ПЕРЕВОД: https://t.me/anastasi_book

(дорогие, настоятельно прошу не размещать книгу в своих каналах без указания группы переводчика, давайте уважать труд друг друга)

От вечеринок у меня все чешется. Я прислоняюсь к стене бального зала главного дома Краунхейвена и мысленно пробегаюсь по пунктам проверки безопасности: половина моего внимания сосредоточена на группках сверкающих гостей, собравшихся вокруг детей семьи Принц, а вторая — на входе, где пьяная гостья, пошатываясь, направляется к парковщику.

Я хмурюсь. Только бы она не села за руль…Хорошо. Один из нанятых мной на вечер сотрудников у двери придерживает ее рукой, а затем жестом предлагает сесть. Сейчас он подгонит машину и отправит ее домой.

Сегодня Тристану Принцу исполняется двадцать девять, и пока все проходит без единой заминки.

Неприятности приходят именно тогда, когда все кажется спокойным. Никогда не теряй бдительности.

Мои пальцы выбивают ритм по ноге сквозь эластичную ткань костюма. В нем я могу бегать. Причем быстрее Тристана, к вечному огорчению моего лучшего друга. Туфли выглядят классическими, но подошва у них как у беговых кроссовок. Рубашка слегка компрессионная, как и двенадцать ее совершенно одинаковых сестер в моем шкафу, а наплечная кобура легко скользит по ткани. Я протестировала как минимум четыре похожие рубашки, прежде чем остановилась на этой. Под пиджаком она сидит идеально. Волосы я покрасила в самый обычный каштановый и заплела, убрав их от лица. Я крашу их уже так давно, что почти не помню свой натуральный цвет.

Никогда не привлекай к себе внимания. Место телохранителя — на заднем плане.

Я нарушу это правило за пять секунд, если Тристану или кому-то из его брата и сестер будет угрожать опасность.

Вечеринка в самом разгаре. Четыреста семнадцать гостей перемещаются от бара к террасе и обратно. Из заказанных тридцати трех ящиков шампанского мы уже прикончили как минимум четыре. Языки развязываются. Головы запрокидываются от смеха или склоняются друг к другу ради сплетен. Двухсотлетняя люстра сверкает над стенами, увешанными картинами, и шеями, увешанными бриллиантами.

В теории все под контролем. Но где, черт возьми, Тристан?

Это его вечеринка, и сегодня он должен начать поиски будущей супруги. Из всех семей со старыми деньгами в Хартс-Хилле, штат Род-Айленд, которым хватает высокомерия именовать себя Домами, семья Принц — самая влиятельная. Самая богатая. У них самое большое поместье и крупнейшая в мире частная алкогольная компания.

Они — жирный куш, и пока остальные видят потенциальный любовный союз, я вижу катастрофу, которая только и ждет, чтобы случиться. Похищение. Вымогательство. Проникновение на территорию. Сталкеры.

Я снова смотрю на часы.

Тристан должен был быть здесь в восемь вечера. Сейчас 20:16.

Он прекрасно знает: если его нет больше двадцати минут, я обязана кого-нибудь за ним отправить. Это часть протокола безопасности, который мы установили, когда я начала здесь работать. И пусть последние два месяца он провел в разъездах, я точно знаю, что он ничего не забыл.

Тристан Принц — ходячая проблема. Слишком умный для собственного блага. Правила воспринимает как необязательные рекомендации, да и то лишь когда ему удобно. Он слишком обаятелен, чтобы когда-нибудь сталкиваться с последствиями.

Я ему устрою последствия.

Провожу пальцем по экрану умных часов. На телефоне у каждого из детей семьи Принц установлено приложение, через которое они могут подать мне сигнал тревоги. Два нажатия — и оно срабатывает даже при заблокированном экране.

Четыре мин…

— Часто здесь бываете?

Я резко оборачиваюсь на насмешливый голос слева.

Тристан Принц ухмыляется мне, подсвеченный золотистым пламенем свечей, и выглядит так, словно только что натворил что-то непристойное. Впрочем, он всегда так выглядит. Вечно кривая улыбка и озорной блеск травянисто-зеленых глаз.

— Ты, — выдыхаю я.

— Я, — его улыбка становится шире. — Скучала?

Я не могу сдержать радостный смех. Ноги уже сами несут меня к нему, а он широкими шагами идет навстречу. Мы сталкиваемся в путанице рук и ног, и в итоге моя голова прижимается к его груди, а его ладони обхватывают меня так, словно он хочет запомнить каждый изгиб моего позвоночника. На два долгих удара сердца я расслабляюсь.

— Кажется, ты стал больше, — бормочу ему в плечо.

Он сильнее меня обнимает.

— Меня заставили работать.

— Я знаю. Ты постоянно на это жаловался, — мой голос глушит его смокинг.

Он и правда стал больше. Ко мне прижимаются пласты теплых мышц. Я чувствую их жар даже сквозь тонкую ткань. Наверное, сказалась вся та работа, которой он занимался в отъезде. Он без конца писал мне о физическом труде и ранних подъемах, но ему это явно пошло на пользу.

Что-то теплое закручивается у меня в животе, когда он медленно отпускает меня и помогает устойчиво встать на ноги.

— Значит, все-таки скучала, — поддразнивает он.

Мы отступаем друг от друга, сдерживая улыбки, и я качаю головой. Проходящий мимо официант предлагает ему выпить, Тристан благодарит и берет бокал.

Я не видела его два месяца. Он все такой же загорелый и широкоплечий, в глазах все так же искрятся веселье и острый ум, но теперь в нем будто стало больше основательности. Уверенности в себе.

Он все тот же озорной парень, которого я встретила, когда ему было двадцать три, только теперь на нем смокинг с развязанной бабочкой на шее, а не купальные шорты вырвиглазно-розового цвета. Та же четкая линия челюсти. Те же округлые плечи. Та же дьявольская улыбка.

Он делает глоток, и мой взгляд цепляется за то, как его губы обхватывают край бокала.

Какого черта?

Я отталкиваю странное ощущение и поднимаю руку с часами.

— Еще три минуты и сорок семь секунд — и я бы пошла тебя искать.

— Меня? — невинно спрашивает он. — Бейли, я польщен.

— Не надо мне тут «Бейли», — шиплю я. — Ты должен был быть здесь в восемь. Ты почетный гость. Я решила, что тебя похитили.

— Такая же параноидальная, какой я тебя оставил, — он лениво прислоняется к стене. — Ну что, за этим растением происходит что-нибудь интересное?

— Пока нет.

— Но время еще есть, — отвечает он, и в голосе слышится смех.

— Знаешь, Тристан, может, когда тебя однажды действительно похитят, я за тобой не приду.

Он ухмыляется и делает глоток «Старого королевства» из хрустального бокала. Я знаю, что это «Старое королевство», потому что каждый из семьи Принц пьет этот виски в свой день рождения. Это их самый ценный семейный выпуск и самый дорогой бурбон в стране.

— В ситуации с похищением я бы проявил себя ужасно. У меня нежная кожа, — он протягивает запястье. — Видишь? Мне бы все тут натерло. А от клейкой ленты у меня сыпь.

Я прослеживаю взглядом вены на его запястье, исчезающие под рукавом смокинга.

— Не знаю. Думаю, регулярная практика поможет. Хочешь проверить?

Он запрокидывает голову к стене и смеется, его горло движется.

— Блять, какая же ты смешная, — я позволяю себе улыбнуться и прислоняюсь к стене рядом с ним. — Без меня было ужасно скучно?

Я фыркаю.

— Никто не обвинял меня в жульничестве во время шахмат, и на утренних пробежках мне не хватало звуков плачущего мужчины.

Он усмехается.

— Ах, Бейли, — его голос теплый. — Солнышком Америки тебя не назовешь. Сегодня без платья?

Я чувствую, как он меня разглядывает.

— Может, тебя и не было два месяца, но не настолько же все изменилось. Ты знаешь, что я не ношу платья. Телохранитель, помнишь? — я девушка практичной обуви. Девушка, которая круглые сутки ходит в спортивной одежде, потому что только она нормально садится одновременно на мои бедра и талию. Девушка с хвостом и без макияжа, потому что мне очень хотелось бы научиться краситься, но этот код я пока не взломала. В единственный раз, когда я накрасила губы, Тристан высмеял меня прямо в спортзале.

— Почему ты вообще здесь? — я киваю в сторону бального зала. — Твои поклонники ждут.

По его лицу пробегает тень, но он тут же стирает ее.

— Я думал, это безопасная зона.

Я смотрю на него с усмешкой.

— Это же наша традиция, — говорит он. — Не помнишь? На вечеринках ты прячешься за растениями, а я тебя разыскиваю, чтобы убедиться, что тебе не скучно.

— Я не прячусь, — я снова осматриваю бальный зал.

— Ага, но тебе было скучно.

Его слова вытягивают из меня неохотную улыбку.

— Хочешь верь, хочешь нет, мне нравится оставаться на заднем плане.

— Не может быть, — он разворачивается ко мне, опираясь широким плечом о старый камень стены. — Никому не нравится оставаться на заднем плане.

Его голос становится низким, проникающим, и внутри меня что-то подскакивает.

— Мое место именно там, — отвечаю я, не глядя на него.

— Не согласен.

— Потому что ты всегда со всем не согласен.

— Посмотри на меня, — его слова звучат жарко и низко, и внезапно пространства за этим растением становится катастрофически мало.

Я смотрю.

И сразу жалею.

Иногда свет так ложится на скулы Тристана или он смеется, запрокинув голову, и я мгновенно возвращаюсь в тот день, когда впервые его увидела, — потерявшая дар речи.

Именно так он выглядит сейчас: безупречный смокинг, волнистые волосы подсвечены огнями бального зала, взгляд пристальный, зеленый, как изумруды, губы чуть надуты.

Но раньше у меня никогда так не перехватывало дыхание.

Я отказываюсь терять дыхание.

— Смотрю, — я удерживаю голос ровным, хотя желудок скручивает.

Какого хрена со мной происходит? Я съела что-то странное на кухне? Незаметно вытираю вспотевшую ладонь о брюки. В моей работе потные ладони — это риск.

Тристан изучает меня. Не с привычным весельем, а как-то иначе. Обычно он напоминает мне ленивого хищника. Только что насытившегося льва, который не утруждает себя охотой, потому что за него это делают другие.

Но сейчас в его взгляде появилась острота, заставляющая меня задуматься, что изменилось, пока его не было.

— Ты в порядке?

Его вопрос заставляет меня вспомнить о тяжести в животе, которую я весь вечер стараюсь игнорировать.

— Все нормально. А ты как, мистер генеральный директор?

Его челюсть напрягается. Семья Принц пока официально ничего не объявляла, но их дед уходит на пенсию, Эйден отходит в сторону, а Тристан занимает его место.

— Нормально. Хочешь потанцевать? — он ставит пустой бокал на приставной столик.

— Я не буду с тобой танцевать.

Он надувает губы, хотя в глазах снова пляшет веселье.

— Бейли, с тобой никакого веселья.

— Мне и не положено быть веселой. Я телохранитель.

— Пошли, — он вытаскивает меня из-за растения, и, клянусь, под светом танцпола у меня разом вспыхивает все тело. Я вздыхаю и позволяю ему тащить меня за собой. Это лучше, чем устраивать сцену. Один танец. Я подарю ему один танец, а потом выскользну на террасу и проверю периметр.

С ним все всегда начинается с «всего одного». Одна партия в шахматы. Один танец. Один момент безрассудства. Быть рядом с ним — как принимать наркотики. Тебе хорошо, а потом хочется еще.

— Это неуместно, — бормочу я, пока мы пробираемся через толпу.

— У меня день рождения, и я буду танцевать, если захочу, — бросает он через плечо, расталкивая гостей. Как обычно, Тристан Принц намерен оказаться в центре внимания.

Мы не могли бы быть более разными. Мне комфортнее в стороне, а он счастлив только тогда, когда все смотрят на него.

Я одними губами извиняюсь перед гостями, которые оборачиваются на меня с потрясенными лицами. Увидев мою одежду, они удивляются еще сильнее, и лицо начинает покалывать. Я не хочу танцевать. Я хочу проверить кухню и убедиться, что туда снова никто не пробрался воровать шампанское.

— Ненавижу это, — шепчу-кричу Тристану в спину.

Наконец он останавливается у края бального зала, рядом с распахнутыми французскими дверями.

— Ты ненавидишь танцевать? — он поправляет мою руку в своей. — Никто не ненавидит танцевать.

Мы начинаем покачиваться.

— Не танцы. Все смотрят. Ненавижу быть в центре внимания.

Он притягивает меня ближе, положив ладонь мне на поясницу. Я изворачиваюсь, пока он случайно не схватился за пистолет, и он виновато улыбается.

— Не обращай внимания на остальных. Они смотрят на меня, не на тебя.

Я закатываю глаза, но, скорее всего, он прав. На Тристана Принца смотрят все. Я и сама смотрела, когда впервые его встретила, слегка ошеломленная стоявшим передо мной золотым богом.

Он больше самой жизни. Высокий, широкоплечий, с песочными волосами и зелеными глазами, вечно в движении. Его обаяние заставляет греться в лучах его присутствия. Его добродушие не позволяет сказать ему «нет». Каждый раз рядом с ним мне становится легче, словно я смотрю на мир через розовые очки, словно и он смотрит на меня через такие же.

Под сияющим взглядом Тристана каждый чувствует себя особенным.

Конечно, все смотрят.

Он начинает вести меня к террасе, ладонь горячо лежит на моей спине, а на лице написана абсолютная скука. Я знаю это выражение. Оно означает, что он что-то задумал и пытается это скрыть.

— Уже сбегаешь?

На его челюсти дергается мышца, но он плавно выводит меня на террасу и только тогда отпускает. Вокруг гуляют гости, любуются садами, собираются группами у высоких столиков с цветами.

Тристан кивает нескольким из них, затем огибает дом и спускается по ступеням на тихое каменное патио под густой беседкой. К октябрю она будет увита виноградом, но сейчас здесь буйство листьев и побегов, настолько густых, что они создают иллюзию уединения.

Здесь никого. Ни света, ни украшений. Тристан запрыгивает на низкий каменный парапет. Я устраиваюсь рядом. Несколько долгих мгновений мы просто дышим.

Краунхейвен — настоящее волшебство. В воздухе пахнет цветами и солью. Луна яркая, справа под ней сверкает океан. Сегодня он спокоен — только нарастающий и стихающий шум волн, разбивающихся о скалы.

— Что я пропустил?

Я пожимаю плечами.

— Ничего, — если быть честной, чего я, конечно, делать не стану, потому что его эго и без того огромно, без Тристана в Краунхейвене было скучно. У Эйдена есть Эмори, близнецы уехали, а я чувствовала себя бесполезной и не находила себе места. Я ерзаю на камне.

— Не ври, Бейли. Ты тут зачахла без меня. Ты ужасно скучала.

Я бросаю на него прищуренный взгляд. В его глазах пляшут смешинки. Под ярким лунным светом ресницы отбрасывают длинные тени на щеки.

— На два процента.

Он ухмыляется.

— На десять.

Я с коротким смешком выдыхаю.

— Ладно. Пять. Последнее предложение.

Он толкает меня плечом.

— Так и знал.

Что-то внутри меня отпускает. Хорошо, что Тристан вернулся. Так правильно. Правильнее, чем я осознавала, — будто только теперь, когда он заполнил оставленную им пустоту, я поняла, что она вообще была.

Но ненадолго.

Холодный узел в животе никуда не делся.

— Ты точно в порядке? — спрашивает Тристан, потому что он именно такой. Непочтительный и чересчур любопытный, никогда не бывает серьезным, когда это действительно важно, но при этом он добрый. Его главное искупающее качество. Ну и умение рассмешить кого угодно.

Я поднимаю на него глаза, а он улыбается мне сверху вниз.

— Все хорошо, — отвечаю я, но это звучит как ложь. Сегодня на плечи давит что-то неприятное, заставляя меня нервничать. То же чувство преследует меня уже месяц, с тех пор как мы начали готовиться к вечеринке.

— Уверена? — он снова толкает меня плечом. Тристан постоянно касается людей. Я — нет. Когда он впервые меня обнял, я застыла, как доска.

— Все меняется, — я заставляю себя произнести это, и его лицо на мгновение искажается, прежде чем он снова берет себя в руки.

— Не все, — легко отвечает он. — Кроме того, у нас есть как минимум год.

Он имеет в виду год до того, как ему придется жениться. Год до того, как мой лучший друг исчезнет из моей жизни.

Я киваю.

Скоро Эйден и Эмори отправятся в годовое путешествие под парусом. Сиенна будет проходить ординатуру где-нибудь в другом месте. Уайт только что подписал новый контракт, и у него не останется причин возвращаться, а Тристан женится и станет генеральным директором «Prince Bourbon».

Я плохо переношу перемены, что довольно иронично, учитывая, сколько их мне уже пришлось пережить. Я провожу жизнь, просчитывая любой возможный сценарий и выбирая самый безопасный путь. Тристан — моя полная противоположность. Он расцветает в неопределенности. Он живет ради того, чтобы самому формировать будущее. Это мир сталкивается с Тристаном Принцем, а не наоборот.

— За год можно многое успеть, — легко говорю я. Я не хочу думать о браке Тристана, потому что для меня это конец, а не начало. Катастрофа. Поезд, сходящий с рельсов, а я неизбежно окажусь сопутствующим ущербом.

— Точно, — он шумно выдыхает.

— Тристан.

Мы оба оборачиваемся. Эйден, его старший брат, тяжело дышит, прислонившись к дому. Бабочка развязана и висит на шее, волосы растрепаны. Следом появляется его жена Эмори, поправляя платье. Я слегка ей улыбаюсь, она прикусывает губу и пожимает плечами. Близнецы приходят последними: сначала Уайт, затем Сиенна.

— Что случилось? — Тристан переводит взгляд с одного брата и сестры на другого.

— Дед говорит о том, чтобы тебя женить.

Тристан расслабляется.

— Я знаю. Мы это согласовали. Объявим на следующей неделе.

Эйден коротко качает головой.

— Нет. Он хочет объявить сегодня. И хочет, чтобы ты обручился до конца лета.

Часть меня даже не удивлена. Обсуждения с дедом вопроса о преемнике больше напоминали переговоры о враждебном поглощении, чем я ожидал.

Но все-таки: помолвка до конца лета?

Это примерно на триста дней раньше, чем я планировал. Братья и сестра смотрят на меня, ожидая реакции.

— Я разберусь, — спрыгиваю с парапета, и Кэти следует за мной.

— Тебе не обязательно это делать, Трис, — голос Эйдена звучит серьезно.

Он имеет в виду женитьбу.

— Вообще-то обязательно. Нет брака — нет акций из траста. Нет акций — я не могу стать генеральным директором. Что изменят несколько месяцев? — пожимаю плечами. Я уже много лет знаю, что женитьба несется прямо на меня, как грузовик на полной скорости.

Лицо Эйдена мрачнеет. Я буквально вижу, как в нем включаются защитные инстинкты старшего брата: словно он вот-вот встанет между мной и хулиганом или возьмет вину на себя после того, как я разобью любимую машину отца. Стоит мне проявить хоть каплю сомнения — и Эйден вмешается.

Я не могу ему этого позволить. Год назад мы с братьями и сестрой сели и решили, что Эйден не будет единственным, кто подчинится условиям траста и потащит на себе семью. Мы все поженимся. Все получим свои акции компании и свою часть поместья. А Эйден наконец сможет жить собственной жизнью вместо того, чтобы изображать родителя, которого у нас не было.

— Мы все согласились, — говорит Уайт, явно думая о том же, о чем и я.

Сиенна кивает.

— С прошлого года ничего не изменилось, Эйден. Ты не единственный, кто должен вести семью.

— Жениться на мне было таким непосильным бременем, я знаю, — поддразнивает Эмори, и Эйден улыбается жене. Она тянется к нему и сжимает его руку.

В груди что-то сжимается. Вот чего нашей семье нужно больше. Эйден заслуживает счастья. Заслуживает полноценной жизни и детей, которых раньше уверял, что не хочет. Теперь я слышу, как они с Эмори шепчутся об этом. Вижу этот далекий взгляд, который появляется у него, когда она говорит о будущем, когда он притягивает ее ближе и что-то шепчет ей на ухо. Он хочет этого.

Я тоже хочу этого для него. Все, чего он хочет, — делать виски и иметь семью. Управлять «Prince Bourbon» ему неинтересно. А мне интересно.

— Я разберусь, — твердо говорю я и выпрямляюсь. — Ты ведь все еще хочешь, чтобы генеральным директором стал я?

Эйден кивает, на губах появляется слабая улыбка. Я смотрю на остальных. Они тоже кивают. На лице Кэти странное выражение, глаза полны эмоции, которую я не могу определить.

Возможно, я до усрачки боюсь стать генеральным директором, но это ощущается правильно. Быть тем, кто наконец делает что-то для своей семьи, приятно. Сейчас я не запасной и не раздолбай. Эйден не принимает удар на себя ради меня — это я защищаю братьев и сестру. Они этого заслуживают.

— Тогда решено.

— Тристан, — Кэти указывает на дом. — Я его слышу. Он у микрофона.

Желудок ухает вниз. Я почти бегом направляюсь к дому. Слышу Кэти позади. Гости возмущаются, когда я расталкиваю их, но, увидев, кто это, отходят в стороны.

— Двадцать девятый день рождения Принца — знаменательный день, — говорит дед. Его голос не дрожит. Спина прямая. Во взгляде решимость, которая только усиливается, когда я выхожу с террасы в бальный зал. — В нашей семье возрасту тридцати лет всегда придавали особое значение, и моему дорогому внуку остался всего год до этого счастливого дня, — он улыбается, но больше похоже, что скалится. Смотрит прямо на меня. Я почти дохожу до круга света от прожектора под потолком. — Пока что он оказался на удивление неуловим для подходящей партии. Поэтому сегодня я рад объявить…

Я выхватываю у него микрофон и натягиваю самоуверенную ухмылку.

— Что я ищу жену.

В собравшейся толпе воцаряется ошеломленная тишина. Они не ожидали, что это объявят вот так. Они ждали тщательно согласованной помолвки с женщиной из нашего круга. С той, которую я едва знаю и чья семья ожидает, что я подарю ей не больше трех детей и с каждым годом все более роскошные подарки на день рождения. В брачном договоре будут прописаны выплаты за каждого ребенка и штрафы, если кто-то из нас изменит. У нас будут дома в Хартс-Хилле, квартира в Нью-Йорке, а все остальное время года она сможет выбирать из списка подходящих мест для отпуска. Наши дети будут ходить в частную школу, а мы будем настолько безнадежно несчастны, что заметим это только после пятидесяти. И, блять, какая уже разница, сколько лет останется до смерти?

Не могу представить ничего хуже брака, в котором меня всегда будет недостаточно. По крайней мере, если я сам выберу жену, все ожидания будут ясны с самого начала. Все будет под моим контролем.

Дед испепеляет меня взглядом. Я отвечаю ему беспечной улыбкой. Мы обсуждали поиск жены, но, очевидно, он все равно собирался дергать за ниточки из-за кулис.

Я оглядываю гостей. Друзья по колледжу. Генеральные директора нескольких компаний из Fortune 500. Дети нескольких Домов Хартс-Хилла. Телефоны уже подняты и снимают. Моя улыбка становится шире.

— Ой, да ладно вам. Все же знали, что к этому идет.

По залу прокатывается легкий смешок. Я приподнимаю бровь.

— Есть желающие? — снова смешок, а дед рычит. — Ну все, теперь я обиделся.

Чтобы это сработало, нельзя показывать слабость. Я должен идти до конца, и весь мир должен это знать. Иначе дед найдет способ всем манипулировать.

— Иди нахуй, — это Уайт. По толпе прокатывается смех.

— Вот в чем дело, — толпа словно перестает дышать. — У Домов Хартс-Хилла давняя традиция женить своих детей на детях других Домов. Сегодня я хочу это изменить. Я ищу жену. Мне все равно, из какой она семьи. Мне все равно, богата ли она. Я просто хочу лучшую.

Все одновременно втягивают воздух. Я смотрю прямо в камеру ближайшего к моему лицу телефона.

— Ты где-то там. Где бы ты ни была. Ты идеально мне подходишь. Найди меня.

Я резко разворачиваюсь, вручаю микрофон деду и направляюсь к потайной панели, за которой скрывается вход в служебный коридор. Проскальзываю туда и иду в кабинет за бурбоном, который мы там храним.

Руки трясутся всю дорогу.

— Какого черта это сейчас было? — голос деда прорезает тишину кабинета.

Мы стоим по разные стороны старого отцовского стола. Эйден клянется, что однажды нашел в нем старый пистолет. Эмори обожает рассказывать историю о том, как в ночь, когда она загнала Эйдена в угол в этом кабинете, он вытащил из одного из ящиков с хламом обручальное кольцо.

Каждый раз в этом доме мне становится тесно в груди, но хуже всего — сидеть на месте, откуда когда-то всем управлял отец. Все деревянные поверхности отполированы до блеска, а со стен за нами наблюдают портреты мертвых предков.

Эйден прислонился к стене, скрестив руки, взгляд жесткий. Мой старший брат сцепляется с дедом даже чаще, чем я.

— Я мог бы спросить тебя о том же, — мой голос на удивление ровный. — Мы не договаривались объявлять об этом сегодня.

Лицо деда напрягается, потом он вздыхает.

— Ты не понимаешь, — его плечи опускаются, будто он сдается, и по животу расползается тревога. Я забываю, сколько ему лет. Мы все забываем. — У меня есть причины, Тристан.

— Я слушаю.

Он опускается в кресло. Эйден молча наблюдает за нами. Он не станет вмешиваться. Не сейчас, когда хочет, чтобы дед уважал меня как будущего генерального директора.

— Когда я родился, мои тетя и дядя почти не бывали рядом. Они проводили время в путешествиях и на вечеринках. Когда мы выросли, мои кузены стали делать то же самое. Примерно как ваши кузены сейчас. Я единственный ребенок. Моих родителей беспокоило будущее компании. Знаете, каким способом семьи вроде нашей чаще всего теряют деньги? — он переводит взгляд с меня на Эйдена. — Разводы. Сразу за ними идут споры из-за наследства и беспутные наследники вроде ваших бесполезных тетушек и кузенов, которые спускают наследство на дорогие игрушки или кокаин.

Эйден бросает на меня выразительный взгляд.

— Да, я знаю про кокаин, — устало говорит дед. Я сдерживаю смех.

Он снова вздыхает.

— Траст создан для того, чтобы сохранить наследие семьи. Стабильные браки. Дети. Понимание ценности наших денег, ведь в молодости вы ничего не получаете. Меня скоро не станет, и останетесь вы. Вы двое. Только вы знаете, как делать виски. Остальной семье нет до этого дела, кроме того, что им могут дать деньги. Прежде чем умереть, я хочу увидеть правнуков. Хочу знать, что все, что мы построили, продолжит существовать после меня, — он поднимается, опираясь на трость. Взгляд на мне серьезный, в нем весь вес нашей истории. Я с трудом сглатываю. — Я знаю, что ты тоже этого хочешь.

— Хочу, — заставляю голос звучать ровно. Дед никогда не хотел, чтобы «Prince Bourbon» управлял я. Возможно, это наше наследие, и мы с Эйденом любим компанию как собственного ребенка, но я никогда не должен был занять место отца.

— Я боюсь, что без толчка ты никогда не будешь готов.

Я не знаю, что ответить. Руки снова начинают дрожать, и я засовываю их в карманы. Мои братья и сестра прекрасно умеют посылать деда к черту, а я — нет. Я из тех, кто кивает, улыбается, а потом все равно делает по-своему. Я не раскачиваю лодку. Я стараюсь, чтобы все вокруг были довольны.

— Сроки ничего не меняют. Жену я все равно выбираю сам.

Его взгляд сужается.

— Последнее слово все равно за мной.

Эйден быстро смотрит на меня, явно готовый вмешаться.

Я стискиваю челюсть.

— Как и договаривались.

— Я хочу, чтобы все было решено до конца лета.

— У меня больше времени, — больше времени до того, как меня потащат к алтарю, словно призового быка на аукцион.

— Тристан, — в его голосе предупреждение. — Вопреки здравому смыслу я согласился на этот абсурдный поиск. Ты превращаешь нашу семью в цирк. Акции по-прежнему принадлежат мне, пока ты не выполнишь условия, и я вовсе не обязан уходить с поста генерального директора, когда ты их унаследуешь. Я хочу закрепить наследие семьи с минимальным шумом. У тебя есть время до конца лета, чтобы найти жену, иначе я так и умру генеральным директором «Prince Bourbon». Это мое последнее слово.

Чарльзу Принцу уже за восемьдесят, но он по-прежнему патриарх семьи и привык, что его слушаются. Когда он меня отчитывает, я все еще чувствую себя ребенком. И почему-то все равно отчаянно хочу его одобрения.

Я киваю. Дед отвечает коротким кивком и выходит. За его спиной я показываю ему средний палец.

Когда дверь закрывается, Эйден протяжно выдыхает:

— Блять.

Я пожимаю плечами.

— Я знал, что к этому идет.

Эйден проводит ладонью по лицу. Я закидываю руку ему на плечи.

— Да ладно тебе, Эйден. Ты не хочешь управлять компанией. А я хочу. Мне нужны акции, иначе я буду генеральным директором без права голоса. Так ничего не получится. И ты знаешь деда. Он из принципа доживет до ста, лишь бы назло мне спорить по каждому решению.

— Долбаный траст, — ворчит он.

Я усмехаюсь и направляюсь к стене, где к деревянной панели в нижней ее части придвинута богато украшенная барная тележка. Здесь не меньше двадцати бутылок бурбона «Prince Bourbon». Выпуски всех моих братьев и сестры. Отцовский. Даже тот сомнительный виски, который он сделал для нашей матери.

— Мне нужно выпить.

В ответ раздается хриплый смех Эйдена, затем скрип кожи и дерева, когда он глубже устраивается в кресле.

— Ага, сегодня был бы отличный день, чтобы снова начать.

Я улыбаюсь себе под нос и наливаю стакан «Старого королевства». Это выпуск Уайта. Его дистиллировали в день, когда родились Уайт и Сиенна, причем выпуск Уайта сделали первым, потому что он старше на четыре минуты, а разлили по бутылкам в день их восемнадцатилетия. Мы с Эйденом оба помогали отцу разливать его и выбирать цвета для этикеток.

Эйден не пьет уже много лет, хотя я видел, как они с женой обмениваются такими ухмылками, что подозреваю: с виски, который они делают, они вытворяют какую-то развратную хрень. Улыбки и смех — тоже благодаря ей.

Я опускаюсь в кресло. Потертая кожа мягкая и вся в складках под тонкой тканью моего смокинга. На поверхностях здесь нет ни пылинки, потому что дед любит, чтобы семейный музей содержался в идеальном порядке. Я делаю короткий глоток виски, наслаждаясь жжением. Выпуск Уайта — мой любимый. Именно его я попытался бы повторить для детей Эйдена.

— Брак не так уж плох, — тихо говорит Эйден. — Не переживай.

— Знаю. Ты вроде счастлив, — сохраняю легкий тон и поворачиваю стакан в руках, наблюдая, как янтарная жидкость ловит свет ламп. «Prince Bourbon» и создавался для таких моментов — среди семьи, по особым случаям, в минуты тихих размышлений.

— Ты еще не думал об объявлении?

Я замираю, сердце начинает колотиться.

— Не думаю, что сейчас подходящее время.

— В прошлый раз ты сказал то же самое.

— Компании нужна стабильность. Особенно после прошлого года, когда дед продал основную дистиллерию. Потом была вся эта история с рецептом «Старого королевства». Нам не нужно снова все раскачивать. Не нужно пока объявлять нового генерального директора, — я не готов.

Эйден внимательно меня рассматривает.

— Ты этого хочешь, — он наклоняется вперед. — Я знаю, что хочешь. Ты ради этого женишься. Так в чем проблема?

— Никакой проблемы. Мне просто нужно еще немного времени. Я прекрасно могу управлять всем из-за кулис.

Его глаза сужаются.

— Генеральные директора не сидят за кулисами. Ты должен быть уверен. Рано или поздно придется объявить.

— Поверь, я уверен. У меня столько идей, что мы могли бы сделать. Черт, иногда кажется, что я сломаюсь под их весом, — голос срывается, и я делаю еще один глоток.

Эйден криво улыбается.

— Знаю, Трис. Ты всегда был таким. В детстве бежал так быстро, что спотыкался о собственные ноги.

Я не могу не улыбнуться в ответ.

— Дай мне сначала найти жену. Потом объявим. Без наследства все равно ничего не имеет значения.

Эйден морщится, затем наклоняется и хлопает меня по плечу.

— Конечно. Бери столько времени, сколько нужно. Я буду рядом.

Я киваю, и в груди становится тепло от нашей связи. Я переживу брак. Ради этой семьи я сделаю что угодно.

К полуночи Кэти и ее команда наконец сворачивают вечеринку. Я с облегчением выдыхаю и выскальзываю на террасу. Для второй недели мая слишком тепло, и под смокингом я весь взмок. Мне нужно сбежать.

Мне нужна хотя бы одна минута нормальной жизни, прежде чем мир рухнет.

У низкого каменного парапета, отделяющего террасу от сада, стоит тонкая фигура. Она вся в черном, а экран умных часов подсвечивает легкую складку между ее бровями. Плечи расслабляются. Кэти. Я знал, что найду ее здесь, и все равно чувствую, как облегчение растекается по венам. Рядом с ней я не запасной. Я просто Тристан. Она не терпит никакой хрени и всегда заставляет меня смеяться, а прямо сейчас смех мне очень нужен.

Я скучал по ней. Кажется, только сейчас понял насколько.

Подошва царапает камень, и Кэти резко поднимает голову.

— Привет, убийца, — голос у меня хриплый.

— Привет, солнышко, — она слегка улыбается, отталкивается от парапета, и мы вместе пересекаем террасу, спускаемся по ступеням в сад. Здесь благословенно тихо и прохладно. Вдалеке ровно шумит океан. По молчаливому согласию мы направляемся к моему дому на территории поместья. У всех моих братьев и сестры здесь свои дома, но мой лучший — ближе всех к океану, и каждое утро из окон идеально видно рассвет.

— Солнышко, значит? Пока меня не было, ты поменяла кодовые имена?

Кэти бросает на меня взгляд.

— Кто-то постоянно ныл, что не хочет быть «Альфа-Два».

Я усмехаюсь, но на душе уже легче: мы снова ступили на знакомую территорию.

— Не уверен, что солнышко мне нравится больше.

— Тебе и цвета, которые я выбрала, не нравились.

— У тебя дерьмовый вкус на цвета. Я хотел что-нибудь веселое. Например, мадженту. А не коричневый.

Она закатывает глаза, но улыбается. Что-то в груди отпускает.

Когда Кэти только приехала в Краунхейвен, она никогда не улыбалась. Глаза были серьезными и грустными, и от одного взгляда на нее у меня щемило сердце.

Сейчас она выглядит иначе, и часть меня только теперь осознает насколько. Дело не в одежде и не в волосах, хотя я не помню, чтобы два месяца назад она носила настолько облегающие рубашки. Дело в ней самой. Она уверенная. Уже не двадцатитрехлетняя девушка, а двадцатишестилетняя женщина, повидавшая гораздо больше мира, чем большинство людей ее возраста.

Кэти выглядит невинно, но с пятидесяти ярдов может с пугающей точностью подстрелить человека. У нее полные розовые губы и вздернутый нос, усыпанный веснушками. Большую часть времени она каким-то чудом выглядит одновременно надутой и раздраженной: высокие скулы, изгиб рта, привычка разглядывать людей из-под ресниц.

Я не могу перестать коситься на нее.

— Что?

— Ты что, выросла, пока меня не было?

Она издает короткий, чуть запыхавшийся смешок.

— Иди нахуй, Тристан.

На ступенях моего дома я останавливаю ее, положив ладонь на плечо.

— Бейли, я серьезно. Мне кажется, ты реально выросла. Иди сюда.

Я стою на одну ступеньку ниже, поэтому ее раздраженное лицо оказывается ровно напротив моего.

— Точно выше стала.

Она сердито смотрит на меня, густые ресницы сужаются вместе с глазами, полные губы поджимаются. Лунный свет ложится на нижнюю губу. Не помню, чтобы она была такой… пухлой. Пульс сбивается.

Я тянусь и дергаю ее за косу.

— Сыграем в шахматы?

— Ты хоть немного научился играть, пока меня не было? Мне уже надоедает побеждать.

Смех вырывается из самой груди, и я бегом поднимаюсь по ступенькам. Кэти идет следом, по дороге снимая пиджак и туфли. Сворачивается в любимом кресле и подтягивает ближе журнальный столик с шахматной доской.

Она морщит нос, глядя на незаконченную партию, которую мы оставили перед моей поездкой.

— Ты проиграешь.

Я падаю в кресло напротив.

— Не проиграю.

— Шесть ходов. Может, даже четыре, — она указывает на доску. — Ферзь на c5, потом твоя ладья на c7, ферзь на b6, король на c8 — мат.

У меня отвисает челюсть.

— Иди к черту, Бейли, — ворчу я.

Она смеется, запрокинув голову. Пока я смотрю, в горле возникает странное, почти перехватывающее дыхание ощущение, и я резко перевожу взгляд на доску. Сегодня все какое-то странное.

— Думаешь, женщин возбуждает посредственная игра в шахматы? — спрашиваю я, расставляя фигуры заново.

— Если повезет, — весело отвечает она. — Тебе это понадобится. Надо было просто позволить им устроить брак, Тристан. Эти женщины проведут с тобой пять минут и с криками убегут куда подальше.

— Ты бы на это с удовольствием посмотрела, да?

— Если честно? — наши взгляды встречаются. — По-моему, вся эта история полный бред. Богатые люди ненормальные.

— Мне ли не знать.

Она вздыхает.

— Видимо, придется тебе помочь.

От ее неизменной преданности я улыбаюсь.

— Да? Хочешь найти мне будущую жену?

— Хочу? — она кривится. — Нет. У меня есть настоящие обязанности. Например, не дать тебя похитить.

— В последний раз говорю, Бейли, — восклицаю я. — Никто не хочет меня похищать.

Она хмурится.

— Ну, из всех людей я бы тебя похищала в последнюю очередь. Ты наверняка начал бы спрашивать похитителей, не хотят ли они заменить фургон на электрический ради спасения окружающей среды.

Я резко смеюсь.

— Им пришлось бы меня отпустить. Я слишком раздражающий.

— Пока ищешь жену, придется это скрывать.

От одной мысли веселье исчезает.

— Ага. Блять.

Она изучает фигуры, а я изучаю ее, пытаясь понять, что именно изменилось. Ресницы будто стали длиннее. Никогда раньше не замечал, какие тени они отбрасывают на щеки.

— Ты правда этого хочешь?

— Я правда это делаю, — медленно отвечаю я. — Хочу управлять компанией. Хочу получить наследство. Хочу снять с Эйдена часть нагрузки. И не хочу, чтобы дед выбирал мне жену, — кручу в пальцах пешку, пока жду ее хода. — Ты знаешь, что за время поездки я познакомился с каждым сотрудником наших дистиллерий?

— Со всеми? Их же должно быть не меньше пятисот.

Я киваю.

— Больше. Им правда не все равно на виски и компанию. Я хочу им помогать. Хочу быть тем, кто стоит у руля, — слова проносятся сквозь меня и сами заставляют выпрямиться.

Кэти слегка улыбается и двигает пешку вперед.

— Тристан Принц, генеральный директор.

Я ставлю свою фигуру.

— Когда-нибудь. А для этого мне нужен брак. Кто-то совместимый со мной. Мы договоримся об условиях. Моя жизнь почти не изменится.

Ее взгляд сужается.

— Тристан, так счастье не ищут.

— Только не начинай, — я выразительно смотрю на нее. — Сейчас еще скажешь, чтобы я шел за мечтой.

Кэти Бейли — сплошное сердце. Львица, которая рычит на своих детенышей — то есть на меня, моих братьев и сестру — и требует, чтобы мы шли за тем, от чего у нас наворачиваются слезы. Однажды она сказала, что хочет нести олимпийский огонь и присоединиться к миротворцам ООН. Она плачет над документалками и без запинки перечислит любимые стихи.

Она моя полная противоположность, и я при любой возможности подкалываю ее из-за странных мечтаний и огромного сердца. Тогда она вся выпрямляется и становится чопорной. Если разозлить достаточно сильно, возьмет меня в захват. Такие дни я люблю больше всего. Рядом с ней я чувствую себя так, как, наверное, чувствует себя птица, поймавшая удачный восходящий поток, или футболист, совершивший невозможный гол.

— Мечтать полезно для души.

— Моя душа меня не особенно волнует, — двигаю пешку в центр.

— Тогда для сердца, — она выводит коня с ферзевого фланга.

— У меня его нет.

Кэти бросает мне в голову шахматную фигуру, но я ловко уворачиваюсь, и она рычит.

— Ты эмоционально неполноценный.

— Наконец-то ты начала меня слушать. Всего-то три года и две недели понадобилось, — подбираю брошенную ею пешку. — Думаешь, женщин это заводит?

— Блять, Тристан, — бормочет она.

— Кроме того, я счастлив, — указываю на нее конем. — У меня есть компания, Краунхейвен, семья и ты.

— Возможно, это не всегда будет у нас, — тихо говорит она.

Сердце сбивается.

— Это еще что значит?

Ее рука замирает над фигурой, затем она смотрит мне в глаза.

— Все меняется, Тристан. Я думала, у нас есть год. А у нас… месяцы.

— Не хочу об этом думать. Я хочу играть с тобой в шахматы до восьмидесяти, ладно?

— Ладно, — она выдыхает.

Мы продолжаем партию, но внутри уже тянется тонкая нить сомнения.

А что, если я не смогу остановить перемены?

В центре безопасности тихо, когда я захожу туда в шесть утра в понедельник. На телефоне нет сообщений. Ни тревог, ни чего-либо подозрительного на камерах, что указывало бы на проникновение. Я опускаюсь в кресло перед стеной мониторов, и плечи немного расслабляются.

Кофеварка закончила варить кофе за пять минут до моего прихода, как и каждое утро. Я делаю глоток первой из множества обжигающих чашек и открываю почту. За три дня с тех пор, как Тристан взорвал интернет, пиар-машина «Prince Bourbon» перешла в режим полной боевой готовности.

Их недавно нанятый кризисный пиарщик Джордж вчера приехал из Нью-Йорка. Всем детям семьи Принц предстоит медиатренинг. Лето Тристан проведет, встречаясь с подходящими кандидатками, каждую из которых сначала тщательно проверит Джордж, а затем — я, уже с точки зрения безопасности. По условиям Тристана, он профинансирует исследования или благотворительные проекты победительницы, потому что ему нужны лучшие и самые умные.

За одну ночь он стал темой номер один во всем мире.

Уже появились ролики вроде «Как заполучить миллиардера». Сегодня у него интервью для материала в Vogue. Вчера одна поп-звезда пошутила, что бросит своего парня ради него.

Когда я начинаю просматривать личные сообщения Тристана, как делаю каждый понедельник, до меня окончательно доходит, сколько людей хотят за него замуж.

Я моргаю, глядя на телефон. Сообщений тысячи. Селфи, нюдсы, фотографии домашних животных. Одна женщина уже набила его имя на костяшках пальцев. Быстро. Я сохраняю сообщение и делаю пометку предупредить Тристана, чтобы он не отвечал никому из них без согласования с Джорджем или со мной. Люди уже начинают вести себя странно. Один представитель мелкой королевской семьи объясняет в сообщении, что его семье очень нужны деньги, чтобы расплатиться с игорными долгами дяди.

Живот неприятно сводит, пока я листаю дальше. Мир просыпается, и новые сообщения приходят быстрее, чем я успеваю их читать. Люди из Индии, Австралии, Китая хотят выйти замуж за Тристана. Сара Хоторн прилетела ради сегодняшней встречи с ним аж со станции Мак-Мердо в Антарктиде.

Команда Джорджа еще несколько дней назад отметила ее как одну из лучших кандидаток. Внутри что-то странно скручивается, когда я открываю ее профиль. Они были правы. Она в точности тип Тристана. Умная, уверенная, красивая. На секунду закрываю глаза и представляю следующие два месяца. Бесконечные сообщения, еще больше странностей от его «фанатов», папарацци, которые будут становиться все наглее. Я стону.

Лето будет долгим. И мне понадобится подкрепление.

В тот вечер в «Starboard Slide» не протолкнуться, хотя мне уже давно пора спать. Я переминаюсь у деревянных перил, окружающих огромную открытую террасу бара, и прячу подбородок в воротник куртки. Я все равно выгляжу как телохранитель, хотя Тристан потребовал, чтобы я оделась попроще, «чтобы вписаться». Когда я спросила, что конкретно он имеет в виду, он прислал фотографию Анджелины Джоли из «Лары Крофт: Расхитительница гробниц». В ответ я отправила ему огромный средний палец. Он все еще смеялся над этим, когда мы сегодня садились в машину.

Мы пришли к компромиссу. На мне кожаная куртка, старые джинсы и выцветшие высокие кеды. Под курткой по-прежнему пистолет. И я по-прежнему явно не одна из них. Ко мне никто не подходит. «Starboard Slide» — бар для знакомств на одну ночь. Летом сюда приходит компания Тристана, чтобы целоваться по темным углам и пить шоты с разных частей тела. Цены астрономические, а башни из морепродуктов легендарные. Летом здесь даже разрешают яхтам причаливать прямо к бару, а официанты относят на борт ведерки с шампанским. В ясные ночи со старого причала Краунхейвена видно, как вспыхивают бенгальские огни на огромных бутылках.

Май только начался, но теперь, когда охота на Тристана Принца официально открыта, бар переполнен. Я слежу за его блестящей копной волос: он облокотился на стойку и разговаривает с Сарой. На бумаге она казалась невероятной, а вживую еще впечатляюще. У нее докторская степень по молекулярной биологии, и выглядит она как кинозвезда: густые темно-каштановые волосы, высокая, с соблазнительными формами. Тристан улыбается чему-то, что она говорит, а я отвожу взгляд и снова осматриваю толпу.

Все говорят о Тристане. Каждый сайт со сплетнями, каждый инфлюенсер, каждый человек в этом баре. В голове один за другим прокручиваются риски: половиной внимания я оцениваю каждого, кто входит в дверь, второй продолжаю следить за Тристаном. За годы работы я научилась так делить внимание и привыкла к тревожным признакам: люди, которые выглядят так, будто пришли с определенной целью; те, кто намеренно старается не привлекать внимания; женщины с слишком большими сумками; люди, которые не вынимают руки из карманов.

Все, что повышает публичность семьи Принц, — плохо. Сталкеры. Вымогательство. Похищение. Сиенна и так регулярно получает угрозы убийства. Теперь будет получать и Тристан. Психи полезут из всех щелей.

Это больше не работа для одного человека. Я смотрю, насколько тесно толпа окружает Тристана. Его это, похоже, не беспокоит, а меня — да.

Возможно, даже сильнее, чем должно беспокоить телохранителя. Я качаю головой. Конечно, сильнее. Тристан мой лучший друг. В день, когда я впервые приехала работать в Краунхейвен, я только что потеряла приемного отца, Дэвида, и все мое имущество умещалось в рюкзак. В основном там были оружие и обувь, из-за чего Тристан до сих пор меня поддразнивает.

Я так нервничала, что меня чуть не стошнило. До этого я никогда не брала работу одна, да и эта вообще не должна была быть моей — она должна была быть нашей. От мысли о Дэвиде желудок сжимается. Ворчливый, заботливый, надежный. Единственный отец, которого я знала.

Единственный человек, которого я называла домом, пока у меня не появились Краунхейвен и Тристан. В мой первый рабочий день он чуть не сбил меня с лестницы, потом ухмыльнулся и спросил, не хочу ли я дружить.

А теперь я его теряю.

Я впиваюсь ногтями в ладони. Когда-нибудь это все равно должно было случиться.

— О боже, — восклицает женщина рядом. Я быстро смотрю на нее, но она всего лишь показывает подруге что-то в телефоне. К ним подходит еще одна женщина с двумя свежими напитками в руках.

— Посмотрите, — говорит первая, брюнетка в зеленом шелковом платье. — Тут пишут, что сайт с заявками на роль его супруги вчера лег из-за слишком большого трафика.

— Еще бы, — женщина рядом одним глотком выпивает половину шампанского. — Он охрененно горячий, богатый и у него все зубы на месте. Уже больше, чем можно сказать о любом члене королевской семьи.

Они все смотрят на Тристана.

Внутри я улыбаюсь. «Все зубы на месте» — это что-то новенькое. Завтра обязательно буду его этим доставать.

— Да не такой уж он горячий, — пожимает плечами еще одна женщина в компании, а я беззвучно смеюсь в воротник. Жаль, нельзя записать это для Тристана и потом сбить с него спесь, когда снова станет слишком самодовольным.

— Да ладно тебе, Кэрри, — женщина, которая до сих пор молчала, закатывает глаза и наклоняется ближе. — Я слышала, он безумно хорош в постели, — Кэрри фыркает. — Серьезно. Соседка по комнате моей подруги спала с ним несколько лет назад. Всего один уикенд. Говорила, что он ненасытный.

Где-то низко внутри появляется странное тянущее ощущение. Я смотрю на Тристана.

Ненасытный? Тристан? Он никогда никого не приводил домой. Я ничего не слышала. И не видела. Может, он занимается сексом где-то еще. В командировках он часто исчезает.

— И что это значит? — заинтересованно спрашивает одна из женщин.

— Подруга моей подруги сказала, что он лучший из всех, кто у нее был. Не давал ей спать всю ночь. Велел вообще не одеваться все двадцать четыре часа. Сказал, что нет смысла, если он все равно снова сорвет с нее одежду.

По животу разливается жар.

— Господи.

— Вот именно, — соглашается рассказчица. — Хотя имейте в виду, эта девушка любит преувеличивать. Но она сказала, что у него есть легкая склонность к извращениям.

— В смысле извращения? Шлепки или что? Гетеро-мужчины такие ванильные, — скептик явно не впечатлена.

А вот я чувствую себя странно. Внутри словно запустили аттракцион, пока я смотрю, как Тристан отталкивается от барной стойки рядом с Сарой и ведет ее к танцполу.

Мой взгляд цепляется за линию его тела, когда он наклоняется что-то сказать ей на ухо. Ненасытный. Это идиотское слово никак не выходит из головы.

Я никогда не чувствовала себя ненасытной.

А мой лучший друг — чувствовал. Я прижимаю ладонь к животу.

— В том смысле, что ему нравится, когда женщина контролирует, и он готов на все. Говорят, он буквально сказал ей: «Используй меня как захочешь».

— Охренеть, — шепчет одна из женщин. — Я тоже так хочу.

Я тоже.

Нелепая мысль проносится в голове, и на секунду, глядя на Тристана, я чувствую странную вспышку чего-то горячего.

На один короткий, обжигающий миг я представляю, каково было бы испытать такое с ним.

Я распластываю ладонь по деревянным перилам.

— Женщина, с которой он сегодня, какая-то гениальная ученая. А на прошлой неделе на своей вечеринке он танцевал с другой, так что не уверена, что у тебя вообще есть шанс.

Кто-то фыркает.

— Это была его телохранительница, Джордан, а не потенциальная жена.

По всему телу бегут мурашки. Я заставляю себя не шевелиться и не смотреть на женщин. Вместо этого наблюдаю, как Тристан улыбается Саре. Это его «улыбка для публики», как он сам ее называет. Она не доходит до глаз. Не показывает ямочки.

— И не такое случается. Мой кузен несколько месяцев спал со своей домработницей.

— Спал, а не женился.

— По-моему, она была симпатичная, — возмущается Джордан.

Спасибо, Джордан.

Кэрри фыркает.

— Мужчины вроде него не женятся на прислуге.

Джордан издает расстроенный звук. Мне хочется сказать ей не переживать. Меня и раньше называли «прислугой». Женщины вроде Кэрри вручали мне свои пальто, хотя я никогда не работала в гардеробе. Мужчины совали мне тарелки, даже не глядя, хотя сотрудники кейтеринга одеты совсем иначе.

После стольких лет в этой работе такие слова обычно от меня отскакивают.

— Будь добрее, — тихо говорит Джордан.

Кэрри хмурится, и желудок у меня опускается. Похоже, она из тех, кому обязательно нужно доказать свою правоту, а мишенью сейчас, скорее всего, стану я. Не успеваю отойти, как она продолжает:

— Я серьезно. Она вообще не в его вкусе. Только если полностью ее переделать. Он выберет кого-нибудь вроде… — она оглядывается, а затем указывает на женщину в золотом платье, которая держит вокруг себя небольшую компанию так, будто с рождения умеет управлять комнатой. Она буквально сияет. — Вроде нее. Надия Коннор. Корпоративный юрист. Только что выиграла в Верховном суде какое-то огромное дело о равной защите. Бесплатно.

Я смотрю, как Надия смеется. Она потрясающе красива, а еще — собранная и уверенная. Выглядит как женщина, которая говорит на нескольких языках и на каждом из них способна выиграть судебный спор.

Кэрри, наверное, права: Тристану она понравится.

Если с Сарой ничего не выйдет, мне, пожалуй, стоит проследить, чтобы он с ней познакомился.

Горло будто сжимается.

Женщины продолжают обсуждать подробности личной жизни Тристана, а я слушаю вполуха. Пальцы медленно впиваются в деревянные перила. Они стоят в полутора метрах от меня и обсуждают, насколько я не подхожу мужчине из их мира.

Впервые я смотрю на свою одежду и оцениваю себя. Может, мне стоило надеть платье? Стараться сильнее? Раньше мне нравилось быть пацанкой. Дэвид шутил, что в восемь лет я ходила за ним по пятам с маленькими игрушечными нунчаками.

Ей нужна полная переделка.

Стыд обжигает щеки и горло.

Я нормально отношусь к тому, что меня называют «прислугой». Нормально отношусь к тому, что остаюсь на заднем плане.

Но никогда раньше я не чувствовала себя невидимой.

— Что происходит?

Я резко поворачиваю голову и вижу рядом Сиенну с поднятыми бровями. Она исчезла на танцполе почти сразу после нашего прихода, а теперь раскрасневшаяся, сияющая и держит в руке огромный розовый коктейль.

— Кэти, ты в порядке? — теперь она выглядит встревоженной.

— Конечно, — пульс бьется в горле. — Мне просто нужно в туалет. Я сейчас вернусь. Присмотри, пожалуйста, за братом. По обычному протоколу.

Сиенна кивает.

Обычный протокол означает, что в случае чего она нажмет тревожную кнопку в приложении на телефоне и подаст мне сигнал.

Это значит, у меня есть пять минут, чтобы взять себя в руки.

Пять минут, чтобы перестать думать о Тристане.

Я обхватываю пальцами прохладный фарфор раковины и разглядываю в зеркале раскрасневшиеся щеки и убранные назад волосы.

Выгляжу так, будто у меня нервный срыв.

Пальцы сильнее стискивают край раковины.

Моя работа — заботиться о других людях, а прямо сейчас я с ней не справляюсь.

— Возьми себя в руки, Кэти Бейли, — шепчу я женщине в зеркале. Выглядит она так, будто ей сейчас очень хреново. Будто только что поняла, насколько желанный мужчина ее лучший друг.

Будто три года врала самой себе.

— Блять, — я отталкиваюсь от раковины и начинаю мерить шагами отдельную ванную комнату. Я не могу. Только не сейчас. Я не могу хотеть… Я даже не могу подумать об этом.

Хотеть. Его.

Мозг — предатель. Он услужливо подсовывает мне образы и запахи: Тристан после плавания, вода стекает по его плечам. Тристан обнимает меня так, словно вернулся с войны, а теплый хвойный запах его геля для душа особенно сильно ощущается у основания шеи. Тристан говорит мне, что я просто одна из своих.

