднее между щетиной и бородой. Его джинсы и футболка, хоть и явно обожают его тело, так же растрёпаны, как и его волосы.

Это неправильно. Илай стрижётся каждые шесть недель. Одежда Илая не мнётся, и он всегда гладко выбрит, потому что однажды его управляющий директор остановился как вкопанный, уставился на двухдневную щетину на его челюсти и фыркнул: «Да ладно». Я про себя называла этого человека Люцем (сокращённо от Люцифер).

Мысли о его начальнике наводят меня на мысли о его работе, что приводит ко второму осознанию: на плече у него висит чехол для одежды, но руки пусты.

Илай — плакатный мальчик культуры трудоголизма, золотой мальчик Phillips Preston & Co, инвестиционного банка, где он работает ассоциированным специалистом в сфере технологий, медиа и телекоммуникаций (или TMT). Его телефон — это придаток. Нет, его лёгкие — он не может нормально дышать, если телефон не находится в пределах досягаемости. Он должен держать его в руке прямо сейчас, отвечая на сообщение от Люца или рассылая электронное письмо, которое не может ждать, потому что они никогда не могут ждать. Его взгляд должен метаться ко мне, чтобы отследить моё местоположение, но затем отводиться. Правило десяти секунд.

Это подводит меня к третьему, что я замечаю, — причине, по которой мой желудок вылетает из моего тела.

Взгляд Илая сосредоточен на мне. И он не отводит глаз.

Я никогда не забывала, каково это — быть в центре его самого пристального внимания, но сейчас, когда он в пятидесяти футах от меня, затем в сорока, затем в двадцати, я впервые за многие годы чувствую всю его силу.

Ещё за месяцы до нашего расставания мы начали закрываться, разбавляя любовь, которая когда-то была настолько сильной, что я чувствовала её в каждой хрупкой системе своего тела. Мы перестали разговаривать, редко оставались наедине (спасибо, Люц), а в самом конце старались не прикасаться друг к другу. Возможно, мы думали, что так будет легче отпустить отношения, которые, как мы знали, мертвы.

Теперь, за каждую секунду, что мы выходим за пределы допустимого времени зрительного контакта, я чувствую ту старую связь в животе, ту тайную нить, которую так и не смогла перерезать до конца.

Я отвожу взгляд от его пристального внимания, и мой взгляд цепляется за тонкую золотую цепочку на его шее — наследство от его отца, Маркуса, который получил её от своего отца после посещения дальних родственников в Испании много лет назад. Маркус шутил, что это самая испанская вещь в их семье, и Илай всегда носит её с собой. Она исчезает под воротником его футболки сейчас, без украшений, потому что он носит медальон Святого Христофора, который идёт с ней в комплекте, только когда он с родителями. У него не хватает духу сказать им, что он агностик с семнадцати лет.

Мой взгляд достигает земли как раз в тот момент, когда он останавливается передо мной, и я вижу, как носки его старых чёрных Converse почти касаются носков моих Vejas. Я последний раз видела их запихнутыми в глубине нашего общего шкафа.

Не стоять слишком близко. В моём мозгу загорается неоновая вывеска с моим почерком. Рядом с ней — инициалы Илая, пятилетнее молчаливое согласие.

Теперь он перечёркивает его.

Что-то сжимает меня за рёбра — паника, замешательство, гнев, который я должна контролировать. Я вдыхаю, собирая каждую эмоцию в тугие кулаки.

— Привет.

Дыхание Илая пахнет мятой и шоколадом; оно шевелит волоски у моего виска. На его коже задерживается запах мыла, смешанный с рециркулированным воздухом. Под ним — пряный аромат его одеколона. Раньше я брызгала им на палец и втирала ему за уши, проводя ароматом по его горлу, пока он смотрел на меня маслянистым взглядом.

— Джорджия. — Это выводит меня из оцепенения, то, как он произносит моё имя, редкость, когда мы одни.

Мой взгляд скачет к его лицу. Я так близко, что вижу, как расширяются его зрачки, огонь в его выражении глаз. Это полная противоположность нашей обычной пустой прохладе.

— Здравствуй, — говорю я, накладывая толстый слой невысказанного какого чёрта ты творишь на слова, чтобы не произнести это вслух, потому что мы не говорим о грязных вещах вслух. Это то, что разрушило наши отношения, и то, что спасло нас с тех пор.

Если он услышал скрытое сообщение, он не подаёт виду, просто позволяет своим глазам блуждать по моему лицу, словно впитывая меня.

— Давно не виделись.

Я знаю, как давно, вплоть до дня.

— Давно?

— Ты выглядишь… — Его пауза длится миллисекунду, прерывается заминкой в дыхании, но кажется вечностью, пока я жду, когда он скажет: — Хорошо.

Какое глупое слово. Я хочу выглядеть сокрушительной.

— Ты выглядишь… — Я пытаюсь выговорить то же слово, потому что он действительно выглядит хорошо — сокрушительно, — но вместо этого говорю: — Помятым.

Тень улыбки изгибает его рот.

— Да, ну. Шестичасовой перелёт наедине с моими мыслями сделает своё дело.

Мои глаза мечутся по зоне выдачи багажа. Спасите меня от всего этого.

— Должно быть, это были какие-то мысли.

— Ты даже не представляешь. — Наши взгляды снова встречаются, и моё сердце переворачивается, когда он удерживает меня в этом контакте. — Прости, что опоздал. Застрял за группой медленных ходоков.

Он говорит это с ноткой знакомства, словно знает, что я знаю: медленные ходоки для него — то же самое, что аккумуляторная кислота для кожи. Как будто он не стоит слишком близко, не смотрит слишком долго и не произносит моё имя.

Какого чёрта ты творишь?

Это почти вырывается, но я хватаю свою беззаботную маску за горло в последнюю секунду.

— Я тоже опаздывала, так что это всего на три процента непростительно. Ты всё равно обогнал бабушку с дедушкой Адама. У тебя есть багаж?

Всё это вылетает из меня, пока я кружусь, притворяясь, что ищу мистера и миссис Ким.

— Я сдал чемодан в багаж, — говорит он позади меня, ближе.

Я смотрю на него через плечо. Илай — самый эффективный упаковщик в мире, но, видимо, девять дней одежды в ручной клади могут свалить даже самого придирчивого человека.

Мой взгляд падает на морщину на его футболке, прямо над плоским животом.

— Тогда тебе стоит проверить, на какой карусели будет твой багаж. — Я снова отворачиваюсь, указывая на стенд с телевизорами. — Ты можешь найти это… — вон там.

— Карусель пять, — парирует Илай, делая крошечный шаг ко мне, который мог бы быть прыжком. Я отступаю назад, наклеивая на лицо отстранённую улыбку. — Слушай…

Никаких шансов. Он берёт пример с Нии и Адама с этим слушай, и ни один из последовавших за этим разговоров не был в мою пользу.

Звучит сирена — запускается карусель. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть. Шестая. Чёрт.

— Спорю, твой чемодан скоро появится. Твой рейс приземлился, что, двадцать минут назад? Двадцать пять? Почему бы тебе не пойти проверить, пока я поищу бабушку с дедушкой Адама? Мы встретимся здесь.

Я уже почти сбегаю, когда чувствую его пальцы. Он не хватает меня; это просто касание моей руки, даже не достаточно сильное, чтобы остановить меня. Но оно посылает электрический разряд через меня, и вот я застыла на месте.

Когда я смотрю на него, я знаю, что на моём лице написано всё: шок, раздражение, тревога. Последнее отражается в глазах Илая, в тени, которая всегда там, но в этом водовороте коричневых и золотых оттенков вспыхивает и другая эмоция. Это решимость.

— Мы можем быстро поговорить? — спрашивает он тихо. — Есть кое-что…

Остаток его предложения тонет в гуле в моих ушах. Мы не просим поговорить. Есть так много всего, что нам нужно сказать друг другу, что означает, что мы не можем сказать ничего. Прошло всего несколько часов с тех пор, как Адам произнёс свою речь, и одного намёка на что-то между мной и Илаем будет достаточно, чтобы отправить его в космос.

«Абсолютно нет», — не говорю я. Мне и не нужно. Как прекрасный мираж, в толпе появляются мистер и миссис Ким.

— Ах, вот они! — Я проталкиваюсь мимо Илая, но не оставляю себе достаточно места, и моё плечо задевает его руку.

Я разваливаюсь на части. Обычно я слежу за расстоянием между нами, но он не был осторожен, и внезапно я тоже.

«Это проклятие», — голос Адама звучит в моей голове.

— Заткнись, — бормочу я, спеша к его бабушке с дедушкой.

Я отказываюсь верить, что это не просто временный сбой.

— Аньонхасейо! — Я обнимаю дедушку Адама, повторяя корейское приветствие с той интонацией, которую они вбивали нам в головы годами.

Мистер Ким смеётся.

— С каждым разом у тебя получается всё лучше.

— Так давно не виделись! — восклицает миссис Ким, обнимая меня так, что я утопаю в запахе L'Occitane, пока Илай тоже обменивается объятиями с мистером Кимом. — Сколько лет, как думаешь?

— Два, если можете поверить.

Она сжимает меня за плечи, разглядывая.

— Ты красивее, чем когда-либо. Не правда ли, Илай?

Я издаю то, что должно быть беззаботным смехом; звучит так, будто я давлюсь.

— О, он не…

— Да. — Отвечает он мгновенно. Его ухо розовеет нежным оттенком, когда его взгляд скользит к моему, и я клянусь, что вижу что-то невыраженное в его глазах. Но затем я моргаю, и это исчезает, если оно вообще было там. — Она красива.

Механический гул разрывает воздух, и толпа начинает двигаться к карусели номер пять.

— Твой чемодан, — выдыхаю я.

— Ага, мой чемодан, — говорит он, и один уголок его рта дёргается, но не вверх, а в сторону. Что-то похожее на разочарование пробегает по его лицу, но затем он делает его пустым. Это напоминает мне Илая, каким он был за месяцы до нашего расставания. Илая, каким он был с тех пор, как я оставила его в Нью-Йорке.

Но невозможно почувствовать какое-либо мимолётное облегчение. Он бросает на меня последний взгляд через плечо, уходя, и я не пропускаю оставшийся блеск решимости в его глазах.

Мы с Илаем будем одни семь с половиной минут.

Я так увлеклась мыслями о его «мы можем поговорить», что не подумала о том, что будет после аэропорта. Вместо этого я всю дорогу в машине вела светскую беседу с бабушкой и дедушкой Адама, а внутри меня орал голос: «о чём мы можем поговорить?!»

Один из возможных вариантов сжал мой желудок от страха: свадьба Ника и Мириам. Это тема дня, но если он хочет говорить об этом, я сбегу. Он почти не смотрел на меня в тот вечер, но всё ещё есть шанс, что он заметил трещины в моём весёлом смехе и широкой улыбке.

Родители Адама называют меня и Илая своими «приобретенными детьми», и когда мы приезжаем, они окутывают нас своей родительской паутиной. Илай исчезает с Дэвидом, наверное, чтобы обсудить последний пазл, который Дэвид собирает. Я позволяю объятиям Лори перезарядить мою батарею «отсутствующей мамы», уткнувшись лицом в её облако светлых кудрей, а затем граблю свою личную полку с закусками в кладовой, пока мы болтаем. На старой полке Илая консервы, за исключением свежего пакета Doritos.

И только когда мы наконец отрываемся от них, я вспоминаю, что мы оставляем бабушку и дедушку Адама здесь.

А это значит, мы с Илаем будем одни по пути к дому Адама.

Я плетусь за ним по дорожке, его «мы можем поговорить» сжимает мне горло, а его «да, она красива» — как пальцы, сжимающие мой подбородок, требующие моего внимания для лавины воспоминаний.

Смотри.

«Ты прекрасна», — говорит он, когда я прихожу к Адаму перед выпускным на втором курсе, где мы встречаемся с группой друзей…

Когда его родители разводятся на последнем курсе из-за постоянных ссор о деньгах и работе, и он плачет, и я тоже плачу, извиняясь потом за размазавшийся макияж на моём лице и его рубашке…

Когда он целует меня впервые на мой двадцать первый день рождения, сразу после того, как я задуваю свечу на кексе, который он купил, через секунду после того, как я загадала желание о нём…

За секунду до того, как он говорит, что любит меня, неделю спустя…

Когда я спрашиваю его, нормально ли выглядит платье, в котором я собираюсь на ужин с его коллегой, пока он печатает сообщение Люцу, его глаза, напряжённые от стресса, мечутся от телефона ко мне.

Я так сосредоточена на воспоминаниях, вылетающих из их обычно запертого ящика, что не замечаю, как следую за Илаем к пассажирской двери, пока не врезаюсь в его спину.

Он оборачивается, рука зависает над дверной ручкой. Его глаза снова напряжены от стресса — всё ещё, возможно, — но в них вспыхивает узнавание.

— О. Ты хочешь вести?

Вопрос абсурдно личный из его уст. Я ненавижу водить, а он никогда не возражал сесть за руль ради меня. Он бы не знал этого, если бы мы были незнакомцами.

— Нет! — Я сжимаю ключи как спасательный круг, повторяя менее яростно: — Нет, я в порядке. Я вообще люблю водить.

Глупость, но я не ожидаю, что он уличит меня во лжи. Поэтому, когда один уголок его рта приподнимается, мой желудок сжимается. И когда он откидывается на машину, скрещивая руки на груди, и — боже — его предплечья напрягаются.

— Правда? — говорит он. — Вот это новость.

«Уже пять секунд назад», — добавляют его приподнятые брови очень даже кстати.

— Не такая уж и новость, — отвечаю я. Теперь прошло десять секунд. — И я справлюсь с семиминутной поездкой, несмотря ни на что.

Я горжусь собой, что отрезала тридцать секунд. В конце концов, за это время ничего не может случиться.

Илай явно воспринимает это как вызов. Всё в нём выпрямляется, его тело отталкивается от машины, эти плечи, его рот.

— Слушай…

— Нам пора. Адам, наверное, уже отправил четыре вариации сообщения «где вы?», — перебиваю я, и моё сердце подпрыгивает. Я начинаю отступать, но он цепляется пальцем за шлёвку моих джинсов, останавливая меня.

Я смотрю на его палец, как раз в тот момент, когда он отпускает хватку. Он даже не прикасается ко мне по-настоящему — не так, как раньше, жадными руками, — и всё же это невероятно интимно.

Мои глаза поднимаются к его горлу, где кадык давит на покрытую мурашками кожу. Я представляю, как чувствую вибрацию его голоса там своим ртом, когда он заявляет:

— Я поведу.

Наши взгляды сталкиваются.

— Я могу.

— Конечно, можешь, — говорит он, смесь иронии и усталости. — Но это всего семь минут. Так ведь?

Так. Всего четырнадцать тридцатисекундных интервалов, в которых может случиться всё что угодно, если этот странный, решительный Илай получит своё.

— Как хочешь.

Он обходит машину спереди, а я неуклюже открываю пассажирскую дверь, ругаясь под нос.

К счастью, он забыл взять ключи, так что я скольжу на своё сиденье до того, как он садится в машину, и вставляю их в зажигание. Стереосистема оживает, и я кручу ручку громкости до оглушительного уровня, где «слушай» и «мы можем поговорить» умирают.

Мне требуется три удара сердца, чтобы узнать песню. Когда-то я плакала под неё в туалете дешёвого бара, думая о теле Илая, которое уже принадлежало кому-то другому.

Меня троллят. Я на седьмом круге ада. Я больше никогда не закачу глаза, услышав о вере Адама в проклятия.

Может быть, проклята не его свадьба. Может быть, проклята я.

Илай скользит на водительское сиденье и смотрит на стереосистему, затем на меня, с неодобрением.

— Поехали.

Мои слова погребены под звуком, но его глаза опускаются к моему рту, читая моё нетерпение. Он медленно поднимает взгляд к моим глазам, нажимая на ручку стереосистемы и погружая нас в тишину.

Я слышу это, что бы он ни хотел сказать снаружи, в аэропорту, возможно, с тех пор, как мы виделись тринадцать месяцев назад. Поэтому я смотрю на него, нажимая на ручку снова, заполняя пространство той ужасной песней.

Вот так, — думаю я, когда разочарование расплывается по его лицу. Я лучше буду слушать песню, которая заставляет меня думать о тебе с кем-то другим, чем узнаю развязку твоего «мы можем поговорить».

Он тянется к стереосистеме. Я хватаю его за большой палец. Мы смотрим друг на друга пять секунд, инди-поп служит нашей музыкой для противостояния, и я вижу его следующий шаг в сужении глаз. Должно быть, он видит что-то в моих глазах, потому что мы бросаемся одновременно, наши пальцы путаются по пути к ручке. Мои нервные окончания поют от соприкосновения нашей кожи; я добираюсь первой, хлопая ладонью по кнопке.

— Джорджия, — говорит он с большей эмоцией, чем мы давали друг другу за годы. Это наполовину досада, наполовину просьба, с оттенком веселья, потому что Илай всегда выкладывается на все сто.

В этом я слышу каждый способ, которым он когда-либо произносил моё имя: с любовью, сквозь слёзы, посреди удовольствия. Не так, как в нашем постразрывном мире, как воздух, через который можно пройти без сопротивления.

— Ты не можешь просто захватить мою стереосистему только потому, что ты за рулём, — кричу я под музыку.

— Ты знаешь, что это не то, что я пытаюсь сделать. — Он наклоняется, чтобы сказать это; я чувствую каждое слово у своей щеки.

— Просто поехали.

Его рука накрывает мою, его ладонь обхватывает тыльную сторону моей руки. А затем, не сводя глаз с нашей связи, он нажимает. Сильно.

В внезапной тишине наши раздельные тяжёлые вздохи звучат как всхлипы.

— Что ты делаешь? — На самом деле я хочу сказать: перестань забывать, как мы это делаем. Но я должна быть невозмутимой Джорджией. Лёгкой Джорджией.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— С каких пор? — Я не могу сдержать свой недоверчивый тон. Он никогда не просил поговорить после разрыва. Он никогда не хотел, как и я; поэтому мы и смогли прожить так пять лет.

— С тех пор, как… — Глаза Илая расширяются, а затем ненадолго закрываются. Его следующие слова подобраны тщательно. — Я хочу поговорить, прежде чем мы доберёмся до дома Адама. Об Адаме.

Это меня не успокаивает, учитывая разговор, который у меня был с Адамом прошлой ночью, и тот факт, что я знаю: он говорил с Илаем о том же самом.

— Что с ним?

Рука Илая скользит с моей, его пальцы движутся по каждой костяшке. Она задерживается только для того, чтобы убедиться, что я не собираюсь снова уничтожить наши уши, но всё равно посылает нежеланную дрожь по моему телу.

Не идеально.

Когда становится ясно, что я не собираюсь его останавливать, он откидывается на сиденье, проводя рукой по волосам.

— Я был… катастрофически плохим шафером последние восемь месяцев и не очень хорошим другом еще дольше. Моя работа была — есть — у меня было много…

Когда он не смотрит на меня, я могу смотреть на него — на то, как сжимается его челюсть, когда он обрывает себя, как его рот растягивается в гримасу, лёгкое покачивание головой. Он себя цензурирует. Странно знать его «говорящие» жесты, но больше не быть в курсе того, что они означают.

Он начинает снова.

— Он не полагался на меня ни в чём, что связано со свадьбой, и не без причины. И ты тоже, несмотря на то, что мы должны были разделить обязанности. Я имею в виду, господи, — говорит он, издавая невесёлый смешок, — я даже не смог приехать на мальчишник, который спланировал на пять процентов.

Я откидываюсь назад, ошеломлённая.

Мальчишник Адама на Тахо три месяца назад был совместным усилием только по названию — мы с Илаем обменялись несколькими абсурдно формальными электронными письмами. Я назначила ему несколько задач, чтобы он не чувствовал себя дерьмово, но взвалила на себя основную работу, не доверяя тому, что его работа, которая мешала всему остальному, не помешает и на этот раз.

Мне не следовало удивляться, что он это заметил. Это был не первый раз, когда я играла с ним в эту игру, и не первый раз, когда я была права.

Но это была не его вина, что он пропустил вечеринку. Он должен был лететь прямо из Майами, где проходил обязательный корпоративный выезд его коллег, в Рино, а затем ехать до арендованного нами домика. Но он так и не добрался из-за тропического шторма.

Честно говоря, он не был катастрофически плохим шафером, но он не был и хорошим. Даже за тысячи миль я видела, как сильно он хотел быть вовлечённым, и как неспособен он был это сделать.

И сейчас я вижу, как отчаянно он хочет это изменить. Тот факт, что он здесь за девять дней до свадьбы, почти невероятен. Мало того, он ни разу не достал телефон, даже когда я болтала с бабушкой и дедушкой Адама. Он смотрел в окно, его пальцы нервно двигались на коленях.

Он делает это и сейчас, за исключением того, что он поднял обёртку от жвачки из моего подстаканника.

— Ты не можешь винить себя в плохой погоде, — говорю я наконец.

Его внимание остаётся на обёртке, придавая ей форму.

— Я могу винить себя во всём остальном. В том, что меня не было рядом, что не отвечал на сообщения в групповом чате вовремя, когда всё шло к чертям. Адам написал мне о диджее, и знаешь, что он сказал, когда я спросил, могу ли я помочь?

Я сжимаю губы.

Один уголок его рта мрачно приподнимается.

— «Всё пучком, приятель. Джорджия уже занимается».

Я чувствую себя мерзко за то тёплое ощущение, которое это признание посылает в мою грудь, но у меня свои тараканы.

Длинные пальцы Илая продолжают работать в знакомом узоре, его большой палец разглаживает внешнюю сторону, оборачивая её вокруг указательного пальца. Формируя кольцо.

Я отвожу взгляд. Это талант, который он отточил много лет назад по просьбе своих сестёр и продолжал делать даже после того, как они перестали просить. У меня есть десятки таких в коробке из-под Converse под кроватью, все они были подарены мне сначала как другу, а затем в качестве обещания.

— Мне так много нужно исправить. — Треск в голосе Илая возвращает меня обратно; опустошение на его лице шокирует меня. Не то чтобы он был так убит горем, но то, что он позволяет мне это видеть. — Мне нужно за эту неделю хоть немного исправить то, каким дерьмовым другом и шафером я был.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что ты была правой рукой Адама во всём этом. Каждый раз, когда я с ним говорил, он упоминал что-то, с чем ты помогла, как они бы пропали без тебя.

Похвала пронизывает меня так сильно, что это похоже на облегчение. Боже, мне нужно быть нужной. Чтобы меня держали любой ценой.

— Ты очень хороший друг, Джорджия, — говорит Илай, и в его тоне появляется крошечное лезвие. Недостаточно острое, чтобы порезать меня, но достаточно острое, чтобы я поняла: ему больно это слышать. — Я не был им, и мне некого винить, кроме себя, но я хочу это изменить. Если что-то ещё пойдёт не так, мне нужно, чтобы ты позволила ему опереться на меня. Позволила мне позаботиться о вещах, выполнить поручения, делать всю эту свадебную херню, которая нужна ему и Грейс.

— «Вся эта свадебная херня» не внушает особого доверия.

В его глазах вспыхивает юмор и упрямство.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я хочу сказать нет, сказать, что ему придётся бороться со мной за место, потому что оно нужно и мне. Если я уеду в Сиэтл, у меня его больше не будет.

Но у Илая его было гораздо меньше, и мы оба это знаем. Дело не только в том, что он потерялся в карьере; это я вернулась домой. Последние пять лет на моей стороне была сила близости. Позволить Илаю взять на себя несколько дел, чтобы успокоить его чувство вины, меня не убьёт. Что более важно, это сделает Адама счастливым.

— Я обещаю, ты можешь положиться на меня, — тихо говорит Илай с лёгкой дрожью в голосе.

Я бросаю на него взгляд и вижу, что его внимание сосредоточено на кольце, зажатом между пальцами. Он поворачивает его, словно оценивая бриллиант, его ресницы касаются бледных фиолетовых теней под глазами.

Я слышу то, чего он не говорит: «на этот раз ты можешь на меня положиться». Мы оба чувствуем призрак пропущенных ужинов и отменённых поездок на выходные, чувств, которыми я не поделилась, и планов, которые я строила без него, ночей, когда я засыпала одна в квартире, которая, как мне казалось, принадлежала нам только на словах.

Его зависимость от работы неразрывно связана с его тревогой, и я знаю причину — нестабильность карьеры его отца всегда казалась катализатором распада его некогда идеальной семьи. Он голодал по чему-то прочному половину своей жизни. Но это знание никогда не делало боль менее острой.

У меня перехватывает горло, когда я говорю:

— Уверена, дел хватит на всех.

— Хорошо. — Его взгляд задерживается на мне, и под облегчением играет что-то неразборчивое. — Спасибо.

— Это всё?

Его рот приоткрывается, большой палец рассеянно движется по кольцу, которое он сделал. Наконец, он кладёт его в подстаканник, прежде чем его глаза встречаются с моими.

— Если только у тебя нет чего-то на уме.

Это не совсем вызов, но мне не нравится вопросительный изгиб его голоса.

— Нет, — говорю я, глубже погружаясь в сиденье. — У меня всё отлично.

Просто замечательно.

— Тусовка здесь! — кричу я, открывая ярко-голубую дверь каркасного домика Адама и Грейс, игнорируя галерею фотографий над прикроватным столиком, куда я бросаю свою сумку. В прошлый раз, когда я была здесь, я заметила все новые фотографии, сделанные, пока я была в Сиэтле, включая групповое фото Адама и Грейс с их женатыми друзьями из Марина.

Я заглядываю в уютную гостиную, которая пуста, но не тиха; через аудиосистему, стоящую на стильной скандинавской тумбе, играет песня Мак Миллера.

Это гораздо более красивая версия тумбы для телевизора, которую мы с Илаем купили для нашей квартиры на Верхнем Вест-Сайде, — мысль, которую я обычно могу подавить, прежде чем она превратится в воспоминание. Но сегодня она выплескивается в ярком цвете: Илай стоит на коленях на скрипучем деревянном полу перед кирпичной стеной, в которую я влюбилась с первого взгляда, бормоча что-то себе под нос, пока собирает её. Я сижу, скрестив ноги, на матрасе, который мы не удосужились затащить в спальню; вид из гостиной был лучше. Я смотрела на него вместо того, чтобы читать грозное письмо-знакомство от моей новой компании, а затем смеялась, когда он набрасывался на меня, пот стекал с его носа, потому что у нас ещё не было кондиционера.

— Смотри, — прошептал он, его рот коснулся моего. — Наша первая мебель.

Отдалённо я задаюсь вопросом, сохранил ли он её или продал, когда съезжал.

Илай подходит сзади, вырывая меня из воспоминания.

— Я пойду оставлю свои вещи в гостевой комнате. — Его близость снова толкает меня в прошлое, прежде чем я отталкиваю его.

— Отлично, — щебечу я, уже готовясь к представлению, которое мы устроим для Адама.

Илай осторожно, стараясь не коснуться меня, проходит мимо, что кажется излишним, учитывая, сколько раз он уже контактировал со мной с аэропорта, но какая разница.

Я смотрю, как он исчезает в коридоре. Он останавливается у Адама и Грейс до нашей поездки в Напа в следующую пятницу, и я стараюсь не чувствовать себя одинокой от того, что он здесь, пока я одна в городе. Он всё время один.

А ты разве нет?

Со вздохом я направляюсь на задний двор. Тупик Адама с однотипными домами прилегает к густо заросшему лесистому склону, поэтому его двор окаймлён зрелыми соснами и дубами, которые покачиваются на вечернем ветерке. Кремовый угловой диван и кострище занимают большую часть патио, а газон за ними кое-как скошен — ручная работа Адама-новичка. В городе у них было только общее крытое пространство на покатой крыше.

Адам хмуро смотрит на гриль, но замечает меня и поворачивается.

— Эй, уже пора, — говорит он, протягивая кулак для приветствия. — Я думал, ты меня бросила.

— Когда ты готовишь корейское барбекю? Никогда. — Я подхожу к нему, заглядывая в шипящие полоски кальби, затем толкаю его локтем. — Эй, незнакомец.

— Эй, ты. — Он обнимает меня за плечи, сжимая. — Как дела?

— Отлично. — Слово, которое не подходит, но его я использую чаще всего. — Я почти забыла, как ты выглядишь.

Он морщится, переворачивая мясо.

— Знаю, прошло, что, две недели с тех пор, как мы тебя видели? Три?

— Пять, — легко говорю я.

— Не может быть. — Он наклоняет голову, мысленно подсчитывая. — Чёрт, ты права. Что ж, поверь, к концу свадьбы ты устанешь от моего лица.

Я издаю хмыканье.

— Твоего — точно, но не лица Грейс. Где она?

— Поехала забрать рецепт, — говорит он, ковыряя кальби. — Скоро вернётся.

Я собираюсь спросить, всё ли в порядке, когда голос зовёт:

— Эй, Киз, слышал, тут свадьба намечается. Думал, заскочу без приглашения.

Когда я оборачиваюсь через плечо, Илай стоит в обрамлении французских дверей, ведущих на кухню. Моё сердце подпрыгивает, хотя я только что его видела. Его серая футболка демонстрирует заманчивый изгиб бицепсов и ширину груди, подчёркивая, как я вписываюсь бы прямо туда.

Они не виделись с тех пор, как Адам навестил его сразу после Нового года, а это значит, что я должна убраться с дороги, прежде чем…

Да, вот они. Адам обходит меня с радостным возгласом, почти перепрыгивая через диван, чтобы заключить лучшего друга в объятия. Илай издаёт уф, а затем смеётся. Его глаза закрываются, когда он хлопает Адама по спине, и что-то похожее на горечь проступает на его лице.

Плечи Адама опускаются, когда он радостно раскачивает Илая взад-вперёд. Очевидно, это было ему нужно. Не только я, но и мы. В такие моменты я благодарна за работу, которую мы с Илаем проделали, чтобы защитить нашу общую дружбу, даже если это мучительно. Мысль о том, чтобы потерять это, ещё хуже.

— Я так рад, что ты здесь, — говорит Адам.

Выдох Илая дрожит.

— Прости, что меня не было раньше. На мальчишни…

— Не начинай опять эту херню. — Адам отстраняется с хмурым видом, не слишком мягко шлёпая его по щеке. — Шучу, я задушу тебя во сне.

Моё сердце сжимается от выражения лица Илая — точной копии того, что было, когда он произносил речь, которую, должно быть, репетировал во время своего шестичасового перелёта. Теперь эти морщины имеют смысл.

Я подхожу ближе.

— Ты знаешь, что это серьёзно, когда Адам угрожает убийством.

— Именно, — говорит Адам, встряхивая Илая за плечи. — К тому же, ты оплатил мой взнос в нашу фэнтези-футбольную лигу в этом сезоне. Мы в расчёте.

Илай бросает на него скептический взгляд.

— Конечно, звучит равноценно.

— Так и есть, — настаивает Адам. — Твой роботизированный мозг выигрывает эту херню каждый год, и это бесит, когда это мои деньги. Ты спасаешь меня от высокого давления и двухсот долларов. Я могу потратить их на прибамбасы для гриля или что-то ещё.

— Или на соседского ребёнка, который умеет косить газон, — говорю я.

Адам бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Это сложнее, чем кажется, ты, козёл.

— Справедливости ради, ты делаешь это так, будто это невозможно, — говорит Илай, потирая челюсть и бросая на меня заговорщический взгляд. Я сдерживаю улыбку.

— Ладно, знаешь чт… — Адам вздыхает, держа одну руку на плече Илая и протягивая другую ко мне, помахивая рукой. — Заткнитесь и давайте обниматься.

Когда я приближаюсь, я пытаюсь оценить, будет ли Илай играть по правилам. Он так стремится нарушить наши правила, что дикий страх, что он сделает это перед Адамом, хватает меня за горло.

Но я должна знать лучше. Он сделает всё для Адама, так же, как и я. Он поднимает руку, открывая то самое место, предназначенное для Джорджии. Один уголок его рта изгибается в той лёгкой улыбке, которую я не видела наедине годами, исполненной безупречно.

— Заходи, — говорит он, будто приглашая меня в свой дом.

Объятие длится недолго, но я чувствую каждую точку, где мы с Илаем соприкасаемся, как его пальцы сжимаются вокруг моих рёбер. Клянусь, я чувствую, как его дыхание спотыкается о мои волосы, но, возможно, это просто ветер. Я медленно выдыхаю, не желая вдыхать ни кусочка его.

Я отпускаю первой и делаю два здоровых шага назад.

— Как прошёл звонок с диджеем?

Илай приподнимает бровь при стоне Адама.

— Так хорошо, да?

— Чёртовски странно. — Адам вздрагивает. — Не хочу об этом говорить. Джордж, у тебя есть успехи?

— У меня есть потенциальный список на телефоне.

— Я могу пом…

— Не надо, — машет рукой Адам. — Нет, давайте отложим это. Никаких разговоров о свадьбе сегодня вечером. Грейс скоро вернётся, а Джейми и Блейк уже в пути.

Рот Илая сжимается, затем изгибается в подобие улыбки.

— Конечно.

— Не знаю, что бы я без вас делал, — качает головой Адам. — И не хочу об этом думать.

Я знаю, что ответ Илая был бы эхом моего: мы тоже не хотим об этом думать.

— Твои волосы! Очень тёмные, роскошные, такие секс-кошечка, — визжит Джейми, врываясь на задний двор, как Кул-Эйд Мэн, её коричные кудри пляшут на бледных щеках.

— Спасибо, присоска, — дразню я, когда она бросается на меня. Мои руки обхватывают её талию, сжимая так крепко, чтобы она не могла меня отпустить.

Так же, как в ту первую встречу с Илаем, я мгновенно почувствовала чувство принадлежности, когда встретила Джейми. Близкая подруга Грейс со школы, она недавно переехала из Лос-Анджелеса и искала соседку — удачное совпадение, поскольку я переехала домой и мне некуда было идти. Я не хотела оставаться у отца, даже временно; я только что ушла от трудоголика, который в значительной степени забыл, что я живу с ним. К счастью, Джейми без колебаний открыла мне дверь.

Я скучаю по ней так сильно, что это ноет в костях.

Она отстраняется, её широкие карие глаза устремлены на мои волосы.

— Ты их покрасила! Когда?

— В прошлом месяце, — говорю я, пока Блейк Уильямс, девушка Джейми, здоровается с Адамом и Илаем на заднем плане. Меня поражает осознание того, что они с Илаем встречаются впервые. Блейк влилась в нашу группу так органично, что иногда я забываю, что они с Джейми начали встречаться всего восемь месяцев назад. Илай носит задумчивую улыбку, когда она и Адам смеются. Наверное, уже придумывает варианты прозвищ.

— Неприемлемо, — задыхается Джейми. — Во-первых, что я не видела тебя так долго, а во-вторых, что ты не прислала мне селфи.

Я поднимаю руки в защитном жесте.

— Я сделала несколько, но разница в цвете не была видна на фото.

Она так занята в эти дни, а я обычно зеркалю: сколько времени кто-то готов мне уделить, столько я отдаю в ответ, стараясь быть ненавязчивой. Я всё ещё присылаю ей самые важные моменты своей жизни, но покраска волос на два тона темнее в этот список не входит.

Она тычет пальцем мне в грудь, явно не соглашаясь.

— Всё равно пришли. Минимум десять, со всех ракурсов.

Я со смехом отмахиваюсь от её руки.

— Ты невыносима.

— Она не успокоится, пока ты это не сделаешь, знаешь, — говорит Блейк, подходя. Её локи убраны с безупречного лица, а на смуглой коже рук красуется замысловатая коллекция татуировок. Она обнимает меня за талию, добавляя своим тающим теннессийским говорком: — Привет, дорогая. Мы скучаем по тебе.

— Я тоже скучаю, — говорю я. Моё сердце сжимается от этого мы, даже несмотря на то, что я рада видеть Джейми такой блаженной. Просто трудно привыкнуть к тому, что у неё появился другой Человек, особенно потому что я не успела нормально попрощаться с тем, что по сути стало нашим долгосрочным платоническим партнёрством. — Я пришлю ей двенадцать, чтобы наверняка.

— Я просто хочу немного шума по поводу волос, — говорит Джейми. — Выглядит потрясающе.

Я бросаю многозначительный взгляд на Адама и Илая.

— Больше никто не заметил.

— Выглядят каштановыми. — Адам поднимает руки, расширяя глаза. — Разве раньше они не были каштановыми?

— Я заметил, — говорит Илай, приближаясь.

— Ладно, подлиза, — бормочет Адам.

Илай смеётся.

— Раньше они были каштановыми, гений. — Его палец едва касается моей шеи, когда он отделяет прядь волос от остальных, но это вызывает фейерверк в моём животе, как если бы он сжал моё горло. Я замираю, наблюдая, как он на мгновение обматывает её вокруг указательного пальца, затем тянет, его взгляд сосредоточен на ней. — Теперь они более каштановые.

Вау. Нет никаких шансов, что он заметил мои волосы, несмотря на его странно жадное внимание, значит, он действительно хорошо продаёт это сегодня вечером. Его энтузиазм в нашем представлении колеблется — он с равной вероятностью может быть прерван звонком или отвлечён на что-то ещё.

Но сейчас он очень присутствует. Возможно, речь Адама напугала и его.

Я цепляюсь пальцем за прядь, которую он держит, разрывая контакт.

— Отлично, ты угадал техническое название цвета. — Мой взгляд скользит к его волосам. — Ты тоже об этом просил?

Он откидывается на пятки, создавая между нами некоторое пространство.

— Я предложил «самый каштановый», если честно.

Я издаю хмыканье.

— Смелый ход.

— Тебе идет. — Его взгляд делает резкую остановку там, где мои волосы касаются верхней части груди, а затем отскакивает.

Хорошо. Опять это слово. Теперь он говорит это так, будто оно значит что-то другое, но я не знаю что. Что я знаю, так это то, что он делает это для камер.

Я дарю ему солнечную улыбку, говоря:

— Спасибо, — а затем бросаю на Адама шутливый взгляд.

— О господи, — бормочет он. — Вы двое можете дать мне передышку на моей свадебной неделе?

— Нет, — говорим мы в унисон.

— Эй.

Мы оборачиваемся на голос Грейс. Она стоит в дверях, в руках у неё пакет из CVS. Она великолепна в винтажных Levi's и белой майке, которая оттеняет её кожу, её чёрные волосы водопадом спадают на спину. Я снова думаю о том, как Адаму повезло. Грейс красива и умна, но она также тепла и почти сверхъестественно спокойна. Сегодня вечером она сияет, даже если её выражение лица любопытно пусто.

Если подумать, тон её голоса тоже любопытно пуст.

— Что случилось, ты в порядке? — Адам проносится мимо нас, его веснушки резко выделяются на внезапно побледневшем лице. Его глаза лихорадочно бегают по ней. — Это…

— Позвонили из Meadowcrest Ranch. Там был пожар.

— Пожар, — недоверчиво и с пугающим облегчением повторяет Адам.

— Адам, — говорит Грейс, и в её голосе сквозит раздражение, как порыв ветра. — Наша свадебная площадка сгорела. Её больше нет.

— Это невозможно.

— Возможно.

— Этого не может быть.

— Может, — настаивает Грейс. — Они позвонили мне, когда я ехала домой из аптеки, помнишь?

Повисает долгая пауза, прежде чем Адам шепчет:

— Грейси. Это грёбаное проклятие.

Они повторяют этот обмен фраз уже три раза, сидя друг напротив друга на диване в гостиной. Они в своём собственном несчастном мире, пока мы с Илаем тревожно переминаемся. Джейми и Блейк отправились в экстренную экспедицию в In-N-Out — по иронии судьбы мы все забыли о кальби на гриле, и оно сгорело дотла.

Адам нервно проводит рукой по волосам.

— Я понимаю, что худшая часть всего этого — что Meadowcrest повреждено. Мои дяди уже несколько месяцев занимаются ремонтом Blue Yonder, и это был просто кошмар, но он был запланированным, а не катастрофическим.

Мы втроём киваем, издавая одобрительные возгласы в ответ на его пиар-заявление. Винодельня Blue Yonder принадлежит семье мамы Адама уже пятьдесят лет; это великолепное поместье площадью шестьдесят акров в Резерфорде, которое расширяется, особенно их банкетный зал. Они — одна из немногих виноделен в округе Напа, где можно проводить свадьбы, благодаря закону, принятому до времен, как их запретили на территории виноделен, и ребята хотят использовать это преимущество. Когда Адам и Грейс обручились, ремонт уже шёл полным ходом. Они выбрали Meadowcrest вместо винодельни — ранчо друзей семьи с открытой церемониальной площадкой и красивым отремонтированным амбаром.

Грейс сжимает бедро Адама. Его взгляд скользит по её лицу, выражение смягчается, пока искра паники не загорается снова.

— Блин. Мы должны пожениться через девять дней.

Грейс всегда была островком спокойствия в шторме, той, кто смеётся над катастрофами и заземляет Адама. Поэтому я совершенно не готова к тому, как она разражается слезами.

На секунду Адам выглядит потрясённым. Но затем он перестраивается, обнимая её и напевая:

— Дорогая.

— Всё пошло прахом, — говорит Грейс, прижимаясь лицом к его шее. — Почему ничто не может пойти как надо?

— Это моя вина, — говорит Адам. — Я знал, что мы не должны были жениться в Напа, если не делали это в Blue Yonder. Все в моей семье женились там с самого основания. Я напрашивался на это.

Грейс отстраняется, вытирая щёки основанием ладони.

— Ладно, нет. Шансы на то, что оно будет готово к нашей свадьбе, были минимальны. Никто и глазом не моргнул, когда мы выбрали Meadowcrest.

Адам стонет.

— Знаю, знаю. Мне просто нужно винить в этом что-то, кроме грёбаного дикого животного, которое перегрызло проводку и устроило пожар.

Она издаёт хриплый смех.

— Боже. Только мы.

Я достаю телефон из заднего кармана шорт и нажимаю на иконку заметок.

— Я начну список дел.

Адам и Грейс не слышат меня, но Илай точно слышит. Он рядом со мной через секунду, нависая над моим плечом. Его тепло за моей спиной — стена, на которую я могла бы опереться. Вместо этого я делаю шаг вперёд, вытягивая шею, чтобы посмотреть на него. Его взгляд устремлён на экран моего телефона. Я отворачиваю его.

Если бы я не была так близко, я бы не увидела, как его глаза сужаются, когда они поднимаются к моим. Но я близко. Он близко, поэтому я вижу эту вспышку разочарования.

— Может быть, дашь ему выжечь свою панику, прежде чем ты включишь режим антикризисного менеджера, — говорит он, его дыхание касается моей щеки.

— Определённо слишком рано для шуток про пожар, — парирую я, подавляя дрожь. — Я просто начинаю составлять список способов это исправить.

— Почему бы мне не сделать это?

Я приподнимаю бровь.

— Пять секунд назад ты хотел дать ему выжечь панику.

Его рот дёргается.

— Это было пять секунд назад. Я передумал.

— Отлично, тогда ты можешь составить свой собственный список на своём телефоне.

— Я… — Илай замолкает. — У меня его нет с собой.

Я моргаю.

— В Калифорнии?

Он бросает на меня взгляд, мол, я должна знать лучше. Я должна. Я знаю.

— При мне. Оно в моей комнате.

Мой мозг рассматривает это с разных сторон. «Неправильно», — говорит он, но я не могу сложить картину воедино.

— Ладно, тогда сходи за ним. Я не собираюсь решать мировые проблемы, не говоря уже о гималайской вершине этой проблемы, в ближайшие две минуты.

Он скрещивает руки, глядя на меня. По-дружески, потому что мы всё ещё в поле зрения Адама.

— Не забывай, о чём мы говорили в машине.

— Это было два часа назад. Я не забыла.

Я не забыла разговоры, которые у нас были пять лет назад. А те, которых у нас не было — определенно нет.

Я клянусь, Илай видит эту мысль, написанную на моём лице. Я ожидаю, что он прекратит тему и отдалится, как я пытаюсь сделать. Пойдёт за телефоном, чтобы исчезнуть в нём. Это ритуал, который мы проделывали много раз, когда были вместе и обстановка накалялась — мы оба уходили.

Он делает шаг ближе.

— Им понадобится помощь.

— Я знаю.

— Адаму понадобимся мы.

Это «мы» попадает прямо в сердце. Я хочу оттолкнуть это слово обеими руками, вытолкнуть прямо из этого дома. Из моей жизни.

— Я знаю.

— Тогда позволь мне…

— Джордж, ты в порядке?

Голос Адама прорезает растущее напряжение между мной и Илаем. Я резко оборачиваюсь, наготове вопросительная улыбка.

— Да?

— У тебя просто было такое лицо…

— Осторожно.

— Озабоченное.

— Это её лицо «составляю список», — вставляет Илай.

Я не могу сдержать закатывание глаз.

— У меня нет лица «составляю список».

— Есть, — говорит он с маленькой любящей улыбкой, будто это по-настоящему. — Это одно из многих твоих лиц.

— Что, ты считаешь мои лица?

— У меня целый список их.

— Очень метко, — шутит Адам.

— Пожалуйста, я не давала тебе разрешения посягать на моё личное пространство для списков, — говорю я.

Это завуалированное предупреждение, но он просто ухмыляется, той лёгкой улыбкой. Мне не хватает того, чтобы эта улыбка была настоящей и только для меня.

— Мы как раз собирались начать мозговой штурм. — Он говорит это Адаму, но его внимание остаётся сосредоточенным на мне.

Я не пропускаю его тщательно поставленное «мы», но я не могу вызвать его на разговор об этом, поэтому я поворачиваюсь и отдаю Адаму шутливый салют.

— Вводи нас в курс дела, тренер.

— На самом деле, список может и не понадобиться, — говорит Адам.

Что? Список нужен всегда.

— Почему? Вы переносите дату?

— Нет, — говорит Адам, обмениваясь взглядом с Грейс. — Есть… много причин, по которым мы не можем, но самая главная — я не собираюсь выбрасывать тысячи долларов без боя.

— Адам хочет сказать, что у него может быть решение, — говорит Грейс.

— Отлично. — Я оживляюсь, хотя маленькая часть меня желает, чтобы то, что придумал Адам, придумала я. Мой взгляд скользит к Илаю, моему нераскаявшемуся блокиратору списков.

— Это может быть и не сработает, но это лучшее, что у нас есть. — Адам выдыхает. — Я попытаюсь узнать, можем ли мы провести свадьбу в Blue Yonder в конце концов.

Если дом, в котором я выросла, был моим первым домом, а дом родителей Адама — вторым, то Blue Yonder был моим третьим. Я проводила каждое лето в старшей школе там, работая на разных работах с Адамом и Илаем, когда тот присоединился к нам с одиннадцатого класса. Мы продолжили традицию в колледже, хотя она закончилась летом перед выпускным курсом, когда Илай получил стажировку в банке в Нью-Йорке — необходимый шаг на его пути к тому, чтобы стать аналитиком после окончания учёбы.

— Всё нормально, я не хочу торчать с вами двумя, пока вы оба влюблены и возбуждены друг от друга, — сказал тогда Адам, но это была лишь половина правды. Те лета значили так много для нас троих. Они значили всё для меня и Илая. Особенно наше последнее лето.

Это были лунные купания и долгие прикосновения, и между нами росло напряжение другого рода. Знобкое чувство в животе от осознания того, что наша дружба меняет форму, и что Илай будет со мной в Кал Поли осенью. Головой я понимала, что он выбрал его, потому что там получил лучший пакет финансовой помощи. Но в некотором смысле это было похоже на то, что он выбирает и меня тоже, и это заставляло чувство принадлежности петь во мне. Возможность, страх и желание простирались перед нами всё то лето, такие же огромные, как небо над нами, и такие же недосягаемые с Адамом рядом.

Мы с Илаем никогда не возвращались туда вместе. Без новых воспоминаний, чтобы перекрыть их, то последнее лето сохранилось в янтаре. Это единственное, о чём я думаю, когда бываю там. О том, как моё сердце было опутано Илаем. Как сильно я этого хотела, тех «нас», которыми мы уже были, но в огне. Как я боялась шагнуть в это, потому что не хотела терять его как лучшего друга. У меня их было так мало.

Поэтому я так обрадовалась, когда Адам и Грейс решили забронировать Meadowcrest. И поэтому моё сердце выпадает из тела, когда я задыхаюсь:

— Это было бы замечательно!

Всё происходит в тумане. Джейми и Блейк возвращаются с едой. При одной мысли о еде мой желудок переворачивается, а также от мысли, что мне придётся стоять рядом с Илаем, пока Адам женится под тем огромным дубом, под которым мы с Илаем отдыхали, моя голова на жёсткой поверхности его бедра. При мысли о том, чтобы танцевать на раскинувшемся газоне с видом на виноградник во время приёма, где я смотрела, как Илай играет в салки с маленькими кузенами Адама, он так улыбался мне, когда падал, когда они его «ловили».

Илай исчезает в своей комнате на какое-то время, а затем возвращается, но его руки всё ещё пусты. Никто из нас не составляет тот список. Может быть, поэтому всё кажется зыбучим песком.

Тем временем Адам измеряет шагами расстояние от кухни до гостиной и обратно, прижимая телефон к уху.

Когда он возвращается, мы все уже собрались, затаив дыхание.

Злодейка во мне за «пожалуйста, нет», которое проносится в моей голове. Адам и Грейс заслуживают передышки. Я просто хочу, чтобы этой передышкой не был Blue Yonder.

— Мои дяди думают, что мы сможем это сделать. Помещение для приёма внутри не будет готово, но газон в порядке, — говорит Адам, падая на диван рядом с Грейс. — Но нам нужен кто-то там, а мы с Грейс не можем поехать до следующей недели, потому что…

Он замолкает, бросая на Грейс виноватый взгляд.

— Всё в порядке, — говорит она. — Они должны знать, учитывая всё, что случилось.

Адам поворачивается к нам, сияя, и выпаливает:

— Ладно, слава богу, я ненавижу секреты. Грейс беременна.

Наступает момент, когда мы все замираем, но затем комната взрывается звуками. Мои слёзные протоки соображают быстрее, чем мозг: я плачу за секунды до того, как говорю:

— О боже мой. — Чья-то рука ложится мне на спину, когда я встаю. Я предполагаю, что это Джейми или Блейк, но нет, они уже обнимают Адама и Грейс.

Это Илай рядом со мной. На мгновение я думаю, что он убирает меня с дороги, но его рука не покидает то покалывающее место между моими лопатками.

Он подталкивает меня к Адаму, в его объятия.

Мой лучший друг притягивает меня в самые крепкие объятия, почти дрожа, и я тоже держусь. Я закрываю глаза, заставляя кулак в горле разжаться. Это потрясающе и сюрреалистично; их жизни снова изменятся.

А я, возможно, буду в Сиэтле.

Моё сердце ускоряется, пока я позволяю Илаю занять моё место и наблюдаю за сценой передо мной. Прошло так много времени с тех пор, как мы все были вместе, и я задаюсь вопросом, будем ли мы снова такими после свадьбы.

Мои эмоции никогда не бывают простыми, но сегодня вечером они особенно запутаны: счастье и страх, и вина за страх перед тем, что может измениться. Чувство, что это прощание с эпохой, которая сформировала меня. Снова страх, что это может быть большее прощание.

Грейс отвечает на вопросы, которые мы ей задаём, когда садимся — ей всего семь недель; они узнали две недели назад; никто, кроме их родителей, брата Грейс и её лучшей подруги, не знает. Это самая большая причина, почему они не хотят откладывать.

Она смотрит на Адама, переплетая свои пальцы с его.

— Я также не хочу ждать, пока родится ребёнок. Я готова стать твоей женой прямо сейчас.

— Я готов стать твоим мужем, — говорит он, и в его глазах всё его сердце.

— О боже, дофамин, — восклицает Джейми, обнимая Блейк за шею.

Илай вытирает глаза и наклоняется вперёд в своём кремовом льняном кресле напротив моего. Я наблюдаю, как он обменивается гордым взглядом с Адамом, его лицо залито эмоцией, похожей на облегчение.

— Что вам нужно? — спрашиваю я Грейс. — Можем мы что-то сделать?

— Сейчас я пытаюсь пережить день без тошноты. «Зофран» станет моим лучшим другом. — Она указывает на пакет из CVS на журнальном столике. — И, по худшему совпадению в истории, в четверг у меня приём у гинеколога для подтверждения беременности. Мы не сможем добраться до Blue Yonder раньше утра пятницы.

— Так много всего нужно сделать, — говорит Адам. — В Meadowcrest было всё включено, включая еду и торт, так что нам нужно это исправить. И грёбаный диджей. Мы можем провести исследование, но было бы спасением, если бы кто-то поехал туда, чтобы проверить местных поставщиков и помочь с делами на винодельне. — Его взгляд переходит к Илаю, который выпрямляется, затем останавливается на мне. — Я знаю, что это много, просить отправиться кого-то туда прямо сейчас, но…

Джейми работает до среды, а у Блейк в четверг дача показаний, поэтому она не сможет добраться до Напа до пятницы. Они выбывают.

Даже если бы они были свободны, очевидно, кто должен это сделать. Адам активировал свои умоляющие глаза на мне.

Прости, Илай, — думаю я с уколом вины. Я мысленно отмечаю сказать Адаму, чтобы он дал ему какое-нибудь задание здесь. Может быть, он сможет помочь с поиском пекарен по телефону, к которому он вдруг развил аллергию.

Я открываю рот, просто чтобы сделать это официальное заявление, но другой голос перекрывает мой.

Прошли годы с тех пор, как мы одновременно говорили вслух, чего хотим.

Теперь, когда глаза Илая встречаются с моими, мы говорим вместе:

— Я сделаю это.

Что происходит?

Я не могу сказать это вслух, не сейчас, когда Адам смотрит то на Илая, то на меня, и его лицо сияет, будто наступило Рождество, «Эс» выиграли Мировую серию, и настал день нашей первой встречи втроём, и любой момент с Грейс — всё это смешалось воедино: захватывающая надежда, которая стала реальностью.

Я хочу закричать.

Вместо этого я нахожу взглядом Джейми. Она знает о моей истории с Илаем больше, чем кто-либо. Сначала я была осторожна со своей болью, но, как и я, Джейми не держит чужих на расстоянии. Когда мы стали ближе, я поняла, что она не отвернётся от моих беспорядочных чувств, что, наоборот, она приветствует их — «Детка, я Рыба, я утопаю в чувствах», — сказала она однажды ночью, застав меня рыдающей над пинтой Ben & Jerry's, поэтому я рассказала ей краткую версию того, что произошло.

Но пять лет — долгий срок, чтобы держать в себе… что бы это ни было. Не обиду, но что-то столь же тяжёлое. Со временем я отшлифовала свою историю даже для неё, представляя это как дискомфорт от нахождения на одной орбите с бывшим, вместо того чтобы пытаться объяснить всю ту запутанную мешанину, которую я до сих пор ношу в себе.

Судя по широко раскрытым глазам, которые она мне демонстрирует, сейчас на моём лице не дискомфорт. Это тревожный срыв моей маски «спокойной девчонки, девчонки, у которой всё абсолютно нормально», которую я приклеиваю поверх своего вечного крика, когда Илай рядом.

Я не спокойна. И это совсем не нормально.

Я заставляю своё выражение лица подчиниться мне, мой взгляд мечется от Джейми к Илаю, который демонстративно сосредоточен на Адаме. После целого дня, когда он смотрел на меня, теперь он отворачивается?

Изгиб его челюсти высечен упрямо, руки скрещены на груди. Я так не привыкла к этой версии Илая; мы никогда не боролись друг с другом ни за что, даже за наши отношения, но ясно, что он не уступит.

Одно ясно: ни за что мы не поедем в Blue Yonder вместе, и уж точно не в это место. Румянец на щеках Илая подтверждает, что мы согласны.

— Я имею в виду, было бы невероятно здорово, если бы ты поехал, Илай, но ты уверен, что сможешь? — спрашивает Адам, его рот кривится от беспокойства. — Я знаю, что, технически, у тебя есть время, но есть ли оно у тебя на самом деле? Я не хочу, чтобы ты разбирался с этим дерьмом к своему обычному дерьму в придачу.

Я выпрямляюсь. О боже, спасибо за этот выход.

— Это отличная мыс…

— Работа меня не отвлечёт, — говорит Илай.

Короткий смешок вырывается у меня, прежде чем я могу его остановить. Илай смотрит на меня, его рот сжимается в тонкую линию.

— Не отвлечёт, — обещает он, его голос слишком самоуверен и слишком омрачён нашей историей. Я сглатываю, отводя взгляд. — Работа — последнее, о чём я думаю. Я здесь для тебя, для всего, что тебе нужно.

Он говорит это Адаму, но если я закрою глаза, я могу представить версию Илая из параллельной вселенной, говорящую это версии меня из альтернативной реальности. С настоящим Илаем работа всегда на первом месте. А я, настоящая, всегда ставлю себя на последнее место, когда дело доходит до того, чтобы показать, что я в ком-то нуждаюсь.

Я не понимаю, какова его конечная цель; Илай много кто, но лжец — не один из них. Тем не менее, я вижу, как его искренние слова смягчают Адама — его плечи опускаются, хмурый взгляд сменяется примирением.

— Я тоже здесь для тебя, — возражаю я. И я была здесь для тебя, — добавляю я мысленно. Ты смотрел на меня умоляющими глазами две минуты назад.

Адам оценивает нас, склонив голову, и в его глазах проносится эмоция, которую я не могу идентифицировать. Затем его выражение тает во что-то мягкое и счастливое.

— Это идеально.

— Что? — Мнё замешательство идеально синхронизировано с Илаем.

— Будет здорово, если вы оба поедете, — говорит Адам. Молниеносная вспышка того, что выглядит как чистая паника, пересекает лицо Илая, прежде чем он подавляет её. — Я имею в виду, это же логично, да? Мои лучшие люди, помогающие спасти великий день вместе.

Звук, который издаёт Илай, тих. Мой — гудок.

— Подожди. Ты хочешь, чтобы мы поехали вместе? Я и Илай?

Я делаю едва заметный акцент на его имени, всего лишь щепотку, как Солт Бей с огромной сдержанностью. Но я никогда не устраиваю сцен, поэтому я могла бы просто закричать: «Ты хочешь, чтобы я поехала с Илаем, мужчиной, который разнёс моё сердце кувалдой? Этим Илаем?»

Джейми смотрит на меня, безмолвно спрашивая: хочешь, чтобы я вмешалась? Я передаю ей обманчиво спокойное нет, лихорадочно соображая, как это сделать, когда я обещала Адаму вчера, что мы с Илаем в лучших отношениях, чем когда-либо. Когда я сказала Илаю, что он может подвинуть меня в сторону, чтобы успокоить свою совесть за то, что он был вездесущим отсутствующим.

Блейк бросает быстрый взгляд на меня.

— Вам действительно нужно два человека там? Здесь, внизу, тоже полно дел.

Я хочу обнять её за вмешательство, но Джейми делает это за меня — маленькое пожатие руки и улыбка, которую Блейк возвращает с подмигиванием.

— Мои родители и брат приезжают завтра из Лос-Анджелеса и, скорее всего, будут маячить, если я не дам им занятия, — говорит Грейс. — И у нас есть куча других людей, включая тебя и Блейк. У нас всё должно быть хорошо. Но только если вы действительно не против.

— Ты ведь не против, правда? — спрашивает Адам.

Он смотрит на меня так, будто я держу в руках ключ к его счастью. Я никогда не могла устоять перед таким взглядом. Это напоминает мне, как Илай смотрел на меня, когда просил переехать с ним в Нью-Йорк.

Тогда было ошибкой сказать «да», и сейчас будет ошибкой сказать «да».

Но я не успеваю ничего сказать, потому что Илай говорит:

— Мы согласны.

— Мы согласны? — переспрашиваю я.

— Ещё как. — Его глаза на мгновение останавливаются на мне, прежде чем он смотрит на Адама. — Видишь? Мы уже готовы ехать. — Интересно, замечает ли кто-нибудь ещё едва заметное напряжение в улыбке Илая. — Мы доберёмся туда завтра и с места в карьер.

Я заворачиваю кинжалы в ватные облака и посылаю их в его сторону. Его взгляд резко возвращается ко мне, будто он чувствует укол моего скрытого раздражения. Будто он точно знает, о чём я думаю.

И, возможно, он знает. Возможно, он тоже задаётся вопросом, что произойдёт, если мы будем вместе следующую неделю в месте, где живёт так много наших лучших воспоминаний.

Я бы хотела, чтобы это принесло мне хоть какое-то утешение. Вместо этого это только подтверждает чувство, что я проклята.

Я выдерживаю ещё час, прежде чем объявляю, что еду домой. Почти все стонут от неодобрения, и мой тайный комплекс похвалы мурлычет от мысли, что по мне скучают.

Джейми провожает меня до входной двери. Она сжимает меня в костоломных объятиях, шепча:

— Нам нужно обсудить. Много всего.

Я мычу что-то неопределённое, чмокая её в лоб. Мысль о том, чтобы взять трубку, утомляет меня до костей. Я бы хотела, чтобы она вернулась в нашу — ну, мою квартиру. Я могла бы лежать в кровати, смотреть в потолок, пока она играет с моими волосами, медленно распутывая всё это, потому что у нас есть время. Заснуть рядом с ней, как я делала это постоянно. Но ей нужно быть в другом месте, и, честно говоря, я не выдержу ещё одного разговора сегодня вечером. Пришло время отключить мозг.

Поэтому, когда я слышу шаги, хрустящие по гравию за моей спиной, моя душа издаёт глубокий вздох.

И когда я слышу знакомый голос, зовущий:

— Джорджия, — она сдаётся окончательно, проваливаясь в землю в знак протеста.

Я замедляю шаг. Мне требуется восемь секунд, чтобы сгладить углы, которые Илай точил в моём терпении весь день. Две секунды, чтобы обернуться. Ещё три, чтобы наблюдать, как он заканчивает свой стремительный бег по дорожке, руки в карманах.

Он мог бы быть своей шестнадцатилетней версией прямо сейчас. Раньше он провожал меня из дома родителей Адама, когда я не могла больше откладывать возвращение в тишину, а он ночевал в гостевой комнате Адама, чтобы избежать своей участи на раскладном диване. Он выбегал с лёгкой улыбкой на лице и задерживал меня, пока я не рассказывала ему о тех частях своего дня, которых он не видел.

Я много думала о его внимании, когда всё развалилось между нами. Когда мы были друзьями, и особенно после того, как стали большим, я чувствовала себя единственным человеком в мире. Будто я кому-то принадлежала. Он подхватывал каждую деталь моей жизни, будто был голоден до неё. Я много раз задавалась вопросом, одна в нашей постели, пока он не возвращался с очередной бессонной ночи, когда он перестал быть голодным до меня.

Теперь, когда он останавливается в двух футах от меня, его взгляд пронзительный так, как не был годами, я чувствую фантомную боль в животе.

Через мгновение он говорит:

— Ну и впутала ты нас.

У меня отвисает челюсть.

— Я?

— Ты согласилась в машине, что отойдёшь в сторону. — Даже в полутьме на его лице явно читается разочарование. — Ты сказала, что позволишь мне позаботиться о всём, что возникнет.

— Я не знала, что «всё, что возникнет» — это сгоревшая дотла свадебная площадка, Илай. Я не собираюсь сидеть и говорить: «Ну, сочувствую, удачи».

Я могла бы упомянуть, как Адам молча умолял меня о помощи, но это было бы подлым ударом. Кинжалом прямо в грудь Илая. Я не хочу причинять ему боль; я просто хочу, чтобы он ушёл.

— Тебе не пришлось бы этого говорить, — говорит он. — Я был там.

— Но тебя не было. — Это не срыв, но близко.

Уличный фонарь над нами трещит, а затем гаснет, погружая нас в интимную темноту, которую едва смягчает свет крыльца Адама.

Прекрасно.

— В этом и суть, Джорджия. — Голос Илая тих. Резок. — Поэтому я вызвался. Но ты тоже вызвалась, и теперь нам обоим придётся ехать.

— Тебе не обязательно, — быстро говорю я.

— Нет, обязательно, — отвечает он с авторитетом, который посылает мурашки по моим рукам. — Я поеду.

— Грейс сказала, что у них будет помощь, но всё равно есть ещё много чего…

— Я знаю, что Адам произнёс тебе ту же речь, что и мне, — перебивает Илай.

Даже когда он делает шаг ближе, его лицо скрыто в тени. Он выглядит как незнакомец, которым я хотела бы его видеть, толкающий разговоры, которых я не хочу вести.

Моё сердце начинает биться быстрее.

— Да.

— И я предполагаю, что наши ответы были одинаковы, раз он так рад, что мы едем в Blue Yonder вместе.

В моей голове наш список раскрывается на своих потрёпанных страницах, и я вижу: никогда не говорить о прошлом или о том, как мы справляемся с ним сейчас. Я вижу ручку Илая, готовую перечеркнуть это.

— Тебе не нужно пересказывать, — говорю я так спокойно, как позволяет моё бунтующее тело. — Мы на одной волне.

— Правда? — спрашивает он с вопросительной интонацией, которую я не понимаю. — Я имею в виду, есть ли причина, по которой ты не хочешь быть в Blue Yonder вместе, помимо неловкости?

— Неловкости? — выпаливаю я.