Блять.

Этого правда не может происходить. За два шага я снова оказываюсь у раковины и смотрю на свою красную, безумную физиономию. Этой женщине нельзя доверять разрешение на скрытое ношение оружия. У нее нужно силой отобрать табельный пистолет.

Я изо всех сил стараюсь беспристрастно оценить свое лицо. С макияжем я достаточно симпатичная. Люси Ландер сказала мне это еще в двенадцатом классе, а я с тех пор только сильнее сделала ставку на неприметность. Это часть моей работы. Я ее в себе культивировала.

Если волосы лежат удачно, я могу улыбнуться парню и получить улыбку в ответ. Я не совсем безнадежна, даже если большую часть неловкого подросткового возраста и еще долго после чувствовала именно так.

У меня нет проблем с телом. Я опускаю взгляд на выцветшие джинсы. В бедрах они теснее, чем хотелось бы, но то, что под ними, мне нравится.

Я пробегаю милю меньше чем за шесть минут.

И являюсь гордой обладательницей куда большего количества мышц, чем у большинства женщин моего роста. Достаточного, чтобы закинуть взрослого мужчину себе на плечо. Достаточного, чтобы закинуть на плечо Тристана.

Я фыркаю. Получается почти всхлип. Мужчинам такое точно не нужно.

У меня просто нет возможности быть элегантной, красивой или нежной. Когда я не на смене, я тренируюсь, стреляю или спаррингуюсь с Эмори. Мое тело мускулистое настолько, насколько бывает у человека, который использует его для работы. Я точно знаю: когда я провожу время с охранниками Дома Дэвенпорт, они регулярно забывают, что я вообще женщина.

Даже Тристан забывает. Мы подкалываем друг друга, бегаем по утрам, прыгаем с причала, и я ни разу не ловила на себе его взгляд. Не такой, каким сегодня он смотрит на Сару.

Мне достаются его настоящие улыбки, но не тлеющий жар его интереса.

Такое чувство, будто между ребер загоняют раскаленную кочергу. Я стискиваю зубы и смотрю на отражение. Я не из тех, кого выбирают. Никаких выдвижений в президенты школьного совета и никаких свиданий на выпускной.

Никаких ночевок у подруг, поездок в машинах с мальчиками, групповых чатов, уроков макияжа от подружек или игры в бутылочку. Исчезающе мало свайпов вправо и достаточно неплохого секса, чтобы пересчитать все случаи по пальцам одной руки.

Меня это устраивает. Абсолютно устраивает, потому что у меня охрененная работа и подруги, которых я люблю, и мне плевать на все это.

Мое место на заднем плане — это моя работа. Мне не обязательно быть сексуальной или женственной. Моя ценность не определяется внешностью. Не тогда, когда я попадаю в движущуюся цель с точностью девяносто восемь процентов. Не тогда, когда у меня два черных пояса.

Но пальцы так сильно стискивают раковину, что костяшки белеют, и я вдруг задаюсь вопросом: а что, если я выстроила вокруг себя настолько безопасную жизнь и так долго держалась на заднем плане, что даже не знаю, чего лишаюсь?

Когда я возвращаюсь на террасу, Сиенна стоит там же, потягивая коктейль и глядя на меня с поднятыми бровями.

— Ты точно в порядке?

— Я просто… отвлеклась, — шумно выдыхаю я. — Сегодня слишком много всего.

Она фыркает.

— Как бы ни забавляло меня смотреть, как весь мир коллективно сходит с ума из-за моего брата, я не представляю, как выдержать несколько месяцев такого.

Несколько месяцев. Смотреть на Тристана на танцполе.

Я закусываю губу. Сиенна куда опытнее меня. Она объездила весь мир и встречалась, кажется, с миллионом мужчин.

— Сиенна, можно тебя кое о чем спросить?

— Валяй.

— У тебя когда-нибудь было двадцать четыре часа секса?

— Что? — она давится словом, и я хлопаю ее по спине, чтобы она не подавилась по-настоящему. — У меня было что? Ты вообще кто и что сделала с Кэти?

Лицо вспыхивает.

— Я просто… те женщины раньше говорили об этом. О том, как быть ненасытной и заниматься сексом двадцать четыре часа подряд, и я не знаю, — пожимаю одним плечом. — У меня такого никогда не было. А у тебя?

— Если ты спрашиваешь, чувствовала ли я когда-нибудь себя ненасытной, тогда да. Как-то я встречалась с бразильским футболистом, — она качает головой. — Это было безумие. Мы не могли оторваться друг от друга. Но у меня такое всегда быстро сгорало.

— У меня никогда такого не было.

Она замирает.

— Никогда?

Я качаю головой, не отрывая взгляда от Тристана. Даже на танцполе он держится от Сары на осторожном расстоянии. Его бедра двигаются в ритме музыки, он смеется над чьими-то словами, и мне хочется отвернуться.

— Но у тебя ведь были парни? Или какие-нибудь интрижки?

— Да. Секс у меня был. Не так много, — наконец смотрю на Сиенну. — Наверное, ты считаешь меня отстойной.

— Ни за что, — возражает она. — В смысле, мы с тобой совсем разные, но ты не отстойная. Я никогда бы так не подумала. Просто ты… на пороге того, чтобы стать опытнее. Если сама этого хочешь.

Мой взгляд снова находит Тристана.

— Хочу.

Сиенна издает восторженный звук.

— Это весело, Кэти. Первый раз с новым человеком. Все это возбуждение, новизна. Это самое лучшее. Ощущение, будто случиться может что угодно. Когда тебе хочется просто утащить его в туалет и заняться сексом. У тебя правда такого никогда не было? Даже в школе?

— Я вообще впервые переспала с парнем только в девятнадцать, — возражаю я. — Мы с Дэвидом постоянно переезжали. Серьезных отношений у меня не было. Дома у нас были маленькие, а привести туда парня? Господи, ни за что. У Дэвида было слишком много оружия.

Сиенна хихикает.

— Справедливо.

— Я спала с несколькими парнями, но никогда не было вот так, — при виде ее поднятых бровей добавляю: — Никогда не было этой потребности. Было приятно. Не больше.

Она хватает меня за запястье.

— Тебе нужно лучше, чем «приятно». Пошли.

Я позволяю ей тащить меня через бар, мимо низких групп диванов, потом вдоль края танцпола к тихой части барной стойки.

— Так, — она складывает руки на груди, как генерал. — Можешь выйти на танцпол. Безотказный способ.

— Я все еще работаю.

Она отмахивается.

— Ладно. Сними пиджак.

— Что?

— У тебя горячее тело, — она поджимает губы, осматриваясь. — Серьезно, сними пиджак. У тебя симпатичная майка.

— Сиенна, у меня буквально пистолет на бедре.

— Ага, и кому-нибудь здесь это точно понравится.

Я вздыхаю, снимаю пиджак и перекидываю его через спинку стула.

— Поверь, мужчины хотят не этого.

Рядом появляется парень, бросает на меня взгляд, затем смотрит еще раз.

— Привет, Райан, — Сиенна слегка машет ему.

— Сиенна Принц, — он широко и ослепительно улыбается. — А ты кто?

— Кэти.

— Ну привет, загадочная Кэти. Что это у тебя за пистолет?

Я бросаю на Сиенну взгляд, который говорит: «Я же предупреждала».

— SIG Sauer. И нет, пострелять из него я тебе не дам.

Он смеется.

— Я уже стрелял из такого, — при виде моего непонимающего лица его улыбка становится шире. — Я актер.

— А, — я не знаю, что на это сказать. Никогда раньше не встречала актеров. Хочу лишь поскорее закончить эту неловкую беседу и дать ему поговорить с Сиенной. Я смотрю на Тристана. Он хмурится, глядя на меня, и вопросительно склоняет голову. Я пожимаю плечами.

— Часто ходишь в тир?

— Постоянно. Ищешь, куда сходить? Тир, где занимаюсь я, только для профессионалов, но могу подсказать другой.

Он снова смеется, будто я сказала что-то уморительное, затем кивает в сторону стойки.

— Можно угостить тебя выпивкой?

— Я не…

— Она уходит, — низкий голос Тристана раздается за моим правым плечом, а следом я чувствую жар его груди.

— Мы уходим? — озадаченно смотрю на него. Сары уже нет. Глаза Тристана прикованы к Райану. Он буквально нависает над ним и стоит слишком близко. Ненасытный. В животе все скручивается.

— Ага, — отвечает Тристан. — Я готов ехать.

Райан слегка улыбается мне.

— Может, еще увидимся.

Я киваю.

— Конечно. Может быть.

Сиенна машет нам вслед, говоря, что останется и встретится с друзьями. А я уже проталкиваюсь через толпу, Тристан идет рядом. Телефоны подняты, и вместо того, чтобы опустить голову, он подмигивает, улыбается и с наслаждением ловит внимание папарацци, которые неизменно толпятся снаружи бара.

— Тристан! — кричат они. — Мы слышали, ты был здесь с Сарой Хоторн. Как все прошло?

— В Вегасе на нее дают двадцать к одному. Прокомментируешь?

— Сколько унаследует твоя жена, когда выйдет за тебя?

Вспышки бьют нам в лица, пока я тороплю его к машине, а по венам разливается адреналин. Завести подопечного в помещение и вывести обратно — самая сложная часть моей работы, особенно когда я одна. Я прочесываю толпу взглядом в поисках странных типов, но ничего не вижу.

Один папарацци подходит слишком близко и мешает Тристану добраться до машины.

— Назад, блять, — рычу я.

Его глаза расширяются, затем скользят вниз по моему телу.

Тристан напрягается, но я уже распахиваю дверь и заталкиваю его внутрь, прежде чем что-либо успевает произойти. Как только я сажусь за руль, камеры облепляют машину, и мне приходится очень осторожно выбираться с парковки. Пальцы стискивают руль, пока я не сворачиваю на главную дорогу.

— Блять, — бормочет Тристан.

— Все нормально? — я смотрю на него в зеркало заднего вида. Он проводит ладонью по волосам, затем начинает расстегивать рубашку у горла. Лицо заливает жаром, и я быстро возвращаю взгляд к красному сигналу светофора.

— Я ожидал, что будет плохо, но не настолько. Ты в порядке?

— Это моя работа.

— Мне не обязательно это любить, — резко отвечает он и тяжело выдыхает.

По дороге я никак не могу сосредоточиться, снова думаю о том, что говорили те женщины, и пытаюсь совместить знакомого мне Тристана с мужчиной из их рассказов.

Тристан любит веселиться. Иногда бывает безрассудным. Ему любопытен весь мир. Он всегда смеется. Всегда в движении.

Используй меня как захочешь.

Я ерзаю на сиденье, пытаясь избавиться от шевелящегося ощущения в животе. Ворота Краунхейвена возникают перед нами слишком быстро, и я резко бью по тормозам.

— Прости, — бормочу я.

— Что с тобой?

Мы едем мимо величественных старых дубов и кустов вдоль длинной гравийной подъездной дороги. Я закусываю губу.

— Не знаю. Просто как-то странно себя чувствую.

Мы подъезжаем к парковке, и Тристан первым выскакивает из машины. Когда выхожу я, он уже ждет, взгляд скользит по моему лицу, затем по телу.

— Странно как? — он склоняет голову. В лунном свете его глаза кажутся серебристыми, а кожа блестит. Расстегнутая рубашка открывает глубокий треугольник голой груди. — Райан пригласил тебя на свидание, и это выбило тебя из колеи?

— Пригласил на свидание? — мы направляемся к центру безопасности. Меня потряхивает от странного беспокойства.

— Он же спрашивал тебя про тир, да?

— Да, потому что хотел туда сходить. Ему нужна была рекомендация.

Тристан останавливается посреди дорожки с приоткрытым ртом.

— Ты не понимаешь.

— Не понимаю чего? — я складываю руки на груди. — Только не включай всезнающего Тристана.

Он самодовольно ухмыляется.

— Ты правда думаешь, Райан хотел поговорить об оружии?

— Да, — поднимаю обе брови. — Он, как и любой другой мужчина, видит во мне одну из своих.

— Бейли, — Тристан качает головой, затем обнимает меня за плечи. Я остаюсь напряженной. — Бейли. Бейли. И что мне с тобой делать?

Я тыкаю его пальцем в бок.

— Объясни.

— Это был подкат, — мы доходим до ступеней центра безопасности. Моя квартира прямо над ним.

— Подкат.

— Он увидел девушку, захотел с ней заговорить и придумал единственную тему, о которой хоть что-то знал, — Тристан фыркает. — Идиот. Я бы не говорил о том, в чем разбираюсь сам. Я бы заговорил о том, что интересно ей.

В животе начинает сворачиваться тонкая нить возбуждения.

— Ты правда думаешь, я ему понравилась?

Глаза Тристана вспыхивают.

— А тебе он понравился?

— Ну… он горячий. Не могу сказать, что совсем не понравился.

Может, он помог бы мне стать ненасытной. От этой мысли пульс сбивается.

Лицо Тристана напрягается.

— Обязательно передам ему. Если спросит.

— Скорее всего, не спросит.

— Бейли, — Тристан качает головой. — Ты очаровательно наивная. Я спать.

Я смотрю ему вслед, затем вздыхаю и поднимаюсь по ступеням к квартире. Я не хочу быть очаровательно наивной. Хочу быть горячей и компетентной. Опасной. Уважаемой. Однажды я хочу, чтобы у кого-нибудь отвисла челюсть, когда я войду в комнату. Хочу выглядеть так, как сегодняшняя спутница Тристана: женственно, загадочно и уверенно в себе. А потом хочу устроить двадцатичетырехчасовой секс-марафон с мужчиной, который будет ненасытен мной.

Зайдя в квартиру, я сбрасываю кеды и смотрю, как они с глухим стуком падают на пол.

«Очаровательно наивная» — наверное, лучшее, на что я могу рассчитывать, но сейчас меня эта мысль бесит.

Тристан уже ждет снаружи, когда перед рассветом я выскальзываю из квартиры. На нем зеленая толстовка и белые беговые шорты, открывающие неприлично много бедер. Внутри что-то пульсирует, пока я его разглядываю. Смеющиеся глаза под густыми ресницами, мягкие губы, чуть приподнятые в уголке, четкая челюсть, покрытая щетиной. Взгляд теплый и дружелюбный, как всегда.

— Привет, — тихо говорит он, и в полумраке его улыбка вспыхивает белой полосой.

— Привет, — шепчу в ответ. — Удивлена, что ты здесь. Тебе не надо готовиться к свиданиям? Очаровывать потенциальных жен?

Он бросает на меня недовольный взгляд.

— Ничего не меняется. Прекрати.

— Как скажешь, солнышко.

— Пошли, — ворчит он. — Может, сегодня я тебя обгоню.

— Маловероятно, — я толкаю его в перила, чтобы первой спуститься по ступенькам. — Но настрой мне нравится.

Мы бежим к тропе, которая ведет через деревья, а потом спускается к воде. По негласной договоренности мы всегда заканчиваем пробежку у океана на рассвете, а на обратном пути всегда выпрашиваем у Александры кофе из кухни. Тристан каждый раз пытается стащить выпечку прямо из духовки, она каждый раз на него орет, а он обещает ей все большую прибавку.

Наши шаги шлепают по тропе, дыхание ровное и спокойное. В прохладном майском воздухе перекликаются птицы. Под кронами пахнет мокрой зеленью. Скошенной травой, мульчей, первыми летними цветами. Ночным дождем и сырой землей.

Что-то в груди отпускает. Такое утро доказывает, что странные чувства прошлой ночи не обязаны мной управлять.

Тристан запрокидывает голову и глубоко вдыхает.

— Скучал? — тихо спрашиваю я.

— Ага, — он выдыхает. — Рад вернуться. Узнавать дистиллерии было здорово, но мое место здесь.

— А сегодня, может, познакомишься с будущей миссис Принц, — не могу удержаться от подкола. Вечером у него свидание с Шилпи Шармой, потрясающей инвесторкой, прилетевшей сюда из Берлина.

Он кривится.

— Посмотрим.

— Нервничаешь?

Он фыркает, будто сама мысль о том, что Тристан может нервничать, абсурдна.

— Я здесь главный приз, Бейли. Мне незачем нервничать.

— Или быть скромным, — парирую я.

— У меня нет причин быть скромным, — ухмыляется он. — Вчера утром одна женщина уронила кофе, когда я ей подмигнул.

— Наверное, просто удивилась, что брови вообще могут так двигаться. Впечатляет, если честно.

Он смеется.

— Я тебе еще не такое покажу.

Я бросаю на него удивленный взгляд, но он лишь ухмыляется, когда мы выходим из-под деревьев в мягкий рассветный свет. Он тянется и дергает за хвост, спрятанный под бейсболкой.

— А что сегодня за образ? — он окидывает меня взглядом. — Ты похожа на вожатую в лагере.

Губы сжимаются.

— Знаешь, необязательно постоянно быть мудаком, — говорю мягко, потому что Тристан не знает, что это мое больное место. Он безмерно уверен в себе. Именно поэтому постоянно цепляется к моей одежде и к тому, что я предпочитаю не привлекать внимания. Он не может представить, что кому-то не хочется стоять перед бальным залом, полным незнакомцев, которые за спиной называют тебя прислугой. Это у меня комплексы, не у него, но внутри все равно шевелится неприятное чувство. Я медленно выдыхаю, загоняю это чувство глубже и прикусываю язык.

— Большую часть времени я мудак, — поддразнивает он. — Надеюсь, этой женщине такое нравится.

Понравится, не говорю я. Конечно понравится. Кажется, половина мира его хочет.

В животе что-то стягивается и не отпускает. С каждым его взглядом становится только сильнее.

Это те же нервы, что я чувствовала вчера, когда слишком долго изучала потенциальных кандидаток Тристана. Разумеется, исключительно ради безопасности.

Но очень быстро обычная проверка превратилась в зависть, когда я начала читать их резюме. Не потому, что они будут с Тристаном, а потому, что у них есть все, о чем я когда-либо мечтала. Сегодняшняя наследница училась в Лондонской школе экономики и работает инвестиционным директором семейной компании. Я бы отдала левую почку, чтобы закончить колледж. Обе — чтобы иметь семью.

— Она умная, — говорю я. — У нее MBA.

— А горячая? — он похотливо косится на меня, и я закатываю глаза.

— Тебе это неважно.

— У меня эмоциональная глубина чайной ложки, Бейли. Конечно важно.

Это обычный Тристан, но внутри что-то скручивается.

— Это главный критерий?

Он пожимает плечами.

— Я просто хочу нормального человека. Кого-то, с кем смогу ладить. Я буду финансировать ее благотворительные проекты, она будет время от времени появляться со мной на мероприятиях и помогать семье хорошо выглядеть. Деловое соглашение.

Я хмурюсь.

— Что?

Мой темп замедляется.

— Это невероятно грустно.

— И ты туда же, — стонет он. — Эйден уже доставал меня этим на прошлой неделе. Брак прекрасен, любовь чудесна. Я чуть не начал лопать все эти сердечки, парящие у него над головой.

— Значит, никакой любви?

Он вздрагивает и передергивает плечами.

— Никакой любви. Ты знаешь мой девиз.

— Какой именно? У тебя их слишком много.

— Ничего не могу поделать с тем, что я очень мудрый мужчина.

Я подбираю желудь из-под одного из многочисленных дубов поместья и швыряю ему в голову. Он ловко уклоняется, ухмыляясь.

— Всегда сохраняй контроль, — говорит он, и я закатываю глаза.

— Только не снова, — бормочу я.

— Никогда не бери силой то, что можно получить хитростью.

— Ты как плохой сборник афоризмов.

— Зато со мной работает, — он ускоряется и бросает мне дразнящую улыбку. — Ну давай.

— Ты же понимаешь, мне необязательно тебя обгонять. Для меня это работа, богатенький мальчик.

Уголки его глаз собираются в складки.

— Боишься.

Я ускоряюсь, ноги все еще свежие.

— Готова поспорить, ты вообще не бегал, пока был в отъезде. Наверняка только пил и слонялся по дистиллериям.

Он ухмыляется и тоже прибавляет.

— Набранные мышцы говорят об обратном.

Я смотрю на него без всякого выражения.

— Не заметила, — мы огибаем поворот, и я снова ускоряюсь, наклоняясь в вираж и отпуская себя ради чистого удовольствия. Тристан великолепно распределяет силы и всегда оставляет запас на последний рывок. Я — нет. На пробежке я как собака, которую отпустили с поводка. Хочу сгореть ярко: руки работают, сердце колотится, легкие горят. Хочу на эти несколько драгоценных секунд почувствовать себя больше самой себя.

— Давай! — кричит он сзади, когда мы выбегаем навстречу ветру.

— Стареешь, дедуля! — кричу в ответ. Ветер рвет слова, а потом мы оба уже слишком тяжело дышим, чтобы говорить. Кто первым хлопнет по камню — тот победил. Еще одно негласное правило.

Ноги едва касаются земли. Тристан меня не догонит. Никто не догонит.

Я первой хлопаю ладонью по камню и падаю в траву. Роса пропитывает шорты. Тристан валится рядом. Мы глупо улыбаемся друг другу. Его грудь резко вздымается и опускается.

— Черт, убийца, — глаза искрятся. Он проводит ладонью по лицу, начинает смеяться и падает на спину в траву. Я опускаюсь рядом. Он раскидывает руки в стороны, а мы смотрим в светлеющее небо. — Черт возьми.

— Я буду по этому скучать, — тихо говорю я. — И не говори, что ничего не изменится, потому что изменится.

Он задумчиво мычит. Я слежу за двумя птицами, которые гоняются друг за другом в небе.

— У меня есть идея, — говорит он.

Я фыркаю, потому что половина его идей плохая, а вторая — опасная.

— Меня не впутывай.

Он громко смеется.

— Что? Смешно? — поворачиваю голову и вижу, что он прикрыл лицо рукой.

— Нет, — он снова смеется. — Нет, я хотел предложить тебе выйти за меня замуж.

Это кажется отличной идеей. Наверное. Но, глядя на выражение лица Кэти, я начинаю думать, что, возможно, ошибся.

Для большинства Кэти Бейли — закрытая книга. У нее тяжелый взгляд и невозмутимость светской дамы вдвое старше нее. За эти годы я научился замечать малейшие перемены в ее выражении лица, но сейчас плотно сжатые губы не выдают ничего.

— Ты ведь не серьезно.

— Абсолютно серьезно, — я толкаю ее локтем. — Давай попробуем, Бейли. Может быть весело.

Теперь она тоже смотрит в небо, но линия рта по-прежнему недовольная.

— Почему?

Внутри неприятно скручивается. Я приподнимаюсь на локтях.

— В смысле почему? Потому что жениться на какой-то незнакомке — отстой. Ты моя лучшая подруга, нам вместе весело. Разве не в этом должен быть смысл брака?

Она одним резким движением вскакивает с травы.

— Нет, — коротко отвечает она. — Не думаю, что только в этом.

Я тоже поднимаюсь, и неприятное ощущение уже скручивает желудок.

— Ты на меня злишься? — Кэти не злится. Я ее очаровываю, иногда она раздражается, но это всегда заканчивается смехом. Всегда. Это одна из вещей, которые мне в ней нравятся больше всего.

— Кэти, — я хватаю ее за руку. Пульс под моими пальцами скачет, как у кролика. Будь такой пульс у меня, она заставила бы меня лечь. — Я что-то не то сказал?

По ее темно-карим глазам видно, что она что-то решает. Клянусь, я буквально вижу, как она решает, скажет ли мне правду и, если да, то какую ее часть.

— Давай, Бейли. Ты можешь мне сказать.

Ее плечи опускаются. Я глажу внутреннюю сторону ее запястья, рассеянно удивляясь тому, какая там шелковистая кожа. Ее взгляд скользит по моей руке, затем по груди, ниже и тут же в сторону. Зубы впиваются в нижнюю губу.

Она только что меня разглядывала?

Не может быть.

А я хочу, чтобы она меня разглядывала?

Мой взгляд опускается на ее футболку. Сегодня она теснее, клянусь. Пожалуй, я был бы совсем не против, если бы Кэти меня разглядывала.

— Ты не хочешь любви, Тристан. Или настоящего брака.

Я моргаю, возвращаясь к реальности. Она выглядит так, будто предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не стоять здесь и не признаваться в этом.

— А ты хочешь?

Кэти не говорит об отношениях. Два года назад у нее несколько месяцев был парень. Имени я не помню, зато прекрасно помню его лицо, которое так и просило врезать.

Она пожимает одним плечом.

— Ну да. Может быть. Я бы хотела хотя бы такую возможность. А ты разве нет? Ты не хочешь хотя бы допускать, что однажды сможешь влюбиться в свою жену?

— Вообще не хочу. Любовь — это сплошной бардак. Постоянно пытаешься понять, на каком вы этапе. Позволяешь своему счастью слишком сильно зависеть от другого человека, — большим пальцем я продолжаю выводить круги поверх ее пульса.

Она сердито смотрит на меня и выдергивает запястье.

— А я хочу. Когда-нибудь. Я хочу влюбиться, и я не стану выходить за тебя просто ради эксперимента, потому что ты боишься позволить себе быть уязвимым, — она тыкает меня пальцем в грудь. — Я хочу большего. И однажды ты, возможно, тоже захочешь. Поэтому нет, я за тебя не выйду.

Она резко разворачивается и бежит прочь.

Я остро ощущаю ее отсутствие рядом.

— Ты все еще на меня злишься? — кричу ей вслед.

Она разворачивается и бежит спиной вперед, а это у нее всегда заканчивается плохо. Я двигаюсь следом на случай, если она споткнется и разобьет голову.

— Я не на тебя злюсь, Тристан, — кричит она в ответ. — Меня бесит, что ты не хочешь для себя большего.

В груди что-то сбивается.

— Я стараюсь ничего не хотеть. Ты же знаешь.

— Ничего страшного, — кричит она. — Тогда я буду хотеть большего для тебя, — она разворачивается, хвост взлетает над плечом, и ускоряется по дорожке. — Я опаздываю на смену.

Я смотрю, как она убегает, и заставляю себя глубоко вдохнуть. Это лето перевернулось с ног на голову, хотя еще даже не началось. Смотреть, как она убегает от меня, неправильно. Похоже на дурное предзнаменование, обещающее, что дальше все станет только хуже.

Мне и в голову не приходило, что она скажет нет. Кэти — мой человек. Единственный человек в моей жизни, который всегда выбирает меня первым. Кажется, сегодня я что-то между нами сломал. Глядя, как она исчезает среди деревьев, опустив голову и напряженно расправив плечи, я понимаю, что причинил ей боль.

И я не до конца понимаю почему.

— Двадцать ярдов, — говорит Нур, целясь из табельного пистолета. Мы находимся в дальнем, неиспользуемом углу поместья, где я часто тренируюсь в стрельбе. Раз в неделю Нур приезжает сюда пострелять со мной, а потом мы обычно спаррингуемся в спортзале.

— Давай, — командую я в микрофон защитных наушников.

Раздается приглушенная серия хлопков, и на мишени появляются отверстия.

— Отличная кучность. Примерно дюйм.

Нур пожимает плечами и убирает пистолет в кобуру.

— Хочу с пятидесяти ярдов и полдюйма.

— Конечно хочешь, — поддразниваю я.

— Надо быть лучшей, Кэти.

Я понимаю, о чем она. На работе нас с Нур недооценивают на каждом шагу, и нам приходится быть лучше любого мужчины, чтобы получить хотя бы половину того уважения. Нур — еще сильнее, чем мне, особенно на тех заданиях, за которые она берется.

Я расстегиваю кобуру и выхожу на линию.

Я никогда не стреляла в человека. И не тренируюсь стрелять на поражение. Я тренируюсь обезвреживать. Колени, плечи, ступни.

Это моя работа.

Большинство обычных посетителей тира просто стреляют по мишеням. Целятся в голову с разных дистанций. Держат оружие двумя руками. Все это прекрасно.

Но если мне когда-нибудь придется выстрелить в человека, вряд ли у меня будут свободны обе руки. Скорее всего, одной я буду заталкивать Тристана в машину и прикрывать его или целиться в кого-то, почти не понимая, что происходит вокруг.

Мысль о том, что кому-то из семьи Принц может угрожать опасность, и заставляет меня снова и снова возвращаться сюда.

— Давай, — говорит Нур.

Я успокаиваю дыхание и готовлюсь имитировать реакцию испуга: резко дергаюсь вперед, выхватываю оружие и стреляю, не задумываясь.

Три пули успевают вылететь прежде, чем взгляд полностью фокусируется на мишени. Спортивные стрелки кладут пули в круг. Кучно. В боевой стрельбе рисунок другой. Левое колено, правое колено, ступня, ступня, кисть, кисть. Я выбрасываю магазин, вбиваю новый и повторяю все левой рукой, а потом еще раз — быстрее, пока патроны не заканчиваются.

Когда я заканчиваю, тяжело дышу. Мы обе делаем по несколько долгих глотков принесенной воды.

— Нур, ты сейчас ищешь работу?

Она склоняет голову набок.

— Почему? То есть да, но почему спрашиваешь? Нанимаешь?

— Ты видела видео?

— Их весь мир видел, — она ухмыляется. — Поищи среди заявок анкету моей сестры. Я сказала ей не связываться с богатыми мужиками, но она меня не слушает.

Я улыбаюсь. Сестра Нур — бьюти-инфлюенсер, а сама Нур защищает ее как медведица. Так было с тех пор, как они переехали из Бейрута, когда Нур было всего десять. Она ни за что не подпустит сестру к Тристану.

Но улыбка исчезает, когда я вспоминаю утреннее уведомление от мэра о драке из-за аренды дома на ближайшем к поместью участке и раздраженный звонок из полиции по поводу папарацци у ворот Краунхейвена.

— У нас столько потенциальных кандидаток, что мы не знаем, что с ними делать, а скоро начинается летний сезон. Я… переживаю.

Нур сразу становится серьезной.

— Из-за угрозы безопасности?

Я киваю. Нур на десять лет старше меня, и у нее гораздо больше опыта реальной работы. Она задумывается.

— Ты ведь никогда не была их личным телохранителем?

— В этом не было необходимости. Я управляю центром безопасности и иногда их вожу, но в поместье обычно тихо. Когда Эйден женился в прошлом году, за ним немного таскались папарацци, плюс обычные попытки похищения и вымогательства. Но теперь… — я прикусываю губу. — Думаю, Тристану понадобится телохранитель.

Внутри тянется страх. На таких заданиях я уже работала, но никогда не охраняла человека, который мне дорог.

— Понадобится. Будем работать пять дней через два. Тебе нужны как минимум двое, а лучше трое. Чем больше, тем лучше: кто-то всегда должен оставаться в поместье, а кто-то — быть с подопечным.

Ее тон становится сугубо деловым. Для меня Тристан — друг, а для нее он подопечный. Мишень.

Наверное, тревога отражается у меня на лице, потому что Нур внимательно смотрит на меня.

— Он тебе небезразличен.

— Он особенный, — говорю я и тут же поправляюсь: — Вся семья особенная.

Брови Нур взлетают.

— А вы с ним…

Лицо вспыхивает, и я быстро качаю головой.

— Нет. Господи, нет.

А после сегодняшнего утра — тем более.

— Ты собираешься остаться здесь, когда он женится?

Я моргаю.

— Конечно. А почему нет? Я люблю свою работу.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

— Много ли богатых жен захотят держать рядом молодую горячую телохранительницу?

— Что ты… меня? — последнее слово вырывается почти сдавленно. — Ты про меня?

— Тебе двадцать шесть, и ты чертовски горячая, Кэти. Ты говорила, что он каждое утро бегает с тобой.

— Чтобы оставаться в форме, — возражаю я.

— Потому что один он бегать не может? — она фыркает. — Думаешь, его жену это устроит?

Внутри все обрывается, словно я падаю с высоты.

— Думаешь, его жена меня уволит?

Даже произнося это вслух, я слышу, насколько это возможно. Тристан может не хотеть любви, но не любить его почти невозможно. Он может рассчитывать на деловое соглашение, но его жена может захотеть большего. И мне кажется, в этом «большем» для меня места нет.

Ладонь Нур ложится мне на плечо.

— Я не пытаюсь тебя напугать. Просто вспоминаю лучших клиентов, с которыми работала. Тех, кто хорошо платил и давал премию на Рождество. Тех, кто пригибался, когда я говорила «пригнись», и оставался дома, когда я говорила, что выходить небезопасно. Но даже они не были добрыми.

В памяти всплывают все мероприятия, на которых я бывала с людьми из круга Тристана. Я достаточно раз возила его братьев и сестру на вечеринки, достаточно сидела в подсобных помещениях и достаточно часто со мной обращались как с частью интерьера, чтобы прекрасно понимать, о чем говорит Нур.

Люди из его мира редко бывают добрыми, если только не рассчитывают получить что-то взамен.

— Черт.

— Вот именно, — говорит Нур. — Просто будь осторожна.

Холод растекается внутри, оставляя в животе пустоту. Все меняется. Именно об этом я думала на вечеринке, но теперь, столкнувшись с доказательством того, насколько многое мне неподвластно, я чувствую, что меня сейчас стошнит.

Что там Сиенна говорила про приложения для знакомств? Это игра чисел. Точно. Я не делала этого уже много лет. В прошлый раз все было ужасно. Дурацкие подкаты и сообщения с ошибками. Помню, я все пыталась понять, почему большая часть мужского населения считает «привет» подходящей первой фразой.

Рано или поздно разговор неизбежно заходил о моей работе, и дальше все развивалось по одному из двух сценариев: либо парни напрягались, потому что рядом со мной чувствовали себя недостаточно мужественными, либо начинали вести себя странно, пытаясь доказать, что их это совершенно не смущает.

Тристан не считает мою работу странной.

О господи.

Пальцы быстро бегают по экрану, пока я ввожу почту от старого аккаунта. Телефон сам подставляет пароль. Я правда это делаю.

«С возвращением, Кэти!» Приложение счастливо меня видеть. Я начинаю мерить шагами крошечную кухню. Я не счастлива. Мне определенно не по себе.

Мне еще и двадцать шесть, а на шкале от «никогда не целовалась» до «сексуально уверенная в себе женщина» я, пожалуй, нахожусь гораздо левее, чем хотелось бы.

На экране появляется старый профиль. Я щурюсь на фотографию. Нормальная? Наверное? Размытая и немного устаревшая, но… Я быстро пролистываю галерею. Других фотографий у меня нет, если не считать тех, где я с Тристаном.

Прикусываю губу. Кажется, так делать не стоит. Да и плевать. Прохожусь по нужным разделам, удаляю старую информацию, меняю возраст — теперь мне двадцать шесть, а не двадцать три — и сохраняю.

На экране появляется мужчина.

Я шарахаюсь в сторону и врезаюсь в обеденный стол. Палец скользит по экрану.

«Поздравляем!» Приложение осыпает экран конфетти. Я не понимаю, с чем меня поздравляют, пока крупная надпись не объявляет: «У вас совпадение!» Еще больше конфетти.

Теперь на экране другой мужчина, и я ловлю себя на том, что оцениваю его бороду и осанку. По крайней мере, он держит собаку. Плюс ему. Сиенна говорила, мужчины так делают, потому что хотят казаться располагающими к себе. Значит, на самом деле он вовсе не располагающий и просто пытается обмануть систему? Или мне стоит радоваться, что хотя бы один из нас достаточно социально подкован, чтобы попытаться? Кто-то же должен.

Черт. Палец зависает над экраном. Представляю, как он делает то же самое: разглядывает мою размытую фотографию, пока друг смотрит ему через плечо. Я свайпаю, пока не успеваю струсить. На этот раз никакого конфетти. Желудок ухает вниз, и я бросаю телефон на стол.

Не думаю, что смогу. Распахиваю холодильник и достаю безалкогольное пиво. Сегодня я не на смене, но случиться может что угодно. Как бы мне ни хотелось выпить, придется довольствоваться этим напитком со вкусом пива.

Я делаю несколько быстрых глотков и кошусь на телефон так, будто он сейчас сам спрыгнет со стола и заставит меня разговаривать с незнакомцами.

Потому что это следующий шаг. Свайпать еще ладно, но вот разговоры меня убивают. Хотя не только разговоры — еще и ощущение бесконечной оценки.

Как будто кричишь в пустоту: «Выбери меня!» — только пустота не кричит в ответ. Вместо этого она присылает фотки членов и спрашивает: «Не спишь?»

— Господи, Кэти. Психотерапевт озолотился бы на тебе, — я делаю еще глоток пива и заставляю себя снова взять телефон.

Мужчина номер один уже написал. Клэнси. Это ведь ненастоящее имя, да? Я не знаю ни одного Клэнси младше семидесяти восьми.

«Привет», — пишет он.

Начало не слишком многообещающее. Клэнси ждет, что разговор буду тащить я, а мне, господи, совершенно не хочется. Я умею разговаривать. Умею шутить. Но для этого мне должно быть комфортно. А рядом с незнакомцами мне почти никогда не бывает комфортно. Такое чувство, будто я наблюдаю за собой сверху и гадаю, не слишком ли много размахиваю руками и не кажусь ли скучной.

Будто я вытаскиваю на поверхность одно из самых глубоких детских воспоминаний: маленькая девочка ждет, когда ее выберут. Если она наденет самое красивое платье и лучшие туфли и будет вести себя вежливо, у нее появится семья.

Я снова кладу телефон. Попробую завтра. Когда боль после разговора с Тристаном немного утихнет.

«Давай попробуем, Бейли».

Я знаю, чем это закончится. Рано или поздно мне захочется большего с Тристаном Принцем — как мне всегда хотелось большего от каждого друга или парня, за которого я цеплялась.

Та маленькая девочка все еще живет внутри меня. Она вышла бы за него и захотела бы, чтобы он выбрал ее. Я отказываюсь. Я не стану этой девочкой и не выйду за него только потому, что так удобно.

Что там всегда говорит Сиенна? Лучший способ забыть одного — оказаться под другим?

Что ж, значит, я окажусь под кем-нибудь другим. Как можно скорее.

И больше никогда не буду думать о том, насколько Тристан привлекательный.

На следующее утро Тристан пропускает нашу пробежку. Пять утра, я одна обхожу поместье по кругу и стараюсь не злиться на него за то, что он лежит в теплой постели, пока я мерзну здесь и проверяю, не прячутся ли где-нибудь папарацци.

Вчера вечером в сети появились фотографии, которые можно было снять только либо на объектив с невероятным зумом, либо человеку, имевшему доступ на территорию. Пока подошвы шлепают по дорожке, я в сотый раз думаю об этих снимках с тех пор, как в четыре утра пришло уведомление.

На одном Тристан выходит из своего черного спорткара, на другом идет в сад. От ворот сад не виден, и от мысли, что здесь мог быть посторонний, пальцы сами сжимаются в кулак.

Я заставляю плечи расслабиться, не сбавляя темпа.

Ненавижу подводить.

Холодок страха скользит по позвоночнику, но я заставляю себя успокоиться. Ничего плохого не случится. Я не позволю. Нур и Джио уже согласились временно присоединиться к команде и скоро приступят к работе.

Я огибаю северо-западный угол поля для поло и ныряю под деревья. Чугунные газовые фонари здесь тускло мерцают под кронами американских белых дубов, древесину которых семья использует для бочек. Птицы только начинают перекликаться. Я глубоко вдыхаю прохладный утренний воздух. Соль, прошлогодняя листва и слабый запах сырой земли.

Лес уже начинает редеть, переходя в травянистую поляну у стены поместья, когда я замечаю темную фигуру, спрыгивающую с трехметровой стены. Мужчина. Высокий. Крупный. В темной одежде. Он приземляется и трусцой бежит по дорожке впереди меня.

Адреналин мгновенно разливается по венам. Поле зрения сужается до его спины, ноги ускоряются. Да я его во сне обгоню.

Мудак.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы его догнать, драгоценных секунд, пока он еще не понимает, что я уже рядом. А потом поздно. Я бросаюсь ему в пояс, обхватываю руками и опускаюсь на правое колено, валя нас обоих на землю. Он с тихим стоном падает на траву.

— Лежать, — рычу я.

Мужчина вдруг обмякает.

— Кэти?

— Тристан? — я не расслабляюсь. — Какого черта ты делаешь?

— Слезь с меня.

Он приподнимается на локтях, а я сильнее вдавливаю предплечье ему между лопаток.

— Пока не скажешь, что ты здесь делал, не слезу.

Он глухо рычит и пытается меня сбросить. Он тяжелее меня килограммов на тридцать пять, и даже мои бедра, сжавшие его талию, не мешают ему перевернуть меня на спину.

— Какого черта, Кэти? — он перехватывает мое запястье большой ладонью и прижимает руку над моей головой.

Его лицо заполняет все поле зрения, челюсть напряжена. В нос бьет запах примятой травы. Я медленно моргаю, глядя на него снизу вверх. Тристан никогда раньше меня не прижимал. Не так.

— Где ты был? — шиплю я.

— Гулял.

Он тяжело дышит надо мной, во взгляде злость. Я против воли скольжу глазами по его телу. Тристан выглядит… грязно-сексуально — именно так я назвала бы это, если бы речь шла о ком-то другом. Выцветшая футболка натянута на широком теле, мягкие джинсы облегают бедра. Волосы растрепаны, челюсть покрыта щетиной. Выглядит так, будто не спал всю ночь.

Выглядит как мужчина, который вполне может оказаться ненасытным.

В животе разливается жар, конечности тяжелеют, и, когда он перехватывает мое запястье поудобнее, меня охватывает безумное желание выгнуться под ним.

Тристан чуть сдвигается надо мной. И я внезапно, неприлично остро чувствую тяжесть его бедра между моих ног, шершавое трение джинсов о голую кожу. Его запах. Немного дыма, едва уловимый виски, дорогое средство для стирки. Он заполняет легкие, и меня бросает в жар.

Желание обрушивается на меня с силой товарного поезда. В тысячу раз мощнее, чем два дня назад в баре, оно концентрированной вспышкой простреливает позвоночник.

Глаза распахиваются.

Дыхание сбивается на короткие рваные вдохи.

Это уже невозможно игнорировать. Невозможно убеждать себя, что он не настолько сексуальный.

Это мой худший кошмар.

— Куда ходил? — Кэти выдергивает руку из моей хватки и пытается перевернуть меня на спину.

Я кряхчу и сопротивляюсь, но Бейли чертовски сильная. Ее бедра обхватывают мою талию.

— Не твое дело. Я развлекался.

— Ты не можешь развлекаться, не сказав мне.

Внутри вспыхивает раздражение. Такие ночи, как прошлая, — единственное, что у меня есть для себя. Единственное время, когда я не переживаю из-за того, что я запасной, и не гадаю, все ли делаю правильно.

— Еще как могу.

Она рычит, умудряется завалить меня на бок, и дальше мы уже боремся по-настоящему. Она тяжело дышит, я тоже, мышцы напрягаются от пальцев ног до лица, пока мы катаемся по траве. Трава влажная и холодная даже сквозь рубашку.

Мы с Кэти никогда не спаррингуемся в полную силу. Возможно, я инстинктивно знал, что от этого в животе начнет закручиваться что-то тяжелое и странное. Она чертовски хороша. У меня куда больше мышечной массы, но она компенсирует это техникой и чистой яростью.

Она вырывается, одним движением вскакивает на ноги. Футболка задралась, открыв полоску плоского живота. Она сдувает прядь волос с лица и щурит на меня темно-карие глаза.

— Завтра проснешься и обнаружишь новые правила безопасности, Тристан Принц, — она бросается вперед, низко и быстро.

— Да ну? Кто умер и назначил тебя главной? — я едва успеваю произнести слова, пока она снова пытается свалить меня на землю.

— Ты. Ты ушел. Или уже забыл? Тебе приспичило где-то шляться, и ты оставил меня здесь. Так что да, главная я.

Она швыряет меня лицом вниз, и воздух выбивает из легких. Заводит одну мою руку за спину, затем вторую, сильнее, чем когда-либо раньше. Я замираю, пульс бешено колотится.

Это новое.

Это другое.

Кажется, мне нравится.

— Злишься? — хрипло выдавливаю я.

— Я так злюсь, что хочу запереть тебя в доме.

Я фыркаю.

— Давай, убийца. У меня есть тайный проход и быстрая машина.

Она рычит и опускается всем весом мне на бедра.

— Я вытащу свечи зажигания из твоей гребаной машины, Тристан Принц. О чем ты вообще думал?

— О том, что свободы у меня почти нет и я намерен наслаждаться той, что осталась, — огрызаюсь я.

— Ты понятия не имеешь, чем рискуешь, — восклицает она. — Мне стоит связать тебя прямо здесь и оставить на траве.

Ее дыхание касается моего уха. В животе тут же отзывается тянущим ощущением.

— Давай, — слова сами срываются с языка.

— Что?

Она расслабляется, и я пользуюсь секундой замешательства: резко подбрасываю бедра, сбрасываю ее в сторону и прижимаю спиной к траве.

Я скалюсь ей в лицо, и ее глаза расширяются. Между нашими ртами всего несколько сантиметров. От ее дыхания пахнет мятой. Наши животы соприкасаются при каждом тяжелом вдохе.

Мы оба замираем.

Мой взгляд опускается на ее рот. Мир съезжает набок.

Я хочу попробовать ее на вкус.

Желание бьет так сильно, что я едва не задыхаюсь.

О господи.

Я лихорадочно ищу, что сказать. Что-нибудь не безумное. Что-нибудь, что не выдаст, как я представляю, что облизываю ее шею.

— Ты просто ревнуешь.

Она моргает.

— К чему?

— Ко мне, — я позволяю самодовольной ухмылке расползтись по лицу. Если сомневаешься — переводи стрелки. — Тоже хочешь гулять всю ночь.

— Может, и хочу.

— Тогда позвони Райану. Он просил твой номер.

Звучит совершенно нормально. Ни капли безумия.

— Может, и позвоню, — огрызается она и сталкивает меня с себя. Я перекатываюсь на спину и смотрю в небо.

Охренеть.

— Воды хочешь? — она подхватывает бутылку, которую уронила в траву, и делает несколько долгих глотков. Когда заканчивает, на губе остается капля воды. Язык высовывается и слизывает ее.

Все тело напрягается.

Я резко отвожу взгляд.

— Нет.

Я хотел слизать эту каплю сам. Мой язык, ее рот. Прижимаю ладонь к траве. Этого не может происходить.

Я не могу хотеть ее.

Это одно из главных правил дружбы — нельзя хотеть своих друзей. Так все рушится. Я заставляю себя мыслить логически и игнорирую жар внутри.

Короткая вспышка желания ничего не значит. Гормоны и симметрия. Я читал исследование о том, что младенцы предпочитают симметричные лица. Вот и все. Просто Бейли невероятно симметричная.

Я всегда это знал, но никогда не чувствовал. Никогда не казалось, будто желудок вырывают из тела только потому, что я смотрю, как она пьет воду. Ее внешность никогда не имела значения, и теперь, когда я украдкой снова на нее смотрю… блять. Все еще не имеет.

Нужно с этим разобраться. Нужно вести себя нормально.

— У тебя есть его номер?

— Что?

— Номер Райана. У тебя есть?

— Да, — провожу ладонью по лицу, сажусь и достаю телефон из кармана. Повезло, что экран не треснул. Рубашка порвана, джинсы в грязи.

Адреналин медленно отпускает, оставляя меня одновременно дрожащим и взбудораженным.

— Хочешь его номер?

— Нет. Но можешь отправить ему мой?

— Да, — прочищаю горло. — Да, конечно.

Я не хочу отдавать ему ее номер. Райан мне не особенно нравится, а Кэти заслуживает лучшего.

— Хочешь гулять с ним всю ночь?

Слова вылетают с каким-то странным раздражением. Я устал. Ворчливый и уставший после собственной бессонной ночи.

Она втягивает нижнюю губу в рот, и я смотрю, как мягкая плоть поддается под белыми зубами. В животе ощущение свободного падения.

— Да. Хочу. Может, наконец-то потрахаюсь.

Я давлюсь воздухом.

— Что, прости?

Она широко зевает и вскакивает на ноги.

— Пошли и поговорим по дороге. Мне нужен кофе.

Я иду за ней по пятам.

— Ты хочешь потрахаться?

— Мне двадцать шесть, — она пожимает плечами и переходит на бег в сторону здания, где работает Александра со своей командой кейтеринга.

— И что? — я едва удерживаю голос ровным. Я не знал, что Кэти этого хочет. Это никак не вяжется с той Кэти, которую я знаю. Взгляд сам скользит по ее телу. Найти мужчину для секса ей будет несложно, но не уверен, что она это понимает.

— Сейчас у меня секса нет, и мне это надоело.

— То есть ты переспишь с Райаном? — вопрос вырывается вместе с нервным смешком, и она хмурится.

— Не издевайся надо мной.

Она ускоряется, и я тоже, хотя голова туманная и я ненавижу бегать в джинсах.

— Я не издеваюсь, — кладу руку ей на предплечье. Она замедляется, затем останавливается. Я правда не издеваюсь. Я просто… пытаюсь осознать.

— Что, Тристан? — она сердито смотрит на меня, темно-карие глаза раздраженно сужены. — Я не хочу быть одна. Я хочу, чтобы меня хотели. Ты сам заставил меня это признать. Доволен?

Я замираю и медленно моргаю. Мне никогда не приходило в голову, что Кэти одиноко. Но, конечно, ей одиноко. Она живет в квартире над центром безопасности и отдыхает один день в неделю. Почти не пьет и постоянно работает. Она невероятно преданная, чрезмерно опекает всех и возвела паранойю на новый уровень. Не знаю, когда у нее вообще есть время знакомиться с мужчинами.

И почему от мысли, что она будет с кем-то встречаться, мне становится так странно? Будто кусок внутренностей пытается отделиться от тела.

Провожу ладонью по лицу. Вот почему нельзя гулять всю ночь. Я становлюсь заторможенным и странным. Мне нужно проспать неделю.

— То есть ты хочешь кого-то встретить?

Она вскидывает подбородок.

— Да. Не тебе одному гулять всю ночь и устраивать секс-марафоны.

— Что ты сказала?

Ее глаза расширяются, и она снова начинает бежать. Я спешу следом.

— Ты сказала «секс-марафоны»?

— Нет, — быстро отвечает она.

— Да. Сказала.

Коса качается в такт шагам, и она ускоряется, когда я начинаю ее догонять. Рассветный свет ослепляет, когда мы выходим из-под деревьев лицом к океану.

— Кэти, — предупреждаю я.

— Ладно, — плечи у нее напряжены, шаг сбивается. — Я услышала в баре девушек. Они говорили о тебе.

Она переходит на шаг, когда впереди появляется здание кейтеринга.

— В каком смысле говорили обо мне? — ощущение такое, будто я стою на краю обрыва.

— Говорили, что ты хорош в постели. Ненасытный. Что у тебя был секс-марафон с одной из их знакомых.

Я пялюсь на нее. Ничего не могу с собой поделать. Будто меня вырубили, а очнулся я в альтернативной реальности.

— Хватит смотреть на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Я хочу, чтобы кто-то был ненасытен мной. И сама хочу быть ненасытной. Я поговорила с Сиенной, и оказывается, все вокруг занимаются горячим, потным сексом, а я тоже должна.

Живот стягивает узлом.

Я прочищаю горло.

— И не спорь со мной. Я спортивная. Я должна потеть в постели. Я встречалась с придурками, которые мне не подходили, слишком долго топталась на месте, и хватит. Все, блять, хватит.

Ее глаза вспыхивают, грудь поднимается от коротких резких вдохов.

Я снова оказываюсь там же, где был десять минут назад, тону в желании, только теперь в моих фантазиях все гораздо активнее. Мы боремся и не можем насытиться друг другом. Под джинсами у меня уже наполовину стоит, и я благодарю все высшие силы, что ее пылающий взгляд прикован к моему лицу, а не к телу.

А потом представляю, как она предлагает вспотеть в постели какому-нибудь незнакомцу, который может оказаться мутным типом, сталкером или просто отвратительным любовником.

— Я помогу.

Она моргает.

— Поможешь?

Кажется, я наблюдаю за этим разговором со стороны.

— Конечно, — прочищаю горло. — На что еще нужны друзья?

— Ты и правда хорошо ладишь с людьми, — задумчиво произносит она. — И, если честно, после двадцати минут в приложении для знакомств помощь мне, наверное, понадобится.

Я киваю.

— Если это сделает тебя счастливой, я помогу тебе найти кого-нибудь как можно скорее.

Что угодно, лишь бы перестать чувствовать это и вернуть все между нами в норму.

Ее улыбка становится ярче.

— Спасибо, Тристан.

Я смотрю, как она машет на прощание и направляется к кейтерингу.

Я не хочу быть одна. Я хочу, чтобы меня хотели.

У меня нет ни одной причины зацикливаться на этих словах.

Но я зацикливаюсь.

На весь оставшийся день.

— Вон тот.

Я смотрю туда, куда указывает Тристан, через полутемный бар, на мужчину у обшитой деревом стены под разномастными светильниками. Он высокий, красивый, в хенли, натянутой на широких плечах. От одного взгляда на него я начинаю нервничать. Тут же отвожу глаза и осматриваю пятничную толпу в баре Хартс-Хилла: футболки, бейсболки. Это скорее моя компания, чем Тристана, но мне все равно не по себе.

Я делаю еще глоток имбирного эля.

— Нет.

— Что с ним не так? — когда я снова смотрю на Тристана, его ярко-зеленые глаза полны недоумения. — Он, наверное, самый красивый парень здесь. Если не считать меня, конечно.

— Горячие парни заставляют меня нервничать. Я хочу начать с чего-нибудь попроще.

Рот Тристана приоткрывается.

— Но рядом со мной ты не нервничаешь.

— Может, я не считаю тебя таким уж горячим, — я одариваю его лучезарной улыбкой. Сегодня я невосприимчива к его чарам. То, как его губы обхватывают горлышко стеклянной бутылки, ничего со мной не делает. И когда он глотает, а его горло двигается у меня на глазах, мне совершенно не становится жарко или не по себе. Я ерзаю на стуле и игнорирую пиво, которое Тристан взял для меня.

Он смотрит на меня.

— Что?

— Пей пиво, Бейли.

— Вообще-то я работаю.

— У меня от тебя уже все чешется. Хватит дергаться.

Я заставляю колено замереть под маленьким столиком.

— Я не дергаюсь.

Тристан выразительно смотрит на бутылку, в которой от моих движений плещется пиво.

— Почему ты так нервничаешь?

— Я таким не занимаюсь, — шиплю я.

— Общением? Еще как занимаешься. Ты не затворница. Ты двадцатишестилетняя женщина с вполне сносными социальными навыками и чудовищным вкусом в одежде.

Я испепеляю его взглядом.

— Я знаю, что ты делаешь.

— Работает?

Плечи опускаются.

— Нет. Это была ошибка.

Он смеется.

— Провести пятничный вечер в убогом баре со всеми местными завсегдатаями? Мы всегда можем обнаружить доселе неизвестное ЗППП, Бейли. Не унывай.

Я бросаю на него грозный взгляд. Он ухмыляется и откидывается на стуле, точнее, разваливается, занимая раздражающе много места. Он отвлекающе мускулистый. Наверное, из-за всех тех бочек, которые таскал на дистиллериях. Выцветшая футболка натягивается на плечах. Женщины то и дело косятся на него, и я не могу понять, потому ли, что он просто горячий, или потому, что он горячий и знаменитый.

Пока никто не набрался смелости подойти, но это лишь вопрос времени. Теперь куда-то выходить с Тристаном почти невозможно. У ворот поместья постоянно дежурят репортеры, а во время двух кофейных свиданий на этой неделе мне пришлось буквально расчищать ему дорогу. Здесь хотя бы все слишком ошеломлены, чтобы к нему подойти. Я хмуро осматриваю толпу.

Уверена, еще пара глотков для храбрости — и начнется цирк.

А Тристан… Я снова смотрю на него. Он не следит за толпой. Взгляд его зеленых глаз из-под низко надвинутой кепки, над которой я издевалась всю дорогу, неподвижно прикован ко мне. Из-под краев выбиваются завитки волос. Пусть он и знаменит, здесь все равно выглядит своим. Тристан — хамелеон. Ему комфортно где угодно. Все дело во врожденной уверенности. Мне отчаянно нужна его помощь.

Он потягивает пиво и ждет, когда я начну к кому-нибудь подкатывать, а меня сейчас стошнит.

— Не думаю, что смогу.

— Почему?

Я прижимаю вспотевшие ладони к джинсам. Сегодня я без оружия, потому что собиралась выпить, так что Нур на подстраховке. И все равно снова вытираю руки.

— Я никогда раньше не снимала парня.

Его брови взлетают.

— Никогда? Но у тебя же были парни.

Я пожимаю одним плечом.

— Иногда. Ничего серьезного. Я просто как-то… само собой оказывалась с ними в отношениях. Они не заставляли меня нервничать. Разве мужчина не должен нравиться мне настолько, чтобы я нервничала? Разве сердце не должно трепетать?

Тристан выглядит встревоженным.

— По-моему, сердце не должно так делать.

Я строю ему рожицу.

— Тогда расскажи, как флиртовать или поддерживать светскую беседу, — я отчаянно оглядываюсь. — Скажи, что нравится мужчинам. Давай, Тристан. Ты парень. Что нравится тебе?

Он замирает, не донеся пиво до губ.

— Ты хочешь знать, что нравится мне? — бутылка с громким стуком опускается на стол.

От напряженности его взгляда, когда он изучает мое лицо, желудок переворачивается.

Опасность.

Мне не положено интересоваться тем, что нравится Тристану, но теперь, когда я спросила, ощущение такое, будто стою на краю обрыва и жду, когда меня столкнут.

— Уверенность, — наконец говорит он. Низкий голос вибрацией скользит вверх по позвоночнику. — Мне нравятся женщины, которые настолько естественно остаются собой, что от них невозможно отвести взгляд. Люди, которые не извиняются за то, что странные или не такие, как все. Знаешь тех, кто смеется очень громко? Словно весь мир — одна большая шутка, понятная только им? — он наклоняется вперед, взгляд напряженный. — Вот что мне нравится.

Во рту пересыхает. Не думая, я хватаюсь за напиток и понимаю, что это пиво, только после двух долгих ободряющих глотков, когда часть уже попадает мне в нос.

— И это все? — кашляю я, глаза слезятся.

Его глаза смеются надо мной.

— Все. Проще простого.

— Ну конечно. Просто быть собой — и весь мир у моих ног, да? — я фыркаю и снова хватаюсь за пиво. Если Тристан собирается быть настолько бесполезным, мне понадобится еще немного алкоголя для храбрости.

Когда я снова смотрю на него, выражение у него слегка встревоженное.

— Что?

— Ничего. Готова попробовать к кому-нибудь подкатить?

Я шумно выдыхаю.

— Как понять, что я нравлюсь парню?

Тристан кашляет и ставит пиво на стол.

— Ты понравишься большинству парней.

Я отмахиваюсь. Тристан слишком уверенный. Он понятия не имеет, каково это — быть простым смертным.

— Но как понять? Что ты делаешь, когда к кому-нибудь подкатываешь? Как отличить влечение от алкоголя? А если тебе кажется, что между вами что-то есть, потом вы целуетесь, а это ужасно…

— Бейли.

— Что?

Уголок его губ приподнят.

— Я вижу, как тебя затягивает.

Лицо нагревается.

— Это нормальные вопросы.

Он несколько долгих секунд разглядывает меня.

— Знаешь, в чем твоя проблема?

— Нет, но уверена, ты сейчас расскажешь.

— Тебе не хватает уверенности.

— Я уверенная! — восклицаю я. — Я попадаю в движущуюся цель с точностью девяносто восемь процентов. Я могу освободиться от захвата запястья меньше чем за секунду, — хмурюсь. — Я ведь уделала тебя буквально пару дней назад?

Теперь он ухмыляется.

— Насколько я помню, сверху был я.

Кожу обдает жаром. Я тоже это помню. В мельчайших подробностях. Каждую ресницу вокруг его глаз, каждый выдох с его губ, каждое движение бедра между моих ног.

— Наверное, увереннее всего я чувствую себя, когда занимаюсь чем-то физическим. Это моя зона комфорта.

— А танцы? Это тоже физическая активность. Поможет тебе почувствовать себя хорошо. А чувствовать себя сексуальной — первый шаг к хорошему сексу, — он кивает в сторону танцпола, где группа настраивает инструменты.

Я медленно выдыхаю. Говорить об этом с Тристаном электрически странно, будто я бегу по узкой тропе, а с одной стороны обрыв. Я смотрю, как он делает долгий медленный глоток пива, а потом облизывает губы, и это ощущение внутри разрастается. Нет. Туда я не пойду.

На другой стороне танцпола стоит парень с темно-русыми волосами. Он смотрит в мою сторону. Симпатичный, но не настолько, чтобы пугать.

— А он?

Слова вырываются сами, и взгляд Тристана тут же переходит на другую сторону бара.

— Который?

— С бородой.

Он издает задумчивый звук, словно оценивает парня, но по реакции ничего не понятно.

— А ты бы что сделал?

— Я? Блондины не в моем вкусе, но руки у него ничего, — протягивает Тристан.

Я фыркаю прямо во время глотка, и пиво снова попадает в нос. Тристан ухмыляется, под золотистым светом ламп выглядит дьявольски.

— Горячо. Очень горячо. Только не смотри сейчас. Кажется, он уже возбудился.

Я стону, потом кашляю.

— Ага, — Тристан косится на парня. — У него уже полный стояк. Подожди, можешь сделать так, чтобы глаза слезились еще сильнее? И если бы ты могла стать чуть краснее… да, вот так.

Я складываю руки на столе и прячу в них голову.

— Я так тебя ненавижу.

Он неубедительно похлопывает меня по руке.

— Ну-ну. Зато ты уже меньше нервничаешь, правда?

— Наверное, — бормочу я.

— Тогда иди пригласи его танцевать.

— Есть только одна маленькая проблема. Я не умею танцевать. Вообще.

— Господи, Бейли. Чему вас там учили в обычной школе? — на его лице появляется такая знакомая, абсолютно тристановская дразнящая улыбка, и в животе порхают бабочки.

Вот так я хотела бы чувствовать себя на первом свидании. Легко, много смеяться, делиться секретами. С парнем, похожим на Тристана — настолько красивым, что невозможно отвести взгляд, с быстрой улыбкой, широкими плечами и красивыми руками.

— А ты умеешь танцевать?

Он выглядит оскорбленным.

— Конечно умею.

— Отлично, — я встаю со стула и расправляю топ. — Научишь меня. А потом я приглашу его. Пошли.

Его глаза на секунду расширяются, потом он вздыхает и допивает пиво. Ставит бутылку на стол и слизывает последнюю каплю с губ. Пока я смотрю, в животе скручивается жар.

— Это мне понадобится, — говорит он, поднимаясь во весь рост.

— Зачем?

Он подмигивает.

— На случай, когда ты оттопчешь мне ноги.

Тристан плавно притягивает меня к себе, когда группа начинает играть, и я подавляю дрожь, когда его ладонь скользит по моей пояснице. Она ложится туда целиком — огромная, теплая и почему-то гораздо более интимная, чем я ожидала, даже через тонкий хлопок рубашки.

— Двигайся со мной, — говорит он, начиная покачиваться.

Я пытаюсь следовать за ним, отставая на долю такта, и смотрю на его бедра, которые будто двигаются отдельно от остального тела. Это что-то новое. Тристан умеет танцевать. По-настоящему танцевать. Не просто покачиваться, как на вечеринках семьи Принц, и не выделывать дурацкие движения в машине, когда он поет. Наверное, сотню раз он в шутку затягивал меня в объятия в дальних коридорах главного дома, пока из бального зала доносилась музыка, а вокруг звенел смех.

Танцуй со мной, Бейли. Но он никогда не показывал, на что действительно способен, и это настолько в духе Тристана, что мне хочется наступить ему на ногу.

Ладонь на моей спине ведет меня вместе с ним в чувственном покачивании раз-два, удерживая настолько близко, что пряжка его ремня задевает мой живот.

— Глаза сюда, — посмеивается он, и я заставляю взгляд подняться от его бедер по подтянутым линиям торса, широким плечам и сильной шее к улыбающемуся рту и смеющимся глазам.

— Ты умеешь танцевать, — говорю я, все еще слегка ошеломленная этой новой стороной моего лучшего друга.

— Умею, — он ухмыляется.

Я тыкаю его пальцем в грудь.

— Ты никогда не говорил. Когда ты вообще тренируешься?

— Один перед зеркалом, — он подмигивает, и я смеюсь.

— Вообще-то могу представить. Еще и с видео на YouTube.

Тристан хочет быть лучшим во всем, чем занимается. Прямо как я.

— Мне это не нужно, — говорит он. — Под руку. Вот так, — он плавно прокручивает меня и снова ловит, на этот раз ближе. — Нас всех учили в детстве. Моя… эм… мама настояла.

В его голосе появляется запинка, а во взгляде — тень. Он никогда не говорит о матери, и сердце будто сжимается в груди. Я знаю, она ушла, когда он был маленьким. Наверное, ему было больно. Наверное, она разбила ему сердце.

— Правда? Почему?

Все, что я слышала о его матери, говорит о том, что тогда ей было плевать на собственных детей, а сейчас ее волнует только она сама. Я регулярно ищу ее в интернете. Это часть моей работы — на случай, если она когда-нибудь станет угрозой. Судя по всему, семья ее совершенно не интересует. А Тристан сам когда-нибудь смотрит? Я никогда не спрашивала, потому что знаю: он терпеть не может, когда кто-то давит на больное, но сейчас мне отчаянно хочется знать.

— Запасной тоже должен уметь танцевать, — говорит он. — Управлять компанией. Говорить на трех языках и получать престижные дипломы, которыми никогда не воспользуется.

Он произносит это легко. Классический Тристан. Чем больнее, тем сильнее он прячет. Тянущая боль в груди не проходит, и, должно быть, он ее замечает, потому что его рука сжимается сильнее.

— Только не это. Не грусти лишь потому, что ты хреново танцуешь. К концу вечера я сделаю из тебя профи.

Он подмигивает, и я позволяю ему продолжать вести меня, постепенно ловя движение раз-два и позволяя быстрой чувственной музыке проходить сквозь меня.

— Хорошо, — протягивает он. — А теперь закрой глаза и чувствуй. Я не дам тебе упасть.

Ресницы опускаются, хотя делать это кажется странным. Пока мы движемся, остальные чувства обостряются.

— Так я училась стрелять, — говорю ему.

— С закрытыми глазами? Господи, Бейли. Я теперь буду запирать двери на ночь.

Я толкаю его в грудь, а он ловит мою руку и прижимает ее к себе, прямо к бешено колотящемуся сердцу.

— Нет. Я позволяла другим чувствам взять верх. Дыхание, замедление пульса. Когда открывала глаза, все становилось четче.

— Да, немного похоже. Тебе нужно почувствовать музыку. Подойди ближе. Почувствуй ее так, как чувствую я.

Не уверена, что когда-нибудь смогу чувствовать ее так же, как Тристан, но позволяю ему притянуть меня вплотную, пока при каждом движении наши животы не начинают соприкасаться. Его руки опускаются мне на бедра, направляя меня.

— Плавнее, — бормочет он, пальцы впиваются в бока, и я едва не выгибаюсь к нему.

Его живот горячо касается моего, а на один короткий, дрожащий миг шов его джинсов скользит по мне. Он тихо смеется, когда я пытаюсь подстроиться под его темп.

— Чего ты боишься?

Сердце дергается. Столь многого. Стараться изо всех сил и все равно провалиться. Положиться на людей и смотреть, как они уходят. Никогда не быть выбранной.

— Что меня увидят.

Слова вырываются сами, и я напрягаюсь. Увидят — и все равно не выберут. Я покажу лучшие части себя, а человек все равно уйдет. Я жду, что Тристан отшутится.

Его дыхание касается моей шеи.

— Ужасно, — соглашается он. — Но к танцполу это не относится.

Я напрягаюсь.

— Почему?

— Потому что тебя все равно все видят, — его голос будто скользит по моей шее. — Так что можно хотя бы повеселиться.

Я не могу сдержать смех. Он тихо смеется мне в ухо.

— Тебе нужно отпустить контроль.

— И как ты предлагаешь мне это сделать? — я говорю рассеянно, потому что в животе собирается жар. С руками Тристана на мне становится чертовски трудно сосредоточиться на том, что я вообще должна делать.

— Какая боевая сегодня, Бейли. Стань одним целым с музыкой, — его дыхание скользит по моей шее. — Разве ты ее не чувствуешь? Она же у тебя в крови. У меня точно.

Терять контроль — не моя сильная сторона. Я раздраженно выдыхаю, но все же пытаюсь почувствовать то же, что и Тристан, пока мы движемся.

— Отдайся ей, — бормочет он. — Это как сердцебиение. Или дыхание. Не нужно думать. Можно просто быть.

Последнее слово он выдыхает мне в шею, и меня пронзает электрическим током. Кожа покалывает, кровь нагревается, а тело тает в его руках. Он весь — жар, сила и греховное движение.

Я уже не понимаю, его руки двигают мои бедра или наоборот. Наше дыхание синхронизируется. По краям я будто начинаю искриться. Растворяться в воздухе. Словно опьянела от шампанского.

— Молодец, — его шепот теплым воздухом касается уха, и меня пробирает дрожь.

Я боюсь открыть глаза. Тогда это закончится, а я не хочу, чтобы заканчивалось. Хочу танцевать с ним вечно.

Он тоже это чувствует? Эту дикость? Его щетина царапает мою шею, тело склоняется над моим, а руки стискивают меня так, словно я ему нужна.

В животе трепещет желание.

О господи.

Это не по-настоящему. Мы просто тренируемся.

Я подавляю все, что хоть отдаленно напоминает этот трепет. Моя задача — научиться всему, чему смогу, и найти парня для секса, а не начать что-то чувствовать к Тристану.

— Думаешь, я готова?

Он замирает. Я чувствую, как его сердце колотится о мою спину.

— Что значит «готова»?

— Я чувствую себя уверенно, — продолжаю покачиваться, половиной сознания следя за словами, а второй — отмечая реакции собственного тела.

Мне легко, тепло и хорошо. Словно я только что пробежала гонку, а потом залезла в горячую ванну.

— Но я хочу его возбудить. Хочу, чтобы он был ненасытен мной.

Я смотрю на парня на другом конце танцпола.

Тристан застывает у меня за спиной, и я разворачиваюсь в его руках.

— Тристан?

Его взгляд невозможно прочитать, но желваки ходят на челюсти, пока он смотрит на парня через весь бар.

На короткое мгновение я задаюсь вопросом, каково было бы возбудить Тристана. Каково быть женщиной, которая входит в комнату и сразу становится ее хозяйкой, женщиной, способной привлечь внимание даже Тристана.

Он когда-нибудь чувствует себя настолько выбитым из равновесия?

— Ага, — он прочищает горло. — Да, ты готова. Я буду у бара, когда закончишь.

Я заказываю воду и невидящим взглядом смотрю в телефон, стараясь не наблюдать за Кэти и блондином.

Кровь гудит в венах.

— Все нормально? — спрашивает бармен.

Я делаю большой глоток воды и отчаянно жалею, что это не виски «Prince Bourbon».

— Ага, — хрипло отвечаю я. — Все отлично.

Ни хрена не отлично. На самом деле все плохо. Ужасно, если точнее.

Я пишу Уайту. В Ливерпуле четыре утра. Он уже не спит. Сегодня у него длинная пробежка, а он любит выходить до того, как улицы заполнятся людьми.

И вот в чем загвоздка. Я худший сорт мудака. Танцевал с Кэти, касался ее, и мне это нравилось. Я что, пытался ее возбудить?

Я хмурюсь, глядя на барную стойку.

Если я и пытался что-то сделать, то лишь показать ей, как получать удовольствие.

Ей это отчаянно нужно. Я понятия не имел, что рядом с мужчинами она настолько застенчивая.

От мысли о том, какой она себя видит, горло обжигает. Как человека, который все пропустил. Как человека, которому нужно снизить требования.

Наконец я смотрю на танцпол. Парень танцует отвратительно.

И на это она собирается соглашаться?

На плохие танцы с мужиками, которые даже не настолько горячие?

Я хмурюсь и делаю еще глоток пива. Вот что меня ждет? Недели, в течение которых я буду смотреть, как она флиртует с неудачниками?

Если она этого хочет, то да.

Кэти была рядом в худшие моменты моей жизни. В день похорон отца я нашел ее у себя дома. Она притворилась, будто пришла по другому поводу, но я заметил браслет, который она спрятала под журналом. Цепочку из тех желтых цветов с газона, которые она так любит. «Живучие», как она всегда их называет. Хотя на самом деле это сорняки, а не цветы. Тогда я почти начал ее за это поддразнивать, но горло слишком сжало, а глаза слишком жгло.

История сама посыпалась из нее: каждый год на день рождения она делает такие браслеты. Четыре — на счастье. Пять — на удачу. Шесть — на любовь. Она сказала, что шесть, пожалуй, было бы слишком смело, пять тоже хорошо, но мне, скорее всего, больше всего нужно счастье. Я помню, как пытался заговорить и не мог выдавить ни слова, а Кэти поспешила заполнить тишину историями о том, как эти браслеты помогали ей чувствовать себя менее одинокой.

Так что да, ради нее я сделаю что угодно, даже буду сидеть здесь и присматривать, пока она танцует с паршивыми мужиками. Но… — я хмурюсь, замечая, что парень смотрит на меня, — если кто-нибудь попробует что-то лишнее, я переломаю ему гребаные руки.

Он отводит взгляд, а я смотрю, как Кэти улыбается чему-то, что он говорит. Во мне вспыхивает иррациональное желание встать и растащить их в разные стороны.

Осторожнее, Тристан. Потому что там, на танцполе, я действительно что-то почувствовал: вспышку жара там, где мы соприкасались, медленно разгорающееся тепло в крови — сильнее, чем во время нашего спарринга, и еще более затягивающее. И все это было только с моей стороны. Я допиваю пиво.

Плевать.

Если у меня и есть один настоящий талант, так это избегать всего, о чем я не хочу думать.

Кэти не смущает, что мы танцевали, значит, и меня не будет. Это ничего не значит. Я снова оглядываю бар, позволяя взгляду скользить по присутствующим женщинам.

Я вообще-то должен искать жену. Симпатичная женщина с кудрявыми волосами ловит мой взгляд и улыбается.

Сойдет. Я допиваю пиво и иду к ней. Ее улыбка становится шире.

Мы болтаем. Я беру ее номер. И притворяюсь, будто все это время не знаю до сантиметра, где именно находится Кэти.

— Руки мне на шею.

— Я могу идти, — протестует Кэти.

Я упираюсь рукой в край дверцы машины.

— Не можешь. Может, ты и учишься танцевать, но каблуки на гравии — плохая идея и всегда были плохой идеей, с тех самых пор, как ты впервые упала и содрала колено.

— Как недостойно, — ворчит она.

Я ухмыляюсь, и внутри разливается тепло. Может, Кэти и танцует с парнями со скучными именами, но домой ее все равно несу я.

— Ты все еще само воплощение достоинства, Бейли, не переживай. Для меня ты всегда будешь достойной.

Вообще-то прямо сейчас она совсем не такая. Она расслаблена. Вернулась после танца с тем парнем вся в улыбках, захотела еще выпить, и теперь ее привычные четкие границы слегка размылись — я почти никогда не вижу ее такой.

Навеселе.

И я рад, что она такая со мной. Рад, что не уехала домой с как-его-там, хотя не имею никакого права радоваться. Никакого. Вообще.

Не после того, как рядом с ним ей было хорошо. Не когда очевидно, что свидания, танцы и потеря контроля — именно то, что ей нужно. Ей двадцать шесть, блять. Она должна сейчас сидеть в его машине с платьем, задравшимся на бедра так же, как сейчас, и быть с человеком, который хочет съехать на обочину и лизнуть ее бедро, потому что не способен выдержать еще один светофор, не прикоснувшись к ней.

— Давай, — я наклоняюсь. — Помнишь, как отколола кусок зуба?

Ее ладонь опускается мне на правое плечо.

— Джентльмен перестал бы мне об этом напоминать.

— Я не джентльмен.

— Это правда, — она забирается мне на спину. — Наверное, даже к лучшему. Учитывая, что я просто использую тебя ради твоего тела.

Из меня вырывается громкий смех. Господи, если бы она только знала.

— Я так и знал, — скорбно произношу я.

— Ну-ну, — она похлопывает меня по плечу. — Тело, кстати, довольно неплохое.

Я выпрямляюсь, обхватив руками ее щиколотки.

— Комплимент? От тебя? Ты точно пьяная.

Она кладет подбородок мне на плечо, и ее легкий теплый вес на спине почему-то успокаивает.

— Только начальнику не говори, — шепчет она.

Я снова смеюсь, чувствуя себя невесомым, и нажимаю кнопку, чтобы двери машины опустились и заблокировались.

— Слышал, он тот еще придурок.

— Нет. Он потрясающий.

От ее слов сердце тяжело ударяется о ребра.

— Расскажи подробнее, — хрипло прошу я. Это мое любимое.

Единственный момент, когда я не чувствую себя эгоистом.

— Напрашиваешься на комплименты, — укоряет она, но все равно продолжает: — Щедрый.

Сердце снова ухает.

— Добрый. Чуточку слишком высокий.

То есть идеального роста. Кэти просто не может меня не подколоть.

Она вздыхает.

— Сильные руки. Хорошо таскает пьяных телохранительниц домой.

— Всегда.

Она прижимается щекой между моих лопаток.

— Тристан, — шепчет она. — Я чувствую, как бьется твое сердце.

Надеюсь, она не умеет читать, что именно оно ей говорит. Что ее близость на меня действует. Что на танцполе тоже действовала. Что я понятия не имею, куда девать эти совершенно нежелательные чувства.

Я поправляю хватку на ее тонких щиколотках, пока мы огибаем главный дом и впереди появляется центр безопасности.

— Спасибо тебе, сердце, — шепчет она. — За то, что каждый день поддерживаешь жизнь в моем лучшем друге.

— Беру свои слова обратно. Ты не пьяная. Ты в хлам.

Она хихикает и перебирает кончики моих волос.

— Достаточно пьяная, чтобы дать ему свой номер.

Все тепло мгновенно уходит из тела.

— Хорошо, — говорю я. — Это хорошо.

— Ты мной гордишься? — она зевает.

— Очень.

Я поднимаюсь по ступеням к ее квартире. Я уже сотню раз приносил ее сюда на руках, и обычно опускаю на ноги у самой двери и внутрь не захожу. Но сегодня ввожу код, пригибаюсь в дверном проеме, все еще неся ее на спине, а потом ставлю на пол в кухне.

Квартира у нее маленькая. Помню, как увидел ее впервые. Первой мыслью было заставить Кэти переехать. Она нахмурилась и сказала, что тогда мне придется вынести ее отсюда силой. Так и родилась настоящая дружба.

Я ее дразню, она угрожает мне физической расправой. Она фыркает от смеха над моими шутками и каждое утро издевательски гоняет меня на пробежках, а на семейных встречах мы обмениваемся тревожными взглядами, когда Уайт собирается сделать какую-нибудь глупость. Когда я ищу ее глазами, она уже смотрит на меня. У Уайта всегда была Сиенна. У Эйдена был отец и, в меньшей степени, я. А у меня никогда не было человека, который принадлежал бы только мне. А потом появилась Кэти. Мне достаются ее самые красивые улыбки и самый громкий смех, и, вопреки всякой логике, кажется, меня она любит больше всех остальных. Я навязываю ей прибавки, одежду и более безопасную машину, она тайком радуется, а я тайком наблюдаю. У нас это работает.

И именно поэтому я никак не могу все испортить.

— Мы ведь не творим глупость, да? — слова сами вылетают изо рта.

Кэти оборачивается от раковины, где наливает воду в стаканы.

— Глупость? — она склоняет голову, прежде чем протянуть мне стакан.

Я смотрю, как она пьет, как ее пухлые розовые губы смыкаются вокруг края, как шоколадные глаза поблескивают из-под тяжелых век.

Провожу рукой по волосам.

— Ну, эти тренировки и все остальное. Я твой друг, и я не хочу… блять.

Делаю несколько долгих глотков холодной воды, чтобы остановить поток бессмыслицы.

— Я ужасно это объясняю.

— А, — ее брови сходятся. — Нет, я так не думаю. В смысле, это ничего не меняет. Но если тебе некомфортно…

— Нет. Нет, мне нормально, — торопливо перебиваю я. — И тебе тоже.

— Да, — она качает головой и делает еще глоток. — Сегодня было… хорошо.

Она прислоняется к столешнице.

— Да. Было… — опасно. — Хорошо. Ага.

Мы пьем воду, а я лихорадочно ищу, что сказать, чтобы перестало быть странно, потому что мы еще будем тренироваться, и я точно не могу позволить ей узнать, что у меня на нее встал.

— А это что? — замечаю журнал на столешнице. — Ты его у меня украла?

— Ой, — она прикусывает губу. — Прости. Я собиралась вернуть.

Я подхожу к ежеквартальному журналу, который выпускает мой университет. На обложке трое студентов идут перед старым историческим корпусом. Идеальная картинка. Прямо как в кино.

— Зачем взяла? — поднимаю журнал и листаю страницы.

— Просто так, — она пожимает одним плечом.

— Просто так, — повторяю я.

Взгляд встречается с ее. По лицу ничего не понять. А потом я замечаю фотографию на холодильнике. Она спрятана за списком продуктов, написанным аккуратным почерком Кэти, хотя еще много лет назад я сказал ей есть все блюда из кейтеринга. Из-под списка выглядывает край снимка. Края неровные, будто его откуда-то вырезали, цвета знакомые, а на краю виден шрифт, который я узнаю моментально. У меня есть кепки и толстовки с этим шрифтом и письма с просьбами пожертвовать деньги, набранные им же. Фотографию вырезали, а потом спрятали, и, кажется, я прекрасно знаю, что именно на ней.

Мне хочется что-нибудь сломать.

Я осторожно закрываю журнал и выравниваю его по краю стола. Кэти смотрит настороженно, глаза прячутся в тени.

Я вспоминаю убежденность в ее голосе, когда она говорит о мечтах. Вспоминаю сериалы, которые она смотрит, то, как на семейных встречах она всегда подтягивает колени к груди, и как в ее самых пересматриваемых сериях девушки уезжают в колледж, а Кэти наклоняется ближе к экрану, словно хочет впитать каждую крупицу их опыта. Вопросы, которые она задает мне об учебе. Как каждый раз, когда я упоминаю интересный подкаст или документальный фильм, она возвращается домой и смотрит или слушает его. Как всегда берет книги, которые я советую, аккуратно складывает их на столе и делает на полях маленькие заметки, а потом извиняется за них. Щеки у нее розовеют, будто ей стыдно за то, насколько сильно она увлеклась чтением.

Будто рядом со мной ей вообще может быть за что стыдиться.

Никогда.

Она выглядит так, словно вот-вот попросит меня уйти.

— Хочешь горячий сэндвич с сыром? — быстро спрашиваю я.

— Шеф Тристан, — она благодарно улыбается. — Это все еще единственное, что ты умеешь готовить?

— Ты же знаешь, что да, — улыбаюсь в ответ. — Меня учил лучший.

— Мужчина обязан уметь сделать сэндвич с сыром, — мудро заявляет она, а потом хихикает.

— Фильм включим?

— Конечно.

Она устраивается на диване в небольшой гостиной.

— «Неспящие в Сиэтле»?

— Мы смотрели его в прошлом месяце.

— «Дневники принцессы»?

— Всегда хороший вариант. Но нет.

— У меня есть новый. Французский. С Марион Котийяр и Гийомом Кане. Говорят, классика.

— Mais oui[1].

Я включаю плиту.

— Выпендрежник. Мне нужны субтитры, так что не отвлекай.

— Разве я когда-нибудь? — прижимаю ладонь к сердцу.

— Лучше надейся, что найдешь женщину, которая питается только горячими сэндвичами с сыром и любит мужчин, которые ее отвлекают.

Она произносит это легко, но в животе раскрывается пустота. На один вечер я забыл о женитьбе.

Киваю и готовлю сэндвичи, пока начинается фильм. Когда ставлю тарелки на журнальный столик и сажусь рядом, Кэти счастливо вздыхает и подтягивает свою ближе.

После первого укуса она стонет.

— Настолько вкусно?

— Лучше секса.

Я фыркаю.

— Значит, у тебя неправильный секс.

Она улыбается мне чудовищной улыбкой с полным ртом сыра.

— Уже недолго осталось.

Я стону и откусываю свой сэндвич.

— Эй, Тристан?

Смотрю на нее, потом сглатываю, почти не чувствуя вкуса еды.

— Ага?

Ее глаза искренние и сияющие.

— Спасибо за сегодняшний вечер.

— Конечно, — хрипло отвечаю я.

Она откидывается на спинку дивана и поджимает под себя колени.

— Я буду по этому скучать.

— Опять ты за свое, — хмурюсь я. — Я никуда не уезжаю. И ты тоже.

Она пожимает плечами, но глаза у нее грустные. В груди болезненно сжимается. Такое чувство, будто она ускользает от меня, а я ничего не могу сделать, чтобы ее остановить.

— Вот это жизнь, — Сиенна шевелит пальцами ног на подушке. Мы лежим на корме лодки, набившись, как сардины, и жаримся под утренним солнцем.

— Ага, — вздыхает Эмори.

— Скоро это станет твоей жизнью, — напоминаю я. — Волнуешься?

Она закрывает лицо руками.

— Глупо, что мне вообще плевать на яхтинг? Я просто рада, что буду с Эйденом.

— Не глупо, — тихо говорит Сиенна. — Мне нравится, — она кладет голову Эмори на плечо. — Я за тебя счастлива.

— Я сама себе завидую, — со смешком говорит Эмори. — Как это вообще может быть реальностью?

Я сжимаю ее руку и переворачиваюсь на живот. Я прекрасно понимаю Эмори. Краунхейвен — не настоящая жизнь. Это оазис посреди безумия мира. Я поправляю плавки бикини и довольно вздыхаю. Я люблю это место.

Сегодня Сиенна вывезла нас на двенадцатиметровом скоростном катере, с криком «йи-ха!» вскинув кулак, когда дала полный газ и понеслась по волнам. Теперь мы стоим на якоре в бухте у одного из островов в заливе. Она лежит на животе, таскает виноград и сыр с блюда и листает журнал. Сегодня ее волосы розовые, как внутренняя сторона ракушки или мягкий закат, а купальник типично сиенновский — крошечный, дорогой и ослепительно яркий.

Эмори загорает топлес, потому что, по ее словам, перед путешествием под парусом жизненно важно получить базовый загар.

Весь мир это — голубое небо, крики чаек и горячее солнце.

— Ну и сколько парней ты вчера подцепила? — лениво спрашивает Сиенна.

Эмори фыркает от смеха и приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на меня.

— Да, Кэти, у тебя был секс втроем или вчетвером?

Я тыкаю подругу в руку.

— Прекратите обе.

— Ну давай, — стонет Сиенна. — Мне нужно жить через тебя. Я только и делаю, что учусь.

— Было неплохо, — говорю я, вспоминая парня, которому дала свой номер. Его звали Кэри, и мне понравилось это имя — старомодное и романтичное, как и его манеры с улыбкой. — С тем парнем искры я особо не почувствовала, но мы потанцевали.

— Уже начало, — радостно восклицает Сиенна. — Фотографии есть? Он тебе нравится?

Эмори смеется в полотенце.

— Не знаю, — восклицаю я. — Было приятно. Наверное? — хотя с Тристаном танцевать было лучше. — Можно вас кое о чем спросить?

— Валяй, — отвечает Эмори, уткнувшись лицом в полотенце.

— Тристан вчера кое-что сказал, — я на секунду закусываю губу, прежде чем продолжить. — Он сказал, что чувствовать себя сексуальной — первый шаг к хорошему сексу. Вы согласны?

Сиенна медленно садится, забыв о журнале.

— Да, — говорит она. — Я бы сформулировала иначе, но в целом да.

— Определенно помогает, — добавляет Эмори. — По-моему, чувствовать себя сексуальной — значит чувствовать, что ты достойна удовольствия, — она поворачивает голову ко мне. — Знаешь все эти дурацкие журналы со статьями о том, как доставить удовольствие ему?

Я киваю. В юности я видела бесконечное количество таких журналов на полках аптек, а потом прятала их под кроватью, чтобы Дэвид не заметил.

— Так вот, они все переворачивают с ног на голову. Удовольствие должно быть взаимным. И, если уж на то пошло, учитывая, сколько подобной хрени нам годами скармливали и сколько плохого секса у всех нас было, нам не помешало бы стать немного эгоистичнее. Когда чувствуешь себя сексуальной, гораздо проще сказать, чего ты хочешь, и гораздо сложнее соглашаться на меньшее.

— Аминь, — Сиенна энергично кивает.

Тяжесть в животе подсказывает, что я как раз соглашалась на меньшее. Возможно, потому, что не считала себя достойной чего-то большего. А требовать большего иногда значит быть достаточно смелой, чтобы кого-то расстроить.

Я сглатываю и смотрю на воду.

— Не думаю, что когда-нибудь чувствовала себя сексуальной.

Когда снова смотрю на подруг, обе изо всех сил пытаются скрыть шок.

— Расслабьтесь. Я не расстраиваюсь. Ну, не сильно. Наверное, я просто не знала, что упускаю.

— Ты хочешь чувствовать себя сексуальной? — Сиенна склоняет голову. — Потому что ты охрененно горячая, и никаких возражений я не принимаю.

— Хочу, — слова сами срываются с губ. — Это глупо?

— Еще чего. Это в основном состояние души. Носишь что хочешь, делаешь что хочешь и любишь себя, — она победно ухмыляется. — Voilà[2]. Сексуальность. Для меня это платья с открытой спиной и розовые волосы. По крайней мере, в этом месяце.

— Но я не такая, как ты, — восклицаю я. — Я даже не знаю, с чего начать. Тебя не пугает, что люди будут осуждать? — при одной мысли о том, чтобы оказаться в центре внимания, в животе подпрыгивает страх. Жить так громко, как Сиенна. Быть увиденной.

Лицо Сиенны мрачнеет.

— Весь мир постоянно требует, чтобы нас было меньше. Тише. Мягче. Бери инициативу. Будь смелее. Ой, нет, не настолько. Надень платье, но не это. Выгляди женственно, но так, чтобы никто не подумал, что ты старалась, — она наклоняется вперед. — У всех будет мнение. У всех и всегда, до конца твоей жизни. Тебе будут рассказывать, какой ты должна быть, даже если в глубине души ты хочешь быть совсем другой. Зачем уменьшать себя до размеров чужих ожиданий? Будь именно той, кем хочешь. Потому что мир все равно попросит тебя измениться, — она пожимает плечами. — Я смотрю на это так: если делать то, чего хотят они, в итоге разочарованы будут все. Если делать то, чего хочешь ты, хотя бы один человек останется счастлив.

— Браво, — тихо говорит Эмори и сжимает мое колено. — Так что ты чувствовала, когда танцевала?

— Сначала неловкость, потом какое-то головокружительное веселье и немного потерю контроля, — медленно отвечаю я. — Я точно была далеко за пределами зоны комфорта, но, думаю, Тристан именно этого и добивался.

Сиенна ухмыляется.

— Значит, тебе досталась школа танцев Тристана Принца?

Эмори поворачивает голову.

— Он хорошо танцует?

— Очень, — признаюсь я. — Я понятия не имела, — и понятия не имела, что это заставит меня чувствовать. Будто внутри у меня сахар, который плавится, пока его руки поднимаются по моим бедрам.

— А это не странно? Танцевать с ним? — спрашивает Эмори.

Сиенна отодвигает журналы, укладывает голову на сложенные руки и ждет, пока я думаю.

— Нет. Не странно. Просто… по-другому, — я прикусываю губу, вспоминая, насколько все вчера было другим. Особенным. Это больше напоминало свидание с Тристаном, чем с Кэри.

— Я не понимаю, — Сиенна подпирает подбородок рукой. — Вы же проводите вместе практически все время, да?

— Даже больше. Мы вместе бегаем, он заходит в центр безопасности, когда не работает, мы смотрим фильмы и… что? — я умолкаю, заметив ее улыбку.

— Вы постоянно вместе, ты танцевала с ним и утверждаешь, что это не странно. Я просто… не понимаю.

— У тебя нет друзей-мужчин, — со знанием дела замечает Эмори.

Сиенна на секунду выглядит напуганной.

— Конечно нет. Я и так провожу достаточно времени рядом с идиотами, переполненными тестостероном. Еще домой одного приглашать.

Я фыркаю от смеха.

— Ты говоришь так, будто тебе кто-то прислал по почте ядерные отходы.

— Хрен редьки не слаще, — бормочет она. — Объясни мне.

Я умоляюще смотрю на Эмори, но она только фыркает от смеха и поднимает брови.

— Давай, убийца. Расскажи нам, почему это совсем не странно и насколько сильно ты не хочешь Тристана.

Я долго выдыхаю.

— Я его хочу.

Повисает тишина. Потом кричит чайка. А потом Сиенна визжит:

— Ты что?!

Эмори смеется, прячет лицо в подушке, плечи трясутся.

— Конечно я его хочу. Он объективно привлекательный. Я же не вру, — несмотря на нарочитое спокойствие, признаться, что я хочу Тристана, ощущается как прыжок со скалы в океан.

— Но ты никогда ничего не предпринимала, — глаза Сиенны расширяются, и она резко садится. — Или предпринимала? О господи, вы что, трахались, а ты нам не…

— Нет, нет. Ничего такого. Просто… конечно я его хочу. Я заметила, что он горячий, в первый же день знакомства. Может, я и редко куда выбираюсь, но не слепая.

Эмори кивает.

— Высокий. Умный. Крупнее Эйдена. Если тебе такое нравится, — по ее тону очевидно, что ее идеальный мужчина — собственный муж, и я улыбаюсь.

Сиенна морщит лоб.

— Наверное, из моих братьев он самый классически красивый.

Я шевелю пальцами ног на подушке и пытаюсь придумать, как объяснить, что от него у меня ухает живот, но это ощущение никогда не станет чем-то большим.

— И что теперь? — спрашивает Эмори. — Ты считала его горячим. Он помогает тебе ходить на свидания. Что дальше?

— Ничего, — пожимаю плечами.

Подруги смотрят на меня.

— Ничего, — повторяет Сиенна.

Я кидаю в нее виноградиной, и она быстро уворачивается.

— Девочки, ну хватит. Мы потанцевали. Я познакомилась с парнем. Тристан тоже кого-то подцепил. Это ничего не значит.

Сиенна кривится.

— Он подцепил кого-то, пока был там с тобой?

— Конечно, — восклицаю я. — Женитьба, помнишь? Сегодня он встречается еще с двумя женщинами.

На секунду Сиенна выглядит так, будто готова кого-нибудь убить. Мысль о незнакомке в семье ей явно не нравится.

Прежде чем она успевает возразить, я поднимаю руку.

— Да, иногда я замечаю, что он привлекательный. И да, танцевать с ним было приятно. Но разве не так бывает всегда, когда дружишь с горячим парнем? Ну… какая-то маленькая часть тебя все равно иногда задумывается, понимаете? — перевожу взгляд с одной на другую. Все ведь так чувствуют, да?

— Правда? — спрашивает Эмори.

— Конечно. Обычно эта часть совсем маленькая. Иногда становится больше.

— А если она продолжит расти? — тихо спрашивает Сиенна.

Живот подпрыгивает. Вчера во время танца она выросла.

— Просто не позволяешь ей.

Сегодня утром я проснулась, одна отправилась на пробежку и проделала все мысленные упражнения, которые помогают мне вернуть равновесие. Закончила пробежку освеженной и готовой снова ничего подобного не позволять.

Я практичная, а не мечтательная. Все будет нормально.

Эмори смотрит на меня скептически.

— Просто не позволяешь? И это весь секрет?

Я вывожу узоры на гладкой поверхности подушки.

— Нужно не давать этому расти. Иначе дружбы не получится.

— И дружба лучше, — Сиенна склоняет голову.

— Конечно лучше, — я тянусь к блюду, которое нам приготовил кейтеринг, и забираю еще одну виноградину. — Я не собираюсь бегать за ним с высунутым языком. Это унизительно. Я стану как все эти люди в его личке, которые выпрашивают голое селфи.

— Просто для протокола: думаю, тебе он бы отправил, — ухмыляется Эмори.

— О господи, — я смеюсь. — Не отправил бы. Я вообще не во вкусе Тристана. Между нами никогда не было ничего такого и никогда не будет.

Даже если те тридцать семь секунд мне нравилось чувствовать его тело, прижатое к моему. Даже если во время танца хотелось просто растаять в нем.

Сиенна издает несогласный звук.

Я сажусь. Я не могу провести все лето, размышляя об этом.

— Девочки. Я серьезно. Он сделал мне предложение. Сразу после вечеринки.

На лицах Сиенны и Эмори появляется одинаковый шок, который у Эмори тут же сменяется торжеством.

Я качаю головой.

— Не так. Он предложил попробовать. Сказал, может быть весело.

Их лица вытягиваются.

— Он не мог, — шепчет Сиенна. — Господи, это дерьмово, — она кладет ладонь мне на руку. В глазах теплая жалость, и живот болезненно сжимается.

— Нет, — возражаю я. — Ничего дерьмового. То есть было бы, если бы я… ну, вы понимаете.

Невысказанные слова повисают в воздухе.

— Но ты не… — твердо говорит Эмори.

— Не… — я сглатываю, расправляю плечи и смотрю подругам в глаза. — К тому же теперь я встречаюсь с другими мужчинами. А Тристан мой друг. Возможно, лучший.

— Предательница, — ласково говорит Сиенна, но протягивает мне последнюю гроздь винограда, который я люблю, и этот маленький жест заботы снимает жало с ее слов.

— Хороших друзей трудно найти, — Эмори слегка улыбается мне. Мы с ней похожи сильнее, а Сиенна заводит друзей одним дыханием. Рядом с ней хочется просто греться. Эмори колючая снаружи и сладкая глубоко внутри. Яростная и преданная.

— Именно, — отправляю в рот еще одну виноградину, сочный вкус взрывается на языке, а сердце переполняет любовь к этим женщинам, которым не все равно настолько, что они спрашивают обо мне и слушают ответы. — Мне не всегда легко давалась дружба.

После моих слов повисает уютная тишина. Глаза Эмори закрыты, но я знаю, что она слушает. Сиенна смотрит на меня, открывая солнцезащитный крем.

— В детстве мы много переезжали. Реально постоянно. Иногда Дэвид работал на одном месте всего половину учебного года. Это было тяжелее всего, — я кручу пальцами стебелек виноградной грозди. — Я всегда была новенькой.

— Ох, — выдыхает Сиенна.

— Ага. Это было ужасно. Я вкладывалась в людей, потом мы переезжали, и все постепенно сходило на нет. Друзья, которые сначала писали мне на день рождения, переставали помнить дату. Парни, клявшиеся, что мы продолжим общаться после моего отъезда, заводили девушек. И не знаю… — пожимаю одним плечом. — Наверное, я стала осторожнее. Более закрытой.

Я закрываю глаза, и через секунду голова Эмори ложится мне на плечо.

— Я рада, что теперь у тебя есть мы. И Тристан.

— Я тоже, — улыбаюсь себе. — Поэтому я не могу его потерять. Если я буду хотеть его и что-то с этим сделаю, все разрушится.

Несколько ударов сердца стоит тишина, а потом к нам начинает приближаться низкий гул мотора. Я сажусь и прикрываю глаза ладонью от солнца, глядя на лодку. Небольшая рыбацкая. В ней мужчина. И собака, которой поездка явно нравится: она стоит на корме, высунув язык на ветер.

— Кто это? — спрашивает Сиенна.

— Не знаю, — я щурюсь, а Эмори садится рядом и прикрывает грудь рукой.

Лодка подходит ближе, и становится видно, что мужчина без рубашки и, вероятно, больше никогда в жизни не должен ее надевать.

— Охренеть, — бормочет Сиенна. — Это Кристиан Хальперн.

Мы смотрим, как мэр идет по волнам на моторе.

— Не знала, что под одеждой он выглядит вот так, — говорит Эмори.

Сиенна склоняет голову, и я понятия не имею, что сейчас происходит за ее ореховыми глазами.

— Кристиан! — кричит Эмори, а потом поворачивается к нам. — Он нас поженил. Он нас ненавидит, — говорит она жизнерадостно, и я фыркаю от смеха.

Мэр коротко кивает, явно не в восторге от встречи с Эмори посреди воды, и она смеется.

— Пока, Кристиан! — кричит она, когда он поворачивает в другую сторону, а собака радостно лает.

Телефон звякает, и я вытаскиваю его из-под стопки полотенец.

— Надеюсь, это не работа, — говорит Сиенна. — Сегодня мы отдыхаем.

При виде имени на экране желудок кувыркается.

— Это Райан Вальдес. Тристан дал ему мой номер. Он зовет меня на свидание.

Сиенна издает восторженный звук.

— А ты хочешь с ним пойти?

— Как думаешь, он нормальный?

Она кивает.

— Горячий и довольно милый.

Чувствовать себя сексуальной — первый шаг к хорошему сексу.

Райан определенно достаточно горячий, чтобы мне захотелось хорошего секса с ним. Даже если он меня немного пугает.

— Ладно, — я шумно выдыхаю.

Сиенна хлопает в ладоши. Эмори ухмыляется.

Я крепко зажмуриваюсь.

— Не верю, что сейчас это скажу, но для начала я хочу полностью сменить образ.

А про себя добавляю в список целей еще один пункт: чувствовать себя красивой.

В пятницу утром я выгружаю дубовые поленья из одного из грузовиков поместья, когда над парковкой раздается голос Кэти.

— У тебя разве нет людей, которые должны этим заниматься?

— Предлагаешь помочь? — кричу я в ответ и бросаю поленья поверх остальных. Скоро ночь обжига бочек, и я хочу посмотреть, что получится, если часть из них обжигать на дровах, а не на привычном газовом пламени. Думаю, вкус будет лучше. Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и поворачиваюсь к Кэти, которая пробирается между машинами — винтажной Ferrari Эйдена, моим черным итальянским спорткаром, родстером Сиенны.

— Похоже, тебе не помешает… — слова обрываются, когда я замечаю ее волосы. — Физическая нагрузка, — заканчиваю уже тише.

Моргаю. Образ Кэти не меняется. Это правда она. Стоит передо мной в укороченном топе и крошечных легких шортах, а волосы — как у кинозвезды. Они рассыпаются по плечам буйством кудрей и волн.

Это не та Кэти, которую я знаю. Та Кэти беспощадно выпрямляет волосы и всегда убирает их назад. А эта выглядит… Даже не думай об этом, Тристан.

— Что ты сделала? — я сам не замечаю, как делаю шаг вперед.

Она нервно перебирает один из локонов.

— Покрасила. И подстриглась. Что думаешь? Это мой натуральный цвет.

— Думаю… — я прочищаю горло.

Ты горячая. Я хочу к ним прикоснуться.

— Тристан, — она хмурится. — Только не говори ничего грубого.

— Они выглядят мягкими, — слова сами срываются с губ. — Хорошо, — быстро исправляюсь я. — Очень хорошо.

Сердце пляшет в груди. Я стягиваю рабочие перчатки, бросаю их на кучу и старательно не смотрю на нее, пока жду, когда пульс успокоится.

— И никаких комментариев про вожатую в лагере?

Только если ты фантазируешь о том, как наматываешь волосы своей вожатой на кулак.

— Еще не вечер, — легко отвечаю я. — Но нет. Скорее Венера, выходящая из моря. Если бы перед тем, как выбраться из раковины, она зашла за люксовой спортивной одеждой.

Кэти пытается нахмуриться, но я вижу, как она борется с улыбкой и проигрывает.

— С чего вдруг такие перемены? — я бросаю на нее взгляд и чувствую себя так, словно меня пырнули в грудь, когда снова замечаю эти волосы. На их фоне ее кожа будто светится.

— Хотела хорошо себя чувствовать на свидании.

За этими словами целый мир смыслов и все те же нервы, которые я видел на нашем тренировочном свидании в прошлую пятницу.

— Ему понравится.

— Правда? — она оживляется, а мне хочется что-нибудь ударить.

— Он будет идиотом, если нет.

Ее брови сходятся, и я быстро добавляю:

— Рыжие волосы невероятно редкие. Ты знала, что с цветом волос все гораздо сложнее, чем люди думают? Это не просто цвет маминых волос плюс цвет папиных. Не надо было их красить. Натуральные рыжие встречаются всего у двух-пяти человек из ста. Огромная ошибка.

Я плотно сжимаю губы, когда она смотрит на меня с теплой, немного озадаченной улыбкой.

— Что?

— Мне нравятся твои факты, — ее улыбка становится шире. — С тобой я меньше нервничаю.

— Не нервничай. Райан не имеет значения.

Я прислоняюсь к борту грузовика, и она запрыгивает рядом.

— Сегодня у нас полоса препятствий.

— Серьезно? — удивление не скрыть. — Не похоже на Райана. Он ведь актер?

— Знаю, — она смеется. — Но он спросил, чем я хочу заняться, и я все думала о твоих словах, что первый шаг — уверенность. Я сказала ему, что увереннее всего чувствую себя во время физической активности и соревнований.

— Молодец.

— Может оказаться ошибкой, — с сожалением говорит она. — Я наверняка начну слишком сильно соревноваться.

— Уверенность — это сексуально, — напоминаю я.

Она морщит нос.

— Теперь на свидании у меня в голове будет звучать твой голос. «Уверенность — это сексуально, Бейли. Первый шаг к хорошему сексу — чувствовать себя сексуальной».

Она ужасно пародирует мой голос, и я смеюсь.

— Я вообще не так разговариваю, — толкаю ее плечом, но улыбаюсь при мысли о Кэти на свидании: как она сама себя подбадривает и заставляет наслаждаться временем с Райаном.

— А ты сегодня чем занимаешься? — спрашивает она.

Я напрягаюсь.

— У нас встреча с руководителями дистиллерий.

Я встречаю ее вопросительный взгляд.

— Эйден хочет объявить о моей новой должности.

— А-а, — ее взгляд скользит по моему лицу. — И ты… не хочешь? Почему?

Я отворачиваюсь и смотрю через подъездную дорогу туда, где за главным домом трава плавно спускается к утесам.

— Я запасной, — говорю я, удивляя даже самого себя. Я об этом не говорю. — Игрок на скамейке. А если Эйден вернется из путешествия и захочет свою должность обратно? Она его, не моя. Я просто временная замена.

Я всегда был временной заменой.

Я проглатываю эти слова.

Кэти молчит два долгих удара сердца.

— Игроки со скамейки тоже выигрывают чемпионаты, — тихо говорит она.

Я резко смотрю на нее. Жду жалости или осуждения, одного из тех неловких чувств, которыми люди заваливают тебя, когда ты начинаешь вскрывать себя и показывать мягкие места. Но она смотрит лишь задумчиво.

— Наверное, ты права.

— И потом, Эйдену ты нужен.

— Нужен?

Она криво улыбается.

— Конечно. Он лицо компании, а ты — сердце.

— Вообще-то я мозг. И, возможно, внешность, — я тяну ее за выбившуюся прядь.

Я не сердце. Я тот, кто остается на заднем плане. Тот, у кого появляются идеи. Не думаю, что кто-то в «Prince Bourbon», кроме Эйдена, хочет видеть меня генеральным директором.

Вдалеке с лязгом закрываются ворота Краунхейвена.

— Это Райан, — говорит она, но не двигается с места.

Я тоже заставляю себя сидеть неподвижно, борясь с волной раздражения из-за его появления.

— Тристан, — срочно шепчет она. — Можешь дать мне советы насчет поцелуев?

Я резко поворачиваю голову. Она смотрит на меня с ожиданием.

Сам на это подписался, мудак. Помоги ей потрахаться и перестань мысленно предлагать себя на эту роль.

Я провожу языком по нижней губе, представляя, как начинаю поцелуй. Представляя, как начал бы с ней.

— Начни медленно, — говорю я, не сводя глаз с ее рта. — Медленно и посмотри, что ему нравится.

Ее губы приоткрываются. Голова становится легкой.

— Правильный мужчина позволит тебе вести. Не лезь сразу с языком. Сначала прощупай почву. Если он издаст хоть звук — он твой.

Мой взгляд возвращается к ее лицу. Зрачки расширены.

Я и сам дышу неглубоко.

— Это тебе нравится? Ну, в смысле… ты так делаешь?

Я сглатываю.

— Ага, Бейли, — прочищаю горло. — Так я и делаю. И не только.

Ничего не могу поделать: взгляд снова опускается на ее рот, и я думаю, каково было бы, если бы она решила прощупать почву со мной. Она бы застонала? Каково было бы позволить ей вести?

Внутри разливается теплый мед.

Хлопает дверца машины.

Я отпускаю ее запястье.

Кэти резко поворачивает голову на звук. Несколько раз быстро моргает, потом вскакивает и разглаживает шорты.

— Он здесь.

Я киваю, не в силах придумать ничего остроумного.

Она уходит, и внутри все напрягается от одной мысли, что я передаю ее ему. А если свидание пройдет плохо? А если он водит как псих?

— Кэти.

Она оборачивается.

— Да?

— Позвони мне. Если что-нибудь понадобится, ладно?

Ее брови опускаются.

— У тебя встречи. И свидание. Все нормально. Я…

— Если понадобится, я выйду. Позвони мне.

Она кивает и исчезает в машине Райана. Меня охватывает совершенно необъяснимое желание пробить кулаком бок стоящего рядом грузовика.

Она сама этого хочет.

Я не из тех парней, которые пробивают кулаками машины. Я давно усвоил: если хотеть того, чего тебе нельзя, это приведет только к неприятностям.

Я засовываю руки в карманы и возвращаюсь в дом готовиться к встрече.

Тридцать минут спустя я уже в костюме и галстуке сижу напротив Эйдена в маленькой переговорной нашего офиса. Главные дистиллеры подключились по видеосвязи.

Мы обмениваемся любезностями, но экрану достается лишь половина моего внимания. Все это ощущается неправильно. Я нажимаю кнопку отключения микрофона.

— В следующий раз давай соберемся лично. Эти ребята не для видеоконференций.

Эйден вздрагивает, потом кивает.

— Ты прав. Моя ошибка.

Он снова включает звук и прочищает горло.

— Как вы все знаете, Мак уходит на пенсию в конце этого года, и мы ищем ему замену. Сначала мы хотели поговорить с вами как с самыми опытными дистиллерами. Каждый из вас работает в «Prince Bourbon» больше пятнадцати лет, и нам важно ваше мнение. Слушаем вас.

Пэт первым включает микрофон.

— Нужно начинать поиски прямо сейчас. Учитывая, что тебя не будет.

Эйден кивает. Пульс у меня учащается. Любые потрясения вредят компании. А учитывая, сколько лет выдерживается бурбон, пробел сегодня означает проблемы через десять лет.

— И еще, — добавляет он. — За пределами этой группы внутри компании нам некого повышать.

Дарси, самая молчаливая, складывает руки на груди и наблюдает за нами. Мигель, самый молодой, поправляет кепку. Никто из них не хочет спорить с Пэтом. Я хмурюсь.

— Никого?

Даже через экран взгляд Пэта звучит вызовом.

— Никого.