В смазанной, чернильной темноте очертания его лица — лишь намёк, известный мне только потому, что я обвела каждый изгиб и угол его тела. Его выражение — загадка, и его тон осторожен, когда он отвечает:

— Ты бы назвала это как-то иначе?

В списке слов, которые я бы использовала, чтобы описать свои чувства к Илаю, неловкость стоит почти в самом конце, но каждое другое выдало бы слишком много.

— Нет, — лгу я.

Он не отвечает сразу, воздух наполняется разочарованием, которое, как я знаю, принадлежит мне. Я надеюсь, он не чувствует его.

— Адам увидит любую отговорку, которую мы придумаем, чтобы остаться, и это отправит его в психический штопор, — говорит он наконец.

— Я знаю. — Глубоко внутри я знала, как только мы сказали я сделаю это вместе, что я в ловушке.

— Часть меня знала, что ты вызовешься, — говорит он, его голос такой же тихий, как ночь, окутывающая нас. Единственный другой звук — дыхание, которое я пытаюсь регулировать, сверчки где-то рядом, взрыв смеха изнутри. Одинокий звук, когда я не в его центре. — Конечно, ты бы вызвалась. Ты бы сделала всё для людей, которых любишь. — То, как он это говорит, грубо и почти нежно, смутное приближение тона, который он шептал мне в ухо, вжимал в шею. В мои губы.

Я не знаю, почему это завязывает узел в моём горле, но внезапно трудно глотать. Я бы сделала всё для людей, которых люблю: переехала в Нью-Йорк. Притворялась друзьями после. Спасала свадьбу.

— Но я тоже, — продолжает Илай. — Так что нам придётся сделать это вместе. Мы можем разделить задачи, но я не останусь.

— Работа действительно не помешает? Мне не придётся брать всё на себя на полпути, потому что случится какой-нибудь форс-мажор с презентацией у Люца?

Не настолько темно, чтобы я не увидела вспышку в его глазах. Мимолётное опустошение.

— Нет. Тебе не придётся делать это одной. У меня даже нет с собой ноутбука. — При моём скептическом выражении он говорит: — Я никуда не уйду, Джорджия.

Узел теперь у меня в груди. Я боюсь, что он сдержит обещание, так же уверена, как и в том, что он его нарушит. Но он прав; у нас нет выбора. Мы не можем дать Адаму ещё одну вещь, о которой стоит волноваться.

— Хорошо. — Я говорю это так, будто это слово на букву «х» — «хреново», и стараюсь не замечать, как плечи Илая становятся ещё более напряжёнными. — Я заеду за тобой завтра в девять.

— Хорошо, — эхом отзывается он низким, вибрирующим голосом.

Когда через минуту я отъезжаю от обочины, я не могу не посмотреть в зеркало заднего вида.

Он стоит там, не сводя с меня глаз, пока я уезжаю. Как и всегда.

Как только Джейми берёт трубку, я выпаливаю:

— Илая подменили.

— Ну, привет, — весело отвечает она. — Я чуть не рассекла себе голову о дверь душа, пытаясь добежать до телефона. Похоже, травма того стоила.

— Одно из тех утр. — Я стону, мои руки скользят на руле. Я мчусь к дому Адама, чтобы забрать Илая, и я взволнована, встревожена и опаздываю. Ржаво-красный металл моста Золотые Ворота расплывается за окном, пока шоссе 101 выбрасывает меня на холмистые зелёные просторы округа Марин.

— Рассказывай. Я в режиме торнадо, потому что у нас с Блейк встреча с финансовым консультантом, и мне сказали, что у меня двадцать минут.

— Пятнадцать, — раздаётся голос Блейк.

— Пятнадцать? — вопит Джейми. Ящики её комода открываются и закрываются в лихорадочном темпе — тот самый грохот, который я слышала через нашу общую стену.

— Хочешь, я перезвоню…

— Нет! — кричит она. — Даже не думай вешать трубку. Я всё равно ждала твоего звонка вчера вечером, а теперь ты меня заинтриговала этой теорией заговора. Я соберусь, пока мы говорим.

Идеальный пример того, как наши графики отталкиваются друг от друга.

— Прости, что не позвонила вчера, я отключилась рано.

На самом деле я часами лежала в кровати, мои ревущие мысли слишком громкими для «Новой девушки», переигрывая каждый момент между мной и Илаем. Когда я наконец закрыла глаза, передо мной стоял он — на краю тротуара у дома Адама, и я смотрела, как он тает в зеркале заднего вида. Его высокая фигура врезалась в мои веки, будто я слишком долго смотрела на солнце.

— Давай сосредоточимся, — говорит Джейми. — Почему Илая подменили?

— Он ведёт себя очень странно с тех пор, как я его забрала. — Я клянусь, даже сейчас я чувствую на себе его взгляд, лазерно сфокусированный на мне.

— Правда? Вчера вечером он казался вполне нормальным.

— При Адаме он ведёт себя нормально…

— Потому что Адам превратится в бешеного енота, если кто-то просто не так дыхнёт?

— Именно. Но со мной он… — Я ищу слово, затем стону. — Не знаю. Подменили.

Джейми, вечно ищейка эмоций, слышит тревогу, натягивающую струны моего голоса.

— Ладно, рассказывай.

Проезжая под радужной аркой тоннеля Робина Уильямса, я даю ей краткий пересказ поведения Илая — от аэропорта до вчерашнего разговора на дорожке. Я рассказываю об его отсутствующем телефоне и новой преданности тому, чтобы быть рядом с Адамом, о том, как он просто… смотрит на меня. Я даже рассказываю о его морщинах, слишком длинных волосах и той щетине.

Когда я заканчиваю, она спрашивает, и её голос окутан беспокойством:

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Неважно, уверена я или нет, — говорю я. — Илай отчаянно хочет доказать себя, а Адам хочет, чтобы я была там и проследила, чтобы всё прошло гладко. Так что это случится.

— И как ты к этому относишься?

Я влетаю на съезд Адама на двух колёсах, скрежеща зубами.

— Всё будет нормально. Илай сделает своё дело, сыграет героя, я сделаю своё, мы всё перебронируем без проблем, и всё закончится.

— Джорджия. Ни одно из этих слов не было чувством.

Я вздыхаю.

— Я чувствую себя нормально. То есть, в основном нормально. Это странно. Не настолько странно, чтобы я не справилась…

— Ну конечно.

— Но странно. Объективно.

— Конечно, — повторяет Джейми. — Объективно, тусоваться со своим бывшим Человеком какое-то время — не самое лёгкое дело, не говоря уже о…

— Восемь дней.

— Очень быстрая реакция, спасибо, — говорит она, и в её голосе слышится веселье, но также забота и эмпатия. Её классическое трио. — Восемь дней с бывшим Человеком — объективно не самое лёгкое дело, и это много времени, чтобы проводить вместе впервые за вечность. Обычно вы видитесь урывками, знаешь?

— О, я знаю, — мрачно говорю я.

— Это мужчина, которого ты любила, помогает тебе спасать свадьбу вашего общего лучшего друга. Нормально не быть в порядке из-за этого. Если он так же решительно настроен интегрироваться в это, как ты говоришь, может быть некомфортно находиться рядом друг с другом так много.

Я стону, застревая на красном свете, моё сердце бьётся часто и сильно.

— Ладно, а что, если мы пропустим дискомфорт и просто будем держаться подальше друг от друга?

Секунду я слушаю, как Джейми копается в своей косметичке, слышен стук её дыхания. А затем она спрашивает:

— Это дискомфорт? Или что-то другое?

— Например? — спрашиваю я, вдавливая педаль газа, когда загорается зелёный.

— Может быть, страх?

Это чувство, которое я не позволяла себе рассматривать, но осторожный вопрос Джейми открывает клетку моих эмоций. Несмотря на все мои усилия, я чувствую его — страх, да, но также и опасное зёрнышко тоски. То самое, которое я узнала тринадцать месяцев назад, и ещё раньше.

У нас с Илаем почти не было завершения в конце наших отношений. Когда я ушла, всё было кончено. Мы не вели никаких последующих разговоров, и облегчение от того, что не пришлось анализировать, что каждый из нас сделал не так, перевесило боль. Потому что правда в том, что я тоже делала вещи неправильно. Я просто не хотела сталкиваться с ними вместе с ним.

С годами я стала осторожнее в своих самых близких дружеских отношениях. Я извлекла урок из истории с Хизер и Майей, где я была слишком нетерпелива, слишком требовательна к их времени и вниманию. Я сдерживала себя, никогда не просила слишком многого, всегда давала больше, чем брала.

Я была осторожнее всего с Илаем, возможно, потому что глубоко внутри знала, что разрыв между нами разобьёт меня. Когда мы влюбились, я колебалась, прежде чем прыгнуть, хотя была уверена в нём. Мне было больше что терять — не просто лучшего друга, а всё: моего Человека, теперь моего парня, того, кто мог дать мне вечность, то, чего я так жаждала, но только если я сыграю свои карты правильно.

Оглядываясь назад, я вижу, какими лёгкими были первые два года наших отношений, как легко было не просить слишком многого, потому что Илай давал мне всё и так — внимание, любовь, время. Это не было навязчивостью, если я не просила, верно?

Мы переехали в Нью-Йорк с такой надеждой и энтузиазмом, планировали и говорили об этом месяцами. Первые три недели до начала его программы обучения аналитиков мы обустраивали квартиру, исследовали наш город, влюбляясь в него и друг друга всё глубже.

Шестинедельная программа была интенсивной, но к тому времени я уже начала работать координатором по кадрам в косметической компании, так что дни у обоих были заполнены, и большинство его вечеров всё ещё были свободны для меня. Даже когда Илай присоединился к своей команде в сентябре, мы умудрялись выкраивать время вместе — быстрый завтрак по утрам, хотя большинство ужинов теперь были вне дома, и многие выходные. Он был так хорош в том, что делал. Он любил это, чувствовал воодушевление, и я была рядом с ним.

А затем он всё ещё был хорош в том, что делал, золотой аналитик своей команды, но более старший аналитик ушёл, и Илаю пришлось взять на себя управление моделью по мандату, который они выиграли. То немногое время, что у нас было, исчезло. Ожидания, возложенные на него, были ещё одной золотой звездой; они удвоили его стресс, утроили. Он не мог ошибиться, потому что он был так хорош в своей работе, и это было безопасно, и он нуждался в этом. Шли месяцы, требования росли, и его тревога росла вместе с ними, как монстр. Я наблюдала, как он исчезает под этими ожиданиями, запертый в страдании, из которого, как он был уверен, сможет выбраться через год. Может быть, два, когда он станет ассоциированным специалистом и сможет начать искать роль без такого властного управляющего директора.

Но где-то там исчезла и я. Я была счастлива в первые пару месяцев с Илаем, но по мере того, как его доступность уменьшалась, а затем исчезла полностью, я поняла, что у меня нет своего собственного места в Нью-Йорке, что моё счастье было привязано только к нему. Моя работа оказалась ужасным вариантом, мой начальник — микроменеджером, культура — токсичной. У меня было очень мало друзей, ни один из них не был глубоким. Все виды одиночества, которые я когда-либо чувствовала, слились воедино, воплотившись в спираль тревоги. Я подавляла уродливые чувства, которые раздувались: стыд от того, что я нуждалась в Илае всё больше, пока он отдалялся всё дальше, смущение от такой зависимости от него. Что я собиралась делать, просить его уволиться, потому что я нуждалась в нём? Пожалуйста.

Потребность в людях такого рода всегда приносила мне только боль. Было легче закрыться. За месяцы наша единая, переплетённая жизнь стала множественной и параллельной, пока в ту ночь она не треснула под давлением всего, что мы не говорили. Всего, что мы до сих пор не сказали.

Я провела последние пять лет, притупляя все свои чувства к нему, хорошие и плохие. Но что, если это было возможно только благодаря нашему молчаливому согласию? Нашему расстоянию?

— Я не боюсь, — говорю я, и это не совсем ложь. Это желание, чтобы этот подменённый Илай превратился обратно в того Илая, которого я знаю. Чтобы эмоции, которые он поднимал, как коварные пылинки, осели, и я успешно пережила бы эту неделю, вцепившись в неё мёртвой хваткой. — Я просто хочу, чтобы всё было легко.

Джейми печально вздыхает.

— Я знаю.

На заднем плане Блейк зовёт её. Время вышло.

Я въезжаю в тупик Адама.

— Всё будет нормально. Он, скорее всего, вернётся к своим старым привычкам с минуты на минуту, и тогда мы сможем жить совершенно разными жизнями там.

В конце концов, это то, что мы умеем лучше всего.

— Я не собираюсь упоминать, что ты опоздала, — говорит Адам, распахивая входную дверь. — В основном потому, что ты привезла мне пончики из Bob's.

— Честный обмен, — отвечаю я, засовывая заляпанную жиром коробку ему в грудь, проталкиваясь мимо.

— Это даже к лучшему, — продолжает Адам, открывая крышку. — Когда я зашёл в комнату Илая двадцать минут назад, он спал без задних ног. Он сейчас собирается, буквально и фигурально.

Я останавливаюсь как вкопанная.

— Он всё ещё спал?

Илай всегда был жаворонком, даже до того, как его работа потребовала этого. В колледже я оставалась на ночь в его квартире, которую он делил с тремя другими парнями, и просыпалась в его объятиях, он рассеянно гладил мои волосы, глядя в потолок или в окно мягкими, сонными глазами.

На самом деле, единственный раз, когда он спал допоздна, был после редких сверхпоздних свиданий на выходных или когда тревога брала над ним верх, и он проводил ночь…

— Расхаживал по гостиной.

Я резко оборачиваюсь к Адаму.

— Что?

— Я сказал, я встал в три, потому что Грейс нужна была вода, а он расхаживал по гостиной. — Адам закрывает входную дверь ногой, подталкивая меня в гостиную плечом. — Он стучал по телефону. Он никогда не даёт себе передышки. — Он поднимает глаза, устраиваясь на диване, и замирает. — Что это за взгляд?

Я стираю выражение лица.

— Какой взгляд?

— Этот взгляд. Как будто что-то не так. — Он выпрямляется. — Ты думаешь, с Илаем что-то не так?

Конечно, с Илаем что-то не так. С Илаем что-то было не так с тех пор, как он получил эту проклятую работу. Я была с ним в тот день на старшем курсе, когда он узнал, что Phillips Preston хочет его — более крупный и престижный банк, чем тот, в котором он стажировался прошлым летом. Я видела вспышку облегчения и торжества в его глазах.

Было глупо с моей стороны не предвидеть, как его работа поглотит его целиком и даст ему всё, что он хотел: каменную стабильность, контроль над траекторией собственной жизни и место, которое можно назвать домом, которое не отнимут. Он должен был убедиться в этом.

Знание того, что он всё ещё пойман в этот цикл полуночной тревоги, которая часто перерастала в панические атаки, подчёркивает необходимость держать дистанцию. Под подменённым Илаем скрывается тот же самый Илай.

— С ним всё в порядке, — говорю я, проглатывая раздражение, поднимающееся по горлу. К лучшему или к худшему, мы теперь партнёры, и Адам выглядит так, будто он в двух секундах от того, чтобы добавить поведение Илая в свой список тревог. — С ним, наверное, играет разница во времени. Может быть, он сидел в Hinge или собирал пазл.

Адам смеётся.

— Забавно, что ты это сказала, потому что на его полу лежит наполовину собранный пазл с Бруклинским мостом. Ты знаешь нашего парня.

Илай однажды сказал мне, как странно успокаивает это занятие.

— Мне нравится, что если я работаю достаточно усердно и долго, это выглядит так, как должно, — сказал он. Мы сидели скрестив ноги на полу в гостиной Адама в старшей школе, сосредоточенные на завершении одного из текущих проектов Дэвида. Адама не было дома, но Лори сказала нам подождать, пока он вернётся, чтобы мы все могли поужинать вместе.

Что-то горячее вспыхнуло у меня в груди, когда я смотрела, как розовый румянец заливает щёки Илая, когда он это говорил, как вырывался вздох из его губ, когда он вставлял кусочек на место. Когда он приехал в Кал Поли, воскресенье стало нашим днём для пазлов — традиция, которую мы привезли с собой в Нью-Йорк. В нашем прихожем шкафу были коробки с пазлами, половина из них так и остались нераспечатанными.

Ты знаешь нашего парня.

Я знаю, и, боже, как бы я хотела, чтобы это было не так. Знать кого-то — это дар, когда ты влюблён, и проклятие, когда ты вышел из этого.

Я сажусь на подлокотник кресла рядом с Адамом, сглатывая ком в горле.

— Загадка разгадана. Илай Мора был занят своими пазлами.

— Ах, вот почему у меня горели уши, — раздаётся глубокий голос прямо за моей спиной.

Я взвизгиваю, чуть не падая с кресла, но пара рук обхватывает мои плечи. На протяжении нескольких невыносимых секунд твёрдость тела Илая прижимается к моей спине, удерживая равновесие.

Я хочу задержаться; поэтому я не задерживаюсь. Вместо этого я поворачиваюсь, чтобы оценить его. Должно быть, он только что вышел из душа — его волосы мокрые и зачёсаны назад со лба. Капля воды висит на локоне, вьющемся у основания шеи, и свежий запах мыла прилип к его коже, усиленный её теплом.

Несмотря на фиолетовые тени под глазами, он выглядит таким красивым, что это больно. Таким знакомым, что это тянет за то место в груди, которое никогда не забывало, что он для меня значил.

Сосредоточься, Джорджия.

— В следующий раз предупреждай, когда собираешься напугать меня до чёртиков.

Его усталый рот делает крошечное движение вверх.

— Разве это не лишает смысла идею напугать тебя до чёртиков?

— Он прав, — говорит Адам, жуя пончик и мрачно глядя на остальные. — Чёрт, мне нужно сохранить пару для Грейс, да?

— Где она, кстати? — спрашиваю я.

— Йога, — вздыхает он, закрывая коробку.

Только когда руки Илая скользят по моим рукам, я понимаю, что он всё ещё держал меня. Что я утонула в этом. Я покачиваюсь, как дерево с плохими корнями, когда он заканчивает своё затянувшееся освобождение.

— Прости, что вскрыл твою новую коробку с пазлом, Киз, — говорит Илай.

— Нет, не простишь, — весело отвечает Адам.

— Нет, не прощу. — Рот Илая изгибается с любовью, когда его глаза находят мои и останавливаются. Изгиб его губ смягчается. — И прости, что опоздал.

— Всё в порядке. Я тоже. — Я одариваю его солнечной улыбкой. Он моргает. Я смотрю на его ресницы, всё ещё влажные. Мы зависаем так на одну секунду. На две.

Отрываясь, я указываю на коробку с пончиками, которую Адам обнимает, как медведь.

— Я привезла пончики, если ты голоден.

— Я съел протеиновый батончик, — говорит он. — Нам пора ехать.

Его деловой тон тянет меня за позвоночник. У нас есть работа, и эта работа — не глазеть на его несправедливо густые ресницы.

— Да. Абсолютно.

Адам говорит без остановки, пока мы выходим на улицу, напоминая нам, что его дяди и тётя поселят нас в гостевых коттеджах, когда мы приедем в Blue Yonder, и перечисляя детали встречи с пекарней, на которую мы едем напрямую.

— Аппетит Грейс был ужасным последние пару недель, но она очень рада этой пекарне, — говорит он, глядя, как Илай пытается запихнуть свой багаж в переполненный багажник. — Похоже, женщина гений, но по телефону она была ужасна.

— Ужасна? — переспрашиваю я.

— Просто… странно агрессивна в отношении выпечки, но, наверное, это её работа, да? — Он пожимает плечами, почёсывая щёку. — Она даже не подтвердила, что испечёт наш торт. Она просто сказала: «Посмотрим».

Илай выглядывает из-за багажника.

— Что это значит?

— Чёрт его знает. Но торт — единственное, что Грейс сможет съесть на свадьбе, не выблевав и не раскрыв наш сюрприз с ребёнком, и я хочу, чтобы у неё было то, что она любит. — Адам разделяет умоляющий взгляд между нами. — Мы должны заполучить эту женщину. Серьёзно, сделайте что угодно.

— Это звучит потенциально незаконно, но ладно, добавлю в свой список, — говорю я.

— Кстати о списках, мы с Грейс собрали все ваши задачи на неделю. — Адам кивает на Илая, закрывающего багажник. — Илай перенёс их для нас, так что у вас всё должно быть готово, но если будут вопросы, вы знаете, где мы.

— Отлично, — говорю я, глядя на Илая. — Я могу забрать это у тебя.

— Это на моём телефоне, — говорит он, и его маленькая ухмылка граничит с кармической. — Ты же сказала мне вчера вечером составить свой собственный список, помнишь?

— Опять посягаешь на моё личное пространство для списков? — цокаю я. — Это становится дурной привычкой, Мора.

— Мы же команда, Джорджия. Поделимся.

Я улыбаюсь безмятежно.

— Я не умею делиться.

— Я верю в тебя. — И этот человек, честное слово, подмигивает.

Адам смотрит на нас с блеском в глазах, не подозревая о настоящей борьбе, происходящей под нашим притворством.

Когда мы всё упаковали, мы с Илаем по очереди обнимаем Адама. Он отступает на газон, превращаясь в смайлик с сердечками прямо на наших глазах.

— Мои лучшие люди. Если мы доберемся до следующей недели целыми и невредимыми, то только благодаря вам двоим.

— Мы прикроем тебя, — говорим мы с Илаем в унисон, затем обмениваемся взглядами.

Это будут долгие восемь дней.

Илай крепко спит на пассажирском сиденье, когда я параллельно паркуюсь перед кондитерской «Sucre» в Йонтвилле — живописном городке на полпути между Напой и Blue Yonder. Он даже не шевелится, когда я глушу двигатель.

Я вздыхаю, отстёгивая ремень безопасности.

Хорошо, что я не дала ему вести; он предлагал, когда мы останавливались заправиться у дома Адама, а я смотрела на фиолетовые круги под его глазами, пока он заливал бензин, опершись бедром о машину.

— Я бы предпочла не разбиться, — сказала я, а затем выпалила: — Ты правда не дашь мне список?

Он выпрямился, разглядывая меня так, будто знал, что я кипела.

— Мы правда не можем поделиться?

— Мы договорились разделить задачи.

— Ладно. — Это было почти вздохом, его взгляд прикован ко мне. — Я пришлю тебе половину. Пятьдесят на пятьдесят — честно.

Он достал телефон, как только мы сели в машину, и моё сердце подскочило, когда через мгновение на экране появилось его имя — отдельно от общего чата, в котором мы состоим. Я ожидала, что после этого он с головой уйдёт в свой цифровой мир, но вместо этого он уронил телефон на колени и включил радио, бросив на меня взгляд. Я восприняла это как безмолвное обещание, что он будет вести себя хорошо.

И он вёл себя хорошо, потому что через пять минут отключился.

Я должна быть благодарна за это, но этот сценарий может быть хуже, чем полностью проснувшийся Илай Мора в моей машине на протяжении двух с половиной часов, включая часовую пробку, которую он проспал. Если он не проснётся сам, он выйдет из сна в другом измерении. Я сталкивалась со всем спектром этого опыта — от бессвязных разговоров до лунатизма, от счастливых, сонных улыбок, до пустых взглядов, будто я незнакомка.

Глупо бояться, но именно это чувство собирается в моём животе. Я смотрю на него, потому что, возможно, если я буду смотреть достаточно пристально, он проснётся сам. А также потому, что, честно говоря, он красив.

Его колени раздвинуты, руки скрещены на груди, ладони спрятаны под бицепсами. На коленях лежат его телефон и коробочки с кольцами, которые Адам вручил нам с заявлением: «Я не могу отвечать за что-то важное прямо сейчас». Его ресницы веером лежат на коже, брови сведены в знакомую манхэттенскую гримасу.

Я смотрю на часы. Чёрт. Наша встреча через пять минут.

— Илай, — говорю я, но это больше похоже на шёпот.

Его ресницы вздрагивают, затем замирают.

— Илай, — пробую снова.

Ничего, только его пальцы дёргаются — признак того, что он всё ещё глубоко в мире грёз, занят даже во сне.

С разочарованным стоном я наклоняюсь к центральной консоли, приближаясь настолько, насколько осмеливаюсь.

— Илай.

Его глаза распахиваются и сразу же встречаются с моими, будто он знал, где я нахожусь, до миллиметра.

Я сразу понимаю, что он здесь, но не совсем. Его рот приподнимается, глаза тёплые и спокойные. Я застываю в этом взгляде. Это воспоминание, сотни воспоминаний: наша первая встреча; наш первый поцелуй и тысячный; наши два года в Кал Поли и тридцатый день нашей совместной жизни. Он смотрит на меня так, как не смотрел очень давно. Я инстинктивно тянусь к этому — та вечно нуждающаяся девушка внутри меня хочет его тепла.

Он поворачивается на сиденье, разворачиваясь ко мне. В одно мгновение его ладонь обхватывает мою щёку, затем затылок, притягивая меня ближе. И это уже не тепло, это жар. То, что обожжёт меня, если я не отстранюсь.

Но я не могу.

— Вот ты где. — Улыбка тает на его лице, медленная и сонная. — Привет, Персик.

Прошло больше пяти лет с тех пор, как Илай называл меня так. Пять лет с тех пор, как это значило, что я ему небезразлична. Возможно, именно это пробуждает его — то, что слова его звучат так дико.

Или, возможно, то, как моя рука взлетает к его запястью в железной хватке.

Осознание возвращается в его глаза, и мы застываем так, в дюйме друг от друга, балансируя на грани между прошлым и настоящим, прежде чем оба резко отстраняемся, будто нас обожгло.

Мой локоть врезается в сигнал, который гудит в унисон с ударом об окно головы Илая.

— Блин, — выдыхает он, сворачиваясь в клубок и держась за затылок.

— Ты в порядке? — вскрикиваю я, моё сердце улетает. Эта машина сейчас невыносимо мала. Между мной и Илаем, должно быть, четырнадцать рук и ног.

Он снова стонет, всё ещё согнувшись. Я не могу понять, от боли ли. Оболочки его ушей ярко-красные.

— Я спал, — доносится его приглушённый голос.

Я сглатываю.

— Да, очевидно.

Он медленно садится, потирая голову.

— Я не хотел…

— Я знаю. Ты — побочный эффект снотворного в человеческом обличье, когда тебя будят. — Я откидываюсь настолько далеко, насколько могу, прижимаясь плечами к окну. — Мне не стоило подходить так близко. Ты… ты не просыпался, а наша встреча через пять минут.

Потирая затылок, он отрывает взгляд от моего лица и моргает, глядя в окно. Люди неторопливо бредут по широкому тротуару, входя и выходя из различных фешенебельных магазинов на улице. Солнце висит высоко над нами, разбрасывая свои поздние летние лучи по глянцевой чёрной двери «Sucre» в пятидесяти футах от нас.

Илай вдыхает, и его глаза снова находят мои, будто он стряхивает с себя последние остатки сна. Я не знаю, что ожидаю услышать, но это точно не:

— Ты сама припарковалась параллельно?

Мне потребовалось четыре попытки, но ему не обязательно это знать. Пусть думает, что я улучшила свои навыки за эти годы.

Я дрожащими пальцами вытаскиваю ключи из зажигания и распахиваю дверь.

— Да. Ты в порядке? Потому что нам пора. Адам сказал, что мы не можем опаздывать.

— Да, прости, — говорит он, его голос хриплый от бездействия. — Я…

Его телефон издаёт звонок. Я останавливаюсь, инстинктивно глядя вниз, звук вибрирует у меня по позвоночнику. Его экран наклонён ровно настолько, чтобы я увидела напоминание в календаре, прежде чем он поднимает его и издаёт низкий, зловещий и до боли знакомый:

— Чёрт.

— Что?

Мой тон нарочито бесстрастен. Это не первый раз, когда я слышу это «чёрт» по поводу его телефона, поэтому я ненавижу себя за укол разочарования. Мне следовало знать наперед.

— Я забыл, что у меня сейчас встреча, — Илай проводит рукой по волосам, сжимая кончики в разочаровании. — Чёрт.

— Встреча, которая не связана с поеданием торта?

— Это телефонная… встреча. Звонок.

Мне удаётся сдержать очень провокационное «ну разумеется». Наверное, очередной экстренный случай для Люца. Я знала, что так будет. Я просто не думала, что это произойдёт так скоро, или что он будет выглядеть таким измученным. Это возвращает меня в те первые месяцы после того, как он начал работать, когда подробные звонки и встречи начали поступать с регулярностью.

Я до сих пор помню первое крупное событие, которое он пропустил — роскошный день рождения Рори, женщины, с которой я работала, и которая технически подходила под определение «подруги» в том смысле, что она казалась в целом, если не в восторге, то точно довольной моей компанией. Люцу понадобилось, чтобы Илай задержался на работе, и я поняла: он не может сказать «нет». Но мой желудок всё равно сжался, когда я сказала столу друзей, которые едва ли соответствовали этому определению, что мой парень в конце концов не сможет прийти. Это был первый из многих раз, пока их вопросы о том, существует ли он вообще, не стали едкой шуткой, над которой я смеялась, и которая обвивала моё сердце ревнивой лозой.

Он редко выбирался, пропускал больше вечеров, чем приходил, а я была такой понимающей, и понимающей, и снова понимающей.

Его измученное облегчение заставляло меня чувствовать себя хорошей, показывать, что это легко. Я уже проходила через это.

Но моё понимание было верёвкой, и её перерезало лезвием его карьерных ожиданий и паники, которую они ему внушали, пока она не истончилась окончательно. Это сделало нас бесчувственными. Он приходил ко мне с очередным конфликтом в расписании, его выражение лица было побеждённым. Я чувствовала все оправданным, потому что предвидела это. Я притворялась, что это не имеет значения, что я в порядке, а не что я просто прячу своё разбитое сердце под маской спокойствия. Он наблюдал, как я отталкиваю его от себя, и сначала сопротивлялся — спрашивал, всё ли у меня в порядке, скажу ли я ему, если нет? Но я не могла. Я помнила, как говорила отцу, что я не в порядке в восемь лет, в одиннадцать, помнила, как он пытался найти мне терапевта, а затем передал поиски другу семьи, потому что у него не хватало часов в сутках. Я помнила, как это его разрушило.

В конце концов, Илай перестал спрашивать, а я перестала приглашать его куда-либо. Я прятала эти неприятные эмоции, чтобы защитить себя. И его тоже.

Я попыталась притянуть его к себе в последний раз — та декабрьская ночь врезалась в мою память. К Новому году я уже была в Сан-Франциско.

Молча я вылезаю из машины.

Илай встречает меня у переднего бампера.

— Джорджия…

— Всё в порядке, — говорю я, направляясь к пекарне. — Нам не обязательно быть там обоим. Я расскажу, как всё прошло.

Я делаю только два шага, прежде чем его рука обхватывает мою руку, останавливая меня.

Когда я поворачиваюсь, я ожидаю увидеть его извиняющимся или бесстрастным — одну из двух эмоций в этом знакомом спектре. Вместо этого его глаза вспыхивают электрическим током, который впивается в меня. В нём нет ни оцепенения, ни поражения.

— Мне действительно нужно быть там, — настаивает он. — Я просто…

— Ты не должен мне ничего объяснять. Делай, что нужно.

Его рот сжимается.

— Зайди без меня, пока я разберусь, но я разберусь.

Я сглатываю, сбитая с толку. Илай, готовый отбросить свои рабочие прерывания, кажется таким инопланетным, но, конечно же. Он предан тому, чтобы исправить это для Адама.

— Я должна войти прямо сейчас, иначе эта женщина меня зажарит. — Я прекрасно осознаю, что его руки всё ещё на мне, и ещё более осознаю, что не могу оторваться. Без аудитории, которую нужно успокаивать нашим поведением, нет причин позволять ему прикасаться ко мне.

Я не двигаюсь.

Взгляд Илая скользит по моему лицу, его брови хмурятся. Раньше я проводила большим пальцем прямо там, пока оно не исчезало. Моя рука дёргается, желая сделать это сейчас.

НЕТ, Джорджия.

Наконец он говорит:

— Это не то, что ты думаешь.

— Неважно, что я думаю.

— На самом деле важно, — говорит он тихо. — Очень важно.

Моё сердце делает что-то болезненное — быстрый, шоковый импульс. Я снова напоминаю себе, что это не обо мне. Это о том, чтобы доказать что-то Адаму, а я — свидетельница.

Я не могу позволить этому ранить меня.

Телефон Илая начинает жужжать. Его глаза ненадолго закрываются. Ещё одно идеальное напоминание, как по расписанию.

Я высвобождаюсь из его хватки.

— Давай просто сочтём это частью моей половины списка. Займись своим делом, хорошо? Я справлюсь.

Несмотря на мои заверения, Илай маячит перед витриной кондитерской, пока я захожу внутрь, с телефоном в руке и взглядом, устремлённым на меня.

Я закрываю дверь, вдыхая в поисках крупицы покоя, и меня мгновенно накрывает гипнотический аромат сахара. Все мои раздражённые мысли исчезают.

Это место идеально.

Оно просторное, шикарное и сверкающее. Центральный элемент — витрина, уставленная безупречно украшенными тортами и авторскими сладостями, стены безупречно белые, полы из бледного мрамора, отполированного до такого блеска, что я почти вижу своё отражение. Дверь за прилавком выкрашена в цвет молодой зелени, перекликаясь с плетущимся розовым кустом, занимающим половину белой стены снаружи.

— Добро пожаловать!

Индианка, приветствующая меня, выглядит как пекарь из кино — с тёмными сверкающими глазами и яркой улыбкой на золотисто-смуглой коже, её чёрные волосы собраны в задорный хвост.

Это та женщина, которая напугала Адама? Она выглядит так, будто над её головой должны вечно кружиться смайлики-кексы. Она выглядит как как человек, с которым я подружусь через минуту.

— Привет, — отвечаю я с таким же энтузиазмом. — Я здесь по поводу…

Зелёная дверь распахивается, и из неё вылетает грозовая туча в человеческом обличье. Её глаза-молнии впиваются в меня.

— Ты опоздала, — рявкает она, вытирая руки о чёрный фартук, повязанный вокруг талии. Она крошечная белая женщина, пяти футов, с курчавыми седыми волосами. Ей может быть от пятидесяти до семидесяти пяти, судя по её кислому выражению лица.

Я перевожу взгляд между моей новой подругой и этой другой женщиной, которая могла бы победить меня в уличной драке.

— Я… нет?

— Ты ко мне на 12:30, да?

Я с облегчением улыбаюсь.

— Да.

— Значит, ты опоздала. — Она указывает на часы на стене. — Сейчас 12:32.

— Но она пришла в 12:30, — говорит другая женщина. Я бросаю на неё благодарный взгляд.

— Если ты пришла рано — ты вовремя, если вовремя — ты опоздала, — заявляет пекарь, оглядывая меня с головы до ног. Она выглядит совершенно не впечатлённой, и я понимаю почему: на мне чёрный льняной топ-кроп и такие же шорты, но, очевидно, я должна была явиться, завёрнутой в фольгу, раз меня так жарят.

Я судорожно ищу что-то, что её успокоит.

— Я… обязательно запишу это на будущее. Ценю вашу мудрость.

— Это Марго, — говорит младшая женщина. — А я Сарика. Мы не узнали вашего имени.

Я надеваю свою улыбку главы отдела кадров.

— Я Джорджия. Я очень ценю, что вы приняли нас в последнюю мин…

— Кого это нас? — перебивает Марго, указывая в окно. — Ты с ним? Потому что он уходит.

Я оборачиваюсь и вижу, как Илай расхаживает по тротуару, прижав телефон к уху, его рот быстро шевелится.

— О. Он со мной, но он не идёт на встречу. У него дела.

Её глаза сужаются.

— Дела?

— Дела? — разочарованно эхом отзывается Сарика.

Я машу рукой в воздухе.

— Дела. Всё в порядке, я справлюсь сама.

Марго фыркает:

— Смысл свадьбы в том, чтобы делать всё вместе. Без обид, но твой жених не понимает этой концепции.

Это общеизвестная истина: люди, которые используют фразу «без обид, но», — самые обижающие тебя люди на планете. Более того, я уверена, что Марго именно собирается меня обидеть.

А затем я понимаю, кем она его назвала.

— О боже, нет, он не…

— Не нужно его защищать, — бормочет она. — Я всё равно тебе не поверю.

— Ну, я видела, как он смотрел на тебя, когда ты заходила. — Сарика бросает на меня ободряющую улыбку. — Будто ты была единственным человеком на планете.

Моё сердце останавливается на секунду, когда я представляю это. Вспоминаю, как он смотрел на меня в машине.

«Когда он был Илаем под действием сновидений», — напоминаю я себе.

— Здесь произошло небольшое недоразумение…

— Он бросил её ради «дел». Он был весь на нервах по телефону, — говорит Марго, качая головой. — Я не понимаю вас, молодежь. Вы соглашаетесь на крохи.

О боже, у меня ситуация не выходила из-под контроля так стремительно с весенних каникул на первом курсе колледжа.

Марго явно неправильно поняла Адама, когда он звонил, чтобы назначить встречу, решив, что мы с Илаем — та пара, которую она увидит. Она ненавидит Илая за то, что он отсутствующий жених, а меня — за то, что я это принимаю, что на самом деле настолько далеко от истины, что и представить нельзя. Я этого не принимала.

Адреналин ударяет по мне, как молния.

— Он не мой жених. Мы не влюблены. Мы просто подружка невесты и шафер, а свадебная площадка наших лучших друзей сгорела, и мы перепланируем всё с нуля, и невеста отчаянно хочет один из ваших тортов, и мне очень жаль, что я пришла вовремя и при этом опоздала, но это чрезвычайно важно для неё, а значит, чрезвычайно важно для меня, так что если мы могли бы просто начать, это было бы фантастически.

Я неловко задыхаюсь, когда заканчиваю. Сарика принялась протирать безупречную стойку, не сводя глаз с Марго.

Если моя речь и тронула Марго, она этого не показывает. Спорим, она убивает в покер.

— Я ценю проблемы ваших друзей. Бог видит, у каждого местного есть слабость к людям, пострадавшим от пожара. Именно поэтому я приняла эту встречу. Но моё время драгоценно, и я очень разборчива. — Её взгляд скользит вниз, затем снова вверх. — Пока что я не убеждена.

Паника могла бы взять надо мной верх, но я справлюсь — я всегда справляюсь. И я сделаю это одна, потому что я всегда делаю это одна.

— Могу ли я получить возможность убедить вас? — спрашиваю я. — Мои друзья заслуживают лучший торт, который они могут получить, особенно после того, через что они прошли. Насколько я понимаю, ваш именно такой.

Она наклоняет голову, и, возможно, мне кажется, но я клянусь, что вижу слабый проблеск удовлетворения.

— Ладно, — вздыхает она. — Проходи на кухню. Давай начнём.

Я сияю.

— Идеально.

И затем я пишу Илаю:

Я устраиваюсь в кресле в дегустационном зале, разглядывая разложенное передо мной угощение. Высокая, шикарная бутылка итальянской минеральной воды стоит с двумя бокалами, а Сарика только что поставила передо мной поднос с изящными кусочками торта.

Моё сердце поёт, когда я делаю несколько фотографий и отправляю их в общий чат: «Выбираем ваш торт!»

— Итак, — весело говорит Сарика, садясь рядом с Марго, которая сидит напротив с нечитаемым выражением лица. — У нас есть шесть вариантов, и перед каждым кусочком лежит карточка с описанием вкусов.

Я наклоняюсь вперёд, разглядывая красивые рукописные таблички с восхитительными сочетаниями.

— Выглядят потрясающе.

— Вы знаете предпочтения своих друзей? — спрашивает Марго. — Сарика вчера отправила им имейл со списком наших вариантов, но мы не получили ответа. Это наши самые популярные вкусы.

Моё сердце падает при виде того, как глубоко не впечатлённой она выглядит, и как я не подготовлена к тому, чтобы изменить её мнение. Я понятия не имею, чего хотят Грейс и Адам.

— Это, — говорю я, доставая телефон с колен и начиная наощупь отправлять под столом паническое SOS-сообщение, — очень умный, отличный вопрос.

— Начни с ванильного масляного крема, — требует Марго, указывая на тарелку. — Ваниль нравится всем.

Нравится ли ваниль беременной Грейс? Я понятия не имею и не хочу быть той, кто отправит её желудок в штопор. Плод, который она носит, кажется необычайно привередливым.

Но я также не хочу говорить «нет» Марго, хотя исключение из её утверждения сидит прямо перед ней, обливаясь стрессовым потом сквозь топ.

Сделав укрепляющий вдох, я беру вилку, отрезаю кусок и заталкиваю его в рот. Знакомая тошнота, которая накатывает на меня всякий раз, когда я пробую что-то интенсивно ванильное, расцветает, и мой язык становится сухим, как пустыня Сахара.

Я прикрываю рот рукой, выдавливая:

— Это восхитительно. Отличный вариант.

Возможно, я хорошая актриса, когда дело касается всего, что связано с Илаем, но я явно ужасная актриса, когда дело касается моей неприязни к ванили. Выражение Марго превращается в камень.

— Ты больна?

О боже.

— Н…

— Простите за опоздание, — раздаётся глубокий голос из дверного проёма.

Тишина мгновенна и абсолютна, когда внимание Сарики и Марго взметается через моё плечо. Глаза Марго сужаются в раздражении. Глаза Сарики расширяются в благоговении.

Я кручусь на месте, мой взгляд сталкивается с Илаем. И да, я понимаю. Он довольно внушителен, стоя в дверном проёме, его мягкие волосы взъерошены нервными пальцами, глаза тёмные, как самый богатый шоколадный ганаш. Он прислоняется невероятно широким плечом к дверному косяку, одна рука в кармане, другая сжимает телефон.

Он красив. И я собираюсь его придушить.

— Что ты здесь делаешь? — выпаливаю я, и торт падает в желудок камнем.

— Мы в середине нашей встречи. — Марго вздыхает. — Если можно так сказать.

— Приношу извинения за вторжение. — Илай направляет это Марго, прежде чем повернуться ко мне. — Мой звонок закончился раньше. К счастью.

Моя улыбка настолько пластиковая, что трескается.

— Рада это слышать, но я сказала, что справлюсь.

— Видно, что ты была занята, — бормочет он, поворачивая экран телефона ко мне, когда садится на соседнее место. Я чуть не проглатываю язык при виде текста там — моего, отправленного несколько минут назад:

Ну да. Не так уж и незаметно, как я думала.

Его голос понижается до успокаивающей ласки.

— Подумал, тебе не помешает поддержка.

Мои эмоции переплетаются на сверхскорости: раздражение от того, что он отреагировал на это сообщение, а не на то, где я сказала ему не заходить; замешательство от того, что он вообще здесь; и самое тревожное — облегчение от того, что я не одна. Что он появился. Это крошечная пылинка эмоции.

Я мысленно сдуваю её. Она имеет наименьшее значение — это первое, на чём я должна сосредоточиться, потому что он не послушался.

«Она — чудовище, — безмолвно передаю я. — Ты только что уничтожил всё доброжелательство, которое я построила».

«Какое доброжелательство? — он бросает взгляд на Марго, которая наблюдает за нами со скрещёнными руками. — Она выглядит так, будто собирается тебя съесть».

Затем его глаза скользят к подносу с тортом, прямо к надкусанному кусочку. Он хмурится.

— Ты ела вани…

Моя рука обрушивается на его бедро. По инерции я скольжу вверх, сжимая густую, твёрдую мышцу. Мой животный мозг помнит, какой именно вид прикосновения лишает его дара речи, и мне нужно, чтобы он за-мол-чал.

Но мой животный мозг забыл, почему это лишает его дара речи, и поэтому моё сердце прыгает к самому горлу, когда его зрачки расширяются от шока и жара, когда его ладонь накрывает тыльную сторону моей руки, пальцы обхватывают мои. Он держит нас так несколько невыносимых секунд, его челюсть сжимается. А затем он перемещает мою руку на своё колено медленным касанием, пока я не достигаю тёплой кожи чуть ниже его серых шорт.

Мурашки взрываются над каждым квадратным дюймом моего тела.

— Ваниль очень хороша, — хрипло говорю я, добавляя безмолвное: она не может знать, что ваниль вызывает у меня тошноту, мы губим это. — Тебе тоже стоит попробовать.

— Точно. — Это едва слышное слово, прежде чем Илай, кажется, собирается с мыслями и снова поворачивается к Марго и Сарике. Я отдёргиваю руку, сжимая её в кулак на коленях. — Грейс, невеста, любит тропические вкусы, например, маракуйю. У вас есть что-то подобное?

Марго смотрит на него, её губы изгибаются.

— Я…

— Подожди, откуда ты это знаешь? — перебиваю я. Они обсуждали это после того, как я ушла вчера вечером?

Он бросает на меня взгляд.

— Это в наших списках.

— Этого нет в моём списке. Это есть в полном списке, который у тебя?

— Я добавил это в твой список.

— Ты не добавлял.

— Прошу прощения, — выдыхает Марго, делая шаг вперёд.

— Джорджия, — говорит Илай, кивая на мой телефон. — Проверь свой список. Это есть там.

— Вот почему мне нужен полный список, — говорю я, открывая его сообщение и нетерпеливо пролистывая вниз. — Видишь, здесь не…

Ну что ж. Ладно, значит, ваниль ей нравится.

— Я сказал тебе, мы поделим пятьдесят на пятьдесят, — тихо говорит Илай. — Всё, что тебе нужно знать, там. Но если хочешь всё, я отдам тебе.

— Прошу прощения.

Я вырываюсь из плена внимания Илая и вижу Марго, стоящую во весь рост. Она выглядит уже на все семь футов.

Сначала она обращается к Илаю.

— Молодой человек, это не Burger King. Вы не можете просто заказать то, что хотите, и ожидать, что я это испеку. Моя помощница, Сарика, отправила вашим друзьям список, чтобы они могли сообщить нам свои предпочтения, чего они не сделали. Между опозданием, — при этом её взгляд падает на меня, — и какой бы ссорой влюблённых это ни было, вы потратили моё время впустую.

Илай начинает говорить, но я выпаливаю:

— Это не ссора… Марго, мне очень жаль из-за этой путаницы, но…

Она поднимает руку, заставляя меня замолчать. Рядом со мной Илай напрягается. Когда я бросаю на него взгляд, он наблюдает за Марго с каменным выражением, которое соперничает с её собственным.

Она одёргивает фартук, затем опускает подбородок, чтобы одарить меня взглядом.

— Жаль или нет, но это не сработает. Вам придётся найти кого-то другого, чтобы испечь свадебный торт ваших друзей. И это буду не я.

Призрак свадебного торта мечты Адама и Грейс отращивает крылья и улетает. Где-то начинает играть старая песня Сары Маклахлан. А галочка, которую я мысленно поставила рядом с самым первым пунктом в списке «Исправить свадьбу Адама и Грейс»?

Стёрта.

Мы с Илаем не разговариваем всю дорогу до Blue Yonder.

Знакомое ощущение раздражает так же сильно, как и успокаивает, потому что это мы: мы сидели в похожем напряжённом молчании в такси после неудачных вечеров, огни города играли на наших лицах, повёрнутых к окнам.

Но это смешивается с воспоминаниями о том, как мы сворачивали с этой же трассы к винодельне, смех вырывался из открытых окон раздолбанного Volvo Адама, Илай улыбался мне с заднего сиденья.

Это тоже мы, и то, как они переплетаются, заставляет меня хотеть закричать.

Я сжимаю челюсть, замечая деревянный белый забор, отделяющий начало виноградника от шоссе 29, и поворачиваю налево, проезжая мимо бледного каменного и кованого железного знака Blue Yonder. Рядом со мной Илай — столп молчания, его руки скрещены на груди, он смотрит в окно. Его колено подпрыгивает с достаточной амплитудой, чтобы присоединиться к покачиванию машины. Он кипит, что только усиливает скрип на моей внутренней доске. Я знаю, почему я раздражена; почему он?

Я заставляю вид отвлечь меня, позволяя ему размотать моё напряжение так же, как дорога разматывается перед нами. Дубовые деревья по обе стороны тянутся друг к другу, создавая покрытый солнечными пятнами туннель. Когда мы проезжаем последний короткий отрезок, главное здание появляется в поле зрения. Это то, что Куперы называют Большим Домом — великолепный белый фермерский дом на стероидах, в котором находятся центр для посетителей и офисы, расположенный на пологом склоне земли, в центре шестидесяти акров виноградников. Территория вокруг него искусно озеленена местными растениями, яркими взрывами полевых цветов, кустами лаванды и глянцевыми деревьями. За ним зелёная высь горного хребта Майакамас тянется к небу.

Ещё до того, как я впервые ступила внутрь, я знала, что это будет место, где смех и разговоры льются рекой; мне никогда не придётся искать то, чего я так жаждала. Тишина здесь тоже была другой — невесомой и умиротворяющей.

Неудивительно, что мы с Илаем так любили это место. Это было убежищем, в котором мы оба нуждались, корнями, привязывающими нас к тому, что казалось постоянным местом. И друг к другу.

Я хочу развернуть эту машину и уехать обратно в Сан-Франциско. Торт провален. Ничто не идёт по плану. Последнее, чего я хочу, — продолжать терпеть неудачи и жить рядом со всеми воспоминаниями о нас с Илаем в самые счастливые времена, пока он ведёт себя так странно.

К сожалению, мы застряли в этой ситуации, и я готова отбросить себя как можно дальше от него до самой субботы.

Я паркуюсь на месте слева от дома, двигатель едва заглох, как я распахиваю дверцу. Я уже у багажника, когда Илай выбирается с пассажирского сиденья, бросая на меня взгляд, полный такой осознанности, что я чувствую себя на мгновение обнажённой.

Но затем он снова смотрит на Большой Дом, сканируя изумрудный газон, который огибает виноградные погреба и здание, где находятся дегустационные залы, а также всё ещё недостроенный крытый банкетный зал — потрясающее белое здание с панорамными окнами. Я следую за его взглядом к краю территории, где виднеются знакомые белые коттеджи с чёрной отделкой, в которых мы остановимся, и бассейн, спрятанный во внутреннем дворике. Воздух неподвижен, мягок для августа и наполнен птичьими трелями.

Наши старые владения. Место, куда мой отец мог отправить меня на десять недель, зная, что я в лучших руках. Где Илай чувствовал, что может дышать, потому что ему не нужно было слушать саундтрек из взрослых ссор или беспокоиться о деньгах и своих планах на будущее.

Место, где у нас было то последнее, идиллическое лето. Где Адам и Грейс собираются пожениться. Где мы все будем вместе в последний раз в обозримом будущем, если нынешние тенденции сохранятся, и я перееду в Сиэтл.

Я хочу, чтобы всё было идеально: свадьба, весь вечер, моя роль в ней. Если я уеду, я хочу закопать это воспоминание глубоко в эту землю, сохранить свои корни в этом месте и этих людях.

Но если мы не можем даже заполучить торт, я сомневаюсь в остальном.

Вздох Илая обвивается вокруг моей шеи. Я жду, когда его широкие плечи опустятся так, как они опускались здесь раньше, но они остаются напряжёнными.

— Ты была здесь в последнее время? — спрашивает он, не оборачиваясь.

Я щурюсь на пушистое облако, плывущее по бескрайнему небу. Настоящий голубой простор.

— Не с тех пор, как мы праздновали пятидесятилетие бабушки с дедушкой Адама.

Илай не реагирует, кроме как медленно выдыхает. Он был приглашён на ту вечеринку два года назад, но не смог приехать. Мы с Джейми напились бутылкой каберне-совиньона, произведённого в то последнее лето, когда мы с Илаем и Адамом были здесь. Адам и Грейс были влюблены друг в друга всю ночь, что сделало Джейми плаксивой, поскольку она только что пережила ужасный разрыв. Я пыталась отогнать воспоминания. То же дерьмо, другой день.

Илай поднимает подбородок к небу. Солнце касается его лица в том узоре, который когда-то рисовали мои пальцы.

— Выглядит так же.

Моя грудь сжимается от тоски, которую не скрыть, но я не утруждаю себя ответом. Вместо этого я отвожу взгляд и открываю багажник.

Илай упаковал его так, будто наши сумки были тетрис-блоками, поэтому, несмотря на мощный рывок, который я придаю своему чемодану, он не сдвигается с места. Не помогает и то, что он в моём поле зрения, источая флюиды «Красивый, одинокий мужчина любуется природой», глубоко вдыхая, затем медленно выдыхая. Краем глаза я вижу, как его губы слегка шевелятся, будто он считает.

А затем он разворачивается на каблуках, и наши взгляды сталкиваются. Моя рука соскальзывает с ручки чемодана, ноги скользят по асфальту.

Он придерживает меня одной рукой за спину, чтобы я не упала, а другой обхватывает ручку.

Я сопротивляюсь желанию оттолкнуть его руку, цепляясь пальцем за дюйм пространства, которое он оставил.

— Я справлюсь.

Он бросает на меня взгляд, когда мы оба тянем чемодан, приподнимая его на четверть.

— Нет.

— Я справлюсь, — кряхчу я, снова дёргая, как раз в тот момент, когда он делает то же самое. Мы продвигаемся ещё на дюйм.

— Просто позволь мне…

— А что, если ты просто позволишь мне? — парирую я с показной вежливостью. — И кстати, что, если бы ты просто позволил мне разобраться с пекарней, как я просила, вместо того чтобы врываться?

Мы прижаты друг к другу, никто не хочет отпускать, наши носы в дюйме друг от друга. Я чувствую запах корицы на дыхании Илая от жвачки, которую он достал в машине, чувствую его разочарованный выдох у своих губ.

— Я пришёл помочь тебе.

— Я сказала, что справлюсь. — Боже, как же приятно злиться вслух. — Я написала тебе, чтобы ты не заходил, а ты не послушался.

Он издаёт короткий, раздражённый смешок.

— Твоё сообщение мне и твоё сообщение в общий чат рассказывали две разные истории. Ты была взволнована, поэтому я прочитал между строк и рискнул, хорошо?

— И нас выгнали из пекарни мечты Грейс. — Я позволяю этому осесть, прежде чем бросить кинжал. — И у нас нет торта.

— Во-первых, это не только моя вина. Эта женщина была раздражена ещё до того, как я переступил порог, и я добавил вкусы, которые они хотели, в твой список. Ты просто не посмотрела на него.

Я издаю возмущённый звук, который он перекрывает.

— Во-вторых, Адам и Грейс тоже в этом виноваты. Они не сообщили, чего хотели.

Он делает паузу, приглашая меня вставить возражение. К сожалению, он приводит веские аргументы. Я позволила мышечной памяти раздражения от рабочего звонка Илая выбить меня из колеи, а затем паника от попытки переубедить непобедимую Марго полностью сбила меня с курса. Я не несу полной ответственности за этот провал, но я несу его часть.

Взгляд Илая скользит по моему лицу, его выражение смягчается.

— Впрочем, это не имеет значения. Я не думаю, что она действительно собиралась нам помогать. Она просто получала удовольствие от какой-то странной игры во власть.

— Она бы мне помогла, — говорю я капризно, снова дёргая чемодан. Он не поддаётся.

Он бросает на меня взгляд, перехватывая ручку поудобнее. Когда он тянет, я тоже, и чемодан выезжает наполовину.

— Ты не смогла бы втереться к ней в доверие своим «давай-будем-лучшими-подругами». Прости.

На самом деле он совсем не выглядит виноватым.

— Тебе следовало остаться снаружи, — повторяю я. — И, к твоему сведению, будет много возможностей доказать Адаму, что ты изменился, но врываться в пекарню с опозданием, потому что ты был на рабочем звонке, вряд ли поможет.

Он издаёт самый раздражённый звук из когда-либо записанных человеком.

— Это был не рабочий звонок, хорошо? У меня была встреча с терапевтом. На счёт три тяни, чтобы мы могли вытащить эту грёбаную штуку.

Он считает, но я едва слышу его за гулом в своих ушах. Его слова пинг-понгом отскакивают от моего перезагружающегося мозга, когда он требует «давай» низким, напряжённым голосом.

Чемодан выскакивает от нашего общего рывка, чуть не обезглавив меня по пути к земле. Илай смотрит на него, руки на бёдрах, его уши ярко-розовые.

Я смотрю на него.

— Мне кажется, или ты только что сказал, что ходишь к психотерапевту?

Он потирает щетину на щеке; она шершавит ладонь, мягкий шорох, который щекочет мою кожу.

— Да. Почти год, каждую неделю.

Он пытался, когда мы ещё были вместе, но ему приходилось отменять чаще, чем он успевал прийти, пока он не перестал ходить вообще. То, что он регулярно посещает терапевта так долго, — чудо.

Трудно определить все мои эмоции. Там шок и замешательство, и крошечная боль, которую я не могу отогнать — за нас обоих. Есть и другие: гордость за то, что он наконец делает это для себя. Растущее любопытство к тому, что послужило толчком. Удар в сердце от того, что его тревога и наши рушащиеся отношения много лет назад не были достаточным стимулом.

И, конечно, неверие в то, что он бросил своего терапевта, чтобы прийти на помощь с тортом Адама, когда я справлялась.

— Боже, Илай, — выдыхаю я. — Тебе следовало остаться на линии с терапевтом. Одно корявое сообщение капсом не стоило того, чтобы бросать что-то настолько важное.

— Я не бросил. Я объяснил ситуацию, и он на самом деле подбодрил меня, чтобы я пришёл на помощь… — Его рот сжимается в жёсткую линию, прежде чем он осторожно продолжает: — Он сказал мне, что то, что мы делаем, важно. Он сказал мне идти.

— Должно быть, ты не упомянул другое сообщение, которое я отправила.

Его глаза встречаются с моими.

— Я не жалею, что зашёл туда. Я знал, что если бы ты посмотрела список, то увидела бы вкусы. Тот факт, что ты не посмотрела, сказал мне, что ты выходишь из себя. Ты живёшь по своим спискам. — Я открываю рот, чтобы возразить, но он поднимает руку. — Я принял правильное решение, Джорджия. Ты не умеешь сообщать о своих потребностях, особенно когда тонешь.

Это прямое давление на старый, болезненный синяк.

— Мне не нужна была…

Я обрываю себя, прежде чем сказать ты, но Илай всё равно слышит. Он издаёт короткий, невесёлый смешок.

— Да, я понял это очень чётко.

Сглатывая, я отворачиваюсь, фокусируя внезапно затуманенные глаза на ближайшем дубе, пока успокаиваю эмоции.

Моя патологическая неспособность, как терапевтично выразился Илай, сообщать о своих потребностях — это то, что я пыталась преодолеть с помощью своего собственного (запущенного в последнее время) терапевта. Но в моменты стресса или триггеров это первая защитная реакция, за которую я цепляюсь. Я так рано узнала, что потребности других людей — это норма, что мои должны быть запланированы, чтобы быть удовлетворёнными, или, что проще, удовлетворяться мной самой. Это было подкреплено моим отцом, который делал всё возможное, балансируя с требовательной карьерой, но ронял только те мячи, на которых было написано моё имя; моей матерью, которая ушла, потому что само моё существование было слишком обременительным; друзьями, которые не прижились, как Адам, Джейми и Илай, которые были хороши, пока мне что-то не было нужно или я не чувствовала слишком много.

В конце концов, Илай тоже сделал это со мной, но сначала он сделал так, чтобы мне никогда не приходилось говорить вслух, что мне нужно; каким-то образом, когда мы были лучшими друзьями и даже в первые пару лет наших отношений, он просто понимал меня. Вот почему всё было намного труднее, когда всё пошло плохо; я могла измерить это по сравнению с тем, когда было хорошо. Легко. Идеально, в некотором смысле.

— Джорджия. — Илай произносит моё имя тихо, с сожалением, будто я сказала всё это вслух. Это проблеск того, как он читал меня, прежде чем я перестала ему это позволять.

— Я не имела это в виду, — говорю я, потирая лоб. — Не то чтобы это имело значение.

— Конечно, имеет значение. — Его голос теперь ближе, низкий шёпот у моего уха.

Я не хочу чувствовать все эти чувства, пузырящиеся внутри, и не хочу пересматривать этот старый спор — никогда, но особенно здесь и сейчас.

Мне нужно сосредоточиться, убедиться, что следующая суббота пройдёт без сучка и задоринки, и я не смогу этого сделать, если Илай будет рядом. Он может делать свою часть, но это должно быть вдали от меня.

— Слушай. — Я переключаю выражение лица на нейтральное, поворачиваясь. — Последние несколько дней были напряжёнными, и мы не привыкли так много времени проводить друг с другом, особенно без присмотра.

Илай приподнимает брови.

— Без присмотра?

Я приподнимаю свои в ответ.

— Можешь придумать лучшее слово?

После паузы он говорит:

— В данный момент — нет.

— Я не хочу провалить это, и ты тоже, так что, вероятно, в наших — и, что более важно, в Адамовых — интересах держаться подальше друг от друга.

— Ты не у меня на пути, — говорит он с ноткой раздражения.

Я сжимаю губы, чтобы не сказать: ну, а ты у меня — на пути.

— Я не хотел на тебя срываться, — продолжает он, принимая моё молчание за сомнение.

— Дело не в этом. Дело не в тебе или во мне, или в… — Я огибаю почти вырвавшееся нас. — Я не хочу превращать катастрофу Адама и Грейс в ещё большую катастрофу только потому, что мы не можем собраться, так что давай возьмём наши разделённые списки как наши задачи на неделю. Без обид.

Илай смотрит на меня, его глаза затянуты эмоциями, которые я не могу и не хочу идентифицировать. Его челюсть сжимается, расслабляясь, когда он смотрит в сторону Большого Дома.

— Ладно. Без обид, — эхом отвечает он. — Почему бы тебе не занести свои вещи внутрь? Уверен, все с нетерпением ждут встречи с тобой.

Я смотрю, озадаченная, как он ставит мой чемодан, затем достаёт мой чехол для одежды. Когда я не двигаюсь, он обхватывает мой локоть, делая из моей руки крючок, чтобы повесить на него чехол.

— Ты не зайдёшь внутрь? — спрашиваю я, пытаясь и не в силах игнорировать искры, которые разлетаются по моей коже от его прикосновения.

— Я позвоню Адаму и расскажу о пекарне.

Я чуть не роняю чехол.

— Сейчас?

— Ты знаешь, что это лишь вопрос времени, когда он начнёт нам названивать.

— Ну, да, но… — Я даже не думала о том, чтобы вести этот разговор. — Что ты ему скажешь?

— Я дам ему взбучку за то, что он не ответил Марго, и преувеличу, каким чудовищем она была, чтобы он не слишком расстраивался. — Илай чешет челюсть, оглядывая меня. — Я не скажу ничего плохого о тебе. Или о себе, если честно. Марго примет удар на себя.

— Я не волновалась, что ты скажешь что-то плохое обо мне, — говорю я, оскорблённая за нас обоих. Несмотря на нашу историю, он никогда даже близко не критиковал меня. — Мне просто интересно, почему ты готов взять этот разговор на себя.

— Потому что я знаю, как сильно тебе не хочется его подводить. — Он дарит мне маленькую улыбку, доставая телефон из кармана рюкзака, пристроенного рядом с чемоданом. — И потому что я привык.

— Простите, как я уже сказала вашему жениху, мы забронированы до конца года. Может, попробуете Bake House.

— Я уже звонила им, — вздыхаю я. — И он мне не жени…

В трубке гудки. Я с разочарованным стоном тычу в экран телефона, и стон эхом разносится по гостиной моего коттеджа.

Это уже четвёртая пекарня в радиусе пятидесяти миль, и каждый раз они упоминают жениха. Потребовалось два очень сбивающих с толку разговора и взгляд в окно на Илая, сидящего на шезлонге у бассейна с телефоном у уха и блокнотом для стикеров на колене, чтобы понять: он тоже обзванивает все пекарни в радиусе пятидесяти миль. Похоже, он присвоил эту задачу себе, хотя она была в моей части списка.

Вроде как. Я проявила некоторую творческую свободу, но вкусы торта были в моём списке, что в принципе означает, что поиск новой пекарни тоже моя задача.

Я набираю номер последней пекарни, не сводя глаз с Илая, пока в трубке идут гудки. Он уже не разговаривает по телефону, значит, либо обогнал меня с этой, либо не нашёл её. Его внимание приковано к чему-то неоновому, зажатому между пальцами — стикеру, сложенному в одно из его бумажных колец.

Это момент узнавания, но с тех пор, как мы приехали в Blue Yonder двадцать шесть часов назад, мало что было знакомым в нём. Подменённый Илай Мора процветает.

И он путает мне все мысли.

Хотя у меня есть масса законных причин для беспокойства, я вместо этого провела последний день, пытаясь понять, что с ним не так. Похищение инопланетянами? Одержимость демонами? Частично это подходит под описание, включая тот момент в машине вчера и то, как он назвал меня Персиком, будто я всё ещё была тем человеком для него.

Но я не думаю, что одержимые демонами люди ходят на еженедельные сеансы терапии, или отправляются в то, что я начинаю называть Туром Извинений Адама, или бросаются терапевтическими фразами в своих бывших девушек по поводу их гипернезависимости, когда сами последние пять лет не говорили ни о чём, что имело значение или причиняло боль.

Я оцениваю его, когда он запрокидывает голову к солнцу, закрыв глаза. Может быть, его изгнали. Может быть, он потерял демона. Уволился ли Люц и его заменил человек? Получил ли Илай желанное повышение до вице-президента, или — наименее вероятно — он решил найти баланс между работой и жизнью?