Эйден смотрит на меня. Пэт уже много лет метит на повышение. Ни один из нас не хочет его давать, потому что нам не нравится его отношение к людям, но, если говорить прямо, сейчас нам нужен его опыт. Слишком много знаний умерло вместе с отцом, и слишком много бутылок было потеряно, когда дед закрыл дистиллерию в Хартс-Хилле. Несколько нам удалось вернуть, но далеко не все. Эйден восстанавливает производство, однако на это уйдут годы. Мы не можем позволить себе внутренние распри и должны удержать Пэта довольным.

— Уверен, это не так, — твердо говорит Эйден.

Я буквально вижу, как у него крутятся шестеренки. Как решить это дипломатично?

Даже через видеосвязь видно, что Пэт почти ухмыляется. Он считает Эйдена слабым руководителем. Я уже слышал, как он такое говорил, но только когда думал, что никто из нас его не слышит. Именно таких людей я ненавижу. Тех, кому нужно заставить других чувствовать себя ничтожными, чтобы самому казаться больше. Я скорее сдохну, чем позволю кому-то заставить Эйдена чувствовать себя ничтожным.

— Я ведь только что сказал, что…

— Хватит, — мой голос разрезает комнату.

Все замолкают.

Под столом я сжимаю и разжимаю кулак. Раз уж ввязался — иди до конца. Я медленно выдыхаю и думаю о блокнотах, забитых моими идеями, обо всех тех ночах, когда просыпаюсь, чтобы записать новую мысль или проверить новый рецепт. Эта компания моя. Наша. Я так сильно о ней забочусь, что грудь болит от одной мысли обо всем, что можно улучшить, и об ошибках, которые мы совершали годами.

Ты — сердце, сказала мне Кэти.

— Мы ценим ваше мнение. Вы все много лет верно служите «Prince Bourbon». Но я считаю, что нужно рассмотреть абсолютно все варианты, поэтому к концу недели хочу получить от каждого из вас список лучших сотрудников в ваших командах. И еще по две рекомендации на дистиллеров вне компании, чьей работой вы восхищаетесь. Половина кандидатов должна быть из недостаточно представленных групп.

Это утверждение, а не вопрос, и все кивают. Даже Пэт, который выглядит так, будто готов кого-нибудь убить.

Когда звонок заканчивается, я тяжело дышу.

Эйден ухмыляется мне.

— Поздравляю, господин генеральный директор.

— В смысле? Мы ведь еще ничего не объявили.

Его улыбка становится шире.

— Уже поздно, Трис. Кажется, ты только что сам все объявил.

Три часа спустя я с ног до головы в грязи, запястье адски болит, а сама я стою на маленькой платформе в девяти метрах над землей. Я прислонилась к стволу, надеясь, что этот дуб достаточно крепкий, и крепко зажмурилась, чтобы не видеть, как головокружительно далеко внизу основание дерева. Я застряла в частном заповеднике миллиардера-друга Райана. Такое чувство, будто на меня охотятся ради развлечения.

Чертовы богачи.

Гребаный Райан.

Гребаный Райан, который бросил меня здесь, потому что ему понадобилось ответить на рабочий звонок.

Хотя, если честно, мне кажется, ему просто нужен был повод слинять со свидания. Проблемы начались примерно через сорок пять минут после начала полосы препятствий, когда стало очевидно, что я в лучшей форме, чем он. Сначала он надулся и попытался меня обогнать. Я сбавила темп, твердо решив сделать это свидание хорошим и не оставить его далеко позади.

Но потом он без остановки говорил о своих влиятельных друзьях и сыпал именами людей, которых я видела только в кино. Я снова почувствовала себя семнадцатилетней, которая сидит рядом со школьным парнем Максом и его друзьями, смотрит, как они играют в видеоигры, и делает вид, будто ей весело, хотя могла бы заниматься буквально чем угодно другим.

Я все ждала того теплого, дрожащего ощущения, словно внутри разлили горячий кофе. С Тристаном оно появлялось, и мне до боли хотелось почувствовать то же самое с Райаном, но ничего не было.

На третьей миле я подумала: неужели свидания всегда такие?

Будь на месте Райана Тристан, я сказала бы ему что-нибудь самодовольное, а он дернул бы меня за косу и назвал убийцей.

Господи, сказал бы он, и от мягкого восхищения в его голосе мне захотелось бы взлететь.

А Райан просто продолжал говорить о вещах, которые мне неинтересны, и ни разу не остановился, чтобы спросить что-нибудь обо мне. Сколько раз я вежливо улыбалась, пока мужчина рассказывал то, что мне было совершенно неинтересно? Сколько раз проглатывала слова, которые хотела сказать, или споры, которые хотела начать, только ради того, чтобы понравиться? Ради того, чтобы меня выбрали?

А потом я предложила устроить гонку, потому что больше не могла это терпеть, и, едва Райан согласился, адреналин прорвал плотину, а я сорвалась с места к первой зип-линии.

Не самое удачное первое свидание.

Двадцать минут назад он написал, что у него рабочий звонок, и я едва не швырнула телефон с дерева.

— Да к черту, — бормочу я, потому что ругаться приятнее, чем смотреть на шаткий мост перед собой. Птица лениво чирикает, будто соглашаясь. Я осторожно проверяю запястье и прикусываю губу от боли.

Пытаюсь повернуть кисть и шиплю еще одно ругательство. Это не растяжение, но после третьей зип-линии запястье болит как сука: я тогда со всего маху врезалась в платформу. Хорошо хоть Райан этого не видел. Нужно зафиксировать кисть, а потом я переберусь через этот идиотский мост. Взгляд снова и снова цепляется за раскачивающуюся конструкцию и тут же отскакивает. Я стягиваю футболку через голову, жалея, что она не тоньше и не свободнее — тогда можно было бы разорвать ее на длинную повязку. Мне нужна только компрессия и неподвижность сустава.

Когда запястье наконец туго обмотано тканью, а повязка закреплена шнурками от кроссовок, я запрокидываю голову к стволу дерева и смотрю на мост. Всего лишь веревки и деревянные планки, будто реквизит из приключенческого фильма.

Сильный порыв ветра налетает на деревья, и мост раскачивается.

Я сглатываю кислый привкус во рту.

Назад я не пойду, а другого пути с этой дурацкой платформы все равно нет. Даже если бы я захотела позвать Райана на помощь, чего я не хочу. Я кручу телефон в пальцах, оттягивая неизбежное.

На экране открыт наш последний диалог с Тристаном. Мне до боли хочется ему написать, но что-то останавливает. Сегодня у него свидание. Я не могу вмешиваться. Не могу цепляться за него.

Тристан сейчас на свидании, а я одна, и мне лучше привыкать, потому что именно так и будет дальше. Как и на работе, никто не придет, и рассчитывать нужно только на себя. Я заставляю себя подняться, но тут телефон вибрирует.

Я слабо смеюсь в прохладный воздух.

Я отправляю ему фотографию платформы и моста. Через несколько секунд телефон звонит.

— Так Райан, оказывается, любит всякую извращенную хрень? — начинает Тристан без приветствия.

Мне не должно становиться настолько легче от одного звука его голоса.

— Тристан, отстань, — шиплю я. — Твоя спутница сейчас обидится.

Слышится шорох, а потом он спрашивает:

— Ты ведь не обиделась?

В ответ раздается звонкий женский смех. Затем скрипит стул, и я слышу теплый голос Тристана, который говорит ей, что еще увидится с ней.

Может, это она. Та самая, на которой он женится.

— Избавь меня от подробностей, — бормочу я. — Иди развлекайся где-нибудь без свидетелей.

Его низкий смех в трубке заставляет чувствовать, будто он прямо рядом.

— Поверь, — мурлычет он. — Без свидетелей со мной гораздо веселее.

Я стону, но уже почти не думаю ни о платформе, ни о том, как желудок сводит каждый раз, когда я смотрю на мост.

— Ну что, Бейли, — протягивает он через несколько секунд. — Как жизнь? — хлопает дверь, затем заводится машина. — Райан бросил тебя там одну?

Я судорожно выдыхаю.

— Не совсем. Я решила посоревноваться. И облажалась.

На другом конце линии несколько секунд тишины, потом:

— Буду через пятнадцать минут.

— Пятнадцать? — давлюсь я. — Ты же должен был встречаться с ней в Хартс-Хилле.

— Я сменил место. Мне больше нравятся лобстер-роллы в Ньюлендс-Лэндинг.

— Ты взял Нур? — подозрительно спрашиваю я.

— Какую Нур?

На его стороне визжат шины.

— Это ты?

— Что я?

— Ты сейчас ведешь как псих?

Пауза.

— Не-а, — наконец отвечает он. — Наверное, какой-то другой парень.

И отключается.

Мне хочется рассмеяться. Или заплакать. Или, может, блевануть. Никто за мной не придет. Но Тристан приедет, и, прислоняясь к дереву и пытаясь выровнять дыхание, я приказываю себе не радоваться этому.

Пятнадцать минут спустя я продвинулась по мосту на целых три шага. От каждого порыва ветра он раскачивается, а вместе с ним — и мой желудок. Я вдыхаю носом и выдыхаю ртом.

Внизу хрустят листья, а затем среди деревьев появляются выгоревшие на солнце волосы Тристана и широкие плечи.

Он запрокидывает голову. Выражения лица отсюда не разглядеть, но уже через несколько секунд телефон вибрирует.

— Я же сказала тебе не приезжать, — говорю я. Голос дрожит. Ненавижу, что он дрожит. Я не из тех, кто плачет — по крайней мере, не при других.

«Поднимись и иди дальше» мне впору вытатуировать на лбу.

— И все же я здесь, — голос Тристана в телефоне согревает что-то внутри меня.

— Ты должен быть на свидании.

Мне не следует так делать. Полагаться на него.

Я жду, что он уйдет, стук сердца стоит в горле. Но я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу справляться с этим одна. Когда очередной порыв ветра раскачивает мост, я крепко зажмуриваюсь, и из горла вырывается какой-то испуганный звук. Возможно, скулеж.

— Как там погода наверху? — спрашивает он.

Я то ли смеюсь, то ли всхлипываю в телефон.

— Я так на тебя зла. Ты приехал сюда без телохранителя.

— Знаю, — успокаивающе говорит он. — Знаю, что ты на меня злишься. Сколько угодно злись, когда снова окажешься на земле.

— Обещаешь?

— Обещаю.

От того, что за мной кто-то наблюдает, одновременно и хуже, и лучше. Я заставляю себя сделать еще шаг, но следующая доска уже остальных. На нее даже ступня целиком не помещается, и от одной мысли, что какая-то часть меня будет просто болтаться над пустотой… Я снова зажмуриваюсь.

— Я слышу, как ты паникуешь.

— Заткнись, — шиплю я.

Он тихо смеется.

— Я поднимаюсь.

— Нет, Тристан, не… — но в трубке уже тишина, а он начинает взбираться по нижней перекладине лестницы, ведущей к дальней платформе. Поднимается с завидной легкостью и, оказавшись по другую сторону моста, отдает мне честь.

Я сглатываю, ожидая какой-нибудь легкомысленной шуточки о том, что я вовсе не так уж высоко, но вместо этого он пристально смотрит на меня и подходит к самому краю платформы.

— Бейли, — медленно улыбается он. — Вот ты где. Хотя, смотрю, одета ты как-то легковато, — его взгляд цепляется за мою левую руку, и глаза будто вспыхивают. Наверное, это рассеянный свет в лесу играет со мной.

— Пришлось зафиксировать руку футболкой, — слабо говорю я. — Возможно, я растянула запястье.

— А я-то думал, ты начала раздеваться, чтобы показать, насколько благодарна мне.

Я смеюсь так громко, что над нами срываются с веток птицы. Плечи трясутся, голова запрокидывается. Когда я наконец успокаиваюсь, Тристан все еще улыбается мне.

— Мне не нужна твоя помощь.

Он поднимает обе брови.

— Вообще-то выглядит так, будто нужна.

— Мудак, — бормочу я.

— Что ты сказала?

— Я тебя ненавижу! — кричу в ответ.

Этот самодовольный засранец по-прежнему ухмыляется.

— Тогда иди сюда и ненавидь меня поближе.

Дыхание перехватывает.

— Тристан. Я не могу.

— Можешь.

Взгляд соскальзывает вниз, к лесной подстилке так далеко подо мной. Меня сейчас стошнит. Сейчас я…

— Смотри на меня.

Глаза тут же возвращаются к нему.

— Смотри на меня и дыши, ладно?

Я киваю.

— Что ты хочешь в обмен на один шаг вперед?

— Массаж каждую неделю, — слова вылетают сами, и его брови взлетают.

— Освобожу расписание.

— О господи, — беспомощно смеюсь я. — Не от тебя. Джио и его ребятам делают массаж, а я тоже хочу — мышцы после тренировок болят.

Он кивает. Я делаю один дрожащий шаг, ладонями скользя по канатам и почти не ослабляя мертвой хватки. Запястье простреливает болью, и я морщусь.

— Что еще? Больше отпуска?

Нога соскальзывает, и я резко втягиваю воздух. Сердце грохочет в ушах.

— Бейли, — протягивает он. — Смотри на меня. Не забывай, а то зарплату урежу.

Наши взгляды сталкиваются. Он стоит у самого края платформы, скрестив руки, и терпеливо ждет. Ему не страшно.

— Ты и твои игры, — говорю я, но, пока смотрю на него, внутри уже становится немного легче.

— Тебе нравятся мои игры.

Нравятся. Мне нравятся его игры и то, что сегодня он приехал за мной, хотя я никогда не позволила бы себе надеяться, что кто-нибудь приедет. Желудок переворачивается, когда я делаю еще один шаткий шаг. Потом еще один.

— И что бы я делала с дополнительным отпуском?

Он поджимает губы.

— Если честно, не знаю. На тебя его, наверное, только зря тратить.

Еще два шага. Наши взгляды встречаются. Его глаза улыбаются. Я делаю последний шаг, ноги трясутся, и его руки тут же обхватывают меня.

— Смелая, — шепчет он мне в волосы. — Такая смелая.

Я обмякаю. Ничего не могу с собой поделать.

— Никому не говори, — шепчу я.

Жду шутки или попытки шантажировать меня. Вместо этого его пальцы зарываются мне в волосы и прижимают мое лицо к его плечу.

— Никогда, — хрипло отвечает он. — Никогда никому не скажу.

Меня пробирает дрожь, и он сильнее прижимает меня к себе.

От него хорошо пахнет. Хвоей и легким потом. Похоже, после того как таскал дрова, он так и не принял душ, и, о господи, моему телу это нравится. Хочется уткнуться лицом ему в шею. Хочется…

Нет.

— Исследования показывают, что после такого моста я покажусь тебе привлекательнее, — голос вибрирует у моей щеки, и от его самодовольных слов я слабо смеюсь. Я как мокрое полотенце. Сейчас только руки Тристана и удерживают меня на ногах. — Работает?

— Определенно нет.

Он отстраняется и смотрит на меня сверху вниз.

— Уверена? — глаза сияют от веселья. — Может, отправить тебя обратно, чтобы проверить наверняка?

— Еще чего, — меня передергивает, и я проверяю повязку на запястье, пока он наблюдает за мной с нечитаемым выражением.

— Почему ты так боишься высоты? — тихо спрашивает он.

Я резко поднимаю взгляд.

— Многие боятся высоты.

Он согласно хмыкает, а потом берет мое запястье в ладони. Они теплые, большие и уверенные, с длинными пальцами и новыми мозолями после времени, проведенного на дистиллериях.

— Но ты была в ужасе.

Я сглатываю.

— Я всегда боялась.

— Сможешь спуститься по лестнице? — он кивает на девятиметровый спуск, который нас ждет.

Я морщусь, но киваю. После выброса адреналина меня трясет и ноги слабые, но я справлюсь. Я делала вещи и посложнее.

— Упрямая женщина, — он на мгновение обхватывает ладонью мою челюсть, и его дразнящие слова звучат как комплимент. — Давай. Я спущусь первым, чтобы поймать тебя.

От первого шага на лестницу меня едва не выворачивает. Она прибита прямо к дереву, но каждая перекладина узкая и отполированная от постоянного использования.

— И когда это началось? — голос Тристана доносится снизу.

— Страх? — я делаю еще один шаг вниз, следуя за его голосом. Запястье ноет, но я игнорирую боль. — Наверное, когда я была маленькой. В десять лет у нас была школьная поездка. На полосу препятствий вроде этой. Для мам и дочерей, — желудок снова переворачивается. Не знаю, от воспоминания или от высоты. Я сосредотачиваюсь на ровном дыхании Тристана. Спускаюсь мучительно медленно. Он все еще там? Я поворачиваюсь посмотреть, но нога соскальзывает…

— Я здесь, — тихо говорит он, и его ладонь ложится мне на бедро, удерживая. — Не спеши. А с тобой кто поехал?

— Никто. Дэвид в тот день был занят работой.

— Значит, ты поехала одна, — голос Тристана звучит бесстрастно.

Я хмурюсь.

— Дело не в этом. Я застыла, когда добралась до одного из препятствий. Мы были не так высоко, но меня будто парализовало. Я просидела на платформе несколько часов, пока не стемнело.

— И никто за тобой не пришел?

Дыхание застревает в горле.

— В конце концов пришли. Учителя поняли, что я осталась там, вернулись и помогли мне спуститься.

До земли остается всего пять ступеней. Тристан с глухим стуком спрыгивает вниз, а затем кладет руки мне на талию, пока я преодолеваю последние перекладины на дрожащих ногах.

— Я и сама могу, — говорю ему, хотя поддержка приятна.

Когда я поворачиваюсь к нему, его глаза полыхают.

— Но тебе не должно было приходиться справляться самой. И тогда рядом тоже должен был кто-то быть.

От этих слов внутри разверзается пустота.

— Это мило, Тристан, но жизнь так не работает. Нужно самой прокладывать себе дорогу, потому что чаще всего никто за тобой не придет.

Я вскидываю подбородок. Тристан не поймет. У него всю жизнь была близкая семья и непоколебимая поддержка. Он не знает, что с каждым разом все труднее рассчитывать на человека, который тебя подводит, а каждая разбитая надежда причиняет все больше боли. Чем сильнее цепляешься, тем сильнее люди отдаляются и тем больнее, когда все заканчивается.

Его челюсть напрягается. Под его пристальным взглядом меня пробирает дрожь.

— Ты должна была позвонить мне сегодня. До того, как пострадала. Я бы приехал.

— И прервал бы свидание?

— К черту свидание, — говорит он и делает шаг ко мне. — Я приду за тобой. Позовешь меня — и я буду рядом.

Я сглатываю под тяжестью его взгляда. Это не тот Тристан, которого я знаю. Я привыкла к дразнящему, обаятельному другу, а не к этому мужчине — спокойному, властному, даже немного высокомерному. Защитнику. Генеральному директору «Prince Bourbon». Наследнику состояния семьи Принц. Сердце делает маленький скачок в груди.

Я приду за тобой.

Мне отчаянно хочется на него положиться, но как бы сильно ни хотелось поверить его словам, я знаю: даже люди с самыми лучшими намерениями все равно тебя подводят.

Когда мы возвращаемся домой, сразу идем к Тристану. Зайдя на кухню, он запихивает одни бумаги под другие и собирает разбросанные ручки. Я невольно улыбаюсь этому едва организованному хаосу. За пределами комнат, куда он пускает гостей, его дом выглядит как его мозг. Миллион интересов, несущихся со скоростью миллион километров в час. Грудь согревает нежность к нему. Он любопытный, увлеченный и немного дикий.

Мне нравится, что именно я вижу, какой он за кулисами.

Мы стоим рядом у кухонной раковины и моем руки.

— Кто первый? — он поднимает рулон марли и бутылку виски.

Я давлюсь смешком.

— Или можем поехать в травмпункт, как нормальные люди.

Он морщит лоб.

— А зачем нам это?

— Слишком нормально, — больница к тому же идеальное место для папарацци, а их мы избегаем любой ценой.

— И слишком разумно, — соглашается он, глаза озорно блестят. — А как еще я смогу сыграть в «Операцию» по-настоящему? — он поджимает губы, разглядывая меня.

— Ну что думаешь? — я развожу руки. — Жить буду, доктор?

— Не уверен, — он склоняет голову. — Навыки немного заржавели. Прошло… — он щурится на холодильник, где висит доска, исписанная его неразборчивыми каракулями. — Сто восемьдесят три дня с тех пор, как ты в последний раз травмировалась, — он снова смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Бейли, новый рекорд, — шепчет с благоговением.

— И вовсе не благодаря тебе.

Он ухмыляется.

— Признай, девочка моя, ты ходячая опасность.

— Кто бы говорил, — бормочу я.

— Ах, но в моем случае это дьявольски привлекательно. Добавляет мне шарма. Я плохой парень.

— Ты не плохой парень, — Тристан куда сложнее этого.

Он на секунду надувает губы, потом похлопывает по столешнице.

— Забирайся.

Я запрыгиваю на прохладный мрамор. Тристан ставит рядом бутылку виски, потом антисептик.

— Поражает, насколько у тебя низкий болевой порог. Мне практически приходится тебя нянчить, — он изображает, будто натягивает хирургические перчатки, а я хмурюсь.

— В идеальном мире я бы вообще не травмировалась, Тристан.

Он встает между моих ног. Теперь мы одного роста. Упирается ладонями в столешницу по обе стороны от меня.

— Дай поцелую, и все пройдет, — дразнит он.

К его подколам я привыкла, но на этот раз в животе что-то дергается.

— Это негигиенично.

Он смачивает бумажное полотенце антисептиком.

— В прошлый раз ты плакала как маленькая.

Я толкаю его в плечо. Все равно что толкать валун.

— Ты тоже.

Мы с Тристаном уже много лет перевязываем друг друга на этой кухне. Его — когда он во время очередной выходки свалился с дерева и содрал спину. Тогда я специально сделала побольнее в отместку. Меня — когда меня ужалила оса, а он вытаскивал жало из плеча. А совсем недавно — когда я на тренировке с мешком случайно врезала сама себе по лицу и разбила губу. Он потом смеялся несколько дней.

— И вот мы снова здесь, — он поднимает бумажное полотенце. — Ты знаешь, как все будет.

Я зажмуриваюсь и вздыхаю.

— Ладно. Все всегда заканчивается именно так.

Он посмеивается и протягивает мне бутылку.

— Где твой пистолет?

Я откручиваю крышку.

— Дома, в сейфе. Я не на смене, — делаю приличный глоток и перекатываю виски по языку. Он слаще и дымнее бурбона «Prince Bourbon».

Тристан забирает бутылку и запрокидывает ее, осторожно, чтобы не задеть верхнюю губу. Движение его кадыка притягивает взгляд. У Тристана красивая шея. Сильная, загорелая, плавно переходящая в очень красивые плечи.

Он проводит большим пальцем по нижней губе, и у меня снова дергается живот.

Тристан может быть моим лучшим другом, но прямо сейчас, когда наши пальцы соприкасаются, а глаза у него блестят, пока он возвращает мне бутылку, он кажется незнакомцем. В залитой солнцем кухне его глаза сияют, как драгоценные камни, а сам он выглядит наполовину диким — как сегодня ранее.

Когда он приехал за мной, защитил меня, держал в объятиях. Хотя я никогда не прошу помощи и не жду, что кто-то придет. Тристан пришел.

Обычно я бы не стала пить еще, но какая-то часть меня хочет прикоснуться губами туда, где только что были его. Я делаю глоток, не отрывая от него взгляда, и дымная жидкость согревает изнутри. Сегодня он был другим. В нем было что-то большее. Он защищал меня так, как никогда прежде. Это заставляет посмотреть на него иначе. Не просто как на друга, а как на мужчину. Мужчину, который пойдет войной ради тех, кого любит.

Его веки тяжелеют, пока он наблюдает за мной.

— Смелая сегодня, — бормочет он.

— Такое чувство, будто я обманула смерть, — легко отвечаю я, хотя сердце тяжело колотится под его взглядом. Раньше, когда мы перевязывали друг друга, все было почти стерильно. Никогда — интимно. Воздух никогда не был таким густым. Его взгляд никогда не ощущался почти физически. Хочется повести плечами, чтобы сбросить напряжение, но я заставляю себя сидеть неподвижно, пока его пальцы проходят по животу, едва касаясь краев ссадин.

— Как ты это заработала?

Я подавляю дрожь.

— Когда перевернулась на живот на платформе. Я слишком низкая и ударилась не на той высоте.

Он поднимает на меня потемневшие глаза.

— Я бы убил его за это, — слова звучат грубо, и я чувствую их где-то в груди.

— Пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы ты сел в тюрьму.

Уголок его губ дергается, потом он смачивает антисептиком еще одно бумажное полотенце.

— Откинься. Я осторожно.

Я опираюсь на локти. Он наклоняется, одной рукой поддерживает меня за спину, а горячее дыхание едва касается живота. Кожа так и норовит покрыться дрожью.

Я резко втягиваю воздух, когда он проводит полотенцем по боку.

— Знаю, — бормочет он. — Еще чуть-чуть.

Щиплет так, что хочется заскулить, но я прикусываю губу. Он поднимает взгляд и ухмыляется.

— Хочешь покричать мне в шею?

Я киваю, и он обхватывает ладонью мой затылок, прижимая лицо к своей шее. Из меня вырывается дрожащий выдох, когда он сильнее проводит полотенцем по ссадинам. Я судорожно вдыхаю ему в плечо. Кожа горячая и гладкая прямо в сгибе, где мышца переходит в пульсирующую жилку. У него правда очень красивая шея.

— Лучше укушу тебя.

Он тихо смеется и проводит ладонью по моей голой спине, посылая дрожь вдоль позвоночника.

— Кусай. Мне нравится немного боли.

В животе что-то закручивается, и тут же снова обжигает антисептиком. Я впиваюсь зубами ему в шею, язык ощущает соленую кожу. Два удара сердца мы остаемся соединены: его тело склонено над моим, ладонь лежит на моем животе. Он тяжело выдыхает, прежде чем мы отстраняемся.

— Все, — хрипло говорит он. — Теперь запястье.

Он обрабатывает порез на моем запястье, достает шину из коллекции, которую хранит в ванной на первом этаже, а потом протягивает мне бутылку антисептика.

— Твоя очередь.

Он запрокидывает голову, ресницы опускаются, губы приоткрываются. Я обхватываю его челюсть ладонью и провожу по жесткому углу к шее, по твердой линии, царапающей щетиной, пока не добираюсь до рта.

Я никогда раньше не касалась его губ.

— Как это получилось? — большой палец скользит по ложбинке под нижней губой, где виднеется неглубокий порез.

— Ободрал о кору.

Кажется, пульс бьется прямо в подушечках пальцев.

— Давай, Бейли.

— Не кусай меня, — предупреждаю я.

Улыбка у него кривая. Та самая, которой он улыбается на фотографиях. Она словно говорит: может, и укушу, но обещаю, тебе понравится.

Я стараюсь обработать порез как можно аккуратнее, промакивая его бумажным полотенцем с антисептиком. Тристан резко втягивает воздух, мощная грудь вздрагивает, но больше он никак не реагирует. Когда я прижимаю пальцы к его губам, чтобы удержать лицо неподвижно, ощущение такое, будто я вдохнула наркотик.

Перевязывать Тристана Принца — самое интимное, что я когда-либо делала.

В груди ноет. Возможно, на какое-то время это вообще будет самое интимное, что мне предстоит. Я не думала, что упускаю целый пласт человеческой близости, но сейчас внутри будто обнаружилось огромное пустое место, которое большинство людей, наверное, заполняют той легкой повседневной близостью, в которой Тристан так хорош.

Свидания помогут это исправить.

Я дрожаще выдыхаю и начинаю прижимать полотенце к ране. У него потрясающие губы. Упругие, мягкие, подвижные. Всегда смеются или дразнят.

Интересно, какими они будут на моих.

Живот ухает вниз. Нужно перестать так думать. Это опасно. Именно поэтому мне нужно кого-нибудь встретить.

— Бейли, я слышу, как ты думаешь, — его губы шевелятся под моими пальцами.

— Просто… думаю о свидании.

Ресницы поднимаются.

— Только не говори, что собираешься снова встречаться с Райаном.

— Не думаю, что он захочет, даже если захочу я, — мягко промакиваю порез, а пальцы на его челюсти медленно скользят по горячей коже. — Он практически сбежал, когда понял, что я в лучшей форме, чем он.

Тристан фыркает.

— Ты достойна лучшего.

Внутри что-то болезненно закручивается, и тихий голос шепчет, что мне нужно стать удобнее, приятнее, как я делала с бывшими парнями.

— Ты сегодня надрала ему задницу, да?

Руки опускаются. Тристан смотрит на меня с той самой кривой улыбкой.

— Да, — я морщусь. — Я не хотела. Просто он никак не переставал вести себя как самодовольный придурок, а у меня в голове все время звучал твой голос. Уверенность — это сексуально. Будь собой.

На щеке появляется ямочка.

— Похоже, я помог. Ты наконец отпустила себя.

— Да, — я не могу сдержать смех. — Да, ты самодовольный засранец. Я оставила его далеко позади. И знаешь что? Это было охрененно.

— Вот именно, — Тристан хлопает обеими ладонями по столешнице. Ухмыляется и морщится, когда порез на губе натягивается. — Вот именно, — он поднимает ладонь, и мы хлопаем друг друга по рукам. — Давай, Кэти, — глаза сверкают. Я чувствую, как сама улыбаюсь в ответ, наполненная солнечным светом, как в тот момент, когда сегодня уделала Райана.

Это чувство заставляет меня спрыгнуть со столешницы, едва не сбив Тристана с ног.

— Я сейчас.

Я быстро иду по коридору в гостевую ванную. Зеркало здесь огромное, в теплой деревянной раме, которая сочетается с зеленью и приглушенно-кремовыми оттенками стоящих вокруг растений.

Пока я мою руки, смотрю на себя в зеркало. Я едва себя узнаю. Волосы выбиваются из косы. На груди полосы грязи, на руке синяки. Глаза дикие, будто светятся изнутри.

Пока не успеваю передумать, вытираю руки и средними пальцами осторожно снимаю контактные линзы. Выбрасываю их в мусор и возвращаюсь на кухню.

— Дай я закончу, — снова запрыгиваю на столешницу.

Тристан оборачивается от виски, который осторожно пьет, и замирает. Глаза медленно расширяются. Он с громким стуком ставит стакан на столешницу.

— Кэти, — тихо говорит он.

Пульс колотится в горле. Он заметил. То, что я никогда никому не показывала. Это гораздо страшнее волос.

Он стоит с застывшим лицом, снова оказывается между моих ног. Рука поднимается, но тут же опускается.

— Твои глаза. Ты носишь линзы?

Я прижимаю прохладные пальцы к горящим щекам, будто это способно изменить мой вид.

— Вообще-то я их только что сняла.

— У тебя…

— Гетерохромия, — заканчиваю за него. Хочется отвернуться, но ладонь Тристана на моей челюсти не дает. Я прикована его взглядом и понятия не имею, о чем он думает.

— Как давно ты это скрываешь? — его взгляд перескакивает с одного глаза на другой, с голубого на карий. Хотя он даже не полностью карий, процентов на восемьдесят, будто художник плеснул краской на край радужки, но не потрудился закончить.

Я вскидываю подбородок и расправляю спину.

— С шестнадцати. Столько детей издевались над моими глазами, — делаю вдох, будто воздух скребет по асфальту. — Мне всегда казалось, что волосы и глаза — это огромная мигающая вывеска над головой. Будто я кричу: «Посмотрите на меня». Я ненавидела это чувство. Поэтому спрятала все, — пожимаю плечами. — Телохранители должны оставаться на заднем плане и все такое, — расправляю плечи. — Но я больше не хочу прятаться. Я хочу чувствовать себя красивой. И сегодня я вся в грязи, в синяках, утром вытащила из волос веточку, но я чувствую себя красивой.

Его улыбка едва заметна, но становится шире.

— Тристан, клянусь, если сейчас ляпнешь что-нибудь несерьезное, я врежу тебе прямо по этому красивому рту, плевать на порез.

— Ты сказала, что у меня красивый рот, — улыбка у него вспыхивает и тут же исчезает, пальцы касаются моего виска. — Твои глаза великолепны, — хрипло говорит он. — Такое чувство, будто я стал свидетелем чего-то священного. Наверное, так рождаются звезды, — палец касается скулы. — Будто свет проходит с одного края вселенной на другой, — невесомое прикосновение к брови. — Как рассвет над океаном. Это… — он прочищает горло. — Невероятно.

Рука опускается от моих волос. Дышит он неглубоко. Один раз моргает, потом еще, будто просыпается.

Где-то глубоко внутри все трепещет.

— Потрясающе, — легко говорю я.

Уголок его рта приподнимается.

— Заурядно.

— Дух захватывает.

Теперь он ухмыляется.

— Ничего особенного, — пожимает плечами.

Я откидываюсь назад и смотрю на него с вызовом.

— Признай. Лучшие глаза, которые ты когда-либо видел.

Он запрокидывает голову и смеется.

— Блять, да, Бейли. Лучшие глаза, которые я когда-либо видел.

В животе все закручивается и падает, пока он смеется. Мгновение растягивается вокруг нас, теплое и тягучее, как карамель. Его глаза останавливаются на моих, затем опускаются ниже. Веки тяжелые, выражение я никак не могу разобрать. Но дыхание у него будто становится мельче. Как у меня. Губы приоткрыты и находятся ближе, чем я думала. Я почти чувствую его дыхание.

С Райаном я такого не чувствовала.

Мысль едва успевает оформиться, когда я прижимаюсь губами к его губам. Он замирает. Не отвечает. Дыхание сбивается, в груди мягкой волной разливается ощущение, и моя нижняя губа на мгновение цепляется за его. Совсем ненадолго.

Какого хрена я делаю?

Я отстраняюсь, щеки пылают.

— Прости.

Соскальзываю со столешницы, и ему приходится резко отступить, чтобы не соприкоснуться со мной. Конечно, он избегает прикосновения. Я только что набросилась на его лицо.

Ты просто одна из своих.

Я так чудовищно все неправильно поняла. Хочется умереть.

Тристан выглядит ошеломленным, взгляд мечется от моих глаз к губам и обратно.

— Мне так, так жаль, Тристан, — провожу ладонью по шортам, отчаянно желая, чтобы он что-нибудь сказал и сгладил неловкость. Я не умею сглаживать. Это его работа. — Скажи что-нибудь, пожалуйста, — шепчу я.

— Все… эм… нормально.

Но он совсем не выглядит нормально. Будто завис: глаза быстро двигаются, дыхание поверхностное, а сам он не шевелится. Ему не понравилось. Я не думала о худшей возможной реакции на мой поцелуй, но вот она. Прямо здесь. Мой кошмар. Ощущение, что меня не хотят, поднимается резко и остро, как кислота на языке.

— Отлично. Хорошо. Я просто… хотела проверить… О господи, — я не могу закончить ни одну фразу. — Я…

— Извинилась, — он проводит рукой по волосам. Я отвожу взгляд от его будто высеченного скульптором лица и странного выражения на нем. — Ты уже сказала.

— Я пойду. Мы ведь все еще договорились на пятницу днем? Второй раунд, — я снова буду пытаться подцепить парней на какой-то яхтенной вечеринке, а Тристан должен помочь. — Обещаю, больше не стану пытаться тебя целовать. Спишем на неудачный эксперимент, — стараюсь сказать легко, но слова звучат странно и несвежо.

Несколько секунд Тристан выглядит потерянным, моргает в приглушенном свете кухни, прежде чем взгляд проясняется.

— Второй раунд?

— Ты собирался снова вывести меня куда-нибудь подцепить парней. С ними и буду экспериментировать, не переживай, — снова стараюсь говорить легко, но голос звучит странно и пусто.

На челюсти дергается мышца.

— Точно.

— Отлично, — я кручу пальцами край шорт. — Ладно. Спокойной ночи.

Я деревянно иду к двери, едва удерживаясь от того, чтобы сорваться на бег. Это было невероятно, блять, глупо. Я ведь знаю лучше. Прекрасно знаю, что нельзя целовать его и фантазировать о нем. Он не для меня.

— Кэти.

Я замираю, уже переступив одной ногой порог между кухней и коридором.

— Если тебе нужно экспериментировать, можешь экспериментировать со мной.

Я медленно разворачиваюсь на пятке.

— Ты сказал «экспериментировать»? — облизываю нижнюю губу и клянусь, его взгляд опускается к моему рту.

— Ага, — он дергает себя за волосы. — Если собираешься ходить и целоваться с парнями, сначала можешь потренироваться на мне.

Я не могу дышать.

— Потренироваться, — выдавливаю я.

Он проводит языком по нижней губе. Теперь он ближе, широкие плечи заслоняют от меня всю остальную кухню.

— Да, — хрипло говорит он. — Мы ведь об этом договорились, помнишь?

— Правда? — кажется, я попала в какую-то кривую версию собственной жизни.

— Я твой тренер. Потренируйся со мной. Научись как следует, чтобы быть готовой, когда появится тот самый.

На словах «тот самый» его голос едва заметно сбивается. Точно так же что-то сбивается у меня в груди при мысли о поцелуе с Тристаном.

— Ладно, — я прижимаю ладони к стене за спиной. — Давай уже сделаем это. И покончим с этим.

Его лицо озаряет улыбка.

— Покончим с этим? Блять, Бейли. Умеешь польстить мужчине.

Грудь наполняет теплом. Даже сейчас он остается тем самым Тристаном.

Я правда хочу потренироваться с ним.

Улыбка Тристана меркнет, пока он изучает мое лицо.

— Я сделаю так, чтобы тебе… — повисает тяжелая пауза. — Понравилось. Обещаю.

Голос у него хриплый.

Время между нами растягивается.

— Я знаю, — конечно знаю. Это Тристан, которому я доверила бы собственную жизнь.

Я облизываю губы, и его взгляд следит за движением, прежде чем он наклоняет голову и стукается лбом о картину справа от меня.

Он рычит что-то, подозрительно похожее на «дурацкая картина».

— Очень изящно, — фыркаю я со смехом.

— Блять, — он запускает пальцы в волосы и дергает их, выглядя настолько раздосадованным, что из меня вырывается еще один смех — неожиданный, прокатывающийся по мне и снимающий всю неловкость.

Он тоже смеется. Плечи трясутся, прежде чем Тристан упирается лбом в стену рядом со мной. Его дыхание касается моего плеча, сбивчивое и неровное от смеха. Мое предательское тело само тянется к его теплу.

Я поворачиваю голову к нему, прижавшись щекой к стене, и все еще улыбаюсь.

Он тоже поворачивается ко мне. Между нашими губами всего пара сантиметров. Я взглядом обвожу его рот — изгиб верхней губы, мягкую полноту нижней, маленькую впадинку посередине. Внутри будто зажигаются бенгальские огни.

— Тристан, — шепчу я.

— Да? — улыбка у него лукавая, глаза теплые. Этот момент принадлежит только нам — тепло его рук, его тело вокруг меня, близкое биение его сердца.

— Ты паршивый учитель. Хватит тянуть время.

Он тихо выдыхает смешок. Уголки его губ все еще приподняты, когда он прижимается ими к моим.

Я не думала, что он будет целоваться вот так. Я ожидала самоуверенности и наглости, а не нежности. Неуверенного прикосновения его губ к моим, от которого в животе вспыхивает огонь, вместо властного поцелуя, заявляющего на меня права. Он тихо выдыхает, а потом проводит носом вдоль моего.

— И это все? — шепчу я.

Он тихо смеется.

— Нет, Бейли. Это не все.

Он снова пробует мои губы, будто что-то ищет, чуть наклоняя голову и легко касаясь пальцами моей челюсти, а я пытаюсь ответить, сжимаю в кулаке его футболку и поворачиваю голову навстречу. И вдруг мы находим это — словно сокровище посреди пустыни.

Наши губы идеально сходятся, дыхание подстраивается друг под друга. Из его горла вырывается едва слышный звук. Мои веки опускаются, и впервые за всю жизнь я просто существую.

Проходит несколько долгих ударов сердца, пока мы никуда не спешим. Его губы не отрываются от моих — сначала нежно, потом глубже. Наконец я провожу языком по впадинке на его нижней губе. Он резко вдыхает. Пальцы на моей челюсти притягивают меня ближе, заставляют ерзать, а по конечностям растекается жар, пока мое тело выгибается к нему.

— Так нормально? — спрашивает он, не отрываясь от моих губ.

Сердце трепещет.

— Да.

— Ты хочешь…

— Пожалуйста, — мой голос дрожит.

Я никогда раньше такого не чувствовала. Ни разу в жизни. Будто внутри меня откупорили бутылку шампанского. Будто я прыгаю в воду ласточкой и зависаю в той идеальной секунде перед тем, как войти в воду, прижав живот к позвоночнику.

— Хорошо, — бормочет он, а потом настойчиво раздвигает мои губы языком, скользит по моему и втягивает его в рот. Я ахаю ему в губы и сильнее сжимаю его футболку.

Это совсем не похоже на поцелуй с лучшим другом. Такое чувство, будто это лучший поцелуй в моей жизни.

Ну конечно. Это же Тристан. Я знаю его тело почти так же хорошо, как свое. Или думала, что знаю. Но я понятия не имела, насколько твердый у него живот под одеждой. Не знала, что его кожа окажется такой горячей, щетина будет так восхитительно царапать мой подбородок, а пальцы на моей челюсти — такими теплыми и уверенными. Что мне понравится, как он заставляет меня запрокинуть голову и какой он на вкус — виски и еще что-то, безошибочно принадлежащее только ему. Мне нравятся тихие одобрительные звуки, которые он издает, то, как его живот упирается в мою ладонь, и как сердце глухо бьется за стенкой его грудной клетки.

Он отрывается от моих губ, чтобы прошептать:

— Уверенные в себе девушки просят о том, чего хотят.

— Да, профессор.

Он тихо смеется у самого уголка моих губ.

— Уже грязные разговорчики, Бейли? Получаешь золотую звездочку, — его голос превращается в хриплый, сбившийся шепот, и почти сразу его губы снова прижимаются к моим. — А теперь попроси меня своим телом.

Я вспоминаю свои неудачные перепихоны в прошлом. Я никогда ни о чем не просила. Всегда слишком боялась быть смелой, слишком боялась оказаться чересчур настойчивой, слишком требовательной.

Но это всего лишь практика, а Тристан — мой лучший друг, и он не сбежит. Только не тогда, когда он мне нужен.

Я прикусываю его нижнюю губу, и он отвечает стоном, сильнее сжимая мою талию.

В животе переливается жар.

— Еще, — хрипит он.

Мне нравится немного боли.

Господи, я никогда раньше так не делала. Никогда не чувствовала себя одновременно легкой, как воздух, и тяжелой, как мед. Никогда не целовала кого-то просто потому, что хотела доставить ему удовольствие, и не чувствовала, что у меня действительно получилось.

Я снова кусаю его, сильнее, и с низким, хриплым звуком он прижимает меня к стене. Его ладони обхватывают мою талию, затем бедра, сжимают кожу, задирая шорты выше по ногам. Я провожу языком по его нижней губе, успокаивая укушенное место, а затем скольжу языком вдоль его зубов, пробуя, как сходятся наши рты, прислушиваясь к его дыханию — просто ради чистого удовольствия целовать Тристана.

Он втягивает мой язык в рот.

Я ахаю и выгибаюсь навстречу.

Он прерывает поцелуй и прижимается лбом к моему. Кажется, я слышу собственное сердцебиение.

Мне хочется снова поймать его губы и притянуть обратно. Конечности дрожат от желания. Ненасытного. Я почувствовала. Вот что я должна чувствовать, когда кого-то целую.

— Всегда так хорошо? — шепчу я.

Его смешок — всего лишь легкий выдох у моих губ.

— Иногда, — беспечно отвечает он.

Точно. Для меня это был лучший поцелуй в жизни, а для него — нет.

Практика, Кэти. Это всего лишь практика.

Я отстраняюсь. Кажется, будто кожа гудит. Хочется прикоснуться к губам, но крутая, уверенная в себе девушка так бы не сделала.

— На пятницу все в силе? — спрашиваю я. — Мне нужно взять выходной.

— Ага, — хрипло отвечает он, проводит большим пальцем по нижней губе и задерживает его там. — На пятницу все в силе.

Мне снова хочется его поцеловать. Я сжимаю пальцами край шорт. Не думаю, что имею на это право.

— Между нами ведь не станет странно, да?

— Только если ты сама все не сделаешь странным.

— Я бы не стала, — возмущаюсь я.

— Еще как стала бы, — на его щеке появляется ямочка. — Только не делай все это чертовски странным, ладно? Помнишь, о чем мы говорили той ночью? Если тебе станет некомфортно, ты можешь мне сказать.

— И ты мне тоже скажешь, — я вскидываю подбородок.

Он ухмыляется.

— Конечно, скажу.

Я закатываю глаза, но чувствую себя словно наполовину открытая банка газировки — кровь под кожей сладко шипит и искрится.

Я могу это сделать и не превратить все в какую-то странную хрень.

Я должна.

— Ты практикуешься с ним?

— Только один раз, — я поднимаю лапы для спарринга до уровня плеч и жестом предлагаю Эмори нападать. Воспоминание о вчерашнем поцелуе возвращается в каждую свободную секунду. Сегодня дежурит Нур, и сейчас она с Тристаном на его свидании.

Эммалин. Так ее зовут. Она, как и он, училась в Принстоне. В сообщении она написала, что они состояли в одном обеденном клубе, что бы это ни значило. Нур сказала, что все идет хорошо.

Левый кулак Эмори врезается в лапу. Я принимаю удар.

Я не хочу, чтобы все шло хорошо, и это делает меня худшей подругой на свете.

— Как все прошло? — спрашивает Эмори.

Я опускаю руки и смотрю на подругу. Эмори искушенная. Она невероятно умная, и, клянусь, Эйден буквально задыхается, когда она входит в комнату, хотя и пытается это скрыть. Они помешаны друг на друге, и, если честно, я понимаю почему. Она горячая, умная и бесстрашная.

Я прикусываю губу.

— Очень хорошо, — шепчу я. Низ живота щекочет легкая дрожь. — Словно я вся сделана из блесток.

Она задумчиво хмыкает.

— Ты уверена, что для него это просто практика?

— На сто процентов.

— Наверное, мне не стоит этого говорить, но иногда он смотрит на тебя так, что единственное слово, которым я могу это описать, — голод.

От этих слов по спине бегут мурашки, пока их не гасит холодная реальность.

— Эмори, — я плюхаюсь на мат. Она садится рядом. Я обхватываю колени руками и кладу на них подбородок; на одном до сих пор пластырь после моей неудачной вылазки на полосу препятствий. — Поверь. Я не та, кого он хочет. Он сказал мне это много лет назад, — я сжимаю губы, прежде чем успеваю выдать лишнее.

Выражение ее лица меняется, по нему пробегает потрясение.

— Что он сказал?

— Не стоило мне это говорить, — быстро отвечаю я. — Ничего плохого. Просто… я спросила, не будет ли ему странно дружить со мной. И он сказал, что нет. Что я одна из своих, — от этих слов до сих пор хочется поморщиться. Я спрятала тот момент глубоко внутри, позволив ему затвердеть и окаменеть. Одна из своих, говорила я себе. Идеально. Кто не хочет быть одной из своих, правда?

— Мудак, — бормочет Эмори себе под нос.

— Все нормально. Я и правда много лет хотела быть одной из своих. Казалось, это самый простой способ, чтобы меня приняли на работе, — я пожимаю плечами. — Поэтому и с ним убеждала себя, что мне все равно. И мне действительно было все равно. Правда. Не то чтобы я каждое утро просыпалась и мечтала, чтобы я ему нравилась или что-то такое, но в какой-то момент…

— Тебе захотелось, чтобы он видел тебя иначе, — тихо говорит она.

Я пожимаю одним плечом, горло сжимается.

— Я об этом думала. Я постоянно смотрю на женщин, с которыми он встречается, и думаю, какой была бы моя жизнь, будь я похожа на них. И ненавижу это, — я замолкаю, стараясь сформулировать честно. — Я нравлюсь себе такой, какая я есть, Эмори.

— Мне ты тоже нравишься такой, какая ты есть, — отвечает она с легкой улыбкой.

— Но эта ситуация показала мне все, чего мне не хватает.

— Черт, — она толкает меня плечом. — Тебе всего хватает.

Я замираю рядом с ней, а потом чуть придвигаюсь к ее теплу и такой естественной нежности.

— Я еще не поняла, в чем мое дело, понимаешь? Смотрю на всех этих женщин, на Тристана и завидую, в основном потому, что хочу быть больше похожей на них. Хочу делать что-то значимое. Просто пока не поняла, что именно. Иногда мне кажется… — голос затихает, сердце неровно бьется в груди. — Иногда мне кажется, что, даже если бы я нравилась Тристану, даже если бы он рассматривал меня как вариант, я все равно не была бы его достойна.

— Нет, Кэти, — выдыхает она. — Нет.

— Все нормально, — я встряхиваю руками. — Я не собираюсь сидеть и жалеть себя.

— Я тебе помогу, — заявляет она. — Для начала устрою тебе свидание с кем-нибудь горячим и хорошим. А потом заставлю тебя помочь мне с кое-чем, что позволяет мне почувствовать себя значимой.

— Эмори, не хочу тебя расстраивать, но не думаю, что Эйден хочет, чтобы я делала виски.

Она наклоняется ко мне.

— Не это. Девочки из математической команды узнали, что я тренируюсь с тобой, и тоже хотят.

Эмори тренирует математическую команду в местной старшей школе, и я уже встречалась с девочками, когда они приезжали в Краунхейвен отпраздновать победу на крупных соревнованиях. Они веселые, неугомонные и немного пугающие.

— Почему они хотят, чтобы их тренировала я? Давай попросим Нур. У нее гораздо больше опыта.

Эмори качает головой.

— Это должна быть ты. Просто доверься мне, ладно?

— Я доверяю тебе на ноль процентов, — говорю я, улыбаясь подруге. — От тебя одни неприятности.

Она хихикает и снова сжимает мое плечо.

— Знаешь, Кэти, ты этого не замечаешь, но ты тоже мне помогла. Когда я только приехала сюда, мне казалось, что ты единственный человек, на которого я могу положиться.

В носу начинает щипать. Вот за что я люблю Краунхейвен. Эту маленькую семью.

— Можешь, — преданно говорю я. — Так с кем ты там собираешься устроить мне свидание?

— С другом Эйдена и Тристана, — она ухмыляется. — Сет Доусон, — она произносит имя так, будто я обязана знать, кто это, а потом закатывает глаза. — Да ладно тебе. Он миллиардер, инвестирует в кучу медицинских проектов. Его компании спасают жизни. Он симпатичный и хороший, а в конце следующей недели будет в городе. Он точно согласится сходить с тобой на свидание, — она, должно быть, замечает мои сомнения, потому что вопросительно вскидывает брови. — Только не говори, что свидание с Райаном навсегда отбило у тебя желание встречаться с мужчинами?

— Почти, — я морщусь. — Но нет, — решимость крепнет, когда я вспоминаю обо всех свиданиях Тристана. Я тоже этого хочу. Хочу выйти из зоны комфорта. Может, это и станет первым шагом к чему-то значимому. Дискомфорт — вот где живет прогресс, всегда говорил Дэвид. Я ерзаю на мате, зная, что от следующих слов меня слегка затошнит. — Когда-нибудь я хочу того же, что есть у вас с Эйденом. И хочу продолжать пробовать, ходить на свидания.

Лицо Эмори озаряется.

— Еще как хочешь, — она вскакивает. — И я найду тебе, что надеть, — она почти вприпрыжку направляется к двери, а я иду следом медленнее, бросая лапы у входа, чтобы потом их продезинфицировали. — Хочу, чтобы Тристан язык проглотил.

— Не в этом смысл.

Она пятится назад, пританцовывая и радостно ухмыляясь.

— Именно в этом.

— Ты вообще на чьей стороне?

Ее улыбка становится шире.

— На своей. Однозначно на своей.

— Так. Слушайте сюда, — я хлопаю в ладоши так, как, по моим представлениям, делают учителя, и оглядываю старшеклассниц, развалившихся на матах в спортзале воскресным утром. Их шестеро, от пятнадцати до восемнадцати лет, и еще одна девятнадцатилетняя выпускница, которая держится поближе к Эмори.

Малика, самая младшая, с брекетами и сосредоточенным выражением лица, внимательно смотрит на меня, пока я встаю перед группой.

Я не продумала, что говорить дальше, и желудок сводит. Взгляд мечется к Эмори, а она ободряюще мне улыбается. Она считает, что я справлюсь, что смогу быть хорошим лидером, как она, или примером. Но я совсем не такая, как Эмори.

Она умеет завладеть вниманием всей комнаты, а я предпочитаю оставаться на заднем плане. И теперь, когда передо мной сидят девочки, которых я не могу подвести, ладони никак не перестают потеть, а в голове снова и снова крутится одно: влажные ладони — это уязвимость.

Зачем я вообще на это согласилась? Эмори уверяет, что после этого я буду чувствовать себя сильнее, но я не могу перестать думать, что Нур подошла бы для этого куда лучше, что я слишком неловкая и тихая и совершенно точно не смогу найти общий язык с группой старшеклассниц. Старшеклассницы не любили меня и тогда, когда я сама была старшеклассницей.

— Я все пропустил? — входная дверь распахивается, и на пороге появляется Тристан, подсвеченный ярким солнечным светом.

Все головы резко поворачиваются. По залу прокатывается общий вдох. Я едва не смеюсь. Тристан Принц со вчерашней щетиной и волосами, наскоро приглаженными пальцами, выглядит так, что глаз не отвести. Большой, широкоплечий, будто его одного слишком много для обычной комнаты. Таким мужчинам место на глянцевых страницах журналов или в фантазиях. Они не должны просто входить в зал и смотреть на тебя так, будто ты солнечный свет в мире, затянутом тучами.

Живот подпрыгивает от того, как он смотрит мне в лицо. Одними губами он произносит «привет», затем подмигивает и с любопытством переводит взгляд на сидящую на полу группу. Одна из девочек украдкой достает телефон.

Хармони, выпускница, смотрит на Эмори и шепчет:

— Девятнадцать — слишком рано для брака?

Эмори громко фыркает от смеха и прикрывает рот рукой. Плечи у нее трясутся.

В животе разливается гремучая смесь облегчения, нервов и раздражающе приятного тепла.

Тристан идет вперед, уголок рта поднимается в самоуверенной улыбке, травянисто-зеленый взгляд скользит по девочкам, а я мыслями мгновенно возвращаюсь во вчерашний вечер.

Тренируйся со мной.

Попроси меня телом.

О господи.

К счастью, он ничего не замечает. Вместо этого представляется девочкам и с виноватой улыбкой извиняется за опоздание.

— Почему ты здесь? — я скрещиваю руки на животе, будто это хоть немного защитит от теплой улыбки, которую он бросает мне. Мне не нравится, что со мной происходит: тело само разворачивается к нему, как глупый маленький подсолнух к солнцу. — Ты должен быть на свидании.

— Подумал, тебе может понадобиться манекен для тренировок, — он подходит ближе и широко разводит руки. — Вот и я.

Я хмурюсь, затем делаю короткий дрожащий вдох и поворачиваюсь к девочкам.

— Мистер Принц любезно согласился сыграть нападающего в этом сценарии.

Позади меня Тристан давится воздухом.

— Ты собираешься его избить? — в голосе Малики слышится сомнение, а одна из других девочек хихикает. Кажется, ее зовут Рош.

— Она попытается, — весело говорит Тристан, и внутри меня вспыхивают искры.

Я вспоминаю, как впервые спарринговала с Дэвидом. Как впервые победила его. Тогда мне казалось, будто я выросла до небес. Будто могу завоевать весь мир. Я хочу, чтобы эти девочки унесли с собой хотя бы частицу того ощущения.

— Первый урок, — говорю я, по очереди глядя на каждую. — Неважно, насколько крупнее вас нападающий. Если понимать, как использовать рычаги, и тренироваться, вы сможете победить его. Даже если вы моего роста.

По всему залу девочки расправляют плечи.

— Он нападет спереди и попытается меня схватить, — я поднимаю руки, подзывая Тристана. — Я вскарабкаюсь на него и выдавлю ему глаза.

— Но не буквально, — подмигивает Тристан.

Девочки хихикают. Я слишком занята тем, что сверлю Тристана убийственным взглядом.

— Посмотрим, — бормочу я. — Глаза тебе не нужны.

Тристан изо всех сил сдерживает улыбку.

— Ох, Бейли, — шепчет он. — Тебе нравятся мои глаза.

В этот самый момент я решаю его победить. Он бросается на меня, а я позволяю ему схватить себя — руки и ноги сталкиваются с ощутимым ударом. Его руки обхватывают мою талию и отрывают от пола. Он торжествующе выдыхает смешок, но я уже обвиваю ногой его ногу, хватаюсь за плечи и взбираюсь по нему, как по дереву.

Я скалюсь ему в лицо. Его глаза широко раскрываются.

— Ты никогда…

Я рычу:

— Хватит разговаривать, — хватаю его за щеки грубее, чем нужно, и изображаю, будто вдавливаю пальцы ему в глазницы. — Вот так, девочки. Не бойтесь выдавить глаз.

— Господи, блять, — бормочет он, резко отдергивая голову.

— Даже не думай меня уронить.

— Бейли, если тебе нравится пожестче, стоило просто попросить.

Я отталкиваюсь, и в животе собирается жар, пока я соскальзываю вниз по его телу.

Он отступает, глаза блестят, грудь тяжело вздымается — будто он прекрасно знает, что со мной делает.

— Хорошо. Представьте, что у нападающего нож, — я поворачиваюсь к девочкам. Теперь никто из них уже не лежит. Все смотрят на меня, и внутри что-то загорается. — Что вы будете делать в такой ситуации?

Саша поднимает руку. Она самая застенчивая и присоединилась к группе позже всех. Щеки и шея покрыты розовыми пятнами, и я уже заметила, что она даже смотреть на Тристана не может. Я ободряюще ей улыбаюсь.

— Эм… убегу?

Остальные фыркают, будто сами никогда бы не побежали, но я киваю.

— Очень хорошо. Все, что я сегодня вам показываю, — крайняя мера. Снизить напряжение и убежать всегда безопаснее, понятно?

Девочки смотрят недоверчиво.

— А ты убегаешь? — спрашивает Малика, сморщив лицо так, что я едва не смеюсь. Эмори смотрит на нее с теплотой. Малика практически ее мини-версия: две кудрявые косички вместо светлых волн, но характер тот же.

— Постоянно, — серьезно отвечаю я. — Моя работа — защитить его любой ценой. В девяти случаях из десяти лучший вариант — уйти от опасности, потому что тогда и он оказывается в безопасности, — горло сжимается, как всегда при одной мысли, что Тристан может быть в опасности.

— А если не получится?

Я вздыхаю.

— Тогда, возможно, использую что-то из того, что собираюсь показать вам сегодня. Возможно, достану оружие. Но всегда только в крайнем случае.

Теперь глаза у девочек широко раскрыты.

— Его когда-нибудь ранили?

Я качаю головой.

— Она очень хороша в своей работе, — тихо говорит Тристан. — Вообще-то лучшая.

Лицо вспыхивает. Девочки смотрят на меня так, будто впервые меня увидели.

— Но он даже не помещается за тобой, — говорит Рош.

Малика хихикает.

Позади раздается смешок.

Я оборачиваюсь к Тристану. Ухмылка у него слишком самодовольная.

— Тристан, — шелково произношу я. — Хочешь спарринг?

— Не знаю, — протягивает он. — Мне тебе поддаться?

Я улыбаюсь.

— Не переживай. Не понадобится.

Воздух в зале будто заряжен электричеством. Мы с Тристаном встаем друг напротив друга в центре мата.

— Это всего лишь тренировка, — напоминаю я девочкам. — Я хочу показать вам, на что вы способны. Он выше меня примерно на тридцать три сантиметра и тяжелее почти на тридцать шесть килограммов.

— Мышц, — вполголоса добавляет Тристан, и я бросаю на него взгляд.

Мы пригибаемся.

— Какая неожиданная встреча, — дразнит он. — Хочешь меня потрогать, Бейли? Для этого не нужен повод.

Я бросаюсь вперед — быстро и низко, подставляю плечо и врезаюсь ему в живот. Воздух выбивает из него еще до того, как он оказывается на полу. Он падает на спину и успевает зажать мою талию бедрами, прежде чем я могу оседлать его.

В его глазах вспыхивает что-то греховное.

Я просовываю ногу под него, разворачиваю корпус, используя рычаг, разрываю захват и переворачиваю нас. Его живот упирается мне в бедра.

— Уже не такой самоуверенный, да? — рычу я.

Его взгляд скользит по моему лицу, прежде чем он задыхающе смеется.

— Ты даже не представляешь, как сейчас выглядишь.

— И что, блять, это должно значить?

Мы превращаемся в клубок цепляющихся рук и напряженных конечностей, пока я наконец не переворачиваю его на живот и не заламываю руку за спину. Мы оба тяжело дышим.

Девочки аплодируют.

— Сдавайся, — шепчу ему на ухо. В нос бьет запах дыма и хвои, каждая мышца его торса напрягается подо мной. Я вспоминаю, каким восхитительно теплым он был рядом со мной прошлой ночью. Как запер меня между своими руками и какой маленькой и защищенной я себя чувствовала.

— Тристан.

— Ни за что, — хрипло отвечает он.

— Тогда извинись за оскорбление.

Он смеется и расслабляется подо мной, затем поворачивает щеку к мату, а я замечаю, как приподнимаются его губы и медленно опускаются ресницы.

— Это не было оскорблением, — бормочет он. — И мне слишком нравится происходящее, чтобы останавливаться.

От его слов жар закручивается спиралью в животе. Звучит так, будто Тристан со мной флиртует. Нет. Не может быть. Он просто обаятельный от природы.

Я тут же вскакиваю с него. Он не сразу поднимается, а когда наконец встает, в его глазах тлеет что-то, чему я не могу подобрать название. Он проводит ладонью по лицу, затем поворачивается к девочкам и изображает поклон.

— Кто хочет потренироваться?

В зале взлетают все руки.

Тридцать минут спустя мы запыхались и валяемся на матах. Кейтеринг привез нам завтрак, и девочки набросились на тако и апельсиновый сок так, будто те вот-вот испарятся.

— Подростки, — Эмори широко мне улыбается.

Я думала, они будут нас игнорировать, потому что мы безнадежно не крутые взрослые, но вместо этого они расселись вокруг нас так, будто мы центр вселенной.

Тристан сидит рядом с Сашей, которая в его присутствии, кажется, навечно стала розовой.

— Какой у тебя любимый предмет? — спрашивает он, слегка склоняя голову в ее сторону. Я видела, как он принимает точно такую же позу рядом с Сиенной, когда та не в настроении. Напоминает кошек, которые делают вид, будто им совершенно неинтересно, именно тогда, когда следят внимательнее всего.

Она избегает его взгляда.

— Химия, — тихо отвечает она. — Математика на втором месте.

— Вы уже делали тот эксперимент с бутылкой газировки и «Mentos»?

— Ага, еще много лет назад, — по тону сразу понятно, насколько убогим она считает этот вопрос.

Он улыбается.

— А тот, где бутылку с водой поджигают?

Ее глаза округляются.

— Да! Обожаю его. Учительница химии сказала, что после этого эксперимента у нее почти не осталось чувствительности на кончиках пальцев правой руки.

Тристан фыркает от смеха, и Саша снова розовеет. Они обмениваются короткими улыбками. Потом она робко спрашивает, откуда он так много знает о химии.

— Приходится, — весело отвечает он. — Виски — это сплошная наука. Мне нравится разбираться, как все устроено. Нравится понимать, почему что-то происходит, — он делает большой глоток апельсинового сока.

— Мне тоже, — ее улыбка становится яркой.

— Может, Эмори когда-нибудь разрешит вам приехать на дистиллерию. Я могу провести экскурсию, — улыбка у него гаснет. — Ну, если захотите. Никакого давления.

Девочки наперебой заявляют, что очень хотят, а Эмори закатывает глаза и беззвучно произносит Тристану: «Серьезно?» Но он не замечает.

Он слишком занят ответами на вопросы о своей работе и наклоняется к коленям, чтобы быть с ними на одном уровне. Саша достает телефон, чтобы спросить о домашнем задании по химии, и они склоняют головы над экраном, обсуждая задачу.

— Вот это прямо весь он, — говорит Эмори.

Я прекрасно понимаю, что она имеет в виду. Магия Тристана Принца в действии, только с совершенно новой стороны. Я слегка ошеломлена, наблюдая, как он оживает рядом с девочками. Пока они шутят, он заставляет каждую чувствовать себя важной. Хармони держится поближе к нам с Эмори, зато младшие засыпают его вопросами, позабыв о застенчивости.

Будто чувствуют, что и он рядом с ними немного робеет.

— Он им правда нравится, — говорю я Эмори.

Она улыбается и кивает.

— У него огромное сердце. Они это чувствуют.

В носу начинает щипать.

— Самое большое. А он даже не понимает.

Тристан и правда понятия не имеет. Утверждает, что сердца у него нет. Что оно замерзло. Но сегодня я вижу, каким он был бы с детьми, с семьей. Так же, как со своими братьями и сестрой. Я постоянно застаю его на бесконечных звонках по FaceTime с Уайтом. Вижу, как он отправляет Сиенне дурацкие мемы, когда у нее тяжелый день. Эйден — тот, кто все исправляет, Наследник.

Но Тристан — он сердце.

Я сказала ему это на днях, но теперь доказательство прямо перед глазами, а он все равно не понимает. Грудь тяжелеет от нежности. Глаза жжет.

Тристан заслуживает гораздо большего, чем позволяет себе иметь.

Он ловит мой взгляд и широко улыбается мне поверх голов девочек. Поднимает бровь. Все хорошо?

Я киваю ему и улыбаюсь. Все хорошо, но одновременно мне не по себе. Я чувствую, как внутри сдвигается что-то огромное, чего я не ожидала. Именно этого мы сегодня и добивались, но в то же время я будто потеряла опору: словно нашла что-то жизненно важное и тут же поняла, что оно уже уплывает от меня.

— Мы можем сделать это еще раз? — тихо спрашивает Хармони.

— Хочешь? — спрашивает меня Эмори.

Я даже не колеблюсь.

— Определенно.

В четверг вечером я лежу в постели после четырех часов работы со штаммом дрожжей, который сейчас выращиваю. На этой неделе у меня встречи с дедом и Эйденом сменяются свиданиями с кандидатками в жены, а почти каждый вечер заканчивается работой допоздна. К счастью, у меня почти нет времени думать о Кэти или о поцелуе. О том, как она тихо выдохнула мне в губы. Как дрожала под моими руками.

Я пытаюсь читать, когда загорается экран телефона. Жду обычного сообщения от Кэти с вопросом, дома ли я и все ли со мной в порядке, но вместо этого получаю такое, что не могу не рассмеяться.

Я ухмыляюсь, глядя на экран.

Она звонит. От улыбки уже болит лицо, когда я отвечаю и закидываю руку за голову.

— Тристан Принц. Выдающийся тренер по свиданиям.

— Они правда настолько плохие? — шепчет она, и я начинаю смеяться.

— Почему ты шепчешь?

— Заткнись, — снова шепчет она. — Можешь сказать, эти лучше?

Я включаю громкую связь. Она присылает мне целую серию фотографий, и с каждым движением пальца по экрану тепло в животе становится все сильнее.

— Ну?

— Кто это снимал?

Точно не я. Такой крошечный купальник я бы запомнил.

— Сиенна прислала все, что нашлось у нее в телефоне. Не слишком откровенно?

— Они горячие, Бейли.

Блять. Я не хотел это говорить. Не хотел сообщать лучшей подруге, что считаю ее горячей, и уж точно не хотел делать это вот так, когда даже не вижу ее лица.

— Это хорошо, да? — в ее голосе звучит неуверенность, и в груди распускается что-то сладкое и горячее.

— Если хочешь с кем-нибудь переспать, тогда да, хорошо.

— Ты уверен?

Мне стоит сказать ей, чтобы она их не выкладывала. Стоит предупредить, что какой-нибудь парень сделает ровно то, что сейчас собираюсь сделать я: мой палец уже завис над экраном, готовый увеличить ее тело. Только не пока ты разговариваешь с ней по телефону, извращенец.

Я листаю дальше. Дыхание сбивается. На фото она прижата к стене, обнимает мою сестру за плечи, выгнула спину, волосы растрепаны. На ней короткий спортивный топ и крошечные шорты, и я точно знаю какие, потому что уже примерно тысячу раз отмечал, насколько подтянутой она выглядит в этом комплекте. Исключительно с клинической точки зрения. А вовсе не с тем жаром, который сейчас собирается у основания позвоночника.

— Тристан?

— Людям понравится. Мужчинам. Эм… мужчинам понравится.

Она выдыхает почти беззвучно.

— Откуда ты знаешь?

— Я мужчина.

— И тебе нравится?

Я хрипло выдавливаю нечто похожее на согласие, потом прочищаю горло.

— Нравится.

У меня стоит. Этот звонок был ошибкой.

Она довольно мычит.

— Я их выкладываю.

— Прямо сейчас?

— А зачем тянуть? Может, познакомлюсь с кем-нибудь до завтра, и тогда мне не придется проходить через все эти неловкие попытки подцепить мужчину.

Я крепче сжимаю телефон.

— Тристан? Ты еще там?

— У тебя ведь завтра выходной, да? Почему бы тебе не сходить куда-нибудь со мной?

Что именно ты творишь, Тристан Принц?

Такое чувство, будто из всех клеток мозга у меня сейчас работают штук пять, и все они заняты исключительно тем, чтобы заставить меня думать не членом.

— Тренировочное свидание?

Мне кажется или она тоже звучит странно?

— Ага. Тренировочное свидание.

Мы заканчиваем разговор. Сегодня я точно не усну. Я позволяю руке скользнуть вниз, туда, где твердый член прижат к животу.

Неужели я настолько тупой?

Я начинаю дрочить, и по позвоночнику пробегают искры. Знаю, что должен перестать представлять Кэти. Не должен сильнее сжимать кулак и воображать ее. Мне должно быть стыдно. Я должен остановиться.

Но не останавливаюсь. Кончаю себе на живот резкими толчками.

И тяжесть, наконец спадающая с груди, странным образом похожа на облегчение.

— Есть правила, — без предисловий говорит Тристан, когда в десять утра стучит в мою дверь. Он прислоняется к перилам, глаза сияют весельем и легкой озорной искрой.

— Правила? — я прислоняюсь к дверному косяку и пытаюсь повторить его позу. Он стоит, скрестив руки на груди и небрежно закинув одну щиколотку за другую. Правда, мне никак не удается так же самодовольно приподнять бровь, но у него вообще пугающе подвижные брови. — С моим нарядом все нормально? Я забыла одеться как торговец кокаином в отпуске.

Он запрокидывает голову и смеется, подставляя горло утреннему солнцу. Я смотрю на него и улыбаюсь. Рубашка расстегнута слишком низко, а бледно-зеленый костюм годится разве что для яхтинга и выпивки. И все равно он выглядит до невозможности привлекательным. Не недосягаемым — наоборот, слишком осязаемым. Будто рассказывает одними глазами шутку, понятную только нам двоим. Он вечно в движении, вечно смеется, и когда меняет позу, а мышцы живота напрягаются под рубашкой, мой живот отвечает опасным кульбитом. Был бы он хоть немного холоднее, менее открытым или просто… менее. Тогда рядом с ним было бы гораздо безопаснее.

— Погоди, — я прищуриваюсь. — Кажется, если присмотреться, я увижу твой пупок.

— Оставь это на потом, женщина. Господи, — он зажимает ворот рубашки, и мы оба смеемся, а потом он протягивает мне кусок белой ткани.

— Правило номер один. Ты должна это надеть. Если только не угадаешь, какого цвета на мне трусы. Тогда надену я, — он протягивает мне белую ткань. — Правило номер два. Веду я, и первый час музыку тоже выбираю я.

— Тиран, — бормочу я.

— Еще какой, — весело отвечает он. — Правило номер три. Остановки планирую я, и тебе они обязаны нравиться.

— Ничего себе. А я-то думала, мы едем на тренировочное свидание, — я не могу скрыть улыбку в голосе. Рядом с Тристаном мне кажется, будто на нас направлен прожектор. За пределами золотого сияния, которое он излучает, все остальное становится размытым и тусклым.

Он победно ухмыляется и встряхивает ткань.

— Есть догадки?

Я сужаю глаза. Я бесчисленное количество раз видела Тристана в плавках, но никогда — в нижнем белье. Предсказать его невозможно. Розовые? Неоново-зеленые? Черные? Мой взгляд опускается на его ноги в бледно-зеленой ткани.

— Однажды ты сказал, что плохо сидящее белье может испортить линию хорошего костюма.

Его глаза блестят, когда он кивает.

Я обхожу его кругом, и он отталкивается от перил, позволяя мне рассмотреть себя.

— Подними пиджак.

Он усмехается и поднимает его.

— Если хочешь посмотреть на мою задницу, Бейли, просто попроси.

Я щелкаю его по плечу, но все-таки смотрю. Всего на одно короткое мгновение, от которого сводит живот, охватываю взглядом узкую талию, идеальную задницу, длинные ноги.

— Хороший костюм, — говорю я. — И трусов на тебе нет.

Он сгибается пополам от смеха и закрывает лицо руками. Плечи трясутся.

Я победно вскидываю кулак.

— Да, блять!

Он смеется еще сильнее.

Я тыкаю его в плечо.

— Я намного умнее, чем ты думаешь. Признай.

Он стонет в ладони, пытаясь отдышаться.

— Признай, Тристан, — рычу я. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь.

Наконец он поднимает голову. Его взгляд смягчается, скользя по моему лицу, улыбка становится менее широкой и превращается во что-то теплое, чего я не умею читать.

— Знаешь. И мне это нравится, — он не отводит от меня глаз, снимая пиджак, а потом тянется к краю рубашки. Я сглатываю, когда он обнажает все больше кожи. Я сотни раз видела его голую грудь в океане, но сейчас это почему-то кажется интимным. Вот так он выглядел бы рядом с любовницей. Горячий взгляд, исчезающая с лица улыбка, ничем не прикрытая уверенность. — Подай мне ту футболку, — говорит он и стягивает рубашку через голову. Бицепсы напрягаются, широчайшие вытягиваются, пока от шеи до впадин у талии он не превращается в одну длинную линию мышц.

Я отворачиваюсь, пока он не надевает футболку и не разводит руки в стороны, предлагая мне оценить.

— «Грандиозное приключение Тристана и Кэти™»[3], — читаю я. — «Спроси меня о моем фетише на ступни»… Господи. Что с тобой не так?

Он вздыхает.

— Многое, — скорбно отвечает он. — Очень, очень многое.

На заправке недалеко от Провиденса я замечаю, как продавщица косится на футболку Тристана, пока он набирает стопку стаканов для газировки. Я опираюсь локтями на стойку.

— Можете спросить.

Она переводит взгляд на меня.

— Как-то слишком личное, — она надувает пузырь из жвачки, а потом снова смотрит на Тристана. Мне хочется сочувственно похлопать ее по руке. Даже в таком виде он — стихийное бедствие: солнечные очки подняты в волнистые волосы, сам он хмуро изучает напитки. Будто модель с подиума заблудилась по дороге в Милан.

— Он очень странный молодой человек, — шепчу я.

— Хватит обсуждать меня и иди помогай наливать, — одергивает Тристан.

Я отталкиваюсь от стойки и иду за ним к автомату с газировкой, варианты которого он изучает как генерал перед битвой.

— Меня не переплюнуть. Лучшее сочетание — кола с лимонадом.

— Хм, — он втягивает нижнюю губу в рот. — Надо попробовать. Ради науки.

Когда мы выходим, у него пять напитков, и мы выстраиваем их на капоте внедорожника. Я делаю глоток одного и давлюсь.

— О господи, Тристан. Это ужасно.

— Насколько ужасно? — он отпивает и морщится. — Виноградная газировка и Dr. Pepper вообще не сочетаются.

— Они отвратительные, — я по очереди пробую каждую смесь. — С твоими вкусовыми рецепторами серьезно что-то не так.

— По-моему, у меня их вообще больше нет, — его лицо кривится, пока он перекатывает во рту последний напиток. — Но оставшиеся утверждают, что этот ничего. Тут смешаны все вкусы Fanta.

— Ты решил, что чем больше, тем лучше?

Он прислоняется к машине и ухмыляется.

— Это фруктовый салат для рта.

Я отпиваю и передаю стакан обратно. Приторная сладость скользит по горлу.

— Разве что если ты никогда не пробовал ни фруктов, ни салата.

Он делает еще один глоток.

— А мне начинает нравиться.

— По-моему, это просто дырки, которые он прожигает в слизистой твоего желудка.

Он смеется и снова протягивает мне стакан, а потом наблюдает, как я пью. Его взгляд прикован сначала к моему лицу, потом ко рту. Мне стоит огромных усилий не облизать губы.

И таких же огромных усилий стоит не спросить, что он имел в виду прошлой ночью, когда тем хриплым, уверенным голосом сказал: «Мне нравится».

— Вкусно же, да? — снова тот же голос, будто слова проходят по наждачной бумаге.

Будто он говорит одно, а имеет в виду совсем другое.

Они горячие, Бейли.

— Ужасно, — выдавливаю я.

Он усмехается.

— Запатентую.

Я закатываю глаза и снова отпиваю. Когда он смотрит на меня, ноздри Тристана раздуваются.

— Мерзость, — заключаю я.

— Сноб, — он улыбается.

— Не я тут стою на заправке в костюме.

— О, детка, зато как мне идет, — напевно протягивает он.

От его слов у меня подпрыгивает живот, и я спешу открыть дверь машины. В замкнутом пространстве воздуха будто становится меньше. Он слишком теплый, слишком большой и слишком красивый.

Мне правда нужно перестать думать о том поцелуе.

Официантку в дайнере у пляжа мы совершенно не впечатляем. Мы уже в каком-то истерически веселом состоянии от избытка газировки, а Тристан заявляет, что у него от голода кружится голова.

Говорят, в этом дайнере готовят лучшие горячие сэндвичи с сыром во всем штате.

«Идеальная еда», — как-то решил он, и мне пришлось согласиться. Это первое блюдо, которое я научилась готовить в детстве, и первое, и единственное, которое Тристан научился готовить у меня.

Он заказывает три штуки и картошку фри на двоих, пока пожилая женщина смотрит на него тяжелым, подозрительным взглядом.

— Только без глупостей, — сурово говорит она, росчерком ручки записывая заказ.

— Простите? — он моргает, глядя на нее, а я прячу улыбку за ладонью.

Тристан Принц не привык, чтобы его отчитывали на публике.

— Ты меня слышал. Я за вами слежу, — она кивает на его футболку. — Никаких глупостей в туалете.

Я фыркаю в ладонь и превращаю звук в кашель.

— Конечно, мэм, — серьезно отвечает он. — Никогда бы себе не позволил.

— Хм, — она сужает глаза, а потом опускает взгляд на мои ступни. Я из последних сил удерживаюсь, чтобы не пошевелить пальцами в босоножках.

Тристан издает задушенный звук, плотно сжимая губы и широко распахнув глаза.

— Она посмотрела на мои ноги, — тихо стону я, прижимая ладони к животу, чтобы не рассмеяться.

— Давай сюда, — рычит он, вслепую шаря рукой под столом в поисках моей щиколотки и попадая на икру.

— Нет, Тристан, нет, — шиплю я. — Мне там щекотно. Я сейчас… — из меня вырывается ужасный звук, когда его пальцы скользят по щиколотке и он затягивает мою ступню к себе на колени.

— Тихо, женщина, — говорит он, губы подрагивают. — Что мужчине нужно сделать, чтобы ему здесь подрочили ногой?

— Даже не думай, — шиплю я. — Тристан, клянусь богом, я никогда тебя не прощу.

— Никогда не простишь, да? — глаза у него дьявольские. Он устраивает мою ногу у себя на коленях, попутно подтягивая мой стул ближе. Его пальцы скользят по икре, потом по колену, и по бедру пробегает опасная дрожь.

— Только попробуй.

Кончик его языка скользит по нижней губе.

— Бейли, — уговаривает он. — Смотри на меня, — голос низкий и дразнящий, и будь он проклят, это звучит сексуально, и он прекрасно об этом знает. В глазах пляшет веселье и что-то еще. Что-то опасное. Его длинные пальцы обхватывают мою щиколотку.

— Тристан, — предупреждаю я, и голос звучит более хрипло, чем мне хотелось бы.

В ответ он запрокидывает голову к спинке сиденья.

— Блять, — стонет он, кадык дергается, губы приоткрыты на выдохе.

Под его руками я словно оголенный провод.

Официантка подходит и со стуком ставит на стол три контейнера.

— Забирайте с собой, — говорит она.

Тристан лишь подмигивает, и я пытаюсь подмигнуть ему в ответ, но внутри все спуталось от желания.

Мы едим горячие сэндвичи с сыром на ближайшем пляже, устроившись на капоте внедорожника. Это бронированная машина, и даже наши общие чуть меньше ста сорока килограммов ей не страшны. Солнце яркое и горячее, дети гоняются друг за другом по песку, визжат и хихикают. На песчаной парковке тарахтит фургончик с мороженым.

Когда позже мы сворачиваем на дорогу домой, низкие лучи солнца бьют прямо в лобовое стекло. По пути из дайнера мы слушали подкаст о языке тела. Тристан настаивает, что теперь, с учетом услышанного, нам нужно переделать мои фотографии для приложения.

Эксперт как раз рассказывает, как выделиться при знакомстве.

— Представьте корзину с фруктами, — говорит она. — Если там одни груши и всего один ананас, все захотят ананас. Будьте ананасом.

Тристан фыркает. Наш сахар в крови уже несколько часов скачет туда-сюда. Мы под кайфом от конфет с заправки, слишком большого количества газировки и горячих сэндвичей с сыром, поэтому сама идея быть ананасом заставляет меня хохотать.

— Будь ананасом, Бейли.

— Прошу прощения. Ты хочешь сказать, что я и так не ананас?

Он весело косится на меня.

— Может, у тебя было бы больше успеха с мужчинами, если бы ты больше походила на ананас.

Я рычу.

— Останови машину, и я покажу тебе ананас.

Он ухмыляется.

— Не-а. Ананасы по природе пассивны.

— Мы — нет.

— Так ты признаешь? — ликует он и начинает смеяться. — У тебя амбиции ананасной формы.

— Разве у меня не получается?

Он захлебывается смехом, останавливаясь на красный.

— Старайся лучше.

Я тыкаю его в плечо.

— Это ты пытаешься привлечь себе пару. Вот ты и будь ананасом.

Он ухмыляется. Впадинка под нижней губой становится глубже.

— Ты все перепутала. Это они пытаются привлечь меня, — хочется закатить глаза, но от низкого тона и смеющихся глаз у меня дрожит живот.

— А среди них есть кто-нибудь, ну… достаточно ананасный для тебя?

Эта дрожь внезапно обзаводится зубами. Зачем я сама с собой так поступаю?

— Не-а, — лениво отвечает он и плавно трогается на зеленый.

Я испытываю облегчение. Не имею на него никакого права. Однажды одна из них такой станет, и это хорошо.

— Может, им просто нужно больше стараться.

Он наклоняет голову набок и едва заметно улыбается.

— Может быть, — по голосу понятно, что он хочет сказать что-то еще. Будто в этой улыбке спрятаны секреты.

— Что?

Он бросает на меня нечитаемый взгляд.

— Может, они нравились бы мне больше, если бы были больше похожи на тебя.

Я не знаю, что на это ответить, кроме как напомнить себе: если это тренировочная часть сегодняшнего дня, то у него чертовски хорошо получается. А если он скажет такое любой из своих потенциальных кандидаток? Готова поспорить, у нее не останется ни единого шанса.

Мы возвращаемся домой липкие, прогретые солнцем и совершенно одуревшие от веселья. Кэти все бормочет себе под нос: «будь ананасом», и нас снова и снова разбирает смех.

Это моя любимая ее версия. Та, в которой она забывает, что телохранитель, перестает обо всем беспокоиться и просто живет. Она разворачивается и широко раскидывает руки.

— Как думаешь, в чем вообще заключается суть ананаса?

Я без сил прислоняюсь к фонарному столбу, плечи трясутся от смеха.

— Бейли, ты просто злишься, потому что ты не ананас и никогда им не станешь.

— Прошу прощения? — она смотрит на меня с притворным возмущением. Огненные волосы рассыпаются по плечам. На ней та самая запасная толстовка, которую я всегда якобы беру для себя, хотя на самом деле она всегда предназначается ей. Толстовка доходит ей до середины бедер. Выглядит так, будто Кэти только что вылезла из моей постели, и тело напрягается.

Стоит нам встретиться глазами, и я снова вспоминаю поцелуй.

Я отталкиваюсь от столба и иду рядом с ней.

— Ты скорее клубника. Клубника с зубами.

— Хм, — она щурится на меня одним глазом. — Про зубы мне нравится. Хорошо выкрутился, — Кэти толкает меня плечом и пытается вырваться вперед на дорожке. Я тесню ее к кустам.

Она уносится вперед и бежит спиной.

— Мне бы сейчас повалить тебя прямо здесь, но это было бы нечестно.

В глазах пляшут чертики. Я вижу, как она пытается сдержать смех, но каждый раз, когда поджимает губы, чтобы не рассмеяться, я будто чувствую, как этот смех разрастается между нами и вытесняет весь воздух.

— Сейчас я тебе покажу, что такое нечестно, — рычу я.

Она взвизгивает, и мы со всех ног несемся по дорожке обратно к центру безопасности. Кэти первой хлопает ладонью по стене и приваливается к ней, а ее смех разносится над травой.

— Одна проблема, — выдыхает она.

Я прислоняюсь рядом, упираясь одним плечом в стену. После выброса адреналина и такого количества сахара сил не осталось, а от ее улыбок я будто пьян.

— Проблема?

— Ага, — она жадно хватает воздух.

Я сдерживаю улыбку. С ней всегда так. Она становится единственным человеком в комнате, магнитом, к которому тянется мой взгляд. Когда она улыбается, я чувствую это в груди. А еще лучше, когда смотрит на меня прищурившись и притворяется раздраженной.

— Во всем этом не было вообще ничего похожего на свидание.

Я моргаю, и мысли резко обрываются.

— В смысле?

А мне кажется, именно таким я и хотел бы видеть свидание. Бесконечный день под летним солнцем, хорошая музыка и рядом человек, который заканчивает за тебя предложения и знает все твои странности. А когда день заканчивается? То самое ощущение из детства после целого дня на пляже — липкая от соли кожа, песок повсюду и абсолютное счастье.

— Мы делали то, что делают друзья. А не то, что делают на свиданиях.

В ее голосе слышится раздражение, и я со смешком выдыхаю.

— Ладно, а что бы ты сделала, если бы это было настоящее свидание?

На мгновение ее взгляд расфокусируется, а потом она решает:

— Отвела бы его на крышу.

В животе горячо скручивается что-то неприятное.

— Ты бы отвела его на наше место.

Я ревную к этому выдуманному мужику. Его даже не существует, а мне уже хочется сбросить его с крыши.

Она закатывает глаза.

— Ну, прямо сейчас этот парень — ты.

Кончик ее языка касается нижней губы. Я прекрасно помню, какой мягкой она была у меня под губами. Эта нижняя губа принадлежала мне тридцать семь секунд, и я бы отдал все земные богатства за возможность почувствовать ее еще пять.

Да блять, хотя бы одну.

— А ты что бы сделал? Если бы это было настоящее свидание?

Желудок ухает вниз.

Спокойно, Тристан.

— Наверное, сказал бы какую-нибудь банальность, — легко отвечаю я.

Ее глаза блестят от веселья. Карий под светом фонарей кажется золотым.

— Например?

— Ну, наверное, сказал бы, что ты создана для меня.

Она хихикает.

— Вот уж точно подкат.

Я толкаю ее плечом, хотя горячее чувство в животе затягивается все туже, будто винт.

— Давай, — она снова хихикает. — Испытай на мне. Хочу посмотреть, чего я все это время лишалась. Магия Тристана Принца в действии.

Она плотно сжимает губы, стараясь не рассмеяться надо мной. Я отталкиваюсь от стены и ставлю ладонь над ее головой. Линия ее рта тут же смягчается.

Дыхание сбивается.

Я наклоняюсь к ее уху, туда, где особенно сильно чувствуется ее тепло и этот лимонно-солнечный запах. Чистый серотонин. Удар прямо в мозг, от которого напрягается все тело.

Я хочу показать ей, чего она лишалась. Но еще хочу понять, не упускал ли чего-то все это время сам.

— Кэти, — бормочу я.

Она выгибается. Кровь будто начинает петь в ушах.

— Разве свидание не должно ощущаться вот так?

— Как?

Она запыхалась. Я это слышу.

— Будто я снова ребенок и только что провел целый день на лодке. Будто вокруг одно солнце. И кажется, что ничего плохого просто не может случиться.

Слова сами льются из меня, словно строчки песни, которую я играл бы на гитаре только наедине с собой.

Ее ресницы трепещут у моей щеки.

— Я мечтала о таких днях, — шепчет она. — Читала о них в книгах.

Эти слова бьют прямо под дых. Она хочет сказать, что у нее таких дней не было, но никогда не произнесет этого вслух. Она вообще никогда не жалуется, и каждый раз, когда соглашается на меньшее, чем заслуживает, мне хочется подарить ей весь мир.

Я прижимаюсь ближе, трусь щекой о ее щеку, будто могу этим исцелить прошлое.

— Но когда ты рассказываешь, все звучит волшебно, Тристан, — в ее голосе слышится тоска. — Будто разом открываешь все рождественские подарки.

От этих слов внутри все скручивается.

— Пусть такие дни будут со мной, — прошу я тихо, почти отчаянно. Я не вынесу мысли, что она не получит всего, чего хочет.

— Они и так уже много лет у меня с тобой. Я на твоей орбите, Тристан Принц.

Она поворачивает лицо и прижимается губами к моей шее, и кожу будто пронзает током.

— Блять, — я не собирался ругаться, но слово само срывается с языка. Она дышит часто и неглубоко. Я — тяжело. Пальцы сжимают ткань ее толстовки. Под моей ладонью дрожит ее живот.

Я собираюсь повторить ту фразу, которую сказал раньше.

Но вместо этого произношу:

— Кэти, я создан для тебя.

Ее губы замирают у моего пульса. Из горла вырывается звук — тихий, нуждающийся, влажный на моей коже. Я поворачиваю лицо влево, надеясь, что наши губы встретятся, молясь, чтобы уголок моих губ нашел край ее губ и я смог сказать, что это случайность. Что я не хочу этого сильнее, чем хочу продолжать дышать.

Наверное, она чувствует то же самое, потому что тоже поворачивает голову, и мягкий край ее губ касается моей челюсти. Выше. Еще выше. Пока наконец наши губы не соприкасаются и дыхание одновременно не сбивается.

— Можно? — шепчет она. — Это тоже часть тренировки?

Она имеет в виду нашу договоренность. Тренируйся со мной.

Только сейчас я совсем не чувствую себя преподавателем. Все кажется новым, неуверенным, неловким. Как первый поцелуй на заднем сиденье машины.

— Ты хочешь?

— Тристан, — мое имя звучит как мольба.

— Это тоже можно, — хрипло отвечаю я, хотя прекрасно понимаю: два поцелуя уже растягивают границы нашей договоренности. Но мы пока не целуемся. Я все еще стою на самом краю.

Языком провожу по краю ее губ. Кровь становится густой. Все тело гудит.

Еще миллиметр — осторожно, ищуще, нежно — и мы соединяемся. Ее нижняя губа такая мягкая под моей, потом язык скользит между ее зубами. Я глотаю ее дыхание.

Ее рука в моих волосах. Моя ладонь так сильно прижата к стене, что становится больно.

Кулак сжимает толстовку, притягивая ее ближе. Наши губы скользят друг по другу.

Эти звуки.

Господи, эти звуки.

Будто она умирает каждый раз, когда я двигаюсь, будто я медленно ее убиваю. Тихий всхлип, когда прикусываю губу. Мягкий довольный выдох, когда успокаиваю нижнюю губу языком. Из моего горла вырывается стон, и она отвечает своим.

Кровь пульсирует. Член твердый под брюками, а способность думать стремительно исчезает.

Ее ладони скользят по моим бокам, посылая дрожь вдоль позвоночника.

— Тристан, можно я…

— Да, — резко выдыхаю я. — Что бы ты ни хотела — да.

Она смеется мне в губы и запускает пальцы под футболку. Кончики легко пробегают по животу, а потом движения становятся жадными. Вот это мне нравится больше всего. Она трогает меня так, будто пытается запомнить форму моего тела. А я хочу выжечь ее тело на внутренней стороне век.

Я не могу быть нежным. Слишком сильно нуждаюсь в ней, слишком все внутри натянуто. Большие пальцы становятся такими же жадными, как ее, — хватают, сжимают мягкую плоть на бедрах.

— Мне нравится эта часть, — хрипло говорю я. — Мне вообще можно это говорить?

Она снова смеется, и этот звук легким воздухом скользит мне в горло.

— Да, Тристан, — она мягко царапает ногтями мою грудь. — Можно. Тебе не нужно спрашивать разрешения.

— Перестань надо мной смеяться, — мягко ворчу я.

На самом деле я хочу сказать: никогда не переставай надо мной смеяться.

Она фыркает, будто прекрасно понимает, что я вовсе не хочу, чтобы она прекращала. Я втягиваю ее нижнюю губу в рот. Руки с бедер скользят выше по талии, находят плавный изгиб под одеждой. Она дрожит. Из горла вырывается звук. Такой, будто все это одновременно причиняет боль и необходимо ей для жизни.

Я прекрасно ее понимаю.

Ее руки блуждают по мне, хватают, сжимают, вытягивают дрожь наружу. Такое чувство, будто я делаю это впервые в жизни. Будто солнечный свет растворяется у меня в крови.

— Тристан, — выдыхает она, наполовину умоляюще, наполовину болезненно, словно сама удивлена тому, насколько ей нравится происходящее, и не хочет, чтобы я останавливался. Она выгибается и тянется губами за моими, будто хочет сплавить нас воедино.

— Не переживай, — бормочу я. — Я не остановлюсь, пока ты сама не попросишь.

Два пальца проскальзывают под тонкую ленту ее бюстгальтера. Кожа невероятно мягкая. Особенно здесь — под подушечкой моего большого пальца, наверняка слишком грубой. Или, судя по ее резкому вдоху, ровно настолько грубой, насколько нужно. Я провожу по нижней стороне груди, не отрывая взгляда от ее лица. Смотрю, как она смотрит на меня: зубы впились в губу, взгляд затуманен.

Этот момент кажется волшебством. Будто я только сейчас нашел то, что всегда должно было принадлежать мне.

— Тристан! — зовет чей-то голос.

Я уверен, что он мне мерещится. Реальны только Кэти, эта стена и луна над нами. Ее шелковистая кожа, тихие звуки желания и, лучше всего, то, как рядом со мной она никак не может перестать брать, брать и брать.

А я рядом с ней хочу только отдавать.

Я снова целую ее — дико, с открытым ртом. Она стонет мне в губы.

— Тристан! — снова тот голос. Теперь ближе.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу продолжать. Хочу зайти настолько далеко, насколько она позволит, дать ей столько, сколько она захочет взять.

Это лучший поцелуй в моей жизни. Может быть, лучший из всех, что у меня когда-либо будут.

Эта мысль заставляет меня замереть. Я останавливаюсь. Мы тяжело дышим одним воздухом.

Какого хуя я творю?

Я неуверенно отступаю на шаг.

Веки Кэти тяжелые. Взгляд затуманен, пока она медленно не моргает. Кажется, я ее возбудил. Возможно, сильнее, чем думал. Мою лучшую подругу.

Вот как она выглядит, когда возбуждена.

Мысль раскаленной искрой проносится вдоль позвоночника. Волосы растрепаны. Грудь под толстовкой часто поднимается от неглубокого дыхания. Ресницы тяжелые, а губы восхитительно припухли. Она ни за что не смогла бы скрыть, чем только что занималась. Мне это нравится.

Блять.

Слишком сильно нравится. Я резко отступаю еще на шаг и засовываю руки в карманы.

— Вот что ты сделал бы на настоящем свидании? — в уголках ее губ играет легкая улыбка. — Кстати, твой подкат сработал.

Мысли мечутся, пытаясь догнать происходящее. Тренировка. Точно. Это просто тренировка, и все в порядке. Я не перешел черту. Это было не по-настоящему.

— А, хорошо, — я с трудом выдыхаю.

— Тристан! — снова зовет голос.

Я резко поворачиваю голову влево. Из-за угла выбегает Нур, замедляя шаг, и переводит взгляд с меня на Кэти.

— Ты опаздываешь на свидание.

Желудок проваливается. Хочется сказать ей, что я никуда не пойду. Кэти отступает. На лице появляется странная маленькая улыбка, которую я не могу прочитать.

— Иди, — говорит она. — Повеселись.

Я сжимаю и разжимаю кулак, глядя, как она поднимается по лестнице к своей квартире. Кажется, будто внутри что-то рушится. Возможно, последние остатки моего самообладания.

Это всего лишь тренировка, но я не думаю, что хоть что-то настоящее, что я найду в будущем, когда-нибудь сможет с этим сравниться.

Я столько раз ходил на кофейные свидания в это место в Хартс-Хилле, что уже знаю всех сотрудников по именам. Теперь они даже держат для меня столик. Вот за ним я и сижу в воскресенье днем, спиной к стене; Нур устроилась в другом конце зала, а табличка на двери решительно перевернута на «Закрыто».

Два дня назад я целовал свою лучшую подругу, прижав ее к стене собственного дома, а теперь сижу на свидании с другой женщиной. Я вздыхаю и заставляю ногу перестать дергаться под столом.

— Тристан?

Женщина передо мной снова оказывается в фокусе. Ванесса Уотерфорд. Светлые волосы, бледно-зеленые глаза, родинка у края пухлых губ. «Красивая», — напоминает мне мозг. Тело не проявляет ни капли интереса. «Ну же, тело!» Я силой пытаюсь заставить себя возбудиться. Не могу же я всю оставшуюся жизнь быть женатым на другой и хотеть только Кэти.

— Прости, — я одариваю ее своей самой обаятельной улыбкой. — Ты что-то говорила?

— Я спрашивала, почему твоя телохранительница все время на нас так смотрит.

Я бросаю взгляд на Нур. Она не сверлит нас глазами. Просто наблюдает за мной.

— Она напряженная. У нее манера такая.

— Ты нанимаешь только женщин-телохранителей?

Я моргаю.

— Прости?

Ванесса отпивает кофе и перекидывает водопад светлых волос за плечо.

— У тебя есть еще одна телохранительница. Очень красивая. Рыжая.

— Откуда ты о ней знаешь? — я не успеваю скрыть резкость в голосе.

Ванесса странно на меня смотрит.

— Она повсюду в соцсетях, — она протягивает мне телефон. — Видишь? — Ванесса открывает приложение и что-то вводит в строку поиска. Экран заполняют фотографии Кэти: одни зернистые, другие четче, на каких-то она со мной, на каких-то одна.

— Какого черта это такое?

— Эм, называется «быть знаменитым»? Ты вообще немного странный, знаешь?

Я коротко смеюсь.

— Знаю. Просто я за этим особо не слежу.

Она морщит нос.

— Тебе нужен человек, который будет следить.

Я слегка улыбаюсь. Перспектива явно не приводит ее в восторг.

— Может быть, — снова смотрю на телефон. — И что они пишут? Она моя подруга, — добавляю я, будто это должно объяснить мой интерес.

Она пожимает плечами.

— Ничего плохого. Просто обсуждают, какая она милая, — Ванесса подтягивает телефон обратно к себе. — Вообще-то после этого ты стал нравиться мне больше. Ты готов нанимать женщин на такие должности. Я подумала, что брак с тобой, может, окажется не таким уж ужасным.

Милая.

Мозг цепляется за это слово, и меня внезапно, почти болезненно накрывает осознание: теперь я делю Кэти со всем миром. Эти люди ничего о ней не знают. Не знают, как упорно она борется за каждую крупицу уважения и сколько работает, чтобы снова и снова доказывать свою компетентность. Она не милая. Она — стихия.

— У нее энергетика высокой девушки, — говорю я гораздо более защищающе, чем собирался.

Ванесса снова улыбается — коротко и озадаченно, и я ее не виню.

Экран моего телефона загорается. На нем имя Кэти.

— Извини, — бросаю я, хватаю телефон и пробегаю глазами сообщение.

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться, говорю Ванессе, что скоро вернусь, и направляюсь в туалет.

Внутри разливается что-то легкое и шипучее.

В животе вспыхивает пламя. Я ей покажу химию. Приходится заставить руку расслабиться.

Она присылает скриншот переписки. Я читаю и стону. Она такая неловкая. И, вообще-то, это до безумия мило.

Я ухмыляюсь, глядя в телефон.

Улыбка становится шире. Нет, не нужно. Я представляю ее в центре безопасности: она полирует нож или занимается чем-нибудь в этом духе и хмурится на телефон, пытаясь придумать идеальный ответ для секстинга.

Я не выдерживаю и расхохатываюсь.

Смех застревает в горле. Я правда сейчас это сделаю? В зеркале мелькает мое отражение. Глаза блестят. Лицо раскраснелось.

Сообщение улетает раньше, чем я успеваю передумать. Пожалуй, для начала неплохо.

Слова будто увеличиваются у меня перед глазами. Если хочешь. Я встречаюсь взглядом с собой в зеркале. Это не тренировка, идиот. Отражение словно смотрит на меня с осуждением. Ты просто хочешь ее в любом виде, в каком она тебе достанется.

Из легких разом выходит весь воздух.

Нур стучит в дверь.

— Тристан? Все нормально?

— Все хорошо, — хриплю я.

Какого хуя? Я запускаю руку в волосы. Какого хуя, какого хуя? У меня встал? Опускаю взгляд, чтобы убедиться. Ага, наполовину. В таком виде я туда не выйду. Но и не хочу, чтобы Кэти решила, будто я ее игнорирую. Она расстроится.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Пульс бьется в горле. Руки дрожат. Мне нужно выйти из этого туалета, но хочется сползти по стене и провести остаток свидания, переписываясь с Кэти. Я представляю, какими розовыми сейчас должны быть ее щеки. Представляю, как кончик языка скользит по губам, когда она сосредоточена.

У нее затвердели соски? Она возбуждена?

Я хочу ее возбудить.

Я не хочу, чтобы ей писал какой-то мудак из приложения.

Я хочу, чтобы это был я.

Ох, блять. Дыхание становится коротким. Она просит то, о чем я думаю? Нет. Тристан в зеркале выглядит так, будто всю ночь торчал и не спал ни минуты. Тристану в зеркале плевать, что подумает его спутница. Он хочет трахать Кэти так, чтобы она до следующей недели в себя не пришла.

Мне нужно срочно сбавить градус. Для Кэти все это в новинку. Ей нужна практика. Ей не нужно, чтобы я превращал все в странную хрень.

Полегче, Тристан.

Ты. Вот и все, что есть у меня в голове. Под брюками у меня стоит колом, и мне стоит огромных усилий не начать дрочить.

Я не жду ответа. Если продолжу в эту сторону, точно сотворю что-нибудь непристойное.

— Извини за это, — говорю Ванессе, возвращаясь к столику. — Мне нужно идти. По работе.

Я подаю Нур знак, что мы закончили. Мне ужасно неловко из-за того, что я почти не слушал Ванессу. Все это время я думал о Кэти. В самом темном уголке души я хотел, чтобы на этом свидании со мной была она. Даже если мне ее не получить. Даже если это никуда не приведет. Я не хочу пить кофе ни с кем другим.

Чувство вины заставляет меня согласиться, когда Ванесса предлагает увидеться еще раз.

— Может, познакомишь меня со своей подругой-телохранительницей. Я хочу узнать людей, которые для тебя важны.

Я кривлюсь, а потом превращаю гримасу в улыбку. Лучше буду жевать стекло, чем делить с кем-то еще хоть минуту из того времени, которое могу провести с Кэти.

— Конечно, — спокойно отвечаю я, а потом иду к машине, поднимаю перегородку приватности и достаю телефон.

Я смотрю на сообщения от Тристана, потом бросаю быстрый взгляд на Джио. Он сгорбился над телефоном и смотрит видео о каком-то оружии, которое хочет купить.

Мне не следует этого делать.

Но пока я притворяюсь, что работаю, кровь будто превращается в шампанское.

Я так сильно хочу Тристана, что руки дрожат, когда я беру телефон, чтобы ответить ему.

— Джио, я поднимусь наверх за кофе.

Он что-то мычит, и я сбегаю. Пульс колотится, пока я поднимаюсь по ступеням к квартире и дрожащими руками открываю дверь. Через тридцать секунд туфли уже сброшены, а я лежу в постели.

Лицо горит, пальцы летают по клавиатуре. Я никогда раньше не занималась секстингом, и это ощущается лучше наркотиков.

Я сама поражена собственной смелостью. Смотрю на слова на экране, чувствуя, как жар ползет по щекам.

От его ответа живот подскакивает.

16:03. Наверное, он уже едет домой.

Я настолько возбуждена, что ерзаю на кровати. Не знаю, что сказать. Рассказать ему правду?

Я прикусываю губу.

Уверенные девушки просят о том, чего хотят.

Я хочу быть уверенной. Хочу быть смелой и снова почувствовать то же, что чувствовала, когда ответила на поцелуй Тристана. Будто мое тело оторвалось от земли.

Что, если не переживать, что я слишком смелая? Что, если просто поддаться этому?

Что самое худшее может случиться?

Дыхание застревает в горле. Я почти слышу, как он это говорит. В моей голове он увлечен этим не меньше меня.

О господи. Я сжимаю одеяло в кулаке. Последний сон был о нем — после того безумного поцелуя у стены. Ни за что ему не скажу. Просто скажу, что там был незнакомец.

Я хватаю вибратор, включаю на самый слабый режим и просовываю между ног. Так я кончу невероятно быстро. Тело дергается, когда вибрация касается клитора.

Я стону в тишине комнаты и прибавляю мощность. Настолько хорошо, что я шепотом ругаюсь в темноту, потом крепко зажмуриваюсь и представляю Тристана.

Мне хочется завыть. Я не хочу быть этой неуверенной, неопытной девушкой. Хочу быть силой природы. Женщиной, которая требует внимания и точно знает, что с ним делать.

Вибратор скользит во влажности между ног. Желание раскручивается в животе горячей, тугой спиралью.

Я уже почти не соображаю. Оргазм совсем рядом, а печатаю я одной рукой.

Ох, святое дерьмо. Я вспоминаю, о чем говорили те женщины в баре. Используй меня как захочешь. Я не знаю, что ответить. Мне жарко, тело расслаблено, а живот скручивает от желания. Сейчас я не могу притворяться крутой, уверенной девушкой.

Телефон начинает звонить. Я сразу отклоняю вызов. Я кончаю. Кончаю так сильно, прижимаясь к вибратору, что зрение расплывается.

— Блять, — я поворачиваюсь лицом в подушку, тело извивается и выгибается. — Блять, — снова стону я.

Когда наконец расслабляюсь, тело становится легким и мягким.

Я беру телефон и вижу на экране сообщение Тристана.

Блять. Блять, блять, блять. Я зашла слишком далеко. Показала ему, насколько сильно его хочу. Торопливо печатаю что-нибудь нормальное.

Я хочу чувствовать себя такой свободной. Раскованной. Ненасытной.

На следующий день, когда мы встречаемся на тренировке, девочки полны энергии. Они влетают в зал следом за мной, им не терпится начать, и наперебой рассказывают, как дома отрабатывали удары. Саша даже привела маму.

Тристан стоит посреди зала, скрестив руки на груди, а в глазах тлеет жар. Увидев его, я замираю, будто мы сошлись в поединке на Диком Западе. Только он и я друг напротив друга по разные стороны матов, а между нами — пьянящая тяжесть вчерашних сообщений.

Лицо обдает жаром.

— Как ты меня нашел?

Он самодовольно ухмыляется.

— Я неплохо умею шпионить. К тому же я тебя знаю, Бейли, — голос низкий и хриплый, и от этих слов по мне проходит дрожь. — Похоже, у тебя появился фан-клуб.

— Вы встречаетесь? — спрашивает Малика. Девочки хихикают и рассаживаются на матах.

— Нет, — быстро отвечаю я.

Тристан только ухмыляется.

Перед глазами вспыхивает вчерашнее воспоминание: я лежу на кровати, закрываю глаза и представляю Тристана. Эта ухмылка там играла далеко не последнюю роль.

— Я видела видео, где вы вместе пьете кофе, — говорит Рош.

— Девочки! — восклицает Эмори. — Хватит лезть не в свое дело. У кого-нибудь есть нормальные вопросы, прежде чем мы начнем?

— Как ты стала телохранителем? — Саша говорит так тихо, что я едва ее слышу.

— Меня научил папа. Он удочерил меня, когда мне было пять. Он был телохранителем и везде брал меня с собой. Я занимаюсь этим всю жизнь.

В этих нескольких предложениях остается столько невысказанного. Как Дэвид вдалбливал в меня каждое правило, как всегда заставлял делать больше, как молча поддерживал. Как иногда эта работа кажется моей последней связью с ним.

— Ты любишь свою работу? — спрашивает Хармони. Она смотрит так серьезно и искренне, что сердце сжимается. Я могла бы отшутиться, но не хочу. Эти девочки заслуживают правды, а то, как они на меня смотрят, заставляет хотеть быть для них достойным примером. Я хочу, чтобы они гордились тем, что они женщины, так же, как я сама этим горжусь.

— Люблю, — я жестом прошу всех встать, и они поднимаются на ноги. — Мне нравится защищать людей. Нравится помогать. Я горжусь тем, что именно мне доверяют это делать, — я смотрю на каждую из них. — Каждый день люди доверяют мне. Я помогаю им в самые важные моменты их жизни. Для меня это честь.

Горло сжимает, и я часто моргаю. Я не собиралась говорить всего этого. Даже не уверена, что сама до конца знала, что чувствую именно так.

— Я хочу стать телохранителем, — слышу я, как Саша говорит маме. Та сжимает ее колено, и я быстро отворачиваюсь. У меня никогда не было мамы, которая делала бы так. Пульс срывается с места, а я все моргаю и моргаю. Не могу снова посмотреть на Сашу.

Сколько раз мне хотелось, чтобы кто-нибудь смотрел на меня вот так? Будто я — единственное, что существует в его мире? Будто ему не хочется изменить во мне ни единой черты?

Не странная девочка. Просто достаточно хорошая.

— Сегодня займемся чем-то практическим. Разбейтесь на пары.

— А с кем я, тренер? Можно самому выбрать? — спрашивает Тристан.

Я фыркаю и скрещиваю руки на животе, будто это поможет перестать чувствовать себя такой взвинченной и разгоряченной.

— Выбирай.

Он задумчиво мычит, а потом улыбается мне — ямочки на щеках, все зубы наружу. От выражения его глаз в животе все начинает дрожать. Он выглядит так, будто точно знает, чем я занималась вчера на своей кровати, и, что еще хуже, ему это нравится.

О господи.

— Выбираю тебя.

— Выбери кого-нибудь другого, — лицо горит, и я знаю, что он это видит. Господи, он со мной флиртует? Или я все себе придумала?

— Я буду твоей напарницей, — тут же вызывается Малика. Она с размаху ударяет кулаком о кулак и тут же морщится. Я прячу улыбку. На своей первой тренировке по спаррингу я сделала то же самое.