Что бы это ни было, ужасное время для него быть таким присутствующим и таким невероятно мешающим, несмотря на наше вчерашнее соглашение поступать наоборот. Он буквально везде: принимает объятия четырёх сестёр Лори и их многочисленного потомства вчера; возвышается за моей спиной, пока мы осматриваем территорию, чтобы обсудить работу на неделе с тётей Адама, Джулией, которая взяла на себя роль координатора площадки; поднимается по ступенькам своего коттеджа в дюймах от моего, потому что два других всё ещё ремонтируются, разумеется; касается меня, проходя мимо на главной террасе перед дегустационным залом, где мы собрались на ужин вчера вечером, его рука — быстрое, но неизгладимое прикосновение к моей спине; передаёт мне мою любимую бутылку шардоне не через пять секунд после того, как я допила последние капли из своего бокала.

А теперь — обгоняя меня в каждой пекарне округа Напа.

После пяти лет в качестве призрака эти двадцать шесть часов острого внимания Илая ко мне и миру вокруг него ощущаются как сплошная стена, о которую я постоянно разбиваюсь. Новизна этого Илая, то, как близко это напоминает старого Илая, настолько дезориентирует, что я не могу сосредоточиться.

Но я должна.

— Icing on the Cake, чем могу помочь?

Бодрый голос на другом конце линии вытаскивает меня из Илаевидного тумана. Я доказываю свою же точку зрения.

— Привет! — говорю я, подстраиваясь под их тон. — Понимаю, что это почти безнадёжно, но мне нужен торт на свадьбу в следующую субботу, и я хотела узнать, не могли бы вы мне помочь.

— О-о, да. — Человек на том конце звучит восхищённо, что является хорошим знаком, пока они не продолжают: — Ваш жених звонил несколько минут назад. Я так сожалею о ваших неприятностях.

— Он мне не жени… знаете, неважно. — Я заставляю себя рассмеяться. — Как думаете, вы сможете помочь?

— Надеюсь. Моей начальницы сегодня нет, но я написала ей о вашей ситуации, и она попросила назначить вам встречу на вторник. Вы записаны на два часа дня.

Облегчение и раздражение переплетаются.

— Огромное спасибо. Увидимся во вторник.

Я вешаю трубку и встаю на колени, перегибаясь через подлокотник дивана, чтобы прижаться лицом к москитной сетке. Я смотрю на Илая, обдумывая стратегию, как спокойно сказать ему, чтобы он отстал от моего списка и соблюдал наше соглашение.

Но затем он встаёт, и мои мысли обрываются. Я замечаю, что на нём светло-голубые плавки, за секунду до того, как он стягивает чёрную футболку, открывая акры золотистой кожи, вспышку золота у основания шеи.

У меня мгновенно пересыхает во рту. Я не видела его без футболки много лет; он возмужал, особенно со свадьбы Ника и Мириам. Он выглядит хорошо. Великолепно.

Когда-то я так хорошо знала это тело, что иногда оно казалось моим. Я знала каждый его тупой изгиб, каждую твёрдую плоскость. Я знала, где его кожа покрывается мурашками от щекотки, а где — от удовольствия. Его плечи выглядят ещё шире без одежды, крылья лопаток разворачиваются, когда он отбрасывает футболку в сторону. Раньше я впивалась пальцами прямо в то место, проводила по нему мягкими круговыми движениями, пока он засыпал.

В поле зрения появляется лицо.

— Отличный вид, да?

Я вскрикиваю и падаю с дивана, моя задница так сильно ударяется о деревянный пол, что у меня стучат зубы.

— Господи, Коул!

Его смех вкатывается в окно, пока я подползаю.

— Ты явно так думаешь, по крайней мере.

Я откидываю волосы с лица, одаривая его испепеляющим взглядом. Если заглянуть в определение слова «мудак», красивое лицо Коула Купера было бы припечатано там. Старший кузен Адама и директор по продажам в Blue Yonder — высокий, жилистый белый парень с широкой улыбкой и глубокими карими глазами, которые обманывают всех, заставляя думать, что он щеночек. На самом деле он барракуда. Он ответственен за девяносто девять процентов проблем, в которые мы влипали здесь, и, вероятно, за сто процентов коллективной изжоги семьи Куперов.

— Я не рассматривала его. Я смотрела на него, потому что он ведёт себя как мудак.

О чёрт, мой рот сформировал слова до того, как мой фильтр Илая успел сработать. Даже здесь, где наши отношения известны в самом смягчённом виде — мы встречались, мы расстались, мы друзья — мы с Илаем знаем, что нужно играть в дружеском угле. Это особенно важно сейчас, когда кто угодно может отправить Адаму сообщение, что мы с Илаем ссоримся.

Я бы поставила Коула во главу списка «Самые вероятные кандидаты».

Как по команде, его глаза загораются. Он оглядывается через плечо, его тёмно-русые волосы шевелятся на ветру.

— Что наш мальчик натворил на этот раз?

Я сдерживаю стон.

— Ничего. У нас обоих есть задачи на неделю, и он взял одну из моих.

— А-а, — говорит он с мудрым кивком. Мы смотрим друг на друга, прежде чем его лицо расплывается в той коварной улыбке. — Что ж, давай спросим его об этом.

— Нет.

Но уже поздно; он уже уходит с раздражающей пружинистостью в походке.

Я выбегаю за ним. Внутренний двор расположен в U-образном пространстве между четырьмя коттеджами, с бассейном и коллекцией шезлонгов с тёмно-синими подушками в качестве центрального места сбора. За границей из кустов лаванды стоит старый пикник-стол на краю виноградника. Мне не нужно смотреть, чтобы знать, что мои инициалы всё ещё вырезаны на столешнице рядом с инициалами Илая и Адама.

Коул уже на краю сверкающего бассейна, руки в карманах хаки. Взгляд Илая скользит с Коула на меня, и часть понятного раздражения, связанного с Коулом, исчезает из его выражения.

— Джорджия думает, что ты ведёшь себя как мудак, Илай, — говорит Коул.

Брови Илая взлетают вверх.

— О?

Я издаю вздох, который доносится из глубин ада.

— Я этого не говорила.

В глазах Коула сверкает веселье.

— Ты абсолютно точно это сказала.

— Ну, я не имела это в виду.

— Ты сказала это, но не имеешь это в виду? — спрашивает Илай.

— Я имела это в виду, — поправляю я, — как выражение привязанности.

Уголок его рта изгибается в улыбке, когда он щурится на меня.

— Да, я слышал, что это довольно популярное выражение привязанности.

Я отвечаю ему приятной улыбкой, с большим количеством зубов.

— Соседствует в словаре прямо рядом с «приятелем».

— И что я сделал, чтобы заслужить «мудака», а не «приятеля»? — Он встаёт в полный рост, откидывая волосы с лица, и на секунду я полностью ошеломлена водой, стекающей по его груди.

— Вторник, — это всё, что я могу сказать.

— Вторник? — переспрашивает он, не подозревая о сексуальном бунте, который он вызывает внутри меня.

Я хватаюсь за две мозговые клетки, чтобы они соприкоснулись.

— У нас встреча в пекарне во вторник.

В его глазах вспыхивает удивление.

— Так и есть. Откуда ты знаешь?

— Потому что я тоже обзванивала пекарни. — Я сохраняю ровный голос, прекрасно осознавая, что Коул жадно наблюдает за нашим разговором. — Или, точнее, собирала твои объедки. Я только что говорила с той, у которой у нас назначена встреча.

— Ладно, — медленно говорит он. — Это плохо?

Я скрещиваю руки.

— Делать двойную работу когда-нибудь считалось хорошим, особенно в нашем графике? Мы договорились придерживаться своих списков. Пекарня была в моём списке.

Он хмурится.

— Нет, не была.

— Была.

— В твоём списке было написано найти новую пекарню, потому что предыдущая провалилась? — отвечает он, проводя рукой по рту, оставляя его влажным. — Это было бы очень пророчески с моей стороны.

— Эта ревизионистская история очень мила с твоей стороны, — парирую я бодро. — В моём списке есть вкусы торта, что почти то же самое.

Теперь я вижу вспышку зубов, крошечную, торжествующую ухмылку.

— Так и есть.

— Эй.

Его ухмылка становится широкой и невероятно красивой.

— Ты сама напросилась. — После паузы он добавляет шёлковое: — Приятельница.

Коул наблюдал за этим обменом с растущей улыбкой. Теперь он жестикулирует между нами.

— Погодите, это действительно о пекарне, или это ссора бывших любовников? Кто-то из вас случайно упал в постель другого прошлой ночью, и ожидания не оправдались? — Он расширяет глаза на Илая. — Ты не дал Джорджии хорошего секса?

— Алло? — восклицаю я. — Ты не можешь так говорить.

— Я вылезу из бассейна и убью тебя, — заявляет Илай, опираясь локтями на бетон, который сейчас обжигает подошвы моих босых ног.

Может быть, это ад.

— Значит, ты дал ей плохой секс, — победно говорит Коул.

— Он никогда не давал мне плохо… — Я обрываю себя так внезапно, что моё тело качается, мои щёки пылают от сдавленного звука, который издаёт Илай, и смеха, который издаёт Коул. Мой взгляд сталкивается с взглядом Илая, и это искры, воспоминания, которые быстрые и расплавленные.

Я разворачиваюсь к Коулу.

— Кстати о членах, ты не можешь так говорить. Мы с Илаем друзья.

Внимание Коула остаётся на Илае.

— Которые также еще и бывшие.

— Много лет назад, — настаиваю я. — Мы хорошие друзья. Отличные.

Коул приподнимает бровь, глядя на Илая.

— Это твоя оценка? Вы отличные друзья?

Его тон странно осведомлённый, и я смотрю на Илая, чьё выражение остаётся пустым, когда он говорит:

— Величайшие.

— Хм, — с усмешкой произносит Коул.

— Рада, что мы это выяснили. — Я поворачиваюсь к Коулу. — Мы не видели тебя годами, Купер. Может, дашь нам минуту, чтобы заново привыкнуть к твоей личности, прежде чем начинать вести себя по-свойски, хорошо?

— Но я все еще свой, — говорит он, откидываясь на пятки с усмешкой, жестикулируя в сторону Илая. — По крайней мере, с этим. Я видел Илая несколько раз за последние полтора года, на самом деле.

Я моргаю.

— Видел?

Коул неторопливо подходит к шезлонгу, отбрасывая в сторону полотенце и футболку Илая, чтобы вытянуться, скрестив лодыжки.

— Ага. В первый раз, когда я был в Нью-Йорке на конференции в прошлом году, затем ещё раз, чтобы навестить друга. Незадолго до той свадьбы, на которую ты приезжал, да, Илай?

— Зачем спрашивать меня, если ты явно знаешь хронологию? — ровно говорит Илай, отплывая назад на спине.

— Для драмы, — ухмыляясь, отвечает Коул. — В любом случае, я вернулся в прошлом апреле на ту же конференцию, и этот парень умудрился найти время в графике, который кажется чёртовски одиноким и в конечном итоге бессмысленным, но, эй, мог ли я знать?

Он не ошибается, но мои защитные механизмы всё равно срабатывают. Должно быть, Илай дал ему понять о своём безжалостном графике, когда они встретились, и у Коула добрые намерения, но у него манера подачи, как быстрый удар в лицо.

— Ты скоро доберёшься до сути? — спрашиваю я, замечая мятежный взгляд Илая.

Глаза Коула сужаются, глядя на меня так, будто защита, пузырящаяся во мне, затопила и моё лицо. Он пожимает плечом, поднимая бумажное кольцо, лежащее на столике, и рассматривая его.

— Суть в том, что я знаком с нашим любимым мудаком. Илай — хороший слушатель. Чёрт, я тоже. — При этом его взгляд обостряется, находя меня. — Значит, мы с Илаем тоже отличные друзья.

— Это очень мило, — говорю я. — Но это не значит, что ты можешь говорить сенсационно неподобающие вещи.

— Это, типа, семьдесят процентов моей личности.

Илай подплывает к краю бассейна, его взгляд устремлён на Коула.

— Ты просто пришёл, чтобы быть занозой в заднице, или был какой-то смысл в твоём визите?

— Да, — отвечает Коул.

— Какой именно?

— И то, и другое, и, кстати о милом… — Коул подбрасывает бумажное кольцо в воздух, прямо на меня. Я инстинктивно тянусь к нему, выдыхая с облегчением, когда оно приземляется в мою ладонь, невесомое. — Ты это сделала?

Я сжимаю кольцо в кулаке. Я не собираюсь делиться этой историей с ним.

— Нет.

Взгляд Коула скользит с меня на Илая, задерживаясь на нём. Он издаёт тихое:

— А-а.

Илай потирает переносицу.

— Быстро переходи к делу.

— Верно, — говорит Коул, щёлкая пальцами. — Джорджия, моя мама хотела, чтобы ты посмотрела её огромный список дел, если у тебя есть минутка. Она наверху, в офисе.

— Я уже иду, — говорю я, благодарная за возможность вырваться из пытки полуголым Илаем и Коулом в полный рост.

Он ухмыляется, складывая руки за головой.

— Не волнуйся, я присмотрю за твоим парнем.

— Я и не волновалась.

— А я планирую его утопить, — добавляет Илай. Коул просто смеётся.

Это ситуация только о них двоих.

— Увидимся, мудак, — бросаю я.

— Это ласково? — кричит Коул мне вслед.

— Скорее оскорбительно, — кричу в ответ. Смех Илая следует за мной по тропинке, прежде чем его обрывает низкий шёпот Коула.

Я заставляю себя не думать об этом. Что бы ни происходило между ними, меня это не касается. Я не могу позволить себе отвлекаться на этого нового Илая — он слишком ошеломляет, слишком сбивает с толку. А главное — он уже опутывает меня, как та самая лоза, и нет ничего, чего бы я хотела меньше, чем запутаться в ней. Особенно здесь, где лозы растут повсюду.

В воскресенье Адам звонит, когда солнце едва показалось на горизонте.

Я беру телефон с журнального столика, устраиваясь обратно на диване.

— Ты вообще понимаешь, сколько времени?

— Чем занята? — спрашивает он вместо приветствия.

— Восемь утра, Адам. Чем, по-твоему, я могу быть занята?

— Спала? — предполагает он без капли совести.

— Ну, до твоего звонка — да.

На самом деле я проснулась больше часа назад. Всё это время я металась между TikTok — там я регулярно залипаю на одну старшеклассницу из моей школы, которая теперь профессиональный фотограф и замужем за вторым по красоте мужчиной из всех выпускников Glenlake High — и LinkedIn, где я в панике листаю вакансии. Надо было держать слово и не думать о своей дилемме. Ничего хорошего я там не нашла. Варианты есть, но ни один из них не может сравниться с тем, что у меня есть сейчас. Я люблю свою работу и знаю по личному опыту, как это редко. Единственное несовершенство в ней — они хотят отправить меня обратно в Сиэтл насовсем.

— …Илай?

Голос Адама возвращает меня в реальность, и я заталкиваю свою тревогу в мысленный ящик.

— Что насчёт Илая?

— Где он?

— Ну, его здесь нет в 8:05, — говорю я, бредя к кухонному уголку. Сейчас он шикарный — тёмно-синие шкафы с золотой фурнитурой, столешницы из белого мрамора с голубыми прожилками. Я скучаю по старой версии, с её потёртым кленовым деревом и обоями с виноградными лозами.

Первые два лета, которые я провела здесь — в этом самом коттедже, деля комнату с вращающейся вереницей кузин Адама, — я не знала, насколько важным станет для меня это место. Я была слишком переполнена восторгом и тоской по дому. Я любила Blue Yonder, но он ещё не принадлежал мне, и это чувство всегда вызывало у меня тревогу. Только когда Илай присоединился к нам следующим летом, я начала по-настоящему чувствовать форму дома; тогда он пустил корни в моих венах.

Я смотрю в окно, снова испытывая тоску по дому, стоя посреди места, по которому скучаю. Я вижу высокие качающиеся деревья и длинную полосу земли с её аккуратными рядами виноградных лоз. Двор тих и пуст, только птицы прыгают по росистой траве, а бассейн тихо рябит, будто вибрирует от воспоминаний о теле Илая, разрезающем воду вчера. Здесь мирно, но я не чувствую этого.

— Полагаю, он в своём коттедже, — говорю я, отрываясь от вида.

Вероятно, он занимается одним из своих новых дел или стащил что-то из моего списка. Или, может быть, закапывает тело Коула. Несмотря на время, потраченное на обдумывание вчерашнего разговора, а затем на то, чтобы отчитать себя за эти размышления, я не могла сложить все части вместе. Оказавшись в постели, я сформировала из подушек человеческую фигуру, чтобы кровать не казалась такой пустой, и ворочалась, прокручивая в голове то, как Коул почти бросал вызов Илаю. Но чему?

— Одержимость, — бормочу я.

— Что?

— Э-э… — Мой взгляд падает на коробочки с кольцами, стоящие в дальнем углу стойки, их насыщенный красный цвет резко контрастирует с белым мрамором. Они выглядят как два сердца — красных, пульсирующих, полных ожидания. — У меня ваши кольца.

Наступает короткая пауза, прежде чем Адам тянет:

— Да, я знаю. Я их тебе отдал. — Ещё одна пауза, на этот раз более подозрительная. — Почему ты мне это говоришь? Ты в порядке? Тебя взяли в заложники? Это какой-то странный код? Потому что я бы не удивился, учитывая всё остальное, что случи…

— Меня не взяли в заложники, но спасибо, что превратил мой гипотетический травматический опыт в повод для разговора о тебе и твоём проклятии. — Я опираюсь бедром о стойку. — Которого не существует, кстати. Всё идёт отлично. Все приготовления на месте, и у нас встреча в пекарне во вторник.

— Отлично, — говорит он. — На этот раз добейтесь успеха, хорошо?

Моё сердце падает в желудок.

— Прости…

— АДАМ, — кричит Грейс на заднем плане.

— Я шучу! — восклицает он, его голос становится приглушённым, прежде чем снова проясняется. — Джордж, я шутил. Прости, это было слишком рано.

Я вздыхаю.

— Просто скажи, зачем позвонил.

Адам с радостью переключается; у него внимание, как у рыбки Дорри.

— О, мы назначили тебе встречу с диджеем на завтра. Мы с Грейс хотели созвониться с ним по Zoom, но он настоял, чтобы кто-то пришёл лично и оценил «впечатления». Это буквально его слово. «Впечатления».

— Звучит эпично. — Я беру одну коробочку, открывая крышку и видя золотое обручальное кольцо Адама, лежащее там, как и прошлой ночью, когда я проверяла. И вчера утром, когда я тоже проверяла.

Когда я начинаю задвигать коробочку обратно, мой взгляд падает на вспышку неоново-розового за коробочкой Грейс — бумажное кольцо, которое Коул бросил в меня вчера. То, которое я должна была выбросить, но вместо этого засунула за настоящие, настоящие кольца, которые являются настоящими, настоящими символами вечности.

Я кладу телефон на стойку, пока Адам болтает, и поднимаю кольцо. Бумага гладкая и плотная, слои аккуратно сложены внимательными пальцами Илая. Раньше, когда он дарил мне такие, я надевала их очень осторожно — на указательный или средний палец, а после того, как мы начали встречаться, на безымянный, но правой руки. Он проводил пальцем по кольцу, поправляя его, а потом смотрел на меня из-под ресниц с лёгкой ухмылкой. Иногда его самые счастливые улыбки были самыми крошечными — просто мягкий изгиб губ. Как в те моменты, когда он дарил мне бумажные кольца.

— Отлично смотрится, Персик, — бормотал он, поднося мой палец к губам. Он покусывал костяшку — сначала жадно, пока я не начинала смеяться, потом мягче, едва касаясь зубами, пока по моей коже не бежали мурашки.

— …думаю, вы можете подключиться по FaceTime. Я хочу посмотреть, настоящий ли этот парень. Клянусь, остались только самые отбитые чудаки, — говорит Адам. — Это плохой знак?

Я выныриваю из дымки, такой реальной, что я клянусь, чувствую рот Илая на своей коже.

— Это не плохой знак, — кричит Грейс.

— Это не плохой знак, — повторяю я. — Нормально иметь ограниченный выбор за неделю до свадьбы.

— Не напоминай, — мрачно отвечает он.

— Не волнуйся слишком сильно. Все мозговые клетки, мои и Илая, объединены, чтобы это исправить.

И ни одна мозговая клетка не должна быть посвящена Илаю.

Я кладу кольцо на стойку, но это скорее раздражённый бросок, и моё запястье задевает коробочку с кольцом Адама. Она падает на бок с громким стуком…

И кольцо выскакивает, укатываясь по стойке.

— О боже мой. — Я бросаюсь к нему, но уже поздно. Оно перекатилось через край раковины.

Прямо в слив.

— Что? Что? — кричит Адам.

— Нет, ничего! — визжу я, наклоняясь над раковиной, чтобы заглянуть в тёмную бездну. — Птица врезалась в окно и напугала меня. Кажется, она мертва.

— Мерзость, — с ужасом говорит он. — Разве это не плохой знак?

— Это не плохой знак, — почти причитаю я. Его обручальное кольцо, улетевшее в слив, — вот это да.

— Ну, если она мертва, пусть Илай позаботится об этом. Ты собираешься плакать.

Я определённо собираюсь плакать, но я не собираюсь заставлять Илая заниматься чем-либо. Это всё я.

— Ага, конечно. — Я наклоняюсь ещё ниже, врезаясь лбом в ручку крана — и на меня обрушивается поток ледяной воды. — О, чёр… Адам, кажется, птица шевелится. Мне пора, я запомнила насчёт диджея, пока-пока.

— Джордж…

Я сбрасываю вызов, затем зажимаю рот обеими руками, чтобы заглушить стон.

О, чёрт.

Я мокрая, значительно более встревожена и на три минуты глубоко в кроличьей норе YouTube, когда снаружи раздаются тяжёлые шаги по ступенькам крыльца.

Раздаётся короткий стук.

— Джорджия?

Нет, нет, нет. Я на мгновение думаю не отвечать; Илай — последний человек на земле, которому я хочу показать этот момент.

— Джорджия, — повторяет он, его голос громче, настойчивее. — Открой дверь.

— Доброе утро! Нет, спасибо, всё в порядке.

— Я выломаю дверь.

— Ну, это драматично, — фыркаю я, топая к входной двери. Я приоткрываю её достаточно, чтобы просунуть голову в щель.

Илай стоит там в спортивных шортах, своей тонкой золотой цепочке и больше ни в чём. По его животу и груди проходят полосы от простыни, волосы встают дыбом на затылке. Я изо всех сил стараюсь быть сильной, но я всего лишь человек, и он выглядит красивым и уязвимым, его кожа всё ещё тёплая от сна, наверное, глаза припухшие, рот сонный.

— Прости, но у меня правило: без рубашки не обслуживаю, — выдаю я, отрывая взгляд от открытого пространства его торса.

— Прошу прощения за нарушение этикета, — говорит он с лёгкой иронией, но в глазах — напряжённое внимание, когда он оглядывает меня. — Я выскочил, даже не проснувшись толком.

Без двери в качестве барьера я слышу хрипотцу в его голосе — ту шершавость, которая появляется только по утрам. Мне хочется растереть её между пальцами, почувствовать по всей коже.

Успокойся, девочка.

— Это кажется очень ненужным. — За моей спиной раковина тикает, как бомба.

— Спорно. Адам звонил и сказал что-то о твоём крике, мёртвой птице и плохом предзнаменовании.

— Нет никакой мёртвой птицы.

Он заметно выдыхает.

— Ладно, хорошо. Я бы позаботился об этом за тебя, но я бы расплакался.

— Кто бы не расплакался? — восклицаю я. Именно поэтому у нас не было клеевых ловушек для мышей в нашей квартире. Наш сосед через коридор ловил их и выпускал за нас.

— Значит, если нет мёртвой птицы, — говорит Илай, приподнимая бровь в безмолвном признании моей лжи, — что случилось?

— Ничего. Всё хорошо.

Продолжение моей лжи полностью его пробуждает. Он кладёт широкую ладонь на дверь, его костяшки касаются моей щеки. Он нажимает едва заметно — просит, не требуя. Я хочу отказать. Но моё тело предало мой мозг, и вместо этого я откидываюсь на пятки, когда дверь со скрипом открывается.

Внимательный взгляд Илая скользит по моему лицу, начиная с того, что теперь, несомненно, является шишкой на лбу. Мои волосы в беспорядке, остальная часть меня — развалина.

Его глаза опускаются ниже, затем расширяются, и я смотрю, заворожённая, как его кадык пульсирует у горла.

— Ты… мокрая.

Я опускаю взгляд.

— О.

Моя ночная рубашка не белая, но сейчас неподходящее время, чтобы обнаружить, что если белый выигрывает конкурс мокрых футболок, то лавандовый — грозный соперник. Он не полностью обнажает оттенок вещей, но точно показывает форму.

Илай краснеет, снова глотает, отводя взгляд и почёсывая щетинистую щёку.

Раньше мы видели друг друга голыми каждый день — в обычные моменты и в моменты сильного удовольствия. Он сидел на закрытом сиденье унитаза и разговаривал со мной, пока я принимала душ; я смотрела, как он снимает рабочую одежду, пока я перечисляла список продуктов. Он держал мои соски, из-за которых теперь у него краснеют уши, во рту сотни раз. Он касался моей груди, целовал её, давал ей нелепые прозвища и занимался с ней сексом. Я могла бы нарисовать член этого мужчины по памяти, мои руки и тело были везде на нём, и всё же, увидев его грудь так близко, моё лицо вспыхивает огнём. Мы оба смущены, как будто всё это знание не лежит между нами.

Или, может быть, потому что оно лежит, потому что мы действительно смотрим друг на друга впервые за так долго, вспоминая вещи вместе в одном пространстве.

Где-то мой инстинкт самосохранения кричит: не дай себя утянуть. Никаких новых катастроф.

Точно. Особенно когда у меня уже есть одна на руках. Я скрещиваю руки на груди, заставляя себя улыбнуться.

Но Илай видит это насквозь и делает шаг вперёд.

— Что случилось?

— Ничего. Я в порядке. — Мой голос дрожит. — Обещаю.

Я ожидаю, что на этом всё закончится. Я ожидаю, что он кивнёт или сожмёт челюсть, или вздохнёт, как он делал, когда я выдавала эту фразу, когда явно была не в порядке. Я ожидаю, что он уйдёт.

Но он не тот Илай сейчас, и боже, это ужасающе. Он стоит там, его ладонь прижата к двери. Это то же место, где он стоял утром за утром, лето за летом, ожидая меня.

Это настолько дезориентирует, что он делает это снова. Это тоже тоска по дому.

— Что случилось? — повторяет он.

Нежность вопроса переплетается с каждым другим ошеломляющим чувством, и узел образуется в моём горле. В его голосе тишина, какое-то безмолвное обещание, что всё, что мне нужно, он позаботится.

Я не должна доверять этому, потому что я опиралась на людей раньше, и они позволяли мне упасть. Он позволял.

Но я не хочу быть одна. Мне нужен кто-то здесь, даже если это Илай.

— Я случайно уронила обручальное кольцо Адама в раковину. Прямо в слив. Я не знаю, как его достать, и я в полной панике, потому что он меня возненавидит и вышвырнет со свадьбы, — выпаливаю я.

Горячая слеза катится по моей щеке. Выражение лица Илая меняется с недоумения на удивление, а затем на такую сильную нежность, что это больно, прямо под рёбрами.

Он делает шаг ближе, переступая порог, и на секунду я думаю, что он собирается заключить меня в объятия. На секунду я хочу этого так сильно, что едва могу дышать.

Вместо этого его пальцы касаются моих, исчезая, прежде чем я успеваю их почувствовать.

— Хорошо. Давай разберёмся.

Я почти забыла, до чего Илай хорош, когда берётся за дело. И вообще-то он самый умелый человек из всех, кого я знаю.

Он уже собрал инструменты и перекрыл воду и теперь сидит на корточках перед раковиной, разглядывая трубы под ней.

— Кольцо, скорее всего, застряло в сифоне. Нужно ослабить эти соединения и снять трубу. — Он оглядывается на меня через плечо. Я стою в шести футах, не решаясь подойти ближе. — Посветишь мне?

Идея с близостью провалилась.

— Без проблем.

Я тянусь за телефоном, но останавливаюсь, заметив на стойке бумажное кольцо — виновника хаоса. Чёрт. Илай его видел?

Одной рукой я беру телефон, другой подталкиваю кольцо, пытаясь задвинуть его за коробочку с кольцом Грейс.

Вместо этого оно отскакивает от фартука, слетает со стойки, как с горки, и шлёпается прямо на голую спину Илая, а оттуда — на пол рядом с его коленом.

Илай смотрит на него. Я смотрю на него. Затем мы смотрим друг на друга, и тринадцать лет воспоминаний, которые хранит это глупое маленькое бумажное кольцо, повисают между ними.

— Коул бросил его в меня вчера, — объясняю я, будто его там не было. Будто это оправдание тому, что я его сохранила. — Он мудак.

— Ну, — говорит он, — у всех есть свои таланты.

Илай ухмыляется, когда я смеюсь — искренне, от души, и это тепло разливается по мне, но улыбка гаснет, когда он снова смотрит на кольцо.

Он мог бы задавать вопросы. Эта версия Илая, возможно, и задаст — осознание, от которого у меня пропускает сердце. Но вместо этого он поднимает его, зажав между пальцами. Он садится на пятки, не совсем на колени, но от этого эффекта у меня всё равно падает желудок. Когда-то я мечтала об этом.

Его взгляд скользит ко мне.

— Кажется, это моя лучшая работа.

Я выдыхаю.

— Не умаляй заслуг материала. Эта бумага куда роскошнее, чем обёртка от соломинки.

— Не так хороша, как обёртка от жвачки, — задумчиво говорит он. — Меньше гибкости.

— Ты всегда был страстным в своём деле.

— Ещё бы, — бормочет он. Он смотрит на кольцо ещё мгновение, затем кладёт его на стойку. Прочищает горло и потирает затылок, поворачиваясь к раковине. — Вода была включена, когда упало кольцо?

— Ну… на минуту. Вот почему я вся мокрая.

Его взгляд скользит по моей сохнущей футболке.

— Ладно. Оно всё равно должно было застрять в сифоне.

Я опускаюсь на колени рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его кожи. С фонариком в руке он берёт инструмент и начинает откручивать соединение. Я стараюсь следить за его работой, но вскоре мой взгляд скользит по волнистым мышцам его предплечий вверх к напряжению и расслаблению бицепсов, движению плеч и изгибу спины.

А затем, мучительно, он тихо стонет от напряжения. Моё тело мгновенно узнаёт этот звук — тот самый, который он издавал, когда смотрел, как я принимаю его внутрь, и каждая эрогенная зона у меня загорается, как игровой автомат.

Я не переживу этого.

— Я забыла, как ты хорошо чинишь разные вещи. — Мой голос звучит громко и дико в тишине комнаты, и Илай поворачивается, его брови взлетают вверх.

— Наверное, я перенял всё, чему отец научился, когда потерял работу, — говорит он, откладывая гаечный ключ, чтобы расшатать трубу. Она шатается, но не отделяется, и он снова берётся за ключ. — Мне нравилось иногда ездить с ним на заказы, чтобы составить компанию.

В его голосе слышится старая боль. Я знаю, как больно ему было наблюдать за распадом некогда крепкого брака родителей, как больно было ему, старшему и ответственному, смотреть на страдания всей семьи — и свои собственные. Его взрослая система убеждений выросла из этой катастрофы: финансовая стабильность — и он её контролирует — значит, он никогда больше не почувствует себя так.

Что бы я ни чувствовала, я никогда не осуждала его за то, что он стал жертвой ран своего подросткового возраста. Бог знает, я делала то же самое. Но пока он пытался исправить то, что было сломано в его прошлом, он ломал то, что было прямо перед ним.

Эта мысль — как ушат холодной воды. Ещё один пункт в списке причин, по которым мне нужно держать дистанцию.

Просто трудно, когда он продолжает приближаться. Как сейчас, когда его плечо прижимается к моему.

Я отодвигаюсь.

— Как дела у твоего отца?

— У него всё отлично, — говорит он, и в его голосе слышится гордость. — Он только что купил дом в Пасадене, у него собственный столярный бизнес.

Я знаю. Я слежу за ним в Instagram, нажимаю сердечки на каждое фото его работ — красивой мебели из переработанного дерева, которая собирает сотни лайков и десятки комментариев.

Несколько месяцев назад Маркус написал мне лично, сказал, что ценит каждый мой лайк, и надеется, что у меня всё хорошо. Он подписался: «Скучаю по тебе, малышка».

Я плакала три дня, перечитывала это одержимо, пока не заставила себя удалить сообщение.

— А твоя мама и сёстры как? — спрашиваю я. Нина и Зои — такие же призраки в соцсетях, как и Илай, у них нет аккаунтов, за которыми я могла бы тайно следить, но я знаю через аккаунт его отца, что они собираются начать младший и старший курсы колледжа соответственно. Мама Илая каждый год поздравляет меня с днём рождения по смс, хотя я сомневаюсь, что он об этом знает.

Я скучаю по всем ним, но особенно по Келли; когда-то я мечтала называть её мамой. Теперь я держу дистанцию, но никогда не могла отпустить полностью.

— Да, у них всё хорошо. Мама в Денвере, — говорит Илай, разбивая эту мысль. — Её партнёр сделал ей предложение несколько месяцев назад.

— Это потрясающе.

— Ага. Давно пора. Всё встаёт на свои места, я имею в виду. — Он делает паузу, бросая на меня быстрый взгляд, прежде чем вернуться к откручиванию трубы. — Долгое время я думал, что если моя семья не будет выглядеть так, как до всего того дерьма, то как мы вообще сможем быть счастливы снова? — Его внимание снова переключается на меня, и на этот раз его взгляд задерживается. — Они действительно счастливы. По-другому, но это нормально.

Я не пропускаю, что он говорит о них, а не о себе, и у меня возникает желание спросить, счастлив ли он. Но это не моё дело. Тихо я говорю:

— Что ж, это делает счастливой и меня.

Что-то тёплое и грустное проходит в его глазах.

— А твой отец? У него всё хорошо? Надеюсь, он замедляется?

— Нет, всё так же много работает. — Я пожимаю плечами. — Наверное, до самой смерти.

На мгновение он замолкает, его челюсть сжимается. А затем он говорит:

— Когда-нибудь он пожалеет об этом. Иметь такую дочь, как ты, и не ценить каждую минуту с ней.

У меня перехватывает горло.

— Всё в поряд…

— Не говори, что всё в порядке. — Его глаза прикованы ко мне, голос странно хриплый. — Это не так.

Это не так, но это не меняет реальности, и разговоры об этом сейчас ничего не изменят. Это слишком больно, и мы слишком близко, и Илай смотрит на меня слишком пристально. Я могу растаять под его вниманием, но я не могу.

Я отвожу взгляд.

— Кольцо Адама, наверное, там вопит от отчаяния.

Я чувствую его взгляд. Его желание настоять. Наконец он бормочет:

— Ладно.

В комнате становится тихо, когда Илай снова откладывает ключ и расшатывает трубу. На этот раз она отходит, и он сливает стоячую воду в ведро.

— Хм.

— Что?

— Его здесь нет. Оно либо застряло в трубе выше, либо могло уйти дальше в эту сторону. — Он наклоняется, вглядываясь в отверстие трубы, уходящей в стену. Я подползаю ближе, направляя свет. Мы практически под раковиной, наши тела соприкасаются от колена до плеча. Это пытка — чувствовать его голую кожу на своей.

Его дыхание сбивается, эхом разносится вокруг нас. Он опускает подбородок — едва заметное движение, которое всё равно подносит наши рты на дюйм друг к другу.

— Если оно ушло дальше, придётся вызывать мастера, — говорит он.

— Чёрт, — шепчу я.

Его глаза вспыхивают, даже когда его голос становится успокаивающим.

— Давай сначала попробуем другой путь. Ты не видела здесь чего-нибудь из проволоки? Вешалку, может быть?

Разговор нейтрален, но воздух между нами густой. Я чувствую запах мятной зубной пасты на его дыхании, вижу бьющийся пульс на его шее.

— Моё платье всё ещё на вешалке из химчистки.

— Хорошо, сходи за ней, пожалуйста.

Его тихий, властный тон заставляет меня вспомнить, как иногда он становился требовательным и жадным в постели — тот же самый человек, которого я боялась, что он не нуждается во мне так, как я тайно жаждала. Это делало нашу связь обнажённой, честной и настоящей так, как я не позволяла себе в остальной нашей жизни.

Всё становится слишком много — прошлое, настоящее, Илай, — и я резко отстраняюсь. Его рука обхватывает мой затылок как раз перед тем, как я врезаюсь в шкафчик.

— Осторожно, — рокочет он, его пальцы сжимаются в моих волосах.

Боже, я стараюсь.

— Я сейчас вернусь, — лепечу я, выбираясь из нашего тесного пространства.

После трёхсот очищающих вдохов и строгого шёпотом внушения самой себе я возвращаюсь из спальни с проволочной вешалкой. Илай выпрямляет её, затем протягивает мне обратно.

— Засунь это в слив и покачай. Я останусь здесь на случай, если оно упадёт.

Он залезает под раковину, пока я трясу вешалкой, как он сказал. Я понятия не имею, что делаю, и моё сердце начинает биться быстрее при мысли о том, что придётся вызывать сантехника.

Будто слыша, как я вхожу в штопор, Илай говорит:

— У тебя отлично получается.

— Пожалуйста, — шепчу я, вглядываясь в слив.

А затем — победное:

— Я достал.

— Достал? — Я отбрасываю вешалку в сторону, когда он выползает. Кольцо на его среднем пальце, сидит выше костяшки. — О боже, ты достал его!

Будто кто-то схватил меня за воротник и сбросил с обрыва. Облегчение настолько ощутимо. Это оправдание, которое я буду использовать позже для того, почему, когда Илай встаёт, я бросаюсь ему на шею.

Я не знаю, когда в последний раз мы с Илаем обнимались по-настоящему, от общей радости. Если бы я могла определить этот момент, я, вероятно, мучила бы себя им последние пять лет, так что, возможно, это к лучшему. Я просто знаю, что когда Илай после короткого колебания обхватывает меня за талию, это похоже на возвращение домой после долгой разлуки.

Он издаёт надломленный выдох, притягивая меня ближе, прижимая мою грудь к своей. Его сердце колотится в унисон с моим. Через тонкую ткань моей футболки я чувствую холод металла обручального кольца Адама, и я закрываю глаза, пытаясь помнить, что это о нём и Грейс, а не об этом. Пытаясь помнить, что я должна держать дистанцию.

Но, чёрт возьми. Если это последний раз, когда мы обнимаемся вот так — по-настоящему, от счастья, — я позволю себе это. Просто один раз. У меня достаточно болезненных воспоминаний; что ещё одно?

Я должна что-то сказать. Вместо этого я утыкаюсь лицом в изгиб между его плечом и шеей, закусывая губу, чтобы не прикоснуться к нему ртом. Так я оправдываю это перед собой: по крайней мере, я не захожу так далеко. Просто это. Всего минуту.

Нос Илая касается моей щеки, его щетина царапает мою кожу. Случайность в первый раз, думаю я, пока он не делает это снова. Я отстраняюсь, пока уголки наших губ почти не соприкасаются.

«Это плохая, очень ужасная идея», — кричит мой мозг, но моё тело прижимается ближе. Руки Илая сжимаются, пальцы впиваются в мою поясницу.

— Джорджия, — шепчет он, и я ненавижу свою прошлую себя за то, что написала в нашем списке, что мы должны избегать произнесения имён друг друга. Я ненавижу, что заставила себя быть такой осторожной, даже понимая, что сейчас мне это нужно больше, чем когда-либо.

Я прокручиваю в голове все причины: что мы с Илаем не сработали в первый раз. Что попытка снова причинит боль, вероятно, так же. Это разрушит ту малейшую способность, которая у нас есть, делать всё терпимым ради нашей дружбы с Адамом. Что этот новый Илай, который так похож на того старого, которого я любила, не может остаться здесь навсегда. Что я не хочу этого. Не могу иметь этого, иначе это снова меня разрушит, и на этот раз я стану тем хаосом, которым отказалась быть раньше.

Я вспомню всё это через секунду.

Я отстраняюсь ещё на миллиметр. Два, пока не вижу глубокий, тёплый звёздный взрыв его глаз, наполненных золотом и искрящимся жаром. Его нос касается моего, и его ресницы опускаются, сильно прижимаясь к коже.

Его руки ложатся на мои бёдра. Сжимают. Впиваются.

— Ты не захочешь этого, — шепчет он.

Я сказала себе то же самое секунду назад, но слышать это от него вслух — мой мозг взрывается.

— Что?

— Через тридцать секунд ты не захочешь этого, а я не могу отстраниться, так что тебе придётся.

Мои руки падают, будто его кожа горит, и я отступаю назад, ударяясь бедром о крошечный островок позади меня. С хриплым выдохом он отворачивается, хватая коробочку с кольцом. Я смотрю, как он вдавливает его обратно в бархат. Закрывает коробочку. Опускает голову и проводит рукой по лицу.

— Прости, — выдавливаю я.

— Всё в порядке, — говорит он.

— Я была так рада.

— Я тоже.

— Из-за кольца, я имею в виду.

Он издаёт смешок.

— Ага.

Это просто прошлое. Наше последнее лето и всё, что было после, витает в воздухе. Слишком легко шагнуть обратно, и мы оба поскользнулись, как я и боялась. Но с такой историей, как у нас с Илаем, и с такой физической близостью после многих лет расстояния, было бы даже странно, если бы мы не поскользнулись.

Это оправдание тоньше бумаги, но я хватаюсь за него.

— Это было… — Я лихорадочно ищу описание, которое не бросит нас обратно в опасность. — На удивление хорошая командная работа.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд через плечо.

— Кольцо, Илай.

Веселье заменяет жар в его глазах.

— Почти как будто мы отлично работаем в команде, когда не пытаемся друг друга перегрызть.

— Это пассивно-агрессивный комментарий по поводу пекарни?

Он поворачивается.

— И по поводу разделённых списков.

— Это была твоя идея в равной степени.

— Я сделал это ради тебя.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечом, прислоняясь к стойке.

— Ты явно хочешь иметь со мной как можно меньше дел. Я знаю, что ты предпочла бы быть здесь одна, или с Джейми, или что-то в этом роде.

Конечно, я бы предпочла быть с Джейми. Но если бы Джейми была здесь, была бы и Блейк, и хотя я обожаю Блейк и люблю с ними тусоваться, иногда слушать их сокращённый язык, который они выработали, пока меня не было в Сиэтле, заставляет меня чувствовать себя одинокой. Меньше принадлежащей Джейми. Это не то, что я когда-либо признаю вслух.

И быть одной легче, но это не значит, что я этого хочу.

Это тоже не то, что я бы признала вслух.

— Это не так неловко, как я думала. Похоже, «неловко» — теперь моё слово для всего, что я не хочу объяснять.

Что-то проходит по его лицу — тень того чувства, которое я испытала, когда он сказал это.

— Отлично.

— И ты только что спас положение, так что я не могу сказать, что не хочу, чтобы ты был здесь.

— Эй, — укоряет он. — Мы сделали это вместе.

Мы позволяем этому осознанию осесть. Это тёплое чувство, знакомое и чужое.

— Что, если мы будем заниматься большими делами вместе? — спрашивает он. — Это сделает Адама счастливым и заставит Коула перестать нас донимать.

— Что с ним такое, кстати? Он вчера вёл себя так странно.

Его взгляд ускользает.

— Может быть, он просто не может представить взаимодействие со своими бывшими, потому что все они его ненавидят.

Я смеюсь.

— Солидная теория.

— В любом случае, — говорит он, снова встречаясь со мной взглядом, — самое главное, мы явно лучше справляемся с катастрофами, когда не делаем это по отдельности.

Он прав — когда мы действительно сотрудничаем, всё делается. Это именно то, что нам нужно, когда время на исходе. Адам приедет сюда в пятницу и будет поражён.

Но это значит, что я буду жить рядом с Илаем и этим возрождающимся осознанием. Я должна быть очень осторожна.

Илай опирается руками позади себя. Смотрит на меня. Ждёт.

— Кстати, Адам сообщил, что назначил встречу с диджеем на завтра, так что мы могли бы попробовать командную работу там. — Его взгляд теплеет, и моя грудь тоже теплеет. Фу. — Он всё равно хочет подключиться по FaceTime, так что идти вместе — хорошая идея.

— Договорились. И встречу в пекарне во вторник тоже сделаем вместе?

— Да, и будем вести себя идеально.

Он чертит крест на груди с мрачным:

— Обещаю.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку. Он мягко улыбается в ответ, и на секунду мы застреваем в этом. Он выглядит как двадцатилетний Илай, летняя версия себя, когда та искра разгоралась внутри меня, версия себя в последующие годы, когда я была полностью влюблена.

«О боже, прекрати», — вздыхает моя крошечная логичная часть мозга.

Он качает головой, будто пробуждаясь, и отталкивается от стойки.

— Мне пора. Я помогаю с террасой сегодня утром.

— Да, и мне нужно собраться, — говорю я. — Я помогаю разгружать вещи в сарай для приёма.

Я провожаю его до двери после того, как мы убираем инструменты, чувствуя тревожное нежелание отпускать его.

— Спасибо, что вытащил меня из этой переделки, — говорю я, прислоняясь к двери, когда он спускается по ступенькам.

Он поворачивается, заслоняя глаза от быстро поднимающегося солнца.

— В любое время.

— Ну, надеюсь, больше не придётся. — Я говорю это небрежно, но я не шучу.

— В любое время, — повторяет он с нажимом.

И только когда он уходит и я стою под душем, перебирая в голове этот момент, до меня доходит: он сказал, что я не захочу этого. Но он не сказал, что он не захочет.

— Наше первое совместное мероприятие идёт не по плану, — шиплю я, пытаясь изобразить «ча-ча-ча очень плавно».

Илай бросает на меня взгляд, делая паузу в танце.

— Не суди о нас по этому. Помнишь, как мы вчера кольцо спасали?

Как я могла забыть? Я прокручиваю это в бесконечном цикле, минуя спасение кольца — как было ощущаться в его объятиях, как его губы почти…

— Дело не в нас, — продолжает Илай, протягивая руку, чтобы поддержать меня, когда я спотыкаюсь. — Дело в нём.

— А потом я обычно перехожу к «Cotton Eye Joe» после «Cha-Cha Slide», — объявляет Дэнни Даймонд, поправляя федору. Блёстка поэтично слетает с его красного жилета и приземляется у носка его туфель.

У меня было дурное предчувствие, когда адрес в Google Maps привёл нас в обветшалый торговый центр в Напе, но я заставила себя не судить о книге по обложке.

Зря. Потенциальный диджей Адама и Грейс для главного дня их жизни подозрительно напоминает директора школы из фильма «Она — мужчина». Эта мысль не давала мне покоя все тридцать три минуты, что он водил нас по «впечатлениям» — живому представлению его типичного свадебного сета, где без участия не обойтись.

— Я обожаю «Cotton Eye Joe», Дэнни! — раздаётся голос Адама. — Гениальный ход!

Я смотрю на телефон Илая, стоящий на шатком журнальном столике в «фойе» — столике, зажатом между двумя обвисшими, блевотно-зелёными диванами на другой стороне комнаты.

Мы подключили Адама и Грейс по FaceTime, когда приехали, и с тех пор я наблюдала, как Адам переживает все пять стадий принятия неизбежного. Грейс сбежала, пока Дэнни объяснял, почему «Танец цыплёнка» — это классика, сославшись на тошноту (я её прекрасно понимаю), но Адам остался с нами на весь этот цирк.

Пятая стадия — троллинг.

Краем глаза я вижу, как Илай закатывает глаза. Почти уверена, что Адам никогда даже не слышал эту песню.

Илай кивает в сторону телефона.

— Пора вмешаться. У нас три минуты, пока он не взорвался.

Первые ноты «Cotton Eye Joe» бьют, как начало пищевого отравления — урчание в животе. Я поднимаю палец к Дэнни.

— Нам нужен короткий перерыв, чтобы переговорить с женихом. Мы сейчас вернёмся.

Он одаривает меня ослепительной улыбкой.

— Без проблем, музыка не остановится.

Благодаря моему восторженному участию мне удалось сделать то, что не удалось с Марго: завоевать неподдельное обожание Дэнни Даймонда. К сожалению, оно бесполезно.

Я вытаскиваю Илая с поцарапанного танцпола и подвожу к Адаму. Мы приседаем, пододвигаясь ближе, чтобы поместиться в кадре, и бедро Илая прижимается к моему от колена до бедра. Волна его запаха — пряного, феромонного — ударяет мне в нос. Это всё равно что прямо в вены: мой разум пустеет, захваченный сенсорным штормом Илая Моры.

Я изо всех сил пыталась забыть о вчерашнем дне, но каждый раз, когда Илай оказывается в шести футах от меня, мы снова оказываемся на той кухне. Я слышу тот мучительный вздох, который он издал, когда прижал меня к себе, чувствую бешеный стук его сердца, слышу, как он говорит мне отстраниться, потому что сам не мог.

Возможно, это была просто мышечная память и ностальгия, но некоторые части меня не получают сигнала.

— Привет, приятель, — тихо обращается Илай к Адаму. Его голос вибрирует сквозь меня, вырывая из оцепенения.

— Ага, ну и что за хрень? — шипит Адам в ответ. — Мы серьёзно застряли с мужиком, который танцует «Цыплёнка»?

Я морщусь.

— Больше никого нет?

— Никого в пределах нашего бюджета. — Он проводит рукой по лицу, стонет. — Я проклят. Это карма за угон машины на старшем курсе.

— Разве это не было случайностью? — спрашиваю я.

— Да! — восклицает он, вскидывая руки. — Разве это не причина моего проклятия?

Илай наклоняется.

— Адам, за свою жизнь ты совершил гораздо больше достойных проклятия вещей.

— Мы вдвоём можем составить куда более сильный список, — соглашаюсь я.

Он приподнимает бровь.

— Десять пунктов, как минимум.

— Двадцать, наверное, — задумчиво говорю я, бросая на него взгляд. — Начиная с…

— С того самого, — сразу подхватывает Илай, опуская подбородок с крошечной заговорщической улыбкой. Мы дразнили Адама так сотни раз с тех пор, как расстались. Но это первый раз за более чем пять лет, когда это чувствуется естественно, а не как представление.

Это должно меня пугать — и пугает. Но это также питает то, что я так долго закрывала.

— Насколько достойным проклятия ты бы это оценил? — спрашивает он, переступая с ноги на ногу. Его колено сильнее прижимается к моему, и я позволяю этому.

— Должно быть на первом месте.

— Правда? Я бы сказал, на третьем, из-за другого…

Я тихо свищу, глядя на Адама, который наблюдает за нами со скрещёнными руками, его выражение озадаченное.

— Я забыла про это. Очень достойно проклятия. Однозначно номер один.

— Хорошо, что ты у нас есть, Киз, — говорит Илай. — Случайный угон машины даже близко не…

— Ладно, вы, придурки, — говорит Адам, и смех наконец прорывается. — Вместо того чтобы нападать на меня, лучше позаботьтесь обо мне эмоционально. Подколы оставьте для своих речей.

— Я не буду тебя подкалывать, — уверяю я, представляя речь, которую закончила недели назад. — Она идеально сочетает в себе очарование и трогательность. Как и вся твоя свадьба.

— Ага, и музыкальное сопровождение будет от грёбаного «Хоки-поки», — говорит Адам, но его рот смягчается в улыбке. Мы переходим в другую фазу.

Илай наклоняется, чтобы закрыть сделку.

— Слушай, тебе незачем на это смотреть. Мы с Джорджией закончим встречу. Иди, проведи время с женой.

Адам грозит пальцем.

— Ещё не женой.

— Через пять дней, — говорит Илай, и его голос становится мягким, увещевательным, шепотом касаясь моего затылка. — И это будет потрясающе, обещаю.

Адам вздыхает.

— Точно. Мне нужно сосредоточиться на этом.

— Да, а мы сосредоточимся на этом. Мы не уйдём отсюда без плана, хорошо? — Илай подносит кулак к экрану. Адам делает то же самое с улыбкой, которая менее тревожна, чем две минуты назад.

Его взгляд скользит ко мне, и я киваю, пряча все следы своих сомнений.

— Мы справимся.

— Люблю вас, команда, спасибо, что всегда прикрываете мою спину. — Его любящая улыбка в одно мгновение превращается в усмешку. — Джордж, только не лезь на столы, если он включит Lil Wayne, ладно?

Я издаю возмущённый вздох, плечо Илая трясётся рядом с моим.

— Это случилось один раз…

Звонок заканчивается.

— Маленький засранец, — бормочу я.

— Я имею в виду, я не буду тебя останавливать, — говорит Илай, — если музыка тебя туда приведёт.

Когда я смотрю на него, он проводит рукой по рту, стирая самодовольную ухмылку.

— Музыка меня не приведёт.

Какая же это была хорошая ночь. За выходные до нашего отъезда в Нью-Йорк мы с Илаем, Адамом, Грейс — его тогда ещё новой девушкой — пошли в город, чтобы отпраздновать взрослую фазу, в которую мы вступали. Я была на взводе от водки с содовой, адреналина и предвкушения бесконечного будущего. Конечно, я забралась на стол и танцевала, а Илай смотрел на меня снизу, будто я была нелепой, будто хотел меня сожрать. Он сделал это позже, когда занёс меня в номер отеля, который мы сняли, приставая и смеясь, раздевая меня, говоря, что любит меня, он так чертовски счастлив, наша жизнь будет такой хорошей.

Наши взгляды сталкиваются, и моё сердце улетает. Мы оба отводим взгляд одновременно.

Илай прочищает горло, когда мы встаём.

— Эта шутка была хорошим знаком. Он казался спокойнее.

— Это делает одного из нас. — Когда Илай бросает на меня вопросительный взгляд, я незаметно указываю на наши окрестности. — Это убого, и других вариантов нет. Он и Грейс доверили нам всё исправить, и пока что единственное, что идёт по плану, — это ремонтные работы.

— Эй, — говорит он с хмурым видом, шагая ближе. — Теперь мы делаем это вместе, верно? Осталось пять дней. Всё будет сделано.

Я сглатываю подступившую к горлу тревогу.

— А если нет?

Его взгляд скользит по моему лицу, в глазах мелькает что-то почти защитное.

— Почему бы нам…

Громкий хлопок разносится по комнате, и мы с Илаем вздрагиваем, глядя на Дэнни. Я выдыхаю, заставляя себя отстраниться от нарастающей паники.

— Готовы продолжить? — с надеждой спрашивает он.

— Абсолютно, — пою я.

— Отлично. Я стараюсь поддерживать позитивный настрой, потому что единственный приемлемый танцпол Дэнни Даймонда — это заполненный. — Он ухмыляется. — Но иногда я люблю вставлять медляки. Давайте это проверим.

— О, э-э… — Последнее, что мне нужно в этом мире, — это прижиматься к Илаю под какую-нибудь любовную песню. — Я думаю, мы понимаем, как это работает. На самом деле…

— Это отлично, — говорит Илай, возвращаясь на танцпол. Он поворачивается ко мне, когда верхний свет гаснет, протягивая руку, его взгляд устремлён на меня. Иди сюда, — говорит он без слов.

Я иду.

Музыка начинается, когда я делаю шаг в объятия его тела. Это старая песня Норы Джонс, но удивительно современная по сравнению с тем, что играл Дэнни. Я обвиваю одной рукой шею Илая, позволяя ему взять мою правую руку в свою. Это похоже на те объятия вчера, но с намерением.

Я точно знаю, что делаю, и делаю это всё равно, потому что Илай попросил.

Вырез моего бледно-голубого летнего платья внезапно становится проблемой. Он на пояснице, именно туда Илай кладёт руку, и это как удар током, как расплавление изнутри. Я едва человек, просто бешено бьющееся сердце и закручивающееся в спираль влечение.

— Зачем мы это делаем? — хриплю я.

Ему требуется мгновение, чтобы ответить.

— Потому что мы собираемся с силами. Мы придумаем идею, и когда эта песня закончится, мы предложим её Дэнни и уберёмся отсюда, а потом выпьем целую бутылку вина в честь этого.

Я выдавливаю смех, мой рот почти у его шеи. Его кожа становится шершавой прямо там, крошечные волоски встают дыбом, и я выдыхаю снова, чтобы увидеть, как это повторяется.

— Ладно, давай соберёмся. До того как Дэнни нас прервал, ты сказал: «Почему бы нам…»

— Я… — Он замолкает. Его пальцы скользят по моему позвоночнику, затем замирают, вспоминая, что мы больше так не делаем. — Понятия не имею. Кажется, я собирался сказать что-то ужасное, чтобы ты могла выдать гениальную идею.

Я зажмуриваюсь.

— Ты переоцениваешь меня.

— Ты недооцениваешь себя.

Комплимент делает своё дело, как он, вероятно, и задумывал. Мой мозг переключается в режим решения проблемы, выписывая варианты, вычёркивая каждый по мере того, как я до него дохожу.

Но затем…

— Список.

— Список, — шепчет он мне прямо в щёку.

— Мы дадим ему список песен, которые он может играть, и скажем, что он не может от них отклоняться. Мы заплатим ему за это额外, если придётся. У Адама есть около пятисот плейлистов в Spotify, которые мы можем использовать, чтобы убедиться, что это то, что он хочет.

Илай отстраняется, и на его лице расцветает улыбка.

— Видишь? Гениально.

— Это может сработать, да?

— Это наш лучший вариант. Терять нам нечего, кроме «Cotton Eye Joe».

Я начинаю высвобождаться.

— Отлично, давай…

— Дослушаем песню. — Ладонь Илая — тёплое давление на моей пояснице, и это приносит с собой вспышку воспоминания: его рука прямо там, прижимающая меня к нашей кровати. — Не хочу оскорблять его «впечатления», прежде чем мы попросим его сделать исключение.

— Конечно, — шепчу я. — Ладно.

Мы продолжаем танцевать. Это невероятно. Как пытка. Я переосмысливаю это в своей голове, пока не могу рационализировать, почему мы не должны останавливаться: это командная работа. Наша новая динамика — неоспоримое улучшение по сравнению с тем, что мы делали последние пять лет. Если я смогу жить в этом пространстве, не соскальзывая дальше в то, что может причинить мне боль, эта неделя станет успехом.

Просто я всегда полностью влюблялась в него: в дружбу, в любовь, в превращение его в незнакомца. Я должна быть осторожна и оставаться в этом моменте — в его объятиях, да, но только сейчас.

Когда песня заканчивается, я почти вылетаю из объятий Илая. Моё бедро задевает его всё ещё сжатые пальцы, и он смотрит на меня ошеломлённо.

— Дэнни, — говорю я, не в силах оторвать взгляд от Илая ни на секунду, ни на следующую. Наконец его выражение проясняется, и он кивает — безмолвное твой выход.

Я поворачиваюсь к Дэнни, сложив руки перед собой.

— Мы хотим заключить с вами сделку.

Я лежу в кровати, поджав ноги, моя обнимательная подушка прижата к спине, бесцельно скроллю телефон.

Уснуть не получается. Ещё час назад я почти провалилась в сон под мерный звук гребков Илая в бассейне.

Но сейчас тишина, глубокая ночь, а в голове — хаос. Мысли крутятся вокруг Илая — такого знакомого, такого горячего, и при этом совершенно другого. Или вокруг того, что идёт не так: список дел, которые упрямо не хотят вычёркиваться.

Дэнни Даймонд нашу идею не оценил.

— Теперь, Джорджия, ты мне нравишься, но я занимаюсь этим почти тридцать лет. Я знаю, что работает, а что нет. — Его рот скривился. — Можете брать меня или искать другого. И, судя по вашей просьбе, придётся искать другого.

Это была моя идея, и это моя вина, что он нам отказал. Неважно, что мы всё равно не смогли бы его нанять. Всё, что я вижу, — ещё одна вещь, пошедшая не так.

Я переключаюсь обратно на свои сообщения с Джейми. Она проверяла меня каждый день, и я отвечала, но сегодня вечером пришло сообщение:

Я ответила целым абзацем — просто чтобы доказать обратное. Но по сути это было то же самое, что и всегда. Я не могла рассказать ей, что проклятие живо и здорово. Поэтому написала:

После этого я не получила от неё ответа, так что, видимо, сообщение сработало.

Я закрываю глаза, визуализируя лоботомию, победу. Какой-то знак, что всё будет хорошо, что в какой-то момент всё перейдёт из состояния «раздрая» в то, как я хочу, чтобы моя жизнь была: упорядоченной и контролируемой.

Что кажется секундой спустя, я просыпаюсь от толчка.

Это было…?

Да, стук в моё окно. Надо мной кружится потолок, пока я соображаю, в каком я году, шестнадцатилетняя ли я Джорджия и сейчас сяду и увижу шестнадцатилетнего Илая у моего окна, манящего меня наружу, как раньше.

Я сажусь, мои глаза летят к окну. Там кто-то есть, весь в белом. Призрак.

Я открываю рот, чтобы закричать.

— Джорджия, — говорит призрак раздражённо.

Но это не призрак. Это двадцативосьмилетний Илай, и он просит впустить его.

Илай отступает, когда я распахиваю дверь, и облако белой пыли кружится вокруг его плеч.

— Ты чего, в муке вывалялся? — восклицаю я.

— Потолок рухнул, — выдыхает он.

Ну разумеется.

— Мне нужно гораздо больше подробностей.

— Можешь сначала облить меня водой? — спрашивает он, проводя рукой по волосам, покрытым белой пылью.

— О. — Я делаю паузу, быстро оглядывая его. Он без футболки. Я к этому привыкаю. Ну, по крайней мере, привыкаю к тому, как сильно я к этому не привыкла. — Конечно.

Он начинает поворачиваться, но я останавливаю его, кладя ладонь ему на грудь. Кожа горячая, сердце стучит как бешеное.

— Ты цел?

Луна сегодня скупа на свет, но даже в темноте я вижу, как расширены зрачки Илая. Его рот сжат в тонкую линию.

— Да, — говорит он тихо. Я ему не верю. Он поднимает руку, и на секунду она зависает над моей, всё ещё прижатой к его коже, прежде чем он опускает её. — Я не спал. Я увернулся от большей части.

Я заметила время, когда бежала открывать — начало второго. Я выдавливаю дрожащее:

— Слава богу, — и я действительно так думаю; я не хочу, чтобы его раздавило. Но почему он не спал?

— А ты сама в порядке? — спрашивает он, наклоняя голову, чтобы поймать мой взгляд. Он не задаёт вопрос напрямую — наверное, знает, что я всё равно не признаюсь. Но все признаки моего разочарования очевидны: я заставила его вести обратно, заперлась в коттедже после того, как сказала ему, что всё в порядке, но устала, не голодна, хотя мой желудок урчал всю дорогу обратно.

— Да. — Я вижу, что он мне тоже не верит. Мой разум возвращается к его тихому стуку раньше, к стопке коробок с едой и бутылке холодного чая, стоящих на крыльце, когда я открыла дверь через несколько минут. — Спасибо, что принёс еду.

— Твой желудок звучал как дом с привидениями, — отвечает он, и когда я закатываю глаза, его губы трогает едва заметная улыбка. Она зацепляет и меня, качает моё тело ближе к его, даже когда его рот выпрямляется, слегка приоткрывается.

Я не могу отстраниться, так что тебе придётся это сделать.

Против моих пальцев дёргается мышца. Мускул на груди Илая. Я всё ещё держу руку на нём.

— Прости, — выдыхаю я, роняя её, будто его кожа горит. Что, в некотором смысле, так и есть. — Давай займёмся этим.

Я разматываю шланг у стены коттеджа — тот самый, которым мы смывали грязь с ног после почти ежевечерних прогулок по виноградникам, куда он меня выманивал. Там росли не только лозы. Там росло наше осознание друг друга, понимание, что наша динамика меняется. Тогда это было так же неоспоримо, как и сейчас.

Внезапно я перестаю понимать, где прошлое, а где настоящее. Темнота, воспоминания, всё, что случилось между нами за последние дни, — они размывают грань между временами, делают её зыбкой, как вода в бассейне за углом.

— Вода будет холодной, — предупреждаю я.

— Я помню, — говорит он, глядя на меня. Опасные слова, когда речь идёт о нас.

Я направляю шланг на него. Вода ледяная. Случайная струя попадает на мои босые ноги, и я вздрагиваю вместе с ним.

Он рассказывает мне, что случилось, пока я его обмываю: он заметил трещину на потолке в своей спальне почти сразу. Сегодня вечером потолок выглядел прогнувшимся, но он не поверил своим глазам, потому что день был долгим. Он планировал показать это дяде Адама, Кэлу, утром, но затем он обрушился.

Пока он говорит, я смотрю на отпечаток своей ладони на его груди. На кожу, которую он открыл, на следы моих пальцев там, где я не могла заставить себя отстраниться. Его сердце бьётся прямо под ними.

Отпечаток выглядит несмываемым, как татуировка. Это последнее, что я смываю. Я просто хочу побыть здесь ещё секунду, но как только мы замолкаем и остатки пыли смыты, у меня нет выбора. Это раскроет то, чего я хочу: его тело, именно таким. Мои прикосновения, ближе к сердцу, которое он прятал последние пять лет.