— Для меня честь, — Тристан тепло ей улыбается, и ее глаза становятся огромными. Не могу ее винить.

Двадцать минут спустя я пытаюсь научить Хармони освобождаться от захвата за запястье.

— Хватай меня, — подбадриваю я.

— Я не хочу сделать тебе больно, — ее темные глаза серьезны и задумчивы. — Однажды меня вот так схватили, и было очень больно.

От тревоги в ее голосе и того, как она сутулится, у меня сжимается грудь. Мне хочется стать тридцатиметровой великаншей, посадить ее себе на плечи и быть достаточно большой, чтобы защитить от всего плохого.

— Плечи назад, — говорю я. — Стань больше.

Она выпрямляется. Я твердо киваю.

— Когда ты устанавливаешь границу, ты понимаешь, когда кто-то ее нарушает. Ясно? Границы — это хорошо.

— Например?

Я оглядываюсь в поисках добровольца.

— Тристан. Иди сюда.

Он ухмыляется мне оттуда, где Малика колотит его по руке.

— Да, тренер, — он подбегает к нам, волосы падают на лоб, глаза сверкают.

— Представь, что ты меня боишься.

На щеке появляется ямочка.

— Я тебя боюсь.

С другого конца зала доносится хихиканье, и я понимаю, что на меня смотрят все, но особенно Хармони, которая, скрестив руки, впитывает каждое слово и не сводит с меня напряженного взгляда.

Я иду прямо на него. Он отступает в сторону. Я меняю направление и продолжаю наступать.

— Вот, — говорю девочкам. — Это была его граница, и я ее нарушила.

— Тебе я позволю нарушать мои границы в любой день, — шепчет он.

Я сверлю его взглядом, и он кашляет в ворот футболки.

— Теперь вы знаете, что мои намерения могут быть плохими, и можете насторожиться. Это уже половина самообороны.

Я снова поворачиваюсь к Хармони.

— Плечи назад, хорошо? А теперь хватай меня.

Еще через двадцать минут мы заканчиваем. Девочки в восторге: хихикают, визжат и снимают видео на телефоны, молотя по боксерским грушам в углу зала. Малика и Рош танцуют какой-то танец, держа боксерские перчатки перед лицами.

— Эй, убийца.

Он уже рядом со мной.

— Эй, солнышко.

Он толкает меня плечом, и по животу будто разливается жидкий жар. Мне должно быть неуютно. Я должна это ненавидеть. Но я улыбаюсь ему снизу вверх, он ухмыляется мне в ответ, и кажется, будто отдельные кусочки меня встают на свои места.

— Ты отлично справилась.

— Правда ведь?

Я прикусываю губу, чтобы улыбка не стала слишком широкой, и вздрагиваю от теплого прикосновения большого пальца Тристана, когда он высвобождает мою губу из-под зубов.

— Не прячь, Бейли, — шепчет он. — Гордись собой. Дэвид бы гордился.

Глаза обжигает.

— Блять, какой же ты сентиментальный засранец, — шепчу я. — Не надо так со мной.

Уголок его рта приподнимается.

— Не используй против меня мои же приемы.

— Даже не мечтала.

Он еще раз касается пальцем моих губ. Я даже не заметила, что он так и не убрал руку. Моргаю, глядя на него, а потом быстро отворачиваюсь к остальным — и вижу Эмори, которая смотрит на меня огромными глазами.

«Какого хрена?» — беззвучно спрашивает она.

Я качаю головой, а потом зажмуриваюсь, пытаясь затолкать все эти размякшие чувства обратно внутрь. Это просто девочки, говорю я себе. Я здесь на своем месте и хочу насладиться этим ощущением.

Но когда позже выхожу из зала, крошечная часть моего сердца признается: возможно, мое место — там, где Тристан.

— Я хочу тебе кое-что показать.

В четверг утром я смотрю на дедушку поверх чашки кофе и медленно ставлю ее на стол.

— Ты хочешь мне кое-что показать?

Он кивает и постукивает маленькой серебряной ложечкой по верхушке яйца всмятку в серебряной подставке с гравировкой. С тех пор как Эйден объявил семье, что хочет, чтобы я занял его место, дедушка требует от меня еженедельных завтраков, чтобы «облегчить переход». На самом деле это просто означает, что теперь он уделяет мне внимание, которого я не получал от него в детстве.

Он живет в главном доме, где за едой воспоминания сгущаются и тяжелым, страшным грузом ложатся мне на плечи. В Краунхейвене у всего долгая история — от хрустальных бокалов с гравировкой и портретов на стенах до трапез, которые неизменно проходят в официальной столовой. Когда мы были детьми, папа сидел там, где сейчас сидит дедушка, и наблюдал, как мы едим.

Я отчетливо помню, как болтал ногами, ударяя ими по слишком высоким стульям, и как на меня кричали за то, что я оставлял вмятины на дереве. Краунхейвен не был создан для детей. Как и мой отец.

Дедушка, однако, по-своему явно старается, поэтому, когда после завтрака он жестом зовет меня за собой, я иду. Столовая находится ближе всего к океану, и нам приходится пройти по длинному коридору до бального зала, там мы сворачиваем, минуем кабинет, затем огромную библиотеку и наконец дверь, ведущую на нижнюю кухню, которой пользуются кейтеринговые службы.

Дедушка поворачивает ручку и начинает спускаться по истертым ступеням.

— Серьезно? Сюда?

Он спускается медленно и величаво.

— Серьезно, — сухо отвечает он.

Когда мы доходим до двери с позолоченной инкрустацией в конце нижнего коридора, я озадаченно хмурюсь.

— Я думал, здесь винный погреб.

Он теребит перстень-печатку на правой руке, лежащей на трости.

— Это и есть погреб. В некотором роде. Твой брат здесь никогда не был. Доступ есть только у генерального директора «Prince Bourbon», — он снимает кольцо и поднимает его. В приглушенном свете нижнего этажа оно тускло поблескивает. На лицевой стороне золотом выгравирован герб Дома Принц.

Внутри меня вспыхивают искры, когда он вставляет кольцо в углубление на двери и нажимает. «Вот что значит быть Принцем, — думаю я. — Это наше наследие».

Толщина двери почти десять сантиметров, но открывается она совершенно бесшумно.

— Она огнеупорная, — говорит дедушка, прежде чем войти в прохладное помещение и включить свет. Загорается мягкая встроенная подсветка, и у меня от потрясения приоткрывается рот.

Эйден бы заплакал, если бы это увидел.

И тут же следом приходит другая мысль: «Папа никогда не захотел бы видеть меня здесь».

Я медленно оглядываю квадратную комнату. В центре стоят низкие диваны, один стол, а на нем — покрытый пылью графин и бокал. Будто папа только что был здесь и пил виски. Сердце словно сжимается в груди.

— Сколько лет этим бутылкам?

— Это пятьдесят бутылок самого первого бурбона, который когда-либо произвела «Prince Bourbon». Его дистиллировали через год после того, как мы отделились от Хантеров, а разлили по бутылкам в 1934 году, — дедушка указывает на бутылки, выставленные под встроенной подсветкой словно драгоценности британской короны. Надписи на выцветших от времени этикетках тонкие, почти паутинные, а виски — глубокого янтарного цвета. — Здесь дегустационные заметки твоего отца, — неожиданно добавляет он. Костяшки его пальцев на рукояти трости побелели.

— Где? — хрипло спрашиваю я.

Он указывает на блокнот в кожаном переплете, лежащий на одном из низких столиков. Рядом небрежно брошена ручка с надетым колпачком.

О господи.

Не думаю, что смогу это вынести.

— Это должно принадлежать Эйдену, — выдавливаю я. — Тебе стоит показать это Эйдену.

Я говорю не то. Глаза дедушки едва заметно сужаются. Как и все достойные состоятельные мужчины, выросшие в Новой Англии, он не позволяет эмоциям проявляться ни на лице, ни в голосе.

— Как продвигается поиск супруги? — вместо ответа спрашивает он.

Подтекст: «Женись на подходящей женщине — и все это станет твоим».

— Нормально, — я пожимаю плечами. Я уже перестал следить за свиданиями. Встретился с десятью кандидатками. Нет, с двенадцатью.

— А твоя подруга-телохранитель тебе не мешает?

Я не могу контролировать ни сжавшуюся челюсть, ни напрягшиеся плечи. Еще одна ошибка. Теперь он видит, что мне не все равно. Я заставляю себя подойти к одной из бутылок и рассеянно провожу пальцами по этикетке. Сердце бьется где-то в горле. Дедушке никогда не нравилась Кэти, и я не хочу, чтобы она оказалась в поле его зрения. Он единственный человек, от которого я не могу ее защитить.

— С чего бы ей мне мешать?

— Вы носитесь по всему поместью. Я постоянно вижу ее рядом с тобой. Я хочу убедиться, что ты сосредоточен на своих обязанностях.

Я выдерживаю его тяжелый взгляд и переминаюсь с ноги на ногу, совсем как в подростковом возрасте. Ему по-прежнему удается лишить меня опоры, и я чувствую себя флагом, который треплет на ветру и который отчаянно ищет, за что бы зацепиться. Флагом, ищущим свой флагшток и больше всего на свете желающим объявить всему миру: вот мое место.

— Я сосредоточен, — твердо говорю я.

Он кивает. Кажется, с гордостью. Настолько редкая эмоция, что я с трудом ее узнаю.

— Хорошо.

Вечером я сижу у барной стойки и смотрю, как Кэти флиртует с парнями. Она до умиления решительно настроена добиться успеха: тщательно выбранная черная майка, джинсы, сидящие как вторая кожа и постоянно притягивающие мой взгляд. В машине она даже сказала, что хочет «повысить уровень» и пойти в место поприличнее. А еще настояла, чтобы Нур пришла с нами на случай, если Кэти захочет выпить. Нур наблюдает за нами с другого конца бара, уперев одну ногу в стену, и каким-то образом умудряется выглядеть угрожающе даже в блузке и брюках.

Кэти улыбается чему-то, что говорит темноволосый парень. Они болтают уже пятнадцать минут. Каждый раз, когда его рука хотя бы слегка задевает ее предплечье, моя ладонь напрягается на бедре.

Будто я могу что-то сделать, чтобы это прекратить. Не могу. И не стану.

Даже если никак не могу перестать думать о том поцелуе у стены. О сообщениях. О тех, из-за которых мне показалось, что ей все это нравится куда больше, чем она показывает. Между нами что-то было. Я знаю, что было. И все же сейчас она здесь, улыбается этому парню так, будто он способен поцеловать ее так же основательно, как я.

Будто он знает ее достаточно хорошо, чтобы читать каждый ее вздох. Да он даже не выглядит так, словно способен донести ее до дома на руках.

Он отходит к стойке заказать еще выпить, и Кэти тут же находит меня глазами.

Она морщит нос: «Не знаю насчет этого».

Я наклоняю голову: «Хочешь, вмешаюсь?»

Она закатывает глаза: «Не надо за меня воевать, богатенький мальчик».

Я вскидываю брови: «Только попроси, Бейли».

Когда парень возвращается к ней, Кэти изо всех сил сдерживает улыбку, но смотрит на меня. Эта улыбка предназначена мне, и наша связь натягивается между нами тугой нитью.

Я уже чувствовал это раньше. В апреле, год назад. Мы выбрались куда-нибудь в годовщину смерти отца. Сиенна настояла, хотя в итоге именно она плакала в машине по дороге домой. Весь вечер я следил, чтобы с моими братьями и сестрой все было в порядке. Дурачился, покупал выпивку, шутил. И каждый раз, когда я поднимал глаза, взгляд Кэти находил мой, а она слегка склоняла голову.

«Все хорошо? — будто спрашивала она. — Помочь?»

То же самое она предложила мне в первый месяц нашего знакомства: «Кто следит, чтобы с тобой все было хорошо, Тристан? Это могла бы быть я. Если захочешь».

Парень передает ей то, что становится уже третьим пивом за вечер. Она не считает, зато я посчитаю за нее.

Он убирает прядь волос с ее лица. Меня словно толкают в грудь. Ощущение настолько сильное, что перед глазами все плывет, пока я смотрю на ее ответную улыбку.

Да что, мать его, со мной происходит?

— Ты в порядке?

Я бросаю взгляд на Амару, бармена, которая видела меня в этом баре как минимум на пяти свиданиях. Ей пятьдесят, и в одежде учительницы рисования и необычных синих очках она должна бы выделяться здесь как белая ворона. Но она способна дать фору кому угодно. Я видел. За стойкой у нее даже висит колокольчик, в который она звонит, когда ей нужна помощь вышибалы.

Я пожимаю плечами. Она с ухмылкой снова наполняет мой стакан водой.

— У тебя появились поклонницы, — она кивает в сторону трех женщин, собравшихся у дальнего края стойки. Они украдкой поглядывают на меня и хихикают. Я морщусь, молясь, чтобы они не подошли поговорить.

— Только не сегодня, — бормочу я.

Она опирается на стойку.

— И что с тобой такое? Ты приходишь сюда на все эти свидания. Включаешь для них свое обаяние. А потом, когда никто не смотрит, перестаешь играть. Ты кажешься одиноким.

— Я не одинок.

Она упирается языком во внутреннюю сторону щеки.

— Похоже на то. И ты все время пялишься на ту девушку. Если так сильно ее хочешь, пригласи на свидание.

Я фыркаю.

— Она моя лучшая подруга.

— А-а.

— Что?

Она улыбается мне, берет бутылку пива, открывает ее и принимает протянутые деньги от парня рядом со мной.

— Ты только что понял, что она тебе нравится.

Я моргаю.

— Нравится?

Амара разражается смехом.

— Ты вроде умный парень. Конечно, она тебе нравится. Ты сидишь здесь и смотришь на ее кавалера так, будто хочешь впечатать его голову в стол. И при этом думаешь, что она тебе не нравится, — она фыркает и качает головой.

Мне нравится Кэти.

А что, если Кэти и правда мне нравится? Вот так? Я бы что-нибудь с этим сделал?

— А как мне понять?

Амара щурится.

— Как тебе понять что?

— Нравится ли она мне… ну, в этом смысле, — я провожу ладонью по джинсам, жалея, что в стакане вода, а не пиво или хотя бы «Старое королевство».

— Учти, я говорю не из недавнего опыта, — отвечает она. — Второй муж устроил мне такую веселую жизнь, что мало не покажется. Но по моему опыту, когда тебе кто-то нравится, это похоже на то, будто тебя снова и снова бьют ножом в сердце, а ты надеешься, что следующий удар залечит рану от предыдущего.

Я провожу пальцем по каплям конденсата на внешней стороне стакана.

— Не особенно хочется так себя чувствовать, — я украдкой смотрю на Амару, но она глядит куда-то поверх моей головы. — Вообще-то я чертовски хорошо научился ничего не чувствовать, — я стучу пальцами по груди.

— Может, тут у тебя и нет выбора, приятель.

Моя рука крепче сжимает стакан с водой.

— Я сделал ей предложение, — слова сами срываются с губ, и Амара замирает, прежде чем взять еще одну бутылку пива. — Она отказала.

— А-а, — она открывает бутылку.

— Это было очень многозначительное «а-а».

Сердце словно останавливается, пока она подбирает слова.

— Значит, безответно.

Сердце снова начинает биться, возвращаясь к привычному ритму.

— Тогда — нет. Тогда это было не… — Амара смотрит на меня с понимающей ухмылкой. — Да. Наверное, теперь безответно, — я снова отпиваю воды. — Это ведь пройдет?

Ее лицо вытягивается.

— Ты не можешь быть с ней?

Я вспоминаю наш разговор в тот день на траве. Как Кэти злилась на меня за предложение, как настаивала, что я заслуживаю любви и она тоже. И за всем этим, пульсируя, словно темное сердце, скрывался намек, абсолютная, мать ее, уверенность в том, что со мной она этого обрести не сможет.

— Ни единого шанса.

Когда я снова смотрю на Амару, в ее темных глазах грусть.

Я криво улыбаюсь.

— Все нормально.

— Хочешь выпить? По-настоящему. За счет заведения. У меня даже виски «Prince» есть.

Мои глаза расширяются, и она посмеивается.

— Твой секрет со мной в безопасности, малыш, не переживай. Папарацци я на тебя не натравлю.

— Я в порядке. Потом я повезу ее домой.

— Господи, — бормочет она. — Может, ты слишком тупой, чтобы тебе можно было помочь.

Я слабо улыбаюсь.

— Со мной все будет нормально. Думаю, если я буду очень, очень осторожен, все вернется к тому, как было раньше.

— И ты этого хочешь?

— Конечно, хочу. Я не хочу чувствовать, будто меня бьют ножом в грудь каждый раз, когда я на нее смотрю, — я наклоняюсь вперед над стойкой, избегая взгляда мужчины, сидящего через два места от меня. — Ты меня не знаешь, но исторически я превосходно управляюсь со своими эмоциями.

Она фыркает и хватает тряпку с края стойки.

— Ты держишь свое сердце в руках, как бомбу, и надеешься, что она не взорвется, если будешь двигаться достаточно осторожно.

Я вздрагиваю, в ушах шумит кровь.

— По моему опыту, она всегда взрывается, — Амара пожимает плечами. — Но, может, ты другой, Тристан Принц.

— Я очень особенный, — ухмыляюсь я.

— Готова поспорить, эта фраза часто срабатывает, — говорит она с улыбкой.

Мы смеемся, а я смотрю на Кэти и обещаю себе, что не позволю всему этому зайти еще дальше. Кэти — моя подруга. Я скорее умру, чем причиню ей боль. И если опыт хоть чему-то меня научил, так это тому, что, когда мне по-настоящему дорого что-то, я всегда нахожу способ все испортить.

— Так. Направо. Поверни направо.

Я крепче обхватываю руками икры Кэти.

— Успокойся, чертова угроза обществу. Я не дотащу тебя по ступенькам до причала. Газон сойдет.

Я сворачиваю направо с дорожки, ведущей к зданию кейтеринга. Кэти кладет подбородок мне на плечо.

— Спасибо, что несешь меня, — задумчиво произносит она. Ее дыхание шевелит мои волосы, теплое, как ветер, гуляющий по поместью и шелестящий в деревьях.

Идеальная июньская ночь. Влажность спала, но на улице все еще около двадцати одного градуса. Через час нам понадобятся толстовки, но сейчас Краунхейвен кажется почти волшебным.

И я несу ее домой. Не тот случайный парень, который был с ней раньше.

— Всегда, — я сжимаю ее ногу.

Мы заглядываем в здание кейтеринга. Я хватаю одну из многоразовых бутылок, которые Александра держит наполненными.

— Вода — это скучно, Тристан.

— Тише на галерке.

— Нам нужно шампанское.

Я позволяю ей соскользнуть на пол. Она на секунду покачивается на ногах. Глаза затуманены, а улыбка будто приклеилась к лицу. Она практически светится даже под жестким верхним освещением.

— Ты кто такая и что сделала с Кэти?

— Я теперь веселая, — шепчет она, словно делится секретом, словно эта ее сторона предназначена только для меня. — Поэтому нам нужно шампанское, — она ухмыляется. — Украсть шампанское, — поправляется она. — Ну же, Тристан, пожалуйста.

Я приподнимаю бровь и чувствую себя так, будто уже доверху наполнен шампанским. Оно у меня в крови и кружит в голове. Заставляет хотеть исполнять все ее желания, растянуть эту ночь навечно.

— Украсть у самого себя? Ах ты маленькая извращенка.

Она смеется — безудержно, от самого живота, так, что от смеха бессильно опирается на стойку. Я беру шампанское в надежде еще раз услышать этот смех сегодня ночью.

Мы спотыкаемся по дорожке. Я — потому что пытаюсь удержать ее на ногах, она — потому что в хлам пьяная.

— Один бокал, — говорю я, когда мы наконец падаем на траву.

— Два, — она широко раскидывает руки и смотрит в небо. — Посмотри на это, — выдыхает она.

Я ложусь рядом, затылком на густой газон. Он немного влажный и такой плотный, что словно убаюкивает нас. Над нами только темное небо и яркие, как бриллианты, звезды. Ни облаков. Ни зданий по краям поля зрения.

Кэти Бейли и я на краю света.

Неосознанно моя рука находит ее.

— На что я должен смотреть?

— Метеорный поток, — шепчет она почти благоговейно.

Я хочу ее поддразнить, но что-то в ее голосе заставляет меня остановиться.

— Поэтому ты сегодня закончила свидание пораньше?

— Просто удачное совпадение. А теперь закрой глаза, — она тянется ко мне, явно собираясь помочь мне их закрыть, но пьяная координация у нее ужасная, и она тыкает меня в щеку.

Я отмахиваюсь от ее руки.

— Тристан, — шипит она. — Ты увидишь лучше, если подержишь их закрытыми целую минуту. Знаю, для тебя это, наверное, кажется невозможным.

Я усмехаюсь, потому что я не медитирую и не расслабляюсь. Черт, я едва сплю. И она это знает. Я закрываю глаза и сжимаю ее пальцы. Она сжимает мои в ответ.

Я думал, одна минута будет длиться вечность, но ее оказывается до смешного мало, когда ее рука в моей.

— Открывай.

Мы одновременно втягиваем воздух. Эти крошечные точки света почему-то сияют ярче. Млечный Путь — бесконечный разноцветный ковер, протянувшийся через небо.

— Я же говорила, — шепчет она.

Вспыхивает метеор, его хвост прочерчивает ночь линией холодного огня.

— Тристан, — ахает она.

— Я видел.

— Давай выпьем за это.

Я поднимаю бутылку.

— За метеоры, — я откупориваю ее тихим, отработанным хлопком, приглушая звук ладонью.

Мы делаем первые холодные глотки и улыбаемся друг другу. Ее улыбка пьяная и счастливая, и, когда она тянется за бутылкой, я качаю головой.

— Тебе больше не надо.

Она закатывает глаза.

— Я никогда такого не делаю. Мне отлично.

Что-то болезненно пульсирует в груди. Она никогда такого не делает, и чья это вина? Разве я не должен был раньше понять, что ей нужно больше веселья, больше красоты?

Я передаю ей бутылку. Она делает еще один большой глоток и улыбается, щеки раздуваются от шампанского.

— За то, чтобы выбраться из своей скорлупы, — говорит она, когда проглатывает.

Я никогда особенно не думал, что она прячется в скорлупе, но, оказывается, это так. В груди снова пульсирует.

— Ты отлично справилась.

— Правда ведь? — она падает обратно на траву. Я остаюсь сидеть, обхватив руками колени и присматривая за ней. — Я не могу поверить, Тристан. Я сорок пять минут вела светскую беседу. Я взяла его номер, — она дико смеется. — Я попросила у парня номер. Ты знаешь, что я никогда раньше такого не делала?

— Никогда? — я удивленно смотрю на нее.

— Никогда, — восклицает она. — Я просто как-то сама собой оказывалась в прошлых отношениях. Я никогда не выбирала. Я была так благодарна, что кто-то вообще хотел быть со мной, и, господи, это так стыдно. Будто внутри меня до сих пор живет та маленькая девочка, которая не может забыть, что однажды ее не выбрали, поэтому теперь она хочет сделать все возможное, чтобы это никогда больше не повторилось.

Сердце бешено бьется в груди. Я не знаю, что сказать. Не знаю, как позволить себе почувствовать всю глубину эмоций Кэти, и не думаю, что способен залечить эту рану.

— Ты заслуживаешь выбирать сама, — хрипло говорю я. Ты заслуживаешь весь мир.

Она фыркает.

— Ну да, но ты меня вообще видел? Я пиздец какая странная.

— Мне нравится, что ты странная.

Она щелкает меня пальцами по ноге.

— Я знаю, и сегодня я именно это и использовала. Сказала себе просто быть такой, какая я рядом с тобой, — ее улыбка затуманенная. Меня поражает, что после всего этого она улыбается. Для меня эти кусочки ее прошлого — болезненные откровения, а для нее всего лишь факты жизни, и от этого мне хочется кричать.

— Я рад, — говорю я, и голос выходит сдавленным. Я рад, черт возьми. Я хочу для этой девушки всего. Хочу, чтобы ей хватало смелости загадывать желание на каждую падающую звезду, которую мы увидим сегодня, хочу силой воли воплотить каждое из них в жизнь.

Вселенная дарит нам еще один метеор с пылающим хвостом, и она счастливо вздыхает.

— Я не понимал, что тебе настолько тяжело даются свидания, — наконец говорю я.

— Ты даже представить не можешь, как можно с этим мучиться, да?

Я качаю головой. Быть веселым всегда получалось у меня само собой.

— Мне всегда было тяжело. Я думала, девочки учатся общаться с мальчиками на ночевках. Или в сестринствах. Что они бесконечно разбирают мужчин по косточкам в групповых чатах. Как в сериалах.

У меня перехватывает дыхание.

— А ты… ничего такого не делала?

Она фыркает.

— Еще чего. Я была таким странным ребенком, Тристан. Ну то есть я училась дома, когда не могла попасть в школу посреди учебного года. Я всегда была новенькой, всегда этой тихой пацанкой со странными навыками, которая толком не понимала, как вписаться. Дэвид покупал мне просто худшую одежду. Про волосы и макияж вообще молчу. Я всегда думала, девочки учатся этому у мам или типа того.

Невысказанные слова повисают в воздухе: «А у меня ее не было».

Даже моя дерьмовая мать была лучше этой пустой дыры в жизни Кэти.

— Сегодня это даже не имело значения, — она раскидывает руки, и полуулыбка на ее лице превращается во что-то ослепительное. — Я сделала это. Милый наряд, симпатичный парень, и я ни разу не засомневалась в себе, пока мы разговаривали. И я ему понравилась. После всего этого, — она морщит нос. — Хотя вообще-то, кажется, мне все равно, что я ему понравилась. Я просто хотела сделать это для себя.

В груди становится тяжело.

— Ты мне нравишься.

Она смеется.

— Я знаю, Тристан. Ты мне тоже нравишься.

От ее слов внутри меня что-то переворачивается. Она имеет в виду как друг, и я тоже.

Но я не могу перестать думать о том, что случилось бы, если бы мы попробовали что-то большее.

Я поднимаюсь по лестнице к квартире Кэти, перепрыгивая через ступеньку. Бутылка «Старого королевства» болтается в моей руке. Мы с Эйденом собирались сегодня его продегустировать, но, поскольку он не пьет, открытие новых бутылок теперь проходит почти без всякой церемонии, даже когда речь идет об особенном выпуске. Этот мы перегнали сами восемнадцать лет назад. Эйдену было тринадцать, мне одиннадцать, а папа просто наблюдал и не вмешивался.

Кэти поможет мне его допить. В животе что-то подпрыгивает, когда я думаю о Кэти и нашей практике. Я хочу большего. На сегодняшний вечер у меня большие надежды.

Я стучу в дверь и жду, постукивая ногой. Изнутри доносится грохот, но ответа нет.

— Бейли, — кричу я. — Давай. Ты что там делаешь?

— Готовлюсь, — отзывается она, голос приглушен толстой дверью.

Готовится? Это еще что, черт возьми, значит?

Кэти не прихорашивается. Я вообще никогда не видел ее с макияжем, кроме того раза, когда она накрасила губы перед спаррингом, а Сиенна заехала ей по лицу, и стало похоже, будто у Кэти идет кровь. Наверняка сейчас на ней один из тех костюмов с беговыми…

Она распахивает дверь, и мои мысли резко обрываются. На ней платье. Самое короткое платье, какое я когда-либо на ней видел.

Пульс сбивается. Оно черное, шелковистое и заканчивается прямо у верхней части бедер. На шее у нее бархатный чокер, и я впиваюсь пальцами в ладонь, чтобы не прикоснуться к ткани.

С опозданием в один удар сердца понимаю, что пялюсь.

— Сиенна одолжила. Думаешь, ему не понравится?

Я поднимаю взгляд к ее лицу, и весь воздух выходит из легких одним неровным выдохом. Глаза. Эти чертовы глаза. Теперь так происходит каждый раз. Три дня назад на пробежке я споткнулся о камень, потому что солнце поймало золотисто-коричневую радужку ее левого глаза.

— Кому?

— Сету Доусону.

Я хмурюсь. Ее глаза расширяются.

— Тебе не нравится. Черт, — она разворачивается на каблуках и идет внутрь, а я хватаю ее за запястье.

— Кэти, подожди. Я просто… удивился, — она позволяет развернуть себя и смотрит на меня исподлобья сквозь густые ресницы. — Я не знал, что у тебя свидание.

Она складывает руки на животе.

— Это платье — перебор. Я переоденусь.

— Оно идеальное.

Сексуальное. Короткое, легкое и смелое. Сет будет думать о ее бедрах и о том, как провести языком по этому бархатному чокеру на ее шее.

Я отпускаю ее запястье.

— Идеальное?

Я поднимаю взгляд и вижу на ее лице смущение и неуверенность. Они почти сразу сменяются решимостью: подбородок приподнимается, спина выпрямляется. На ней макияж, и, черт, ей идет. Но под дымчатыми черными тенями и густыми ресницами она выглядит нервной.

Я вспоминаю ее вчерашние слова, вспоминаю, какой ценой ей дается эта уверенность. Что-то внутри меня смягчается. Сейчас она уязвима и доверяет мне, а я дорожу этим доверием.

— Если бы оно нравилось мне хоть немного меньше, я бы попросил дать его поносить, — говорю я, подмигнув.

Она резко смеется, и напряжение исчезает.

— Почему-то мне кажется, тебе оно не подойдет.

Я опускаю взгляд на свою грудь.

— Думаешь, слишком короткое?

Она поворачивается к ванной, а я смотрю ей вслед.

— В груди будет тесновато, — бросает она через плечо.

— Кто знает. Черный стройнит.

Я произношу это рассеянно, потому что не могу оторвать взгляд от подола платья и от того, как оно скользит по самому верху ее бедер. Кожа выглядит такой мягкой. Веснушки повсюду. Те, что у нее на плечах, я видел раньше, но на бедрах? У нее веснушки на задней стороне бедер, и я не могу это пережить.

Веснушки на бедрах созданы для языка. Это должно быть законом природы.

Именно для моего языка.

— Тристан. Алло, — она высовывает голову из ванной. — Ты вообще зачем пришел?

Очевидно, она уже спрашивала, а я смотрю на бутылку в своей руке. Теперь это кажется глупостью. Прячу ее за спиной. Взгляд цепляется за монстеру в углу гостиной. Можно спрятать бутылку за одним из огромных листьев.

Я делаю шаг назад, к растению.

— Пришел узнать, нужна ли тебе помощь в сборах.

Ее брови сходятся. Она знает, что о свидании я не знал.

— Правда?

— Правда. На что еще нужны друзья? — я сглатываю и переминаюсь с ноги на ногу.

Чувствую себя как в детстве. Вторым выбором. Горло сдавливает. Она целовалась со мной, проводила со мной время, и я решил… что? Что она оставит пятничный вечер свободным только потому, что я оставил свой?

Идиот. Это не настоящее. Кэти не хочет практиковаться. Она хочет пойти на свидание с Сетом. Хочет найти человека, в которого сможет влюбиться.

— Ну, спасибо, — она ярко улыбается и снова исчезает в ванной.

Я торопливо засовываю бутылку за монстеру и поправляю листья, чтобы они ее скрыли. Потом заберу, и Кэти ничего не узнает.

— Так какая помощь тебе нужна?

Из ванной доносится грохот.

— Бейли?

Она рычит.

— Волосы — это невозможно.

Вот она. Я давлю смешок.

— Можно войти?

— Да, — раздраженно фыркает она.

В ванной разгром. Телефон Кэти прислонен к зеркалу, на столешнице разбросаны принадлежности для макияжа. Фен лежит опасно близко к ванне, и я незаметно отодвигаю его, пока она сверлит взглядом свое отражение.

Я сглатываю смех и смотрю, как она меряется силами сама с собой.

— Все настолько плохо?

Она приподнимает все еще влажные волосы.

— Я пытаюсь сделать их так, как стилист, посмотрела уже штук пятьдесят видео и все равно не могу.

Ее волосы дикими влажными прядями лежат на плечах, будто она сирена, только что поднявшаяся из моря. Не могу поверить, что она столько времени их прятала. Сет собственным языком подавится.

— По-моему, нормально.

Она хмурится, а мне хочется пнуть самого себя. «Нормально» — не комплимент. И даже не то, что я хотел сказать.

— Ничего не нормально. Я безнадежна, — она вздыхает, и этот звук бьет прямо в сердце.

— Ты не безнадежна, — я подхватываю одну шелковистую прядь и растираю между пальцами. — Я помогу.

Уголок ее губ приподнимается.

— Ты сделаешь мне прическу?

— Я делал волосы Сиенне, когда она была маленькой. Справлюсь.

— Я тебе не доверяю, — бормочет она.

Я улыбаюсь. Наши взгляды встречаются в зеркале. В ее глазах что-то мягкое и теплое. Никто не смотрит на меня так. На меня смотрят с раздражением, весельем, досадой, даже с соблазном. Но Кэти смотрит так, будто из всех людей я у нее самый любимый.

Для мальчишки, которого всю жизнь выбирали вторым, это лучше наркотиков. Лучше шоколада. Когда Кэти Бейли смотрит на меня так, я готов почти на все, лишь бы увидеть этот взгляд снова.

— В видео сказано сушить диффузором. Вот этой штукой, похожей на когти. Собираешь волосы, держишь, и они медленно высыхают. Это займет вечность, а мне выходить через десять минут.

— Ладно, — я подхожу ближе и украдкой вдыхаю ее запах лимона и солнца. Беру фен с инопланетной насадкой и собираю секцию волос, начиная снизу. Пальцы скользят по ее спине. Она делает странный, неровный вдох.

Я собираю волосы и подставляю под них насадку. Включаю фен, и ванную заполняет низкое гудение. Мягкие волны одна за другой опускаются на плечи. С каждой новой прядью она улыбается, а у меня в груди вспыхивает что-то горячее и острое.

Когда я заканчиваю, Кэти убегает в спальню и возвращается в туфлях на небольшом каблуке.

— Эмори отдала, — объясняет она с кривоватой улыбкой. — Через полчаса я наверняка буду страдать.

Она переминается с ноги на ногу, сексуальная и нервная.

— Потом придется нести тебя домой.

Она пожимает одним плечом, и осознание проваливается в меня быстро и тошнотворно.

А что, если ей не понадобится, чтобы я нес ее домой? Что, если это сделает Сет?

Это моя работа.

Но ненадолго.

Скоро я женюсь, а у нее появится другой парень, который будет готовить ей сэндвичи с сыром, играть с ней в шахматы и катать ее на спине. Мне плевать, кто он. Если она скажет ему «но!», как говорит мне, я впечатаю его в стену.

— Расслабься, — она тянется и прижимает палец к моему лбу. — Сет вроде хороший парень.

Совсем не это меня беспокоит. Сет, блять, хороший. Лучше меня. Цельный. Он может дать Кэти куда больше, чем я, а она этого заслуживает.

Я засовываю руки в карманы.

— Знаю, — выдавливаю я.

— Как думаешь, я нормально выгляжу? — она подлетает к тумбочке, хватает сумочку, затем убирает волосы за плечо. Сжимает и разжимает руки. — Тристан, — просит она.

Лучше чем нормально.

Охуенно.

Самая горячая девушка, какую я когда-либо видел.

Она — мороженое в жаркий день. Первый луч солнца после бури.

«Я хочу тебя облизать» — вот что выдает мой мозг.

— Хорошо, — хрипло говорю я. — В смысле, отлично. Ты выглядишь отлично.

— Правда? — она вздыхает. — Спасибо, Тристан. Я очень старалась, — проводит ладонями по бедрам. — Неплохо для телохранительницы, да?

— Неплохо, — соглашаюсь я.

В ее шагах появляется дополнительный размах, когда она достает из шкафа куртку. Я успеваю мельком увидеть вещи, выстроенные внутри. Черные и темно-синие костюмы развешаны с военной точностью. Никакого беспорядка. Никаких излишеств.

Сердце сжимается.

Она заслуживает большего. Сет это увидит? Проследит, чтобы у нее были красивые вещи?

Почему я сам этого не сделал? Идиот. Нелогичная половина моего мозга твердит, что, если бы я покупал ей платья и украшения, она носила бы их для меня, а не одалживала платье ради свидания с Сетом.

— Знаешь, прошлой ночью я кое-что поняла.

Я моргаю.

— Правда?

Она поворачивается ко мне с улыбкой, накидывая на плечи кожаную куртку.

— Я поняла, что важнее того, нравлюсь ли я парням на свиданиях, то, нравлюсь ли я самой себе.

— Конечно, должна нравиться, — меня убивает мысль, что раньше это могло быть не так.

— Наконец-то, — она смеется с облегчением. — Стой смирно, ладно?

Я удивленно смотрю на нее, когда она подходит, тянется вверх и целует меня в щеку. Сердце беснуется в груди. Ее руки обнимают меня за шею, и она прижимается ко мне. Мягкие выдохи теплые и влажные у моего плеча, как тогда, перед тем поцелуем у стены.

По мне проходит мелкая дрожь, но она уже отстраняется.

— Спасибо, — снова говорит она, затем дарит мне солнечную улыбку и направляется к двери.

Я иду следом, глядя, как она удаляется: бедра покачиваются, шаг в каблуках, которые она якобы ненавидит, уверенный. Не волосы, не глаза и не одежда заставляют меня прижаться лбом к двери после того, как она закрывается. Она сама.

— Блять.

Ее уверенность, ее верность и тихая честность. Она такая хорошая, такая светлая, такая драгоценная в мире, который ломает все драгоценное. Хочется завернуть ее в одеяло, унести домой и потребовать, чтобы она никогда, никогда меня не покидала.

Ладонь напрягается на прохладном металле.

— Блять.

Ей это нужно. Нужны свидания и мечты. Все это будет уводить ее все дальше и дальше от меня.

Кэти становится той женщиной, которой ей суждено быть, и кажется, меня не будет рядом, чтобы это увидеть.

Я выхожу из ее квартиры и быстрым напряженным шагом иду домой. Когда добираюсь, дышу тяжело, разочарование поднимается к горлу и давит на язык, точно так же, как каждый раз, когда я стою перед советом директоров. Меня недостаточно, и никто не знает этого лучше меня.

Я срываю рубашку, но тесно мне в собственной коже, а не в одежде.

Прежде чем успеваю передумать, натягиваю черные джинсы, черную футболку и черные ботинки, затем надеваю бейсболку.

Кэти это нужно. А мне нужно разобраться с собой, прежде чем я сделаю что-нибудь безумное, вроде того, чтобы запереть ее в центре безопасности, лишь бы у нее не появился парень.

Не будь эгоистом, Тристан.

Это плохо, но лучше другого варианта. Как уже столько раз в прошлом, я бегу.

После одного напитка в баре отеля — я ограничиваюсь диетической колой — Сет предлагает заглянуть на потрясающий вечер открытого микрофона. Я говорю ему, что «потрясающий» и «вечер открытого микрофона» не должны употребляться в одном предложении.

К бару мы подходим около девяти вечера. Это уютное здание, обшитое серой дранкой, с металлической дверью, сплошь заклеенной стикерами. Даже отсюда слышно, как пульсирует музыка. Сет вскидывает обе брови, а потом распахивает дверь.

На нас обрушивается горячий, пропахший пивом шум. Музыка здесь почти осязаемая. Из прохладной июньской ночи я шагаю в густую влажную темноту. Вдыхаю и улыбаюсь Сету. Здесь пьют шоты и нарываются на неприятности, а я никогда такого не делала, но, может, пора начать. Может, даже буду целоваться с Сетом прямо на танцполе.

Вспышкой проносится воспоминание о том, как хорошо Тристан меня целовал, но я отталкиваю его. Сейчас я не хочу думать о Тристане.

Мужчина на сцене напевает о том, как надеется не влюбиться в человека, о котором поет. Я уже почти говорю Сету, что хочу чего-нибудь покрепче, но не успеваю: исполнитель доигрывает последние аккорды и негромко произносит:

— Спасибо.

Я замираю в полушаге от бара, где Сет заказывает нам выпивку, а потом медленно разворачиваюсь; на каблуках это движение получается приятно четким. Я знаю этот голос. Мой взгляд находит мужчину на маленькой сцене под единственным прожектором. Бейсболка низко надвинута на глаза, а одежду на нем я видела ровно один раз: выцветшие джинсы, черная футболка и черные ботинки. Я не вижу его глаз, но вижу изгиб губ, очерченную тенью линию челюсти и знакомый разворот широких плеч.

Когда он поднимает взгляд на толпу, меня он не замечает — мы с Сетом затерялись в глубине зала. Но я вижу его.

Тристан, мать его, Принц.

Мне хорошо. Я уже несколько недель не играл перед публикой. Я успел забыть, насколько свободным чувствую себя, когда играю. Особенно когда свет со сцены размывает лица передо мной и я знаю, что здесь никто не узнает меня с первого взгляда. Я выбираю вечера открытого микрофона, захудалые бары и места, куда ни один человек, хоть раз слышавший о семье Принц, не сунулся бы и под страхом смерти.

Этим людям плевать. Я улыбаюсь, подмигиваю и говорю толпе, что следующая песня будет последней, и чувствую, что им весело. Я лучше, чем они ожидали, и да, я знаю, что половину работы за меня делает внешность, но им хорошо, потому что хорошо мне, и это кайф, с которым ничто не сравнится.

Просто. Без сложностей. Радость. Музыка ради музыки. Хоть раз я не я — и делаю людей счастливыми.

Каждый раз, выходя на сцену, я чувствую, будто могу летать. Я беру первые аккорды песни, которую написал сам. Я всегда играю ее последней, после хитов — Тома Уэйтса и Джека Джонсона. Сначала играю то, что они любят, разогреваю их, а потом исполняю что-то свое, не зная наверняка, понравится ли им.

— Под эту можно танцевать, — говорю я с полуулыбкой. — Я люблю танцевать.

Я играю несколько тактов, подогревая их интерес, чувствуя, что публика у меня в руках.

Мне хочется расчувствоваться и сказать им, что я делаю это все ради них, этих безликих незнакомцев, но это было бы ложью, потому что отчасти я делаю это ради себя.

— Найдите себе партнера. Притяните его ближе.

Толпа приходит в движение, пока я играю вступление.

Я позволяю словам повиснуть в воздухе, нагнетая ожидание, и тут краем глаза замечаю движение. Кто-то выходит в центр зала. Пара.

У меня проваливается желудок, хотя пальцы продолжают играть ноты без всякого участия мозга.

А вот слова песни превращаются в огромное белое пятно.

Кэти здесь. Кэти и Сет. В ушах ревет, когда он наклоняется, чтобы что-то прошептать ей на ухо. В своих туфлях на каблуках и шелковом платье она кажется совсем крошечной. Она сверлит меня яростным взглядом. Что-то собственническое и горячее скручивается у меня в животе. Сет касается ее плеча, но смотрит она на меня.

Я снова играю ту же строчку, хотя должен уже перейти к следующей. Публика ничего не замечает.

Следующее слово не выходит. Сердце теперь несется вскачь, сбивается и колотится. Губы Сета у самого ее уха, а следующим словом должно быть «брат». Он сейчас, блять, ее поцелует.

Я опрокидываю стойку микрофона прежде, чем успеваю понять, что делаю. Кто-то в первом ряду вскрикивает, и я извиняюсь, пока менеджер бара бросается поднимать стойку.

Кэти по-прежнему смотрит на меня, и я виновато ухмыляюсь. В ответ она проводит пальцем по горлу, а потом дергает головой в сторону коридора.

С предвкушением, бурлящим в животе, я ныряю за кулисы и растворяюсь в темноте.

Я говорю Сету, что по работе возникло кое-что срочное и я скоро вернусь. Он любезно отпускает меня и говорит, что подождет у барной стойки.

Я скорее чувствую, чем слышу Тристана, пока шагаю по коридору в сторону туалетов, а каблуки, постукивая по липкому полу, отдают приятной вибрацией в ногах. Он идет за мной по пятам, от него волнами исходит жар.

— Налево, — тихо говорит он, и я сворачиваю в короткий коридор, который заканчивается металлической дверью с надписью «Только выход».

Я резко разворачиваюсь к нему. Ему даже не хватает совести сделать обеспокоенный вид — он лишь медленно улыбается, а в глазах тлеет то, что я принимаю за веселье за мой счет.

— Бейли, — произносит он, и в голосе отчетливо слышится смех.

Я скрещиваю руки, чтобы не придушить его, и прислоняюсь к стене. Он упирается в противоположную стену, согнув одну ногу, а затем тоже скрещивает руки. Бицепсы натягивают ткань футболки. В бейсболке и ботинках он выглядит как воплощенная фантазия с придорожной стоянки для дальнобойщиков.

Грязно-сексуальный. А теперь я точно знаю, чем он занимался в ту ночь, когда тайком выбрался из дома, а я его повалила, и мне хочется заорать.

— Часто здесь бываешь? — спрашивает он.

— Я тебя убью, — шиплю я. — А потом притащу твой труп обратно в Краунхейвен и убью еще раз.

Его веки тяжелеют, пока он медленно оглядывает меня с головы до ног.

— Не знаю, — протягивает он. — Я довольно тяжелый.

Я рычу, а он посмеивается.

— Я прекрасно проводила время, Тристан. А потом вижу тебя. Здесь. Играющего музыку. И, как я понимаю, не в первый раз, и какого хуя? — я стискиваю губы, пока наружу не вырвалось еще больше злых слов. Они давят изнутри на грудь, рвутся на свободу.

Ты мне соврал.

Я думала, я твоя лучшая подруга.

Его темные глаза скользят по мне, улыбка исчезла.

— Прекрасно проводила время.

Я моргаю.

— Да.

— С Сетом, — его голос темный, по мне пробегает дрожь.

— Да. С Сетом.

Его челюсть напрягается.

— Ты собиралась его поцеловать?

— Прости?

Он застыл у стены, словно статуя.

— Сета. Ты собиралась его поцеловать?

— Мы сейчас не обо мне говорим. Ты нарушил протокол. Ты напрямую ослушался моих приказов, — это так в духе Тристана — контролировать все вокруг, добиваться своего, уходить от темы, и сейчас меня это бесит до невозможности. Он мне соврал.

Он резко отталкивается от стены.

— Он тебе нравится?

— Тебе нравится намеренно подвергать себя опасности или это особое развлечение специально для меня?

Его губы сжимаются.

— У меня есть причины.

— Ну так попробуй объяснить, — огрызаюсь я.

— Господи, Бейли. Все не настолько серьезно, — он сдвигает бейсболку назад, потом снова поправляет ее — знакомое движение, которое, судя по тому, как легко он это делает, повторял уже сотню раз, и злость во мне вспыхивает с новой силой.

— Настолько, — шиплю я.

Он делает шаг вперед, сердито скрестив руки на груди.

— Ты параноик.

— Я забочусь о тебе, Тристан. Если бы ты пострадал… если бы ты… я даже думать об этом не могу, — слова с трудом сдираются с горла. Его взгляд смягчается.

— Прости, — хрипло говорит он. Руки опускаются, и он проводит ладонью по лицу. — Прости, Кэти. Когда я играю, я не чувствую себя запасным. Я чувствую себя… свободным, — по его лицу пробегает неприкрытая эмоция. — Прости меня.

Я знала, что у Тристана есть свои демоны, но «запасной»… Ненавижу это слово. Ненавижу того, кто заставил его в это поверить.

— Конечно, — шепчу я.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, и я не могу его прочитать. В нем есть привычное тепло, уверенность, юмор, но еще что-то темнее.

Я пришла сюда, полностью контролируя ситуацию и готовая устроить ему разнос, а теперь… я не понимаю, что это такое. Я прижата спиной к стене, а он возвышается надо мной и выглядит не как мой лучший друг, а как мужчина, который может сожрать меня и выплюнуть остатки. И по тянущему чувству в животе я понимаю, что, возможно, мне хочется быть сожранной.

— Итак, — небрежно произносит он. — Сет. Ты собиралась его поцеловать?

— Может быть, — вызывающе отвечаю я. — Я об этом думала, — я вскидываю подбородок. — В смысле, именно к этому вся наша практика меня и готовила, разве нет? Поцеловать Сета.

Он издает низкий звук, почти рокот в груди.

— Мне это не нравится.

Я скрещиваю руки.

— Мне все равно. У тебя свои свидания, у меня свои, и это произойдет, Тристан.

По какой-то странной причине мои слова заставляют уголки его губ приподняться, а ямочку — появиться на щеке. Он разворачивает бейсболку козырьком назад, внезапно выглядит довольным и хищным, и у меня переворачивается живот.

— Я хочу быть тем, с кем ты практикуешься, — он теснит меня к стене своим жаром и размерами, подходит так близко, что мне приходится запрокинуть голову. — Я не хочу, чтобы это был Сет.

— Поэтому мы здесь? — мои губы приоткрываются. — Потому что тебе не нравится Сет?

Его зрачки будто расширяются, и он усмехается — короткий беззвучный выдох. Ладонь прижата к стене, а когда он опускает голову, его щека скользит по моей — щетина и горячая кожа. Я не могу удержаться и выгибаюсь к нему.

— Пусть будет так, — он проводит языком под моим ухом, и я всхлипываю от внезапного прикосновения. — Думаешь, Сет смог бы сделать это так же, как я? — его тон почти спокойный.

Все мое тело гудит.

«Какой еще Сет? — едва не говорю я. — Дело никогда не было в Сете. Только в тебе».

Я хочу прятаться с ним в подсобках баров и ездить рядом с ним на пассажирском сиденье, хочу быть той, с кем он ходит под парусом, и хочу выцарапать глаза женщинам, с которыми он встречается, и ненавижу себя за это.

Сейчас Тристан мой, хотя все свидание я мечтала, чтобы напротив меня сидел он, а не Сет, и мне все равно, каким способом я его получу. Наверное, это делает меня плохим человеком: мы договорились, что это практика, а у меня внутри весь этот хаос из чувств, которым я даже не могу дать название. Даже думать о них опасно.

Поэтому, когда я произношу:

— Сделать что? — слова вырываются из горла, словно испуганная птица, сорвавшаяся в полет.

Тристана мои странности совершенно не смущают, потому что он — Тристан. Он просто смеется и присасывается губами к изгибу моей челюсти.

— С ним ты чувствуешь себя так же?

Я не могу признаться. Сжимаю в кулаке футболку Тристана, а он сильнее всасывает мою кожу и ладонью на животе прижимает меня к стене. Мои руки жадно скользят от его живота к плечам. Они налиты мышцами, округлые, твердые и словно созданы для того, чтобы вцепиться в них, пока он трахает меня у стены.

— Кэти, — хрипло шепчет он. — Скажи, что только я заставляю тебя чувствовать себя так, — его губы накрывают мои в мягком, тягучем поцелуе, будто он пытается выманить из меня ответ. Он тянет мою нижнюю губу.

Из моего горла вырывается высокий, испуганный звук. Я не знаю, какую игру затеял Тристан, но подозреваю, что это всего лишь его стремление меня защищать и привычка среднего ребенка не позволять никому играть со своими игрушками. Но мне все равно. Я просто хочу, чтобы он продолжал меня трогать, и не хочу, чтобы он узнал, что я чувствую.

— Пожалуйста, — выдыхаю я.

— Не-а, — хрипит он. От прикосновения его губ к моему пульсу по коже бегут мурашки. — Думаю, я немного повеселюсь, — его губы скользят по ключице, затем он медленно опускается на колени и обеими руками сжимает ткань моего платья. — А ты? Веселишься?

— Тристан, клянусь.

Он посмеивается, а когда мои пальцы зарываются в его шелковистые волосы, веки тяжелеют. Я вплетаю пальцы в пряди, как мне всегда хотелось, и он приглушенно стонет мне в бедро.

— Тут вот какое дело, — он понемногу задирает платье, встречая каждый новый сантиметр обнаженной кожи невесомым касанием языка. Шелк скользит по коже легко, словно крылья бабочки. Мало. Даже близко не достаточно, и все же кожа покрывается мурашками, соски твердеют, а между бедер тяжело пульсирует. Его рот зависает совсем рядом — горячий, влажный, и я отчаянно хочу, чтобы он продолжил, продолжил трогать меня, продолжил говорить, потому что я хочу этого, и если все, что мне достанется, — практика, я возьму ее и буду благодарна, и…

— Я не хочу ни с кем делить эти веснушки, — наконец его губы прижимаются к моей коже и слегка втягивают ее, а потом уже делают это с жадностью. — Я не могу перестать о них думать. И я представлял, как он будет их трогать, лизать, двигаться по неизбежному пути.

Его голос темный, каждое слово он подчеркивает горячим движением языка. Потребность тугой спиралью скручивается в животе.

— Это — мое, — он стонет. Его ладонь судорожно сжимается на другом моем бедре, а я тону. Не может быть, чтобы это должно было ощущаться именно так. Не может быть, чтобы так было всегда, а когда все это неизбежно закончится, я осталась с этим голодом внутри.

— Ты сейчас о нем думаешь? — шепчет он. Его язык скользит по складке у моего бедра, и я дрожу.

— Ниже, — шепчу я. — А потом скажу.

Он посмеивается.

Из коридора доносится радостный возглас, затем аплодисменты.

Мы оба замираем.

Тристан тяжело дышит мне в бедро. Мои ногти скребут его кожу головы. Под джинсами у него стоит, а у меня в животе пульсирует жар.

До нас доносятся новые звуки. Мне хочется плакать. И это все, что мне достанется? Десять минут в подсобке? Я ведь даже почти не успела к нему прикоснуться.

— Да к черту, — бормочет он, кажется, самому себе. Он лезет в карман, достает перманентный маркер и прижимает его к моей коже.

— Что ты делаешь?

Он встречается со мной взглядом — зрачки расширены под тяжелыми ресницами, мягкие губы решительно сжаты.

— Она — моя, — горячо повторяет он. Маркер легко скользит по коже, и мы оба смотрим, как чернила очерчивают круг вокруг одной из моих веснушек — той самой, которой только что касался его язык. Он соединяет веснушки, которые раньше мне даже не приходило в голову любить. Теперь приходит. Теперь я ими дорожу.

— Чувствую себя фанаткой из первого ряда, — я выдыхаю смешок. — Не хватает только твоего автографа.

Тристан ухмыляется.

Раздается грохот.

Я резко вскидываю голову.

Я вообще не должна этим заниматься. Реальность обрушивается на меня — холодная и отрезвляющая.

Тристан все еще пишет. Даже отсюда я вижу — свое имя.

Он выпрямляется во весь рост, по-прежнему возвышаясь надо мной, но не угрожающе — никогда не угрожающе, а именно так, как надо: от теплой стены его груди до клетки его рук и изгиба улыбки.

— Вряд ли я забуду, где ты живешь, Тристан.

— Сейчас ты вернешься к нему, — он на мгновение прижимается лбом к моему. — Но потом вернись ко мне, Кэти Бейли.

Пульс скачет в груди. Я не знаю, что это такое. Никогда раньше такого не чувствовала. Он тоже это чувствует? Я не смею надеяться.

Повисает тяжелая пауза. Тристан поднимает бретель моего платья обратно на плечо.

Раздается судорожный вздох. Я резко поворачиваю голову.

На нас таращатся две женщины — глаза широко раскрыты, телефоны уже в руках. Я инстинктивно задвигаю Тристана себе за спину.

— Он здесь! — кричит одна из них.

Следом появляется папарацци, вспышка ослепляет.

Адреналин просачивается в кровь. Я целовалась с Тристаном и полностью проигнорировала очевидные последствия того, что он вышел на сцену, и безумие в соцсетях вокруг поисков супруги.

Дура. Какая же я дура. Мне нужно вытащить его отсюда.

— Как вас зовут? — кричит папарацци.

Он не понимает, что я не кандидатка в супруги.

Они уже обступают нас, и я чувствую, как за моей спиной напрягается Тристан.

Я выставляю руку.

— Отойдите, пожалуйста.

Глаза папарацци вспыхивают узнаванием.

— Вы телохранительница.

Вспышка срабатывает раз, другой.

Одна из женщин тянется к Тристану, хватает его за локоть, проводит пальцами по руке. Я срываю ее ладонь.

Снова вспышка. Пользуясь секундным замешательством, я резко разворачиваюсь, толкаю Тристана вперед и бегу в ночь.

Мы вырываемся из теплого, пропахшего пивом воздуха бара в прохладную темноту за зданием. До машины идем молча. Я шагаю слишком быстро. Адреналин делает меня взвинченной, беспокойной и предельно сосредоточенной.

Как я могла это допустить? Как могла настолько потерять бдительность?

— Я поведу, — отрезаю я.

— Ты пила.

— Я не пьяна.

Мои шаги цок-цок-цок отдаются по бетону слишком громко в этих непрактичных туфлях.

— Кэти, — его ладонь ложится мне на руку. — Все нормально. Я не пил. Я поведу.

Я шумно выдыхаю, киваю, и мы забираемся в тихий салон машины. Никакой музыки, только рокот двигателя. Я быстро пишу Нур, потом Сету, сообщая, что мне нужно уехать, и долго извиняюсь за то, что бросила его.

— Ты в порядке?

Я вздрагиваю и смотрю на Тристана. Он барабанит пальцами по рулю, челюсть напряжена. Полные губы сжаты в тонкую линию.

— Это я должна тебя спрашивать.

Он качает головой.

— Прости. За сегодняшний вечер. За то, что пошел в такое место. За то, что соврал тебе.

— Все нормально.

Я знаю, почему он это сделал. Жить так, как живет он, тяжело.

— Нет, — его губы кривятся. — Я видел, на что способны такие фанаты. Я подверг тебя опасности.

Я не могу сдержать фырканье.

— С этим я и сама прекрасно справилась.

Пальцы сминают ткань платья. Я знаю, что должна сделать. Просто не хочу. Я расправляю плечи.

— Прости, Тристан. Сегодня я облажалась.

— Что?

Мы останавливаемся на светофоре на углу Мейн-стрит и Понд-лейн. Тристан проводит языком по нижней губе, будто вспоминает мой вкус. Я смотрю на него и чувствую, что мне не хватает воздуха.

Я хочу большего, чем то, что между нами происходит. Сжимаю платье в кулаках. Но большего мне категорически нельзя. Танцы, поцелуи, флирт — я делаю короткий резкий вдох. Тристан женится на другой, и я должна дать ему гораздо больше, чем это.

— Прости, — повторяю я.

— Тебе жаль? — он произносит это осторожно, будто пробует слово на ощупь.

В темноте мое лицо вспыхивает.

— Мне не следует целоваться с тобой в барах, — я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. — Мне вообще не стоило начинать с тобой практиковаться. Не так. Ты понимаешь, насколько это неэтично?

— Что? — он слишком резко тормозит у знака «Стоп», и нас бросает вперед. — Потому что я твой начальник?

— Нет! — восклицаю я. — Я твой телохранитель.

Машина позади сигналит, и он сворачивает на Оушен. Тишина в салоне становится тяжелой, словно Тристан задержал дыхание и ждет, когда я продолжу.

Моя ладонь то сжимается, то разжимается, разглаживая и снова сминая платье.

— Посмотри, что произошло сегодня. Ты был один в баре, а я вместо того, чтобы тебя защищать, целовалась с тобой. Мы едва не зашли дальше, — на последнем слове голос становится тише, но я заставляю себя продолжить. — Я отвлеклась.

— Мне ничего по-настоящему не угрожало.

— Но могло, — настаиваю я. Под кожей мечется что-то дикое. — Могло, и если бы ты пострадал, это была бы только моя вина.

— Кэти… — начинает он, но резко закрывает рот.

Мы подъезжаем к воротам Краунхейвена. Вокруг тихо. Ни одного папарацци.

— А где все?

— Я предупредила Нур о тех, кто погнался за тобой. Мы закрыли территорию.

— Ясно, — его челюсть напрягается, словно он хочет сказать что-то еще.

Мы проезжаем через ворота и катимся по тихой гравийной дороге, и реальность окатывает меня ледяной водой.

Вот почему мне не следует ходить на свидания, танцевать и забывать о своих обязанностях. Работа всегда на первом месте. Я это знаю. А сегодня забыла.

Когда мы подъезжаем к парковке, из-за угла центра безопасности к нам трусцой выбегает Нур. Я снимаю туфли, заранее готовясь действовать.

— Наконец-то, — слова вылетают у нее изо рта, едва я открываю дверь. — Что случилось?

— Ничего, — отвечает Тристан.

— Нежелательное преследование, — говорю я. — Три человека. Один папарацци. Фотографии у них есть. Возможно, и видео.

Нур морщится.

— Они ехали за вами?

— Нет, — я качаю головой.

Пока Тристан вел, я следила за машинами позади нас.

— Джио проверит периметр.

— Я помогу.

Нур качает головой и скрещивает руки на груди.

— Джио справится. Сегодня у тебя выходной, Кэти. Может, ты и начальница, но отдых тебе тоже нужен.

Я вздыхаю.

— Ладно.

Она кивает и направляется к центру безопасности.

— Пошли, — говорит Тристан и сворачивает на дорожку.

— Я никуда с тобой не пойду. Я проверю твой дом на уязвимости, потом лягу, чтобы встать пораньше, потому что хочу поставить на смену вдвое больше людей и…

— Да господи, Бейли, — он резко разворачивается, но продолжает идти спиной вперед. Я жду, когда он упадет, как жду каждый раз. Каменные плиты прохладные под босыми ступнями. — Мне ничего не угрожает, ясно? Тебе нужно немного расслабиться.

Я сжимаю губы и сверлю его взглядом.

Он поднимает одну бровь, что невероятно раздражает, потому что я так и не научилась этому трюку.

— Иди за мной, — он бросает гитару на ступени своего дома и бежит к океану.

Я вздыхаю и следую за ним. Ночь теплая и ветреная, июнь уже обещает липкий июль, и я начинаю потеть, пока наши ноги шлепают по траве. Нас сопровождает стрекот цикад. Мы минуем край сада, затем заросли кустарника и низких кривых сосен, за которыми начинаются утесы. Тристан пригибается под веткой, а я иду медленнее, осторожно обходя камни, чьи края серебрит лунный свет.

Мы молча сбегаем по ступеням к старому причалу.

Тристан хватается за край футболки. Дойдя до причала, стягивает ее. Я резко вдыхаю и надеюсь, что он не услышал. Меня до сих пор поражает, что он выглядит вот так. Одновременно широкий и поджарый, с ямочками у основания позвоночника.

— Нам правда не стоит этого делать, — шиплю я.

— Бейли, — он поворачивается, положив ладонь на пуговицу джинсов.

Лунный свет превращает рельеф его груди в череду света и теней, которую моим пальцам отчаянно хочется исследовать.

— По-моему, тебе, блять, пора немного расслабиться.

— Не сдерживайся, — бормочу я.

— Ладно, — легко отвечает он. — Не буду, — он сбрасывает на причал джинсы, затем боксеры.

Я успеваю увидеть тугой изгиб его задницы, прежде чем он идеальной дугой ныряет в океан. Я сажусь на край причала и опускаю ноги в воду. Она все еще холодная. Уверена, холоднее, чем ему хотелось бы, но он не жалуется. Выныривает и легко держится на воде, потому что все Принцы плавают, как рыбы, а Тристан — особенно.

— Я тебя вижу, — говорит он.

Мои ноги перестают болтаться в воде.

— А на что еще нужны друзья?

— Не применяй против меня мои же приемы, — рычит он. — Даже когда ты не на работе, я вижу, насколько ты напряжена. Вижу, как за завтраком ты садишься между мной и дверью. Как на улице всегда идешь с внешней стороны. Чтобы машина скорее сбила тебя, а не меня, — его голос полон горечи.

Я открываю рот, но он качает головой и подплывает ближе к причалу. Лицо будто высечено резкими линиями: одна половина освещена луной, другая скрыта в тени и искажена болью.

— У меня и раньше были телохранители, Кэти. Никто из них не делает того, что делаешь ты. Никто не был настолько бдительным, — слова звучат отрывисто, дыхание частое. — Я это ненавижу.

— Что?

В животе разверзается яма.

— Думаешь, мне это нравится? — одним резким движением он зачесывает мокрые волосы назад. — Я лучше умру, чем буду смотреть, как тебе причиняют боль.

— Тристан…

— Не надо, — отрезает он. — Не говори, что это твоя работа. Это не твоя работа. Это не… блять, Кэти, — он тяжело сглатывает раз за разом.

Я никогда не видела его таким. Обнаженным до нервов, без привычного юмора, которым он обычно сглаживает все свои острые углы.

— Помнишь первый день рождения, который ты отмечала в Краунхейвене?

— Да, — мой голос едва слышен.

— Я тоже.

— Я тогда была в ужасном состоянии. Это был мой первый день рождения после смерти Дэвида. Ненавижу, что ты видел меня такой.

Он фыркает.

— А я рад, что видел, — его глаза дикие, он держится на воде короткими сердитыми движениями. — Я увидел девушку, которая так жестко себя контролирует, хотя сама этого не хочет. Я подарил тебе подарок, а ты замешкалась. Потянулась к нему, а потом резко отдернула руку, и у меня сердце разбилось, Кэти.

Его слова резкие, рубленые, будто он едва выталкивает их из себя. Будто это чувство давно зрело внутри него, превращаясь в бурю.

Я сглатываю, чувствуя, как такая же буря проносится у меня в груди.

— Прости. Я не хочу быть такой, но ничего не могу с собой поделать. Я — шестнадцать проблем с контролем в одном плаще, Тристан, — голос ломается.

— Я знаю, — мягко говорит он. — И все равно ты мне нравишься.

Буря стихает, но пришедшее ей на смену тепло словно душит меня, выталкивая слова из груди раньше, чем я успеваю их обдумать.

— Я знаю, что не обязана так себя вести. Знаю, что могла бы делать меньше. Держаться на расстоянии. Поначалу я пыталась, правда. Это ты вынудил меня с тобой дружить, — я криво улыбаюсь.

Уголок его рта приподнимается.

— Не так уж сильно пришлось тебя вынуждать.

— Не пришлось, — я вздыхаю и провожу пальцем по волокнам досок на причале.

Пытаюсь облечь свое одиночество в слова. Но вместо этого произношу:

— После Дэвида ты был первым человеком, который выбрал меня. Вторым за всю мою жизнь.

Грудь сжимается, пока мы смотрим друг на друга. Лунный свет серебрит его волосы, когда он подплывает ближе. Даже вода будто затихает, пока он ждет продолжения.

— Ты всегда давал мне почувствовать, что для тебя меня достаточно. Что ты ничего во мне не стал бы менять, — я заставляю себя продолжить, хотя слова словно разбухают во рту, а дыхание учащается. — С самого первого дня нашей встречи ты был особенным. Ты едва не сбил меня с той лестницы и потребовал, чтобы мы стали друзьями. У меня не было ни единого шанса.

Сердце грохочет в груди. Сердце может увеличиваться? Это поэтому внутри так тесно?

Взгляд Тристана светится. Он подплывает еще ближе и кладет подбородок и руки на край причала. В лунном свете его плечи напрягаются — достаточно широкие, чтобы вынести все мои проблемы.

— Пока ты не появилась, в моей жизни было пустое место точно твоей формы. Мне не нужно, чтобы ты менялась, — его улыбка становится чуть шире. — Ты идеально подходишь туда такой, какая есть.

— Ты мой самый любимый человек во всем мире, Тристан Принц. Из всех, кого я когда-либо встречала, — от убежденности голос почти дрожит.

Его глаза распахиваются, встречаясь с моими внезапной вспышкой серебристо-зеленого.

— Из всех?

Я киваю.

— Из всех. Ты единственный человек, рядом с которым мне никогда не приходилось сомневаться в своем месте. Даже если бы это не было моей работой, даже если бы я не была ебанутой перфекционисткой с запредельной паранойей, я все равно встала бы между тобой и опасностью. Потому что я не хочу жить в мире, где нет тебя.

Его кадык дергается.

— Не думаю, что я тебя заслуживаю.

— Даже не начинай, — рычу я.

Его улыбка выходит кривой и едва заметной.

— Лезь в гребанную воду.

Я и представить не мог, что когда-нибудь уговорю Кэти Бейли искупаться со мной голышом. Но сейчас луна стоит высоко, ее руки тянутся к подолу платья и задирают его по сильным, гладким бедрам, а у меня пересыхает во рту. Я беспокойно держусь на воде, и живот еще не успел провалиться в свободное падение, но уже завис в той самой миллисекунде перед ним. Точно такое же чувство бывает, когда я давлю газ до упора на катере.

— Я не отвернусь, — говорю я.

— Ладно.

Даже в темноте от ее глаз невозможно отвести взгляд. Губы утопают в тени — полные, мягкие, притягательные.

А потом она стягивает платье через голову, и все мои мечущиеся мысли коротит.

— Вот так ты выглядишь?

Мои ошеломленные слова заставляют ее рассмеяться. Небольшая высокая грудь, мощные мускулистые бедра, плоский живот. Каждая линия мышц говорит о силе и способности справиться с чем угодно. И в то же время в каплевидной форме груди, во впадинах и изгибах талии и бедер есть что-то мягкое.

Я пропал. Рот открывается, закрывается, а потом я намертво стискиваю губы, пока снова не ляпнул какую-нибудь глупость.

Она качает головой, но улыбается.

— А теперь отойди. Мне надо утереть тебе нос.

Я прижимаюсь к причалу, а она выгибает это идеальное, восхитительное тело и рассекает воду.

Она выныривает все с той же улыбкой, подставляет лицо лунному свету, и какое-то время мы молча держимся на воде. Она подплывает ближе, и мой пульс сбивается.

— Спасибо, Тристан.

— За что? — я пытаюсь отшутиться, но мне жарко и неспокойно даже в прохладной воде.

Она подплывает еще ближе.

— За то, что видишь меня настоящую и я все равно тебе нравлюсь.

Я киваю и сглатываю.

— Я сейчас тебя обниму. У меня это не очень хорошо получается, поэтому просто не двигайся, ладно?

Она бесшумно скользит по воде, обвивает руками мою шею и прижимается грудью к моей груди.

Меня накрывает с головой. Лимонный запах шампуня Кэти смешивается с соленой водой, а под ним — запах ее кожи. Ее гребанной кожи. Так интимно. Так неожиданно. Я думал, что знаю об этой девушке все, но пропитанный солью запах ее кожи заставляет меня хотеть впиться зубами ей в шею.

Теперь я понимаю, как размножаются чувства. Они подкрадываются, когда меньше всего ждешь, а потом кусь-кусь-кусь — крошечными зубами впиваются в ту конечность, без которой, как тебе казалось, ты вполне можешь обойтись. Потом, надо полагать, заражаешься навсегда. Дальше, как я понимаю, если чувствуешь хотя бы пять процентов от того, что сейчас чувствую я, становишься зависимым на всю жизнь. Или умираешь.

Скорее всего, умираешь.

Потому что я с этим не справляюсь.

Кэти тем временем устраивается поудобнее, а я замираю очень, очень неподвижно, потому что исследования показывают: при встрече с хищником нельзя делать резких движений. Ее лицо спрятано у меня на шее, а нижняя часть наших тел опасно близко покачивается в воде.

— Тристан, — шепчет она. — Я, если честно, думала, ты умеешь делать это лучше. Ты меня даже не обнимаешь в ответ.

— Я держу нас обоих на плаву, — шиплю я, а она смеется мне в плечо. Я провожу одной рукой под водой, едва задевая изгибы ее тела, пока предплечье не прижимает ее ко мне. — Так лучше?

— Десять из десяти, — шепчет она.

Пульс тяжело бьется в груди. От его силы содрогается все тело. Наверняка она тоже это чувствует.

Ты мой самый любимый человек.

Она у меня тоже. Больше всех. Даже больше братьев и сестры. Кэти любит меня больше всех, и, черт меня дери, я достаточно эгоистичен, чтобы уже за это любить ее больше всех. Она моя. Та, кто вопреки всему всегда выбирала меня. Я утыкаюсь носом в изгиб ее шеи.

Да. Моя.

Я думал, что смогу практиковаться с ней и не позволить этому чувству разрастись до опасных размеров. Уже слишком поздно. Пальцы скользят вверх по ее бедру. Изгиб ее талии так идеально ложится в мою ладонь, что я начинаю думать, будто одно было создано под другое. Сначала она. Потом я.

Я проверяю большим пальцем.

— Впадинка.

Поднимаюсь выше по бедру, туда, где оно достигает мягкой идеальной вершины.

— Выпуклость.

Веду рукой вверх по талии, по преступно шелковистой коже, а вслед за моим прикосновением бегут мурашки.

— Cutis anserina[4].

— Как же хорошо, что я когда-то подарила тебе подписку на Nature, — дрожащим голосом говорит она.

Я продолжаю двигаться легко, осторожно, будто стою на краю обрыва и хочу взлететь, хотя знаю, что могу разбиться. Сейчас все иначе, чем в те разы. Мы голые, и мы не договаривались, что это практика.

Это не похоже на практику.

Если она задрожит, я буду знать, что чувствую это не один. Пожалуйста, Кэти. Еще на дюйм выше по ребрам… вот.

По ее спине пробегает дрожь.

— Тристан, — шепчет она и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Между нашими носами всего несколько дюймов.

— Да?

— Мне нравится, какой я становлюсь рядом с тобой.

Моя ладонь падает ей на бедро и беспомощно притягивает ее ко мне, потому что хоть как-то надо справиться с эмоцией, которую я уже не в силах удержать внутри.

Не целуй больше никого. Никогда больше не встречайся с Сетом. Делай это только со мной.

— Мне тоже нравится.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя… — она облизывает губы, — ненасытной. Так, как я, наверное, и должна чувствовать себя рядом с мужчиной. Ни с кем другим такого не было. И я знаю, что это была всего лишь практика, и знаю, что ты старался сделать все хорошо для меня, но, господи, Тристан, я хочу бо…

Я обрываю ее слова, прижимаясь губами к ее губам.

Губы Тристана теплые, когда скользят по моим. Вкус соли смешивается с его вкусом. Я словно пробую его маленькими глотками, пока он исследует мой рот, а я — его. Какая-то отстраненная часть меня все еще не верит, что я снова его целую. Но поцелуй уже начинает жить собственной жизнью: его губы все настойчивее двигаются по моим, а пульс дрожит и сбивается в такт моему.

Я хочу, чтобы этот поцелуй длился вечно, и одновременно хочу немедленно сделать его глубже. Такое чувство, будто я ждала его годами, и от этой мысли я прижимаюсь ближе и впиваюсь пальцами в твердые мышцы его плеч.

Тристан издает довольный звук в горле.

— Кэти, — выдыхает он, прежде чем зажать мою нижнюю губу зубами и мягко потянуть. В животе вспыхивают искры, рот раскрывается на судорожном вдохе. — Тебе нравится?

В ответ я провожу языком по его нижней губе, и он тихо смеется.

— Заткнись, Тристан, — он снова смеется, теперь прямо мне в рот — коротко и бездыханно, и у меня кружится голова. — Ну конечно, ты бы…

Он снова прикусывает мою нижнюю губу.

— Я бы что?

Кажется, я таю.

— Конечно, ты бы целовался именно так, — шепчу я.

Его рука обхватывает мою спину и притягивает вплотную, заставляя запрокинуть голову и отдавая ему больше контроля.

— А как же иначе? — он невесомо целует уголок моего рта, и я с раздраженным звуком тянусь за его губами. Его смешок растворяется у меня во рту.

Он стонет, приоткрывает губы, и его язык скользит по моему. Мир накреняется.

Наш поцелуй углубляется, закручивается, затягивает. Он вжимается в меня телом так, что выбивает весь воздух. Я впиваюсь пальцами ему в спину настолько сильно, что наверняка делаю больно. Его легкие укусы становятся настоящими, рот — требовательным и нетерпеливым.

Я отвечаю ему с той же яростью, подчиняясь безумию внутри, тяжелому, нарастающему чувству, от которого не могу оставаться неподвижной.

Когда он всасывает мой язык, я вскрикиваю ему в рот.

— Кэти, — выдыхает он. Он пытается одновременно схватить меня за задницу и удерживать нас на воде. От напряжения его трясет. Я бы рассмеялась, но сама чувствую то же самое. Как будто кто-то приоткрыл крышку, чтобы выпустить немного пара, но заодно прибавил огонь.

Волны мягко плещутся о наши тела, прохладные в сравнении с пульсирующей болью желания. Его большой палец находит мой сосок, и я выгибаюсь. Его рот на моем горле, мой — у его ключицы; я лижу и всасываю кожу в ответ на каждый осторожный укус.

— Еще, — тяжело дышу я.

— Еще, — соглашается он.

Он твердый у моего живота. Толстый и горячий даже в прохладной воде. С каждым беспокойным движением наших тел его член будто становится еще больше, и я могу думать только о том, что Тристан возбужден из-за меня. Мой лучший друг. Как давно он так себя чувствует? Он хочет этого так же, как я?

Он втягивает губами мою кожу, и мысли рассыпаются.

— Тристан, — умоляю я. Пальцы скользят в его волосы, и я тяну, отрывая его рот от своей шеи. — Тристан, пожалуйста.

Глаза у него затуманены, губы припухли, и еще никогда он не выглядел сексуальнее. Он медленно моргает.

— Не спеши.

— Я не собираюсь не спешить. Я впервые в жизни чувствую себя так.

Он тихо смеется и снова завладевает моим ртом.

Уверенные девушки просят о том, чего хотят. Оказывается, мне не нужен был этот совет. Мне просто нужен был Тристан.

— На пирс, — выдыхаю я ему в губы. На секунду забираю себе его нижнюю губу, а потом шиплю: — Тристан, вылезай на чертов пирс.

Я выскальзываю из кольца его рук и плыву к пирсу. Он быстрее: одним впечатляющим движением мускулистого тела подтягивается наверх, потом с ухмылкой помогает подняться мне.

Он осторожно укладывает нас на доски и заводит руку за голову. Бицепс напрягается плавным, аппетитным изгибом. Я прижимаюсь к нему ртом, и он посмеивается. Его кожа соленая и гладкая, и я осторожно касаюсь зубами напряженной мышцы.

— Какого хрена, Тристан?

Его ладони лежат у меня на ребрах, жадно хватают, будто он хочет собрать меня целиком и утонуть во мне.

— Ага, — хрипит он. Его пальцы перекатывают мой правый сосок, и за веками вспыхивают звезды. — Именно. Какого хрена.

Я чувствую, как контроль ускользает, как сама я таю, а мысли разлетаются. Провожу губами по его плечу и ниже, по груди. Он дрожит подо мной. Я пробую пальцами упругость грудных мышц, жесткий изгиб талии.

— Кэти, — он тянет меня вверх. — Кэти, мне нужна твоя помощь.

Я позволяю ему поднять меня, пока наши взгляды не встречаются. Я сижу у него на бедрах. Опускаю глаза: член лежит твердым вдоль живота, толстый, слегка изогнутый.

— С этим?

Он выдыхает короткий, бездыханный смешок. Большие пальцы беспокойно впиваются мне в бедра.

— Он станет еще внушительнее, когда я согреюсь, поверь.

Теперь смеюсь я — пьяно, почти без воздуха.

— По-моему, уже достаточно внушительный.

Я провожу указательным пальцем вдоль его члена, и у него вырывается оборванный звук желания.

— Господи, Кэти, — веки у него тяжелые. — Вот тут мне и нужна помощь. Мне надо медленнее.

— Я не хочу медленнее, — начинаю я.

— Нет, солнышко, ты не понимаешь.

Его ладонь накрывает мой живот, большой палец скользит ниже и зависает над клитором. Мы оба смотрим, как он раздвигает им мои складки. Веки опускаются от мягкой волны желания, прошедшей сквозь меня.

— Чего я не понимаю?

Он ласкает меня, большим пальцем обводит клитор — сначала мягко, потом быстрее. Бедра сами тянутся к его руке при каждом движении.

— Насколько сильно я тебя хочу, Кэти, — хрипит он. — И насколько быстро кончу.

Я вздрагиваю.

— Я не против.

— Хорошо, — выдыхает он. — Это хорошо. Я так и кончу.

Я двигаюсь, теперь уже трусь о его ладонь, пока удовольствие скручивается и порхает внутри. Когда основание его ладони прижимается к клитору, кажется, будто внутри меня вспыхивают искры.

Я провожу ногтями по его животу. Челюсть Тристана сжимается, когда пальцы обхватывают член. Он пульсирует у меня в руке. Я тоже хочу сделать ему хорошо.

— Кэти, — цедит он сквозь зубы. — Я серьезно. Я кончу, а хочу, чтобы первой это сделала ты.

— Я кончу, — задыхаясь, обещаю я, приподнимаясь над его рукой и сильнее прижимаясь к ней, беру, беру, беру так, как никогда раньше себе не позволяла. Мне не стыдно. Я не думаю о том, нравится ли это Тристану.

Я и так вижу, насколько ему нравится: по напряженным жилам на шее, по обрывкам ругательств, срывающимся с губ. Я глажу его, но неровно, сбиваясь каждый раз, когда он подводит меня все ближе.

Его это, похоже, совсем не беспокоит. Он смотрит на меня завороженно.

— Блять, — бормочет он, дергая подбородком в сторону и выгибаясь. Я сжимаю его крепче. — Блять, вот так.

И тут мой мир накреняется, оргазм затемняет зрение по краям и разливается по животу пульсирующим жаром. Ноги напрягаются, влагалище пульсирует, удовольствие настолько сильное, что меня трясет.

— Что тебе нужно, Тристан?

— Это, — выдыхает он, с тяжелыми веками и приоткрытым ртом.

— Не очень помог, — шепчу я. — Хотя, кажется, ты говорил, что любишь немного боли.

Я провожу ногтями по краю его паха. Он хрипло стонет и кончает. Мышцы живота сокращаются, горячая сперма проливается на мою руку и ему на живот.

— Кэти, — он вздрагивает. Член пульсирует в моей ладони. — Господи, Кэти.

Я ослабляю пальцы и перекатываюсь рядом, теплая и расслабленная. Сворачиваюсь у его бока и засыпаю под шум ветра и волн.

Просыпаюсь и вижу, что Тристан смотрит на меня. Его взгляд сосредоточенный, но мягкий, а потом резко проясняется, когда он понимает, что я не сплю. Член теперь мягкий, лежит во влажном следе на животе, который он так и не вытер. Между ног приятная тяжесть, когда я шевелюсь. Щека лежит на твердом изгибе его бицепса, и я думаю, сколько времени он позволил мне так спать.

Я не знаю, что сказать. Теперь, когда жар момента схлынул, пустоту заполняет неуверенность. Мы ведь даже ничего не обсудили заранее. Все просто закрутилось: прикосновения, потом больше, словно мы тупые подростки. Только мы не подростки и должны соображать лучше.

Я только что испортила лучшее, что когда-либо со мной случалось?

Я снова закрываю глаза и перекатываюсь на спину, убирая голову с его руки. От потери тепла хочется плакать.

Передо мной разворачивается будущее. В нем я смотрю, как Тристан поднимает бокал за свою новую жену. Они целуются. Словно кто-то проворачивает нож между моими ребрами.

Я переспала с ним.

Я хочу еще.

Он женится на другой.

Господи.

Я забыла. Как я могла забыть?

Потому что рядом с ним я чувствую себя драгоценной. Потому что он только что подарил мне лучший опыт с мужчиной в моей жизни. Каждый день с Тристаном Принцем — будто мне прямо на язык сыплют сахар, будто в крови растворяются блестки. Как всегда, когда мы оказываемся в одной комнате, мое внимание сужается до него одного, а все остальные исчезают.

Мне надо это исправить. Я не могу стать этой девушкой — клише. Подругой, которая сохнет по горячему парню, согласившемуся помочь ей с мужчинами. Телохранительницей, которая влюбилась в своего подопечного. Прислугой, возжелавшей второго сына. Такие девушки всегда остаются с разбитым сердцем. Всегда.

Я заталкиваю обратно панику, грозящую меня утопить, и решаюсь взглянуть на Тристана. Он выглядит удовлетворенным. С тяжелыми веками, расслабленный, одна рука за головой — сонный, хорошо ублаженный бог.

Тристан не паникует. Может, потому что он вообще не воспринимает произошедшее так, как я. Это я придаю всему слишком большое значение. Мне надо вести себя спокойно, как он. Я глубоко вдыхаю.

— Кэти? — тихо зовет он. — Ты в порядке?

Есть только один способ спасти ситуацию.

Я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь. Не уверена, что улыбка доходит до глаз. Спокойно.

— Просто прихожу в себя.

Он внимательно изучает мое лицо, слегка обеспокоенный.

— Это было… эм… хорошо для тебя?

Я киваю, и его лицо озаряет улыбка.

— А для тебя?

— Думаю, ты и так знаешь, что да, — поддразнивает он.

Я приподнимаю брови.

— Ты обычно так быстро кончаешь?

Он давится смешком.

— Черт, Бейли. Не сдерживайся. И нет. Обычно не так.

Его улыбка исчезает, а выражение лица становится таким, будто за его словами скрывается нечто большее, и я чувствую себя совершенно потерянной.

— Я тоже, — легко говорю я. — Ну, если судить по моему, эм, ограниченному опыту, — я сажусь и начинаю искать глазами платье. — Так что спасибо, наверное. За расширение кругозора. Хорошая практика.

Я не могу встретиться с ним взглядом, пока натягиваю платье на влажную кожу. Он собирает свою одежду и одевается медленнее, а я не понимаю, о чем он думает.

— Практика? — тихо переспрашивает он.

Я быстро смотрю на него. Взгляд нечитаемый, рубашка свисает с пальцев. Господи, какой же он красивый. Не могу поверить, что я его трогала. Я знаю, какие его предплечья на ощупь под моими пальцами. Знаю, что дорожка волос на его животе мягче, чем кажется, и что на прессе у него есть веснушка, которую так и хочется лизнуть.

Я киваю. Полные губы поджимаются.

— Ладно, Бейли, — наконец говорит он. Он проводит рукой по волосам, и мой взгляд беспомощно цепляется за то, как напрягаются его рука и плечо. — Практика.

Я едва не вздрагиваю от облегчения. Он поверил. Я не показала слишком многого. Я ничего не испортила.

И все же, когда мы идем по траве Краунхейвена и он молчит, пока мы переходим из лунного света в тень и обратно, мне хочется кричать. Я не знаю, что он чувствует, а на него совсем не похоже просто не сказать мне.

Я прочищаю горло, и возле развилки он смотрит на меня.

— Тристан?

— М-м?

— Мы все испортили?

Его взгляд становится острым.

— В смысле?

— Я не могу потерять тебя как друга.

В моих словах звучит отчаяние, которое я ощущаю глубоко внутри — оно режет живот.

Он изучает мое лицо, потом качает головой и снова смотрит на дорожку. Я наблюдаю за его идеальным профилем на ходу — прямой гордый нос, полные губы, жесткая линия челюсти. Наверное, самый красивый мужчина из всех, кого я когда-либо буду знать. И лучший в постели. Самый добрый, самый щедрый и самый смешной. И я ни за что, никогда не могу все с ним испортить.

Мы уже у ступеней его дома, когда он наконец оборачивается ко мне.

— Ты никогда меня не потеряешь, — его слова звучат как клятва. Волоски на затылке встают дыбом. — Никогда. Обещаю.

Я делаю глоток двенадцатилетнего «Старого королевства», перекатывая его от кончика языка к корню и позволяя скользнуть по горлу. На вкус — словно подожженная карамель. Отличный виски.

Почти достаточно, чтобы отвлечь меня от ямы в животе. Той самой, что поселилась там вчера и медленно выгрызает меня изнутри, твердя, что я снова хочу того, чего не могу получить. Что снова меня недостаточно.

Я делаю еще один глоток и качаю головой.

— Следующий.

Эйден хмурится и пододвигает ко мне новый бокал.

— Последний.

Я откусываю кусочек лежащего рядом простого белого хлеба, затем запиваю водой. В отличие от выпивки ради удовольствия, дегустация виски — это работа. Рядом стоит чашка с кофейной гущей, чтобы освежать обоняние, а еще простой хлеб и крекеры, чтобы очищать вкус.

Янтарная жидкость в бокале будто смотрит на меня в ответ. Сейчас я с удовольствием в ней утопился бы. Я избегаю Кэти уже целые сутки, даже когда утром она постучала в мою дверь. Как трус, притворился, что меня нет дома.

Я беру бокал и вздыхаю. Мы с Эйденом сидим в дегустационной комнате винокурни Краунхейвена. Угасающий солнечный свет льется сквозь старые створчатые окна с волнистым стеклом. Попасть сюда можно только по скрытой лестнице с уровня, где хранятся бочки. Во времена сухого закона семья больше десяти лет прятала здесь виски.

— Разлито одиннадцать лет и десять месяцев назад Маком Шилдсом и папой, — Эйден проводит пальцем по записям, которые ведет каждый главный дистиллятор. Мак, может, и был педантичным, но до моего старшего брата ему далеко. — Экспериментальная бочка, в которой Мак увидел потенциал, поэтому они заложили больше. Бочки обжигали восемнадцать секунд.

— Это вдвое меньше, чем мы сейчас делаем для «Старого королевства».

— Должно было дать более глубокий вкус за меньшее время.

— Теоретически. Но такими обходными путями виски можно и испортить.

Я рассматриваю напиток, наклоняю хрустальный дегустационный бокал с выгравированным гербом и слежу, как жидкость держится на стенках.

— Цвет хороший. Сахара для виски такого возраста раскрылись сильнее.

Эйден кивает и делает пометку. На секунду он становится так похож на папу, что я замираю с бокалом на полпути к носу. Мне снова четырнадцать, я смотрю, как работает отец, и отчаянно надеюсь, что он хотя бы взглянет в мою сторону.

— Тристан?

Мой старший брат поднимает голову и моргает на меня из-за очков.

— Все нормально?

— Иногда ты очень похож на папу.

Я утыкаюсь носом в бокал и глубоко вдыхаю карамельно-пряно-дымный аромат.

Эйден морщится.

— Не уверен, что это комплимент.

Я пожимаю плечами и пробую виски. Хороший. Лучше большинства других двенадцатилетних виски, которые мне доводилось пить. Мак был гением, когда дело касалось новых продуктов.

— Недостаточно хорошо.

Я ставлю бокал обратно.

— Ты уверен? Дедушка хочет объявить о новом продукте одновременно с твоим назначением.

Я морщусь и делаю еще один, уже более крупный глоток. Брови Эйдена взлетают.

— Нужно лучше. Я хочу, чтобы это было что-то особенное.

— Это и есть особенное. Новый продукт. При нашей жизни у компании такого еще не было.

— Этого мало.

Я качаю головой, отодвигаюсь от дегустационного стола и начинаю ходить к окнам и обратно.

— Я хочу чего-то большого, понимаешь? Чего-то, что закрепит мое наследие.

— Тристан, ты только становишься CEO. На такое нужно время.

Его голос ровный и терпеливый, потому что он Эйден и воплощает идеального старшего брата — наполовину отца, наполовину друга.

— Мне это нужно.

Я провожу пальцами по древесному рисунку глубокого оконного проема.

— Я ведь не должен был стать CEO.

— Конечно, должен, — возражает он. — Им мог стать любой из нас.

— Никто не хотел, чтобы это был я, Эйден.

Я смотрю в окно на расстилающуюся внизу траву.

— Папа бы в гробу перевернулся.

— Папа бы гордился тобой, — голос брата твердый, и он не заикается. — Как и я, Трис.

Я резко перевожу на него взгляд. Он едва заметно улыбается.

— Поэтому у тебя теперь постоянно горит свет до глубокой ночи? — спрашивает он.

— Может, я просто тусуюсь.

Он выразительно смотрит на меня.

— Ладно. Я ищу что-нибудь, что смогу представить, когда меня назначат. Новый штамм дрожжей. Нового главного дистиллятора. Идеальный виски. Что-нибудь такое.

Я дохожу до угла комнаты, где солнечный свет преломляется сквозь пыльный хрустальный графин и набор бокалов с гравировкой перед ним. В детстве нам строго запрещалось их трогать. Пыль на бокале с папиными инициалами с каждым днем становится все толще. Я провожу пальцем по тонкому краю. Увидел бы он меня сейчас — пришел бы в ярость:

«Тристан, перестань мешать отцу.

Тебе нельзя здесь находиться».

— И что изменится, если ты найдешь эту идеальную вещь? Наконец позволишь нам объявить?

Я не смотрю на брата. Не могу. Только не когда он такой — все понимающий, мягко подталкивающий. Ведет себя как отец, которого мне хотелось бы иметь.

— Я не хочу так себя чувствовать, — хрипло говорю я. — Лучше бы вообще ничего не чувствовать.

Он резко втягивает воздух.

— Трис, да брось.

В этот момент раздается стук, и моя невестка просовывает голову в дверь.

— Эйден. Новый счет от строителей за крышу винокурни. Можно войти?

Он кивает, и Эмори заходит внутрь в облегающем красном платье со стопкой бумаг в руках.

— На десять процентов ниже сметы, — говорит она и с победной улыбкой шлепает бумаги на стол.

Я с облегчением выдыхаю из-за ее появления и снова падаю в кресло справа от Эйдена.

— Ты опять угрожала им физической расправой?

Брат откидывается в кресле и смотрит только на жену, пока она тянется и забирает один из бокалов с виски.

— Не угрожала, — отвечает она с озорной улыбкой.

Эмори делает глоток и удивленно смотрит на бокал.

— Чертовски хорошо. Ну, в смысле, для виски Принцев.

— Спасибо, Эм, — сухо отвечаю я.

Она подмигивает мне, затем наклоняется и целует Эйдена в щеку. Его рука на мгновение сжимает ее талию, пальцы напрягаются, а потом скользят по ткани, когда она отстраняется. Она смеется над чем-то, что он шепчет ей на ухо.

Эмори с коротким взмахом руки закрывает дверь. Эйден смотрит на нее так, словно она вернется, если он будет достаточно сильно сверлить дверь взглядом. Я наклоняюсь и пальцем захлопываю ему рот.

Он смущенно ухмыляется.

— У тебя язык уже вывалился.

Он краснеет и быстро отпивает воды. Черт, как же я люблю поддевать брата.

— Я весь день ее не видел.

— Ты имеешь в виду те четыре часа, что прошли с момента, как ты вышел из дома?

— Мне нравится моя жена, — защищается он.

Я улыбаюсь, вспоминая времена, когда Эйден утверждал, что терпеть ее не может.

— Даже не начинай, — он обводит меня пальцем. — Ты уже достаточно раз хвастался, что предсказал наши отношения.

Я поднимаю ладони, и по груди разливается тепло.

— Никогда бы не стал.

— Еще как, блять, стал бы.

В уголках его глаз появляются морщинки.

— После месяца на этой лодке вы друг другу осточертеете.

— Не-а.

Его улыбка становится какой-то очень личной.

Я фыркаю.

— Я купил вам в дорогу огромную упаковку презервативов.

Эта его улыбка становится еще шире.

— Они нам не понадобятся.

От шока я выпрямляюсь.

— Вы пытаетесь завести ребенка? Уже?

Эйден раньше говорил, что не хочет ни брака, ни любви, ни семьи.

Он разводит руками.

— А ты бы не захотел, Трис? Если бы у тебя была она и все это? Разве не захотел бы?

В его голосе тихая напряженность, непоколебимая уверенность.

Я сглатываю, сердце колотится.

— И каково это? — быстро спрашиваю я, пока не струсил.

Эйден замирает, задумчиво смотрит на меня ореховыми глазами.

— Это все. Она — центр моего мира. Сила притяжения, которая удерживает меня на орбите. Ты уверен, что не хочешь такого?

Правда в том, что в самых темных уголках сердца я думаю, что хотел бы. Если бы мог доверять себе достаточно, чтобы не испортить это. Если бы мог знать, что мне не будет больно. Но это кажется невозможным.

— Может, и хочу, — с трудом произношу я.

Брови Эйдена поднимаются, словно он удивлен, что я вообще согласился на этот разговор.

— Есть кто-то, с кем ты мог бы этого захотеть?

Я пожимаю плечами. Горло слишком сжато, чтобы ответить.

Его взгляд смягчается.

— Не находишь слов? На тебя не похоже.

Я прочищаю горло.

— Мне не особо нравятся кандидатки в супруги. Мне давно никто не нравился.

— Примерно три года, да?

Я вскидываю голову. Брат смотрит слишком понимающим взглядом, скрестив руки на животе и откинувшись в кресле.

— Она этого не хочет.

— Уверен?

Я вспоминаю прошлую ночь на причале. Она разнесла мой мир в щепки, а потом сказала, что это была практика. Я не имею права злиться на нее. Никакого. Положение Кэти невероятно уязвимое. Я начальник, который пользуется служебным положением, лучший друг, который клянется помочь ей найти парня, хотя сам хочет оставить ее себе. Я веду себя как эгоистичный мудак, но, с другой стороны, роль мне знакомая.

— Уверен.

— А что ты будешь делать, когда она кого-нибудь встретит?

Слова бьют под дых.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

На миг я вижу будущее, в котором остаюсь в стороне, пока Кэти бегает по утрам с кем-то другим. Горло сжимается, удерживая слова, которые я знаю, что не должен произносить.

— Она мне очень нравится, Эйден.

— Я знаю, Трис.

— Не думаю, что она чувствует то же самое.

Он резко втягивает воздух. Я жду, что брат успокоит меня и скажет, что, по его мнению, она чувствует то же самое, но он молчит.

Не будь эгоистом, Тристан.

Я до сих пор слышу эти слова сначала раздраженно-рассеянным голосом матери, а затем более низким и таким же рассеянным голосом отца. В памяти они читают газету и даже не смотрят на меня, пока я стою в столовой после очередной шалости: синяя краска стекает по подбородку, из носа идет кровь. Цвета кружатся на мраморном полу, не смешиваясь, лишь превращаясь в размытые разводы перед глазами, полными слез. Хуже всего в этом воспоминании именно слезы.

— А если бы она чувствовала то же самое?

Ответ простой. Вероятность настолько ничтожна, что мне почти хочется рассмеяться. Ни одной женщине я никогда не нравился целиком. Меня никогда не было достаточно, чтобы сделать кого-то счастливым.

— Если бы я думал, что у меня есть хотя бы крошечный шанс с Кэти, я бы не остановился ни перед чем, чтобы она стала моей.

В воскресенье я просыпаюсь знаменитой. Или печально известной.

Несмотря на его слова на причале, я не видела Тристана уже два дня, и кажется, будто я действительно все испортила. В субботу я зашла за ним на нашу утреннюю пробежку, но его не было дома. Днем я увидела, как он идет к винокурне, и он помахал мне и кивнул, но не более того.

В животе поселилась постоянная пустая боль, и я снова и снова клянусь себе больше никогда не быть такой дурой, лишь бы все вернулось к тому, как было раньше.

В воскресенье утром я наливаю себе вторую чашку кофе и натягиваю майку, когда вижу сообщения. Снимки. Увидев видео, я едва не давлюсь обжигающим кофе. В полумраке бара Тристан прижимает меня к стене, запирая в клетке своего тела. Камера трясется, как в фильме ужасов, но зум достаточно хороший, чтобы разглядеть наши лица.

Мы полностью потерялись друг в друге.

Живот переворачивается, и остаток видео я смотрю с приоткрытым ртом, так и застыв с чашкой кофе в воздухе. Я не понимала, как долго люди за нами наблюдали. Целых пять секунд Тристан стоит передо мной на коленях. Я улыбаюсь как оглушенная. Пальцы перебирают его волосы. Он смотрит на меня снизу вверх.

Я помню именно эту секунду. Момент, когда наши взгляды встретились и внутри меня вспыхнул жар, словно солнечный протуберанец.

Я делаю еще один обжигающий глоток кофе и одергиваю майку.

Кэти, дура.

Сейчас я не могу разбираться с последствиями. Я опаздываю на поле для поло, и впереди у меня целый день наблюдений за тем, как он флиртует. И вообще, все это неважно, потому что больше такого не случится, из этого ничего не выйдет, и, господи, почему же тогда так больно?

Мне нравится парень на этом видео. Мне нравится, какая я рядом с ним, и нравится, что я чувствую благодаря ему. Я крепко зажмуриваюсь и вдыхаю через нос. У меня есть пять секунд на это. Пять секунд, чтобы вспомнить, каково это — быть центром мира Тристана.

А потом я открываю глаза, убираю пистолет в кобуру и решаю до конца дня не думать о Тристане Принце.

Но не думать о Тристане невозможно. Клянусь, его имя разносит ветер.

Со своего места у края поля я наблюдаю, как кандидатки в супруги едут рысью по траве, и слышу, как они его произносят. Сапоги блестят в утреннем солнце. Дорогая одежда для верховой езды складывается в тусклую радугу белого, серо-коричневого и темно-синего. Осталось пятеро. Леа, Клэр, Надия, Эмбер и Ванесса.

Александра фыркает, наблюдая за ними со скрещенными руками.

— Надо было плюнуть им в кофе, — ворчит она.

Проверяя аптечку, я бросаю на нее веселый взгляд.

Сегодня я совмещаю две роли. Телохранитель и медик. У меня есть базовые медицинские навыки, и, судя по прошлогоднему матчу по поло, стоит убедиться, что бинтов и перевязей у меня с запасом.

— Вроде нормальные.

«Нормальные» — слишком мягкое слово для того, как крутит мой живот и давит в груди. Они не нормальные. Они — его будущее. И мое тоже.

— Надо попытаться понять, какая из них с наименьшей вероятностью создаст проблемы, — добавляю я.

Александра фыркает, хватает со стола кейтеринга один из стаканчиков кофе навынос и протягивает мне.

— Та, которая с наименьшей вероятностью полюбит импортные фрукты и грандиозные вечеринки.

Я беру кофе и улыбаюсь.

— Та, которая с наименьшей вероятностью станет приводить на территорию политиков.

Уголок ее губ слегка дергается.

— Та, которая с наименьшей вероятностью будет заказывать завтрак до пяти утра.

— Та, которая с наименьшей вероятностью схватит мой пистолет и попросит дать пострелять.

Нур смеется со своего места на верхней перекладине ограды.

— Та, которая с наименьшей вероятностью наблюет в один из бронированных внедорожников.

— Та, которая с наименьшей вероятностью меня уволит.

Нур и Александра одновременно втягивают воздух.

— Видео не такое уж плохое, — твердо заявляет Александра.

У Александры социальные навыки только что разбуженного медведя, так что я ей не верю.

А вот Нур? Нур видела все. Она задумчиво мычит и откидывается на руки.

— Выкладывай, — ворчу я. — Я знаю, что не должна с ним целоваться. Знаю, что это неэтично. Больше такого не случится. И я обязательно дам это понять его жене.

Она фыркает.

— Думаю, он захочет повторения.

— Все не так.

Александра смеется.

— На видео выглядело именно так.

Нур наклоняется и щелкает меня по плечу.

— Ты ему нравишься.

Словно призванный самими небесами, Тристан выезжает из-за деревьев на своем гнедом пони для поло.

— Доброе утро! — кричит он.

Все женщины на поле останавливаются и смотрят. Тристан едет вперед и смотрит прямо на меня, а мой желудок пытается забраться в горло. Верхом на пони он кажется еще масштабнее и выглядит как реклама Ralph Lauren в темно-зеленой рубашке поло и белых бриджах. Даже коричневые сапоги смотрятся хорошо, и, черт бы его побрал, почему это так сексуально?

— Я же говорила, — шепчет Нур.

Александра толкает меня локтем в спину.

— Выпрямись.

— Почему вы обе так в это вложились?

Нур пожимает плечами.

— Безнадежный романтик.

Александра улыбается — за всю жизнь я видела это всего четыре раза. Тревожное зрелище.

— Потому что я предпочту, чтобы парня получила одна из наших, а не одна из них.

Она кивает в сторону «них» — все кандидатки уже едут вперед, каждая подгоняет лошадь, пытаясь вырваться вперед, но ни одна не хочет делать это слишком очевидно.

— Не случится.

Что-то внутри меня трепещет и проваливается, намекая, что мне, возможно, хотелось бы, чтобы случилось. Я хмурюсь на них, потом киваю Тристану, и он отвечает коротким кивком.

— Видите? — шиплю я. — Все нормально.

Все не нормально. В нормальной ситуации Тристан уже спрыгнул бы с пони, чтобы обнять меня, пропахнув лошадью, вдавил бы мое лицо себе в грудь и попытался запихнуть мне в волосы сено. В нормальной ситуации он заставлял бы меня погладить одну из лошадей, потому что знает, что я их боюсь. Это не нормально. Я сломала наше «нормально» в пятницу вечером, потому что даже за двадцать шесть лет так и не усвоила урок о том, что нельзя цепляться за людей, и теперь у меня есть раны, которые это доказывают.

Я смотрю, как Леа наклоняется и берет Тристана за руку. Он улыбается. В уголках глаз появляются морщинки. Клянусь, кто-то вздыхает.

Александра ругается себе под нос.

— Если бы он только не выглядел вот так.

Ага. Если бы.

Начинается товарищеский матч, всего три на три, и я заставляю себя смотреть на него отстраненно.

Лучше привыкнуть, потому что теперь это и есть новая норма.

— Есть какие-нибудь советы?

Я резко оборачиваюсь.

Позади меня на белом пони сидит Леа, ее светлые волосы блестят под черным шлемом. На конце косы даже завязан красивый фиолетовый бант. Мы познакомились на одном из свиданий Тристана и сразу сошлись на том, как сильно нас раздражают папарацци. И сейчас я вспоминаю, что много лет назад она уже ходила с Тристаном на настоящее свидание. После колледжа они вместе проходили летнюю программу в Париже, а я часами мучительно переводила их недавние сообщения в Google Translate и клялась, что, если мне когда-нибудь представится возможность выучить второй язык, я ею воспользуюсь.

— Советы?

Она кивает и протягивает руку за водой. Александра молча подает ей бутылку, плотно сжав губы. Я замечаю, что это одна из тех, что все это время стояли на солнце. Александра твердо верит в мелкую месть.

— Как привлечь его внимание, — Леа вытирает рот и бросает бутылку на землю. Мы все смотрим, как она с глухим стуком падает на траву. — Тебе, похоже, удалось его привлечь. В интернете тебя называют Горячей Телохранительницей. Мне покрасить волосы?

Пульс колотится так быстро, что, наверное, его видно на шее. Это мой кошмар. Даже не само видео, тысячи комментариев и медийные спекуляции, которые весь день сыплются со всех сторон. Хуже всего — внимание людей из круга Тристана. Я наблюдала за его друзьями и поклонницами через камеры безопасности, но, когда их ястребиные взгляды направлены на меня, все тело бросает в жар.

Мне хочется рассмеяться. Или заплакать. Ладно, скорее заплакать.

— У тебя красивые волосы, — говорю я. — Не крась. Просто будь собой.

Она склоняет голову набок, разглядывая мои волосы. На секунду я задумываюсь, не собирается ли она отрезать их и сделать себе парик. Я думала, что нравлюсь ей. Думала… Я украдкой смотрю на Тристана. Думала, однажды мы могли бы стать подругами или союзницами. Из всех кандидаток именно у нее, кажется, больше всего шансов его получить.

А я должна принять пулю за нее.

— Я хочу понять, что именно, по-твоему, он видит в тебе.

— Я тоже, — подает голос еще одна женщина верхом на пони. Ванесса. Она тоже рыжая. — То есть у меня тоже рыжие волосы, но он никогда не смотрел на меня так, как смотрел на тебя в том видео.

Я снова смотрю на Тристана, надеясь, что он подойдет и прервет этот разговор. Обычно он каким-то образом всегда понимает, когда мне нужна поддержка, но сейчас увлеченно разговаривает с Эмбер и смеется над чем-то, что она сказала. Кажется, будто чья-то рука сжимается вокруг моего сердца.

Может, именно я столкнула нас на дорогу к разрушению, но для развала дружбы нужны двое. Он не писал. Не приходил на нашу пробежку. Почти даже не смотрел на меня.

Руки дрожат, и я засовываю их в задние карманы, надеясь выглядеть непринужденно — той самой Горячей Телохранительницей, которой меня считают, а не чудачкой, так и не научившейся нормально вести себя в больших компаниях.

— Ему нравится юмор, — начинаю я, запинаясь. — Ему нравятся немного странные люди. Он очень любит науку и интересные факты о мире. Документальные фильмы. Парусный спорт. Он любит собак, хотя своей у него нет. Он плохо спит, потому что постоянно работает по ночам, но не переживайте, это не раздражает, он скорее похож на безумного ученого. Он очень умный. На уровне гения, вообще-то. В шахматах он отстает от меня всего на две партии. Двести семьдесят против двухсот семидесяти двух. Он любит обниматься. Гораздо больше большинства людей. И обнимается он хорошо, — я уже тараторю, но остановиться не могу. — Эм… Еще футболки на заказ с шутками и новая еда. Он не станет добавлять виски в коктейли, так что не делайте этого. Бег, плавание и спарринги. Он очень активный. Правда, на пробежке будет без умолку разговаривать, так что будьте готовы и следите, чтобы не бежать слишком быстро. Я стараюсь держать темп примерно восемь минут на милю, если только не пытаюсь его обогнать. Он очень любит смеяться, ему нравятся уверенные в себе люди, и он хорошо танцует. Очень хорошо, вообще-то. Лучше всех.

Последнее слово вырывается из меня хрипло, а женщины смотрят на меня ошеломленно.

— Ты в него влюблена?

От вопроса я моргаю.

Его задает Леа, но Ванесса выглядит не менее заинтересованной. Вопрос звучит буднично, но мое лицо вспыхивает.

— Все не так, — торопливо говорю я. — Видео… это просто… все не так.

Ванесса кивает.

— Он мне в этом смысле не интересен. Мне нужно только финансирование, которое он обещал для моих исследований рака груди. Так что, если хочешь продолжать, я не против. Если выберут меня.

Я давлюсь воздухом.

— Спасибо. Это не будет… эм… проблемой.

Теперь Тристан смотрит на нас. Я вижу, как его взгляд скользит по мне и как он разворачивает лошадь. Желудок снова скручивает.

— Он вас ищет.

Они обе поворачиваются и загораживают меня лошадьми, а я резко разворачиваюсь. Мне нужно уйти. Я думала, что справлюсь, но совершенно точно, на все сто процентов, не могу.

Локоть скребет по каменной стене у края поля, и от боли я вскрикиваю. Блять. На глаза наворачиваются слезы. Мне нужен пластырь. В аптечке есть. Она… где она?

Увидев мое лицо, Нур спрыгивает с ограды.

— Кэти?

Я прижимаю пальцы к пульсу. Слишком быстрый.

— Мне нужен пластырь.

Ее ладонь ложится мне на плечо и мягко сжимает.

— Кэти. Посмотри на меня.

Я смотрю. Ее лицо мягкое, как у старшей сестры или мамы. Я сейчас сорвусь, а я не хочу срываться прямо здесь, перед всеми.

— Дыши, милая.

— Не называй меня так. Нур, пожалуйста, — нижняя губа дрожит.

— Дыши, — повторяет она. — Я принесу тебе пластырь.

Я собираюсь кивнуть, или сказать спасибо, или, может, отмахнуться и заверить, что со мной все будет нормально, потому что со мной всегда все нормально. Я та, у которой все нормально. Я никогда не встречала препятствия, с которым не могла бы справиться сама, и мне не нужна ничья помощь.

Но вместо этого из меня вырывается:

— Нур, кажется, мне нужно уйти.

Я не могу этого сделать. Кажется, будто мое сердце и ребра пытаются разойтись в разные стороны, пока я смотрю, как Кэти уходит с поля. Плечи напряжены, голова опущена. Она не смотрит на меня. По-моему, она еще ни разу не уходила, не посмотрев на меня.