Я направляю струю на его левую грудь. Илай опускает подбородок, наблюдая, как мутная смесь стекает по его животу, в пояс его шорт.

Мой отпечаток руки исчезает через секунды. Я роняю шланг к ногам, и дрожь пробегает по моим венам, когда он смотрит на меня сквозь ресницы, проводя рукой по груди.

Мы здесь. Это сейчас. Это напоминание. Предупреждение тоже.

— Кажется, всё, — говорю я. Моё сердце ускоряется в предвкушении моих следующих слов, зная, что ему больше некуда идти. — Заходи.

Прошло полтора часа с тех пор, как я пожелала Илаю спокойной ночи. Он настоял на диване — на предмете мебели, рассчитанном разве что на ребёнка, который спит калачиком. Но что мне оставалось? Предложить ему разделить кровать, в которой я сейчас ворочаюсь? Она огромная, мы бы вполне могли не касаться друг друга. Боже знает, мы спали в одной постели сотни раз.

Поэтому вместо этого у меня есть моя подушка для обниманий, а Илай — просто за стеной, в гостиной. Но я чувствую его присутствие так, будто он рядом.

Я зажмуриваюсь, пытаясь считать овец. Но я могу представить только отпечаток своей руки на груди Илая, поэтому я считаю пальцы, растопыренные там. Один, два, три, четыре, пя…

С той стороны двери раздаётся звук. Я сажусь, затаив дыхание.

Половица скрипит, и время снова идёт по кругу. Я в нашей манхэттенской квартире, просыпаюсь в три часа ночи в пустой постели, прислушиваясь к звукам города, который спит так же редко, как и Илай. Ещё до того, как я встаю и иду к двери, я знаю, что увижу: Илая, расхаживающего по комнате, его лицо освещено экраном телефона.

Только на этот раз телефона нет. Он, наверное, похоронен в его коттедже.

Поэтому он на диване, голова покоится на ладонях, рот почти беззвучно шевелится.

Он тоже считает.

Когда это только началось, я шла к нему, обнимала сзади, прижимала руку к его сердцу, чтобы убедиться, что оно замедляется. Я отбрасывала его телефон подальше. Но вскоре выход к нему только ухудшал ситуацию. Я знала, почему он был в штопоре, знала, что единственное, что в конечном итоге его успокоит, — это снова взять телефон. Моё осознание этого и то, как я не очень тайно ненавидела это, только усиливало его тревогу, которую он пытался скрыть. В ответ чувство бесполезности и усугубления проблемы заставляло меня отступать. Я лежала в постели, думая: ты была слишком требовательной, глядя в потолок, пока он не проскальзывал рядом, за миллион миль от меня.

Теперь я делаю шаг назад, неуверенная.

Половица скрипит под моей пяткой. Голова Илая резко поворачивается, его дикие глаза находят меня. Он резко вдыхает, выпрямляясь.

— Прости, — выдыхаем мы одновременно.

Я колеблюсь.

— Ты в порядке?

Это тот же вопрос, который я задала раньше, и теперь я вижу, что его выражение — более сильная версия того, что было раньше. Он паниковал, когда обрушился потолок. Должно быть, это было похоже на то, как если бы весь мир рухнул на него.

Нет никакого разумного способа сказать, что он в порядке, но я ожидаю, что он так и скажет.

Вместо этого он говорит:

— Вообще-то, у меня паническая атака.

Моя грудь сжимается.

— Ладно. Мне уйти?

— Нет! — Его голос звучит высоко и резко. Он качает головой с долгим выдохом. — Не уходи, я просто… мой терапевт дал мне несколько способов успокоиться, но они лучше всего работают, когда я лежу.

Что ж. Это определённо веская причина, чтобы он был в моей постели.

— Иди сюда.

То, что он не колеблется, подчёркивает, как сильно он паникует; он отчаянно цеплялся за тот диван раньше. Я отступаю назад, когда он проходит мимо меня, сворачивая пальцы на подоле футболки, чтобы не тянуться к нему.

Он опускается на левую сторону кровати по инерции, его плечо касается моего подушного человека. Моё сердце подпрыгивает. Раньше я отправляла ему фотографии их в ночи, когда мы не были вместе в Кал Поли, или, в ранние нью-йоркские дни, когда он задерживался на работе допоздна. Я всегда отправляла одно слово вместе с ними: одиноко. Ответ Илая всегда был: Хорошо, что Сэмми греет моё место, пока меня нет. Имя менялось каждый раз: Том, Майло, Диего. Каждая из «Золотых девочек».

Он единственный, кто мог посмотреть на это и знать, что это значит. Я бы разорвала его, если бы он не был практически развален на нём. Вместо этого я обхожу свою сторону кровати, включая лампу, прежде чем сесть.

Сначала я просто смотрю, как он закрывает глаза, кладя руки на живот. Его пульс бьётся сильно и быстро под тонкой цепочкой, его щёки и уши раскраснелись. Он делает один размеренный вдох, затем другой.

— Какой из способов помогает тебе успокоиться? — спрашиваю я после его десятого вдоха, не сводя глаз с его пульсирующей шеи.

Глаза Илая распахиваются, останавливаясь на мне.

— Есть техника заземления «пять-четыре-три-два-один». Амари, мой терапевт, научила меня на одном из первых сеансов. Нужно найти пять вещей, которые ты видишь, четыре — которых можешь коснуться, три — которые слышишь, две — которые чувствуешь запах, и одну — которую чувствуешь на вкус.

— И это тебе помогает?

Он кивает, выпуская дрожащий вздох.

Я понижаю голос.

— Хорошо, что ты видишь?

Взгляд Илая мечется по комнате.

— Картина Blue Yonder. Флакон духов. Белый комод. Твой переполненный чемодан, развалившийся по всему полу. — Он встречает мой взгляд, и я тихо смеюсь. Его губы дрожат в ответной улыбке, даже когда пульс всё ещё бешено бьётся в его горле. — Ты.

На секунду моё сердце бьётся в унисон с его.

— Ладно. Четыре вещи, которых ты можешь коснуться.

Он закрывает глаза.

— Простыни. Подушка под головой. Ветер из окна. Самого себя.

— Это немного личное, Мора, — дразню я, стараясь не думать о том, что это значит. Или не вспоминать. Я точно знаю, как это выглядит.

Сосредоточься, Джорджия. Его пульс уже замедляется.

Он приоткрывает один глаз.

— Я имею в виду свою руку на животе. Моя рука лежит на животе, и я чувствую это.

— Конкретность — твой друг.

— Постараюсь быть менее двусмысленным, — бормочет он, снова закрывая глаза. — Я не привык к зрителям.

Это задевает меня за живое — то, что он позволяет мне видеть его таким, когда никто другой не видел, даже я в прошлом. Это кажется более интимным, чем всё, что мы когда-либо делали.

Я прочищаю горло.

— Что дальше?

— Три вещи, которые ты слышишь.

— И?

Он вздыхает, его плечи глубже утопают в кровати, бёдра расслабляются, колени слегка раздвигаются. Его разворачивание — тоже моё.

— Сверчки снаружи. Где-то сова. — Он замолкает. Сглатывает. Тихо он говорит: — Твой голос.

— Две вещи, запах которых ты чувствуешь? — шепчу я.

— Замечаешь закономерность? — Медленная улыбка расплывается по его лицу. — Но ты здесь, рядом, так что я чувствую твой запах. Кокосового лосьона. Остатков твоих духов.

В его голосе слышно узнавание; это те духи, которые я всегда носила.

— И одна вещь, которую ты чувствуешь на вкус.

На это я получаю вспышку зубов.

— Холодный чай. Я отпил глоток, когда приносил тебе.

— Прощаю тебя.

Он смеётся, его плечи трясутся.

— Плата за доставку.

Напряжение, ушедшее из его тела, перетекло в моё. Я вывернута наизнанку его словами — тем, как он осознаёт меня, как использовал это, чтобы вытащить себя из штопора.

— Это помогло? — спрашиваю я, проводя рукой по бешено бьющемуся сердцу. Я бы попробовала сыграть в эту игру сама, но сейчас каждый ответ был бы Илаем, и ни один из них не должен быть им.

Его глаза открываются под тяжёлыми веками, скользя ко мне.

— Помогло. Спасибо.

Я колеблюсь.

— Хочешь поговорить об этом?

На этот раз колеблется Илай. Часть тревоги возвращается в его глаза, и я мысленно пинаю себя.

— Прости, забудь, что я сказала.

Тишина повисает между ними. Чем дольше я смотрю на него, тем дальше чувствую, что соскальзываю из этой промежуточной зоны. Он в моей постели. У нас были сплошные двадцать четыре часа взаимодействия, которое не похоже ни на что из того, что мы делали последние пять лет, но эхом отзывается всё, что было до этого. Я только что помогла ему пройти через технику заземления, которую он выучил в терапии. Он тот же и совершенно другой. Пятнадцатилетний мальчик, который мне нравился, и двадцатилетний мужчина, которого я любила, и двадцативосьмилетний, которого я должна держать прямо здесь, потому что когда-то он был двадцатитрёхлетним мужчиной, который разбил моё сердце.

Я так занята, глядя на него, видя все его итерации, будто я мчусь сквозь время и пространство, что пропускаю его ответ.

— Джорджия, — говорит он.

Я возвращаюсь в реальность.

— Что?

— Ты слышала меня?

— Нет, я… нет.

Он переводит дыхание.

— Я сказал, что уволился.

Словно Илай столкнул меня с обрыва, а мой мозг остался где-то наверху. Тело заливает адреналин, и только через секунды до меня наконец доходит.

Каждый момент с тех пор, как он сошёл с трапа, проносится в голове как фильм на перемотке: его странная нелюбовь к телефону, его решимость быть рядом с Адамом, как он настаивал на поездке в Blue Yonder и уверял, что работа не помешает. Всё в нём раскрылось — потому что его работа была тем, что держало его в клетке.

— Ты уволился, — повторяю я.

— Да. — Он резко выдыхает, будто сам до сих пор в это не верит. — Семь недель назад, если честно.

У меня отвисает челюсть.

— Семь… что? Почему?

Он садится, потирая челюсть.

— Это сложный вопрос.

В его голосе слышится вопрос, и я понимаю его без слов: «ты правда хочешь знать?»

Правда в том, что да, я отчаянно хочу знать. И одновременно нет — потому что какая разница? Причина — его, не моя.

Боль, которую я чувствую, — настоящая. Часть меня, которую я запечатала, уезжая из Нью-Йорка, остро ощущает её — и желание, чтобы мы вели этот разговор на той кровати, в той квартире. Что бы мы делали сейчас, если бы не отгородились друг от друга?

— Ну. Ух ты. — Я пытаюсь переключиться на что-то более безопасное. — Ты начинаешь новую работу, когда вернёшься в Нью-Йорк? Надеюсь, с менее Люцеобразным боссом?

При моём очевидном повороте разговора разочарование оседает между его бровей.

— Нет.

— Нет — чему?

— Всему этому.

— Новой работе? Нью-Йорку? Или Люциферу?

— Всему сразу, — говорит он, и его губы дёргаются в улыбке.

Я прокручиваю его уклончивый ответ в голове, пока до меня не доходит: он сказал «нет» всему. Нет новой работе. Нет боссу, Люцеобразному или другому. И нет Нью-Йорку.

Моё сердце переворачивается.

— Ты не возвращаешься в Нью-Йорк.

— Не возвращаюсь, — подтверждает он.

— Ты возвращаешься… — Я обрываю себя, прежде чем сказать домой. Сан-Франциско не принадлежит нам; скоро он не будет принадлежать и мне. — Сюда?

Он кивает, его глаза устремлены на меня.

— У тебя есть какие-то мысли по этому поводу?

Только две: «слава богу, мы сейчас в хороших отношениях» и «ОСТАВАЙСЯ в них любой ценой». Даже если я уеду в Сиэтл, Илай будет ближе, более доступным. Иметь его за три тысячи миль, как призрака, было безопасно. А это — нет.

— Должны быть?

Его ответ тих, маленькое признание.

— Я бы хотел.

Раньше я уходила от таких поворотов. Но с этими словами Илай возвращает нас обратно. Я не готова говорить подробно о том, что это делает со мной. У меня нет желания распаковывать грязный багаж с Илаем прямо сейчас — это, вероятно, сделает всё только хуже, а это последнее, что нам нужно. Мы должны расчищать беспорядок, сохранять лёгкость.

Но я должна дать ему хоть что-то — иначе он не остановится.

Я тереблю нитку на одеяле, наматывая на палец. Тяну, пока она не обрывается.

— Я думаю, как бы всё ни было катастрофически, мы с тобой пришли к… пониманию. — Когда я встречаю его взгляд, он приподнимает бровь, соглашаясь. — И в любом случае, я никогда не буду против того, чтобы ты был ближе к своей семье и друзьям.

— Нашим друзьям, — поправляет он.

— Точно. — Слово принадлежности. Оно болит и поёт в крови. Подходит — и кажется таким маленьким одновременно. — Значит, ты вернёшься в город в воскресенье?

Он откидывается на руки.

— Когда я говорю «сюда», я имею в виду Калифорнию. В воскресенье я лечу в Лос-Анджелес. Последние недели я работал с рекрутером — она нашла мне очень перспективную вакансию директора по стратегии в медиакомпании. Я уже прошёл два телефонных собеседования, и ещё два назначены на ближайшие недели — на всякий случай.

— Должность директора по стратегии? — переспрашиваю я, озадаченная. — Ты уходишь из банков?

— Да, — говорит он, и в этом слове столько окончательности, что я невольно выпрямляюсь.

Много лет назад, когда мы были вместе, он говорил о переходе на сторону клиента. Это одна из причин, почему он рвался в TMT — больше гибкости, чтобы вернуть нас на Западное побережье, где вакансий в технологиях и медиа хоть пруд пруди. Но это был его план после того, как он станет вице-президентом. Далеко после.

…прислала мне несколько вариантов в технологическом секторе в районе залива, — говорит он. — Но с учётом всех увольнений я не горю желанием идти в этом направлении. Должность в Лос-Анджелесе кажется более стабильной, а мне действительно нужно найти что-то поскорее.

Я смотрю на него как раз в тот момент, когда искра паники возвращается в его выражение. Странным образом это заставляет меня чувствовать себя в безопасности — знать, что он так усердно ищет замену. Знать, что даже если он ближе, он всё равно будет в некоторой степени погружён в свою карьеру.

— Я думал об увольнении, — продолжает он. — Много, на самом деле. Я просто не ожидал, что сделаю это тогда. Это было… импульсивно.

— Это слово я бы никогда не использовала, говоря о тебе и твоей карьере, — вырывается у меня, и в голосе слышен груз нашей истории, боль от неё.

Его взгляд падает на меня; он тоже это слышит. Кажется, он смотрит часами, днями. Вечностью.

Мы должны выбраться из этого.

— Я просто имею в виду…

— В любом случае, это должно было случиться давно, — перебивает он, его слова осторожны, его внимание сосредоточено на мне. — Пропуск мальчишника Адама был не единственной причиной, ни в коем случае, но он стал катализатором. В машине в пятницу ты сказала, что это не моя вина, но шторм или нет — это была моя вина. Я должен был сказать им нет, но тревога не давала. А мои приоритеты были… — Его глаза блестят в тусклом свете. Он выглядит взбешённым и раздавленным — но также решительным. С той же эмоцией, с которой он сошёл с трапа. — Эта работа была на первом месте, когда не должна была быть. И я заплатил за это.

Трещина проходит по моему сердцу, прежде чем я успеваю её остановить. Он говорит не о нас. Но в другой жизни эти слова идеально легли бы на нашу историю. Как кусочек пазла, которого нам не хватало все эти годы.

Если бы мы говорили о нас.

Боже, теперь нам точно нужно выбираться.

— Адам знает?

В его глазах вспыхивает что-то — возможно, то же разочарование.

— Ты единственная, кому я рассказал, кроме семьи. Я скажу ему, когда они вернутся из медового месяца.

Я киваю, затем тихо говорю:

— Ух ты. Ты действительно перевернул свою жизнь.

Наши взгляды встречаются и застывают. Я чувствую так много: замешательство — почему сейчас, а не пять лет назад; грусть — ответ, наверное, раздавит меня; страх, гордость и такое острое, нежеланное желание. Я надеюсь, он не видит ничего из этого. Я надеюсь, он видит Джорджию, которая удивлена, но невозмутима. Которую не волнует, что он в её постели в три часа ночи.

После невыносимого мгновения он опускает взгляд, его уши розовеют.

— С опозданием. Но да, перевернул.

— Эй, перестань переживать о мальчишнике. — Я толкаю его лодыжку, и он бросает на кровать мрачную, личную улыбку. — Серьёзно, Илай, ты здесь ради самого важного. Ты буквально спасаешь их свадьбу.

Он поднимает взгляд.

— Как и ты.

Я мычу что-то неопределённое, игнорируя прищуренный взгляд, который он на меня бросает. Я вижу, что он готов вернуться к своему раннему ты в порядке? Но теперь, когда адреналин покинул моё тело, я почти падаю с ног.

— Мне пора, — тихо говорит Илай, чувствуя перемену. — Спасибо за… ну, Господи, за всё. Прости, что развалился на тебе.

— Не извиняйся.

Я почти говорю ему, как много для меня значило видеть его таким — что он доверился мне. Илай Мора никогда не позволяет себе разваливаться. А для меня, тайной любительницы хаоса, это было как увидеть собственное отражение.

Может быть, поэтому я говорю:

— Тебе не обязательно уходить.

Илай уже свесил ноги с кровати, но застывает.

— Что?

— Этот диван для малышей. Просто останься здесь сегодня вечером.

Он смотрит на меня, и в эти секунды я пять раз думаю о том, чтобы забрать свои слова обратно. Но затем он говорит, его голос низкий и хриплый:

— Я не могу.

— Почему? — Глупый вопрос. Я могу придумать миллион причин, почему мы не должны, и всё же единственная причина, по которой мы должны, стирает всё это: эта кровать не принадлежит никому из нас. Сегодняшняя ночь не должна считаться.

— Я… — Он морщится, затем издаёт беспомощный, болезненный звук.

— Что, если у тебя будет ещё одна паническая атака? — Я хочу ударить себя за то, что настаиваю. — Я не хочу… тебе не должно быть одному.

«Я не хочу, чтобы ты был один». Он слышит слова, которые я даже не сказала, и часть его колебаний исчезает.

— Всё в порядке, — говорю я, сглатывая. — Кровать достаточно велика для нас двоих.

— А для троих?

— Что?

Он опускает взгляд между нами.

— Ник Миллер здесь.

Чёрт. Я выхватываю одну из подушек и швыряю её в него. Он ловит её со смехом.

— Никаких суждений о моём подушечном человеке, пожалуйста. Ты остаёшься или уходишь?

Илай смотрит на кровать, на подушки, на меня. Слово повисает между нами, как сообщение, отправленное через пространство и время: одиноко.

Может быть, мы оба одиноки и были такими.

— Ладно, — говорит он. — Я останусь.

Снаружи время было зыбким. Здесь оно застывает. Это сейчас — и он снова скользит в постель. Никаких воспоминаний, никакого прошлого. Ничто не может утянуть нас на дно.

Всё равно я задерживаю дыхание, когда выключаю лампу, погружая нас в темноту, которая сразу же притягивает нас ближе, в напряжении, если не в теле. Луна заглядывает в окно, разрезая лицо Илая, когда он поворачивается ко мне, когда я ложусь.

— Спокойной ночи, — бормочет он.

— Спокойной ночи, — шепчу я в ответ, прежде чем отвернуться от него.

Я безмолвно угрожаю Нику Миллеру, чтобы он держал нас по разные стороны, а затем, обессиленная, проваливаюсь в глубокий, беспросветный сон.

Осознание приходит по частям. Сначала тепло, которое перерастает в жар, так восхитительно проникающий под кожу, что я выгибаюсь навстречу.

А затем — голая спина под моими ладонями, твёрдое бедро между моих, холод металла, сменяющийся теплом кожи, когда мой рот скользит по его горлу. Я вздыхаю от вибрации, разбегающейся по моей коже.

Это тот самый яркий, ранний утренний сон-воспоминание, который раньше мучил меня, но теперь я погружаюсь в него, вспоминаю руки, которые…

— Да, — выдыхаю я, когда широкая ладонь сжимает мою задницу, притягивая к телу, в которое я вплетена. Пальцы скользят по поясу шорт, забираются под футболку, гладят позвоночник, обхватывают рёбра, впиваются в нижнюю часть груди. В этом прикосновении столько потребности, что у меня кружится голова.

Поэтому я всегда любила ранний утренний секс. В нём есть что-то инстинктивное, чего нет в другое время. Просто тела и сердца, делающие то, чего хотят больше всего.

Я жажду рта на своём горле за секунду до того, как он появляется — зубы царапают кожу, почти кусая, жжение, которое растворяется в пульсирующем давлении. Глубокий стон эхом отзывается на мой. Кто-то, отчаянно нуждающийся во мне.

Нет, не кто-то. Илай.

Его сонное:

— Чёрт, Джорджия, — выдыхается мне в щёку, когда меня мягко толкают на спину.

Я распахиваю глаза.

Это не воспоминание. Не сон. Это сейчас — время переплетено вокруг нас, как простыни. Илай нависает надо мной, его цепочка свисает в пространстве между нами. Зрачки расширены, рот приоткрыт и опух от сна. Я хочу, чтобы он был опухшим от меня.

Это полностью осознанная мысль и ужасная идея, и всё же…

Мои руки движутся по его бокам с собственной волей. Он вздрагивает, его глаза закрываются, и моё тело снова тяжелеет, не от сна, а от чего-то туманного и тёплого, как он. Я ищу признаки того, что Илай в одном из своих сонных состояний.

— Где ты? — шепчу я.

Его кадык дёргается. Хрипло он отвечает:

— С тобой.

— Ты проснулся?

Его глаза — дикие и горячие. Не потому что он не здесь. А потому что он здесь.

— Ты хочешь, чтобы я был?

Это предложение, выход из ответственности, и я не достаточно сильна, чтобы отказаться. Это реально, но достаточно близко к тому, что мы делали раньше, чтобы мы могли вписать это в другое воспоминание, когда всё закончится. Это не будет считаться против моего списка причин не впутываться в него.

И, боже, я так сильно скучаю по этому. Я так сильно скучаю по нему.

— Можешь быть проснувшимся через три минуты?

Его лицо расслабляется от облегчения, и он опускает часть своего веса на меня, входя туда, где он нужен.

— Ты будешь считать.

— Почему? — выдыхаю я, выгибая бёдра ему навстречу.

— Потому что я не смогу остановиться, — бормочет он. — Но мы должны. Так ведь?

— Да, — начинаю я, но он заглушает слово, накрывая мой рот своим.

Нет никакого постепенного вхождения. Илай точно знает, что мне нравится: сначала язык дразнит мой, затем стон, когда он углубляет поцелуй, и отстраняется, чтобы прикусить мою нижнюю губу. Реальность поцелуя с ним снова — шок, к которому нельзя было подготовиться. Как будто находишь то, что считала потерянным навсегда, на верхней полке. Всегда в пределах досягаемости. Снова в твоих руках.

Я знаю, что должна положить это на место. И положу. Через три минуты.

Его рука скользит под футболку, останавливаясь у рёбер. Я выгибаюсь, желая, чтобы он коснулся меня так, как раньше.

— Можно, — шепчу я ему в челюсть.

Он делает это. Берёт меня в ладонь, сжимает сосок между большим и указательным пальцами. Игры кончились.

— Чёрт, ты такая… — выдыхает он. — Я не думал…

Он стонет — разочарованно, и его мысли рассыпаются на куски. Я вонзаю пальцы ему в спину, притягивая ближе.

Его дыхание сбивается, касаясь моего рта, когда он отстраняется, чтобы посмотреть на меня. В его глазах — что-то неверящее, а затем он целует меня снова. Глубоко и медленно — так, будто время не имеет значения. Время — ничто, — говорит он без слов. Он требует, чтобы я следовала за ним. И я следую — потому что мы здесь. Это сейчас. Это воспоминание, сон, что-то настоящее.

Мы держимся друг за друга — я сжимаю волосы у него на затылке, он перекидывает моё бедро через своё, притягивая ближе.

— Я мог бы довести тебя до финала за три минуты, — бормочет он, пульсируя во мне мелкими, невыносимыми волнами. Он такой твёрдый, что почти больно. Но мне нравится.

— Осталась одна, — выдыхаю я.

Его улыбка изгибается на моих губах — он знает, что мог бы уложиться и в минуту. Я облизываю его нижнюю губу, зажимаю зубами. Это вырывает его из веселья. Или, может быть, это напоминание — время уходит.

Он запутывает руку в моих волосах, сжимает их, пока целует меня, удерживая меня прямо здесь, для его тёплого, умоляющего рта и его тихих, диких звуков.

Я могла бы издать любой звук в ответ, сказать что угодно, умолять его и быть хорошей для него, и он взял бы всё. Он просил бы большего. Это разбило бы его, и, боже, я хочу этого. Илай так сдержан, не может вынести, чтобы отпустить этот тугой кулак контроля. Он не знает, как он красив, когда разваливается, когда его волосы дикие, а шея покрасневшая, когда на его груди следы укусов, и он говорит мне всё, чего хочет, как сильно я ему нужна.

Я знаю, что время вышло, но он движется во мне так, будто это секс, хотя это не может быть им. Он проводит большим пальцем по высокой скуле так, будто это нежно и вне времени, хотя это тоже не может быть им.

— Я мечтал об этом, — шепчет он, целуя мою шею. — Прикасаться к тебе так. Чувствовать тебя на вкус.

Я вплетаю пальцы в его волосы, глядя на светлеющий потолок, прежде чем закрываю глаза, чтобы выключить его.

— Прошлой ночью?

Он только мычит в мою кожу, посасывая мою шею. Он отстраняется, чтобы оценить след, который оставляет, затем смотрит на меня обладающими, голодными глазами.

— Джорджия, — выдыхает он. — Я…

Снаружи раздаётся взрыв смеха. Коул и кто-то ещё. Может быть, несколько человек. Они не настолько близко, чтобы знать, чем мы заняты. Но достаточно близко, чтобы ворваться в это пограничное состояние и впустить реальность.

Они готовятся к ещё одному дню, чтобы спасти свадьбу Адама и Грейс. Поэтому мы здесь. Не для того, чтобы валяться в постели.

С разочарованным стоном я выскальзываю из-под красивого веса его тела. Сердце колотится о рёбра, отчаянно желая вернуться. Но логика наконец берёт верх.

— Время вышло, — выдавливаю я.

Илай раскинулся на кровати — возбуждённый, раскрасневшийся, его взгляд скользит по мне с головы до ног. Не представляю, как я выгляжу. Наверное, полный хаос. Но он смотрит на меня так, будто я ему нравлюсь в этом хаосе. Будто он хочет меня.

Нет. Мне не нужно говорить это вслух, чтобы это было ясно для нас обоих.

Он садится и проводит ладонью по губам.

— Да, знаю.

Паника захлёстывает меня. Я думаю: не разрушили ли мы наше хрупкое перемирие? Не отправит ли нас возвращение в прошлое даже на три минуты в то состояние, в котором мы были несколько дней назад? Странно, но теперь этот вариант кажется худшим из возможных.

Боже, мы не должны были этого делать.

Илай открывает рот — и моё сердце падает куда-то вниз.

— Что там с коттеджем? — доносится снаружи.

Он закрывает глаза.

— Я… пойду разберусь.

— Хорошо.

— Хорошо. — Он встаёт, и я отворачиваюсь, пока он приводит себя в порядок. Моё тело заливает жаром. — Увидимся в пекарне?

— Да. Конечно, — говорю я, но он уже наполовину за дверью.

— Это наш последний шанс.

Я окидываю взглядом Icing on the Cake, уперев руки в бёдра. Мы стоим снаружи перед выцветшим кирпичным зданием на тихой, тенистой улочке неподалёку от главной улицы Напы. Полуденное солнце висит высоко, выбеливая небо.

Это место не такое шикарное, как Sucre, но приветливая жёлтая дверь, такой же козырёк и милая витрина с десертами снова заставили меня надеяться, хотя я и пыталась не обнадёживаться. После всех катастроф этой недели наши шансы где-то на уровне нуля, но я не могу сдаться — на кону счастье Адама и Грейс.

Илай стоит в нескольких футах, засунув руки в карманы, с покровительственным видом.

— Что это за выражение?

Он смотрит на меня с притворной невинностью.

— Никакое это не выражение.

— Ещё какое. Ты строишь рожи.

— Просто хорошая реплика, — говорит он. — Драматичная, но достойная.

— Я серьёзно, — стону я, выдёргивая заколку из небрежного пучка. — Мы должны сделать всё, чтобы заполучить этот торт.

Илай следит за каждым моим движением, пока я бросаю заколку в сумку и взъерошиваю волосы пальцами.

— Я не готов заходить так далеко, но почти на всё остальное — пожалуйста.

Я бросаю на него взгляд, и он отвечает мне лёгкой улыбкой.

— У нас нет выбора, Илай. Если придётся встать на колени — значит, так тому и быть.

Его улыбка становится шире.

— Я люблю Адама и сделал бы для него всё, но не это.

— Ладно, Мит Лоф, — бормочу я.

— Я не против этой позиции при других обстоятельствах, — добавляет он. — Но не ради Адама.

Я не смею взглянуть на Илая, но память уже подкидывает картинки: он прижимает меня к двери, опускается на колени в прихожей, задирает подол платья, целует внутреннюю сторону бёдер, пока я запутываюсь пальцами в его волосах. Или как он тянет меня за лодыжку к краю кровати, смеясь, свешивая мои ноги, чтобы втиснуться между ними и осыпать мой живот поцелуями.

Как он опустился бы на колени сегодня утром, если бы я попросила. Если бы позволила таймеру выйти из-под контроля. Если бы Коул и Кэл не прервали нас и не утащили Илая осматривать развалившийся коттедж.

Всё утро мы провели порознь — я не видела его до самого отъезда. Расстояние казалось необходимым: ушат холодной воды, шанс вспомнить список причин, почему я не могу снова до него дотрагиваться.

Потому что мы уже пробовали — и разбились вдребезги.

Потому что после пяти лет ледяного молчания мы наконец в хороших отношениях, и я должна их сохранить.

Потому что есть Адам и наша общая дружба.

Потому что Илай уволился, но уже ищет что-то новое — старые привычки не умирают.

Потому что даже если мы рискнём, я скорее всего уеду в Сиэтл.

Самое главное — я не могу позволить себе отвлекаться на этой неделе.

И я отвлекаюсь — мучительно. Моё тело гудит с тех пор, как он ушёл из моей постели, и за время поездки сюда стало только хуже. Мы говорили о поверхностных вещах — ни слова о том, что случилось утром, ни о признании Илая прошлой ночью. Но даже этот пустой трёп ощущался как тяжесть его тела на мне. И теперь я застряла с сексуальным аналогом чиха, который никак не выйдет. Мне отчаянно нужно облегчение.

Но облегчение означало бы оргазм от Илая. А я не могу. Как бы сильно ни хотела.

Я отгоняю этот бесконечный круговорот мыслей и киваю в сторону пекарни.

— Нам пора.

— Мы на двенадцать минут раньше, — говорит Илай, обходя отца с коляской.

— Я не рискую.

Он останавливает меня, окидывает взглядом, и в его глазах мелькает усмешка.

— Марго тебя травмировала.

— Ты тоже обжёгся о дракона, приятель, — говорю я, щёлкая пальцами в его сторону.

— Приятель, значит? — бормочет он, пряча улыбку. — А как же козёл?

— Ты вырос в моих глазах, раз вёл себя примерно, — сухо говорю я.

— Я думал, моё козёл было ласковым прозвищем.

— Оскорбительным, прости.

Улыбка побеждает, когда он тянется мимо меня к ручке, на мгновение прижимаясь своим телом к моему. Я запрокидываю голову, привыкая к тому, как он нависает надо мной. Если бы я встала на цыпочки, то уже чувствовала бы его вкус.

— Я знал, — говорит он.

— Не будь самоуверенным.

Он улыбается, мягко и тепло.

— Я просто рад, что угадал.

Момент затихает и растягивается, и я задерживаю дыхание, не желая разрушать это наваждение. Зная, что мы должны — по многим причинам.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Я…

Он замолкает, и я шепчу:

— Что?

Его глаза снова находят мои, и он выдыхает — так, что я чувствую его дыхание на своих губах. Так, как я хочу чувствовать его рот. И как я знаю, что не могу.

— Это не наш последний шанс, — говорит он, и на секунду я думаю, что речь о нас. Пока не вспоминаю: мы в пекарне. Ради торта. Потому что Адаму и Грейс нужен торт на свадьбу. — Но я понимаю, что это лучший вариант. Так что если это место тебя устроит — мы сделаем всё. Даже если придётся встать на колени.

— Я думал, ты это исключил, — говорю я.

Уголки его глаз морщатся в улыбке. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не коснуться этих морщинок.

— Если придётся — исключу. Но ради тебя.

Он дразнит, но моё сердце всё равно падает в живот.

— Не говори это Адаму. Он же чувствительный, когда речь о том, что он у нас номер один.

— Если Адам узнает об этом гипотетическом сексуальном сценарии, прикроешь меня? Скажешь, что это было ради него, — говорит Илай, прерывая мои мысли.

Я выдыхаю, когда он открывает дверь и подталкивает меня внутрь.

— Договорились. Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Добрый день!

Мы оборачиваемся: из-за Г-образной стойки выходит высокая азиатка с короткой седой стрижкой. Здесь не так шикарно, как у Марго, но гораздо уютнее. Маленькое помещение, несколько покупателей, пол — выцветшая чёрно-белая клетка. На одной стене — плавающие полки с вьющимися растениями в горшках и стопками потрёпанных кулинарных книг.

— Вы мои на два часа? — спрашивает женщина, подходя к нам.

— Мы, — я пожимаю её протянутую руку, и Илай делает то же самое. — Я Джорджия, это Илай.

— Привет, я Тай. — Она проводит ладонями по белому фартуку, переводя взгляд с одного на другого. — Обычно я предпочитаю встречаться с парой…

Она продолжает говорить, но мой мозг отключается. Всё, что я вижу — Марго, выгоняющую нас из пекарни за то, что мы пришли вовремя, а не раньше, и за то, что ей не понравилась наша энергетика. Грейс и ребёнок Сон-Ким без торта в субботу. Моё место в этом раскладе.

— Это мы, — говорю я. — Мы — пара.

Илай оборачивается ко мне с круглыми глазами. Я протягиваю ему руку. Он смотрит на неё, потом на меня. Я шевелю пальцами: это твой момент, чувак.

Через мгновение он берёт меня за руку. Сначала неуверенно — как будто мы не делали этого миллион раз. Но когда его пальцы переплетаются с моими, он сжимает их уверенно. Влечение и старая, знакомая близость пронизывают мою кровь. Наши глаза встречаются. И щёлкает замок — даже под ложным предлогом.

— Это мы, — эхом отзывается он, не сводя с меня глаз.

Я улыбаюсь, и адреналин разливается по телу, когда я поворачиваюсь к Тай.

— Спасибо, что приняли нас в такой короткий срок.

— Тогда всё отлично, — говорит Тай. — Давайте начнём.

Илай бросает на меня нечитаемый взгляд, но следует за мной без слов.

— Мне нравится знакомиться с парами во время дегустации, но скажите, если я буду слишком любопытной, — говорит Тай, ставя перед нами две квадратные белые тарелки. На каждой по шесть аккуратных треугольников из муки и сахара — мой бурлящий желудок сейчас их не выдержит.

— Хорошо, — говорит Илай рядом. Его колено подпрыгивает под столом, касаясь моего снова и снова.

Я жалею, что мы оба в шортах. Я жалею, что не могу прочитать ни одной мысли на его лице — оно пусто. Он держал меня за руку, пока мы не сели, затем положил её на мою ногу, коснувшись ладонью моего бедра, когда отпускал. Теперь его руки сцеплены между коленями, пальцы переплетаются и расплетаются.

Тай описывает каждый из вкусов, садясь напротив.

— Почему бы не начать с ванильного?

— Я возьму этот, чтобы отметить галочкой, — говорит Илай, бросая на меня многозначительный взгляд. — У Джорджии аллергия на ваниль.

— Это не аллергия, я просто иногда не переношу её, — выпаливаю я раздражённо.

— Каждый раз, — говорит он.

— Не каждый.

— Каждый, — шепчет Илай Таю заговорщицки. Она приподнимает бровь, глядя на меня.

— Ладно, это правда, но это непереносимость. — Я толкаю колено Илая. — Может, займёшь свой рот чем-то полезным, вместо того чтобы распускать слухи?

В его глазах загорается жар.

— Принимаю заказы.

— Запомню, — подыгрываю я, и боже, как бы я хотела. В его глазах вспыхивает искра — как у настоящего жениха. — Но сейчас я говорю о торте.

— Это весело, — говорит Тай, улыбаясь нам обоим.

Илай улыбается ей в ответ.

— Согласен.

К сожалению, я тоже.

— Так как вы познакомились? — спрашивает Тай.

Мой мозг отключается, пока я разворачиваю салфетку. На секунду я забываю, что мы притворяемся.

— Э-э…

— На Хэллоуине, — вступает Илай, вонзая вилку в торт. Я смотрю, как он жуёт, облизывая губы с довольным мычанием. Этот звук — точь-в-точь тот, что я слизывала с его языка сегодня утром. Он проходит сквозь меня, как сахарный удар. — Джорджия пела караоке в костюме пиццы и споткнулась о край, когда я проходил мимо. Сбила меня с ног. — Он смотрит на меня. — В прямом и переносном смысле.

Я моргаю, приоткрыв рот. В ответ он улыбается, снова поднося вилку ко рту.

О-о-кей. Душить меня он не будет. Но будет играть — в отместку. По моей коже пробегает тепло, смешанное с дымкой возбуждения.

— К счастью, ты был в том надувном тираннозавре, так что падение было мягким, — говорю я.

Он приподнимает бровь, отрезая кусок маракуйи.

— Пока твоя корочка не проткнула мне руку.

Я пожимаю плечом без капли раскаяния.

— Издержки профессии.

Тай смеётся.

— Что ты пела?

— Это была…

— Селин Дион, — говорит Илай. — «It's All Coming Back to Me Now». Я думал, у них там умирающая кошка играет, пока не завернул за угол и не увидел её на журнальном столике.

— Я не стою на столах! — возмущаюсь я со смехом.

В его глазах загорается золото.

— Уже нет. Но когда ты была пиццей — стояла.

Я откусываю кусок торта.

— К тому же, я пою не так уж плохо.

Это ложь. И сравнение с умирающей кошкой — это он ещё мягко сказал. Раньше он пробирался в ванную, когда я пела в душе, и я находила его у стойки с нежной улыбкой на лице.

— Ну ты чего, приятель, — тихо смеётся он, и в этом смехе слышится столько нежности, что это почти как если бы он назвал меня Персиком. Если бы у меня не было пяти лет доказательств, что он умеет играть роли, я бы утонула в этом и никогда не всплыла.

— Маракуйя хороша, — говорю я, кивая на его почти съеденный кусок.

— Вкусно, — соглашается он, не сводя с меня глаз.

— Забавно, — задумчиво говорит Тай. — За двадцать три года я заметила, что люди влюбляются друг в друга именно из-за несовершенств. Плохие певцы, горе-повара, которые сжигают всё. Моя вторая половинка храпит как тепловоз, но когда они уезжают в командировку, я не могу уснуть. Вот так вот. — Она жестикулирует между нами. — А теперь о вас. Любовь с первого взгляда?

— Нет, — говорю я одновременно с его: — Да.

Я смотрю на него в шоке — он вплетает в эту игру одну из самых важных частей нашей истории. Наверное, он говорит это потому, что это знакомо. Потому что так правдоподобнее.

Тай замечает мою реакцию и подаётся вперёд.

— Очень интересно. Попробуйте персик с бурбоном, а потом расскажете.

Торт кажется картонным во рту. Все мои чувства прикованы к Илаю, ожидая его ответа.

— На её лице были наклейки с пепперони, и она всё равно была самым красивым человеком в комнате. Когда она в меня врезалась, у меня всё внутри перевернулось. Снова — в прямом и переносном смысле. — Его голос тих, он смотрит на Тай, но я чувствую его внимание к себе, как нить между нами. Он откусывает ещё кусок. — Ммм. Это мой любимый.

Тай сияет.

— Я рада, что он тебе нравится. У меня слабость к персикам.

— Я тоже, — говорит Илай с сияющей улыбкой. — Это… это моё прозвище для Джорджии. Персик. Я назвал её так в ночь знакомства, а она назвала меня Девяносто Девять — потому что я был девяносто девятым, кто попытался. Не очень оригинально.

— А ты поняла позже? — спрашивает Тай.

Я не могу найти слов — слишком занята мыслями о том, что сказал Илай. Он крутит в пальцах длинную полоску от салфетки. В голове проносятся разные сценарии, но некоторые вещи нельзя подделать.

— Мы долго были лучшими друзьями, и для меня это было как выигрыш в лотерею. Я боялась это испортить. — Внимание Илая — как прикосновение. — Каждое лето мы работали на винодельне друга семьи, и в последнее лето всё изменилось. Мы собирались учиться в одном колледже после нескольких лет расстояния, и как только мы оказались там, я просто… — Я смотрю на пальцы Илая, застывшие на бумажной полоске. — Он купил мне кекс на двадцать первый день рождения. Шоколадный, конечно.

— Я загадала желание о нём, — признаюсь я, и сердце снова подскакивает к горлу. — Задула свечу — и желание сбылось. Так всегда бывает.

Взгляд Илая наконец встречается с моим — тёмный, искрящийся. Он помнит. Воспоминание так живо между нами, что его можно потрогать.

Возможно, я отдала ему не всё, но я отдала больше, чем кому-либо, и вместо того, чтобы забрать это обратно, я заперла это. Теперь, когда я говорю о том, какими мы были, как сильно я его любила, я чувствую, что открываю этот замок снова. Я боюсь, что он увидит то, что от меня осталось, когда мы расстались. То, что начинает разгораться снова от малейшей молекулы кислорода.

Эта мысль заставляет меня выпрямиться.

— Персик — мой любимый, но маракуйя, возможно, победит. — Я приподнимаю бровь, глядя на Илая. — Ты так не думаешь?

Помни: это любимый вкус Грейс. Мы здесь ради неё и Адама, а не ради нас. Мы играем роли.

Он тоже выпрямляется, будто я крикнула это нам обоим. Бумажная полоска, обёрнутая вокруг его пальцев, почти растворилась — слишком тонкая, чтобы сохранить форму, если он вообще пытался что-то сделать.

— Верно, — говорит он. — Персик — мой личный фаворит. Но для торта — маракуйя.

Тай кивает с улыбкой.

— Отличный выбор. Хотя плохого здесь и не было бы. Мои торты всегда вкусные.

— Они невероятны, — говорю я. — Мы будем бесконечно благодарны, если…

Она машет рукой.

— Всё, торт ваш.

Вспышка вины пронзает меня — мы получаем его под ложным предлогом. Но она быстро сменяется облегчением.

— Я не собираюсь, но знайте: я могла бы вас расцеловать. Вы даже не представляете, что это для нас значит.

— Мне приятно, — говорит она. — Давайте обсудим остальные детали, и всё будет готово.

Остаток встречи пролетает мгновенно, и когда мы заканчиваем, я чувствую себя измотанной и счастливой. Когда мы выходим на улицу, я открываю Venmo, чтобы отправить Адаму запрос — пусть видит, что мы вычеркнули ещё один пункт.

— Наконец-то победа, — говорю я, бросая взгляд на Илая.

Он смотрит на меня, руки в карманах, с нечитаемым выражением. Но когда наши взгляды встречаются, он улыбается.

— Быстро сообразила с фальшивым женихом.

Я стону.

— Прости. Это было импульсивно.

— Ну… — Он пожимает плечами, и тысяча невысказанных слов повисает в воздухе. В другой жизни это могло быть по-настоящему. Мы оба это знаем. — Сработало ведь?

— Слава богу, она не спросила, как ты делал предложение, — шучу я. Он смеётся тихо и странно.

— Да, наверное, я бы что-нибудь придумал, — говорит он рассеянно.

Наши взгляды переплетаются. Мы играли в опасную игру, и я понимаю это только сейчас, с бешено бьющимся сердцем. Илай смотрит на меня так, будто мы всё ещё там.

Он открывает рот, но в заднем кармане звонит телефон. Как щелчок по лбу — напоминание. Он криво улыбается:

— Это босс.

— Босс? — переспрашиваю я, сбитая с толку.

— Адам. По FaceTime, — уточняет он, и я понимаю: это наша работа. Не смотреть друг на друга, вспоминая прошлое, а быть здесь и сейчас — чтобы у Адама было лучшее начало.

Верно.

Я подхожу к Илаю, стараясь держать дистанцию, чтобы не поддаться искушению прижаться.

— Давай расскажем ему хорошие новости.

Адам и Грейс собрали гостей. Ну, они позвали людей помогать собирать свадебные сувениры — почти конвейер. Но когда Илай берёт FaceTime и я вижу за спиной Адама знакомую компанию, развалившуюся по гостиной, я снова чувствую себя в Сиэтле — одновременно в прошлом и в том будущем, которое может меня ждать.

Я на FaceTime с друзьями — выхватываю их по кусочкам, когда наши графики совпадают. А они тем временем всё глубже вплетаются в жизни тех же пар, что сейчас сидят у них за спиной, или — как Джейми — в жизнь своего нового Человека. Я говорю «ничего страшного», когда они отменяют поездку, и удаляю список мест, куда хотела их сводить. Я на FaceTime с ними через год — из квартиры, где я одна, — пока Грейс держит на руках ребёнка Сон-Ким.

Будет ли их ребёнок знать меня? Или какой-нибудь друг, живущий через пару домов с таким же крошечным карапузом, станет крёстным?

Боже. Стану ли я крёстной? Есть ли экзамен, который нужно сдать? Могут ли крёстные быть на расстоянии?

— Вернись, — шепчет голос.

Илай. Его рука лежит у меня на пояснице, и я возвращаюсь в реальность.

— Чувак, ты где была? — спрашивает Адам, стуча по экрану костяшками. — На луне?

Я показываю ему средний палец у уха.

— Нет, просто с той вечеринкой, которую вы закатили, нихрена не слышно. — Я смотрю на Илая — он прячет улыбку. — Повтори последние полминуты?

— Я как раз рассказывал Адаму, какие мы очаровательные и убедительные, и что у них теперь офигенный торт, — говорит Илай. Его пальцы всё ещё лежат на моей спине, вдавливаясь в позвонки. На экране мы стоим близко, пекарня позади, плечи почти соприкасаются. Никто бы не заметил, что он держит меня за руку.

— У вас есть торт! — восклицаю я.

— У нас есть торт, — ликует Адам. — Я так облегчён, что даже не собираюсь паниковать из-за суммы, которую увидел в Venmo.

Грейс появляется за плечом Адама, длинная лента обмотана вокруг её шеи.

— Привет-привет. Я вас обоих всегда люблю, но сегодня особенно. Я слопаю половину этого торта в субботу. — Её глаза наполняются слезами, и она в отчаянии вскидывает руки. — О нет, я плачу при одной мысли о торте.

— Серьёзно, спасибо. — Адам кладёт руку на сердце, пока Грейс снова исчезает в суете. — Я боялся, что мы не справимся сегодня. Встреча длилась так долго, я думал, что опять что-то пошло не так, как в прошлый раз.

— Это было непохоже на прошлый раз, — говорит Илай с защитной ноткой в голосе. — Джорджия была великолепна. Тай была у неё в руках.

Я толкаю его локтем.

— Мы оба были великолепны, и Тай просто ангел. К тому же, ты первый нашёл эту пекарню.

— Ты бы её нашла и без меня.

— Ну да, потому что она была в моём списке.

Он ухмыляется.

— Ну вот, опять.

Я закатываю глаза.

— Не приписывай всё мне. Ты тоже был великолепен.

— Командная работа высшего класса, — говорит он с мягкой улыбкой. И это правда. Сейчас мы отличная команда. И мы должны это сохранить.

— Алло, можно на мне сосредоточиться? — раздаётся раздражённый голос.

Смех Илая касается моей щеки. Когда я снова смотрю на экран, Адам смотрит на нас с нечитаемым выражением.

— Чёрт, вы двое сегодня просто искрите. В чём дело?

«Просто небольшой утренний сухой трах и целый вагон неразберихи», — думаю я, чувствуя, как краснеют щёки.

Ответ Илая более пиар-ориентирован.

— У нас есть главная мотивация — не запороть твою свадьбу, и тикающий таймер сверху. А ещё — работа.

Адам вздыхает.

— Точно, диджей. А в хороших новостях — тётя Джулия разобралась с ужином. Её друг владеет кейтеринговым бизнесом, и она, видимо, оказала ему услугу, которая звучала слишком сексуально, чтобы я вдавался в подробности, так что всё устроено. И на самом деле всё в порядке в Blue Yonder?

— Всё идёт по плану, — говорю я. Это чудо, если честно, как гладко всё идёт на месте. Мы закончим к тому времени, как они приедут в пятницу, без проблем.

— Отлично. — Он откидывается на диван, облегчение очевидно, когда он смотрит на нас. — Вы двое — мои разрушители проклятий, клянусь.

Мы отмахиваемся, но он подаётся вперёд, его лицо серьёзное.

— Серьёзно, что бы вы ни делали, — он показывает пальцем между мной и Илаем, — продолжайте. Это работает.

— Ты точно не против, если я снова останусь? — спрашивает Илай, когда мы возвращаемся в коттедж.

Он застыл в дверях с надувным матрасом под мышкой, луна у него за спиной. Я забыла включить свет, его лицо в тени — выражение не прочитать.

— Всё нормально, — говорю я, сбрасывая сандалии. Сердце колотится о рёбра.

Дорога обратно к коттеджам прошла в тишине. Все разговоры, которых у нас не было, шагали с нами: утро, воспоминания в пекарне, которыми мы обменялись, чтобы продать нашу историю, — хотя на самом деле в этом не было нужды; и то, как мы оба демонстративно проигнорировали Адамово «продолжайте в том же духе».

За ужином Коул сказал, что Кэл пытался заклеить дыры в потолке коттеджа Илая, но они были «в полной заднице».

— Я так и думал, — сказал Илай, проведя рукой по челюсти. — С учётом того, сколько всего было сегодня, я не думал о том, где спать.

— Просто заваливайся к Джорджии. Путь наименьшего сопротивления, — сказал Коул, небрежно махнув в мою сторону. И, конечно, добавил: — Если только вам не будет слишком неловко. Учитывая вашу предыдущую близость к ночным привычкам друг друга.

Илай вздохнул.

— От всего сердца, заткнись.

Джулия наклонилась мимо плеча Коула, отодвигая в сторону ореол светлых кудрей.

— Мой дорогой сын, перестань быть мудаком.

— Вот что мать говорит своему сыну, — сказал Коул с притворной обидой, но эмоция утонула в острой усмешке.

Джулия обхватила рукой шею Коула.

— Илай, в Большом Доме где-то есть надувной матрас. Хочешь, мы его найдём?

Мы с Илаем переглянулись — взаимное согласие. Сказать «нет» было бы страннее, чем «да». К тому же уже почти девять. День выдался долгим. У меня не было сил придумывать другой план. И, к сожалению, Коул был прав — это был самый лёгкий вариант.

«Только не самый безопасный», — думаю я, когда Илай проходит мимо, сбрасывая кроссовки у двери и ставя надувной матрас рядом с ними. Я хочу придушить ту часть себя, которая надеется, что в матрасе есть дырка.

Я включаю лампу и вижу, что Илай смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я хмурюсь.

— Я только что сказала, что всё нормально.

— Не об этом, — говорит он, его взгляд скользит по моему лицу. — Ты замолчала после разговора с Адамом.

Я приподнимаю бровь.

— Следишь за мной?

— Всегда, — говорит он с улыбкой, которая быстро гаснет. — Просто проверяю, вот и всё. Адам хорошо умеет выражать благодарность, но он также умеет говорить не подумав. Когда он упомянул Марго…

— О, это меня не задело. — То, что Адам упомянул катастрофу в Sucre, не входит в список того, о чём я думаю.

В списке — Адамово «продолжайте в том же духе» и всё, что это за собой влечёт.

— Что-то тебя задело, — говорит Илай с уверенностью человека, который знает меня больше десяти лет. Это зажигает меня; я не могу с этим ничего поделать. — В чём дело?

Я колеблюсь, прежде чем признаться:

— Те, кто у него дома, — это те, с кем они с Грейс сблизились, пока меня не было. Странно видеть, что у твоих друзей есть другие друзья. Я снова почувствовала себя чужой, понимаешь?

— Я жил за три тысячи миль от всех, кого люблю, годами, — говорит он, глядя на меня. — Так что да, я понимаю.

В его голосе слышится тяжесть, которая тяжелее моей. И она разворачивает во мне осознание: он, должно быть, сидел на FaceTime, где мы все были здесь, видел фотографии событий, на которые не мог приехать, и чувствовал, что держится за всех нас на волоске. Я думала, что его работа занимала его, что он был слишком занят, чтобы скучать. Но теперь ясно — это не так. Или это потеряло свой блеск где-то по пути.

Что случилось?

— Так вот почему ты была такой дикой, пытаясь всё исправить? — его дразнящий голос прерывает мои мысли.

— Дикой?

Он смеётся.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ты тоже был диким, — говорю я, толкая его в бицепс.

— Да, но ты знаешь почему. Мне есть что доказывать.

Может быть, и мне тоже.

Я не говорю это вслух; это звучит нелепо. Но, что более важно, я думаю, он слышит это и без слов. Сострадание в его глазах говорит мне об этом, напоминая, что даже если этот новый Илай не похож ни на одну из версий, которые я знала, все остальные Илаи всё ещё лежат под ним, включая того, кто был моим лучшим друзьями. Эта версия знает меня и знает, в какую старую рану он тычет.

Я вздыхаю.

— Когда я вернулась в Сан-Франциско несколько месяцев назад, многое изменилось. Адам и Грейс были в Гленлейке, Джейми вся женатая в Окленде. Находить время друг для друга стало намного сложнее. До прошлой пятницы я не видела никого больше месяца. И дело не в том, что я хочу, чтобы они бросили свои дела; я рада, что они влюблены. Я не завидую Адаму или Джейми за то, что у них своя жизнь и они заняты, или за то, что всё изменилось, пока меня не было.

— Перемены — дерьмовый обряд посвящения в двадцать с чем-то, — соглашается Илай.

— Да, но… — Я пожимаю плечами, глядя в пространство между нашими телами. Наши колени почти соприкасаются.

— Но всё равно больно чувствовать себя далёкой, — говорит он, и я снова слышу это — глубокое понимание.

Я киваю, представляя все мили между Сан-Франциско и Сиэтлом. Задумываясь, как я их преодолею.

— Может, я и дикая. Но я просто хочу оставаться в жизни Адама. И Джейми, конечно. Я не хочу, чтобы они от меня ушли.

Это такой старый страх, проросший из того, как моя мама ушла. Воспоминание, которого я даже не помню, но которое сформировало всю мою жизнь. Даже сейчас я не могу от него избавиться, и я ненавижу это. Я должна быть в порядке одна, но я не могу перестать искать чувство принадлежности. Мне так трудно найти своё место — когда я его нахожу, возможно, я держусь слишком крепко, но только потому, что знаю, каково это — потерять его.

Илай молчит. Я чувствую себя голой во всех неправильных смыслах.

— Это звучит невероятно драматично, теперь, когда я сказала это вслух…

Внезапно его пальцы смыкаются на моём запястье. Я моргаю, глядя на него, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его лицо. Ярость — та самая, что зажигает искру в груди. И грусть, которой уже пять лет.

— Джорджия. — Он выдыхает моё имя и замолкает.

— Тебе не обязательно…

— Нет, обязательно, — говорит он, шагнув ближе. — Тот, кто способен тебя бросить, не заслуживает тебя с самого начала. — Он сглатывает, его глаза ищут мои. — И я точно знаю, что Адам и Джейми достаточно умны, чтобы никогда тебя не отпустить.

Я понимаю, что Илай говорит не только о них. Это о нас — о том, как мы бросили друг друга задолго до того, как я уехала из Нью-Йорка. Это извинение, которое не нужно произносить вслух. И оно смягчает что-то острое внутри меня.

В его глазах вопрос. Искра решимости — будто он собирается открыть ящик, где мы похоронили весь наш хаос.

Продолжайте в том же духе, — голос Адама кричит у меня в ухе, и это как толчок в спину.

Илай вдыхает. И я вдыхаю — перебивая его.

— Я, наверное, пойду искупаюсь.

Та искра гаснет от моего неуклюжего поворота темы.

— Искупаться.

— Да. То, чем ты всё время занимаешься в бассейне. Если только ты не застолбил его за собой.

— У тебя всегда было открытое приглашение, — говорит он тихо. У меня скручивает живот. — Хочешь, составлю компанию?

Первая реакция — сказать «нет». Только потому что я слишком сильно хочу сказать «да». Но затем я слышу это снова: «продолжайте в том же духе». Теперь это предложение — пункт в свадебном списке Адама и Грейс.

Мы можем существовать в этой промежуточной зоне, разве нет? Нырнуть вместе, отпраздновать победу и придумать, как искать диджея. Использовать ту хрупкую дружбу, которую мы отстраиваем, не заходя в тени прошлого. Ясно, что мы что-то делаем правильно — Адам это видит. И суеверная часть меня не хочет это нарушать.

А другая часть — просто голодна.

— Конечно, — говорю я. Его выдох облегчения касается меня. — Я переоденусь.

— Я за плавками, — отвечает Илай. — Увидимся через пару минут.

В наше последнее лето в Blue Yonder Илай плавал каждый раз, когда мы не работали. Он делал это и раньше, но я никогда не позволяла себе смотреть на него. Или, по крайней мере, смотреть так, как я смотрела тем летом — скользить взглядом по изгибам его бицепсов, по мягкой линии, за которой угадывалась сталь, по тому, как его бёдра сужались к талии. Я разглядывала его ноги, то, как плавки облепляли их, когда он выходил из воды, обнажая более бледную, уязвимую кожу там, где заканчивался загар. Тогда я ничего не сделала с этим потенциалом. И сейчас не могу. Но, идя по траве, я снова чувствую то же самое — предвкушение. Острое, почти болезненное осознание.

Илай уже в глубоком конце, его подбородок поднят к небу. Он оглядывается через плечо, когда мои ноги касаются цемента, затем поворачивается полностью, когда я останавливаюсь рядом с шезлонгом. Вода переливается вокруг него, подсвеченная луной сверху и огнями бассейна снизу, играя на его теле тенями и бликами.

Время снова изгибается, и я не знаю, какой я версией себя являюсь. Я не могу понять, какой версией Илая является он, и не знаю, восхищает ли меня это или пугает.

— Привет, — говорю я, чувствуя себя дурой, будто мы не виделись пять минут назад. Я прижимаю полотенце к животу.

— Привет, — отвечает он, его глаза прослеживают изгибы, которые мой красный купальник обнажает. Его руки знают каждый сантиметр моего тела, и он смотрит на меня так, будто перебирает воспоминания. Он прочищает горло, отплывая назад. — Вода идеальная.

Это приглашение, в котором я нуждаюсь. Я бросаю полотенце на шезлонг и направляюсь к глубокому концу, почти к тому месту, где Илай держится на воде. Он смотрит на меня снизу вверх. Я смотрю на него сверху вниз.

Я почти уверена, что он затаил дыхание, поэтому я тоже задерживаю его.

А затем я прыгаю.

Когда я выныриваю на поверхность, по лицу Илая течёт вода.

— Что, — выдыхает он, смеясь и отплёвываясь, — это было?

Я откидываю волосы назад.

— Бомбочка.

— Ага. — Это шёлковое признание — больше текстура, чем звук; оно скользит по моей коже, как вода. — Не делай вид, что это не было объявлением войны.

— Я не виновата, что ты оказался в моей зоне брызг.

— Ты сделала меня своей зоной брызг.

— Это очень самонадеянно с твоей стороны.

Он ухмыляется — хищно, остро, прицельно. Моё сердце начинает биться быстрее, цепляясь за предвкушение того, чего я не могу назвать.

Илай подплывает ближе. Капли воды свисают с его ресниц и щетины на челюсти, стекают по губе, по горлу, собираются в ложбинке над тонкой золотой цепочкой. Он останавливается в нескольких дюймах от меня, затем внезапно уходит влево, обходя меня сзади. Вода рябит вокруг нас, его грудь касается моих лопаток.

— Хочешь подраться, Джорджия? — шепчет он почти мне в ухо.

Это старый, знакомый вопрос, который он задавал всякий раз, когда я прыгала за ним следом. Это давало мне идеальный предлог, чтобы положить руки на его скользкую кожу под видом борьбы, поэтому я всегда соглашалась.

Я хочу сказать «да» снова. Чтобы впутаться в это. Здесь безопасно, правда? По крайней мере, это не моя кровать.

Может быть, он слышит это, или, может быть, он принимает решение за нас. Внезапно его руки обхватывают мою талию, и он поднимает меня из воды, швыряя, как пляжный мяч.

Я падаю с криком и выныриваю с фырканьем.

— Ладно. Ты труп.

Его глаза вспыхивают, а затем темнеют, когда я надвигаюсь на него. Широкие плечи трясутся от сдерживаемого смеха при виде моего неловкого прыжка. Я сдаюсь, ныряя под воду, чтобы добраться до него быстрее. Позже у меня будут гореть глаза, но я хочу видеть тело, которое собираюсь покорить.

Но мой костюм — красный, поэтому он, конечно, видит, как я приближаюсь. Его руки уходят под воду, пальцы растопырены, ладони наружу, и он разворачивает бёдра, уклоняясь от меня.

Я всё равно хватаю его, толкая, чтобы вывести из равновесия, но через секунду его пальцы смыкаются на моих руках, вытягивая меня на поверхность. Я выныриваю, задыхаясь, используя его тело как опору, чтобы забраться ему на спину, поставив ногу на его бедро и перекинувшись через него. Это беспорядочно — моя грудь врезается в его щёку, его пальцы впиваются в мою задницу — но мне удаётся прижаться к нему с победным воплем.

Он смеётся — я так скучала по этому звуку, что на мгновение замираю. Но затем его руки обхватывают мои бёдра, подтягивая меня выше. Я обвиваю одной рукой его плечо, другой обхватываю его горло.

— И что теперь? — шепчу я ему на ухо, и смех обрывается.

Вибрирует под моей ладонью — тот самый стон, который он обычно целовал мне в рот, но сдерживаемый. Его голос низкий и ровный, когда он говорит:

— Ты мне скажи.

Я обхватываю ногами его талию, и моя пятка скользит по его паху. Я чувствую, как он возбуждён, и перестаю дышать. Он должен чувствовать, как моё сердце колотится о его спину. Он стонет — по-настоящему, приглушённо, и звук разносится в тишине, когда его руки смыкаются на моих лодыжках. Я думаю, он собирается оттолкнуть меня, но он держит меня там. Ждёт.

Я могла бы остановиться. Я должна. Но это предвкушение отчаянно хочет наконец куда-то прийти. В прошлый раз, когда мы были здесь, всё было просто — он хотел меня, и я хотела его, но мы не позволили себе этого. Между нами не было истории, не было разбитых сердец, и теперь я чувствую, как жажду вернуться туда. Прожить это по-другому и продолжать делать то, что мы делаем, в самых простых терминах: хотеть друг друга здесь. Сейчас. Пока у нас есть оправдание. Позволить этому быть достаточным, а затем отпустить.

Выдыхая, я сосредотачиваюсь на его затылке. Так уязвимом. Идеальном месте для моего рта.

— Сдаёшься? — шепчу я, и почти надеюсь, что он скажет «да». Я боюсь того, чего хочу.

Его ответ мгновенен.

— Нет.

В его голосе что-то непоколебимое, и искра вспыхивает в моём животе, поджигая остатки сомнений. Он никуда не уйдёт.

— Тогда прикоснись ко мне, — говорю я, наклоняясь в сторону, будто это может его свалить. — Это не настоящая драка, если ты даже не пытаешься.

Руки Илая быстро скользят с моих лодыжек на бёдра, и вдруг меня переворачивают вокруг его тела. Он поднимает меня, пока мы не оказываемся нос к носу. Пока не оказываемся в позиции, которая подтверждает, как сильно он этого хочет.

— Я стараюсь, — выдыхает он. — Ты даже не представляешь, как сильно.

Я запрокидываю голову от настойчивого давления его между моими ногами, но его большой палец вдавливается в ямочку под моей губой, пальцы удерживают меня на месте, пока он впивается в меня взглядом.

Несколько секунд тянутся между нами, вода кладёт руки на наши спины, покачивая нас ближе друг к другу. Его нос касается моего, и в полной тишине его тихий стон звучит оглушительно.

Это такой нуждающийся звук, то, чего я жажду с вечно пустым желудком. Я ловлю его рот, и после секунды колебания он отвечает. Вода на его губах и моих, и это делает поцелуй скользким, а его язык — отчаянным. Он издаёт ещё один звук, будто это больно, но хорошо. Наши поцелуи становятся жёстче, требовательнее, его щетина обжигает мою кожу, когда его рот скользит по моей челюсти, опускаясь на шею.

Он спрашивает:

— Ты помнишь наше последнее лето здесь?

— Чт… что?

— Помнишь? — Его пальцы впиваются в мои бёдра, притягивая меня ближе.

— Да. — Это вздох, затем стон, когда он слегка покусывает мою шею.

— Я столько всего хотел с тобой. Так много способов, которыми я просто хотел тебя. Сейчас я чувствую то же самое, — бормочет он, и моё сердце ускоряется. — Я знал, как только Адам попросил нас приехать, что это случится. И я всё равно согласился, потому что я… — Он замолкает, и время тоже останавливается. Я боюсь того, что он может сказать.

«Пожалуйста, пусть это будет просто», — думаю я. Я запрокидываю голову, встречаясь взглядом со звездой. Загадываю желание на это.

Илай выдыхает.

— Потому что в глубине души я этого хотел. Но я не знаю, что ты чувствуешь. Чего ты хочешь. И каждый раз, когда я начинаю спрашивать, ты меняешь тему.

Мой язык медленно складывается в предложение. Он хочет Илая, а не разговора.

— Я хочу, чтобы мы продолжали в том же духе.

Он отстраняется, даже когда я вцепляюсь в его волосы в знак протеста, его глаза блуждают по моему лицу. В них снова блестит решимость.

— Попробуй сказать что-то, что ты не украла у Адама.

— Разве ты не видишь его правоту? В это же время на прошлой неделе мы даже не разговаривали друг с другом, а теперь мы вместе всех побеждаем, и это случилось только из-за полубессознательного макияжа сегодня утром.

— Я не спал, — упрямо повторяет он. — Ни на пять процентов.

— Я просто говорю, представь, чего мы могли бы достичь, если бы…

Его брови сходятся, голос становится низким и предостерегающим:

— Только не сейчас, когда я пытаюсь с тобой поговорить.

— Твои пальцы сейчас впиваются мне в задницу, так что ты выбрал ужасное время для разговора.

— Мы ходим вокруг да около уже несколько дней, — говорит он непреклонно. — Я не пытаюсь лезть тебе в душу, но мне нужно, чтобы ты говорила, что тебе нужно. Мне нужно знать, что у тебя в голове, прежде чем мы сделаем следующий шаг, как бы сильно я этого ни хотел. Что бы это ни было, это должно быть честно. Потому что в прошлый раз…

— Ладно, ладно, — перебиваю я. Я не хочу говорить о прошлом.

Просто. Чисто и без беспорядка.

— Я хочу, чтобы мы продолжали в том же духе, — говорю я. — Хотя неделю назад я могла и представить, что окажусь в такой ситуации. — Я сглатываю, прослеживая взглядом линию его ключиц, наблюдая, как на его коже появляются мурашки. — Просто трудно, когда я…

Он молчит.

— Когда я хочу этого, — говорю я с разочарованием. Я вижу, как расширяются его зрачки, его глаза становятся голодными. — Хотеть тебя снова, как тем летом, как… — Всегда. — Я не знаю, что с этим делать.

— Я только об этом и думаю, — выдыхает он.

— Я тоже.

— Так скажи мне, чего ты хочешь.

— Я сказала.

— Скажи это снова, — требует он.

— Тебя. — Это вырывается прежде, чем я успеваю остановиться. Эхо прошлой ночи, когда Илай впервые за пять лет был в моей постели и говорил мне с бешено бьющимся сердцем, что я — всё, что он видел, чувствовал, слышал, пробовал на вкус. Я поддаюсь низкой, хриплой текстуре его голоса и тому, как он смотрит на меня, будто голодает.

Я облизываю губы, просто чтобы увидеть, как он следит за этим движением.

— Я не хочу усложнять, особенно в разгар спасения свадьбы Адама и Грейс. У меня так много в голове, и это так беспорядочно…

— Это нормально, — настаивает он, и я слышу, как сильно он верит в это. Но я не верю.

— Я просто знаю, что хочу этого сейчас, по крайней мере до тех пор, пока все не приедут. Мне нужно, чтобы это было так просто, — продолжаю я. — И я думаю, мы снова становимся друзьями, и я…

Я замолкаю, когда его глаза закрываются. Неуверенность сжимает моё горло.

— Или я не знаю, может быть…

Его глаза распахиваются, встречаясь с моими, свободные от эмоций.

— Нет, мы становимся, — тихо говорит он. — Мы действительно становимся.

— Я не хочу, чтобы это мешало этому или спасению свадьбы. Так что если ты не согласен, пожалуйста, убери руки с моей задницы, потому что…

Он убирает руку с моей задницы, но только одну, и только для того, чтобы запустить её в мои волосы, удерживая меня на месте, пока он посасывает мою нижнюю губу, царапая зубами. Секунду спустя он, кажется, приходит в себя и целует меня в верхнюю губу, затем в нижнюю, его глаза открыты и ищут мои, такие глубокие и тёплые из-под тяжёлых, мокрых ресниц.

— Я согласен, — шепчет он мне в губы. — Мы сделаем это. Оставим всё простым.

Моё облегчение похоже на наркотик.

— Хорошо.

Он отстраняется.

— Но когда мы уедем, если мы действительно друзья, мы не вернёмся к тому, что было раньше.

Удовольствие пронизывает меня, зная, что я буду иметь его в некотором смысле.

— Я знаю.

— Я ненавидел это, — говорит он тихо.

— Я тоже.

Он принимает мой ответ за признание, и решимость темнеет в его глазах. Это сочетается с рентгеновским осознанием, будто он видит желание во мне. Страх. Будто, соглашаясь на это, он позволяет мне уйти от ответственности.

И точно, он говорит:

— Нам нужно будет поговорить, Джорджия. Не обязательно на этой неделе, но это случится.

— Ладно. — Я говорю это быстро, как слово на букву «л» — «ладно», но на самом деле имея в виду совсем другое.

— Для меня это будет иметь значение.

Последнее предупреждение. Но оно мне не нужно.

— Для меня тоже. — Его выражение расслабляется от облегчения, затем сжимается от потребности, которую я чувствую между ног. Я тянусь к его челюсти, прижимая большой палец к уголку его рта. Он приподнимается под моим прикосновением — всего на миллиметр. Достаточно, чтобы сосчитать. — Я имею в виду, конечно, это будет. Мы не незнакомцы. Мы…

— Мы.

Это одно слово приковывает меня к нему. Тонкий голосок шепчет: о чёрт, но я отталкиваю его.

— Мы — это мы.

Он издаёт тихий, медленный вздох. А затем говорит:

— Тогда этого достаточно.

Мы вваливаемся в коттедж, трогая друг друга.

Илай уже стягивает лямки моего купальника, а мои руки скользят по его коже, пока я тянусь к его рту. Всё так знакомо, что время стирается. Я снова в своей комнате в двадцать один год, когда он впервые раздевает меня, и я вдыхаю запах свечи, которую только что задула. Я думаю: это Илай, и он мой. Посмотри, как он нуждается во мне, — так же, как я нуждаюсь в нём. Какое облегчение.

А затем я здесь, в настоящем, и он смеётся мне в подбородок, когда я спотыкаюсь о его брошенные кроссовки. Это сейчас — языки, зубы, его хриплые стоны, моя грудь прижимается к его, пока он стягивает купальник до талии.

Мы целуемся — сейчас, но ощущение нашей голой кожи, скользящей друг по другу впервые за пять лет, отдаётся эхом самого первого раза. В том, как Илай выдыхает «о» — удивлённо и с облегчением. В памяти.

Как странно — пережить первый раз во второй раз. Как это невероятно, как хаотично и совершенно. У меня глаза на мокром месте, даже если всё это временно.

Мы добираемся до спальни, целуясь всю дорогу. Его руки блуждают по моему телу, пока мы не останавливаемся у кровати, затем медленно скользят вверх, пока он не берёт моё лицо в ладони. Словно заново изучает каждую часть меня, которая когда-то ему принадлежала.

— Привет, — выдыхает он, целуя меня в лоб.

Я тихо смеюсь, чтобы не разрушить момент.

— Привет.

— Чем мы займёмся сегодня вечером?

— Всем, — шепчу я. — Если ты хочешь.

Наступает секунда тишины, а затем его хриплое:

— Хочу.

В комнате темно, но луна заливает её светом, и я вижу его лицо так чётко, будто на него направили прожектор. Обнажённая потребность, та самая нежность, и что-то ещё, чего я не могу разобрать. Его глаза скользят по моему лицу, большие пальцы проводят по скулам, затем опускаются к линии моих губ. Когда я приоткрываю губы навстречу его пальцам, он издаёт тихий, сдавленный выдох.

Бешеный темп из прошлого момента смягчается. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, без языка, просто его губы на моих. Его ладони так бережно лежат на моей челюсти, будто он тоже боится разрушить этот момент. Я чувствую, как он ошеломлён. Как легко было бы, если бы появились вторые мысли и повернули нас назад.

Но я хочу его, всего, прямо сейчас, поэтому я обхватываю его шею и притягиваю к себе. Я приоткрываю губы навстречу его, издаю нуждающийся звук, который, как я знаю, его разрушит, и это срабатывает. Он стонет, скользя языком по моему, прижимая меня к себе твёрдой рукой на пояснице.

— Чёрт, ты такая… — выдыхает он. — Хорошо, что я подрочил перед этим.

Его признание пронзает мой сексуальный туман, а затем усиливает его.

— Что?

Он прокладывает дорожку поцелуев вниз по моей шее.

— Перед тем как мы пошли купаться.

Я отстраняюсь.

— Мне понадобилось, типа, пять минут, чтобы переодеться, а ты уже был в бассейне, когда я вышла.

Он поднимает голову, и его затуманенный взгляд становится виноватым.

— Ну, мне понадобилось пять секунд.

Я издаю дикий смех, и его припухший рот расплывается в улыбке. Он наклоняется, растворяясь в тихом смехе, когда проводит зубами по моей ключице.

— О чём ты думал?

— О тебе. — Он шепчет это мне в кожу, и слово проникает прямо в кровь. — Об этом. О твоём вкусе и звуках, которые ты издаешь, и твоём смехе. О том, как хорошо ты вмещаешься в мои руки. О том, каково это — снова быть с тобой. — Пауза, его пальцы впиваются мне в спину. Он вдыхает и замирает. — И ещё о нескольких вещах, которые я оставлю в тайне.

— Настолько развратных?

Он мычит, издавая тихий, интимный звук.

— Что-то в этом роде.

Он толкает бёдрами, опрокидывая меня на кровать, и падает следом. Широкий разворот его плеч заслоняет всё остальное. Ничто не может до нас добраться.

— Мы глупые, потому что делаем это? — спрашивает он тихо.

Я сглатываю, гадая, какой ответ позволит этому продолжаться. Наверное, не тот, который я на самом деле произношу:

— Немного.

В его глазах вспыхивает облегчение, напряжение между бровей припадает. Это не ответ, который поместится в аккуратную коробку, но, боже, он настоящий, и он смотрит на меня так, будто ему это нравится.

Мне тоже. Мы не пораним друг друга тем, что наконец сказали вслух, что между нами такое.

И, может быть, это не глупо, думаю я, когда он прижимает меня к матрасу с такой жизненной силой, будто поглощает меня. Может быть, это просто как вернуться в дом, который больше тебе не принадлежит. Может быть, у тебя нет ключа, но тебя всё равно впускают, и ты остаёшься ненадолго, и это так приятно — просто быть там, где ты когда-то был.

Рот Илая находит мой, замыкая круг. Я теряюсь в красивом, знакомом ритме его языка, переплетённого с моим, в том, как его ладонь скользит по моему телу. Он любит не торопиться со мной, и я погружаюсь в каждую секунду, которая принадлежит мне.

Вскоре он опускается ниже, целуя мою шею, его зубы касаются кожи, пока он не добирается до моего соска. Его дыхание тёплое, а затем язык влажный и кружащий, сосредотачивая всю мою потребность в одной точке, которую он лижет, посасывает, втягивает в рот.

— Помнишь, когда мы сошлись… — Он переключается на другую грудь, бормоча: — И я рассказал тебе о том, что хотел сделать тем летом?

Сквозь туман я вспоминаю, как Илай выдавал мне свои признания:

— Я хотел облапать тебя в бассейне, чтобы ты чувствовала меня, когда ляжешь спать, — прошептал он однажды ночью в круглосуточном магазине.

— Хотел поставить тебя на колени в твоей гостиной, — прошептал он мне на ухо на вечеринке, его тело нависало надо мной сзади.

— Хотел поцеловать тебя посреди виноградника. Сказать тебе, что люблю тебя за завтраком, пока мы работаем, посреди ночи…

— Просто потому что мог.

Последнее обвивается вокруг меня. Оно вплетает страх и восторг в мои вены, даже если я знаю, что он говорит о том, что мы делаем сейчас — наконец-то воплощаем то, как мы хотели друг друга тогда.

— Я помню, — выдыхаю я.

— У меня всё ещё есть мой список, — говорит он, его рука ложится на моё бедро. — Я знаю, как ты любишь списки.

— Ммм, — мурлычу я, когда он проводит тихо ухмыляющимся ртом по моим рёбрам.

Я нуждаюсь в них, и мысль о том, что мы строим новый, заставляет меня чувствовать себя одновременно связанной и свободной. Я могу позволить этому быть именно тем, что оно есть, в рамках этой недели и пунктов, которые мы вычёркиваем вместе. Наш старый список в основном мёртв, но этот — этот удержит меня в безопасности.

— Давай пройдёмся по нему настолько, насколько сможем, — говорит Илай, поднимаясь на колени и зацепляя пальцами купальник, собравшийся у моей талии. Он спрашивает: — Хорошо? — когда стягивает его и обладать мной на этой неделе, и я выдыхаю отчаянное «да» на оба вопроса.

Я смотрю, заворожённая, как он стягивает мой купальник с ног и швыряет через плечо. На секунду он выглядит сокрушённым.

Его взгляд поднимается ко мне, горло сжимается, прежде чем он говорит:

— Боже. Память никогда не отдаёт тебе должного.

— Поднимайся сюда.

Он подчиняется, осторожно нависая надо мной.

— Очень рад, что подрочил перед этим, — стонет он, когда я запускаю руки между нами, чтобы развязать шнурок на его плавках.

— Почему, чтобы это не заняло пять секунд?

Он смеётся, даже когда сжимает моё бедро в предупреждении.

— Я продержусь столько, сколько нужно, чтобы ты умоляла меня довести тебя.

Я стону. Илай — живое воплощение поговорки «тихие воды глубоко текут».

Его рот приближается к моему уху.

— Обожаю, когда ты умоляешь, Джорджия. Ты никогда ничего не просишь.

Его голос низкий и тёмный, но в нём слышна и мольба, и это разрывает меня на части, особенно когда он сбрасывает плавки и прижимается ко мне полностью обнажённым. Он такой твёрдый между моими ногами, именно то, что мне нужно. Наши слившиеся вздохи поднимаются к потолку, как пар.

— Пожалуйста, войди в меня, — шепчу я.

— Не сейчас, — шепчет он в ответ.

Я сжимаю его волосы, притягивая для поцелуя — жёсткого, грязного, — но слишком скоро он отстраняется и скользит вниз по моему телу, цепочка щекочет кожу. Он раздвигает мои бёдра плечами, затем целует каждое из них влажным поцелуем, лижет там, вместо того где я нуждаюсь в нём.

— Я забыла, какой ты дразнилка, — жалуюсь я, приподнимая бёдра. — Ты не там.

Он ухмыляется, оставляя след у сгиба моего бедра.

— Покажи, где ты хочешь меня. Давно не было, не уверен, что помню, как это делается.

Я цокаю.

— Теряешь хватку?

— Может, твоя меня вдохновит, — говорит он шёлково, затем повторяет с рокотом: — Покажи.

Со вздохом, который наполовину раздражение, наполовину отчаяние, я опускаю руку на дюйм от его рта, размазывая влагу, которую он создал. Я облегчаю ему задачу, когда он устанет от этой игры. А он устанет. Скоро.

— Чёрт. — Его голос срывается. — Это… очень вдохновляет.

Я провожу мокрым пальцем по его губам, задыхаясь, когда он ловит его зубами и посасывает мою кожу. Его стон вибрирует сквозь меня, подталкивая к той грани, через которую он должен меня перебросить.

— Мм. — Он обхватывает моё запястье, облизывая мои пальцы, затем смотрит на меня с милой улыбкой. — Персик. Это действительно мой любимый вкус.

Я вырываюсь из его хватки, сердце летит, когда я провожу пальцами точно там, где хочу его.

— Моя часть «показа» закончена?

Он убирает мою руку носом, целует почти целомудренно, затем облизывает губы.

— Теперь я вспомнил, — говорит он, сжимая моё бедро, раздвигая его шире. — Я никогда не забывал. Я просто хотел посмотреть на тебя.

Когда он прикасается ртом ко мне, звук, который он издаёт, абсолютно разрушен, его пальцы впиваются в моё бедро. Ему не нужно говорить слова, чтобы я знала, как это хорошо, но он говорит их всё равно, потому что знает: похвала сделает меня безумной. Он шепчет: «Ты невероятна на вкус, ты такая чертовски хорошая, Джорджия, посмотри, что ты со мной делаешь», — пока обхватывает себя рукой и медленно двигает, лижа меня так искусно.

Искра разгорается в огонь через несколько минут, когда накатывает оргазм — жар, языки пламени, дикие стоны Илая и то, как он прижимает мои дёргающиеся бёдра к своему рту. Я кончила, но он нет, не пока я не умоляю, не тяну его за волосы.

Он поднимается на колени, глаза блестят в темноте, рука всё ещё двигается.

— Господи.

— Ты шутишь? — почти шепчу я. — Как ты стал лучше?

— Не от практики, — уверяет он. — Это просто ты.

— Мы ведь не закончили, да?

— Нет, — говорит он. — Не закончили.

Он подползает к тумбочке и с облегчением выдыхает, обнаружив там презервативы. Рука тёти Джулии — бывший школьный консультант, она относится к сексу с прагматизмом, так что презервативы разбросаны повсюду, как покемоны.

Илай надевает презерватив, устраиваясь у изголовья. Это моя любимая поза, и я понимаю, что он помнит. Что он помнит многое.

Меня должно пугать, как это заставляет меня чувствовать себя увиденной. Я напоминаю себе, что некоторые части прошлого будут просачиваться, но это нормально. Это сейчас.

— Иди сюда. — Его черты вырезаны острой нуждой, но в них есть и что-то бесконечно мягкое, когда я заползаю к нему на колени. Его рука обхватывает моё бедро, удерживая меня над ним, а другой он обхватывает моё лицо. Он тянет меня для быстрого, тихого поцелуя. — Ты как?

— Буду, когда ты позволишь мне сесть на тебя.

Он стонет, затем тихо смеётся.

— Я просто пытаюсь подготовиться.

— Я тоже. Но я хочу тебя прямо сейчас.

Это похоже на взаимное признание, и он смотрит на меня так, будто это действительно так. Мы не делали этого годами, и это что-то значит — быть снова такими.

Он пристраивается, и я наконец опускаюсь на него, и его лицо проходит путь от предвкушения к шоку, а затем к удовольствию, которое граничит с болью. Тихие, беспомощные звуки срываются с его губ, когда его голова откидывается на изголовье. Я наклоняюсь, чтобы провести языком по солёной коже его шеи принимая его полностью, пока моя задница не ложится на его бёдра.

Это невероятно глубоко. Я чувствую, будто он заполнил меня до самого горла, будто поглощает целиком.

— Чёрт. — Илай издаёт короткий, неверящий смешок, сжимая мои бёдра. — Джорджия, пожалуйста, не двигайся пока.

— Я должна.

Он обхватывает одной рукой мою талию, другой сжимает мою задницу, затем утыкается лицом в изгиб между моей шеей и плечом. Я чувствую дрожь его бёдер подо мной, в его руках, прижимающих меня к нему, в его спине под моими ладонями.

— Боже, ты так хорошо себя чувствуешь. Я так скучал по тебе.

Голос срывается на середине фразы, и в моём сердце открывается крошечная трещина. Утоляя ту тоску, которую я носила в себе с тех пор, как уехала из Нью-Йорка.

Осторожно, — шепчу я себе.

Он шепчет что-то ещё, но слова прижаты к моей шее, я не слышу их. Что бы это ни было, оно разогревает мою кровь — какая-то магия в том, как его голос ломается от желания.

Я начинаю двигаться по-настоящему, и он отвечает умоляющим стоном, пальцы впиваются в каждую часть меня, до которой могут добраться. Это так хорошо, так страшно, так много, и он показывает мне, что он этого хочет.

— Именно так, — выдыхает он мне в щёку. — Я возьму всё.

Я стону, скользя ртом по его, когда он обхватывает рукой мою талию. А затем он переворачивает нас на бок, перекатывая меня на спину, не выходя из меня, его бёдра раздвигают мои, удерживая меня на месте. Я люблю его вес на мне, то, как он приковывает меня к себе своим телом. Я чувствовала себя потерянной — раньше и сейчас, иногда мне кажется, что я всегда была потерянной, — но он удерживает меня здесь.

Его имя срывается с моих губ мольбой, и я даже не знаю, о чём прошу — его тело или его сердце, чтобы меня держали снова и навсегда в этот раз, даже зная, что мы не можем. Но я говорю это снова, и он шипит «да», и это пронзает меня насквозь.

— Это так хорошо, — выдыхает он, его глаза скользят по моему телу — от груди, подпрыгивающей в такт его толчкам, до того места, где мы соединены. Он мокрый от меня, и теперь это лёгкое, глубокое скольжение. Я клянусь, он растворяется прямо передо мной, его глаза закрываются, щёки раскраснелись, тонкая цепочка раскачивается между нами, когда он ускоряется. — О, чёрт, ты даже не представляешь, как сильно я…

Он наклоняется с низким стоном, скользит языком в мой рот, своим телом в меня снова и снова.

— Пожалуйста, — выдыхаю я через несколько минут, балансируя на грани вместе с ним. Я чувствую, как близко он, и как сильно он не хочет, чтобы это заканчивалось.

Его бёдра замедляются, его толчки становятся длиннее, но не такими жёсткими.

— Ты хочешь кончить или хочешь, чтобы я довёл тебя?

— Я хочу тебя… — Я задыхаюсь от стона, когда удовольствие скручивается вниз по позвоночнику. Я так близко, в блаженстве и разочаровании в равной, невыносимой мере. Слеза скатывается из уголка глаза. — Я хочу, чтобы это был ты.

Он проводит большим пальцем по влаге у моего виска.

— Я чувствую, ты уже там, — хвалит он, его голос сдавлен, затем шепчет: — Позволь мне помочь тебе.

Опираясь на локоть, он скользит рукой между нами, проводит большим пальцем по мне — прямо там. Я говорю это вслух, и он кивает, наклоняясь, чтобы поцеловать меня медленно и глубоко, входя сильно. Это всё — и быстро, и жёстко, и глубоко, и медленно — закручивает меня так туго, что почти больно, а затем бросает в дикое облегчение.

Хриплый стон Илая застревает у него в горле, когда он обхватывает рукой моё плечо, его ладонь сжимает мою шею. Это хаос — я теряю себя под ним, Илай теряет себя во мне. Он замолкает на мгновение, когда заходит слишком глубоко, а затем кончает с низким, надломленным звуком.

Он произносит моё имя, запутывается пальцами в моих волосах, пока его бёдра медленно покачиваются, не желая заканчивать.

— Боже, — наконец выдыхает он, целуя моё горло, мою челюсть.

— Я думаю, я это и сделала, — говорю я ошеломлённо, улыбаясь потолку, когда он смеётся.

Требуется целых шестьдесят секунд, чтобы блаженство улеглось и реальность вернулась — я только что занималась сексом с Илаем.

Я сделала всё возможное, чтобы цепляться за сейчас, но те крошечные вспышки дальше, будущего и вечности просочились, раскрывая то, чего хочет моя самая глубокая, самая неупорядоченная часть: Илая, в каждую эпоху.

Ты не можешь этого иметь, — напоминаю я себе.

Время истечёт, как только все приедут в пятницу, и нас захватит настоящая причина нашего присутствия здесь. Эгоистично, я хочу схватить это и не отпускать.

Поэтому я позволяю Илаю приподняться надо мной всего лишь с одним мимолётным прикосновением, чтобы начать привыкать к тому, что мне скоро придётся сделать. Поэтому, когда он возвращается в кровать после того, как мы по очереди сходили в ванную, я позволяю своим глазам скользнуть по его обнажённому телу, чтобы запомнить, как оно выглядит, когда у меня больше не будет к нему доступа.

Он перебирается через меня, его глаза тепло оценивают. Я всё ещё чувствую его руки повсюду, нежные места, куда впивались его пальцы. Боль между ног — прекрасное цветение.

Когда он добирается до моего лица, его брови опускаются.

— Ты паникуешь?

— Нет. — Это почти правда.

Он опускает подбородок, вонзаясь в меня взглядом.

— Ладно, да, но только немного. — Я замолкаю, проводя большим пальцем по его ключице. — Мы занимались сексом.

Его голос становится ниже.

— Занимались.

— И это было… — Мой мозг спотыкается о слово, достаточно большое для этого, но такого нет. — Очень хорошо.

Он ухмыляется.

— Да.

— Ты сам паникуешь?

— Да. — Он замолкает. Что-то напряженное вспыхивает в его глазах — как вспышка фотоаппарата, есть и пропало — прежде чем его выражение становится дразнящим. — Но только немного.

— Мы всё же немного глупы, — говорю я.

— Но мы делаем это вместе. Командная работа, да?

— Командная работа была связана со спасением свадьбы Адама, а не с тем, что я умоляла о твоём члене, но я имею в виду…

Илай издаёт смех, который запускает мой.

— Мне нравится это.

— Мне тоже, очевидно.

Я получаю то, что хочу — усмешку, его глаза, блуждающие по каждой части меня, которую он разрушил. Но этот взгляд быстро становится задумчивым.

Я похлопываю его подушку, притворяясь лёгкой.

— Ложись со мной.

После короткого колебания он подчиняется. В темноте мы смотрим друг на друга несколько секунд, и я безмолвно умоляю его не впускать будущее или прошлое.

Его глаза опускаются к моему рту, скользят по моим щекам, моему носу, запоминая меня или этот момент, или и то, и другое.

— Нам нужен Ник Миллер сегодня вечером? — шепчет он наконец.

Я выдыхаю с облегчением.

— Нет. Он был ужасным охранником.

Илай ухмыляется, нежно и грустно.

— Тогда иди сюда.

Он раскрывает объятия, и я не колеблюсь; сейчас я не должна. Я пододвигаюсь ближе, вздыхая, когда он притягивает меня к себе, мурлыча у его горла, когда он целует мой висок, его рот задерживается там в твёрдом нажатии.

И я засыпаю именно так, в его объятиях.

— Нам стоит проверить наш список? — спрашивает тётя Джулия у небольшой группы Куперов, а также Илая и меня, во внутреннем дворе на следующий день после обеда. Она вопросительно приподнимает бровь, и я бодро киваю, мысленно молясь, чтобы мои щёки не пылали.

Просто это слово. «Список». Когда-то он был основой моего душевного равновесия. Теперь он звучит иначе. Я думаю только о его списке — о том, что он хотел со мной сделать, и о пунктах, которые мы успели отметить прошлой ночью и снова сегодня утром, когда небо только начинало светлеть.

Я чувствую его взгляд даже на расстоянии. Сейчас почти четыре, а я всё ещё плаваю в сладком тумане того, что было между нами.

— …палатка уже установлена, а наш дуб, Большой Папа, весь в гирляндах, — говорит Джулия.

Я присоединяюсь к аплодисментам, встряхиваясь. Нужно собраться, а не вспоминать, как я проснулась от того, как бешено колотилось его сердце под моей рукой. Как он не стал вставать и пережидать панику в одиночестве, а повернулся ко мне. Как притянул ближе, когда пришёл в себя, — голодный и благодарный.

— Кэл отлично поработал над аркой для церемонии, — продолжает Джулия. — Завтра мы защитим террасу от непогоды и убедимся, что вся мелочёвка готова к пятнице, когда приедут дети.

Мой взгляд сам собой скользит в сторону, и я натыкаюсь на взгляд Илая, который уже смотрит на меня.

«Попалась», — читаю по его губам.

«Ты посмотрел первым», — отвечаю я. Его губы изгибаются в улыбке, и тепло в его глазах — искра, которая разогревает мою кровь. И только шёпот Коула вырывает меня из этого транса: «Секс глазами? При моей маме?»

И ещё — вспышка тревоги от осознания, что мы с Илаем ещё не вычеркнули всё из нашегосписка.

Разговор заканчивается через несколько минут, и группа расходится. Кроме Коула, конечно. Он поворачивается ко мне и Илаю, засунув руки в карманы.

— Как продвигаются поиски поставщиков?

— Мы всё ещё работаем над диджеем, — признаю я. Это так важно для счастья Адама, а застрять с Дэнни Даймондами мира — хуже некуда.

— Мой друг — солистка в группе, и они играют сегодня вечером в баре в центре, — говорит Коул. — Я не знаю, свободны ли они, но могу написать ей.

Я морщусь.

— Адам действительно хочет диджея.

Коул пожимает плечом.

— Нищим, выбирать, и всё такое.

— Он будет разочарован, если мы не найдём диджея, тебе не кажется? — спрашиваю я Илая. — Группа не сможет должным образом передать дух «Blow the Whistle».

— Давай посмотрим на них на всякий случай, — говорит он, проведя рукой по щетинистой челюсти. — Мне очень не хочется возвращаться к Дэнни.

— Заодно поужинайте. Мы на сегодня всё равно закончили, и рядом с баром открылся новый перуанский ресторан. — Коул говорит это со странной серьёзностью, его внимание устремлено на Илая. — Там очень спокойно. Группа выходит в десять, так что у вас есть время.

Между ними происходит безмолвный разговор, который я не могу расшифровать. Наконец, Илай качает головой с маленькой, виноватой улыбкой. Коул торжествующе ухмыляется, затем показывает большим пальцем через плечо.

— Мне нужно вернуться к работе, но серьёзно, сходите. Развлекитесь. Не делайте ничего, чего бы я не сделал.

— Ну, это ничего не оставляет, — кричу я ему в спину.

— Именно! — доносится его голос через плечо.

Илай поворачивается ко мне.

— Ты не против провести вечер за этим?

Моё сердце ёкает от того, как он на меня смотрит — будто боится надеяться. Это ещё одна лоза, обвивающая меня.

Я вспоминаю свои списки: тот, которым я делюсь с ним и который позволяет нам продолжать делать то, что мы делаем, — и тот, который напоминает мне, почему я не могу позволить этому зайти дальше.

— Да, — говорю я, заставляя себя не цепляться слишком сильно за то, как он загорается. — Пошли.

Перуанский ресторан действительно очень спокойный. И глубоко романтичный — приглушённый свет, мягкие тёплые лампы над каждым столиком, мерцающие свечи, заливающие всё золотым сиянием. На террасе, где мы сидим, музыкант перебирает струны испанской гитары. Жасмин вьётся по шпалере за её спиной, наполняя воздух сладостью.

Илай заказывает бутылку вина, и мы обмениваемся безмолвным тостом, наши взгляды встречаются над краями бокалов. Оттуда разговор течёт легко — смесь воспоминаний и подколов в адрес Адама. Я дразню его за то, что он изучил меню онлайн заранее; он дразнит меня за то, что я выбираю восемнадцать лет. Мы яростно спорим о последнем сезоне сериала на Netflix, который Илай считает переоценённым, а я обожаю. На середине ужина мы меняемся тарелками — старая, бессознательная привычка.

Я часто ловлю его взгляд на своём рте, глаза сверкают в свете свечей. Несколько раз я поднимаю глаза и замечаю на его лице другое выражение. Что-то более личное.

Это не свидание, но ощущается как свидание, и вместо того чтобы паниковать, что это не может быть им, я остаюсь в моменте. Я наполняю его бокал, слежу за его ртом, когда он облизывает губы после особенно вкусного куска. Наклоняюсь ближе, пока он аккуратно складывает чек в бумажное кольцо, ожидая, пока я допиваю остатки вина.

Я смотрю на него, подперев подбородок рукой. У него красивые пальцы — длинные, тонкие.

— Не могу поверить, что ты всё ещё их делаешь.

Он бросает на меня странный взгляд.

— А почему я должен был перестать? — Он кладёт кольцо на стол между нами, кивая на него с мальчишеской улыбкой. — Ты только посмотри на это. Идеально.

Так и есть, и когда мы заканчиваем, я украдкой забираю его. Чтобы было что вспомнить об этом вечере, когда он останется только в прошлом.

Мне не хочется покидать наш сексуальный кокон, но есть работа, поэтому мы направляемся в соседний бар. Бар маленький, но высокий арочный потолок создаёт иллюзию пространства. Вдоль одной стены — шикарная изумрудная стойка, подсвеченная золотым светом бутылок. В остальном здесь темно и битком народу. На дальней стороне комнаты на маленькой сцене настраивают инструменты, перед ней — крошечный танцпол.

Илай подходит ближе, его грудь прижимается к моей спине, он легко касается рукой моего живота. Его мизинец касается полоски кожи между моим чёрным топом-кропом и шёлковой юбкой.

— Хочешь выпить?

Я таю от его прикосновения, откидываясь на него. Он довольно мычит.

— Просто колу. Мне ещё везти нас домой через пару часов.

— Хорошо. — Его рот касается моего уха. — Я собираюсь… это Коул?

Я мгновенно отодвигаюсь на три дюйма, оглядываясь. И правда — он у сцены, склонив голову, пока потрясающая азиатка в обтягивающем чёрном платье разговаривает с ним.

Будто чувствуя внезапное непреодолимое желание сказать что-то неуместное, он находит нас в толпе. Его лицо озаряется, и он машет нам, подзывая.

— Упаси боже от покоя, — ворчит Илай.

Смеясь, я протягиваю руку, чтобы взять его под предлогом, что веду его сквозь толпу. Наши пальцы переплетаются, его большой палец касается моего запястья.

— Я как раз рассказывал Исле о вас двоих, — говорит Коул, когда мы подходят, его взгляд падает на то место, где наши руки соединены. Илай перемещает руку мне на поясницу, и Коул приподнимает бровь, хотя не комментирует. Вместо этого он поворачивается к женщине рядом с ним. — Исла, это Джорджия и Илай. Им нужна группа.

— Ну, нашим лучшим друзьям, — поправляет Илай, пожимая протянутую руку Ислы. — Это последнее крупное дело, которое нам нужно вычеркнуть из списка перед их свадьбой в субботу.

— Я слышала об их неудачах, — говорит она. Её сочувствующая улыбка электризует, чёрные волосы гладкой завесой спадают на спину. — Наше выступление в субботу отменили, так что если после нашего сета вы решите, что мы подходим, мы свободны.

Я так отвлечена безупречной остротой её подведённых глаз, что мне требуется секунда, чтобы ответить.

— Это было бы для нас невероятным везением.

— Сантос, время! — кричит долговязый белый парень из-за ударной установки.

Она поворачивается к нам, встаёт на цыпочки и целует Коула в щёку.

— Долг зовёт. Поговорим после сета?

— Это звучит отлично, — говорю я, махая ей, когда она уходит.

Коул разделяет оценивающий взгляд между мной и Илаем.

— Как ужин?

— Очень спокойно, как и обещал, — говорю я.

— Не знал, что ты будешь здесь сегодня вечером, — добавляет Илай.

— Исла пригласила меня, и я подумал, почему бы и нет? — Он наклоняет голову, усмехаясь. — Не говори, что ты не рад меня видеть, Мора.

— В восторге, — отвечает он без тени эмоций. — Я пойду за выпивкой. Тебе что-нибудь принести?

— Виски old fashioned было бы отлично.

Как раз в этот момент раздаётся басовая линия, сотрясающая мои рёбра. Толпа взрывается одобрительными криками. Илай поворачивается к бару, но Коул идёт за ним, обхватывая рукой его плечо, чтобы что-то крикнуть ему на ухо. Я предполагаю, что он меняет заказ, но Илай сразу же выглядит раздражённым, качая головой. Коул смотрит на него с выражением «да ладно», которое Илай возвращает, прежде чем беззвучно произносит что-то похожее на «отстань». Коул поднимает руки и пробирается обратно ко мне. Когда наши глаза встречаются, он закатывает свои.

— Что это было? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы меня было слышно за интро кавера на Doja Cat.

— Ничего, по-видимому.

Я хмурюсь.

— Ты сказал ему что-то странное?

— Нет, просто слишком очевидное.

— Между тобой и Илаем у него точно больше здравого смысла.

Его брови дёргаются.

— Ты бы удивилась.

Я смотрю на него искоса, снова задаваясь вопросом, что происходит между ними. Они всегда ладили в те лета, которые мы проводили вместе в Blue Yonder, но их динамика в этой поездке — странная смесь сверхблизости и взаимного раздражения.

Коул, похоже, не намерен просвещать меня, а Илай продолжает отмахиваться. Тем не менее, я бросаю на Коула строгий взгляд.

— Ты собираешься хорошо себя вести сегодня вечером?

— Я просыпаюсь каждое утро с намерением не вести себя хорошо, — говорит он, и на его лице снова появляется усмешка. — Так что, нет, наверное.

— Ты совсем не изменился.

Я говорю это как упрёк, но он просто смеётся, и его внимание скользит через моё плечо, прежде чем он шагает ближе.

— Хочешь потанцевать?

Он делает пару шагов — довольно прилично, — кружится и протягивает мне руку. Он нелеп, но в моём сердце до сих пор теплится старая привязанность, поэтому я беру его за руку.

Он держит приличную дистанцию между нами, ведя меня по танцполу. Мне требуется вся песня Doja, чтобы понять, что группа Ислы действительно хороша. На сцене их восемь — Исла и ещё одна солистка, чернокожий парень с голосом, от которого бегут мурашки, и полноценная группа за ними.

Я поворачиваюсь к Коулу с широко раскрытыми глазами. Он просто смеётся.

— Пожалуйста.

Мы танцуем почти весь кавер на Miley, выкрикивая слова, когда Исла направляет микрофон на нас. Коул кружит меня в головокружительном круге, который заканчивается тем, что я оказываюсь лицом к бару, и я ищу Илая в толпе, сердце колотится, надеясь, что он уже направляется ко мне. Но он прислонился к стойке, руки пусты. Наши глаза встречаются — тот самый щелчок, который был всегда. Он никогда не исчезал, как бы я ни пыталась его выключить, и теперь я позволяю ему войти в меня.

Он приподнимает бровь, его взгляд скользит мимо меня к Коулу: «ты серьёзно танцуешь с ним?»

«Ревнуешь?» — дразню я беззвучно. Сердце пропускает удар, когда он кивает — глаза вспыхивают, на губах появляется та самая его усмешка.

— Будь осторожна.

Я вздрагиваю, поворачиваясь к Коулу.

— Что?

Его выражение серьёзнее, чем я считала его способным. Он наклоняется, кладя руку мне на спину.

— Слушай, мне плевать, что ты говоришь Адаму, но я прекрасно вижу, что вы не просто друзья. Я никогда в это не верил, ещё с тех летних сезонов.

— Мы…

— Вы трахаетесь в том коттедже, как минимум, — перебивает он. — А как максимум…

— Мне трудно понять, какое отношение это имеет к тебе.

— Никакого, — говорит он прямо. — Но вы лучшие друзья Адама, а значит, и мои друзья, признаёте вы меня или нет. Так что я был бы не прав, если бы не сказал тебе, что такое дерьмо может стать липким, и очень быстро.

Я отступаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я был там, делал это, оплачивал счета за терапию, и у нас с бывшей даже не было общего лучшего друга. Если кто-то из вас пострадает, всё может стать очень серьёзным. Не только для вас и Илая, но и для вашего третьего мушкетёра. Вот и всё, что я говорю. — Его рот кривится в ироничной улыбке. — Всё может быть хорошо. Отлично даже. На это я и надеюсь. Но я также надеюсь, что вы честны друг с другом. И я очень надеюсь, что ты осторожна со своими чувствами — и с его.

Я сглатываю. Он только что назвал вслух всё, чего я боюсь. Но я не позволю никому из нас пострадать. Мы честны друг с другом — по крайней мере, в том, что мы делаем.

И я осторожна.

— Дельный совет, но он мне не нужен, — говорю я напряжённо.

Его глаза сужаются.

— Ты не играешь с ним, да?

Жар вспыхивает у меня в груди.

— С уважением, отвали, Коул.

Он оценивает меня, когда песня заканчивается, и наступает момент, когда отсутствие музыки становится собственным звуком. В ушах гудит. Наконец, на его лице появляется озорная улыбка.

— Я понял.

Я смотрю на сцену с каменным лицом.

— Обещаю, ты не понял.

Но он не закончил, потому что он никогда не заканчивает.

— Свадьбы — странные штуки. У них есть способ вытаскивать правду наружу, тебе не кажется?

Я невольно вспоминаю свадьбу Ника и Мириам в прошлом году — первый раз, когда наши с Илаем правила дали трещину. Голос Коула звучит понимающе, но он не может знать об этом. Даже Илай не знает правды о той ночи, а значит, действительно очевидно, насколько я запуталась.

Отлично.

— Единственное, что эта свадьба вытаскивает, — это конец тревог Адама, — говорю я.

Коул мычит, а затем смеётся, когда его взгляд скользит через моё плечо.

— Идёт.

Я поворачиваюсь, и Илай прокладывает себе путь сквозь толпу с напитками в руках. Его взгляд перескакивает с руки Коула, всё ещё лежащей между моими лопатками, на моё лицо. Его брови сходятся, и он беззвучно спрашивает: «ты в порядке?» Я заставляю своё лицо расслабиться, прогоняя остатки раздражения, и отвечаю беззвучно: «иди сюда». В его глазах появляется собственнический блеск, и что-то закручивается во мне — то наркотическое чувство принадлежности.

— Кажется, он хочет тебя обратно, — заговорщицки шепчет Коул. Громче он говорит: — Иди забери свою девушку, Мора. Я подержу твоё пиво.

Илай игнорирует его, протягивая бокалы мне. Я осторожно беру свою колу, затем его пиво, чтобы он мог передать Коулу виски.

Внезапно начинается знакомый бит, от которого дрожат стены. Толпа взрывается, выкрикивая первые строчки «Blow the Whistle» Too $hort.

Я кружусь на месте, глядя на Коула, который невозмутимо потягивает напиток.

— Ты это сделал?

— Надо продавать товар, — говорит он с лёгким пожатием плеч, но не может скрыть маленькую, гордую ухмылку.

Илай смеётся.

— Ты серьёзно?

— Коул, — начинаю я, когда Илай достаёт мой телефон из моей сумки, чтобы снять видео, — ты что… милый?

Он фыркает.

— Ладно, не будь отвратительной. Вы убедились или нет?

Я смотрю на Илая, и торжество обжигает грудь, когда он кивает, ухмыляясь.

— Я отправлю видео счастливой паре для окончательного утверждения, но похоже, что мы можем вычеркнуть это из списка.

— Отлично. Я сделаю себя незаметным, пока их сет не закончится, но поздравляю с последним достижением. — Коул кивает нам. — Не говорите Адаму, но я думаю, что эта свадьба будет даже лучше, чем первая попытка. Вторая попытка — счастливая, да?

И затем, подмигивая, он уходит.

— Сегодняшний вечер был удачным, да?

Илай почти не пьёт — алкоголь разгоняет его тревогу, а не успокаивает, — но сейчас он слегка пьян, и это видно по раскрасневшимся щекам и тому, как он смотрит на меня — мягко и рассеянно. Мы идём по дорожке к нашему коттеджу, держась за руки, гравий хрустит под ногами.

— Очень удачным, — соглашаюсь я. Я всё ещё в том тёплом коконе близости, который не покидал нас весь вечер: за ужином, а потом на танцполе, где после ухода Коула мы прижимались друг к другу в плотной толпе, и это было так естественно, что не требовало оправданий. И в тишине машины по дороге домой, когда Илай откинул голову, закрыл глаза и гладил моё бедро размеренно, успокаивающе.

Единственным пятном на этом вечере был тот странный разговор с Коулом.

— Адам, кажется, в восторге от группы, — продолжает Илай.

Я издаю звук, означающий согласие. Если судить по сообщению «БОЖЕ, ДА ЭТО ЖЕ ОФИГЕННО», которое я получила после того, как отправила видео, можно сказать, что мы — и Коул — можем смело похлопать себя по плечу.

Всё наконец-то начинает идти по плану, и как раз вовремя. Адам и Грейс приедут меньше чем через сорок восемь часов.

Мои пальцы рефлекторно сжимаются вокруг руки Илая, и я чувствую, как время, отпущенное нам, сжимается вокруг нас.

Территория вокруг нас безмолвна, внутренний двор, через который мы проходим, погружён в темноту. Я различаю очертания свадебной площадки — шатёр для приёма, только что отделанную террасу, дуб, который будет отбрасывать тень на Адама и Грейс в субботу. Всё это похоже на обещание. Не то, что они представляли, когда планировали свадьбу в первый раз, но то, что появляется сейчас, выглядит красиво в моём воображении. Я просто надеюсь, что они согласятся.

— Они правда лучше любого диджея? — спрашиваю я. — Или я просто себя уговариваю?

Илай останавливается, тянет меня за руку, разворачивая к себе. Я подчиняюсь без колебаний, прижимаясь к нему, когда его рука ложится мне на поясницу.

— Эта группа в сто раз лучше любого диджея, которого мы могли бы найти в такой короткий срок, — говорит он, убирая прядь волос с моего лица. — Наверное, даже с большим сроком мы бы не нашли никого лучше. Коулу мы тоже должны сказать спасибо, но уже пора признать: ДжИлай — отличная команда.

— Я… прости? — Я моргаю. — Ты только что соединил наши имена?

Он ухмыляется.

— Соединил.

— Вау, это…

Он прижимает палец к моим губам.

— Завтра я буду жалеть об этом, но сейчас, пожалуйста, дай мне насладиться моментом.

Мне стоит огромных усилий не рассмеяться.

— Ладно.

— Адам в субботу будет на седьмом небе. Он сам не поймёт, зачем вообще хотел диджея. — Я вижу удовольствие в его глазах, ту потребность доказать себе, что превращается в торжество. Моё сердце расширяется. Этот Илай — далёк от того, кто сидел в моей машине на прошлой неделе. — Он будет обязан нам до конца жизни.

Я закрываю глаза и представляю это. Не то, что он нам должен, а то, что я пустила корни достаточно глубоко, чтобы остаться здесь надолго.

Когда я открываю глаза, Илай смотрит на меня. Лунный свет падает на его лицо, выделяя те места, которых я хочу коснуться губами.

— Ты лучшая подружка невесты, Джорджия, — говорит он так нежно, что это почти благоговение. Чувство, усиленное алкоголем, без сомнения. Оно всё равно ударяет мне в голову, как шампанское. — А я превращаюсь в не самого ужасного шафера.

— Пьяный Илай гораздо щедрее на комплименты себе, чем трезвый, но всё равно скуп. Ты был лучшим шафером на этой неделе.

Он проводит рукой вверх и вниз по моей спине, на его лице борьба между удовольствием и весельем.

— Я выпил, но не пьян. Будь я пьян, я бы забыл, что ты первый танец отдала Коулу. А сейчас я помню это очень хорошо.

— Я отдала ему первые три, если быть точной. — Илай пронзает меня таким недовольным взглядом, что я смеюсь. — Мне напомнить, что все следующие танцы были моими?

— Нет, — отвечает он, и в его голос появляется хриплая бархатистость. — Ты тёрлась об меня задницей почти два часа. Это уже навсегда в моей мысленной подборке.

Я улыбаюсь ему томной улыбкой.

— Вот видишь. И вообще, Коул всё это время говорил о тебе, так что ты вполне мог быть рядом.

Его рука замирает.

— Он говорил обо мне?

— Ну, о нас обоих, — поправляю я. — Оказывается, он нас раскусил.

— Раскусил.

— Он знает, что мы… — Я подбирает слово, которое не было бы слишком громким или слишком простым, и останавливаюсь на невзрачном: — Мы вместе.

Он мычит, его пальцы начинают играть на моём позвоночнике.

— Что он сказал?

Я принимаю решение за долю секунды: не буду рассказывать всего. Это противоречило бы нашему соглашению не усложнять ничего на этой неделе. Всё, что перечислил Коул, касалось будущего, а не того, что мы делаем сейчас, и ничего из этого не должно случиться.

Я прочищаю горло.

— В общем, это. Он нас раскусил. В частности, он упомянул непристойные вещи, которые, по его мнению, мы делаем в коттедже…

Лицо Илая проясняется. Он криво и горячо ухмыляется, и его рука скользит вниз, сжимая мою задницу.

— Мне кажется, они очень даже пристойные.

— Спокойнее, тигр, — смеюсь я, когда он опускает голову к моей шее, целуя её мягко, приоткрытым ртом. — Ты не выглядишь удивлённым, что он знает. Или обеспокоенным, если на то пошло.

Он замолкает, затем говорит тише:

— Я не волнуюсь.

— Думаешь, он скажет Адаму?

— Нет. — Это слово — прикосновение к моему горлу. — Он умеет держать язык за зубами. И, что важнее, он знает, что это не его дело.

— Это я ему и сказала, но это не помешало ему всё равно высказаться.

— Наверное, это моя вина. Может быть, я слишком прозрачен, — бормочет он. — Может, он замечает, как я смотрю на тебя, когда ты не видишь, и думаю о всех тех пунктах нашего списка, которые мы ещё не отметили.

Я благодарна за смену темы. Я не хочу думать о прошлом или будущем. Я хочу быть здесь, в этой простоте — хотеть друг друга, как тогда, и действовать, не думая о боли, которая была между нами.

— Список всё ещё длинный, да?

— Ты даже не представляешь. — Его тело прижимается ко мне, он обхватывает меня за талию, другой рукой касаясь моей шеи. Его большой палец мягко скользит по моей челюсти, когда он говорит тише: — Это есть в списке.

— Что?

— Целовать тебя прямо здесь. Я всегда любил летние ночи с тобой на улице. Ты была такой красивой, что у меня сердце сжималось. — Его голос становится тише. — И такой счастливой. Я любил видеть тебя такой.

В его голосе слышна боль, которая становится моей.

— Ну, вот мы снова здесь.

— Да. — Это слово почти лишено звука, маленькое и благодарное. Илай прижимает мою руку к своей груди, прямо к бьющемуся сердцу. — Позволишь мне поцеловать тебя?

Так легко сказать «да». Он тихо стонет, как только наши губы встречаются, и снова, более голодно, когда я отвечаю ему языком, своим вкусом, теми тихими звуками, которые, кажется, так сильно закручивают его желание. Он наклоняется надо мной, его рука всё ещё нежно касается моего лица, несмотря на то, что наш поцелуй становится глубоким и безудержным.

— Чёрт, как же я хотел тебя, — шепчет он мне в губы. — Не понимаю, как можно смотреть на меня и не замечать этого.

Он говорит что-то ещё, прямо мне в кожу, как той ночью. Всё, что я слышу, — ты, и я повторяю это про себя в ритме его сердца: быстро и дико, снова и снова.

Но вот его поцелуй становится более терпеливым. Он целует меня нежно в губы — посередине, затем в каждый уголок. Затем в скулу, в уголок глаза, в висок. На несколько секунд он задерживается там, поцелуй, который не заканчивается, и я закрываю глаза, держась за него.

Прямо сейчас «продолжать в том же духе» ощущается как падение, и я сжимаю его ещё крепче. Я не могу упасть на землю.

— Идём, — говорит он наконец. Он накрывает мою ладонь своей — она всё ещё прижата к его сердцу. — Пойдём домой.

Я просыпаюсь в пустой постели.

На телефоне несколько сообщений, но глаза ещё слипаются, и я не могу их прочитать. Я отбрасываю телефон, мельком вижу время — почти десять, боже, — и заставляю себя вылезти из кровати.

Илай сидит на диване без футболки, рассеянно теребит цепочку и смотрит в телефон. Он поднимает голову, когда я вхожу, и откладывает его в сторону.

— А вот и ты, — говорит он, окидывая меня долгим взглядом.

Он явно замечает все следы того, как он меня разрушил прошлой ночью, когда окончательно протрезвел: следы от щетины у меня на бёдрах, спутанные волосы после того, как он перевернул меня на живот, запутался пальцами в них и входил в меня глубокими, медленными толчками, бормоча: «Тебе ведь это было нужно, да?» Он держал этот темп целую вечность, шептал, что может быть терпеливым, когда захочет, что может ждать меня сколько угодно, пока я не начала умолять, готовая развалиться на части ради него. Только тогда он довёл меня до пика, простонав: «Мне это тоже нужно. Всегда».

— Вот я, во всей красе, — хриплю я.

Комната маленькая — через пару шагов я уже рядом, и он без промедления притягивает меня к себе, усаживая между колен, и смотрит снизу вверх.

— Ты прекрасна.

Он обхватывает меня за талию и прижимается щекой к моему животу — его выдох звучит как облегчение. Это так интимно, так знакомо, что на секунду я перестаю дышать. Я уже завидую той Джорджии, у которой это будет по-настоящему.

Я наклоняюсь к нему, запуская пальцы в его волосы, и вспоминаю, как загадала желание о нём в тот день рождения много лет назад. Как оно сбылось, и что было потом — блаженство и хаос. Я знаю, что сейчас не стоит загадывать желаний, но оно всё равно поднимается, как дым от свечи — всё ещё тёплый от огня, который его сжёг.

— У тебя похмелье? — спрашиваю я.

Его дыхание проходит сквозь ткань моей футболки.

— Голова не болит, если ты об этом.

Мне требуется секунда, чтобы понять.

— Мысли скачут?

— Ага. Наверное, поэтому я в итоге уставился на свой банковский счёт, а потом переключился на LinkedIn.

— О. — Моё сердце падает, и я начинаю отстраняться, но он упрямо сжимает руки. — Что-то новое по поводу работы?

— Пришло письмо от рекрутера насчёт той вакансии по стратегии. Хотят, чтобы я пришёл в следующий понедельник, познакомиться с командой. Должно быть, я им подхожу. — В его голосе странная смесь облегчения и усталости.

— Это хорошо, да?

Он стонет, запрокидывая голову, чтобы взглянуть на меня.

— Хорошо, но… я не знаю. Я мечусь между тем, что чувствую себя полностью истощённым и не могу представить, как работать прямо сейчас, и паническими атаками, потому что прошло почти два месяца с тех пор, как я получал зарплату, а я плачу Амари из своего кармана, и это далеко не всё. Переход на сторону клиента означает лучший график — я больше не хочу работать по восемьдесят часов в неделю, но зарплата будет меньше. И что, если это не сработает, и я останусь без работы ещё на месяц?

Я чувствую, как его тело дрожит, вижу, как пульс бьётся у него на шее. Это отдаётся во мне, физическое проявление моего шока от его признания: «я больше не хочу работать по восемьдесят часов в неделю». Это признание — то, чего я никогда не ожидала от него услышать. Илай работает так много, потому что думает, что должен.

Но затем я слышу остальное. Как, даже если это выглядит иначе, ему всё равно это нужно. Тревога настолько глубоко въелась, что он не может представить, что возьмёт настоящий перерыв, чтобы восстановиться после того, как его работа сломала его.

— У тебя ещё остались сбережения? — спрашиваю я. Остались — наверное, преуменьшение; Илай всегда был дотошен с деньгами. После нашего расставания он переехал в квартиру с другом на Нижнем Ист-Сайде, хотя мог позволить себе что-то один.

— Я помог отцу с первоначальным взносом и пришлось потратить часть из них за последние пару месяцев, но да.

Я тщательно подбираю следующие слова. Я говорила ему, чтобы он уволился, всего один раз — после того, как видела, как он работает до часу ночи семь дней подряд. Он был так занят, что пропускал еду, так устал, что засыпал прямо в одежде. Это было в пятницу утром, через десять месяцев после переезда в Нью-Йорк — после месяцев наблюдений за тем, как он превратился из человека, которого я знала и любила, в того, от кого я могла молча отстраниться.

— Мне нужно продержаться до повышения. Ещё год, может, чуть больше, — сказал он тогда, завязывая галстук, уставшими глазами глядя на своё отражение в зеркале. Он всегда был точной копией своего отца, и я задавалась вопросом, не его ли он видел в тот момент — версию своего отца, который не боролся, не был в разводе и не был одинок. — Потом я найду что-то получше.

«Лучше, — сказал он, — но не менее разрушительное».

— Что, если ты возьмёшь перерыв? — решаюсь я. — Настоящий?

Он отстраняется, проводя рукой по волосам.

— Амари предлагала то же самое, но… эта работа в Лос-Анджелесе кажется нормальной. Лучше, чем то, что я делал раньше, и если что-то пойдёт не так, я смогу оттолкнуться от неё.

Это слабое эхо того, что он говорил много лет назад, но я всё равно слышу это, и это давит на старый синяк.

— Что ж. Где бы ты ни оказался, я надеюсь, что они будут относиться к тебе лучше, чем Люц.

Его лицо расслабляется.

— Я не соглашусь ни на что меньшее, обещаю. — Он замолкает. — Я бы хотел взять перерыв, но это разумный компромисс.

— Ладно.

Он, должно быть, слышит сомнение в моём голосе.

— Мне стало лучше с тех пор, как я начал ходить к психотерапевту, но этот страх перед нестабильностью трудно преодолеть.

В его голосе мольба, просьба понять, и я понимаю, даже если это больно.

— Как часто бывает с детскими травмами, — тихо говорю я.

Между нами проходит безмолвное понимание. Мы оба стали жертвами этого. Боже знает, оно омрачало все углы наших отношений.

Я отодвигаюсь, чувствуя себя более обнажённой, чем когда он раздевал меня прошлой ночью. Он замечает это, пододвигается к краю дивана. Его умоляющий взгляд становится решительным, и он обхватывает руками мои бёдра.

— Джорджия…

Я умоляюще смотрю на него. «Только не сейчас. Мы же договорились».

Его рот сжимается, когда он притягивает меня между ног, упираясь подбородком в мой живот. Через мгновение он вздыхает.

— Спасибо, что позаботилась обо мне прошлой ночью. Никаких признаков головной боли.

Я выдыхаю с благодарностью.

— Поблагодари ибупрофен и воду, а не меня.

Вместо того чтобы засмеяться, он смотрит на меня снизу вверх.

— Ты всегда заботишься о других. А кто заботится о тебе?

Вопрос возникает из ниоткуда, бьёт куда-то глубоко, даже несмотря на нежность, с которой он задан. Возможно, из-за неё.

— О, сама, знаешь ли, — говорю я тоном, далёким от беззаботного.

Он выглядит сокрушённым, и я чувствую это в груди.

— Я думал, что этим человеком был я. Раньше.

Боже, он действительно настроен сегодня копаться в прошлом. Я хочу уйти от этой темы, но слышу его самоосуждение и не могу отказать ему в ответе. Он думал, что переезд в Нью-Йорк был началом чего-то вечного, что те его бесконечные часы работы были для нас. Всё, что он видел, — это то, что он строит что-то стабильное для нашего общего будущего.

Но я никогда не хотела этого стабильного фундамента. Я хотела только его.

— Я знаю, — говорю я с комком в горле.

— Ты бы когда-нибудь попросила меня позаботиться о тебе? — тихо спрашивает он. — Прямо сейчас, если тебе что-то нужно, ты бы сказала? Даже если это просто чашка кофе или завтрак, я сделаю это для тебя.

Мне нужно так много всего, но всё это переплетено — старое и новое, будущее, которое я не могу ему дать. Я могу дать ему только настоящее.

— Мне кое-что нужно.

— Скажи.

Я забираюсь к нему на колени. В его глазах вспыхивает эмоция, что-то бурное, но когда я провожу пальцем по его губам, он тает под моим прикосновением.

— Ты.

Это слишком много и слишком мало, и я благодарна, что он принимает это без дальнейших расспросов. Он принимает мой язык в свой рот с болезненным вздохом, держит меня крепко, пока не становится твёрдым подо мной.

— Похоже, кофе отменяется, — стонет он через минуту.

— Твой кофе всё равно отстой.

Он фыркает. Мне нравится вкус его счастья; это моя любимая эмоция, самая лёгкая.

Всё окончательно сбивается с курса — футболка уже у меня на шее, рука в боксерах Илая, когда в дверь стучат.

Илай отрывается от меня — взгляд убийственный.

— Клянусь богом, если это Коул…

Но это не тот голос, который доносится из-за двери.

— Открывай, моя неуловимая виноградная лоза! Впусти свою лучшую подругу.

Джейми. На целый день раньше.

— О боже мой.

О боже мой, я только что сказала это вслух. Громко. Илай бросает на меня взгляд, полный «ты серьёзно?», и зажимает мне рот ладонью.

— Джорджия? — зовёт Джейми. — Ты в порядке?

Я отстраняюсь, вкладывая в голос ту радость, которую я бы испытывала на самом деле, если бы у меня сейчас не была рука на члене моего бывшего парня.

— Да! Всё отлично! Я голая!

— Что ты делаешь? — шепчет Илай, его глаза широко распахнуты.

— Э-э, я… я только что вышла из душа. — Я чуть не падаю назад, пытаясь слезть с колен Илая. — Я надеваю футболку. Я сейчас!

— Ладно, — тянет Джейми, растягивая слово.

— Вставай, — шиплю я на Илая, который всё ещё сидит, развалившись на диване, и жестом показываю на его очень очевидную эрекцию. — Приведи себя в порядок, прежде чем я открою дверь.

— Ты не можешь открыть дверь прямо сейчас, — шепчет он в ответ с недоверием.

— Я должна! Джейми поймёт, что что-то не так.

Он встаёт, обхватывая меня за талию.

— Что-то не так? Я возбуждён от того, что ты делала мне минет десять секунд назад, и на тебе моя футболка «Денвер Наггетс», под которой прекрасно видно следы от щетины на бёдрах после того, как ты сидела у меня на лице прошлой ночью.

Мой мозг спотыкается о сорок разных мыслей, поэтому из моего рта вылетает защитное:

— Она не узнает позу.

Илай смотрит на меня, затем ухмыляется.

— Я забыл, как плохо ты справляешься под давлением такого рода.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд. Сейчас не время вспоминать, как его соседи по комнате застали нас на диване, и я выпалила, что Илай осматривает у меня потенциально раковую родинку на груди.

Джейми стучит снова.

— Серьёзно, ты в порядке?

Я поворачиваю к Илаю широко раскрытые умоляющие глаза.

— Что мне делать?

Его взгляд мечется между моими глазами.

— Если не хочешь, чтобы она знала, я могу вылезти в окно.

— О боже, это так драматично. — Я сгибаюсь, упираясь руками в колени, и стону. Мы в ловушке. — Это не поможет. Она всё равно узнает.

Он сдерживает усмешку.

— Даже если я вылезу в окно?

— Да, — шепчу я. — Она узнает.

— Откуда?

— Потому что она знает меня. — Я провожу панической рукой по лицу. — Она всё прочитает по моему лицу и по моим бёдрам, которые были у тебя на лице!

— Я думал, ты сказала, что она не узнает позу.

— Илай.

Он смеётся почти беззвучно.

— Всё будет нормально, я уйду. Мы что-нибудь придумаем, когда перестанем паниковать.

Я останавливаю его, прижав руку к его груди, мой разум лихорадочно работает.

Правда в том, что Джейми знает о моей истории с Илаем больше, чем кто-либо. Она будет шокирована, что это случилось, но это не вызовет тех последствий, которые были бы, если бы на пороге стоял Адам. Если что, её внезапное появление кажется спасательным кругом. Может быть, я смогу распутать свои запутанные мысли с кем-то, кроме себя самой.

— Нет, — говорю я. — Я справлюсь сейчас. Я лучше скажу правду, чем буду смотреть, как ты выпадаешь из окна.

В его взгляде мелькает тепло, и через мгновение он спускает шорты.

— Возьми их. Я пойду оденусь и…

— Хорошая идея. — Я хватаю его шорты и натягиваю их. — Дай мне разобраться, чтобы не было сюрпризов.

— Я собирался сказать, что вернусь через секунду. Ты не будешь делать это одна.

— Я могу, — настаиваю я.

— Не можешь, — настаивает он в ответ, и моё сердце сжимается. Он подталкивает меня к двери. — Иди. Я сейчас буду.

Я направляюсь к входной двери, но его рука обхватывает моё запястье, и он испуганно выдыхает:

— Подожди.

Когда я поворачиваюсь, в его глазах мелькает страх, который сменяется вопросительным взглядом.

— Наше соглашение… — начинает он и замолкает. Сначала я не понимаю. — Условия были до тех пор, пока все не приедут.

До меня доходит: с Джейми здесь, на день раньше, мы больше не одни. Всё может закончиться прямо сейчас. Я не готова к тому, как это ощущается — как удар в грудь, выбивающий весь воздух из лёгких.

— Я… — Я слышу дыхание Джейми за дверью. Моё горло сжимается от паники и абсолютного, непоколебимого нежелания отпускать Илая прямо сейчас. — Я не…

— Я не готов, — говорит он. Моё сердце ныряет прямо в его руки.

— Мы можем продлить условия, — говорю я быстро, бросая взгляд на дверь. — До конца свадьбы. Нам просто нужно вести себя спокойно. Мы не должны отвлекаться.

Илай смотрит на меня, и его выдох «да» касается моей щеки.

— Да?

— Я не помню, чтобы тебе требовалось так много времени, чтобы одеться, когда мы жили вместе, — доносится голос Джейми.

Я снова поворачиваюсь к Илаю и знаю, что выгляжу безумной, наверное, отчаянной, но я и есть. Я не хочу, чтобы наше время закончилось. Я знаю, что на другой стороне, и не могу пока с этим столкнуться.

— Я никогда не умел останавливаться, когда дело касается тебя, — шепчет он, его глаза скользят по моему лицу, между бровей появляется крошечная морщинка. Он снова подталкивает меня к двери. — Так что да. Иди.

Мне нужно несколько глубоких вдохов после того, как он исчезает в спальне, чтобы прийти в себя. Я дрожу от облегчения и остаточного адреналина, и от осознания того, что у меня есть Илай ещё ненадолго. И когда я наконец подхожу к двери и открываю её, чтобы увидеть свою лучшую подругу, облегчение наконец приходит.

Задумчивый взгляд Джейми превращается в солнечный свет, когда она прыгает в мои объятия.

— Приве-е-ет, красавица.

— Привет, — говорю я в её волосы. — Что за сюрприз? Я думала, ты приедешь завтра.

— Ты не видела мои сообщения? Я отправила несколько сегодня утром, что я уже в пути.

Я вспоминаю свои сонные уведомления и сдерживаю стон.

— Нет, пропустила.

— О, я… — Её взгляд скользит мимо меня. — О боже мой.

Нет нужды смотреть, что привлекло её внимание, но я всё равно смотрю — мои глаза просто обожают следить за силуэтом Илая. Он идёт через гостиную, с виноватым, но решительным изгибом губ.

Я прочищаю горло, глядя на свою лучшую подругу, которая теперь громко смотрит на меня.

— Это и есть главная мысль дня.

— Доброе утро, Джеймс. — Рука Илая ложится на мою поясницу, пальцы вдавливаются в позвоночник. Жест такой естественный, как дыхание. Боже, я буду по нему скучать.

— Ну что ж, это отвечает на вопрос, всё ли у тебя в порядке, — говорит Джейми, приподнимая бровь. — Но у меня есть ещё около миллиона вопросов.

— Сколько раз? — визжит она.

— Четыре. — Я пересчитываю. — Нет, погоди. Пять.

— С каких пор?

Я закрываю лицо руками, стеная.

— Со вторника.

Мы сидим на террасе кафе в торговом центре, зажатом между «Джамбой» и маникюрным салоном, потягивая ледяные латте размером с мою руку. После короткого разговора с Илаем мы оставили его в Blue Yonder, чтобы я могла рассказать Джейми всё по-настоящему: о поведении Илая на этой неделе, о том, как хорошо мы сработались, как мы медленно кружили друг вокруг друга, пока наконец не уступили, и об условиях нашего соглашения. Я также рассказала ей о ситуации с работой Илая — информацию, которую сочла приемлемой для разглашения. Она мой человек, не Илая, и умеет хранить секреты. К тому же, это даёт важный контекст для разговора.

А именно — что есть дата окончания. Я вставила это до всех признаний о сексе, деталь, от которой она сейчас полностью отвлеклась.

— Пять раз за два дня, — поражается Джейми. — У вас было время планировать свадьбу между всем этим сексом?

Пожилая женщина за соседним столиком поднимает глаза над книгой Беверли Дженкинс.

Я пинаю Джейми по лодыжке.

— Да, крикунья. Всё будет идеально.

Она озорно ухмыляется, затем подаётся вперёд, её выражение становится серьёзным.

— И это не просто секс. Там есть чувства.

Мой вздох полон отчаяния.

— Да.

— Во-первых, это ожидаемо, так что перестань вести себя так, будто совершила преступление. У вас двоих история длиной в милю. Во-вторых, ты не сообщаешь мне ничего нового. Я всегда знала, что между вами что-то есть.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что тебя волнует больше всего, — это то, о чём ты говоришь меньше всего. — Её замечание тихое, но бьёт сильно. — И ты никогда не говорила о нём. До сегодняшнего дня, во всяком случае.

Бесполезно спорить с этим, поэтому я даже не пытаюсь.

— Давай вернёмся к тому, что будет после свадьбы, — говорит она, скрещивая руки.

Вот и конец отвлечения.

— Когда всё закончится, ты имеешь в виду.

— Именно, когда всё закончится. Скажи мне, почему так должно быть.

Я смотрю на неё.

— Ты знаешь, почему.

Она смотрит в ответ.

— Просвети меня.

— Ну, — тяну я, — помимо очевидных причин — не хочу снова разбить себе сердце, если ничего не выйдет, или беспокоиться о том, как это повлияет на нашу дружбу с Адамом, если мы попробуем и всё пойдёт к чертям, — я приподнимаю бровь. — Ага…

Она закатывает глаза с улыбкой.

— Опять, да, я вижу закономерность.

— Он уезжает в Лос-Анджелес в воскресенье, — продолжаю я. — И, возможно, я тоже поеду на север. На восемьсот миль от тебя.

Сейчас слишком много всего, чтобы вываливать эту новость. Но странно осознавать, что если бы мы всё ещё жили вместе, Джейми уже знала бы о Сиэтле. Она увидела бы это на моём лице, как только я переступила порог. Она бы обсуждала это со мной, листала LinkedIn рядом со мной. Может быть, у неё уже были бы билеты на будущий визит.

Я отгоняю эту мысль.

— Дело в том, что я не хочу повторять историю с тем же финалом.

— Ты сказала, что он стал другим, — говорит она, крутя лёд в стакане.

— Да, — признаю я. — Здесь он был потрясающим.

На самом деле он был именно тем, в чём я нуждалась и о чём никогда бы не попросила. Сначала я хотела, чтобы он убрался с моего пути, но теперь я благодарна, что он отказался, что боролся за ту командную работу, без которой я теперь не представляю жизни. Потому что мне придётся жить без неё.

— Эта неделя — пузырь с датой окончания, Джейми. Ему нужна работа, и он явно сделает всё, чтобы попасть в Лос-Анджелес. — Я щурюсь на небо. Оно голубое, бесконечное. Такое красивое, что почти больно. — Он изменился, я вижу. Я имею в виду, боже, он уволился с работы, которая была всей его жизнью, и он ходит к терапевту. Но та его часть, которая причинила мне боль раньше… — Мой взгляд возвращается к моим рукам, сжатым на коленях. — Она всё ещё там. Я понимаю почему, но я не могу снова поставить себя в то же положение.

— И это нормально, — говорит Джейми. — Боже знает, нужно мужество, чтобы отдать своё сердце кому-то один раз, не говоря уже о том, чтобы сделать это снова после того, как он его разбил. Ты не обязана давать ему второй шанс. — Она наклоняет голову. — Но что насчёт того разговора, который он хотел?

— Фу. — Я упомянула это мельком; должна была знать, что она зацепится.

Джейми кладёт руку мне на колено, её голос тих.

— Почему ты не хочешь этого? Просто чтобы всё выяснить раз и навсегда, чтобы иметь хоть какое-то завершение?

Моё горло сжимается, мешая говорить. Я не хочу этого, потому что разбирательства никогда не приносят пользы. У меня есть веские доказательства: как я подслушала разговор отца по телефону, где он упоминал, что они с мамой много раз ссорились за шесть месяцев до её ухода, ходили по кругу, пытаясь понять, как всё исправить. Как это до сих пор заставляет меня иногда сомневаться, не жалеет ли он, что не ушёл сам, даже зная, что он любит меня, что я сделала его жизнь настолько лёгкой, насколько могла.

Как у родителей Илая были бесконечные споры, которые ни к чему не приводили, кроме конца.

Как, даже если бы мы с Илаем говорили до хрипоты, когда жили вместе, даже если бы я умоляла его каждую ночь лучше заботиться о себе, обо мне, он всё равно выбрал бы работу. Как мне пришлось бы услышать это вслух, а не просто пережить молча. Это не сделало бы ничего лучше. Это сделало бы только больнее.

Пальцы Джейми сжимаются на моей ноге, удерживая меня на месте.

— То, что ты делала последние пять лет, не принесло тебе покоя, но шесть дней вместе столкнули вас в другое пространство. Что, если то, чего хочет Илай, тоже принесёт тебе покой?

— Нет, — говорю я сдавленно. — Это всё разрушит.

— А что, если нет? — настаивает она. — Что, если ты получишь ответы, которые, я знаю, ты жаждешь получить?

Его работа. Почему он уволился. Почему меня было недостаточно, чтобы он принял это решение раньше.

Страх подползает к горлу.

— Я не хочу снова чувствовать боль, Джейми, а разговоры о том, что мы сделали не так, будут болезненными и бессмысленными. Мне не нужно завершение, мне нужно двигаться дальше, и я думаю, когда это закончится, мы сможем быть друзьями. Я не хочу делать всё сложнее, чем они есть.

— И ты, наверное, не хотела этого, когда вы были вместе, но это всё равно случилось, да? — Она позволяет этому осесть, прежде чем её голос смягчается. — Дело не в том, чтобы не создавать беспорядок, а в том, чтобы быть честной со своим беспорядком.

Да, это редко когда играло в мою пользу.

Мне не нужно говорить это вслух. Джейми читает всё по моему лицу и вздыхает.

— Слушай, я приехала сюда, потому что мне показалось, что я тебе нужна, и я знала, что ты не попросишь. Но ещё и потому, что мы с Блейк сейчас на ножах.

— Что? — Мои глаза бегают по её лицу в поисках признаков страдания, но она широко улыбается.

— О, да. Она настоящий кошмар с её предстоящим судебным процессом, а наша встреча с финансовым консультантом? Комично плохо. У нас совершенно разные представления о деньгах. Я люблю её больше всего на свете, но она такая упрямая и привязана к своим системам, а мой торнадо-образ жизни перевернул все её маленькие порядки и процессы.

— Ну, я люблю твой торнадо-образ жизни.

— Не волнуйся, она тоже любит. Она просто Козерог. — Джейми опускает подбородок, её тёмные глаза пригвождают меня к месту. — Отношения — это беспорядок, но именно так ты понимаешь, что они настоящие. Мы с Блейк показали друг другу все свои уродливые стороны, и она всё равно меня любит. Она любит меня даже больше за это, на самом деле. Иногда нужно вскрыть себя, Джорджия, а ты так крепко себя держишь.

— Я должна. — Я ненавижу, как мой голос срывается.

— Ты так думаешь, и я понимаю это, — говорит она. — Тебе показали, что ты не имеешь права нуждаться в вещах, которые неудобны для других, и ты научилась не придавать значения своим желаниям. Но почему все остальные могут так себя вести, а ты нет?

Я смотрю на размытый силуэт её лица, моргая, когда слеза скатывается по щеке.

— Потому что тогда я остаюсь одна.

Рука Джейми накрывает мою. Её кожа тёплая, сжатие пальцев — единственное, что удерживает меня от того, чтобы улететь в штопор.

— Я знаю, что тебе страшно. Я имею в виду, чёрт возьми, это же человеческий опыт, — тихо говорит она. — Но ты заслуживаешь того, чтобы позволить себе чувствовать всё, что нужно. Ты можешь быть непоследовательной. Катастрофой, если нужно. Люди, которые тебя любят, примут каждую часть этого, я обещаю тебе.

Я думаю о том, как жадно Илай, казалось, хотел этого на этой неделе, и я знаю, что это по-настоящему, что он хочет этого. Но это также просто сейчас. Мы в коконе вне времени здесь, в какой-то принадлежности, которую мы оставили, и это закончится. Я не хочу остаться с пустыми руками, когда всё закончится.

— Я подумаю об этом, — говорю я ей, глядя на малыша, пробегающего мимо на нетвёрдых ногах. Он даже не плачет, когда падает.

Оценивающий взгляд Джейми тяжелеет на мне. Она наклоняется вперёд, затем проводит пальцами по моим мокрым щекам, стирая следы хаоса.

— Я люблю тебя, Джорджия, глупая ты девчонка.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я сквозь сжатое горло. Я не могу больше говорить об этом. — Боже, как давно у нас не было такого долгого разговора?

Она ухмыляется, и улыбка становится мягче от воспоминаний.

— Мы постоянно их устраивали на том маленьком сером диване. Я заплетала тебе волосы и рассказывала о своих очередных ужасных свиданиях, поскольку у тебя их никогда не было.

— У меня никогда не было ужасных свиданий? — переспрашиваю я с сомнением.

— У тебя вообще никогда не было свиданий. — Её рот сжимается в притворном замешательстве. — Хм, интересно, почему.

Я щипаю её за руку в самом чувствительном месте, и она смеётся.

— Я встречалась с Джулианом.

— О, один парень за пять лет, и это был Торчок из «Трейдер Джо». Вот это достижение.

Я закатываю глаза. Она стояла со мной в очереди, когда я встретила Джулиана, у которого в корзине действительно было неприлично много вяленого мяса. Он так и не перешёл на уровень «имени» в её глазах.

Джейми издаёт громкий смех.

— Помнишь, как мы смотрели фильмы, от которых потом плакали? Обычно потому, что ты не хотела, чтобы я плакала одна.

— «Маленькие женщины», — вздыхаю я.

— Боже, пожалуйста, — стонет она.

Наш смех переплетается, а затем затихает с той лёгкостью, которая держала нас вместе пять лет. Она кладёт голову мне на плечо, обвивая рукой мою.

Я хочу сказать ей, что скучаю по ней, что мне больно, что у нас так мало времени. Что она понадобится мне больше, чем когда-либо, если я уеду в Сиэтл, даже если это будет в пятьдесят раз дальше, чем Окленд от Сан-Франциско, расстояние, которое мы уже не можем преодолевать с регулярностью. Но, как и все мои самые важные слова, они застревают у меня в горле.

Но затем мой взгляд падает на витрину магазина вниз по улице, и каждая тревожная мысль в моей голове исчезает. Это магазин товаров для вечеринок, и в витрине — сложная розовая инсталляция для девичника: гирлянды, голографический баннер и изобилие предметов в форме пениса.

Я выпрямляюсь.

— Джейми.

— Ммм?

— Можем зайти в тот магазин?

Она поворачивается, щурясь.

— Party Depot? Зачем нам туда?

В моей голове формируется идея так быстро, что моё тело чувствует, будто падает с вершины американских горок: голова кружится, дыхание перехватывает, сердце бьётся где-то в груди.

Может быть, я не могу дать себе второй шанс с Илаем, но я могу дать ему его собственный.

Я почти закончила вешать серебряные гирлянды на стену гостиной коттеджа, когда понимаю, что, возможно, перестаралась.

Поверх гирлянд — баннер из шаров с надписью «BACH THAT ASS UP», над которым мы с Джейми чуть не обмочились от смеха[1]. Кухонный остров уставлен дорогим алкоголем, безалкогольными напитками и закусками, среди которых — любимые в самолёте вкусняшки Илая. Мой телефон подключен к беспроводной колонке Bose, которую одолжил мне Коул, и я транслирую один из плейлистов Адама. Я даже раздобыла диско-шар.

Повторный мальчишник Адама будет таким же, как и первый в Тахо, но лучше, потому что на этот раз Илай будет здесь.

При мысли о нём у меня ёкает сердце. Я осталась с Джейми в отеле прошлой ночью — отчасти потому, что мы больше никогда не устраиваем ночёвок, отчасти потому, что мысль о том, чтобы спать без Илая, казалась странной. Опасное чувство. Через сорок восемь часов нас обоих здесь не будет.

Реальность всего этого была слишком тяжела, чтобы думать о ней, поэтому я просто не думала.

Но я не могла полностью избавиться от тоски по нему, поэтому позволила ему пройти со мной в коттедж после ужина под предлогом помощи с вещами, раз уж мы переезжаем в отель сегодня вечером. Я собрала бумажные кольца, которые он сделал за последние несколько дней, и запихнула их в сумку как раз перед тем, как он вышел из спальни с моим чемоданом. Я позволила ему обнять меня за талию и сказала, что он может написать или позвонить мне, если проснётся в панике, в любое время. Он мягко сказал: «Это новое», — и я кивнула, думая о кольцах в сумке, его теле, прижатом ко мне, и припасах для мальчишника в багажнике. Думая о нашем списке и всей этой неделе, о том, как она ощущалась старой и новой, страшной и захватывающей, одновременно заимствованной и нашей.

Я позволила ему прижать меня к стойке и накрыть мой рот своим, пытаясь заглушить мысли о будущем. Он держал меня неподвижно, упёршись большим пальцем в мой подбородок, чтобы возвращаться ко мне снова и снова, растягивая время так тонко, что пока его рот был на моём, казалось, это длилось вечность. Но время вернулось к нам, когда он отстранился с разрушенным звуком и проворчал: «Нам нужно идти прямо сейчас, иначе мы уже не уйдём».

Когда мы вернулись в Большой Дом и Джейми увидела, насколько мы были растрёпаны, она рассмеялась.

— Вам придётся притворяться, если вы не хотите, чтобы Адам всё понял завтра.

Мы с Илаем переглянулись, и он иронично почесал челюсть.

— Ага. Думаю, мы справимся.

И когда сегодня утром Адам и Грейс приехали в Blue Yonder в тот же момент, когда мы с Джейми подъехали, именно это мы и сделали. Мы обменялись небрежными «привет» и «здравствуй», установили зрительный контакт достаточно долго, чтобы казаться нормальным, но не настолько, чтобы он защёлкнулся, как замок. Мы кружили друг вокруг друга, пока хаос дня разрывал нас на части, как прилив: прилив, когда мы показывали Адаму и Грейс, как преобразился Blue Yonder; отлив, когда я отходила, чтобы перепроверить адрес площадки с поставщиками для тёти Джулии, а Илай исчезал на сеанс терапии. Прилив снова, когда он спросил, не хочу ли я ещё вина на репетиционном ужине. Мы просто плыли по течению, как всегда.

Но под этим скрывалось знание того, что мы сделали на этой неделе, переплетение старого и нового, и поэтому весь день я видела трещины в его притворстве и чувствовала их в своём. Лёгкий сбой дыхания, когда наши плечи соприкасались, когда он наливал мне вино, то, как я ловила его взгляд на себе во время репетиции, когда никто не смотрел. Боль, которую я чувствовала весь день, желая быть с ним.

«Ещё немного», — думаю я, поправляя упрямую гирлянду.

Но сначала эта вечеринка. Я держала её в секрете от Адама и Илая, улизнув с ужина пораньше, чтобы всё устроить, и сказала Джейми, что напишу, когда закончу, чтобы она могла привести всех. Теперь, глубоко вздохнув, я отправляю сообщение: «Готово».

Я отступаю назад, окидывая всё взглядом с бешено бьющимся сердцем, а моя память перематывает к опустошённому выражению лица Илая в машине в прошлый четверг, когда он говорил о пропущенном мальчишнике и своём ужасном послужном списке шафера. К понедельнику ночью, когда он сказал мне, что уволился, и назвал ту вечеринку катализатором своего решения. Я знаю, как много это будет значить для него, и он будет знать, что я знаю. Я хочу сказать, что делаю всё это ради него, потому что он мой друг, и он такой, я такая.

Но в груди у меня постоянно давит какое-то тягучее чувство, когда он рядом, и когда его нет. Это не так просто, как дружба. Так не было никогда, и, возможно, он это увидит.

Грохот голосов сотрясает ступеньки, совпадая с внезапным громом в моём пульсе. Я ругаюсь под нос и вытираю вспотевшие ладони о подол моего платья цвета фуксии.

Я вздрагиваю, когда дверь распахивается, и натягиваю улыбку.

— Ура, мальчишник!

Все входят, ахая и охая, направляясь прямо к алкоголю. Я улыбаюсь друзьям жениха, подружкам невесты, Коулу, а затем Грейс, которая извиняется за слёзы, когда видит, что происходит. Блейк входит вместе с Джейми, которая чмокает меня в щёку и шепчет: «Он понятия не имеет. Ты его сразишь наповал». Она имеет в виду не Адама.

Он и Илай заходят последними. Они почти рядом — широкоплечие, с морщинками в уголках рта и глаз. Это мальчишки, с которыми я бегала по каждому дюйму этой территории, теперь выросшие, и ностальгия почти сбивает меня с ног.

Я считываю выражение лица Адама — сначала замешательство, затем узнавание, его глаза встречаются с моими, рот приоткрывается — затем смотрю на Илая.

Он смотрит на меня. Сначала его лицо совершенно пусто, но затем я вижу — как его глаза начинают блестеть, как дрожит его рука, когда он проводит по губам. Как взлетают его ресницы, когда он опускает взгляд, поворачивается к Адаму и притягивает его в объятия.

Все наливают шоты и поют под Mac Dre, пока я слышу, как Адам говорит:

— Всё хорошо, приятель. Я же не бросил тебя, когда ты разбил мою PlayStation? — Илай что-то бормочет, и Адам смеётся, похлопывая его по спине. — Перестань сваливать на Поп-Тарта, эта бедная собака мертва и не может защитить себя. — А затем тише, едва слышно над музыкой: — Хватит корить себя. Я люблю тебя, ты здесь. Это всё, что мне нужно.

И я думаю: «вот что такое любовь». То, на что я смотрю, что я чувствую, что происходит здесь, в эти выходные. То, чего я жажду каждой клеткой своего существа и чего так боюсь, потому что так часто это теряю.

Илай проводит рукой по лицу, поворачиваясь, чтобы закрыть дверь, пока он справляется с эмоциями. Они бушуют внутри меня. Я хочу, чтобы все ушли, чтобы я могла обнять его. Мы притворялись пять лет, но после двенадцати часов я уже сыта этим по горло.

Адам приближается с огромной улыбкой на лице, напоминая мне, почему наша скрытность и старые фальшивые правила необходимы. Он женится завтра, в день, который, как он сказал, должен быть идеальным после череды катастроф. День, который, как я хочу, чтобы был простой, безраздельной радостью для всех нас. Ему никогда не нужно знать, что мы с Илаем были… кем бы мы ни были сейчас.

Я вручаю ему ленту «BACH THAT ASS UP».

— Ура, мальчишник. Опять.

— Ты знала, что ему это было нужно, — говорит он, и в его глазах мелькает узнавание, от которого мои нервы пляшут. Но затем он моргает, и оно исчезает, когда он притягивает меня в крепкие объятия. — Тебя никто не заслуживает. Ты знаешь?

Я смеюсь сквозь комок в горле.

— Ага. Всё равно держи меня.

— Естественно. — Когда он отстраняется, нежный момент заканчивается; он переключился в режим вечеринки. — Хочешь шот?

— Пелигрино, да.

— Любительница. — Он сжимает моё плечо, проходя мимо. Притворщик. Он сделает один шот для проформы, а затем переключится на воду.

Я знаю, что Илай здесь, ещё до того, как поворачиваюсь, чтобы убедиться, но это всё равно застаёт меня врасплох — его фигура, как он выглядит великолепно, красноглазый и сбитый с толку.

— Ой. Привет, — гениально говорю я.

— Привет. — Он сглатывает один раз, затем второй. — Я не могу поверить, что ты это сделала.

Я прижимаю пальцы к основанию горла, чтобы не коснуться его, и его взгляд падает туда.

— Ты заслужил второй шанс.

Напряжение натягивается между нами, тугое и невыносимое. Я хочу утонуть в нём, разорвать его пополам своим ртом на его.

— Я не могу сказать то, что действительно хочу, — хрипло говорит Илай. — Так что сейчас я просто скажу «спасибо» и обниму тебя, потому что если я не прикоснусь к тебе хоть как-то, я просто сойду с ума.

Я выдыхаю с облегчением:

— Да, хорошо.

Он притягивает меня к себе. Одна рука обхватывает моё плечо, прижимая к нему, другая обвивается вокруг спины, его пальцы впиваются так сильно, что это боль-удовольствие. Он выдыхает мне в шею — не совсем вздох, почти стон.

— Так, эй, — шепчет мне в ухо чей-то голос. Я резко отстраняюсь и вижу Джейми с слишком широкой улыбкой на лице. — Ситуация «таз к тазу» может длиться всего несколько секунд, если ты хочешь провернуть это. Я просто говорю.

Мои щёки заливаются краской.

— Да, точно.

Илай кашляет, его уши краснеют.

— Я собираюсь…

— Я пойду… — говорю я, делая шаг в сторону. Но я делаю шаг в ту же сторону, что и Илай, и мы сталкиваемся. Он выдыхает, сжимая мои руки, и сдерживает маленькую разочарованную улыбку.

— Я иду на кухню, — говорит он. — Подальше от тебя.

— Правильно. Я иду… куда-то ещё. — Его пальцы скользят вниз по моим бицепсам, и я бросаю на него предупреждающий взгляд, отступая. — Ещё дальше от тебя.

Даже если всё, чего я хочу, — быть ближе.

Какое-то время это работает. Я теряюсь в шуме разговоров, бьющей музыке, гуле возбуждения.

Но затем ладонь вдавливается в мою поясницу, когда я болтаю с парой подружек невесты. Рывок за кончик моего хвоста, пока я поправляю упрямую гирлянду. Пальцы сжимаются на моём бедре посреди импровизированного танцевального перерыва, большой палец проводит вверх и вниз по моей тазовой кости, а затем тело прижимается ко мне на полсекунды, прежде чем снова становится прохладный воздух.

Илай кружит вокруг меня.

Я бросаю на него взгляд, и он ухмыляется, его взгляд тяжёлый. Я чувствую его так, будто его руки уже везде на мне.

Это заставляет меня хотеть играть в ответ.

Поэтому позже, когда я вижу его сидящим за кухонным столом с Адамом и Грейс, рядом с ним пустое место, я извиняюсь перед Джейми и Блейк.

— Ты просто катастрофа, — смеётся Джейми, когда я прохожу мимо.

Я и есть, и сейчас мне всё равно. Это открытие так же поразительно, как и освободительно.

Илай сидит ко мне спиной, поэтому он не видит, как я приближаюсь. Моя ладонь покалывает ещё до того, как я кладу её на его плечо, мой большой палец скользит по его затылку. Он поднимает глаза, когда Адам и Грейс тоже смотрят. Свет приглушён, но я всё равно вижу, как расширяются его зрачки.

— О чём говорим? — спрашиваю я, скользя на место рядом с ним. Наши колени сталкиваются, и я оставляю своё там, сдерживая улыбку, когда Илай небрежно меняет позу, раздвигая ноги шире. Теперь мы соприкасаемся до самых бёдер.

— О проклятии, — говорит Адам, жуя соломинку.

Илай вытягивает руку вдоль спинки моего стула; его предплечье касается моей кожи над низким вырезом платья.

— Я спрашивал, не сидит ли проклятие в этой комнате с нами прямо сейчас.

— Вы оба, прекратите, — отвечает Грейс, рассеянно положив руку на живот. Я улыбаюсь; вчера Адам отправил в общий чат сообщение капсом «МАЛЕНЬКАЯ С-К УЖЕ КРАСАВИЦА» вместе с фото УЗИ, а затем написал: «ЭТА ФАСОЛИНКА БУДЕТ МОИМ РЕБЁНКОМ».

Грейс бросает на меня понимающий взгляд.

— Мы говорили о том, что больше не будем говорить о проклятии, потому что проклятие закончилось.

— А я как раз собирался сказать: приготовьтесь, на завтра обещают дождь, — парирует Адам. Под столом Илай медленно раскачивает ногой, снова и снова касаясь моего бедра. Ощущение его серых брюк, трущихся о мою голую кожу, невыносимо. — Слава богу, у нас есть шатёр.

— Сорок процентов — это почти ничего, по словам моей кузины, — говорит Грейс, затем поясняет нам с Илаем: — Она метеоролог.

— Это щедро, — бормочет Адам.

— Просто представь себя на террасе, которую Илай построил своими голыми руками для церемонии. — Я похлопываю его по бедру, даря ему улыбку, а затем провожу пальцами по шву его брюк на одну волнующую секунду.

Илай выпрямляется, кашлянув, и опускает руку между нами. Под столом, где ни Адам, ни Грейс не видят, его ладонь скользит вверх по моей ноге, и его большой палец очерчивает дугу моего бедра.

— Твой первый танец под звёздами, — добавляет он, вдавливая свой отпечаток в мою кожу. — Потому что небо, конечно, ясное.

Я мычу, сердце бешено колотится.

— Конечно. Потому что погода идеальная.

— И всё остальное идеально, потому что твои лучшие люди отлично справились. — Глаза Илая останавливаются на мне под видом ожидания моего ответа, его лицо нейтрально, даже когда его рука ложится на моё колено, очерчивая его.

Мурашки взрываются на моей коже.

— И как же нам это удалось?

Он снижает давление пальцев, пока оно почти не исчезает. Это сосредоточенное, лёгкое внимание каким-то образом ещё хуже.

— Не проклятие.

— Определённо не проклятие, — говорю я. Адам вздыхает, одновременно раздражённый и забавный, но я игнорирую его, приподнимая бровь в сторону Илая.

Он наклоняет голову, его взгляд скользит по моему лицу.

— Хм.

— Хм, — соглашаюсь я.

— Может быть, это…

Я щёлкаю пальцами.

— Я знаю. Командная работа.

Это слово становится таким же условно-рефлекторным, как список, и осознание того, что мы сделали здесь вместе, проникает в его глаза — тяжёлое и горячее.

Его челюсть сжимается, как и его пальцы вокруг моего колена.

— Именно.

— Да, да, понял. К чёрту проклятие, всё будет отлично, — говорит Адам. Он целует Грейс в лоб, затем в губы, убирая волосы с её плеч, прежде чем снова взглянуть на меня. — И серьёзно, Джордж, спасибо за сегодняшний вечер. То есть, Тахо было весело, но этот второй раз — особенный.

Они с Илаем обмениваются любящими улыбками, прежде чем Илай смотрит на меня. Краем глаза я замечаю, что Грейс снова завладела вниманием Адама, но меня пугает то, насколько обнажённым выглядит выражение лица Илая, прямо у всех на виду. Я смотрю, как его рот изгибается вокруг тихого:

— Это так.

Я скромно пожимаю плечами, но каждый нерв в моём теле тянется к нему.

Он хочет сказать больше, я вижу, и когда кто-то делает музыку громче, он хватается за возможность. Он наклоняется ближе, опуская подбородок, чтобы его рот оказался прямо у моего уха. Щетина обжигает мою щёку.

— Я постучу в твою дверь позже, — шепчет он. — Пожалуйста, открой.

Я не колеблюсь. Наше время уходит слишком быстро.

— Открою.

Стук в дверь моего номера в два часа ночи — тихий, сдержанный. А я не умею ждать, поэтому бросаюсь открывать. Каждая секунда, которую Илай не в моей комнате, — это секунда, которую я ненавижу.

Я хочу, чтобы он ворвался и схватил меня жадными руками, но всё происходит не так. Вместо этого он медленно переступает порог, а я отступаю, пропуская его. Он смотрит на меня — кажется, вечность, но на самом деле всего секунды. Время растягивается, превращая этот миг в нечто прекрасное, чтобы я могла впитать всё: тепло его глаз, то, как его волосы спадают на лоб, как его ладонь проводит по груди, твёрдое движение его кадыка, когда он сглатывает.

Его голос тих в тишине комнаты.

— Ну и вечеринку ты закатила, Персик.

За последние дни мы вытащили из памяти так много кусочков нашей истории: то, чем мы делились, секс, сам Blue Yonder. Но это старое прозвище и то, как он его произносит — нежно, с той самой интонацией, — окончательно возвращает меня в то пространство, которое я покинула пять лет назад.

Я люблю его, и мне хочется кричать, потому что я ничего не могу с этим сделать.

— А, та старая вещь? — выдыхаю я, отступая назад.

Он делает шаг вперёд, не сводя с меня глаз.

— Не скромничай. Я знаю, эти гирлянды были настоящей головной болью.

— К концу вечера половина из них упала, — фыркаю я, когда его рука обхватывает моё запястье.

— Неблагодарные маленькие засранцы, — бормочет он с понимающей усмешкой, притягивая меня ближе.

Мои глаза закрываются, когда наши груди соприкасаются.

— Полностью саботировали мою задумку.

— Я слышал, гирлянды такие, — говорит он, обхватывая ладонью мою щёку, а другой рукой — бедро. — У них очень своенравный характер, так что это не твоя вина.

Я тихо всхлипываю, когда он наконец касается губами моей кожи — просто челюсти, широко открытым ртом, голодно.

— Надо было их снять.

Теперь его рот у уголка моих губ.

— Это было бы позором, учитывая, как ты и твои пятьдесят семь гирлянд разобрали меня сегодня вечером.

— Пятьдесят семь? — Я поворачиваю голову на микрон, и он позволяет нашим губам коснуться, прежде чем отстраниться. После часов, когда нам приходилось держать друг друга на расстоянии вытянутой руки, Илай не готов позволить мне обладать им.

— Я считал. Ты была через всю комнату с Адамом, засмеялась, и я… — Его голос срывается. — Я не мог дальше притворяться. Пришлось отвернуться к стене и считать гирлянды.

— Боже, казалось, их было четыре тысячи, — выдыхаю я, когда он целует меня в ямку под ухом.

Я чувствую его улыбку на своей коже, как она исчезает вместе с его следующими хриплыми словами.

— Ты сделала это ради меня.

Всё моё тело пульсирует от желания, сердце — от всего.

— Да.

— Почему?

О боже. Даже урезанная версия полностью разоблачает меня, но мой рот будто отключён от мозга. Слова начинают литься потоком.

— Потому что ты мне дорог. — Это такая слабая версия того, что я чувствую на самом деле, достаточная лишь чтобы сбросить малейшее давление с груди. — Потому что я хотела, чтобы у тебя был второй шанс, чтобы ты перестал так отчаянно пытаться доказать себе. Потому что ты достаточно хорош, даже когда ошибаешься.

Потому что где-то во мне живёт желание простить тебя за то, что ты ошибся.

— Я не знаю, заслуживаю ли я этого. Я столько всего пропустил. — Его руки сжимаются вокруг меня; даже лист бумаги не поместился бы между нами. — Это всё, о чём я думал, — так долго.

— Но ты здесь сейчас. Этого достаточно. — Более чем достаточно; это всё, чего я когда-либо хотела. — Тебе не нужно было ничего доказывать, Илай. Тебе просто нужно было прийти.

Это случайное соскальзывание в прошлое, и он сразу это узнаёт. Он отстраняется, берёт моё лицо в ладони, его глаза широки и вопросительны.

— Джорджия.

Моё имя — это вопрос из одного слова, принявший форму того разговора, который он хочет, а я не могу дать.

Я качаю головой, шепча:

— У нас так мало времени. — Моё сердце повсюду: в горле, уползает от него, в его руках. — Пожалуйста.

Его глаза закрываются от разочарования, пробегающего по его красивому лицу.

— Почему?

— Потому что мы так договорились на этой неделе. — Потому что, если мы заговорим сейчас, всё закончится.

Он вздыхает, затем притягивает меня крепче. Я оказываюсь в его руках — тесно, тепло, правильно. Мы остаёмся так минуту, две, покачиваясь, его разочарование и мой страх исчезают, уступая место чувству, похожему на покой.

Но я знаю, что если продолжу держаться, то захочу этого слишком сильно и слишком надолго.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы наши щёки соприкоснулись. Затем наши носы. Наши губы.

— Поцелуй меня, — шепчу я. — Я хочу тебя.

Илай издаёт тихий звук. Мы замираем на восхитительный момент, а затем настроение меняется на то, чего я ждала с самого начала — нетерпеливое и нуждающееся.

Он накрывает мой рот жадным поцелуем, будто проверяя, что я здесь, что это по-настоящему, что мы в одной комнате. Как только он убеждается, его зубы скользят по моей нижней губе, прося впустить его. Я делаю это, вдыхая его стон, когда наши языки встречаются, и издавая голодный звук, когда его рука запутывается в моих волосах, сжимаясь на затылке, чтобы удержать меня на месте. Я в плену его губ — поцелуй глубокий, медленный, и кажется, проходит всего несколько секунд, прежде чем я чувствую, как он возбуждается.

— Скажи, что тебе нужно, — шепчет он, когда я уже стащила с него футболку, а моё платье собралось у талии. Требование, то, как сильно он этого хочет, раскрывает меня. Я не могу сказать всё, но могу выпустить немного. Я хочу разобрать его на части, как те дурацкие гирлянды, но полностью. Если нам придётся попрощаться с этим скоро, я хочу, чтобы он был поглощён мной.

— В твоём списке был пункт, который мы не проверили. Мы не в коттедже, но достаточно близко, — говорю я. — Не хочу упускать возможность.

— Что… — Он вдыхает, когда я опускаюсь на колени. Между нами разворачивается воспоминание, его шёпот из прошлого: «хотел поставить тебя на колени в твоей гостиной». — Чёрт, Джорджия.

В его голосе слышен острый край изумления, будто он не может поверить, что это то, что мне нужно, и он не моргает и не дышит, когда я расстёгиваю его брюки и стягиваю их вместе с боксерами.

Когда я упираюсь руками в его бёдра, он приходит в себя, его выражение становится суровым. Он берёт себя в руку прежде, чем я успеваю, другой рукой обхватывая мой затылок. На мгновение он держит меня так, смотрит вниз с таким обожанием, его пальцы беспокойно двигаются в моих волосах, его рука двигается вверх и вниз по его длине.

— Сделай это грязно, — бормочет он наконец, и я слышу, что он на самом деле говорит: «сделай это по-настоящему». Эти две вещи не могут существовать друг без друга сейчас, и я наклоняюсь с облегчённым вздохом, заменяя его руку своей.

От прикосновения моего рта он выдыхает моё имя, говорит, как это чертовски хорошо, пока я дразню и лижу, пока он не становится достаточно влажным, чтобы я могла взять его полностью. Его бёдра напрягаются, пальцы обхватывают мою челюсть, когда он подаётся мне в рот. Это тихие стоны и разворачивающаяся похвала — «вот так, боже, посмотри на себя» — пока он вытирает слёзы, выступившие под моими глазами от усилия, его большие пальцы нежно скользят по моей коже. Он позволяет своему телу взять верх, но всего на минуту, кулак сжимается в моих волосах. Я чувствую, как близко он на своём языке, чувствую это на вкус.

— Хватит, — выдыхает он, отрывая меня от колен.

Прежде чем я успеваю вздохнуть, он накрывает мой рот своим, толкая меня назад, и я падаю на кровать. Но он здесь, чтобы поймать меня, нависая надо мной, пока мы раздеваем друг друга. Его рот голодный и влажный на моей груди, его пальцы идеальны и кружат между моих ног. Я чувствую, что тону под ним, и я хочу этого — полного, блаженного уничтожения.

— От этого ты стала мокрой, — бормочет он, прежде чем поймать мой сосок зубами.

— Ммм, — вздыхаю я.

— Тебе нравится видеть меня таким, — продолжает он, успокаивая укус скользящим языком. — Как сильно я в тебе нуждаюсь.

— Да, — стону я, когда он скользит одним пальцем в меня, затем двумя.

— Я не уверен, что смогу когда-нибудь показать тебе, насколько сильно. — Он звучит так расстроенно, что я смеюсь, и он ухмыляется. — Мне хотя бы попробовать?

Он не ждёт ответа, вместо этого посасывая склон моей груди, раз, два, снова, создавая цепочку следов, которые будут скрыты под платьем завтра. Мысль об этом разрывает меня на части.

— Прости, но у тебя есть работа, и это я.

Он смеётся, хватая свои брюки, затем замирает.

— Блин. Я так торопился, что забыл взять презерватив. У тебя есть?

— Нет, — стону я. Если он сдвинется хоть на дюйм, я, возможно, умру на месте.

Его вздох отражает мои мысли.

— Я могу сходить…

— Подожди, стой. — Я притягиваю его обратно на себя. Его бёдра падают в ложбину моих, помещая его туда, где он мне нужен. — У меня внутриматочная спираль.

— Джорджия, — выдыхает он. — Подожди.

Я не знаю, говорим ли мы это одинаково, но через секунду он подаётся вперёд, скользя внутрь едва заметно. Я стону, проводя ладонями по его спине.

— Я проверялась осенью, всё отрицательно. С тех пор у меня никого не было.

— У меня то же самое, но дольше.

Что-то в этих сроках задевает меня, но затем он говорит:

— Так можно? — сладким, хриплым голосом. Когда я киваю, он врывается вперёд, только наполовину. Ощущение его внутри нереально. Прошло так много времени с тех пор, как я была с ним вот так, и это именно то, что мне нужно: секс, только так, как он умеет его давать. Обнажённый и нуждающийся, грязный и идеальный. Я могу просить большего, и он даст мне это.

Как сейчас, когда он скользит полностью внутрь, и я шепчу:

— Глубже. — Он даёт мне то, что я хочу, с приоткрытыми губами, изумлённым звуком, когда его бёдра раздвигают мои шире, заходя так глубоко, как только можно. Он ловит мой рот своим, и наши глаза встречаются, прежде чем его закрываются, подавленные ощущениями.

А затем он начинает двигаться, и я чувствую это — как я впускаю его в своё тело и в своё сердце.

Пока что.

— Сделай это грязно, — шепчу я ему в ухо, и он смеётся, поднимаясь на колени, чтобы видеть, как моё тело принимает его.

Он не нежен, но он нежен, и его глаза остаются на моих, пока он проводит большим пальцем между нами, поглаживая меня, входя в меня снова и снова.

Его глаза вспыхивают, когда мои стоны становятся прерывистыми.

— Ты такая хорошая для меня, — бормочет он. — Боже, я люблю тебя такой, посмотри на себя. Ты доведёшь меня до оргазма.

Мой разум затуманен приближающимся оргазмом, но не настолько, чтобы я не ухватилась за его я люблю тебя, за которым следует такой — и это тает, как пар. Он имеет в виду в этот момент — мои нуждающиеся звуки, моё тело, дарящее ему удовольствие, — но это всё равно затягивает меня туго.

Я вонзаю ногти в его спину, и он падает на меня, прижимаясь так близко, что его цепочка падает мне на горло, горячая от его кожи. Я вижу по тому, как его дыхание сбивается, по выдохам, которые он вжимает в мою шею, что ему это тоже нужно.

Когда он отстраняется, я смотрю, как он разваливается на части — его лицо обнажённое, искажённое потребностью. Он целует меня, но это больше звук, чем ощущение. Болезненный стон, вплавленный в мой рот, хриплый вздох вместе с его языком, скользящим по моему, и наконец — просто его губы, касающиеся моих.

— Медленнее, — умоляю я. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Всё в порядке, — шепчет он. Он не замедляется. Каким-то образом он знает, что мне нужно: упасть вместе с ним полностью, потому что я не могу никак иначе. — Когда это закончится, мы просто начнём сначала.

И я шепчу в ответ да, даже зная, что это неправда. Я вдыхаю это, когда меня накрывает оргазм, а затем выдыхаю — и отпускаю.

Конечно, Адам был драматичен, когда сказал, что всё полетело к чертям, но на самом деле не намного.

Все мы, стоящие в холле Большого Дома, пока люди носятся вокруг нас, как вода вокруг речных камней. Я зажимаю пальцами разорванный шов на платье. Джейми в своём платье подружки — жёлтом, воздушном, — но без макияжа, её копна кудрей стянута на затылок полоской-ободком с кошачьими ушами. Мама Адама, Лори, которая встретила нас на парковке с успокаивающим: «Не паникуйте», — с головой, утыканной бигуди без нагрева. А Грейс, которая спустилась в холл отеля с зелёным лицом, выглядит потрясающе с уложенными волосами и макияжем, но на ней бледно-розовый атласный пижамный комплект и рубашка Адама, ноги засунуты в старые шлёпанцы Adidas. Сверху — вечеринка, снизу — нарастающая паника.

И только Илай безупречен в своём костюме. Он выглядит спокойным и решительным, стоя рядом с Адамом, и от этого я чувствую себя ещё более растрёпанной.

Я больше не хочу молчать.

У меня ёкает живот. Но говорить-то что?

— Вот что у нас есть, — говорит Лори, обнимая меня за талию. — Прошлой ночью ветер сломал ветку Большого Папы, и она рухнула на террасу. Повреждения затронули только угол, так что она всё ещё пригодна для использования. Люди уже работают над тем, чтобы перенести стулья и передвинуть проход.

— Ну, это не так уж плохо, — говорит Адам, бросая надеющийся взгляд на Грейс, которая снова зеленеет.

— Я ещё не закончила.

Адам вздыхает.

— Точно.

Она продолжает: надвигается ещё один шторм, который может ударить во время церемонии, но Коул уже поехал купить как можно больше зонтов для гостей. Электричество то включается, то выключается всё утро, а фургон пекарни не заводится, и они лихорадочно ищут другую машину, чтобы доставить торт.

— И ещё была путаница с флористом — они поехали в Meadowcrest вместо нас. Они уже здесь, но мы, наверное, потеряли около двух часов времени на подготовку.

Моё сердце падает. Чёрт. Это была задача, которую я взяла на себя, несмотря на предложения тёти Джулии разделить список.

— Я… нет, я перепроверяла адрес со всеми поставщиками вчера.

Но даже когда я говорю это, я вспоминаю, как отвлеклась, когда Джейми заглянула в офис, чтобы сказать, что они с Блейк вернулись из похода за продуктами для вечеринки, и мне пришлось искать ключи от коттеджа, чтобы они могли оставить сумки. А потом снова, когда Илай вернулся с сеанса терапии и всё время проходил мимо открытой двери, его взгляд встречался с моим.

Видя мой убитый вид, Лори крепче сжимает меня.

— Эй, не волнуйся, дорогая. Возможно, это был просто сбой связи.

Никакого сбоя не было. Это полностью моя вина.

Адам проводит рукой по губам. Я не могу прочитать выражение его лица — злится он, разочарован или просто оцепенел. Любой из вариантов заставляет мою голову пульсировать.

— Они успеют всё сделать вовремя?

— Да.

Внимание всех обращается к Илаю.

— Всё будет хорошо, — говорит он, его глаза устремлены на меня. В его голосе успокоение, подкреплённое сталью. — У нас есть пять часов и дюжина рук. Мы легко наверстаем пару часов.

Адам смотрит на него секунду, затем приподнимает бровь, переводя взгляд на меня.

— Ладно.

Его тон ровный, но я знаю Адама шестнадцать лет и чувствую под этими двумя словами какую-то эмоцию. Я чувствую себя обнажённой, раздетой догола словами Илая час назад, тем, как я всё ещё чувствую призрачное прикосновение его рук по всему моему телу. И Илай тоже обнажён — беззащитен. Это не просто друг пытается успокоить друга; в тембре его голоса тяжесть другой заботы.

Прощай, наша скрытность. К счастью, Адам, кажется, слишком занят всем остальным, чтобы полностью осознать этот тон, но тревога пронзает меня.

Молча я визуализирую запасной выход.

— Мы с Блейк можем пойти посмотреть, не нужна ли помощь флористу, — плавно вступает Джейми, цепляясь мизинцем за мой. — Мы с радостью поработаем.

— Абсолютно, — соглашается Блейк. — Мы счастливы помочь.

— Мне действительно нужно исправить мою…

Джулия врывается в холл, взволнованная.

— Ваша поверенный только что позвонила. У неё сильное пищевое отравление, она не сможет приехать.

Адам моргает.

— Ты имеешь в виду человека, который должен был нас поженить? — Он разворачивается и начинает расхаживать в сторону от нас. — Да, конечно.

— Ладно, это плохо, — шепчет Грейс.

Джулия поднимает руки.

— Не паникуйте.

— Я не слушаю это, тётя Джулс, — кричит Адам, задрав подбородок к потолку. — Я же говорил вам, что проклятие настоящее, и это… — Он резко выдыхает. — Ладно. Нам нужно проверить все наши основные вещи: убедиться, что свадебное платье Грейс не разорвано в клочья, проверить кейтеринг, позвонить группе и подтвердить, что их не проглотила какая-нибудь воронка. — Его внимание резко переключается на меня. — У тебя есть наши обручальные кольца? Их не украл какой-нибудь тип, похожий на Голлума?

— Это говорит тринадцатилетний Адам, который верит, что «Властелин колец» реален? — Он бросает на меня равнодушный взгляд, и я поднимаю руки. — Шучу. Да, они у меня…

Слова застревают у меня в горле. Я представляю свою свадебную сумку, стоящую на столе в моём номере. Ту, которую я должна была взять, когда мы выбегали, но отвлеклась в панике. В ней моя косметичка, разные туалетные принадлежности на случай чрезвычайной ситуации, пара шлёпанцев на случай, когда мои ноги взбунтуются против этих пятидюймовых каблуков.

И обручальные кольца Адама и Грейс. И моя речь подружки невесты.

О, чёрт. О чёрт.

Адам делает шаг вперёд.

— Мне не нравится это выражение лица, Джорджия, что это за выражение лица?

— Никакого выражения! Они у меня. — Это не ложь; они у меня. Просто не здесь.

— Отлично, ну, если так…

Кэл входит, прерывая саркастическую реплику Адама.

— Только что звонила пекарня и сказала, что будет быстрее, если кто-нибудь приедет и заберёт торт. Один из сотрудников поедет с вами, чтобы убедиться, что он не развалится в машине.

— Пожалуйста. На языке проклятия это значит, что торт развалится на хрен, — стонет Адам.

В его глазах это ещё одна проблема, но в моих — способ убить трёх зайцев одним выстрелом: я могу сгонять в отель за сумкой, искупить свою вину за провал с поставщиком, взяв эту задачу на себя, и убраться подальше от Илая. Боже знает, что он скажет, если застанет меня наедине хотя бы на пару минут.

Лазейка найдена. Я уже пятилась к дверям холла, крича:

— Я займусь этим. Я вернусь быстрее, чем вы успеете заметить, что меня нет.

Сумка стоит на столе, как я её и оставила, внутри — кольца Адама и Грейс. Выдох облегчения, который мое горло отказывалось выпускать всю дорогу на двух колёсах, наконец вырывается.

Я оглядываюсь, ожидая, что комната будет выглядеть так, будто в неё ворвался ураган. Я сама чувствую себя такой после оборванного признания Илая, поэтому всё остальное тоже должно выглядеть так.

Но здесь тихо и спокойно, хранятся следы нашего утра — бритва и полотенце всё ещё на стойке рядом с полотенцем, которое он постелил, чтобы усадить меня, сбитая постель, его одеколон на тумбочке. Я чувствую запах его пряностей. Чувствую его дыхание на своей шее, когда он признавался, что думал обо мне, один в офисе, пока я была одна в квартире. Это картинка в моём сознании: Илай на работе, я дома. Оба думаем друг о друге.

Боже, какая абсолютная, сокрушительная трата этого времени.

Даже фантомная боль тех лет так сильно ранит, что я вынуждена отстраниться. Я никогда не хочу снова чувствовать концентрированную версию той боли, но Илай, казалось, был полон решимости заставить нас вспомнить. Заставить нас говорить об этом, хотя какой в этом смысл?

«Я провёл всю эту неделю — к чёрту, много лет — не говоря о том, о чём жалею. Я больше не хочу молчать. Я…»

Есть целый список признаний, которые могли бы последовать за этим, потому что если бы я хотела того разговора, они были бы в моём списке: «Я хочу поговорить о Нью-Йорке. О той ночи, когда ты сказала, что уходишь. Почему мы не боролись друг за друга. О свадьбе Ника и Мириам. О моей работе. Об этой неделе. О том, что мы делаем. Что мы делаем?»

Внезапно я перестаю что-либо понимать. Когда мы заключали наше соглашение, я оправдывала это. Я была ошеломлена им и думала, что уступить этому желанию насытит меня так, как я могу контролировать. Но моя потребность всегда была слишком большой, слишком жадной, слишком способной создавать хаос. Теперь я вижу, что соглашение было построено на хлипких лесах, оправдании для того, чтобы пожить в фантазии. Чтобы быть, по нашим собственным словам, немного глупыми. Что бы случилось, если бы Адам не прервал нас раньше? Была бы я разрушена прямо посреди самого важного дня в жизни наших лучших друзей? Был бы Илай?

Можно с уверенностью сказать, что соглашение мертво, и всё, что у меня осталось, — это список причин, почему я не могу иметь его за пределами этой недели. Мы уедем из Blue Yonder, и чары, которые мы сплели, будут разрушены, и хотя моё сердце не хочет этого, мой рациональный мозг знает, что это к лучшему. В реальности мы не двадцатилетние, которые любили друг друга, но ещё не сказали этого. Мы двадцативосьмилетние, которые говорили это сотни раз и всё равно разбили друг другу сердца.

Возможно, он уедет в Лос-Анджелес и отпустит эту решимость. Как только мы окажемся вдали друг от друга, возможно, всё не будет казаться таким всепоглощающим. Я всё ещё буду любить его, но моё сердце не будет таким беззащитным, как сейчас.

Нам просто нужно пережить этот день и завтрашнее утро, и тогда мы сможем забыть о соглашениях, списках и разбирательствах.

Мой телефон тренькает, заставляя меня вздрогнуть.

— Соберись, Джорджия, — бормочу я, доставая телефон из сумки.

Я думаю, это Адам с заслуженным сообщением с вопросом, где я, чёрт возьми, но на экране совсем не то сообщение. Это от Илая.

Я нуждаюсь в нем. Я не могу. Я смотрю на это несколько секунд, которых не могу себе позволить.

Никаких больше отвлечений. Никаких катастроф. Никакого хаоса.

«Всё хорошо! — пишу я. — Скоро буду».

А затем я засовываю телефон в сумку, игнорируя боль в груди. Когда дверь за мной закрывается, это происходит почти беззвучно — щелчок, отделяющий меня от всех воспоминаний и желаний, оставленных в той комнате.

В пекарне «Icing on the Cake» меня встречает подарок от вселенной: на месте Тай другой пекарь, так что мне не придётся смотреть ей в глаза и вспоминать историю, которую мы с Илаем сочинили. Я задерживаю дыхание, пока коробку загружают в минивэн, который я одолжила у одной из кузин Адама, и выдыхаю только тогда, когда они заталкивают её на заднее сиденье без происшествий. Старшеклассница, которая едет со мной, пристраивается рядом с ней, и мы готовы ехать.

Всё кажется слишком лёгким, учитывая всё, что случилось, но я решаю не задавать вопросов.

«Ты в порядке??? — пишет Адам, когда я закрываю дверь. — Тебя долго нет. Ничего не случилось, да?»

«НЕТ», — пишу я дрожащими пальцами, оббегая машину, чтобы сесть за руль. Мои каблуки скользят по мокрому асфальту — пока я была внутри, прошёл быстрый дождь.

Телефон снова жужжит в моей руке.

«Обнадёживающе», — отвечает Адам.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — бормочу я, поворачивая ключ зажигания и бросая взгляд на часы на приборной панели, которые показывают очень тревожное время.

Всю дорогу обратно в Blue Yonder я прокручиваю в голове мантру: «всё хорошо, всё хорошо, торт в порядке, я в порядке, всё хорошо и будет хорошо». Я представляю, как скольжу по проходу, улыбаясь Адаму и Грейс, когда они женятся под чудесным голубым небом, танцую под группу Ислы со звёздами, виднеющимися сквозь верх шатра, наслаждаясь кусочком этого торта. Идеальный вечер, и никаких мыслей о том, от чего болит сердце.

Я почти успокаиваюсь, когда мы въезжаем на парковку. Я перекидываю сумку через плечо и помогаю достать коробку из фургона. Продолжаю свою мантру в ритме осторожных, отрывистых шагов по пути к крыльцу Большого Дома, балансируя с тортом. Люди расступаются перед нами, открывая вид на внутренний двор, который внезапно выглядит очень по-свадебному — терраса готова к церемонии, последние штрихи наносятся на столы внутри шатра. Грейс и Адам хотели деревенский, калейдоскопичный стиль, и он повсюду — в цветах, в скатертях, в радуге платьев подружек, в зелени земли.

Всё хорошо. Всё идеально.

Но затем я замечаю Илая в конце дорожки с Адамом, и моё сердце спотыкается. Он кивает, но рассеянно оглядывается, его глаза блуждают…

И находят мои. Я чувствую его дыхание на своей шее, жар его тела, слышу те слова: «Я провёл всю эту неделю — к чёрту, много лет — не говоря о том, о чём жалею. Я больше не хочу молчать. Я…»

«ОСТАНОВИСЬ», — беззвучно кричу я. Я слышу все слова, которые он не сказал, разворачивающиеся за этим, а я только что выкинула их из головы.

Коробка качается, и работница пекарни ахает.

— Прости, — выдыхаю я в ответ, моё сердце колотится. — Всё в порядке. Всё нормально.

Но глаза Адама и Илая одновременно расширяются, и затем они уже шагают по дорожке, их широкие плечи сталкиваются в спешке, чтобы добраться до меня.

— Я справлюсь, — кричу я. — Просто скажите, куда поста…

Илай уже близко, поэтому я вижу тот самый момент, когда до него доходит — за секунду до того, как доходит до меня, что подошва моей туфли скользит по мокрому асфальту. Что мои ноги выскальзывают прямо из-под меня.

И что я — и, что важнее, торт — падаю.

Илай хватает меня за руку как раз в тот момент, когда я падаю на землю. Торт наклоняется, и мой желудок проваливается вместе с ним — резко, с тошнотворным чувством обречённости.

Но Адам подхватывает коробку, не давая ей упасть. Он закрывает глаза, выдыхая дрожащее:

— Свят…

— Торт цел? — вскрикиваю я.

— А ты как? — парирует Илай, его пальцы впиваются в мой бицепс.

— Да. — Я вскакиваю на ноги, глаза горят, мои проклятые каблуки снова скользят. — Но торт…

— Всё в порядке, — говорит Адам, заглядывая в коробку. — Ну, по большей части. Одна сторона немного помялась.

Из меня вырывается раненый звук, и я тянусь, чтобы посмотреть, но он отворачивает коробку.

— Всё в порядке, Джордж, серьёзно, мне плевать на неидеальную глазурь.

— А мне не всё равно. — В основном потому, что это моя вина.

— Ты в порядке? — спрашивает Адам, игнорируя меня. — Ты здорово шлёпнулась.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить ущерб.

— Да, я в… — порядке. Ну, по крайней мере, моё платье — нет. На нём длинная грязная полоса от бедра до подола, к ткани прилипла трава. Я выгляжу так, будто валялась в винограднике.

Жжение в глазах превращается в разочарованную волну, и я яростно моргаю, держа подбородок опущенным к груди, чтобы скрыть надвигающийся срыв.

— Я пойду в туалет и приведу себя в порядок, — выдавливаю я.

Взгляд Илая — тяжесть между моими лопатками — провожает меня до самого входа в Большой Дом.

Как только я оказываюсь внутри, я проскальзываю в ванную, прислоняясь к двери, как только закрываю её. Внезапная тишина заставляет мои уши звенеть, по телу пробегает мелкая дрожь.

Хватит катастроф.

Я пытаюсь дышать, используя ту же технику, что и Илай во время панических атак, пока ставлю сумку на стойку. Я достаю застёгнутый на молнию кармашек с булавками, которые я ищу, а там — жестяная коробка с мятными леденцами, несколько тампонов и блокнот с моей речью подружки невесты.

Только его там нет.

— Что? — шепчу я, роняя кармашек и лихорадочно роясь в сумке.

Я вытаскиваю каждую вещь, пока не становится невозможно отрицать: красивого блокнота, который я купила, чтобы сохранить память об этой ночи — последней, когда мы все вместе в обозримом будущем, — нигде нет. Речи, над которой я работала неделями, чтобы создать идеальное отражение моей дружбы с Адамом и отпраздновать его переход в новый этап жизни с Грейс, больше нет.

Странно, что меня охватывает чувство, похожее на горе, но это оно — какая-то потеря, из-за которой у меня больше не будет нужных слов, чтобы объяснить, что значила для меня эта эпоха, прежде чем она уйдёт. Я никогда не умела по-настоящему прощаться с тем, что сформировало меня: ни с мамой, ни с первой большой дружбой, ни с отношениями с Илаем, ни с этой неделей — из-за нашего внезапно нарушенного соглашения. Ни с жизнью под одной крышей и ежедневной близостью с Джейми, ни с неизбежным изменением в моей дружбе с Адамом — первым лучшим другом, который остался. Ничто из того, что я ценила больше всего, не было упаковано в красивую коробку, прежде чем быть отданным. Всё было беспорядочным. Это заставляло меня желать, нуждаться, жаждать.

И это превращает меня в ту, кто я есть сейчас — девушка в разорванном платье, плачущая одна в туалете.

Я не слышу, как открывается дверь. Едва слышу шаги — они останавливаются прямо за моей спиной. Но моё тело узнаёт человека, которого я love больше всех, поэтому, когда меня притягивают к твёрдой груди, я знаю — это Илай.

— Вдохни, — шепчет он мне в волосы.

Я хочу свернуться в нём калачиком и никогда не выходить. Вместо этого я сжимаю пальцы на его рёбрах, отталкивая.

— Я не могу сделать это с тобой.

— Почему? — Его руки всё ещё обнимают меня, его ладонь — постоянное давление между моими лопатками.

— Потому что ты собираешься… — Заговорить об этом. Я в ловушке здесь, с тобой, и ты можешь сказать всё, что угодно, и я сломаюсь, а я не могу сломаться, когда всё и так разваливается.

— Я не собираюсь, — говорит он, и в его голосе слышится разочарование. Он хочет сказать всё это, несмотря на своё обещание. — Но я и не уйду никуда, так что вдохни, Джорджия.

Это не просьба. Это заставляет меня вдохнуть, а затем выдохнуть, снова вдыхать фрагментами. Боже, как хорошо, когда он поддерживает меня. И боже, как я хочу этого намного дольше, чем этот момент.

— Что ты видишь? — тихо спрашивает Илай, его ладонь гладит мою кожу.

— Что?

— Пять вещей, — говорит он, и мой пульс учащается. Я узнаю это упражнение. Его успокаивающая техника.

Мой голос срывается на хрипоту.

— Небо. — Я смотрю на серое пятно в окне, надеясь, что оно было голубым.

— Хорошо. — Тихая похвала. — Что ещё?

— Белые тюльпаны. Красивый джутовый ковёр. Моя сумка, разбросанная по полу. Дорогое жидкое мыло.

Я ловлю его взгляд в зеркале над раковиной. Ты.

— Четыре вещи, которых ты можешь коснуться, — говорит он, его глаза тёмные, напряжённые, неизбежные.

Я закрываю свои, позволяя пальцам блуждать.

— Моё платье. Мои туфли. Стойка у моего бедра. — Я протягиваю руку, касаясь раковины. — Холодный фарфор.

Ты. Я касаюсь щекой его плеча.

— Три вещи, которые ты слышишь.

— Голоса в холле. Квартет, репетирующий снаружи. Шаги.

Ты. Моё собственное «я люблю тебя», то, что я не могу произнести вслух. Это приносит облегчение в мои вены, когда оно лежит где-то между нами, неизвестное ему.

Его голос низкий и успокаивающий.

— Две вещи, которые ты чувствуешь запах.

— Свежая трава, — говорю я, глубоко вдыхая. — Дождь.

Ты. Тот же пряный запах, который он носил годами. Особая алхимия его кожи, которая обвивается вокруг моего тела и сердца.

— И одна вещь, которую ты чувствуешь на вкус.

Я облизываю мокрые губы.

— Соль.

Ты. Хотела бы я, чтобы это был ты.

— Джорджия, — говорит он, и в его голосе слышится боль. Я поднимаю на него глаза и вижу это в них. — Почему ты плачешь?

Я качаю головой.

— Это не важно.

— Важно, — говорит он.

— Сейчас не время.

— Сейчас самое время, потому что ты чувствуешь это прямо сейчас. Почему ты плачешь?

Он говорит это, но я слышу: «сейчас, если тебе что-то нужно, ты бы сказала?»

Я так много раз отказывала ему — и, что важнее, себе — в ответе. Прямо сейчас у меня нет сил на это.

— Я просто… хаос. — Сказать это вслух — всё равно что получить удар под дых. Воздух вылетает из лёгких, но пустота, которая следует за этим, приносит облегчение.

Илай убирает выбившуюся мокрую прядь волос с моего лица.

— Эй, добро пожаловать в клуб.

— Отстойный клуб.

— Знаю, — говорит он с пониманием. — Даже бесплатных плюшек нет.

Мой мокрый смех превращается в новый поток слёз, и я закрываю лицо руками.

— Боже. Я облажалась с флористом.

— Который уже здесь и всё готово, — спокойно говорит он.

— И торт.

— Который в порядке.

Я смотрю на него сквозь пальцы с каменным лицом.

— Одна сторона разбита.

— Значит, повернём её к стене. — Его бровь приподнимается, когда моё лицо не меняется. — Его всё равно съедят.

— Моё платье испорчено. — Я опускаю руки. — Я буду чёрным пятном на всех фотографиях.

— Это невозможно.

Его глаза быстро обегают меня, и это не жаркий взгляд, но он согревает меня.

— Это звучит предвзято, — всхлипываю я.

— Да ладно, Джорджия. Совсем чуть-чуть.

Моё дыхание перехватывает где-то в горле. Я смотрю вниз, на дюйм пространства между нашими телами, пытаясь найти способ выбраться из этой интимной тишины.

Дыхание Илая сбивается, будто какая-то эмоция застряла у него в горле. Будто он пытается её перебороть, чтобы сказать что-то.

— Эй, я принёс тебе… о.

Мы с Илаем вздрагиваем и отстраняемся друг от друга при звуке голоса Адама в дверях. Он не выглядит удивлённым. Джейми, заглядывающая через его плечо, тоже. На её лице появляется понимающая улыбка, но затем её взгляд падает на мои щёки, и улыбка исчезает.

Её голос и голос Адама сливаются в один:

— Ты плачешь?

— Нет! — Это правда: я не плачу в данный момент. Но выглядит нелепо: лицо размазано тушью. — Нет, мне просто нужно было несколько минут, чтобы починить платье.

Все достаточно добры, чтобы не заметить, что моё платье, на самом деле, всё ещё не починено.

— Мы как раз обсуждали список вещей, которые, по её мнению, она испортила, — отвечает Илай.

Я смотрю на него.

— Спасибо, предатель.

— Испортила? — переспрашивает Адам в замешательстве. — Что ты имеешь в виду?

Теперь настала моя очередь смотреть на него с недоверием.

— Адам, я чуть не уничтожила твой торт. Ты знаешь, ту вещь, из-за которой Грейс была в восторге?

Он морщится.

— Мне почти жаль тебе это говорить, потому что мы все эмоционально привязались к этому торту, но сегодня утром Грейс вырвало от одного слова «маракуйя». Так что можешь вычеркнуть этот пункт.

— Я… о. — Я моргаю, когда Джейми отодвигает Адама и Илая в сторону и подходит ко мне, чтобы провести большими пальцами под моими глазами.

— Что ещё? — спрашивает Илай. Он прислоняется плечом к стене, скрещивая руки на груди. Он такой чертовски красивый. Нечестно, когда я выгляжу как растрёпанный хомяк.

— Что ещё — что?

Его взгляд неподвижен.

— Что ещё в твоём списке?

Моё внимание переключается на Адама, и в горле встаёт ком. Он смотрит на меня, глаза широко раскрыты, высокий и красивый в своём костюме. Но я вижу под ростом и квадратной челюстью того веснушчатого мальчика, того ребёнка, к которому я подошла в тот день, когда одиночество от потери лучших друзей стало чем-то, что я должна была отпустить. Я увидела в нём что-то родственное, и это сбылось, и осознание того, что у меня нет слов, чтобы достойно выразить, что это значило для меня, заставляет меня хотеть плакать.

О, так и есть. Какой сюрприз.

— Я потеряла свою речь подружки невесты.

Адам хмурится.

— Как можно потерять речь?

— Я написала её в блокноте и думала, что положила его в сумку, но его там нет, — говорю я, и его рот приоткрывается, его выражение меняется от недоумения к осознанию, а затем к сочувствию. — Я знаю, как глупо было не сохранить её в телефоне. Я просто… я хотела, чтобы это было особенным. — Я закусываю губу, глядя на Джейми и Адама по очереди. — У нас не было времени вместе последние три месяца, а до этого я была в Сиэтле, и никто не мог приехать, что, поверьте, я понимаю. У всех своя жизнь, и вы переходите в новые, захватывающие этапы, и я такая…

Мой голос срывается. Руки Джейми сжимаются вокруг моей талии.

— Я так счастлива. А теперь у вас с Грейс будет ребёнок, Адам, а у вас с Блейк, Джейми, — ну, вы на пуленепробиваемом поезде к браку, и я клянусь, что не потеряю речь на вашей свадьбе. — Она издаёт сдавленный смешок. — Но со всем этим и с тем, что я, возможно, уезжаю, кажется, что свадьба — это последний раз, когда мы будем такими, прежде чем всё действительно изменится. Это действительно конец этой эпохи. Я хотела достойно увековечить её классной речью, от которой Адам бы разревелся.

Когда я заканчиваю, я задыхаюсь, и наступает секунда тишины.

Затем Адам говорит:

— Я переварю всё это, но ты только что сказала, что уезжаешь?

— Так-так, потому что я думала, что только я это услышала, — отвечает Джейми.

Мой желудок падает, когда я встречаюсь взглядом с широко раскрытыми глазами Илая.

— Прости, нет. Я не хотела этого говорить.

— Ты не хотела, но сказала, — говорит Адам.

— Легко притвориться, что не говорила, — парирую я.

Он недоверчиво смеётся.

— Ага, конечно. Рассказывай.

Я стону.

— Можем подождать? Я не хотела ничего говорить до свадьбы, и тут столько всего происхо…

— Давай разберёмся сейчас, — мягко перебивает Джейми.

Я сглатываю, загнанная в угол.

— Я… мою должность переводят в Сиэтл. Ну, точнее, мою должность здесь сокращают. Должность в Сиэтле — директорская, но они хотят, чтобы я её заняла. Ния сказала мне прямо перед тем, как я ушла в отпуск.

Краем глаза я замечаю, как Илай выпрямляется.

— Ты переезжаешь? — задыхается Джейми.

— Я не знаю. Я думаю… возможно. — Беспомощно я повторяю: — Я не знаю.

Адам проводит рукой по рту.

— Ничего себе.

Джейми обходит меня, чтобы мы оказались лицом к лицу. Её глаза огромны, переполнены эмоциями. Она шепчет:

— Как ты себя чувствуешь? Ты рада этому?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я так была поглощена страхом перед принятием решения, что не дала себе времени подумать о том, что бы я почувствовала, оказавшись там.

— Я не знаю. То есть, я люблю свою работу, и повышение — это объективно хорошо, но…

Мой взгляд скользит к всё ещё молчащему Илаю. По его лицу пробегает калейдоскоп эмоций, но я не могу уловить ни одной.

— Но я боюсь, — признаюсь я, пойманная в магнитные тиски его взгляда, и там, я вижу одну: понимание.

— Чего? — спрашивает Адам.

Я поворачиваюсь к нему, на мгновение встречаясь взглядом с Джейми. Я качаю головой, слишком боясь выпустить слова наружу.

— Всё в порядке, — уверяет она меня. — Мы любим тебя. Мы выдержим.

Это эхо того, что она сказала несколько дней назад: «ты можешь быть несобранной. Люди, которые тебя любят, примут каждую часть этого».

— Потому что всё изменилось, пока меня не было там шесть месяцев, — признаюсь я, и давление в груди почти мгновенно спадает. — Вы переехали, Адам и Грейс уехали, и теперь мы почти не видимся. Это похоже на то, что чем полнее становятся ваши жизни, тем меньше места остаётся для меня. Если я уеду, возможно, это место исчезнет совсем.

Внимание Илая — тяжесть, как его руки на моей спине всего несколько минут назад. Так было и с ним. Чем больше становились его работа и тревога, тем дальше они отталкивали меня, пока я не оказалась зажатой в углу. Пока я не стала такой маленькой, что для меня не осталось места.

— Джорджия, нет, — выдыхает Джейми. — Для тебя никогда не будет меньше места.

— Времени точно меньше. Это самое долгое время, которое мы провели вместе с… — Я замолкаю, качая головой. — С того времени, как я уехала в Сиэтл.

Адам молчит. Я вижу, как он подсчитывает. Переваривает. Его лицо вытягивается, когда он понимает, что это правда.

— Я не прошу вас менять свои жизни, я просто говорю, что не знаю, где моё место, и это тяжело. Я не хочу вас потерять. Я не хочу, чтобы мы отдалялись, не замечая этого, пока не станет слишком поздно, чтобы вернуться, — говорю я, и мой голос срывается. — Взрослея, у меня не было настоящей дружбы или близкой семьи, а потом вы появились и стали для меня и тем, и другим. И мне жаль, я знаю, что это слишком много, но вы нужны мне. Я не хочу, чтобы вы забыли меня, если я уеду в Сиэтл. Я не хочу скучать по вам так, как скучала последние девять месяцев. И я боюсь, что я единственная, кто так себя чувствует.

Мой взгляд скользит к Илаю. Он сжимает губы, моргая, глядя в пол.

Адам берёт меня за плечи, разрывая мою связь с Илаем.

— Во-первых, то, что ты нуждаешься в нас в своей жизни, — это не слишком много. Пошёл на хрен любой, кто когда-либо говорил тебе иначе. И да, это сообщение адресовано тем мудакам Хизер и Майе, среди прочих. — Его хмурый взгляд смягчается, когда я издаю сдавленный смешок. — Во-вторых, почему ты ничего не сказала?

— У всех было столько всего, и никто, казалось, не был особенно обеспокоен этим. И мне трудно… говорить о вещах иногда. — Я снова смотрю на Илая и клянусь, что вижу тень ироничной улыбки, прежде чем снова поворачиваюсь к Адаму и Джейми. — Я не знаю, время никогда не казалось подходящим. — Мой смех сквозь слёзы разносится по комнате. — Хотя разговор об этом за несколько часов до свадьбы — не лучшее время.

— Идеальное время — когда ты это чувствуешь, — говорит Илай с едва уловимой мягкостью, которую замечаю только я.

— Именно, — говорит Джейми, обнимая меня крепко. — Итак, во-первых, давай вычеркнем то, что мы тебя забудем, потому что этого никогда не случится. Всё изменилось так быстро, и это случилось, пока тебя не было, так что было трудно это переварить. Честно говоря, для меня это тоже было трудным переходом, и я даже не осознавала этого, пока мы не провели последние пару дней вместе. Жизнь была такой суматошной, но я скучаю по тебе. Мне нужно стараться больше.

— Мне тоже, — говорю я ей в плечо. — Мне следовало сказать раньше.

— Да, — говорит она, отстраняясь со слезами на глазах. — Пожалуйста, если тебе когда-нибудь понадобится больше, чем я даю, или если тебе понадобится, чтобы я прилетела, просто скажи, и я сделаю это. Я бы сделала для тебя всё.

— Я тоже был поглощён своей жизнью, и мне жаль, — говорит Адам, сжимая мою руку. — Я могу зацикливаться на своём дерьме, особенно когда замешаны проклятия.

— О боже, — бормочет Джейми, пока я говорю «перестань», а Илай произносит «ну вот, опять», но Адам просто ухмыляется.

— Времени станет меньше, когда появится малыш С-К, но мы на всю жизнь. Ты подружка невесты на моей свадьбе. Ты станешь крёстной моего ребёнка. — Моё сердце взлетает. Он дёргает меня за прядь волос, усмехаясь. — Думаешь, несколько сотен миль это изменят?

— Глупо звучит, когда ты так говоришь, — признаю я. — Просто не тогда, когда я это чувствую.

— Забудь о нас на секунду. Ты хочешь ехать в Сиэтл? — спрашивает Джейми.

Я делаю дрожащий вдох, отбрасывая все свои страхи — отдаление от них, провал так же, как я провалилась в Нью-Йорке, одиночество, забвение.

Правда в том, что у меня никогда не было такой возможности. Я жила в Сиэтле, но это было временно, и я переезжала в другой город насовсем, но Нью-Йорк был ради Илая, а не ради меня. Я не могу знать, каково будет жить в Сиэтле насовсем, пока не сделаю этого. Это пугающий риск.

Но, возможно, это может быть захватывающей наградой.

— Я думаю, что хочу, — признаю я. — Я просто боюсь.

— Все лучшие вещи вызывают страх, — говорит Джейми, сжимая мою руку.

— Что, если я найду там новых лучших друзей? — спрашиваю я.

— Пошло оно, — говорит Адам. Взгляд Джейми подтверждает те же эмоции.

— Что, если я возненавижу это там?

— Тогда ты вернёшься к нам, — говорит Джейми, её глаза сияют.

— Что, если я полюблю это? — спрашиваю я сдавленно.

— Тогда мы приедем к тебе, сколько бы ты там ни была, — говорит Адам. В его глазах что-то вспыхивает, и это заставляет меня вздрогнуть.

— Что, если это будет навсегда? — спрашиваю я.

— Тогда это будет навсегда, — просто говорит она.

Моё сердце растёт с каждым ответом, растягиваясь до боли.

— Это много перелётов.

— Я без ума от миль, — говорит Адам. — У меня целая кредитная карта для этого.

Сцена передо мной исчезает, заменяясь развивающейся картиной моей возможной жизни в Сиэтле: работа, которую я люблю, с людьми, которые ценят и признают меня. Возвращение в ритм счастливых часов и выходных приключений. Обретение места принадлежности, которое я создала, то, чего я никогда не делала. Позволение друзьям навещать меня, вплетая их в эту ткань. Прощание с эпохой, которая сформировала меня, да, но начало новой, которая будет наблюдать за моим ростом.

Адам наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза, вытирает слезу с моей щеки костяшками и вытирает о моё плечо. Он ухмыляется, когда я закатываю глаза со смехом.

— Ты застряла с нами, Джордж. Поняла?

— Громко и чётко.

Я краем глаза смотрю на Илая. Он был так тих весь этот разговор, но его молчание имеет форму слов, монстра, нависающего у меня за спиной. Всё только начинает казаться спокойным и управляемым. Я выпустила свой хаос здесь, но это чашка воды, которую я могу удержать, не пролив. Хаос с Илаем — это океан; он утопит меня.

Я безмолвно умоляю его оставить всё как есть, но он просто смотрит в ответ, разрывая нашу связь, только когда Адам распахивает руки и говорит:

— Время групповых объятий.

Мы все сближаемся. Илай притягивает меня ближе, и я оказываюсь наполовину вдавленной в его грудь; его сердце бьётся о моё, бешено колотясь. Я закрываю глаза, зная, что, возможно, больше не смогу прикасаться к нему так на этих выходных. Не до тех пор, пока у нас не появится расстояние и тот разговор не исчезнет.

— Я вас всех люблю, — говорит Адам, и впервые сегодня его голос срывается от эмоций. — Мы ещё не нашли официальное лицо, так что я даже не знаю, будут ли Грейс и я официально женаты сегодня, но что бы ни случилось, спасибо за всё, что вы сделали, чтобы хорошие моменты стали ещё лучше.

Все руки сжимаются крепче, и это похоже на объятие-удушение. Это идеально. Это моё.

— Ненавижу прерывать это странное дерьмо, — раздаётся голос Коула из дверного проёма. Мы поворачиваемся как один. Он усмехается, переводя взгляд на Адама. — Я слышал, ты ищешь того, кто вас поженит.

Адам оживляется.

— Да.

— Это отличные новости, — говорит Коул, — потому что я рукоположен. Что скажешь, пойдём поженим тебя и Грейс?

День для свадьбы выдался отвратительный.

Небо серое, тяжёлое, воздух влажный — пахнет дождём и новой бедой. Терраса с гостями по обе стороны от усыпанного цветами прохода кажется крошечной на фоне сплошной свинцовой пелены. Blue Yonder сегодня не оправдывает своего названия.

Адаму всё равно. Как бы он ни нервничал всю неделю, сейчас он абсолютно спокоен — идёт под руку с родителями. Лёгкая улыбка скользит по его лицу, когда отец что-то шепчет ему на ухо. Он кивает, и глаза блестят.

Джулия подаёт знак. Струнный квартет начинает играть, и процессия трогается.

Я смотрю на широкую спину Илая передо мной — сердце колотится. Я кое-как заколола платье булавками, но оно всё в грязи и помято. Мысль о том, чтобы идти по проходу перед сотнями глаз в таком виде, вызывает тошноту.

Илай идёт, я собираюсь следом — и вдруг чувствую: каблук зацепился за нитку на подоле.

Ну конечно.

— Проходите, — шепчу я трём шаферам позади.

Илай оборачивается на шум, но я отчаянно машу ему: иди. Джейми уже выскользнула из строя подружек невесты.

— Просто порви, — шиплю я, пока она поднимает мою ногу. — Всё равно сожгу его завтра.

Джейми сдерживает смех и дёргает подол. Он рвётся, но так даже лучше. Она выпрямляется, сжимает мою руку и возвращается в строй — с подмигиванием и беззвучным «люблю тебя».

Прошло всего несколько секунд, но кажется, что все ждали меня целую вечность. Время тянется, как резина. Когда я наконец делаю шаг по проходу, сердце заглушает струны.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что впереди. Коул ждёт в конце террасы под аркой, увитой полевыми цветами. За ним — огромный дуб, а дальше — зелёное море виноградников. Адам справа от него переминается с ноги на ногу. Он улыбается мне — ярко, тепло, — и я улыбаюсь в ответ, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

А потом я смотрю на Илая — и внутри всё замирает. Я продолжаю идти, но мыслями я там, в параллельной реальности, где это могли быть мы. Он смотрит на меня так, будто видит то же самое. Будто ему тоже больно.

Я бы хотела, чтобы это перестало болеть. Я бы хотела знать, что для этого нужно.

Я скольжу на место рядом с ним, и его пальцы на мгновение касаются моей спины — поддерживают, когда я чуть не теряю равновесие.

— Эти туфли тебя убьют, — шепчет он мне в ухо.

Я оборачиваюсь и вижу тень улыбки. Тучи в его глазах рассеялись.

— Весь этот наряд заслуживает сожжения, — шепчу я в ответ. — Он пытается меня прикончить.

Его кадык дёргается на горле.

— Похоже, у него зуб и на меня.

— Ещё одна жертва.

— Увы. — Он быстро окидывает меня взглядом — всего пара секунд, но они обжигают. — Ты такая красивая, что у меня ноги подкашиваются.

По коже разливается жар. Я шепчу:

— Я выгляжу как развалина.

— Я знаю, — шепчет он, и в его глазах — глубина, мольба.

Музыка затихает, обрывая мгновение. Илай выдыхает, и я чувствую это всей грудью. Все встают одновременно — шуршат ткани, кто-то кашляет, кто-то всхлипывает. Тишина повисает в воздухе, как затаённый вздох перед громом.

Смычок касается струн. Я смотрю на Адама, чувствуя дыхание Илая на своей щеке. Лицо Адама меняется — от нетерпения к чему-то такому огромному, что у этого нет названия. Любовь, уверенность, преданность. Полная, абсолютная сосредоточенность. Сверхъестественное спокойствие. Я вижу, как он перебирает в памяти все моменты, которые привели их сюда. Благодарность за каждую секунду — плохую, хорошую, проклятую.

Я прижимаю ладонь к груди — сердце горит.

Музыка нарастает — красивая, светлая. Из-за угла появляется Грейс — она сияет в платье без бретелек, лёгком, как облако, волосы струятся по обнажённой спине. Она встречается взглядом с Адамом, и её лицо озаряется улыбкой — яркой, как солнце. Глаза Адама наполняются слезами.

Они не отрываются друг от друга. Даже когда отец Грейс обнимает её, а потом жмёт руку Адаму. Их лица одинаково ошеломлённые, когда они поворачиваются друг к другу и берутся за руки.

— Привет, жена, — шепчет Адам.

Она сияет.

— Ещё нет.

— Поторопись, — бросает Адам Коулу, не глядя на него. Гости смеются.

И тут небо будто слышит его. Оно разверзается — тёплые, тяжёлые капли обрушиваются на нас. Вздохи удивления, суета — гости хватают зонты.

— Нет, — выдыхаю я, съёживаясь.

Дождь застревает в ресницах Илая. Он смотрит на меня с едва заметной улыбкой.

А потом раздаётся смех — Адам и Грейс запрокидывают головы к небу. И церемония начинается.

Как только они становятся мужем и женой, им становится всё равно.

Всё равно на то, как мы выглядим на групповых фото — мокрые, как утопленники. Всё равно на то, что дождь не прекращается. Всё равно на то, как склон холма, где мы позировали, превращается в реку, а мы все скользим по грязи. Когда Грейс встаёт, платье становится коричневым. Адам выглядит обеспокоенным — впервые за весь день, — но она ухмыляется, целует его, и его лицо снова становится блаженным. Фотограф кружит вокруг них, щёлкая со всех сторон.

Им всё равно, когда до них доходит, что шатёр протекает — под ним грязь, а у стола с тортом подломилась ножка. Тётя Джулия успевает его поймать, но теперь торт испорчен с двух сторон — его водружают на старый покерный стол дедушки Адама.

И когда в момент их торжественного выхода гаснет свет, Адам и Грейс просто смотрят друг на друга с усмешкой, пока толпа скандирует: «Целуйтесь!» Они выходят на танцпол, залитый светом батарейных гирлянд, и целуются под аплодисменты. Я вижу, как губы Адама беззвучно шепчут «я люблю тебя» — снова и снова, — пока Исла и её группа собираются на сцене.

Наконец, Исла и её напарник выходят к краю сцены.

— Меня слышно? — кричит Исла. Толпа отвечает одобрительным рёвом — и пронзительный свист Коула прорезает воздух. Она ухмыляется. — Отлично. Мы с Лео сыграем акустику, пока не запустят генератор.

Тишина. Лео касается струн. Адам и Грейс покачиваются в ритме — они существуют в своём собственном мире.

Я почти не замечаю, как идёт вечер. Мой мозг застрял на последней катастрофе — мы приближаемся к ужину, а значит, к тостам. А у меня нет тоста. День был таким хаотичным, что я даже не думала о том, что скажу.

Когда подают ужин, мы рассаживаемся за круглый стол. Илай оказывается напротив меня, между двумя шаферами, а я — между Джейми и Блейк. Я болтаю с ними. Кажется, я даже ем — но вкуса не чувствую. Я смеюсь и плачу сквозь тосты родителей Грейс и Адама.

Мысли крутятся: обрывки старой речи, вехи моей дружбы с Адамом, его отношения с Грейс. Дыхание Илая на моей шее этим утром, его руки, его слова. И то, чего он не сказал — что висит на мне так же тяжело. То, как я избегаю его с тех пор. Я не доверяю себе. Ни своему страху, ни своей потребности.

Джейми толкает меня локтем.

— Джулия тебя зовёт. Твоя очередь скоро.

Я смотрю на танцпол — стул Илая пуст. Джулия действительно машет мне. Подружка невесты заканчивает свою речь.

Я встаю. Сердце колотится. Пальцы сами тянутся к блокноту — но его нет. Я стону, разворачиваюсь и врезаюсь в Илая.

— Ой, — выдыхаю я. — Привет.

— Привет, — говорит он. — Ты как?

— М-м-м.

Он хмурится.

— Ты зелёная уже час.

— Я… — Я проглатываю лёгкий ответ и говорю правду: — Я боюсь. Не хочу облажаться.

— Это невозможно, — говорит он так убеждённо, что я почти верю. — Не нужно быть идеальной, Джорджия. Просто будь честной.

Он подталкивает меня к танцполу, и его пальцы на мгновение задерживаются на моей спине.

Я беру микрофон у Джулии — руки мокрые, он почти выскальзывает. Но когда мой взгляд натыкается на Адама, и он подаётся вперёд с ободряющей улыбкой, я выдыхаю.

Не идеально. Просто честно.

— У меня была речь, — начинаю я, и голос дрожит. — Но, как и всё сегодня, я её потеряла. Так что будет импровизация.

— Кто ты? — кричит Адам, ухмыляясь.

Я смеюсь, и смех разносится в ночном воздухе.

— Ах да. Я Джорджия, лучшая подруга Адама уже шестнадцать лет. На самом деле я почти сестра — та, которую он никогда не хотел, потому что обожает быть в центре внимания. — Я многозначительно поднимаю брови. — Что и доказывает этот момент — он уже перехватил мою речь.

Адам освистывает меня, а гости смеются.

— Люблю тебя! — кричит Лори из-за стола.

Я улыбаюсь, и часть напряжения уходит.

— Если вам интересно, почему мы до сих пор друзья, — я пожимаю плечами, — то да, я использую его ради его потрясающих родителей и бесконечного доступа к винодельне.

— Я не платил ей за рекламу! — кричит дедушка Адама.

Смех нарастает.

— Но серьёзно, — говорю я. — Мы дружим с того дня в шестом классе, когда я похвалила его футболку с Ханной Монтаной. Правда в том, что я плакала, мне очень нужен был друг. И я решила, что человек, которому нравится Майли Сайрус, заслуживает доверия.

Я снова смотрю на Адама. Его весёлое лицо смягчилось, стало нежным. У меня перехватывает горло.

— Ты наверняка знал, что я плакала. Но ты даже не моргнул. Просто сказал «я знаю», спросил, какой у меня урок, проводил до класса и сказал, что увидимся на обеде. Это был первый раз, когда я почувствовала, что кто-то увидел меня — неидеальную — и не сбежал.

Он прижимает руку к сердцу, глаза блестят. Я показываю на него пальцем, чувствуя, как слёзы подступают, и продолжаю.

— Адам никогда не убегает от настоящих эмоций. Он их проживает на полную. — Толпа хихикает. Адам откидывается на спинку стула, отмахиваясь от меня. Грейс смеётся, прижимаясь к нему. — Если он злится — он говорит, что злится. Если счастлив — говорит, что счастлив. Даже когда он тонет в тревоге из-за проклятой свадьбы, он говорит об этом. Так я поняла, что Грейс — его человек. Он написал нам с Илаем в час ночи на последнем курсе — через пару минут после их первого свидания, наверное. И всё, что там было: «Я влюблён». Мы знали, что это неизбежно.

Мой взгляд сам собой находит Илая. Я помню ту ночь — не только из-за Адама, но и потому, что после того сообщения мы с Илаем гадали, кто из нас женится первым. Мы лежали в его кровати, учились, укутанные в тишину, которая меня успокаивала.

Илай не даёт мне отвести взгляд. Я вижу, что он тоже помнит. Я вижу, как он думает о том, что сказал той ночью. Но в прошедшем времени: «это должны были быть мы».

Я снова поворачиваюсь к Адаму и Грейс. Сердце колотится.

— Я знаю, что эта свадьба была…

— Кошмаром, — вставляет Адам.

— Кошмаром, — смеюсь я. — Но это только доказывает, что вы справитесь с чем угодно — с падениями, взлётами и хаосом — и будете любить друг друга через всё это. Вы ничего не боитесь, потому что у вас есть друг у друга. Для меня честь — быть рядом с этим. — В горле встаёт комок. Счастье за них — и горе за меня. — Я люблю вас. За эту прекрасную новую главу.

Я поднимаю бокал, который Джулия вкладывает мне в руку. Все кричат «За молодожёнов!»

Грейс подходит первой, притягивает меня в объятия, от которых я задыхаюсь.

— Джорджия, — шепчет она, и голос срывается. — Нельзя так делать с беременной в день свадьбы.

— Прости, — смеюсь я.

Она отстраняется — глаза влажные.

— Спасибо. Мы любим тебя.

Я сжимаю её руку.

— Я тоже вас люблю.

Адам вытирает глаза костяшками, обходит жену и обнимает меня.

— Ну ты и засранец.

Я улыбаюсь в его плечо.

— Я знаю.

Он сжимает меня так, что рёбра трещат.

— Я не знаю, что было в твоей старой речи, но она не могла быть лучше этой.

Я тоже не помню её. Все обрывки исчезли. Я сказала именно то, что нужно.

— Наверное, иногда катастрофы оборачиваются удачей.

Адам смотрит на меня, потом разворачивает нас к залу. Танцпол в грязи, торт выглядит плачевно, все промокли до нитки, шатёр видал лучшие дни.

Но воздух звенит от смеха. Лори и Дэвид танцуют под его ритм, глядя друг на друга с гордостью. Джейми обнимает Грейс за талию, Блейк что-то рассказывает с восторженными жестами. Илай слушает Джулию — его очередь говорить, она протягивает ему микрофон. Каждый стол, на который я смотрю, — это маленький остров счастья.

За шатром небо рассеивается. Чёрное небо усеяно звёздами, луна низко висит над горизонтом. Воздух влажный — пахнет землёй, которая питает Blue Yonder уже полвека.

Если бы меня попросили описать, как выглядит любовь, я бы просто показала на это.

Слёзы подступают. Адам сжимает меня крепче.

— Странно. Я представлял этот день месяцами. И объективно — реальность хуже. Я хотел, чтобы всё было идеально, понимаешь?

— Понимаю, — выдавливаю я. Я тоже хотела.

— Но, боже, Джорджия, — голос Адама становится гуще. — Я так чертовски счастлив. Мы могли бы жениться в Meadowcrest с идеальной погодой и электричеством. — Он смеётся, и я смеюсь вместе с ним. — Но это мой дом, понимаешь? Всё вверх дном — но это идеально по-своему.

Я киваю — слов нет.

— Я думаю, так и должно было быть. Всё пошло не так в первый раз, чтобы получилось правильно во второй.

— Не сказала бы, что всё идёт правильно, — с сомнением говорю я.

— Не идеально. Но это не значит, что неправильно.

Что-то откликается у меня в груди.

— Мы больше не ненавидим проклятие?

— Может быть, нет. Оно знало, что мне нужно. — Адам ухмыляется. — Я женился на любви всей своей жизни. И Коул купил надувную горку. Будет эпическая ночь.

— Я не хочу, чтобы она заканчивалась, — признаюсь я. Я могла бы остаться здесь на десять дней. На сто. На всю жизнь — в том коттедже, в этом пузыре, где счастье такое плотное, что сердце тяжелеет.

— Я тоже, — говорит он и сжимает меня. — Но у нас будут ещё такие ночи, Джордж.

— Да, — тихо говорю я, но взгляд снова находит Илая.

Я знаю: такой ночи больше не будет никогда. И от этого прощаться ещё больнее.

Я стою на нижней ступеньке и смотрю на тёмный коттедж. Два часа ночи, ноги гудят, спина ноет, а в груди — пустота. С холма доносятся звуки афтепати — я натягиваю их на себя, как одеяло. Скоро это станет просто воспоминанием.

Я поднимаюсь на ступеньку выше. Нашего коттеджа.

Я следила за ним весь вечер: как он говорил речь, как болтал с Ником и Мириам, как смотрел на меня, пока я говорила с ними, как мы кружили друг вокруг друга на танцполе. Я говорила себе не подходить близко, но в итоге оказалась в его руках во время последней песни.

Мы молчали — музыка гремела так, что слова тонули, — но я прошептала прощание, и у него на шее встали волоски. Он не мог меня слышать, но, возможно, его тело поняло это слово. Он сжал меня крепче, и я до сих пор чувствую отпечатки его пальцев.

Я берусь за ручку и думаю о прощаниях. Мы все попрощаемся завтра. Я попрощаюсь с Сиэтлом. Я уже прошептала прощание Илаю — и были другие, такие же разрушительные: когда я уехала в колледж и поняла, что больше не увижу его каждый день; когда он вырвал у меня прощание в ту ночь, когда всё кончилось; и когда я оставила ему записку на стикере, съезжая, потому что он не хотел смотреть, как я ухожу.

Я никогда не хочу с ним прощаться — вот в чём проблема. Поэтому я здесь. Я не хочу слышать это слово из его уст, но должна попрощаться с этой неделей. С тем, что мы делали. С тем, как мы превратили нас во что-то, что болит, но что я хотя бы могу потрогать.

Внутри я опускаюсь на диван и оглядываюсь — свет не включаю. Я знаю здесь каждый угол. Кухня, где мы чуть не поцеловались, спасая кольцо Адама. Диван, где у него случилась паника, и он позволил мне это увидеть. Кровать, где мы были настоящими — грязными, живыми. Я ухожу дальше, перелистывая воспоминания последних пяти лет. И дальше. Я думаю о приветствиях и прощаниях, началах и концах. Я представляю бесконечный круг, который снова и снова приводит меня к одному: любви к нему.

Снаружи скрипит ступенька. Я распахиваю глаза.

Я не знаю, как долго я думала об Илае, кроме как вечность, но слышны шаги. Ровные, размеренные. Сердце не знает, взлететь ему или упасть.

Дверь открывается, и входит Илай — высокий, красивый, взлохмаченный. Лунный свет обрисовывает его силуэт.

Всё повторяется. Время снова идёт по кругу — к нашему последнему прощанию. Он в дверях, но это уже не здесь. Это наша квартира на Верхнем Вест-Сайде. Это декабрь пятилетней давности. Почти полночь. На мне чёрное короткое платье с длинными рукавами. Я сижу на диване в темноте, сложив руки на коленях. Я шла пешком от корпоративной вечеринки в отеле «Эмпайр» — нужно было выплеснуть эмоции. Ноги даже не замёрзли. Вот как долго я ждала.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, задыхаясь, сбитый с толку, на грани страха.

Страх — потому что прошло пятьдесят восемь дней с тех пор, как я просила его пойти со мной куда-то, кроме продуктового. Я считала. Сегодня была корпоративная вечеринка, и я наконец сдалась — попросила его найти способ прийти, потому что не хотела идти одна. К тому моменту я ненавидела свою работу. Начальницу, пассивно-агрессивную. Друзей, которые не придавали этому значения. Шутки о том, что у Илая, наверное, есть вторая семья. Я думала об этом всю ночь — о том, что ему нужна одна целая жизнь, и он так усердно работает, чтобы её построить. И мы разрушаем её в нашей скороварке из молчания, тревоги и разочарования.

Он раздражён — наверное, бежал, потому что рубашка прилипла к груди. Он бежал в отель или домой, когда понял, что меня там нет. Но я просидела там почти три часа — одна в банкетном зале, полном людей. Смотрела на ёлку и светильник по ту сторону прохода. Чувствовала то же, что и в детском саду, когда отец не пришёл на мой концерт. В шесть лет я смотрела в зал и не находила ни одной знакомой точки опоры. В двадцать три со мной происходило то же самое.

Я думала о конце, пока не встала и не ушла, не попрощавшись. Заявление об увольнении я написала по дороге домой.

Дома я представила стену из кирпичей. Каждый кирпич — это тот раз, когда он подвёл меня, или я подвела его. Момент, когда мы могли сказать что-то, но промолчали. Бесконечные мелкие трещины, которые не разрушили нас тогда, но сложились в стену.

В ту декабрьскую ночь я вижу, какой высокой стала эта стена. Какой непреодолимой.

Он боится, потому что тоже видит её. Он раздражён, потому что так устал, что думал, сегодня четверг, а не пятница. Он не не пришёл, говорит он, он просто перепутал день. Я не написала ему, не спросила, где он. Не ответила на его сообщение о том, что он уже в пути.

Он боится, потому что я не стала ждать. Потому что в ту ночь я говорю ему: «Я ухожу. Я больше не могу».

Илай пятилетней давности смотрит на меня долгим взглядом. В моих снах иногда это длится часами. А затем он говорит — пусто, раздавленно: «Я знаю».

Теперь он переступает порог этого коттеджа, закрывает дверь, и я думаю о том, как могла бы кричать той ночью. Выложить всё — каждую уродливую мысль. Но я всё равно ушла бы. И это были бы руины, а не что-то, что спустя пять лет можно перестроить заново.

Если быть осторожными.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Илай сейчас. Без страха. Только с этой проклятой решимостью.

Я не хочу беспорядочного прощания. Я так устала от них.

— А ты?

— Я пришёл… — Он обрывает себя, машет рукой. В руке — телефон, блокнот для стикеров, ручка. — Ты первая.

Я киваю на него.

— Какие-то важные дела, которые не могут подождать?

Шутка падает в пустоту. Он был таким участливым здесь, на этой неделе. Ничто не было важнее того, что мы делали. Но я слишком застряла в паутине прошлого, в том, что всё вот-вот рассыплется.

— Прости, — бормочу я, вытирая вспотевшие ладони о бёдра. Встаю. — Это было…

— Всё нормально, — говорит он.

Он кивает, делает шаг ближе.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла попрощаться. — Правда, завёрнутая в безопасную упаковку. — Насыщенная неделя. Коттедж заслуживает минуты тишины. Тем более что я не знаю, когда вернусь.

— Насыщенная неделя. — Ещё шаг. Он в пяти футах — я чувствую запах дождя на его коже. — Я надеялся застать тебя здесь. Я потерял тебя у надувной горки.

— Следишь? — Это эхо прошлого — той ночи, перед купанием. Перед тем, как мы сдались.

— Всегда, — говорит он тихо. На этот раз не шутя.

— Если ты думал, что я буду здесь, зачем спрашивать?

— Хотел услышать, как ты это скажешь.

— Хитро, — выдавливаю я.

Краешек его губ приподнимается, но тут же снова становится серьёзным. Я вижу решимость. Я вижу, чего он хочет.

— Джорджия…

— Я не хочу говорить, — перебиваю я.

Он приближается, и в его глазах читается раздражение.

— Ты даже не знаешь, что я хочу сказать.

— Нет, знаю, — говорю я, обходя столик, чтобы быть ближе к выходу.

Я хочу поговорить о Нью-Йорке. О той ночи, когда я сказала, что ухожу. О том, почему мы не боролись. О свадьбе Ника и Мириам. О моей работе. Об этой неделе. О том, что мы делаем.

Всё это копилось во мне днями, годами, и я чувствую, как оно поднимается волной.

Он выдыхает. Даже не пытается идти за мной — этого достаточно, чтобы остановить меня.

— Тогда дай мне сказать.

— Во-первых, — фыркаю я, — ты нарушаешь наше соглашение.

— К чёрту соглашение. Неделя кончилась. — Его голос становится тише. Почти лаской. — Я говорил тебе: нам придётся поговорить. Я слишком долго молчал о том, что хочу сказать. И больше не буду.

— Боже, зачем? — вырывается у меня. — Какой смысл?

— В этом гораздо больше смысла, чем в нашем молчании.

Я качаю головой.

— Нет.

Он делает шаг.

— Да.

Волна растёт: потребность, страх, паника, гнев.

— Мы только начали налаживать отношения после пяти лет ада. Для меня — по крайней мере.

В его глазах что-то загорается, и я понимаю: я никогда не говорила этого вслух.

— Для меня тоже, — говорит он.

— Вот именно, — умоляю я. — Сейчас всё хорошо, правда? Эта неделя была хорошей, да?

— Она была… — Голос срывается, и лицо тоже. Под решимостью — эмоция, которую я видела весь день: голод. — Она была всем.

— Да, и мы снова становимся друзьями.

Илай отворачивается, проводит руками по лицу, стонет.

Я настаиваю, уже почти умоляя:

— Я не хочу это разрушать. Так почему ты давишь? Почему это так важно?

Я думала, что знаю, что он скажет. Но когда он разворачивается и идёт ко мне, я совершенно не готова к тому, что слышу.

Он останавливается в шаге от меня, в его глазах огонь. Нет, не огонь. Лесной пожар.

— Это важно, — говорит он, и голос срывается, — потому что я люблю тебя.

Всё замирает. Я. Время. Мир, кажется, тоже.

— Что? — шепчу я, не в силах пошевелиться.

— Я люблю тебя, — повторяет он, уже спокойнее.

На мгновение мы снова там — в ту ночь, через неделю после моего дня рождения, когда он сказал это впервые. Мы в супермаркете, оба еле живые после учёбы, я сонно спорю сама с собой, какой джем купить для бутерброда, который собираюсь уничтожить. Я смотрю на Илая, а он смотрит на меня — с самой мягкой, самой счастливой улыбкой. Его улыбка бумажного кольца. Я говорю: «Что?» — а он отвечает: «Я люблю тебя». Так просто, будто говорил это уже сотню раз. Мне требуется секунда, чтобы понять: это впервые.

Но это сейчас. Не тогда.

— Снова? — выдавливаю я.

Он не улыбается, но его лицо мягкое, глаза мягкие, и это слово звучит мягко:

— Всё ещё.

Круг. Время дает круг.

— О боже, Илай. — Голос дрожит. — Что значит «всё ещё»? — Он вдыхает, но мои мысли уже несутся вскачь. — Ты говоришь об этой неделе? О нескольких месяцах? Ты любил меня, когда привёз ту девушку на свадьбу Ника и Мириам?

Боль в моём голосе — она слышна. Что она вообще была там. Что он так старался, потому что хотел её там настолько. Он слышит это, и я не имею права на эту боль. Я тоже везла Джулиана. Но это то, что происходит, когда я позволяю себе быть неуклюжей — это нечестно, нелогично, уродливо.

Илай смотрит на меня долго. Не так, будто сомневается. А так, будто готовится отпустить правду.

— Она была девушкой Коула тогда, — говорит он наконец. — Ну, настолько девушкой, насколько Коул вообще способен на отношения.

У меня отвисает челюсть.

— Какого чёрта, Илай? Ты встречался с девушкой Коула?

— Нет, — говорит он, и в глазах мелькает тёплая усмешка. — Помнишь, Коул говорил, что был в Нью-Йорке несколько раз за последние полтора года?

Я киваю на автомате — мой мозг пытается сложить пазл.

— В первый раз, когда он приезжал — на конференцию, но ещё и к Эмме, — мы встретились. Я сильно напился, он спросил, как у тебя дела, и я просто… выложил всё. Я никогда не говорил о нас, Джорджия. Не мог с Адамом. И, очевидно, не мог с тобой. А Коул был рядом. — Он усмехается. — Он, кстати, действительно хороший слушатель.

Всё, что я могу выдавить, — писк.

Илай проводит рукой по волосам.

— Поэтому он вёл себя так странно всю неделю. Он знает, что я к тебе чувствую, и всё подталкивал меня признаться. Если точнее — просто доставал меня этим без остановки.

Я вспоминаю, как Коул говорил мне быть осторожной. Как спрашивал, не играю ли я с Илаем. Как изменился, когда увидел правду на моём лице.

Илай подходит ближе, встаёт прямо передо мной. Я не могу удержаться — качаюсь к нему.

Его взгляд мечется между моими глазами.

— Я не был уверен, есть ли в этом смысл, потому что до этой недели ты давала понять, что хочешь держать меня на расстоянии. А потом, когда всё изменилось, я не знал, что ты чувствуешь, и как это повлияет на нас. Но потом я понял: смысл — в честности. Ты можешь делать с этим что хочешь, но хотя бы у тебя есть эта информация.

Я понятия не имею, что с ней делать. Я даже не могу удержать её в руках — она всё время ускользает, быстрая, как ртуть.

— В общем, когда он приехал снова — перед свадьбой Ника и Мириам, — я сказал ему, что ты будешь там с кем-то. Я не хотел пропускать свадьбу, но мысль о том, чтобы пойти одному и увидеть тебя с другим, с кем ты встречалась месяцами…

Он резко вдыхает, будто от одной этой мысли ему больно, и эта боль проникает в меня. Мы оба редко с кем-то встречались. Свадьба Ника и Мириам стала первым разом, когда я узнала, что он с кем-то, и, наверное, наоборот.

Даже те несколько часов с ней заставили меня уходить штопором вниз. Я всю ночь представляла, как он прикасается к ней так же, как ко мне. Как нуждается в ней хоть как-то, когда моя потребность в нём всё ещё держит меня за горло.

Неважно, что я встречалась с Джулианом — я устала быть застрявшей и одинокой, а в итоге это сделало меня только ещё более одинокой. Неважно, что я не отдала ему ни одной значимой части себя. Илай не видит моего сердца, и это к лучшему — он бы увидел там своё имя. Но это и к худшему, потому что он не видит, что его имя везде, и это причиняет ему боль.

Я ненавижу, что мы снова причиняем друг другу боль. Всё ещё.

— Я не думаю, что мы должны…

— Я не хотел идти один, но у меня никого не было, — перебивает он. — С личной жизнью было не очень — я не хотел никого, кроме тебя. Эмма предложила быть моей спутницей. Сказала, что сделает из этого длинные выходные, заедет к Коулу после свадьбы.

Я застыла. Его «я не хотел никого, кроме тебя» колотится у меня в груди.

— Но потом я пришёл. — Его взгляд удерживает меня. — Ты была одна, Джорджия, и это было намного хуже. Потому что это был кто-то ещё, кто тебя подвёл, и я должен был видеть это на твоём лице. Я должен был вспомнить все те разы, когда я делал это с тобой, и ту фальшивую улыбку, которую ты надела в тот вечер. — Голос срывается, он изучает моё лицо. — Я не мог смотреть на это снова. Я сказал, что у меня пищевое отравление, и ушёл.

Он расплывается передо мной, пока я не перестаю его видеть. Я провела ту ночь в таком страдании — думая, что он хотел её, думая, что он двинулся дальше, когда я не могла, даже если со стороны это выглядело иначе. Я провела месяцы после, пытаясь стряхнуть это с себя, пытаясь вернуться в то пространство, где старый список держал меня в безопасности. Но, может быть, он был мёртв ещё до того, как Илай сошёл с самолёта на прошлой неделе.

— Когда я говорю, что всё ещё люблю тебя, — тихо говорит он, — я имею в виду сегодня, вчера и всю эту неделю. Я имею в виду свадьбу Ника и Мириам и все последние пять лет. — Если возможно, он становится ещё тише, но теперь он ближе, и я слышу каждое слово. — Когда я говорю, что всё ещё люблю тебя, я имею в виду первый раз, когда увидел тебя, и прямо сейчас. Я имею в виду каждую секунду между ними.

— Нет, — выдавливаю я, хотя это правда.

— Да, — говорит Илай. — Поэтому это важно. Потому что я так сильно тебя люблю, что мне не хватает воздуха. Я думаю об этом каждый раз, когда смотрю на тебя, каждый раз, когда ты впускаешь меня или смеёшься, или смотришь на меня так, будто я что-то значу для тебя. Я знаю, что это грёбаный беспорядок, и я знаю, что ты ненавидишь беспорядок, но это также и правда.

Я чувствую, как меня разбирают на части — нитку за ниткой, будто всё, что я прятала внутри, он вытаскивает наружу.

— Я не могу на это пойти, — выдыхаю я.

Выражение его лица рушится.

— Почему?

— Потому что я хочу удержать тебя рядом!

Это вырывается прежде, чем я успеваю остановить себя, и мы оба замираем от шока. Эмоции пробегают по его лицу — удивление, замешательство, понимание, а затем, конечно, новое разбитое сердце, — и внезапно я плачу.

Правда поражает и меня саму. Я всегда хотела только удержать его. Все мои списки — способ удерживать людей и вещи, потому что я не умею этого делать, когда не контролирую себя. Мои списки об Илае Море — самая концентрированная версия этого, даже тот, который мы использовали пять лет. Особенно тот.

Его глаза блестят в почти полной темноте.

— Джорджия.

Я отступаю назад, упираясь в кухонный островок.

— Я однажды потеряла тебя и не хочу терять снова. Ты не хочешь слышать, что я была так чертовски несчастна с тобой и без тебя. Что я была так одинока в Нью-Йорке и после.

— Хочу, — хрипло говорит он, но я качаю головой.

— Я хочу тебя удержать, потому что когда мы расстались, первым человеком, которому я хотела позвонить, чтобы стало легче, был ты, мой лучший друг, и меня раздавило осознание, что у меня больше нет даже этого.

Его глаза закрываются.

— Тогда я слишком сильно в тебе нуждалась. И всё ещё нуждаюсь. — Я не уверена, что говорила это вслух, и это разрывает меня изнутри. Просто признаться. Увидеть, как он стоит и впитывает это. — Эта неделя показала, что мы всё ещё можем иметь это. Но если мы продолжим, я буду думать о том, что ты любишь меня и любил всё это время — через всё — и всё равно позволил мне уйти без борьбы. Я буду думать о том, что ты уволился сейчас и пошёл к терапевту сейчас, а пять лет назад я не была для этого достаточно важна.

О боже, я не хотела этого говорить. Тишина настолько абсолютна, что становится звуком. Илай смотрит на меня — лицо серое.

— Ты правда так думаешь? — спрашивает он наконец. — Что ты была недостаточно важна?

Я качаю головой, в панике.

— Ты правда так думаешь? — настаивает он.

Я вцепляюсь в край стойки.

— Я думаю, ты выбрал работу, а не меня.

Правда, простая и уродливая, лежит между нами.

— Нет, — говорит он, и глаза у него влажные. — Я выбрал не работу. Я выбрал тебя — так же, как ты выбирала себя. Я выбрал уважать твоё решение уйти из того ада, в котором мы оба застряли. Я не мог выбраться из него сам, но ты смогла. И я не говорю, что мне нравилось, как ты это сделала, или как я это сделал. Если бы мы просто поговорили, если бы я надавил… — Он замолкает, вглядываясь в моё лицо. — Ты сказала, что слишком сильно нуждалась во мне тогда, но всё, что я видел и слышал от тебя, — это то, что ты не нуждалась во мне совсем.

— Это ничего бы не изменило, если бы я сказала, — говорю я. — Ты был…

Я замолкаю, и он настаивает:

— Что?

— Ты был заперт в своих собственных ожиданиях и тревоге. Я всё равно не смогла бы до тебя достучаться.

— Но ты никогда не доверяла мне достаточно, чтобы сказать это, — говорит он. — И себе — чтобы выпустить это наружу.

Он прав. Я не говорю этого, но, наверное, от этого не легче, когда ты и так знаешь ответ.

Комната погружается в тишину, нарушаемую только стуком моего сердца в ушах. Я хочу, чтобы это закончилось. Хочу убежать, но не могу пошевелиться. Всё, что я могу, — смотреть на Илая, пока он смотрит в окно, его взгляд где-то далеко, много лет назад.

Наконец он снова смотрит на меня.

— Я хотел сказать всё это давно, но я был не в порядке, когда мы расстались — и до этого тоже, — и я прекрасно понимал, что понятия не имею, как стать нормальным. Часть меня хотела умолять тебя остаться. Сколько раз я брал телефон, чтобы позвонить тебе, Джорджия… — Голос срывается на моём имени. — Но как было бы честно просить тебя дать мне ещё один шанс, когда я не мог дать тебе того, чего ты заслуживаешь? Я не мог дать этого даже самому себе.

Я закрываю глаза, представляя его в Нью-Йорке, смотрящим на телефон, пока я смотрела на свой в Сан-Франциско, скучая по нему так сильно, что в груди была пустота.

— Я не говорю, что теперь я полностью в порядке, — тихо говорит он. Я открываю глаза — он размытая фигура передо мной. — Но год терапии помог мне понять, что в моей жизни что-то должно измениться, что я хочу этого — с работой, с Адамом… — Он опускает подбородок, удерживая меня в прицеле своего взгляда. — И с тобой. Ты всегда была для меня достаточно важна. А я для себя — нет. Мне нужно было дойти до этого. И мне так чертовски жаль, что я причинил тебе боль на этом пути.

Горло сжимается от его извинений, даже когда что-то ослабевает в моей груди.

— Я тоже причиняла тебе боль. И мне жаль.

Он кивает, впитывая момент. Мои слова. Наконец он говорит:

— Я знаю, что у тебя мало доказательств того, что я не тот человек, от которого ты ушла пять лет назад, но это правда. Нам было по двадцать три, я был полным хаосом — не умел говорить вслух и не умел просить о помощи. Теперь умею. Мне хочется верить, что мы здесь не просто так.

«Или всё ещё», — думаю я. Та ниточка принадлежности сжимается вокруг моей груди. Время жестоко и прекрасно. Оно показывает, что у тебя было, иногда возвращает — но всегда по-другому.

— Кое-что из того, что было в двадцать три, всё ещё осталось.

Я думаю о его рейсе в Лос-Анджелес завтра, о работе, которую он, скорее всего, примет. О тревоге, которая всё ещё живёт в нём. Я вижу, как он изменился, но знаю его только как человека, который выбрал карьеру. Как бы он ни хотел на это смотреть. Моё сердце не выдержит этого во второй раз.

— Это было бы не так, как раньше, — говорит он.

Я этого не знаю. Я до сих пор не знаю точно, почему он уволился, и я слишком устала, чтобы этот разговор длился ещё час.

И это не имеет значения. Он возвращается к этому. Иначе, да, но наши жизни собираются разделить тысяча миль.

— Скажи мне, — тихо говорит он. — Я выдержу.

— Слишком много беспорядка.

— Я сказал тебе, что хочу этого. — Он приближается, и я видит всё на его лице: голод, разочарование, любовь, его собственный беспорядок. Он хочет, чтобы мы доверяли этому.

Но я не могу. Не если есть даже однопроцентный шанс, что это изменит всё к худшему. Я только что вернула его.

— Ты спросил, скажу ли я тебе когда-нибудь, что мне нужно, попрошу ли я об этом, — говорю я, сглатывая. — Так вот, я говорю: мне нужна твоя дружба. Мне нужно, чтобы этого было достаточно, хотя бы пока.

Он долго смотрит на меня. Пульс бьётся у него на шее — быстро, сильно, и до меня доходит, что он может не захотеть этого. Что я могу потерять его в любом случае.

— Я скучаю по тебе, — торопливо говорю я. — И я устала скучать. Я не хочу пробовать что-то и снова всё испортить, и остаться с крохами. Эта неделя была фантазией. Я влюбилась в тебя здесь когда-то и позволила себе сделать это снова. Но реальность — это другое. Первые два года наших отношений и даже первые несколько месяцев в Нью-Йорке доказали, что мы очень хороши в любви друг к другу, когда всё легко. Но в нашей текущей ситуации ничего лёгкого нет. У нас есть история, ты уезжаешь в Лос-Анджелес, а я — в Сиэтл. Эта неразбериха, и она меня пугает до смерти.

— Меня тоже, — говорит он, глаза вспыхивают. — И это не обязательно должен быть Лос-Анджелес.

— Но это так. И, возможно, это не обязательно, но ты должен разобраться в этом для себя, Илай. Это должен быть твой выбор — потому что ты этого хочешь, а не твоя тревога, не я и не что-то ещё.

Я не поверю иначе. Я не говорю этого вслух, но, возможно, он слышит. Его плечи опускаются, и та спорная складка между бровями разглаживается.

— Пожалуйста, — говорю я. — Позволь нам уйти от этой недели, имея что-то, что, как мы знаем, сможем сохранить.

Медленно он преодолевает последние дюймы между нами. Берёт мою челюсть в свои ладони и поднимает мой подбородок. Он смотрит на меня сверху вниз, его большие пальцы движутся по моим щекам, и я вижу боль. Любовь. Всё, что я чувствую.

— Это не то, что тебе нужно? — спрашиваю я. — Или не то, чего ты хочешь?

— Конечно, я хочу этого, — говорит он, его взгляд следует за движением его пальцев. Я почти вижу, как в его голове крутятся мысли, которые я не могу угадать. Когда наши глаза наконец встречаются, он выглядит заново решительным. — Я хочу тебя любой ценой. Любой. Я просто хочу, чтобы это было честно.

Я киваю, страх всё ещё сжимает грудь.

— Это честно.

Почти.

Он наклоняется и целует меня в лоб, я чувствую его ресницы на своей коже. Это затянувшееся прикосновение, но не то, что мне нужно. Мне нужно его тело на мне, внутри меня. Мне нужно, чтобы он разваливался на части и умолял, оставлял следы на моей коже, чтобы я могла помнить, что мы были здесь, после того как уедем. Что это было по-настоящему. Всё это.

Я не могу просить его об этом. Но почти достаточно того, что он притягивает меня в свои объятия, прижимаясь своим телом к моему.

— Хорошо, — шепчет он.

Я почти падаю от облегчения, вцепляясь в его мокрую рубашку.

— Хорошо.

— Вернёшься на вечеринку? — спрашивает он, уткнувшись мне в волосы. — Или в отель? Уже два часа.

Я качаю головой.

— Я, наверное, останусь здесь. Я не готова к тому, чтобы это заканчивалось.

Тонкое приглашение. Я не жду, что он его примет. Мы никогда не оставались рядом после тяжёлых разговоров.

Но вместо этого он проводит рукой по моей спине. Платье натягивается на талии, а затем он дрожаще выдыхает.

— Я тоже не готов. — Его рот скользит по моему уху. Моей щеке. Останавливается в миллиметре от моих губ. Я застываю.

— В смысле, к сексу. Я не смогу тебя отпустить.

— Я знаю, — шепчу я, изнывая от боли. — Просто ляг со мной.

В спальне он расстёгивает рубашку и отдаёт её мне, чтобы мне не пришлось спать в платье. Мы поворачиваемся спиной друг к другу. Но звуки и воспоминания — из этой комнаты и других — заполняют тишину. Я могу удержать его, отчасти. Но я всё равно буду скучать. По его плечам. По изгибу его тела. По тому, как он заполняет собой комнату. По форме его рта и тому, как она отражает его эмоции. По тому, как его пальцы следуют по всем известным и новым путям. По быстрому стуку его сердца и его более спокойному, медленному ритму. По тому, как я могла иметь его всего на этой неделе. Это была фантазия, но она была и реальностью.

Надеваю его рубашку — она всё ещё хранит тепло его кожи.

Мы забираемся в кровать. Ложимся. Смотрим друг на друга. Мы касаемся — только коленями и там, где его пальцы переплетаются с моими.

— Я горжусь тобой, — говорит он. — Что ты взяла повышение в Сиэтле. Ты заслуживаешь этого. И я знаю, как сильно ты любишь свою работу.

— Знаешь?

Он пожимает плечом.

— Это сразу видно, когда ты о ней говоришь. Твои глаза становятся такими широкими и счастливыми.

Я тихо смеюсь.

— Это звучит так, будто я дикая.

— Мы уже выяснили, что ты немного дикая. — В темноте сверкают его зубы. — Немного.

Я прижимаюсь коленом к его — и в наказание, и потому что мне нравится чувствовать его кожу.

— Я действительно люблю её. — Моя следующая мысль застревает в горле, но я заставляю себя выговорить: — Мне страшно.

— Я знаю, — говорит он. Я гадаю, понимает ли он, что я имею в виду всё. — Но ты всё равно это делаешь. Иногда я думаю, что это важнее, когда тебе страшно. Ты знаешь риски, но доверяешь себе — и это всё перевешивает.

— Ты поэтому уволился? Потому что было страшно?

Он отводит взгляд, смотрит куда-то за моё плечо. Знакомый звук его кожи, скользящей по простыням, — такое странное утешение.

— Да. До смерти. Мне всё ещё страшно. Но я знаю, что поступил правильно. — Его глаза снова находят мои. — Сейчас — больше, чем когда-либо.

— Я тоже горжусь тобой. Что ты уволился. Надеюсь, Люц подавился, когда читал твоё заявление. — Илай издаёт резкий, удивлённый смех, который смягчается во что-то тихое, похожее на благодарность. — Я горжусь тобой и за терапию. Я вижу разницу.

Его глаза ищут мои.

— Правда?

Я безмолвно киваю. Он подносит мою руку к своим губам, прижимается приоткрытым ртом, выдыхая на мою кожу.

— Во сколько ты уезжаешь завтра? — шепчу я.

— В десять. Коул отвезёт — ему всё равно в Сан-Франциско. — Пауза. — Было бы слишком тяжело, если бы это сделала ты. К тому же, ты везла меня сюда.

Это правильное решение, но я ненавижу его.

— Да, один раз бесплатно, а второй — уже перебор.

Он ухмыляется — сладко, красиво и грустно.

В темноте, с болью в сердце, я говорю:

— Если ты проснёшься завтра раньше меня, не буди меня.

— Ладно, — шепчет Илай, подкладывая руку под щёку, его глаза не отрываются от моих.

Он проснётся раньше меня и уйдёт, и нам не придётся добавлять этот момент к другим нашим прощаниям. Возможно, так будет меньше болеть.

Я не знаю, кто засыпает первым, но когда я просыпаюсь от яркого утреннего солнца, его половина кровати пуста.

Единственный след — бумажное кольцо, аккуратно оставленное на тумбочке.

— Нервничаешь перед первым рабочим днём?

Я оставляю попытки победить коробку из IKEA и смотрю на Джейми. Она стоит посреди гостиной в моей новой квартире, руки на бёдрах, в трениках. За её плечом — новый вид: белое здание напротив, зелёные кроны вдоль тротуаров, и над ними — глубокое синее небо. Тот самый голубой простор, который теперь встречает меня в эти первые выходные в Сиэтле.

Я отрываю последний кусок скотча и сплющиваю коробку.

— Я где-то между волнением и тошнотой. Это странно? Я ведь не новичок. Я сама нанимала половину людей в этом офисе, так что они меня знают и должны любить — хотя бы из-за денег.

— По минимуму, — соглашается Джейми.

— Но я не знаю, — говорю я, оглядывая новое пространство. — Всё равно чувствую себя новенькой.

Она плюхается на пол рядом со мной.

— Я хорошо знаю это чувство. Оно всегда накатывает, когда я собираюсь сделать что-то крутое. Обычно я напоминаю себе, что собираюсь сделать что-то крутое, и тошнота проходит.

— Я делаю что-то крутое?

— Джорджия. — Джейми пододвигается ближе, пока наши колени не соприкасаются. Её взгляд суровый, строгий и полный любви. — Ты настолько крута в своей работе, что они сказали: «Вот тебе повышение, больше денег, бонус за переезд, иди и будь потрясающей». Ты начинаешь новую жизнь в новом штате, в восьмистах милях от всего, что знала, — она грозит мне пальцем, — но всего в одном звонке и билете на самолёт. Так что да, ты нервничаешь, но ещё и взволнована, потому что знаешь: ты делаешь что-то удивительное для себя. И ты знаешь, что справишься.

Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Это правильно? — спрашивает она.

Я вспоминаю, как зашла в кабинет Нии на следующий день после возвращения. Мои ладони скользили по стаканчикам с латте из Blue Bottle. Я сказала, что принимаю должность директора и могу переехать, как только они захотят. А они захотели, как только я смогу добраться. Узел в животе развязался, как только я это сказала.

С тех пор я металась между возбуждением и тревогой. Пару раз я даже сомневалась в своём решении. Я бы точно не назвала переезд сюда чем-то крутым.

Но я здесь, в своей квартире с Джейми, и под волнением и тревогой чувствуется что-то ещё. Что-то похожее на покой. Как в те первые лета в Blue Yonder: я знала, что это место особенное, но оно ещё не было моим. Нужно было время, чтобы привыкнуть к этому чувству, довериться ему.

Именно так сейчас ощущается эта крошечная однушка в Саут-Лейк-Юнион.

— Да, — говорю я. — Это правильно.

— Значит, это главное, — говорит Джейми, обнимая меня за талию.

Я чмокаю её в макушку.

— Спасибо.

— Это была хорошая речь, да? По шкале от одного до десяти?

— Твёрдые двенадцать.

— Двенадцать! Блейк бы сказала, что нельзя выходить за пределы шкалы.

— Но сейчас только мы, — говорю я. — Так что ты получаешь двенадцать.

Она мычит, потом прижимается ко мне крепче.

— Боже, я буду скучать по тебе.

В тридцатый раз за эти выходные у меня наворачиваются слёзы.

— Джейми, какого чёрта? Ты обещала, что не доведешь меня до слёз, если я позволю тебе помочь с переездом.

— Это ты виновата, что поверила мне, — говорит она, отстраняясь, и слеза скатывается по её щеке.

Мы смотрим друг на друга — лица всё ещё мокрые от предыдущего приступа плача, — а потом смеёмся. Наше прощание неизбежно, и мысль о нём болит, но мы справимся. Мы сделаем друг для друга всё, и я знаю больше, чем когда-либо, что если кто-то из нас делает недостаточно, мы скажем это вслух.

Со вздохом Джейми кладёт голову мне на плечо. Мы молчим, наслаждаясь последним часом вместе, перед тем как я отправлю её домой. Странно, что одно и то же слово может означать разные места, и всё же чувство возникает, когда мы вместе, независимо от того, где мы географически. Какая утешительная мысль.

— Ладно, хватит грустить. — Джейми выпрямляется и вытирает мокрые щёки ладонями. Она делает то же самое со мной, ухмыляясь, когда я смеюсь. — Что ещё мы можем вычеркнуть из твоего очень подробного списка дел, прежде чем нам придётся ехать в аэропорт?

Я смотрю на неё искоса, прикусывая губу.

— Ладно, у меня есть признание.

— Какое?

— Я потеряла свой блокнот со списками, — говорю я и зажимаю рот руками.

Её глаза расширяются.

— Что?

— Я нигде не могу его найти. — Там страницы и страницы всего, что мне нужно сделать и купить, компании, которые нужно вызвать для подключения услуг, даже местные рестораны и магазины, которые я хочу посетить. Я носила его с собой повсюду, но мы с Джейми облазили, наверное, все магазины в Сиэтле. Его не найти.

— То есть ты всё это время просто… импровизировала?

— Вроде того, — стону я. — Я переписала половину списка в заметки на телефоне, но он не такой полный, и я была слишком занята, чтобы паниковать. Я действую по наитию, в основном.

Джейми моргает, глядя на меня, и её удивлённый рот растягивается в улыбку.

— Джорджия, ты даже в магазин за углом не ходишь без списка. Ты хочешь сказать, что мы вчера зашли в Target и ты потратила пятьсот долларов на вещи, которые тебе были не нужны?

— Они были нужны большинству!

— Эти штаны? — парирует она, показывая на мои разноцветные тренировочные штаны, такие же, как у неё.

— Это сувенир, — говорю я защищаясь, поджимая ноги под себя. — Это как смотреть на одни и те же звёзды, когда мы не вместе. Только в мире удобной одежды.

— А тот ковёр, о котором ты спорила сама с собой десять минут? — продолжает Джейми.

Я провожу рукой по разноцветному ковру под собой, расстеленному на паркете. Мой старый ковёр сейчас в грузовике по дороге в Сиэтл. Он мне был не нужен. Но этот казался необходимым, чтобы превратить пустую белую коробку в пространство, которое будет чувствоваться моим. Это моя любимая вещь в этой квартире.

— Я знаю, его не было в списке, — признаю я. — Я просто хотела его.

Джейми качает головой в изумлении.

— Моя девочка растёт. Видишь, что бывает, когда выбрасываешь списки? У тебя появляются огненные ковры.

Эти два слова — «список» и «огонь» — отправляют мои мысли туда, где живёт Илай. Я думаю о списке, по которому мы жили пять лет, прежде чем он поджёг его. О списке, который мы оставили в Blue Yonder, том, что разжёг между нами ту дремлющую искру. И о новом, гораздо более расплывчатом списке, по которому мы живём сейчас. Том, что позволяет нам оставаться друзьями.

Прошёл месяц с тех пор, как я закрыла дверь коттеджа на следующее утро после свадьбы Адама, с бумажным кольцом Илая на большом пальце и выжатыми до дна эмоциями. Теперь кольцо лежит на коробке из-под Converse, которая заняла почётное место на заднем сиденье, пока мы с Джейми ехали сюда. Я смотрю на него на книжной полке, и моё сердце сжимается, как всегда, когда я думаю об Илае.

Что происходит постоянно.

Джейми прослеживает мой взгляд и приподнимает бровь. Она в курсе того взрывного разговора, который у нас с Илаем был в ночь свадьбы Адама и Грейс. Я выложила ей всё за выпивкой на следующей неделе, и я была благодарна, что она слушала, не высказывая своего мнения, хотя я видела вопрос в её глазах по поводу того, как мы решили двигаться дальше.

Мы не говорили о нём эти выходные, но я не пропускаю её хитрый взгляд, когда он пишет — а он пишет регулярно.

Всё началось с сообщения в день, когда он уехал в Лос-Анджелес. Когда я вернулась домой, я наводила уборку в стрессе, перебирая в голове каждый moment, проведённый с Илаем, — блаженный и болезненный. Даже если мы не произнесли это слово вслух, чувство в груди было тяжёлым, как прощание, и я понятия не имела, что будет дальше. Мы не говорили о том, как будет выглядеть наша дружба, какие у нас правила.

Затем мой телефон пиликнул.

Сразу после этого сообщения — фото Илая и его отца. Они похожи как близнецы — золотистая кожа, тёмные глаза и волосы, убийственные ресницы, одинаковые тихие улыбки. Даже с фиолетовыми кругами под глазами Илай выглядел красиво. Боже, я видела его прошлой ночью, заснула с его рукой в своей и проснулась посреди ночи с его лицом, уткнувшимся в мою шею, а теперь нас разделяли сотни миль.

«Пользуешься случайными попутчиками?» — написала я, чтобы не отправлять шквал «я скучаю по тебе».

Он ответил почти мгновенно:

«Не надолго», — написала я.

Несколько минут он не отвечал. Я смотрела на телефон в своей тёмной, тихой квартире, ожидая.

Я вспомнила его отцовское сообщение в директ месяцы назад, то «скучаю по тебе, малышка», которое едва не сломало меня. Но это было похоже на привязанность.

Я рассмеялась, затем задержала дыхание, пока пузырёк с текстом появлялся и исчезал, появлялся и исчезал.

Наконец пришло сообщение, и моё сердце выпрыгнуло из тела:

а затем, молниеносно:

Облегчение от того, что я могла ответить «я тоже скучаю», смешалось с разочарованием от этого безопасного, но такого недостаточного уточнения — «тоже как друг». Я скучала по нему во всех смыслах, но хотя бы я могла сказать это так. Это была граница, за которую я была благодарна, даже если одновременно возмущалась ею.

Он был так стабилен в своих сообщениях с тех пор, и я впитываю каждое утреннее сообщение, каждое фото его нового пазла («Я знаю, как это сексуально, — пишет он, — постарайся сдержаться») или калифорнийского номера, который он увидел («Нашла тебя»). В ответ я присылаю самые глупые, самые обыденные вещи. Я просто хочу знать, что он рядом, и он всегда рядом. Я не осознавала, как сильно скучала по этому, пока не вернула это обратно — Илая, на которого можно положиться. Илая, который рядом и внимателен, который чувствуется моим — в каком-то смысле.

Только не так, как хочет моё сердце.

— Здесь уже так уютно, Персик, — говорит Джейми, вырывая меня из мыслей. — Когда приедет мебель, это будет твоё пространство. Придётся вернуться, чтобы увидеть результат, конечно.

— Конечно, — соглашаюсь я, вытаскивая заколку из подола старой футболки. Я собираю волосы в пучок и закалываю их, оглядывая пространство. — Я боялась, что будет скучно и пусто, но даже без всей моей мебели оно уже кажется знакомым. — Я откидываюсь на руки и смотрю на неё. — Я впервые живу в месте, которое принадлежит только мне. Странно, да?

Джейми округляет глаза.

— Серьёзно?

Я киваю.

— Ну, я жила с отцом, потом с соседями в колледже, потом в Нью-Йорке с Илаем. — Я почти не спотыкаюсь на его имени, и это похоже на прогресс. — А потом с тобой. Но даже после того, как ты съехала, это чувствовалось как наше место.

— Всегда будет, — авторитетно заявляет Джейми. — А это место теперь твоё. Каково это?

Я глубоко вдыхаю, оглядываясь.

— Чувствуется… правильно. Как будто это будет дом.

— Просто помни, что у тебя есть ещё один дом, куда можно вернуться, — говорит она, сжимая мою руку.

Я сжимаю её пальцы в ответ.

— Я знаю.

Её глаза снова наполняются, и я вижу, как она перебирает те же воспоминания, что и я: как мы собирали мои вещи с Адамом, Грейс и Блейк, устроив из этого вечеринку; как я официально прощалась с тем местом, которое видело так много моих взлётов и падений, которое вырастило нашу дружбу такой, какая она есть сейчас. Мы даже созванивались с Илаем по FaceTime, и каждую секунду, пока я слышала его голос по телефону, я желала, чтобы он был рядом.

«У него свои дела», — говорила я себе, хотя до сих пор не знаю, что это за дела. Он так и не принял ту работу, которая казалась решённой. «Не срослось, — написал он, когда я спросила. — Но есть другие варианты». И уходит от этой темы.

Но я могу вернуться к ним — к Джейми, Адаму, Грейс и Блейк, — к месту, которое я называю домом. Это настолько лучше, чем то, что у нас было пять лет.

И если это хуже, чем то, что у нас было восемь дней, — я стараюсь не думать об этом.

В первый день в офисе меня встречает сюрприз — приветственный завтрак, с баннером «МЫ СКУЧАЛИ ПО ТЕБЕ», вкусной выпечкой из Fresh Flours и пластиковыми бокалами для мимозы.

На моём столе, когда я добираюсь до него, стоит шикарное глянцевое растение. Я хмурюсь, вытаскивая тяжёлую карточку из металлического держателя, воткнутого в землю.

Когда я читаю карточку, сердце начинает биться быстрее:

Мне требуется немало медленных вдохов, чтобы развязать узел в горле. Я сосредотачиваюсь на каждом слове, на этом «с любовью», написанном чужим почерком, но продиктованном Илаем. Я слышу его голос из той ночи в Blue Yonder, его «я люблю тебя», за которым следует «всё ещё», которое эхом отдаётся в моей голове в те моменты, когда мне трудно вспомнить, что так лучше.

И это лучше. То, что он присылает это из Лос-Анджелеса, а не из Нью-Йорка, — уже доказательство. То, что он присылает это вообще, — тоже доказательство.

Я подношу карточку к растению и фотографирую его, затем пишу:

Лишь когда я смотрю на фото, я замечаю номер, написанный в правом нижнем углу карточки: 212. Наверное, это просто способ отслеживать доставку, но странная оплошность для такой тщательно написанной карточки.

Ответ Илая приходит мгновенно:

Пряча улыбку, я печатаю:

Мой мозг нажимает на тормоза, но мои пальцы продолжают двигаться.

Я пищу от паники и добавляю:

«Может быть, это был мой план», — отвечает он мгновенно.

О боже.

— О-о, — раздаётся голос моей коллеги, Мин, которая появляется над перегородкой между нашими кабинками, уставившись на моё растение.

Я кладу телефон на стол.

— Завидуешь?

— Ещё бы. Это из того шикарного места, на которое я намекала своей жене. Но она не поддаётся. — Она наклоняет голову, её длинные розовые волосы спадают на плечо. — Какой красивый антуриум. Видишь, у него листья в форме сердечек?

— Вижу, — говорю я, проводя большим пальцем по изгибу одного из них.

— Очень мило, — вздыхает она. — Это от твоего партнёра?

— Нет. — Я моргаю, чувствуя боль в груди. — От одного из моих лучших друзей.

Произносить это вслух заставляет меня чувствовать, будто я обманываю не только Мин, но и себя. И когда я проверяю телефон через несколько минут и вижу ответ Илая, это чувство усиливается.

В течение следующих нескольких недель формируется паттерн, и постепенно, но верно, моя новая жизнь просто становится моей жизнью.

Я вхожу в ритм любимой работы, дополняя вечера и выходные прогулками с друзьями с работы. Я даже снова начинаю бегать — как сомнительная дань уважения моим школьным дням в кроссе, — и отправляю Адаму фото себя во время пробежки вдоль озера Юнион одним вечером, больше похожее на предсмертное фото. Он сразу звонит мне по FaceTime и молча смеётся целых тридцать секунд, но остаётся на линии двадцать минут, чередуя издёвки и поддержку.

Я покупаю календарь для холодильника и записываю всё, что меня ждёт в ближайшие месяцы, включая визит отца в следующие выходные после моего дня рождения в конце октября. Даже записывать это кажется невероятным, но я смотрела, как он покупает билет в тот день, когда я пришла к нему, чтобы сказать, что переезжаю. Он метался между гордостью: «Конечно, они дали тебе повышение, малышка, ты звезда» — и беспокойством: «Ты будешь там осторожна? Давай я закажу тебе перцовый баллончик» — прежде чем перейти к логистике жизни с дочерью вне зоны досягаемости: «Ты приедешь на праздники? На Рождество, хотя бы? На День благодарения мне придётся работать».

Позже мы распаковали заказанный вьетнамский суп. Я смотрела, как он расхаживает по кухне, доставая тарелки и приборы. Мой отец высокий, широкогрудый и выглядит на несколько лет старше своего возраста. Но у нас с ним одни и те же тёмно-каштановые волосы и голубые глаза, одинаковый изгиб бровей и одинаковый смех. Раньше я не обращала внимания на наше сходство, но в тот момент я была благодарна за него. Оно напоминало мне, что я тоже принадлежу ему.

Может быть, поэтому я выпалила: «Ты хочешь приехать ко мне?»

Он уставился на меня, палочки застыли в руке; сначала я подумала, что он не может представить, как взять выходной. Но когда он обошёл стойку и обнял меня, он сказал: «Мне жаль, что тебе приходится спрашивать так».

«Как так?»

«Как будто ты уже знаешь, что я откажусь».

Этот единственный момент не превратит наши отношения в открытку, но он стал семенем осознания: я могу просить о том, что мне нужно, и позволить ответу удивить меня.

Я также снова начинаю ходить к терапевту.

«Что заставило тебя решиться?» — спросила она на нашей первой встрече.

«Меня вдохновил друг, — сказала я, думая об Илае. Всегда думая о нём. Я перевела взгляд от сумеречного неба за окном к своей гостиной, уже полностью обставленной. — И, как я уже упоминала, я только что переехала в Сиэтл. Это большое изменение в жизни, и мне не помешает помощь, чтобы переварить всё это».

Мои сеансы теперь еженедельные — отчасти потому, что моя страховка наконец покрывает их (американское чудо с планкой в аду), но также потому, что я месяцами держала так много в себе. Приятно выпускать это наружу. Это одно из моих первых осознаний после нескольких сеансов.

Я так долго прятала эмоции, но мои признания Адаму, Джейми, Илаю и даже отцу бросили вызов этому желанию. Я вижу примеры того, как моя жизнь улучшается, когда я отхожу от своих списков, когда я прошу о том, что нелегко, когда я позволяю себе быть неидеальной, и люди принимают это.

Когда я упоминаю об этом своему терапевту, она глубоко впечатлена.

«Мне нравится это открытие для тебя, Джорджия. — Угождающая часть меня поёт. Никакая терапия не сможет полностью ослабить хватку похвалы на мне. — Я хочу поощрить тебя продолжать в том же духе. Делай это маленькими шагами — это невероятно важно для укрепления эмоциональной мышцы. Но будь открыта и для более серьёзных ситуаций. Ты проделала замечательную работу с отцом, зная, что риск не получить нужный ответ был высок. Так что продолжай. И замечай, как легче становится дышать с каждым разом».

«Я буду, — сказала я. — Но, чёрт возьми, это страшно, даже когда всё уже позади».

«Ах, но именно так ты учишься доверять себе».

Её слова так похожи на то, что Илай сказал мне в нашу последнюю ночь в Blue Yonder, когда я призналась, что боюсь ехать в Сиэтл: «Иногда я думаю, что это важнее, когда тебе страшно. Ты знаешь риски, но доверяешь себе — и это всё перевешивает». Почти как взгляд назад на предчувствие и вперёд на обещание, которое я должна выполнить. Я посвящаю себя работе.

Иногда, когда я прихожу домой, я не включаю все лампы и телевизор, прежде чем вынуть наушники, потому что я слишком занята разговорами с Джейми или Адамом, или у меня есть друзья, или просто потому, что тишина меня не беспокоит. В другие разы музыка гремит даже после того, как я включила все признаки жизни в квартире. Бывают моменты, когда я закрываю ящик со своими эмоциями, но часто я могу убедить себя, что нормально их чувствовать, даже если это заканчивается слезами. Обычно после этого я иду на очищающую пробежку.

Иногда я чувствую себя одинокой. Бывают ночи, когда я смотрю в потолок, наблюдая за отражениями фар, пересекающими его, и «Новая девушка» — мой ночной спутник, единственный способ заснуть. Я напоминаю себе, что это не регресс. Что это нормально и правильно. Я начинаю в это верить. Иногда в такие моменты я звоню Джейми. Иногда я пишу Илаю, и наша лёгкая переписка возвращает меня на землю. Иногда я справляюсь сама.

А иногда я счастлива без всяких сложностей. Бывают моменты, когда я чувствую, что была создана для того, чтобы быть именно там, где я есть сейчас, — бегу вдоль озера Юнион с беговым клубом, или исследую город в одиночку, или отправляюсь в приключения с Мин и моими другими друзьями. Строю пространство, которое принадлежит мне, а не втискиваюсь в карманы, где люди находят для меня место. Я чувствую, как растягиваюсь, и это необходимая, красивая боль.

И именно в эти моменты, в самые счастливые, я скучаю по Илаю больше всего. Были времена в другом новом городе, когда я тоже была счастлива.

Я никогда не хотела думать о тяжёлых временах с Илаем в Нью-Йорке, но я задвинула хорошие моменты ещё дальше, потому что они болели сильнее. Теперь эти воспоминания приходят ко мне по кусочкам, пока не становятся волной.

Я думаю о тех первых неделях до того, как мы начали работать, и о паре месяцев после, когда мы находили способы сделать город нашим. Я думаю о наших неторопливых прогулках в Риверсайд-парке. О дешёвых напитках в нашем местном баре с необъяснимым названием Jake's Dilemma. О вечерах с пазлами и фильмами. О субботних утренних бейглах и кофе, которые он приносил по выходным. Он забирался в кровать, целовал меня в шею, в щёки, пока я не просыпалась достаточно, чтобы встать.

Я думаю о том, как он прижимал меня к себе, когда наш сосед играл на гитаре; музыка доносилась из его окна в наше, смешиваясь с шумом машин на четыре этажа ниже. Это был идеальный саундтрек для танцев, для любви.

Я помню повседневные вещи, которые мы делали вместе, — как Илай дразнил меня за мои ужасные навыки нарезки, пока мы готовили ужин, как мы смотрели реалити-шоу о знакомствах и спорили, кто из участников самый безумный. Как мы выясняли маленькие, красивые раздражающие детали слияния наших привычек. Даже складывание белья вместе греет меня, возможно, потому, что это часто прерывалось тем, что Илай бросал меня на кровать и раздевал.

«Плохие новости, это нужно немедленно постирать», — говорил он, его глаза светились юмором и жаром.

«Ух ты, ты так серьёзно относишься к стирке», — отвечала я с притворной серьёзностью.

«Более чем серьёзно».

«Тогда лучше приступай», — говорила я, кивая на кучу на полу.

В ответ я получала его широкую, озорную улыбку. «Я планирую».

«Со стиркой. Раз уж она такая серьёзная».

«Прости, Персик, — шептал он, нависая надо мной. — Есть одна вещь, к которой я отношусь ещё серьёзнее».

«Какая?» — спрашивала я, уже зная ответ. Он уже показал мне.

Но он всё равно произносил это, его улыбка касалась моего рта: «Ты».

Ко мне приходит медленное осознание, пока я отправляю Илаю фото Пайк-Плейс-Маркет, вид на город с Керри-парка, мой день на острове Бейнбридж. Я пишу: «Посмотри на это», но на самом деле я говорю: «Помнишь это?» И он всегда отвечает своей версией «Да. Я помню». Эти слова когда-то причиняли боль, и всё ещё причиняют, но это боль от того, что у нас было что-то особенное.

За день до моего дня рождения, когда я гуляю в Вашингтон-Парк-Арборетум, до меня доходит: я люблю исследовать Сиэтл, потому что он станет моим, и я хочу пустить здесь глубокие корни. Но я также люблю исследовать его, потому что это связано с моим прошлым счастьем, и я жажду этой связи с Илаем. Эти старые воспоминания переплетаются с новыми, делая всё это связанным во времени. Один бесконечный круг.

Может быть, поэтому я оказываюсь с коробкой из-под Converse перед собой на полу гостиной тем вечером. Я кручу бумажное кольцо, которое Илай оставил на тумбочке в коттедже, думая о кругах и времени. О вещах, которые длятся вечно. Думая о нашей неделе в Blue Yonder, когда мой взгляд падает на неоновые вспышки в коробке. Думая о пяти годах до этого и о том, что там нет ничего осязаемого, потому что мы оттолкнули друг друга так далеко. Думая о Нью-Йорке и всех годах — и кольцах, — которые Илай дарил мне до этого. Старые выглядят хрупкими, некоторые из них расползаются по швам, но они всё ещё здесь. Неидеальной формы, но твёрдые под моими пальцами.

Я думаю о последних семи неделях и о том, как сильно я хочу увидеть его на самом деле. Прикоснуться к нему, вспомнить, каково это, утонуть в шершавой текстуре его голоса на моей коже. Услышать, как он говорит, что любит меня.

Я смотрю на телефон. Экран тёмный и был тёмным с тех пор, как Илай написал два дня назад, спрашивая о моих планах на день рождения.

«Ужин с друзьями, но ничего особенного, так как это понедельник», — написала я тогда.

Я смотрела на его сообщение, моё сердце тяжело и бешено колотилось в груди. Это был прямой намёк на важную веху в нашей истории, и в моей голове эхом прозвучало его первое «я люблю тебя». Я хотела услышать это снова. Я была так голодна до этого. Я всё ещё чувствую этот голод в животе, когда делаю глоток вина.

Мне понадобилось как минимум пять минут, чтобы ответить чем-то, что признавало бы то, что он сказал, не вталкивая нас в опасное пространство. Он не пытался заполнить тишину; он просто ждал, позволяя этому воспоминанию висеть между нами.

Наконец, я написала:

«Ты права, я бы подал в суд», — пришло его сообщение через секунды.

Я хотела сказать ему, что скучаю по нему, без «как друг» в конце. Просто это. Я скучаю по нему, потому что скучаю. Всё ещё. Я слышу это слово в его голосе и в своём, снова переплетаясь.

Вместо этого я написала:

Его ответ был мгновенным, будто он ждал этого.

Мои пальцы скользят над буквами, почти не касаясь.

«Желание не сбудется, пока свеча не окажется у меня перед носом, Мора», — наконец написала я.

«Принято», — было всё, что он ответил, и моё сердце с тех пор не успокаивается.

Я так далеко продвинулась во многих отношениях. Я чувствую это. И всё же я всё ещё боюсь этих чувств к Илаю. Моя жизнь здесь хороша, моё счастье более осязаемо, чем было за долгое время. Но тоска по Илаю становится сильнее вместе с ним. В нашу последнюю ночь в Blue Yonder я сказала ему, что не хочу скучать по нему так, как скучала последние пять лет. Я думала, что эта дружба предотвратит это напряжение, потому что по крайней мере он будет у меня в каком-то смысле. И он у меня есть.

Но каким-то образом этого всё равно недостаточно. Это беспорядочное чувство, которое я на самом деле позволяю себе чувствовать. Я просто хотела бы знать, что с ним делать.

С разочарованным стоном я ставлю бокал с вином и снимаю бумажное кольцо, аккуратно кладя его на пол. Затем я беру телефон, переходя к нашему диалогу, чтобы перечитать его последнее сообщение.

Я знала, что не стоит спрашивать, связана ли эта занятость с работой, поэтому я написала:

Но в поле сообщения висит «я скучаю по тебе», которое я так и не отправила.

«Я скучаю по тебе», — говорю я телефону, поворачивая его так, чтобы динамик был у моего рта. Громче я добавляю: «Я скучаю по тебе, и я люблю тебя, и если честно, я ненавижу быть твоей подругой. Это просто отстой».

Он остаётся тёмным и безмолвным, и я отбрасываю его с вздохом, вытягивая ноги.

Но, видимо, вселенная решила, что пора напомнить мне, что я давно не попадала в неприятности, потому что в процессе я задеваю ножку бокала.

«Чёрт, — выдыхаю я, бросаясь к нему. Я ловлю его до того, как он разбивается вдребезги, но цунами вина выплёскивается через край — и попадает прямо на бумажное кольцо. — О, чёрт, чёрт, чёрт».

Верхний слой начинает становиться прозрачным, и я тянусь за декоративным покрывалом из Target, чтобы промокнуть беспорядок, глупо чувствуя, что вот-вот заплачу. Это всего лишь бумажное кольцо, но это последнее, что Илай мне дал, и теперь я, наверное, его испортила…

Чернильный росчерк на ярко-розовом фоне останавливает мою мысль. Это почерк. Илая, если быть точной. Там написано число 211, за которым следует точка. После этого — половина слова, которое я не могу разобрать.

Моему сонному мозгу требуется секунда, но затем это доходит до меня.

Илай написал что-то внутри бумажного кольца, которое он оставил мне в то последнее утро в Blue Yonder.

Я начинаю неуклюже разворачивать бумагу дрожащими пальцами. Мне было бы жаль испортить то, что Илай так тщательно сложил, если бы я не была так отчаянно любопытна узнать, что там внутри.

Моя спешка вознаграждается; через секунду я открываю её, и моё сердце останавливается. Это список, написанный его мелким, аккуратным почерком, поместившийся на двух стикерах, из которых состояло замысловатое кольцо.

Слова расплываются, когда я перечитываю их снова, мой мозг судорожно пытается понять, что это за чёрт. Список, да, но чего? И где остальное?

Мой взгляд падает на коробку из-под Converse. Другие бумажные кольца.

Я долго смотрю на неё, не в силах дышать. Затем я распахиваю крышку, хватая первое попавшееся кольцо — не из соломинки, а из обёртки от жвачки, чтобы Илай не выдал себя много лет назад. Я разворачиваю её.

Внутри — почерк:

И ещё одно.

Я разворачиваю ещё несколько, читая каждое, и цель списка становится ясна. Перед каждым пунктом — три безмолвных слова: «Я люблю тебя».

Язык меняется в некоторых из них, и я понимаю, что они относятся к нашим самым трудным временам.

Слёзы текут свободно, пока я читаю каждое развёрнутое кольцо и разваливаюсь вместе с ним. Пол усеян бумагой. Это беспорядок, и я делаю его ещё больше. Я раскладываю их, затем выстраиваю в порядке, отмечая течение времени в острых сгибах и мягких морщинах, в свежих и выцветших чернилах. Я вижу прилив и отлив эмоций в почерке Илая — иногда он такой аккуратный. Иногда торопливый, каждая строчка неровная.

Здесь тринадцать лет любви. Я вижу это даже в пяти годах отсутствия.

Я представляю, что список не заканчивается на 211 — нет, 212, я понимаю, вспоминая номер на карточке, прикреплённой к антуриуму, который Илай прислал. «У тебя всё получится, — сказал он. — У тебя уже всё получается». Я слышала там его «я люблю тебя», даже если не хотела признавать, и я слышу это сейчас. Двести двенадцать раз на бумаге, сотни раз вслух. Некоторые из них никогда не были сказаны.

Опускаясь на пятки, я смотрю на извилистый путь, который выстраивает список. Я девушка списков, поэтому я узнаю целенаправленную организацию мыслей. Но я никогда не видела такого — он не предназначен для того, чтобы держать мысли или эмоции в узде. Он создан, чтобы их освободить.

Мой взгляд находит самое последнее развёрнутое кольцо.

Что-то трескается внутри меня пополам. Возможно, я была смелой в других сферах жизни, но не с Илаем. Я защищала себя, потому что думала, что это единственный способ сохранить его. Но этот список показывает лучшее и худшее в нас, через столько перемен, потрясений и отдельного роста. Единственное, что не изменилось, — его любовь ко мне.

И моя любовь к нему. Это наша связь, то, что никогда не давало нам уплыть слишком далеко.

Я также понимаю, что многие из вещей, которые он любит во мне, не лёгкие и не красивые, и это заставляет меня думать о том, что я люблю в Илае больше всего. Это не идеальные вещи, это настоящие вещи. Беспорядок, то, как он позволил мне увидеть всё это на нашей неделе в Blue Yonder, то, как он позволял мне видеть это на протяжении тринадцати лет. Неидеальный, да, но настоящий. Я не могу набросать такой подробный список, но тот, что он сделал для меня, — это капсула Илая Моры сама по себе, способ для меня разложить все причины, по которым я любила его на протяжении времени.

Я люблю его за то, что он находит красивые моменты даже в самые трудные времена. За его решимость и преданность тому, что и кого он любит. За то, что он действительно раздражающе хорошо параллельно паркуется. За то, что он пробивается сквозь тревогу с той же самоотдачей, что и во всём остальном. За его ужасный кофе и его тихий рот, и ту складку между бровями, которая появляется, когда что-то его раздражает или озадачивает. За его непоколебимую веру в снеки в аэропорту и его милую зависимость от пазлов. За то, что он придумывает прозвища для людей, которых хочет оставить рядом. За то, что он становится требовательным, когда это важнее всего.

Потому что когда он в самом несобранном состоянии, именно тогда я вижу в нём своё отражение.

Это привилегия — чтобы кто-то доверял тебе настолько, чтобы показывать эти уязвимые, нежные, неотполированные части себя. Это жест доверия — позволить тебе видеть их первым делом утром, посреди панической атаки, сразу после того, как они плакали. Подарить тебе дрожащую улыбку после грязной ссоры. Возвращаться к тебе снова и снова с сердцем в руках.

Илай провёл всю неделю в Blue Yonder, говоря и показывая мне, что он хочет настоящего, честного и неидеального. Этот список говорит мне о том же: он хочет любить меня целиком. Я должна позволить ему. Разве я не заслуживаю такой любви — полностью, хаотично, несовершенно? Разве я не заслуживаю любить себя так же?

И разве Илай не заслуживает того же?

Мы можем быть всем этим — хорошими, плохими, лёгкими и нуждающимися, в порядке или нет, в бесконечном цикле, — и доверять, что другой останется. Наши обстоятельства хаотичны, но такова и жизнь. Это не значит, что мы не можем любить друг друга через всё это. Мы уже это делаем.

Внезапно я понимаю, что чувствовал Илай в утро свадьбы Адама и Грейс, когда сказал, что больше не хочет молчать о том, что держал внутри. Мне нужно так много ему сказать. Я хочу сказать всё. Первым будет «я люблю тебя». Последним — тоже.

«Телефон», — выдыхаю я, и вокруг меня кружится вихрь бумаг, когда я ищу его.

Мой рингтон раздаётся за моей спиной. Я разворачиваюсь, ползя к телефону, который закатился под диван. Боже, пожалуйста, пусть это будет Илай.

Я сникаю, когда вижу имя Адама, но отвечаю.

— О, привет.

— Ух ты, — говорит он. — Я никогда не получал более унылого приветствия, спасибо.

— Прости, я… — Я оглядываюсь вокруг, ошеломлённая. — Я даже не знаю, с чего начать объяснения.

— Хочешь… попробовать?

— Может, позже. — Боже, я несу полную чушь, но мне нужно поговорить с Илаем. — Слушай…

— Ты дома?

Я хмурюсь от неожиданного вопроса и его тона. Он пытается звучать беззаботно, но Адам не смог бы сдуть пушинку с одуванчика.

— Да, я дома, но…

— Что важнее, ты в порядке? — перебивает он, и его голос меняется на то, что я уже называю «папиной заботой». Он экспериментирует с ней на всех нас до рождения ребёнка в апреле. — Ты звучишь…

Теперь моя очередь перебивать.

— Клянусь, если ты скажешь дикая, Адам…

— Ты бы предпочла безумная? Потому что это будет одно из двух. — Я стону, уткнувшись лбом в диван. — Ты в порядке, серьёзно?

Я оглядываю свою разгромленную гостиную, мой взгляд падает на все слова, которые Илай написал для меня, на эти крошечные признания, разбросанные во времени. Столько тихой преданности.

— Адам, — шепчу я.

— Джорджия, — осторожно отвечает он.

— Я люблю Илая.

Наступает долгая пауза. А затем он спокойно говорит:

— Да, я знаю.

— Ты знаешь, — повторяю я.

— Я знаю.

— Что значит «знаю»?

— О, я знаю, — говорит он самодовольно.

Я стону.

— Пожалуйста, используй больше и других слов, и скажи, почему ты звучишь так спокойно.

— Потому что я спокоен насчёт этого. — Он замолкает. — Слушай, я знаю, я весь напрягался перед свадьбой, но это в основном потому, что вы двое казались такими странными на свадьбе Ника и Мириам, и я не хотел ставить тебя в неловкое положение. И, ладно, ещё потому что я был одержим этим проклятием.

— Мелочь, — игнорирую я.

— Но потом вы вызвались поехать в Blue Yonder, и честно… — Он замолкает. — Я не знаю, ты сказала мне, что всё хорошо — лучше, чем когда-либо, кажется, были твои точные слова…

— Это было скорее предчувствие, чем правда, — признаю я.

— Верно, — смеётся он, и его голос становится задумчивым. — Я не знал наверняка, что у вас с Илаем не всё в порядке, потому что ни один из вас, упрямых засранцев, никогда бы в этом не признался, но я не мог отделаться от этого чувства. И я не знал, будет ли ошибкой отправить вас двоих вместе или это станет лучшим, что когда-либо случалось с вами, но я доверял, что вы разберётесь.

У меня перехватывает горло от того, как искренне он звучит. Как спокойно и уверенно.

— Я никогда не говорил тебе этого, но Грейс может подтвердить, потому что я говорил с ней об этом на протяжении многих лет, — продолжает Адам.

— Часто, — раздаётся голос Грейс на заднем плане.

— У меня всегда было чувство, что вы найдёте дорогу друг к другу. Иногда мне просто хотелось… ну, вмешаться и ускорить процесс, но Грейс напоминала мне…

— Часто, — повторяет она.

— …что если вы когда-нибудь придёте к этому, это должно быть потому, что вы этого хотите, а не потому, что я вмешиваюсь. Она, как всегда, блестяща и права. — Голос Адама смягчается. — И вы захотели найти друг друга, Джордж, так что в этом смысле я тоже был прав.

Я издаю сдавленный смех.

— Я видел это, когда вы общались на наших FaceTime-звонках, а потом, когда мы приехали, это было действительно очевидно — мальчишник, как вы поддерживали друг друга через весь этот хаос свадебных катастроф, как вы оба исчезли после афтепати, и никто вас больше не видел до утра.

Он произносит это лукаво, но я почти не слушаю. Я прокручиваю в голове, как он не удивился, когда застал Илая в моём номере, как он вошёл в ванную посреди моего срыва и увидел меня в объятиях Илая. Как мы танцевали вместе на приёме, и я поймала его взгляд поверх плеча Илая. Я думала, он был в своём мире, слишком счастлив, чтобы сложить всё воедино, но он видел всё.

Меня бы это не остановило, если бы он был обеспокоен этим развитием, но я не могу отрицать, что его спокойствие сейчас успокаивает меня — и его надежда.

— Ух ты, ладно, так ты действительно знаешь.

— Знаю, — отвечает он. — И я хочу, чтобы ты знала, что я так чертовски сильно за вас болею. Всегда болел. Одна из вещей, которые больше всего запомнились мне из твоей речи, была о том, как вы с Грейс принимаете взлёты и падения и любите друг друга через всё это. Я думаю, вы с Илаем делали это, даже не осознавая, но теперь у вас есть шанс делать это вместе.

— О, чёрт тебя побери, — говорю я, и мой голос срывается.

— Месть, детка, — ликует он.

Я вытираю лицо рукавом толстовки.

— Фу. Я просто полная размазня.

Как только я это говорю, я думаю: «я бы хотела, чтобы Илай мог это видеть».

На другом конце линии раздаётся сигнал, как будто пришло сообщение. Адам тихо смеётся.

— Эй, Джордж.

— Ммм?

— Я знаю, что уже поздно, — говорит он, — но я думаю, что к тебе сейчас придут гости.

Я смотрю на часы на кухонной стене. Почти десять.

— Что ты имеешь в виду…

Раздаётся стук. Тихий и терпеливый. Моё тело узнаёт его раньше, чем мой мозг успевает сообразить, и внезапно я встаю, глядя на входную дверь. Моё сердце застревает в горле. У моих ног. На пути к человеку, которому оно принадлежит.

— Адам, — шепчу я, и горячая слеза скатывается по щеке.

— Люблю тебя, чувак, — говорит он, и его голос чуть-чуть дрожит. — Передай ему привет, хорошо?

Кажется, я говорю «хорошо», и, возможно, я говорю «пока», но затем я уже у двери, отпираю замок. Распахиваю её.

Илай стоит там с чемоданом у ног и коробкой из пекарни в руках. Он так красив, его выражение — нервное и уверенное одновременно, что я не могу вымолвить ни слова.

Но Илай видит меня. Он делает шаг ближе, и я чувствую, как его взгляд защёлкивается на мне прямо в груди, когда он говорит:

— Привет, Персик. С днём рождения.

Я в объятиях Илая прежде, чем осознаю, что бешено бросилась на него. Он принимает это с покачиванием и смеющимся:

— Ого.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я в его шею.

Его руки смыкаются вокруг меня — одна на талии, другая высоко на спине. Наши сердца бьются в унисон.

— Я приехал вручить тебе запатентованный кекс со свечкой за доллар, — говорит он, — раз никто другой не может обеспечить этот опыт.

Я отстраняюсь, впитывая его взглядом. Боже, я люблю этого мужчину.

— Ещё не мой день рождения.

Илай улыбается, его глаза скользят по мне.

— Он будет через час и пятьдесят семь минут, плюс-минус. Я не хотел рисковать и не быть первым, кто поздравит тебя.

— Это единственная причина? — спрашиваю я.

— Да. — Он касается рукой моей челюсти, его большой палец проводит по моей скуле. — Вообще-то я уже ухожу, удачи со всем.

Я смеюсь, всё ещё в шоке от его присутствия.

— Илай.

— Джорджия, ну. — Его голос становится тише, глаза теплеют. — Кекс — это предлог. Я здесь, потому что люблю тебя.

Последние полчаса были такими сюрреалистичными, но именно этот момент — Илай, стоящий передо мной, дразнящий меня и любящий меня, когда я загадала желание увидеть его именно таким, — делает всё реальным.

Я разражаюсь слезами.

Лицо Илая падает, он ставит меня на пол и заводит в прихожую. Дверь закрывается за ним.

— Джорджия, — шепчет он, и он произносит моё имя так нежно, что я начинаю плакать сильнее. Он пробует снова, тихо: — Персик. — Он говорит это так, как другие сказали бы «любовь» или «дом». — Что случилось?

— Я люблю тебя, — выдавливаю я сквозь слёзы.

В его глазах загорается звёздный свет — тёплый, медовый, золотой.

— Это плохо?

Я делаю глубокий судорожный вдох, отходя от него.

— Нет, но я провела весь день — всю последнюю неделю, на самом деле — желая, чтобы ты был здесь, и думая о том, как я ненавижу быть твоей подругой, а потом Адам позвонил и сказал, что кто-то у двери… — Я поворачиваюсь к Илаю. Он в моём пространстве. На нём джинсы, серая футболка, его цепочка спрятана под воротником, старые Converse. Волосы растрёпаны, щетина отросла. Он здесь, в моём доме. Он так хорошо смотрится в нём. — И это был ты. Это не плохо, это потрясающе. Просто такое чувство, что моё сердце сейчас взорвётся, и это очень тревожно.

Он моргает.

— Ты ненавидишь быть моей подругой?

— Да. — О боже, это прозвучало слишком агрессивно. — То есть нет, я люблю быть твоей подругой, но я не хочу только этого.

Он делает шаг, его глаза впиваются в мои. Я вижу его надежду, прямо на поверхности.

— Чего ты хочешь?

— Всего, — выдавливаю я. — Всего хорошего, и всего беспорядочного, и даже всего плохого. Всего.

Он узнаёт этот взгляд — желание сохранить этот момент, чтобы возвращаться к нему как к воспоминанию.

Выдыхая, он протягивает руку, и я тоже, и наши пальцы переплетаются. Он тянет меня к себе, пока я не прижимаюсь к нему.

— Я тоже хочу всего, — говорит он, и его голос низкий.

— Поэтому ты здесь?

Один уголок его рта приподнимается.

— Я сказал, что это из-за кекса.

— Ты слишком много на него надеешься.

Он смеётся, но смех быстро угасает, сменяясь чем-то гораздо более решительным.

— Мне нужно тебе кое-что сказать.

Беспорядок в гостиной зовёт меня.

— Мне тоже.

Он кивает, как будто знает, но не может знать. Не всё. Не пока я не скажу это вслух.

— Что, если я поцелую тебя сначала? — шепчет он, его взгляд мечется между моими глазами и моим ртом.

Я выдыхаю с дрожью.

— Я бы не была против.

Он улыбается; такая нежная улыбка, такое нежное прикосновение, когда его рот касается моего. Сначала мягко, но так быстро становится иначе. Он вздыхает, приоткрывая губы навстречу моим, и у меня перехватывает горло, когда я открываюсь ему. Он целует меня медленно и глубоко, его большой палец машинально стирает слезу с уголка моего глаза. Это поцелуй, который так голоден, который полностью насыщает, поцелуй, который заканчивается, когда он перемещает рот на мою щёку, но никогда не будет окончен.

— Я люблю тебя, — шепчет он на мою кожу, и ощущение этого так знакомо, что возвращает меня в Blue Yonder, в те ночи, когда он шептал слова, которые я не могла разобрать. Теперь я понимаю: он говорил это тогда. Он говорил это так долго, даже в моменты, когда я не могла слышать или не хотела.

— Я люблю тебя, Джорджия, — говорит он снова. Он отстраняется, его глаза находят мои, удерживая меня. — Это первое, что я хочу сказать. Всё остальное потом.

Я киваю, слеза капает с моего подбородка.

— Я тоже тебя люблю.

Его улыбка красива и тиха. Такая уверенная, что я знаю: что бы мы ни сказали дальше, это сделает нас только сильнее.

— Хорошо. Тогда давай сделаем остальное.

Илай сидит на корточках на полу моей гостиной, неподвижный и безмолвный, разве что когда он аккуратно кладёт одно развёрнутое бумажное кольцо и берёт другое. Между чтением я рассказываю ему, как обнаружила его тайные послания. Его рот приподнимается, когда я включаю в свой рассказ ту часть, где я кричала свои признания телефону, его взгляд следует за многолетним путём его собственного почерка.

Наконец, он кладёт последний кусочек бумаги и трёт глаза. Он встаёт, обходит журнальный столик и садится рядом со мной на диван. Проводя рукой по моему бедру, он выдыхает.

— Я всё это писал, так что я знаю. Но видеть их вот так… — Он замолкает, качая головой. — Я действительно любил тебя очень долго.

У меня перехватывает горло, и я киваю.

— Я видела, как ты прячешь кольца, которые я делал в Blue Yonder, так что я знал, что некоторые из них у тебя есть, — говорит он, сдерживая улыбку при моём шокированном писке, но затем его выражение становится бесконечно нежным. — Но ты сохранила их все.

— Сохранила.

Его глаза ищут мои.

— Почему?

— Потому что я тоже любила тебя очень долго.

Его ресницы опускаются, касаясь кожи. Когда он открывает глаза, они сияют, устремлены на меня. Он, кажется, потерял дар речи.

— Хочешь поговорить первым или мне? — дразню я, пытаясь снять напряжение.

Он выдыхает.

— Может, нам стоило написать повестку дня.

— Если бы у меня было уведомление… — я замолкаю, торжествуя, когда он ухмыляется.

— Ну, я собираюсь жить тем твоим выражением лица, когда ты открыла дверь, следующие лет пятьдесят, — говорит он, вытирая глаза. — Так что я не против потерять повестку дня.

— У меня есть дополнительный пункт, если ты не против.

Он приподнимает бровь.

— Я не против.

— Расскажешь мне, почему ты это сделал? — спрашиваю я, показывая на кольца. — И почему ты не сказал мне о них?

— Я собирался рассказать тебе сегодня вечером, если хочешь знать для протокола. Я был здесь не только из-за кекса.

— Я знала.

Он тихо смеётся, затем смотрит на кольца, вздыхая.

— Я не знаю, когда я начал писать в них — это был способ выплеснуть чувства, не разрушая ничего. Ты и Адам были единственной стабильностью в моей жизни в то время, и я не хотел рисковать, признаваясь тебе, чтобы не стало неловко.

— Я не знаю, как бы я отреагировала тогда, — признаю я. Я держала его так крепко в категории «лучший друг»; он был мне слишком нужен.

— Боже, ты бы разбила моё пятнадцатилетнее сердце, — стонет он. — Хорошо, что ты не сделала этого. А когда мы сошлись, это казалось тем, что я строил для тебя, понимаешь? Мне всегда казалось, что слова «я люблю тебя» не передают того, что я чувствовал. Если бы я дал тебе список, показывающий все моменты, когда я любил тебя, совокупно, возможно, ты бы это увидела, раз это твой язык. У меня были… — Он выдыхает, проводя рукой по челюсти. Его щетина шуршит о кожу, звук, который я чувствую везде. — Планы для этого, я думаю, но я показываю тебе, а не случайно пролитое вино.

— Так невнимательно с моей стороны, — говорю я.

— Похитительница внимания, — соглашается он.

— Я позволю тебе выбросить его в окно, если хочешь.

Его улыбка едва заметна.

— Нет, так мне и надо за то, что я ждал. Я должен был знать лучше. — Его голос становится тише, серьёзнее. — Я знаю лучше. Когда всё пошло не так, я использовал кольца, чтобы говорить о том, что не мог сказать вслух, потому что ты была уже так далеко, и я не хотел отталкивать тебя ещё сильнее. Но молчание тоже отталкивало. Я думаю, наша проблема была в том, что мы прятали те части себя, которым не доверяли, друг от друга.

Я киваю.

— Потому что если ты сам не доверяешь чему-то, почему должен доверять другой человек?

— Именно, — говорит он. — Я ненавидел то, как моя тревога заставляла меня чувствовать и действовать, ненавидел, что работа была единственным, что успокаивало, хотя она же делала всё хуже, ненавидел чувствовать, что если я уберу ногу с педали газа, то разобьюсь, и всё, к чему я стремился, исчезнет. Мне было стыдно, поэтому я не давал тебе доступа к этому. Но это была вся моя жизнь, Джорджия. Я просыпался и засыпал с этим чувством. Конечно, ты чувствовала себя исключённой.

— Я тоже тебя исключала, — говорю я, прижимаясь коленями к его. — Мне было стыдно, как сильно я в тебе нуждалась. Я была счастлива только первые пару месяцев, и это казалось таким давлением — полагаться на тебя, не уметь найти счастье самой, когда ты действительно ушёл в работу. Чем дальше ты был, тем сильнее становилось это чувство и тем больше оно меня пугало. Я прятала, как сильно нуждаюсь в тебе, когда мы были вместе, и после расставания, даже на той неделе в Blue Yonder. У меня были эти списки, посвящённые Илаю Море…

Его бровь взлетает вверх.

— Подожди, у меня были свои списки, сделанные Джорджией Вудворд? Во множественном числе?

— Не льсти себе, — предупреждаю я, видя искру в его глазах. — Это не были красивые физические проявления причин, по которым я тебя люблю. Это был способ держать мои беспорядочные эмоции под контролем.

Если возможно, эта искра разгорается.

— Твои беспорядочные эмоции есть в моём списке причин, почему я тебя люблю, так что я всё равно польщён.

У меня перехватывает горло, когда я слышу это. Теперь я верю, что это правда.

— Это очень странно с твоей стороны.

— Это в твоём списке причин любить меня? — спрашивает он, и уголок его рта приподнимается. Я киваю с беспомощным смехом, и он довольно мычит.

— В любом случае, это не сработало. Я всё равно нуждалась в тебе, я просто спрятала это в коробку. Но под всеми моими правилами я всё равно делала всё, что, по моим словам, не должна была делать — я всё ещё была влюблена в тебя. Я всё ещё скучала по тебе.

Илай берёт меня за руку, переплетая пальцы с моими.

— Я поняла это, глядя на кольца, — говорю я. — Ты писал о том, что любишь во мне, и в хорошие, и в плохие времена, на наших вершинах и в наших низах. Я ошибалась, когда говорила, что мы хороши в любви друг к другу только тогда, когда всё легко. Я думаю, мы хороши в том, чтобы любить друг друга вслух, когда легко, но мы любили друг друга молча через все трудности.

— Любили, — тихо говорит он. — Боже, как хорошо слышать это от тебя. Я не был уверен.

— Я стараюсь быть лучше в том, чтобы говорить о трудных вещах. Это страшно, правда.

— Но ты делаешь это, — говорит он, глядя гордо и взволнованно.

Я киваю, делая глубокий вдох. Я собираюсь сделать это снова.

— В ту ночь, когда мы спорили…

— Я бы не назвал это спором.

— В ту ночь, когда мы яростно не соглашались, — поправляю я, приподнимая вопросительную бровь. Когда Илай кивает в знак согласия, я продолжаю: — Ты сказал, что делать что-то важнее, когда тебе страшно, потому что ты знаешь риск, но доверять себе важнее всего. Сказать, что я хочу, чтобы мы были друзьями, — это позволить страху управлять мной. На самом деле единственный честный вариант — иметь всё с тобой, даже когда это не идеально. Особенно тогда. Я люблю тебя, и я знаю, что наши нынешние обстоятельства сложны, но мне всё равно. Я могу быть здесь, а ты в Лос-Анджелесе, и мы можем придумать…

— Я не поеду в Лос-Анджелес. — Он говорит это так спокойно, так уверенно, что мне требуется пять секунд, чтобы осознать.

— Что?

— Это мой следующий пункт повестки, — говорит он. — Если ты закончила со своим.

— Я… да, — выдавливаю я.

Илай пододвигается ближе, обхватывая рукой моё бедро.

— Я сказал тебе, что мальчишник Адама стал катализатором моего решения об увольнении, но это также была ты, Джорджия.

— Я? — Невероятность того, что я сыграла роль в его решении уволиться спустя пять лет после нашего расставания, звучит в моём голосе.

В его глазах мелькает что-то — старая боль, возможно, видя моё замешательство.

— Да, ты. Через пару недель после мальчишника Адама Люц повысил меня до вице-президента. — Его рот приподнимается при моём вздохе, но он продолжает: — Он поздравил меня с тем, что я вкалывал, и сказал, что я на быстром пути к директору, если буду работать ещё усерднее, чтобы доказать, что заслуживаю.

— О, пошёл на хрен этот парень.

— Да, верно? — говорит Илай с коротким смехом. — Я просто смотрел на него, и всякая херня проносилась у меня в голове — что я на пути к тому, чтобы стать им, кем-то, у кого нет ничего, кроме работы, кто идёт домой в пустой дом, кто умрёт с кучей денег в банке, но без чьей-либо руки в своей.

Я беру его за руку, просто чтобы он помнил: это не его путь.

Илай смотрел в окно, но теперь его взгляд возвращается ко мне.

— Я думал об Адаме, который сказал, что всё в порядке, что я пропустил его мальчишник, и о тебе, которая не ответила на сообщение, которое я отправил из аэропорта, когда сказал, что не смогу приехать. Я думал о той ночи, когда ты сказала, что уходишь, о том, как это стало поворотным моментом для тебя, тогда как могло бы стать поворотным моментом и для меня. Ты вытащила себя из нашего страдания, даже если это было больно. Если бы я принял это повышение, я знал, что только продлю своё страдание. И зачем? Ради какой-то стабильности, которая ничего не значила, если я был один? — Его глаза полны эмоций, которые отражаются в моём сердце. — Клянусь, Джорджия, твой голос звучал у меня в голове, когда я сказал ему, что увольняюсь.

Старые раны должны оставаться зашитыми, но что-то внутри меня разрывается от его признания. Это похоже на облегчение, на настоящее исцеление, не только для меня, но и для Илая.

— Я так горжусь тобой, — шепчу я, и мой голос срывается. — Боже, ты действительно работал с Амари.

— Он безжалостен, — смеётся он, протягивая руку, чтобы провести большим пальцем по моей щеке. Он возвращается мокрым. — Я не говорю, что мне не было страшно после того, как я сделал это, или что мне не страшно сейчас. Но я знаю, что этот страх — моя тревога, и, будем честны, грёбаная зависимость от того, чтобы быть частью капиталистической гонки, с которой, кажется, никогда не слезешь.

— Я знаю, что сейчас неподходящее время, чтобы упоминать это, — выдыхаю я, — но это самое горячее, что ты когда-либо говорил.

Он посылает мне крошечный подмигивание, затем наклоняется вперёд, обхватывая рукой мою икру и сжимая её.

— Реальность такова, что я должен быть частью этой гонки, и это может подпитывать мою тревогу. Но я хочу жизни, которая делает меня счастливым. Я хочу чего-то, что будет правильным, а не просто даст мне финансовую стабильность. Я проходил собеседования в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско. Я получил два предложения о работе, включая первое место, где я проходил собеседование, и должность по стратегии в телекоммуникационной компании в Сан-Франциско.

— Илай, — выдыхаю я. — Я… поздрав…

— Я не принял ни одну из этих работ, — мягко перебивает он. — Ты сказала мне, что хочешь, чтобы я выбрал что-то для себя, и теперь мне нужно, чтобы ты доверяла, что я это делаю. Я не принимаю ни одну из них, потому что это не кажется правильным. Я выбираю тебя и меня, потому что это кажется правильным.

Я даже не замечаю, что плачу, пока его руки не оказываются вокруг меня, и я не оказываюсь прижатой к его груди.

— Я могу быть где угодно, Джорджия, — шепчет он, проводя рукой по моей спине. — Я хочу быть с тобой. Здесь, если ты позволишь.

— Я только что провела целый огромный пункт повестки, говоря тебе, что позволю, — всхлипываю я.

Он смеётся, затем отстраняется, чтобы взять моё лицо в свои руки. Он смотрит на меня. Трудно описать этот взгляд, но я знаю, что у меня будет время найти для него слова. А пока всё, что я могу думать, — это дом, и это то, что я слышу, когда он говорит:

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя, — говорю я, а затем, потому что я обещала и себе, и Илаю говорить о трудных вещах вслух, потому что это такое облегчение, я признаюсь: — Мне всё ещё страшно.

— Мне тоже. — Я думала, что его улыбка с бумажным кольцом была самой счастливой, но та, что он дарит мне сейчас, заменяет её. — Давай делать это вместе.

Я киваю, плача и улыбаясь одновременно, и он целует меня — сквозь слёзы и радость. Из-за них. Он притягивает меня к себе на колени, и его рот быстро становится благодарным и голодным. Официальная часть повестки дня окончена.

Я погружаюсь в свою потребность в нём, позволяя ей питать то, как он нуждается во мне. В ответ он даёт мне всё: тихие, разрушенные стоны, его пальцы между моих ног, а затем его рот, его шёпот, «это так хорошо, Персик, всегда будет так хорошо». Тихий «я так тебя люблю». Всё это играет на бесконечном повторе, вне времени.

Каким-то образом я знаю, что это конец той тоски, которая была раньше. Она растворяется в моей крови, становясь эфемерной, как след его пальцев, когда он обхватывает мои бёдра, притягивая меня к себе, чтобы скользнуть внутрь.

Позже, когда я распростёрлась на диване в его футболке «Денвер Наггетс», которую он упаковал для меня, он выключает свет, выходя из кухни. Он без футболки, раскрасневшийся, держит мой кекс. Его рука обхватывает свечу, защищая пламя.

Я думаю о своём дне рождения много лет назад с Илаем, когда я загадала желание о нём. Я провожу пальцами по морщинкам в уголках его глаз, когда он садится рядом и поёт «С днём рождения». Эти морщинки напоминают мне, что восемь лет отделяют тот момент от этого, что мы вернулись к нему. Что мы любим друг друга. Не снова, а всё ещё.

Время — это чудо. Оно показывает тебе, что у тебя было, и иногда возвращает это. По-другому. Лучше.

Илай закончил петь. Наши глаза встречаются над свечой, и я вижу пламя в его глазах. Оно не погаснет. Оно никогда не гасло.

— Загадай желание, — говорит он тихо.

Так я и делаю.

Восемь месяцев спустя

Сегодня идеальный день для свадьбы.

Ну, или вечер, наверное, поскольку основная церемония уже позади и всё перешло в стадию вечеринки. Для мероприятия, организованного в последний момент и с таким небольшим количеством гостей, здесь на удивление шумно, но я не ожидала ничего иного. Иногда счастье бывает громким и беспорядочным.

Я стою на краю этого хаоса, хотя весь день провела в самой его гуще. Я хочу запомнить, как это выглядит и ощущается: лёгкий ветерок, касающийся моих голых плеч; терраса, заполненная друзьями и семьёй, смехом, звоном бокалов и музыкой, разрезающей летнюю ночь; виноградник за ней, простирающийся до самых гор, укрытых деревьями; раскидистые ветви Большого Папы, старого дуба, который был свидетелем стольких моих воспоминаний в Blue Yonder. Того самого, под которым сегодня днём мы с Илаем стояли и обменивались кольцами, пока солнце пробивалось сквозь листву.

А небо. Оно прогнало сумерки час назад, и теперь раскинулось широкое, синее, с каждой минутой всё более глубокое — настолько бесконечное, что почти не кажется реальным.

Но оно реально. Всё это реально.

Я провожу большим пальцем по своему новому обручальному кольцу, думая о бумажных кольцах из стикеров, чеков и обёрток от жвачки, которые до сих пор лежат в моей коробке из-под Converse на книжной полке, забитой теперь моими безделушками и коробками с пазлами Илая. О бумажном кольце, которое он протянул мне три недели назад в обычную субботу в Керри-парке, сказав, что думал об этом моменте с самого первого кольца, которое он мне подарил. А когда я прочитала предложение внутри него, и бриллиант, который он поднял, вставая на колено у моих ног.

Я думаю о кольце, которое он надел мне сегодня, о его сияющих глазах, когда он произносил свои клятвы. Я обвожу пальцем этот бесконечный круг, зная, что каждое кольцо, которое Илай когда-либо мне дарил, означало одно и то же: навсегда.

Чьи-то руки обхватывают мою талию, и я закрываю глаза, тая под самым преданным прикосновением.

— А вот и она, — шепчет Илай мне в кожу. — И под «она» я имею в виду мою жену.

— Ты называешь меня так примерно четыре тысячи раз с тех пор, как мы поженились.

— И буду называть ещё четыре миллиона раз в ближайшие сто лет, — упрямо говорит он.

Я смеюсь.

— О, приятель, у меня плохие новости насчёт этой оценки.

— Ладно, пятьдесят или шестьдесят, — говорит он. Я чувствую, как его улыбка касается моего уха, когда он шепчет: — Все они, несмотря ни на что.

— Это звучит довольно идеально, — отвечаю я, и моя грудь сжимается от осознания, что у нас это будет.

Илай крепче прижимает меня к себе, кладя подбородок на мою макушку. Я провожу пальцем по дуге его обручального кольца, и мы замолкаем, впитывая всё это вместе. Грейс и Адам кружатся в танце, слегка пьяные, зная, что могут гулять всю ночь, потому что Лори уже уложила трёхмесячную Пенни спать. Джейми и Блейк сидят на стульях, сдвинутых в круг вместе с сёстрами Илая, бутылка вина на земле между ними, а отцы наши легко беседуют, скрестив руки на груди. Коул, который был нашим церемониймейстером в последнюю минуту, крутит бокал с вином и протягивает его маме Илая и её жениху, чтобы те понюхали. Я узнаю его лекцию об испарении эфиров за милю.

Это действительно идеальный день, и он наш.

Словно читая мои мысли, Илай разворачивает меня, чтобы мы оказались лицом друг к другу, и обхватывает руками мою талию. Я попадаю в плен его гипнотического взгляда, как всегда и было — карамель и золото, глубокий тёплый карий, обрамлённый ресницами, всё ещё влажными от слёз во время церемонии.

— Я так сильно тебя люблю, — тихо говорит он, касаясь губами моих губ.

— Я люблю тебя, — шепчу я в ответ.

— Спасибо, что вышла за меня.

— Ну, — говорю я, пожимая плечом, — у меня всё равно не было других планов.

Он ухмыляется, целуя меня почти невесомо.

— И спасибо, что согласилась на это так быстро.

— Это было несложно. У нас уже есть проверенный опыт в организации свадеб за неделю, — говорю я, и он всё ещё улыбается, когда целует меня по-настоящему.

Изначально мы планировали приехать в район залива на выходные, чтобы отпраздновать сотый день рождения Пенни — корейская традиция. Но после того как мы обручились, Илай попросил продлить поездку на всю неделю, хотя мы только что были здесь в марте, когда Грейс родила Пенни.

Даже спустя восемь месяцев жизни с Илаем и шесть месяцев работы директором по стратегии в телекоммуникационной компании (которая, помимо прочего, даёт бесконечный оплачиваемый отпуск) иногда мне приходится калибровать свой мозг под Илая, который так легко предлагает взять выходной. Чьи редкие поздние рабочие ночи, чьи выходные принадлежат мне, друзьям, которых мы завели вместе и по отдельности в Сиэтле, чья паника и стресс продолжают ослабевать со временем, терпением и терапией.

Это было лёгкое «да». Я люблю жить в Сиэтле с Илаем, пространство, которое это даёт нам, чтобы строить совместную жизнь, но я скучаю и по этому другому дому. Может быть, когда-нибудь мы вернёмся. А пока я люблю то, что у нас есть, и каждая поездка сюда кажется бонусом. Для девушки, которая так отчаянно боролась за форму и ощущение дома, это откровение — иметь так много мест — и людей — которые можно назвать домом.

Я не придала значения просьбе Илая, пока мы не оказались в самолёте, и я не посмотрела на него и не увидела, как он смотрит на моё кольцо с мягким, голодным выражением.

— Красивое, да? — спросила я, подняв его, словно мы не смотрели на него с восторгом последние две недели. Оно блеснуло в свете лампы для чтения.

Илай хмыкнул, а затем поднял глаза. Его взгляд встретился с моим, и я наслаждалась тем щелчком в груди, тем, как он пронзил меня, когда он прошептал: — Эй, Персик.

— Эй, Илай, — прошептала я в ответ.

На его губах появилась нервная улыбка.

— Хочешь пожениться на этой неделе?

Мой смех был коротким и растерянным, но затих, когда я поняла, что он серьёзен.

— Подожди. Ты снова делаешь предложение, пока мы летим над Реддингом, Калифорния?

— Я проверил, — сказал он. — В Калифорнии нет срока ожидания для получения свидетельства о браке, так что мы можем сходить и получить его, а затем пожениться прямо в Blue Yonder.

У меня мгновенно перехватило горло.

— Ты хочешь жениться на мне?

Он перевёл взгляд с усмешкой на кольцо.

— Ну да.

— Прямо сейчас, я имею в виду. На этой неделе. Там.

— Я не могу представить места лучше для нашей свадьбы, — сказал он тихо, тепло и с надеждой. — Наверное, сейчас самое время сказать тебе, что жениться на тебе в Blue Yonder всегда было в моём списке.

— Это было и в моём, — сказала я, и мои глаза защипало. Мы даже не начинали планировать свадьбу, но внезапно мне отчаянно захотелось выйти за него замуж в том месте, где между нами проросли первые корни любви. И я не хотела ждать.

— Хорошо, — прошептала я и во второй раз за две недели сказала ему «да».

Всё сложилось быстро после того, как мы отпраздновали день Пенни. Адам организовал Blue Yonder для нас. «Это самый круто реванш всех времён и это значит, что вы женитесь? Чёрт, да», — воскликнул он, когда мы попросили его помочь. «Но чьим шафером я буду?» А я узнала, что Илай уже попросил свою семью прилететь, предвидя, что я соглашусь на его план. Джейми, Грейс, Блейк и я отправились за покупками, и я нашла платье, которое будто было предназначено мне — без бретелек, с вырезом-сердечком, от которого у Илая перехватило дыхание, и он споткнулся на своих клятвах. Мы попросили Адама заняться музыкой, Джейми и Блейк — купить торт в Costco, а тётю Джулию — скупить все цветы в Trader Joe's для украшений.

И теперь мы женаты.

Губы Илая касаются моих, он отстраняется, и поцелуй становится лишь касанием. Это обещание того, что будет. Его пальцы сжимаются на моей талии, и он шепчет мне в губы:

— Как нам избавиться от вс…

— Мора целуются! — раздаётся вопль с другого конца террасы. — Дава-а-ай!

Я оборачиваюсь и вижу Адама, сложившего ладони рупором, будто ему нужна помощь, чтобы его услышали. Все остальные собрались вокруг него — Коул свистит, Джейми кричит «о-о-о», — и это какофония аплодисментов, звона бокалов и радости, которая перерастает в скандирование, которое, наверное, слышно за много миль: «целуй, целуй, целуй».

— О боже, — говорю я сквозь шум, поворачиваясь к Илаю. — Это нелепо.

— Абсурдно, — соглашается он, но его счастье окутывает это слово, и оно звучит как «идеально».

— Они не остановятся, пока мы не дадим им то, что они хотят. — Я почти кричу — это бунт.

Илай смотрит на меня сверху вниз, столько любви в его глазах, что это почти шокирует, даже если я вижу это каждый день. Я не знаю, привыкну ли когда-нибудь видеть, как очевидно он принадлежит мне. Как он каждый день готов показывать мне это.

— Что ж, тогда, — говорит он, и когда он наклоняет меня вниз, мне кажется, что мои уши закладывает от ликующего рёва людей, которые любят нас больше всех. Которые хотели этого дня так же сильно, как и мы, и сделали всё, чтобы он случился.

Я всё ещё смеюсь, когда Илай говорит мне в губы:

— Лучше дать им то, что они хотят. У меня на тебя планы.

Гораздо, гораздо позже, когда сделаны все фотографии и ужин съеден, когда наша эйфорическая танцевальная вечеринка завершилась и все разошлись по домам, мы с Илаем идём по знакомой тропинке. Небо над нами кажется бесконечным — угольно-чёрное, усыпанное звёздами. Мы проходим мимо коттеджа, в котором будем спать сегодня — нашего коттеджа, — и я снимаю туфли, оставляя их на траве, когда мы подходим к краю бассейна. Он мерцает в лунном свете, храня все наши воспоминания и те, что ещё впереди.

Я собиралась просто окунуть ноги, чтобы немного остыть, но когда я смотрю на Илая, он ухмыляется — по-акульи.

— Что скажешь? — спрашивает он, кивая в сторону воды. — Прыгнем?

— В этом? — отвечаю я, проводя рукой по своему платью, подол которого в виноградной грязи, и по его светло-серым брюкам и белой рубашке — пиджак и галстук давно забыты.

— Можно и голыми, — говорит он шёлково. — Я всё равно доберусь до тебя.

Я чувствую вызов в его голосе и выпрямляюсь, приподнимая бровь.

— Ты предлагаешь мне подраться, Илай Мора?

— Может быть, я предлагаю, Джорджия Мора.

— О боже, — смеюсь я. — Моё имя рифмуется. Я даже не думала об этом.

— Мне нравится, — говорит он, притягивая меня в кольцо своих рук. Теперь его улыбка сияет — самая счастливая, которую я когда-либо видела.

— Мне тоже, — шепчу я, чувствуя, как щиплет глаза.

Он касается губами моих губ — нежно, но затем поцелуй становится более требовательным, и я выдыхаю, пытаясь замедлить момент. Это сон. Что-то реальное. Воспоминание, но не сейчас. То, на что мы будем оглядываться через пятьдесят лет, или сто, если Илай добьётся своего.

Наконец он отстраняется, его взгляд скользит по моему лицу. Его улыбка гаснет, но счастье остаётся. Он чувствует это воспоминание, внутри которого мы находимся, так же, как и я.

— Что скажешь? Подеремся, как в старые добрые?

Я ухмыляюсь. Это старое и новое, паттерн, который мы будем повторять.

— Давай сделаем это.

И затем, взявшись за руки, мы прыгаем.

Непереводимая шутка, игра слов с названием песни «Back That Ass Up» — трека рэпера Juvenile. Джорджия заменила «Back» на «Bach» (Бах — композитор). Фраза «Back that ass up» в буквальном смысле означает «Отведи свою задницу назад».