Именно на меня она смотрит, когда происходит что-то смешное.

Именно мне она беззвучно говорит «привет» и «пока», даже когда мы на огромной вечеринке.

Наши взгляды всегда находят друг друга.

Подними голову, молю я. Пожалуйста, подними голову. Мне нужно знать, что с тобой все в порядке. Мне нужно знать, что я не разрушил все между нами. Я эгоист. Такой гребаный эгоист. Мне не стоило тебя целовать или трогать, и если мы просто сможем вернуться к тому, как все было раньше, клянусь, я забуду, как сильно тебя хочу. Кажется, легкие растворяются по краям, становятся все меньше и меньше, пока…

— Тристан?

Я моргаю, глядя на женщину рядом со мной. Надия. Точно.

— Прости. Ты что-то сказала?

— Я спросила, какой из домов на территории твой.

В голове абсолютная пустота. Две долгие секунды я понятия не имею, где живу.

— Тот. — Я показываю в сторону своего дома. — Ближе всех к воде.

Я не говорю ей, что люблю встречать рассвет на верхней террасе с чашкой кофе, когда компанию мне составляют только чайки.

Она будет ждать, что разделит это со мной?

Возможно. Меня сейчас стошнит. Я думал, что смогу выбрать одну из этих женщин, жениться на ней, не любя ее, но теперь, когда передо мной маячит бесконечное будущее из таких дней, невозможность этого обжигает меня изнутри.

Я больше не могу. Не могу смотреть, как расстояние между мной и Кэти растет, а пустоту заполняет брак без любви. Не вынесу, если она останется снаружи.

Сердце сжимается, когда я замечаю, как она огибает край поля и направляется к дому.

Что-то не так.

Кэти никогда не ушла бы посреди смены.

— Нур, — зову я и разворачиваю пони.

Нур подбегает, стиснув челюсть, глаза сверкают.

— Все в порядке?

Нур скрещивает руки на груди, демонстрируя больше мышц, чем у большинства знакомых мне мужчин.

— Она ободрала руку.

Я заставляю себя мыслить логически. Ссадина — ерунда. Кэти постоянно получает травмы похуже. И обычно просит меня заклеить их пластырем, а сегодня не попросила.

Все уже начинается.

— Кэти не ушла бы только из-за этого.

— Нет, не ушла бы.

Я киваю в сторону Надии и Ванессы.

— Дадите нам минуту?

Они направляют пони в сторону, а я впиваюсь взглядом в Нур.

— Что происходит?

— А ты как думаешь? — шипит она. Глаза мечут искры, челюсть на мгновение напрягается, а потом она вздыхает. — Меня, наверное, за это уволят, но скажу тебе прямо. Ты вообще представляешь, каково быть ею?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», поспорить, объяснить Нур, что знаю Кэти лучше нее, но вспоминаю напряженные плечи Кэти и то, как она прижимала подбородок к груди, и качаю головой.

— Расскажи. Пожалуйста. — Голос срывается.

Ее взгляд немного смягчается.

— Она всегда снаружи, Тристан. Мы все. Это ее дом и одновременно не ее. Ей нельзя сближаться с тобой, но она сблизилась. И ей постоянно приходится помнить, что все это у нее могут отнять.

Я беззвучно сглатываю.

Я знал это, но никогда по-настоящему не задумывался обо всех последствиях для Кэти.

Я смотрю, как она идет по траве — совсем одна, — и от того, насколько это неправильно, больно сжимается грудь. Я должен быть рядом с ней. Она никогда не должна быть одна. Если все будет по-моему, больше не будет.

Я хочу ее. Отчаянно. Я скорее разрушу себя, чем причиню ей боль.

И вдруг то, что мне нужно сделать, становится кристально ясным, и я едва не смеюсь от того, насколько все просто.

Я хочу, чтобы она стала моей женой.

Может, у меня нет ни единого шанса, но я больше не собираюсь сидеть в стороне.

Я разворачиваю пони и направляю ее к группе женщин.

— Простите, — говорю я им. — Я не могу этого сделать.

— Сделать что? — требует Леа.

Я качаю головой.

— Я профинансирую ваши исследования. Просто пришлите мне сумму, которая вам нужна. — Я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, что выходит плохо. — Если честно, каждая из вас заслуживает гораздо большего, чем все это.

Они начинают возражать, но я уже не слушаю, разворачивая Старлайт — пони, которую Сиенна назвала так в шестнадцать, — к тропе, ведущей к главному дому.

— Давай, девочка. У нас есть дела.

— Открывай! — кричу я.

Я снова стучу в дверь Эйдена, переминаясь с ноги на ногу. Дасти лает, а потом вылетает из-за угла дома. Он бежит так, будто делает это впервые в жизни, и едва не сбивает меня с ног, когда резко тормозит. Я приседаю, чтобы почесать его лохматую голову.

— Неудивительно, что ты такой неуклюжий, — он лижет меня в ключицу, пока я убираю шерсть с его морды. — У тебя слишком много шерсти. Ты же вообще ничего не видишь.

— Судя по всему, видит. Эмори говорит, шерсть ему не мешает.

Я поднимаю взгляд и вижу старшего брата, прислонившегося к дверному косяку. Он, представьте себе, в футболке, а волосы взъерошены. Его щенок Чарли просовывает морду между его ног.

— Я не вовремя?

Он смотрит на нее и вздыхает.

— Нет. Полагаю, нет. Заходи. Я видел твои сообщения.

Я иду за ним в гостиную и вижу, что он уже попросил кейтеринг доставить сюда все блюда для завтрака из меню. Нарезанные фрукты выложены спиралями на блюде рядом с тако на завтрак и зеленым соком, дальше — крошечная выпечка и кофейники.

Эмори появляется, зевая и завязывая пояс халата. Я приподнимаю брови, глядя на брата. Полдень, и они оба явно только что вылезли из постели.

Эмори сонно улыбается и крепко обнимает меня дольше, чем я понимаю зачем, но, с другой стороны, она вся состоит из скрытой мягкости и огромных эмоций под колючей оболочкой.

— Еда. Благослови тебя бог, — она опускается на диван. — Лучше не привыкай, — она с усмешкой смотрит на Эйдена. — Скоро будешь сидеть на сухарях и воде.

Его глаза темнеют, когда он протягивает ей чашку чая.

— Да, роскошные прогулки на яхте по Карибам ужасны. По крайней мере, я так слышал.

Они обмениваются короткой тайной улыбкой, и у меня ноет в груди. Они до боли счастливы, до невозможности остаются самими собой и каким-то образом становятся еще больше собой, когда вместе, словно знают секрет, о котором остальные могут только догадываться.

Сиенна врывается внутрь, сумочка висит на плече, она жалуется на какое-то задание, которое ей нужно закончить, а потом стонет от счастья, увидев еду.

— Ты, — говорит она, хватает меня за лицо и целует в обе щеки, пока я не отпихиваю ее. — Ты лучший брат, о котором только может мечтать девушка.

— На прошлой неделе ты сказала, что хочешь пройтись утюжком по моим большим пальцам.

Она усаживается на пол возле журнального столика, где предпочитает есть, и начинает хватать тако на завтрак.

— Фсе менаетса, — произносит она с огромным куском яичного суфле во рту, и я решаю, что это означает «все меняется».

— Тоже скучал, сестренка.

— Так какие новости? — Эйден пьет кофе, а Эмори прижимается к его боку.

Я вытаскиваю телефон из кармана и набираю Уайта. Он отвечает, сонно моргая в камеру, а потом трет лицо.

— Дремлешь, старик? — поддевает Сиенна.

Уайт на четыре минуты старше нее.

— Сегодня важная игра, — он зевает, потом окончательно садится. — Я здесь. Что пропустил?

— Тристан как раз собирался рассказать нам что-то важное.

Эмори сжимает руку Эйдена, а потом улыбается мне.

— Оставлю вас на семейное совещание. Буду наверху, когда закончите.

Она исчезает, собаки несутся следом.

Все головы поворачиваются ко мне. Темный взгляд Уайта прикован к моему лицу, уголки губ приподняты, будто он уже знает, что сейчас произойдет. В ушах шумит кровь. Я собираюсь все испортить. Окончательно. Возможно, они никогда меня за это не простят.

— Я не буду жениться на незнакомке.

Мои брат и сестра ошеломленно замолкают, а потом все начинают говорить одновременно.

— О боже, — говорит Сиенна. — Дедушка взбесится.

— Он тебя изгонит, — соглашается Уайт, и похоже, перспектива его совершенно не расстраивает.

— Может быть, — отвечаю я с перехваченным горлом.

Эйден пристально смотрит на меня, и в его глазах отражаются те же мысли, которые были у меня: без акций я не могу стать генеральным директором. И все снова ляжет на Эйдена.

А потом приходят мысли, которых у него, я знаю, не было, потому что он слишком хороший и, вопреки всему, верит в меня: я все порчу. Если не найду способ это исправить, все снова будет моей виной.

Я уже был здесь.

Когда в четырнадцать так отчаянно хотел провести время с папой и Эйденом, что угнал одну из семейных машин и разрушил их особенный день вдвоем. Заодно разбил машину, а Эйден сделал вид, что виноват он.

Когда в пятнадцать меня отправили в школу-интернат.

Когда в шестнадцать меня оттуда выгнали.

Не будь эгоистом, Тристан.

Сиенна хмурится.

— Что случилось? В прошлый раз, когда мы об этом говорили, ты такой: «Мне все равно. Мне нужен деловой брак. Я не хочу любви».

Я чувствую, как лицо заливает жаром, но ничего не говорю. Сиенна слишком наблюдательная и такая же настойчивая, как я.

— Тристан.

Кажется, вся семья подается вперед.

— Что ты натворил?

Я запихиваю в рот кусок яичного суфле и тут же жалобно стону от того, какое оно горячее. У Сиенны, должно быть, вообще не осталось вкусовых рецепторов на языке.

Она щурится.

— Ты больше не хочешь делового брака.

Уайт смеется.

— Ты хочешь любви.

— Не хочу, — торопливо отвечаю я.

Может, и хочу.

Я потираю шею сзади.

— Ладно. Эта мысль приходила мне в голову.

Какой позор. Всю жизнь я избегал эмоциональной привязанности только для того, чтобы захотеть ее с единственным человеком, который, я даже не уверен, хочет меня в ответ. Которого, я не уверен, сумею сделать счастливым. Которым слишком дорожу, чтобы причинить ему боль.

Я идиот.

Я глубоко вдыхаю.

— У нас с Кэти кое-что было.

Повисает долгая, напряженная тишина, а потом Сиенна смеется, и напряжение рассеивается.

— Мы знаем, тупица. Весь мир это видел, — ее глаза сияют.

— И не один раз.

Улыбка Сиенны становится шире.

— Я так и думала.

Уайт выглядит так, будто предсказал это несколько месяцев назад и сделал ставку на результат. Эйден, как обычно, непроницаем.

— Хватит так смотреть, — разраженно говорю я. — Мне это не нравится, — я обвожу рукой семью. — Это моя работа. Я тот, кто все знает. Интриги — моя часть. А это… неудобно.

Эйден торжественно протягивает мне стакан воды. Сиенна похлопывает меня по колену.

Уайт громко смеется по видеосвязи.

— Значит, ты хочешь Кэти? — глаза моей сестры лихорадочно блестят.

Сердце сжимается в груди.

— Да, — голос густой.

— Наконец-то, — говорит Сиенна, откидываясь на спинку дивана. — Наконец-то.

— Что значит «наконец-то»? — я раздраженно кошусь на нее.

Она улыбается потолку с закрытыми глазами.

— Просто вы созданы друг для друга, и это до смешного очевидно всем, — самодовольно говорит Уайт.

Я смотрю на Эйдена. Он кивает, глаза теплые.

— Я догадывался, что к этому идет. Я за.

— Последствий это не меняет, — бормочу я, не понимая, что делать с этой внезапной переменой настроения.

— Нет, — медленно говорит Эйден. — Не меняет. Но я тебе помогу. Мы что-нибудь придумаем. Сможем отвлекать дедушку, пока не найдем решение. Мы…

— Она знает? — спрашивает Сиенна.

Я качаю головой. Горло будто стало слишком узким.

Уайт оценивающе смотрит на меня с экрана телефона.

— А ты ей нравишься?

— Не уверен.

Я чувствую, как меняется настроение в комнате.

— Что произошло? — Эйден говорит тем самым голосом старшего брата, который обещает, что он все исправит, но это он исправить не может.

Я собираюсь с духом.

— У нас кое-что было. Между нами что-то есть. По крайней мере, мне так кажется, — слова сыплются одно за другим, и я вскакиваю с дивана: сидеть на месте невыносимо, есть больше не хочется. — Иногда кажется, будто я все это выдумал, понимаете? Но потом я посмотрел то видео, и там выглядит так, будто она увлечена этим не меньше меня. Думаю, она тоже это почувствовала. И думаю, ей, возможно, страшно. Или я вообще все неправильно понимаю.

Я провожу рукой по волосам, пока брат с сестрой разглядывают меня.

Сиенна вертит вилку в пальцах, задумавшись. Уайт молчит.

— Помощь была бы кстати, — бормочу я. — Только не бросайтесь все сразу.

— Ну, как человек ты ей, по всей видимости, уже нравишься, — говорит Сиенна.

— Спасибо и на этом.

Она морщит нос.

— Несмотря ни на что, Тристан.

— Этого недостаточно, — я провожу ладонями по лицу. — Недостаточно… Я не знаю, что делать. Не могу просто взять и выпалить все. Она убежит. Мы еще не в этой точке. Все это такое… новое. И, может, она не чувствует того же. Может, я ей не нравлюсь так.

От одной мысли желудок пытается забраться в горло.

Может, я не сумею сделать ее счастливой. Может, причиню ей боль, и она меня не простит.

Я начинаю мерить комнату шагами.

— Может, мне надо ей сказать. Честность — лучшая политика, да? Я должен пойти…

— Тристан. Тебе нужно успокоиться.

Голос Уайта доносится из телефона, приглушенный гулом в ушах и несущимися наперегонки мыслями.

Руки Сиенны ложатся мне на плечи.

— Расслабься. Мы тебе поможем. Составим план.

Я позволяю сестре усадить меня обратно на диван.

— Ты права, — говорю я. — План. Хорошо. Планы — это хорошо.

— Ага, — Сиенна широко раскрытыми глазами смотрит на Эйдена.

— Что бы мы ни решили, вы все должны подыграть.

Все снова поворачиваются ко мне.

— Вы поклялись молчать. Понятно?

Все кивают, а я вытираю влажные ладони о брюки.

— Приступим.

— Как ты завоевал Эмори?

Эйден улыбается на мой вопрос, поворачивая в руках кофейную кружку.

Сиенна ушла заниматься, Уайт отключился, чтобы готовиться к игре, а Эмори играет на лужайке с Дасти и Чарли. Эйден постоянно смотрит на них в окно. Я замечаю, как Эмори тоже поглядывает на нас и машет рукой. Вопреки всему мой брат — самый закрытый человек на свете, когда речь идет о ком-то вне семьи, умудрился влюбить в себя свою жену.

— Ты ведь начал с нуля, да?

Он фыркает.

— Хуже нуля. Я начал с минуса. Боже, как она меня ненавидела, когда приехала. Помнишь тот первый день в спортзале?

Я усмехаюсь, вспоминая, как глаза Эмори в тот день буквально метали в него молнии.

— И все же, — я салютую ему чашкой кофе.

— И все же, — соглашается он с улыбкой. — Делал обычные вещи, наверное. Я бы сказал, что дело было в библиотеке. А она, скорее всего, сказала бы, что все началось, когда стала узнавать мои секреты.

Он смотрит в окно, на океан, взгляд становится далеким.

— Эмори знает обо мне все, Трис. Даже то, чего не знаешь ты. Даже плохое. То, что мне самому в себе не нравится, — его взгляд возвращается ко мне, на губах все еще играет улыбка. — И вопреки всему из-за этого я стал нравиться ей больше, а не меньше.

Я сглатываю и киваю, будто это имеет смысл. Не могу представить, чтобы Кэти нравился я еще больше, узнай она обо мне все. От одной мысли кажется, будто я стою на краю утеса над водой и один неверный шаг отправит меня вниз навстречу смерти.

— Значит, мне нужно просто… быть честным, и этого хватит? Не представляю, как это вообще может сработать.

Эйден фыркает.

— Попробуй, Тристан.

Я хмурюсь, прокручивая его слова в голове.

Меня никогда не было достаточно.

— Если честно, одна мысль о том, чтобы признаться, что у меня есть шрамы, заставляет меня хотеть всем телом броситься в океан.

Эйден смеется.

— Знаю. Но то, как ты делал до сих пор, не работает, правда?

Он приподнимает обе брови, а я строю ему рожу, потому что это моя обязанность как младшего брата.

— А теперь идем, — говорит он. — Надо придумать, как не дать дедушке лишить тебя траста. Потому что я, блять, точно не собираюсь снова становиться генеральным директором в ближайшее время.

— Мне нужно кольцо.

Двустворчатые двери кабинета деда в винокурне Краунхейвена издают на редкость неудовлетворительный глухой стук: тяжелые дубовые створки на смазанных латунных петлях теряют разгон и, когда я распахиваю их в воскресенье днем, лишь едва задевают стены.

Дед хмурится на меня.

Сердце в груди работает вдвое быстрее, а под его взглядом темп растет по экспоненте. Кажется, каждую секунду частота удваивается, и ведь где-то должен быть предел, потому что я…

— Какое кольцо?

Я заставляю себя сесть напротив него и принять непринужденную позу.

Сила признает силу.

— То, которое ты обещал моей жене.

Его густые белые брови опускаются. Эта семейная реликвия принадлежит нам уже пять поколений. Огромный бриллиант когда-то был частью ожерелья, еще во времена, когда кольца не делали такими крупными, а позже его вставили в одно потрясающее помолвочное кольцо. Дед обещал, что его получит моя жена, и я не собираюсь отдавать его никому, кроме Кэти.

Он открывает ящик стола и ставит на стол маленькую черную коробочку. Ровно настолько далеко, чтобы я не мог за ней рвануться.

— Значит, ты кого-то нашел?

— Да.

На секунду он выглядит злобно довольным, а потом глаза сужаются.

— Кого?

Я ждал этого вопроса и готов ответить, но все равно чувствую себя зависшим в том миге после прыжка со старого причала и до удара о воду. Я правда готов от всего этого отказаться? Я не Эйден, не Наследник. В глубине души я знаю, что дед протягивает мне отравленное яблоко, внутри которого лежит все, чего я всегда хотел. Стоит только сказать «да» — и я стану главой семьи, избранным. Он будет меня любить. В восемь лет я был бы вне себя от счастья, узнав о будущем, в котором дед любит меня больше Эйдена.

Я расправляю плечи.

— Кэти.

— Нет.

— Тогда останови меня.

Руки дрожат. Я так не делаю. Прямое противостояние — не мой стиль. Я тот член семьи, который годами отчаянно пытался всем нравиться. Со мной проще всего. Я тот, кто заставляет людей смеяться.

Взгляд снова тянется к коробочке с кольцом.

— Ты не женишься на своей телохранительнице, — рычит он. Он накрывает коробочку ладонью. — Я знал, что с ней будут проблемы. Знал. Все эти годы ты носился с ней как безумный. Она не из нашего мира, Тристан. Она даже колледж не окончила.

Ярость горячей тугой спиралью поднимается к горлу. Я заставляю ее опуститься. Дед не уважает эмоции — именно поэтому он всегда недолюбливал меня и предпочитал Эйдена.

— Мне все равно.

— Ее никогда не примут.

— Тогда я с этим разберусь, — я отодвигаюсь от стола. С меня хватит. — Ты отреагировал именно так, как я и думал.

Уголки его губ становятся плоскими.

В носу начинает жечь, и да пошло оно. Пусть видит эмоции. Это ничего не изменит. Я — это я, и хоть раз в своей чертовой жизни поведу за собой сердцем, как Кэти всегда мне говорит.

— Если бы ты дал ей шанс, то увидел бы, какая она замечательная. Она рискует жизнью ради этой семьи. Она любит Краунхейвен. Ты знаешь, что каждое утро она обходит периметр? Проверяет угрозы, но заодно смотрит, в порядке ли сады, не нужно ли чинить стены и работают ли фонари.

Я тяжело сглатываю.

— Она любит Краунхейвен не меньше любого Принца и заслуживает быть здесь не меньше нас.

На миг он выглядит ошеломленным, но лицо быстро каменеет.

— Одна неделя, Тристан. Я даю тебе неделю, чтобы одуматься.

— А потом что?

Я засовываю руки в карманы, чтобы они меня не выдали.

— Не выберешь меня? Не будешь меня любить? Ты никогда меня не выбирал.

Голос звучит отчаяннее, чем я хотел.

Его глаза сужаются.

— Ты правда так думаешь? Я всегда хотел для тебя лучшего. Это твой отец решил воспитывать Эйдена Наследником, а тебя — запасным. Я бы никогда так не сделал. Я видел в тебе потенциал с самого первого дня, но ты его не хочешь, Тристан. Не так, как мне нужно. По крайней мере, теперь ты хоть за что-то стоишь. Хоть на какой-то риск идешь. Не на тот, но суть остается.

Я отступаю из его кабинета, и меня мутит.

— Одна неделя! — кричит он мне вслед. — Или я выгоню тебя из компании.

Я дохожу примерно до середины пути к своему дому, когда звонит Мак.

Мое приветствие обрывает его зловещее:

— Тристан, у нас проблема.

Желудок проваливается.

— Почему ты звонишь мне, а не Эйдену? Или Чарльзу?

Он фыркает в трубку.

— Ты ведь собираешься стать генеральным директором? Ты говорил об этом в тот вечер, когда мы сидели в баре.

Я морщусь. Болтун — находка для шпиона и все такое, но, блять, Мак мне почти как отец, а тогда я так гордился тем, что скоро возглавлю «Prince Bourbon».

— Я не должен был ничего говорить. Это могу оказаться не я.

После сегодняшнего — почти наверняка не я.

— Поэтому я и звоню, — на заднем плане слышатся голоса, потом хлопает дверь, и они исчезают. — Это должен быть ты, Тристан. Здесь люди… в общем, ходят разговоры, что у семьи Принц нет никакого курса для компании. Старшие дистиллеры подумывают уйти. Особенно теперь, когда я выхожу на пенсию. Аманда проходит собеседования у конкурента. Черт, Тристан, мне вообще не стоило тебе это рассказывать, но ты провел с нами несколько месяцев. Ты знаешь, насколько всем нам не все равно. И я знаю, насколько не все равно тебе.

Желудок скручивает. У каждого из старших дистиллеров больше двадцати лет опыта. Аманда, дочь Мака, начала делать виски в пятнадцать. Именно она помогает мне с новыми штаммами дрожжей. Ее знания для нас бесценны, а значит, для конкурента — вдвойне. Я без сил прислоняюсь к невысокой стене у входа в сад. Я месяцами работал со старшими дистиллерами. Знакомился с их семьями. Разговаривал с каждым сотрудником — от охраны и уборщиков до стажеров.

— Что я могу сделать?

— Для начала объявить, что именно ты возглавляешь компанию. Людям здесь нужно увидеть лидера. Слишком много потрясений: смерть твоего отца, царствие ему небесное, потом весь этот бардак с винокурней в Хартс-Хилле и бутылками «Старого королевства», — его голос звучит срочно. Я никогда не слышал, чтобы Мак говорил так быстро. Обычно он рассудительный и спокойный. Даже тихий. Он не паникует, а сейчас паникует, значит, все еще хуже, чем он говорит. — Им нужно чувствовать, что они часть чего-то. И даже тогда… черт, Тристан, не знаю.

— Даже тогда что?

— Даже тогда этого может не хватить, чтобы люди не ушли вместе со мной.

— Если они уйдут, у нас ничего не останется. «Prince Bourbon» ничто без людей.

Он вздыхает в трубку.

— Именно.

Мы заканчиваем разговор, и я начинаю долгий путь обратно, мысли несутся по кругу. Я должен это исправить.

Мне нужно заставить Кэти в меня влюбиться и не дать семейной компании развалиться.

И на все у меня одна неделя.

К пяти вечера воскресенья я уже киплю от раздражения. Эмори лежит на животе на полу и листает один из множества журналов колледжей, которые я собирала последние несколько месяцев, изо всех сил пытаясь меня отвлечь. За ребрами поселилась боль и, похоже, уходить не собирается. Видимо, теперь я так и живу — какая-то маленькая часть меня принесена в жертву на алтарь Тристана Принца.

Это, вообще-то, грубо.

Я слоняюсь по кухне, одинаково злясь на себя за то, что не подошла к Тристану, не стащила его с лошади и не наорала ему в лицо, и на него — за то, что он меня избегает.

— Посмотри на это, — кричит Эмори через плечо.

— Я, наверное, уже знаю его наизусть, — кричу я в ответ. — Хочешь чай или вино?

— Думаю, ты знаешь ответ.

Я наливаю два бокала, себе совсем немного, хотя строгим распоряжением Нур было закончить на сегодня работу и больше не возвращаться.

— Общежития выглядят как элитные жилые комплексы, — Эмори переворачивает страницу. — Почти хочется вернуться.

Я усаживаюсь на пол рядом с ней, спиной к дивану.

— Почти?

Эмори ухмыляется.

— Ну, я же училась в колледже вместе с Эйденом.

Я фыркаю.

— И, насколько я слышала, вы постоянно друг друга мучили?

— Мучили или занимались прелюдией? — весело спрашивает она, и мы обе смеемся.

— Я бы очень хотела учиться в колледже, но это скорее теория, чем реальный план.

Я вытаскиваю журнал Брауновского университета. Уголки у него загнуты, но далеко не так сильно, как у журнала Принстона. Если Эмори его увидит, поймет, сколько раз я представляла себя девушкой, которая там учится.

— Почему теория?

— Я проучилась год в местном колледже, а потом бросила, чтобы содержать нас. Еще до смерти Дэвида.

Я беру журнал Принстона и кладу на подтянутые к груди колени.

— Мне ужасно нравилось, и я хотела большего, но потом стало уже поздно. Я хочу весь этот опыт, Эмори. Рюкзак с учебниками, пыльную библиотеку и курсы, которые, возможно, никогда мне не пригодятся. Как можно больше. Но телохранителям колледж не нужен.

Она сжимает мое колено.

— Это правда прекрасно. И я тоже хочу этого для тебя.

Я постукиваю пальцем по журналу.

— Тристан, кстати, есть в этом.

— Правда? — она удивленно смотрит на меня. Я поднимаю журнал. — А, точно. Он этим хвастался.

— Конечно хвастался.

В груди что-то сбивается, когда я открываю нужную страницу. На фотографии Тристан стоит среди группы студентов, перекинув через плечо кожаную сумку. Он смеется и на целую голову выше всех вокруг. Даже на этом зернистом снимке он кажется больше жизни. Я представляю, каково было бы оказаться одной из девушек на фотографии. Той, которая говорит на нескольких языках и читает классическую литературу. Той, которая записывается в команду по плаванию и целуется с ним во время учебы.

На равных. Как человек, которому есть место в его мире.

— Эмори?

— Да?

— Ты когда-нибудь хотела чего-то, что у тебя уже было? Но не в том виде, в каком оно у тебя было?

Она долго смотрит на меня, а потом ее лицо искажается.

— Ох, Кэти.

Она быстро садится рядом и позволяет мне положить голову ей на плечо. Когда ее рука сжимает мое второе плечо, я едва не плачу.

Поскольку Эмори — лучший человек в мире после Тристана, она не начинает расспрашивать. Просто сидит рядом со мной, пока дождь не начинает хлестать по окнам, а Эйден — звонить ей.

— Мне пора.

Я обнимаю ее, и она обнимает меня в ответ так крепко, что почти наверняка оставит синяки.

А потом я остаюсь одна.

Я лежу на полу и слушаю дождь, пока сердце медленно стучит в груди. Тристан меня бросил. Мы один раз перешли черту, он пообещал, что ничего не изменится, и тут же меня бросил. Он мой лучший друг. Поклялся, что всегда будет рядом, и, блять, соврал.

Внезапно злость начинает меня душить. Я вскакиваю. Я никогда не позволяю себе так себя чувствовать. Злость, обиду, раздражение. Ничто из этого мне не помогает. Я просто двигаюсь дальше. Не иду на конфронтацию. Я слишком занята попытками понравиться, остаться нужной, быть выбранной.

Но прямо сейчас я на девяносто процентов состою из ярости и только на десять — из Кэти. Я иду в спальню и начинаю одеваться. Обычно выбрала бы что-нибудь удобное, но сегодня хочу выглядеть убийственно. Выбираю шелковое синее платье на тонких бретелях. Я промокну насквозь, но мне плевать.

Я сбегаю по ступенькам, и к тому моменту, когда выхожу на траву между моей квартирой и домом Тристана, понимаю, что сделала правильный выбор. Платье липнет к коже. Снаружи бушует такая же буря, как внутри меня.

Я почти дохожу до середины пути к дому Тристана, когда замечаю его — всего лишь расплывчатый силуэт за стеной дождя.

Он медленно приближается, засунув руки в карманы, на лице неуверенность. Он тоже промок, на нем только пальто и спортивные брюки. Волосы завиваются на концах, темно-золотисто-каштановые от воды, капли стекают с них на грудь. Я слежу, как они бегут по загорелой коже, по рельефу живота и исчезают в волосах под пупком.

Даже злясь, я его хочу.

— Привет, — он сглатывает.

— Привет. Я очень на тебя зла.

Он морщится, впадинка под нижней губой исчезает от несчастного выражения лица.

— Я знаю.

— Я пыталась с тобой поговорить, — я обхватываю себя руками за живот. — Вчера пришла к тебе на нашу пробежку, а тебя не было. Сегодня утром я посмотрела на тебя, а ты едва удостоил меня взглядом. Ты сказал, что ничего не изменится, Тристан. Ты обещал… Что ты делаешь?

Он резкими движениями стаскивает с себя пальто.

— Отдаю тебе пальто.

— Я его не хочу, — я вскидываю подбородок.

Дождь размывает зрение и заливается в рот.

— Мне все равно.

Одним движением он набрасывает пальто мне на плечи. Я собираюсь сорвать его, но вместо этого руки лишь крепче запахивают ткань. От пальто пахнет Тристаном — виски, легким дымом и хвойным средством для волос, которым он пользуется.

— Давай, — он снова засовывает руки в карманы и замирает. Спортивные брюки опасно низко сидят на бедрах, и я заставляю себя отвести взгляд. Промокший под дождем Тристан Принц по-прежнему обладает совершенно нелепой притягательностью. — Кричи на меня.

— Не тогда, когда ты сам этого хочешь.

Он резко смеется.

— Я заслужил, Кэти, — его глаза горят, горло дергается. — Мне так, блять, жаль.

Я сильнее запахиваю пальто.

Он делает один маленький шаг, потом еще один. Дождь склеивает ресницы в темно-золотистые пики.

— Прости меня, Кэти.

От этих слов меня пробирает дрожь.

— За что?

— За то, что игнорировал тебя. За то, что сбежал.

— Почему ты это сделал?

Мой голос звучит тихо и жалко, и его губы кривятся. Теперь между нами считанные сантиметры. Он поправляет пальто на моих плечах, задерживает пальцы на воротнике, потом проводит ими вверх по шее и вытаскивает прилипшую к коже влажную прядь.

— Я очень хорошо научился притворяться, что у меня нет чувств, — он освобождает еще одну прядь и вздыхает. — Уже давно это моя реакция по умолчанию. Каждый раз, когда становилось тяжело или я чувствовал слишком много, я отвлекал себя и говорил, что ничего не чувствую.

Он освобождает еще одну прядь, и я вздрагиваю от прохладного прикосновения пальцев к шее.

— Мне нелегко, когда чувств слишком много, — его взгляд встречается с моим яркой вспышкой зелени, и желудок переворачивается. — Кэти, рядом с тобой я совершенно теряю контроль.

Его слова грубые и влажные от дождя, и я чувствую, как они отдаются в груди.

Я не знаю, что сказать. Мы стоим на краю чего-то, и я боюсь, что это может оказаться всем, чего я когда-либо хотела. Боюсь, что это отнимут у меня прежде, чем оно успеет пустить корни, что все разрушится еще до того, как получит шанс начаться. Желание Тристана и невозможность его получить стали одной из непреложных истин моей жизни, разрослись до неизменного закона — не возжелай лучшего друга своего. Мне достается только тренировка, и я убеждала себя, что этого достаточно, потому что, потянись я за большим, меня бы раздавило.

Внутри все скручивается вокруг штопора боли, который сидит там с самого утра.

— Мне так страшно, Тристан.

Страх царапает нервы и сжимает горло.

— Чего ты боишься, милая? — его ладонь обхватывает мою челюсть, а глаза смотрят с болезненной нежностью.

Даже под холодным дождем меня обдает жаром. Глубина моего страха кажется бесконечной: будто, если я дам ему голос, то лишь открою еще больше, а не освобожусь от него.

Милая.

Взглядом и легкой улыбкой Тристан будто говорит, что сможет выдержать все это за меня, что, даже если я развалюсь, он не даст мне рассыпаться окончательно.

— Потому что ты слишком много для меня значишь. Ты мой лучший друг, Тристан. Я ужасно боюсь все между нами сломать. Потерять тебя.

— Ох, Кэти, нет, — он прижимается щекой к моей.

Губа дрожит под тяжестью всех тайных страхов, которые я держу взаперти.

— Я же говорила, что я — шестнадцать проблем с контролем в плаще, — я издаю влажный смешок. — Мне приходится такой быть. Приходится идти дальше. Я не могу оглядываться. Не могу позволить себе останавливаться.

— Почему?

— Из-за всего плохого.

На последнем слове голос ломается, и он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Какого плохого?

— Я столько раз переезжала, Тристан. Столько отношений с людьми заканчивалось. Я была… — голос снова ломается. — Так чертовски одинока. И я стараюсь не ненавидеть это. У меня ведь есть ты, правда? Но тянуться за большим страшно до ужаса, потому что всегда есть шанс, что мне сделают больно.

Его губы теплые, когда касаются моего лба.

— Я никогда не позволю, чтобы тебе сделали больно, Кэти.

Внутри все сжимается.

— Ты не всегда будешь рядом.

Он тихо хмыкает.

— Сегодня я заставил тебя в это поверить, но обещаю: я всегда буду рядом.

Тристан отступает и опускает руку. Он будто что-то ищет, опустив голову и шаркая ногами по траве.

Дождь уже хлещет вовсю, набирая силу под низкими темными облаками. Во время таких бурь поместье становится волшебным. Сплошные стены дождя превращают главный дом в декорацию из сказки. Я замечаю, как внутри вспыхивает свет, но тут мое внимание перехватывает Тристан: он опускается на колени прямо в мокрую траву, совершенно не обращая внимания на дождь.

— Что ты делаешь?

Он срывает желтые цветы с участка травы, и желудок проваливается.

— Тристан. Что ты делаешь? — голос слегка дрожит.

Он сплетает цветы, длинные пальцы ловко разделяют и связывают стебли. Он все еще стоит на коленях, и я присаживаюсь рядом, чтобы помочь.

— Четыре — на счастье, — бормочу я.

Он бросает на меня нечитаемый взгляд и срывает еще один цветок.

— Ты помнишь.

Я неуверенно киваю, не понимая, почему желудок будто тянет в одну сторону, а сердце — в другую.

— Помню. Пять — на удачу.

Он кивает и осторожно забирает у меня два цветка.

Шесть — на любовь.

Его пальцы обхватывают мое запястье, и он тянет меня вверх.

— Вот.

Он надевает браслет мне на руку, не отрывая взгляда от моего лица, даже когда пальцы скользят по внутренней стороне предплечья.

Глаза снова начинают гореть, и я надеюсь, что холодный дождь скроет теплые слезы, которые начинают течь.

— Кэти. Не плачь, — движение его большого пальца к моей ладони одновременно отвлекает и успокаивает.

— Я не плачу. Это дождь.

Голос выходит сорванным и мокрым, и он невесело улыбается.

— Какая же ты плохая лгунья, — он поднимает мою руку и рассматривает браслет из веселых желтых цветов. — Глупая штука. Работай, черт тебя дери.

Он встряхивает мою руку, и из меня вырывается влажный смешок.

— У тебя это так работало?

— Мне понадобилось много времени, чтобы стало легче. Но браслет помог.

Я поднимаю подбородок, вглядываясь в его глаза. Волосы прилипли к голове темно-золотистыми лентами. Дождь стекает с них, гладит высокие плоскости лица, собирается в неглубокой впадинке над губой и переливается на рот.

— Правда?

— Сильнее, чем ты думаешь, — теперь наши пальцы переплетены. — Сильнее, чем ты когда-либо сможешь представить, Кэти.

Голос хриплый.

— В тот день на похоронах были все, а я чувствовал себя таким… потерянным, — его пальцы сжимаются вокруг моих. — А потом появилась ты. Со своим браслетом.

Мягкие губы изгибаются в легкой улыбке.

— Ты не должен был его видеть.

— Знаю, — улыбка растет и вот-вот станет чем-то ослепительным. — Ты так смутилась.

— Да, — я смеюсь, и капли воды заливаются в рот. — Это было так глупо.

Я качаю головой.

— Просто дурацкая штука, которую Дэвид делал со мной, когда я была маленькой.

День похорон его отца навсегда врезался мне в память — черный катафалк, бледное и застывшее лицо Эйдена, потрясенные и потерянные близнецы, но хуже всего — Тристан. Каким-то образом еще более одинокий, чем обычно, явно ищущий что-то, чего сам не умел найти. Его взгляд был диким, когда он обнаружил меня у себя на кухне. Он выглядел так, будто вот-вот начнется паническая атака, будто его потрясло до основания.

Его пальцы скользят по моей ладони, посылая дрожь вверх по руке.

— Как ты поняла, что мне было нужно?

— Просто поняла, — я думала о Тристане гораздо больше, чем готова признать, даже тогда. — Ты выглядел таким испуганным. Я столько раз в жизни чувствовала то же самое. Каждый первый день в новой школе. Каждый день рождения. Каждый раз, когда мне было так страшно, я хотела только одного — чтобы рядом оказался хотя бы один друг. Наверное, эти браслеты заменяли мне такого человека. Я подумала, что тебе тоже может помочь.

Его взгляд тяжело лежит на моем лице, пальцы крепче сжимают мои.

— Ты спасла меня в тот день. Я хотел сбежать. Почти сбежал. А потом появилась ты, — уголки его губ приподнимаются, показывая ямочку. — Заземлила меня. Ты столько раз это делала. Позволь мне теперь сделать то же для тебя.

Он тянет меня к себе, и я позволяю сократить расстояние, хотя сердце колотится, а близость Тристана кажется чем-то, что может меня уничтожить.

— Никогда не переставай быть моим другом. Даже когда все тяжело. Даже если тебе кажется, что все меняется. Я не сбегу, хорошо? Обещаю.

— Хорошо, — шепчу я.

Сердце стоит в горле.

— Хорошо.

Он сжимает мою руку. Дождь теперь льет стеной. Мы оба промокли насквозь, а внешний мир превратился в глухой шум за пределами этого маленького кармана бури.

— Кажется, сейчас браслет помогает и мне.

Мы поднимаем сцепленные руки и смотрим вниз. Одуванчики ярко-желтые даже в тусклом, зеленоватом свете грозы.

Сейчас, Кэти. Сделай это сейчас. Он заслуживает. Не бойся. Сердце колотится в груди почти так же громко, как гроза.

— Тристан, я…

— Кэти, это…

Мы начинаем говорить одновременно и смеемся.

— Ты первая.

— Я так нервничаю, — слова сами вылетают из меня.

Он поджимает губы, скрывая улыбку.

Я прижимаю ладонь к животу. Я правда сейчас это сделаю. Взорву нашу дружбу с Тристаном, хотя никакой надежды на то, что между нами когда-нибудь будет что-то большее, нет.

— Я солгала. Две ночи назад, на причале.

Он снова всматривается в мое лицо, взгляд прыгает от глаз к губам и обратно. На секунду он выглядит потерянным, таким же потерянным, как в день похорон, но его пальцы крепко держат мои, и мне кажется, что он чувствует то же, что и я.

Мне кажется, он тоже этого хочет.

— Тристан.

Я позволяю себе прижаться к нему, ко всей этой теплой мокрой коже. Его ладонь проскальзывает под мое пальто и сжимает талию. Все его тело напряжено, а глаза… Я провожу пальцами по его челюсти, пытаясь прочитать выражение лица. Он выглядит измученным. Изголодавшимся.

— Для меня это не было тренировкой. Я сказала, что это тренировка, но для меня это было не так. Это было…

— По-настоящему, — шепчет он и накрывает мои губы своими.

Наши губы встречаются в отчаянном, ищущем поцелуе, который быстро становится глубоким, потом еще глубже, а затем медленным и властным. Я запускаю руки в его волосы и встаю на цыпочки. Тристан удерживает меня. Он на вкус как дождь и виски, а от его стона мне в рот я чувствую себя пьяной.

— Кэти, — выдыхает он.

Его рука стискивает мое бедро, потом задницу, задирая платье и прижимая меня к нему.

Когда его зубы находят мою нижнюю губу, из меня вырывается надломленный звук.

— Я не могу думать, Тристан. Я хочу слишком многого.

Я всхлипываю, когда он притягивает меня вплотную.

— Не думай, — хрипло говорит он. — Со мной не бывает слишком много.

Его рот снова находит мой, или мой его, и мы одновременно вздыхаем. Каждое беспокойное прикосновение губ разжигает во мне тепло.

Мне нужно больше. Я целую его сильнее и впиваюсь пальцами в плечи. Чувствую себя резинкой, которую натянули до предела.

— Тристан, — тороплю я его.

Он втягивает губами кожу у моей челюсти.

— Да, — гудит он, будто совсем потерялся.

Я провожу ногтями по его груди и выгибаюсь к нему, желая больше того, что почувствовала на причале, больше этой дикой, царапающей изнутри потребности.

Он твердый у моего живота, и когда я опускаю руку и нахожу пульсирующий член под спортивными штанами, он стонет.

— Блять, — он прижимается лицом к моей шее, щетина царапает кожу, и я чувствую его пульс и короткое дыхание. — Кэти, блять.

Каждое ругательство звучит почти как молитва, и мне кажется, будто я парю.

Это сделала я. Я делаю это с ним. Он превращает меня в ненасытную, но, возможно, и я делаю с ним то же самое. Я не могу перестать его трогать — влажную гладкую кожу, мягкие волосы и снова кожу. Я таю, тепло разливается внутри.

Он поднимает голову и снова меня целует, а потом мы уже спотыкаемся по траве, не разрывая поцелуя: его руки стягивают с меня пальто, мои тянут его спортивные штаны.

Недостаточно. Мне нужно больше. Я одновременно пытаюсь забраться на него и целовать, пока не цепляюсь за кочку, и Тристан меня подхватывает.

— Осторожно.

— Еще, — умоляю я, веки дрожат.

Его губы на мгновение скользят по моим, потом он отстраняется.

— Наш первый раз со мной не будет под дождем, где нас может кто-нибудь увидеть.

Разочарование скручивается в животе. Я выгибаюсь, трусь о него, ищу хоть какую-то опору и не нахожу.

— Пожалуйста, — снова говорю я. — Такое чувство, будто я сейчас развалюсь на части.

Я ахаю, когда его пальцы сжимают мой сосок.

— Знаю, солнышко.

Его руки торопливы, но нежны: он возвращает бретель платья на место и хватает меня за руку. Мы спотыкаясь добираемся до боковой стены главного дома, ближе всего к утесам, куда никто никогда не ходит. Я дрожу, когда он опускается на колени.

— Что ты делаешь?

Он задирает промокшее платье по моим бедрам, его пальцы дрожат. Колючая щека скользит по моей коже, а потом прижимается к ней, будто он хочет впитать меня в себя.

— Тристан. Ну же.

Мои пальцы запутываются в его мокрых волосах. Бедра выгибаются к его лицу.

Он пронзает меня взглядом. Глаза блестят в полумраке, плечи напряжены. На коленях он похож на одичавшего бога, а я чувствую себя жертвой. Широкая грудь вздымается от коротких вдохов, мышцы рук напряжены. Пульс сбивается.

— Позволь мне это.

Его пальцы скользят по ткани моих трусиков, и я вздрагиваю.

— Позволить что?

Он цепляет пальцами пояс трусиков, и я приподнимаю бедра, помогая ему. Сердце колотится. Пока он стягивает с меня промокшее белье, он не смотрит на мое тело. Вместо этого удерживает мой взгляд, будто пытается сказать глазами что-то, чего я не понимаю. Но мгновение растягивается, и я ахаю, когда дождь стекает по животу и по клитору.

Наконец его взгляд проходит по обнаженной коже, и из горла вырывается неровный вдох.

— Ты даже не представляешь, как сильно я…

Фразу поглощает влажное движение его языка между моих ног.

Я издаю сдавленный звук и пытаюсь заглушить его ладонью.

Мир кренится набок.

Язык Тристана горячий, умелый и такой, такой приятный, когда он медленно обводит клитор. Он довольно гудит, когда я беспокойно двигаюсь у холодного камня, а потом разводит мои ноги плечами шире. Лижет меня медленными, терпеливыми движениями, потом с другой стороны, а затем закручивает язык на клиторе так, что я хнычу.

Он посмеивается, а я хватаюсь за его волосы.

— Тристан.

Мои бедра выгибаются к его лицу, а он снова принимается мучить меня легкими движениями, которые никуда не ведут.

Наконец я обмякаю у стены и принимаю, что он будет делать все по-своему, а мне остается только позволить. Я запрокидываю голову, и ровно в тот момент, когда затылок касается прохладного камня, он втягивает клитор в рот, и я всхлипываю его имя.

Его плечи вздрагивают, потом он меняет положение, и я вижу, как большая ладонь обхватывает его член, прежде чем плечи снова закрывают мне обзор.

— Дай посмотреть, — задыхаясь, прошу я.

Он смеется мне в кожу и начинает всерьез дрочить себе.

Его язык настойчиво работает между моих ног, и я начинаю таять, оседая у стены, пока удовольствие нарастает. Я не могу закрыть глаза: не хочу пропустить движение вен на его предплечье и то, как напрягается и расслабляется бицепс. Но веки тяжелеют, тело дрожит, а жар под животом становится все сильнее.

Его палец у моего входа, дразнит обещанием наполнить меня, когда он останавливается и смотрит снизу вверх темно-зелеными глазами.

— Хочешь этого?

— Пожалуйста, — выдыхаю я, пытаясь насадиться на его руку.

Я почти ликую, когда палец входит в меня.

— Тристан, — ахаю я. — Блять.

— Не практика.

В его голосе звучит что-то темное, собственническое.

— Не практика, — соглашаюсь я.

От этих слов живот проваливается.

Он не отводит взгляда и входит еще глубже. Сейчас он похож на мужчину, о котором говорили те женщины: того, кто может трахаться всю ночь, кому это нравится, кто улыбается так, будто хочет разорвать меня на части, а касается так, будто хочет собрать заново.

Не как лучший друг.

В темноте белеют его зубы.

— Я заставлю тебя потерять контроль, Кэти Бейли.

Я стону, когда его палец растягивает меня, скользит по внутренним стенкам и легко входит благодаря тому, насколько я мокрая.

— Это должно быть… — еще немного, и я тихо стону, прикусывая губу. — Страннее, чем есть на самом деле.

— Почему страннее? — голос у него сдавленный. Я смотрю вниз: зубы стиснуты, плечи напряжены.

— Потому что мы друзья.

Он замирает.

— А тебе не кажется, что от этого только лучше?

В животе порхают бабочки.

— Да, — выдыхаю я, извиваясь в поисках большего. — Ну же, Тристан.

— Вообще-то, — почти буднично говорит он. — Думаю, это значит, что я буду лучшим из всех, кто у тебя был.

Его палец входит до конца, и из меня вырывается прерывистый стон.

Он мягко двигается внутри, не отрывая взгляда от моего лица. Я зажимаю губу между зубами, живот вздрагивает.

— Скажи мне, Кэти, — уговаривает он, прижимаясь губами к моему бедру. — Я лучший из всех, кто у тебя был?

Он лучший. Ни с кем никогда не было так. Никогда не было настолько горячо, сочно и правильно.

— Да, — просто отвечаю я, двигая бедрами навстречу его руке.

За этим словом стоит целый мир. Страх, что ни с кем больше у меня такого не будет. Понимание, что он может навсегда меня испортить. Тоска по тому, чего, как я подозреваю, больше никогда не получу.

Его лицо смягчается, будто он видит все это в моих глазах.

— Я точно знаю, что ты чувствуешь, — тихо говорит он и снова двигает пальцем. Еще раз.

Жар нарастает там, где его рука прижимается ко мне. Палец сгибается и трет именно там, где я касаюсь себя сама, — в точке, от которой у меня дрожат ноги.

— Я скоро кончу, Кэти, — хрипло говорит он. — Ты близко?

Я киваю, слишком натянутая для слов.

— Расслабься, — мурлычет он.

— Не могу. Я так…

— Знаю.

Его губы снова скользят по бедру, а язык лениво проходит между моих ног.

— Дыши, Кэти. Солнышко. Дыши. Доверься мне.

Я делаю долгий дрожащий вдох, и удовольствие скручивается сильнее.

— Тристан, я…

— Еще раз, — уговаривает он. — Еще раз для меня. Ты так близко, и я тоже. Я хочу, чтобы мы кончили вместе.

— Не кончай так.

Его взгляд встречается с моим — затуманенный, тяжелый. Но рука останавливается.

Я облизываю губы.

— Я хочу закончить сама.

От медленной улыбки, которую он мне дарит, живот трепещет. Он нарочно позволяет мне смотреть, как медленно вытаскивает руку, как гордо выступает его эрекция.

— Быстрее, — шепчу я.

Я делаю глубокий вдох, пока он трахает меня рукой, и между ног взрывается жар.

До края меня доводит не только его рука. То, как дергается его горло и напрягаются плечи. Как дрожат веки и тихое «блять» срывается с губ, пока он смотрит на меня.

Именно абсолютная мука на его лице сталкивает меня за край.

Оргазм скручивает тело, бедра дергаются вперед, спина выгибается, а по мне прокатывается волна жара и потребности, такая бесконечная, что ее невозможно насытить. Почти больно от силы ощущений. Я чувствую, как пальцы сжимаются у него на голове, а киска крепко сокращается вокруг его пальца.

Я дрожу, потом обмякаю, и наше тяжелое дыхание слышно даже сквозь дождь.

— Ну?

Я приоткрываю глаза и вижу, как Тристан поднимается с земли, грациозный даже сейчас, и стягивает спортивные штаны с бедер.

— Ну что?

— Лучший из всех?

Голос небрежный, но я знаю Тристана.

Когда он особенно беззаботен, он особенно уязвим.

Ему не все равно.

Он переживает.

Сердце скручивается. Нежность, тепло и что-то незнакомое, липко-сладкое наполняют меня.

— Нормально, — пожимаю плечами и одергиваю платье. Губы подрагивают.

Он давится смехом.

— Умопомрачительно.

Он прислоняется к стене рядом, тяжело дыша.

Я оглядываюсь в поисках белья.

— В лучшем случае удовлетворительно.

Он толкает меня плечом.

— Лучший секс в твоей жизни.

Я поворачиваюсь и вижу, как он ухмыляется, крутя мои трусики на пальце.

— Тристан.

Я тянусь за ними, но он поднимает руку. Прикусываю его нижнюю губу.

— Отдай.

— Признай, — шепчет он мне в губы.

— Лучший секс в моей жизни.

Я чувствую, как край его улыбки превращается во что-то сокрушительное. Мне даже не нужно видеть ее, чтобы понимать, насколько она убийственна.

— К стене, Принц, — шепчу я ему в рот.

— Это та часть, где ты меня связываешь?

Он пытается поддразнить, но сбой в голосе его выдает. Мне это нравится. Я веду рукой вниз по его груди, по впадинам и рельефу твердых, скользких от дождя мышц. Очень нравится. Мне нравится мысль стереть из головы Тристана всех остальных, пометить его, стать той, кто сделает ненасытным его.

— Ты хочешь оказаться в моей власти?

Он резко втягивает воздух. Я чувствую это ладонью, скользящей по животу. Мышцы дергаются под кожей. Когда я смотрю ему в лицо, вижу выражение, которое могу назвать только благоговением. Я наблюдаю, как оно растет и расползается по его лицу, пока опускаюсь на колени.

— Грязь, — выдыхает он сквозь зубы.

— Тристан?

— Да? — его кадык дергается.

— Позволь мне это.

Я прижимаю его к стене ладонью на животе и касаюсь губами края его члена. Никогда раньше я этого не жаждала. Вообще. Я делала минет мужчинам, но никогда это не казалось необходимым.

Никогда не ощущалось как присвоение. Но сейчас, втягивая головку в рот, я наслаждаюсь каждым чавканьем грязи под коленями, каждым движением языка по теплой коже Тристана и каждой каплей соленой жидкости, которую он мне отдает. Живот скручивает от выражений, которые он не способен скрыть: дрожащих век, пальцев, стискивающих мои волосы, и извинений, которые он бормочет.

Он вкусный. Я говорю ему об этом. Он стонет, бедра подаются вперед, и член заполняет мой рот. Он толстый, длинный и гладкий. Я провожу плоской стороной языка по головке, и мысли исчезают.

Я могла бы делать это весь день. Упираюсь ладонью в рельеф мышц на его боку и позволяю ему коснуться задней стенки горла. Черт. Мне нравится и это. Больше чем нравится. Я повторяю, и он отдает еще соленого жара на заднюю часть языка с тихим стоном, похожим на мое имя.

— Кэти.

На этот раз громче, и его голос прорезает туман в голове и замкнутый круг нарастающих ощущений. Все мокро, грязно, скользко, и мне это, блять, безумно нравится. Я хочу этого. Хочу его целиком.

— Кэти, — снова стонет он. — Я не хочу сделать тебе больно.

Я прижимаю его к своему рту, впиваясь ногтями в бедро, и он давится словами. Он не делает мне больно. Наоборот. Я чувствую себя живее, чем когда-либо. Уверенной, сексуальной, дикой, и, конечно, именно Тристан заставляет меня чувствовать себя такой.

Он снова и снова касается задней стенки моего горла, набухая на языке и запутывая пальцы в волосах. Дыхание тяжелое. Я приоткрываю глаза, чтобы увидеть, как сокращается его живот и приоткрывается рот. Идеальные красивые черты искажаются.

Тристан Принц в моей власти, и это лучший день в моей жизни.

— Можно я кончу тебе в рот? — задыхаясь спрашивает он, пытаясь сдержаться.

Я киваю и сосу сильнее, наслаждаясь пульсом, который, клянусь, чувствую во рту, и тем, как дрожат его веки.

Его бедра снова подаются вперед, живот напрягается, он вскрикивает, отрываясь от стены, и пульсирует у меня на языке. Рот наполняется соленой жидкостью, и я глотаю, глаза слезятся. Он не отводит взгляда, разбитый и ошеломленный, и на его лице отражается каждая эмоция, которую я сама чувствую в груди.

Он обмякает. Я выпускаю его изо рта. Наше дыхание тяжелое и громкое даже сквозь барабанящий дождь. Прислоняюсь головой к его бедру. Даже так я чувствую его дрожь. Пальцы выпутываются из моих волос и пытаются пригладить их.

— Кажется, я умираю, — бормочет он. Я смеюсь. Плечи трясутся, и я бессильно приваливаюсь к его ноге. — Я не сделал тебе больно?

Я качаю головой, слишком ошеломленная для слов, будто парю.

— Иди сюда.

Он наклоняется, поднимает меня и прижимает к себе, покрывая поцелуями лицо, губы, волосы.

— Так хорошо с тобой, — бормочет он. — Посмотри на нас, Кэти, малышка.

Я таю. Он покачивает меня в объятиях. Дождь льет стеной.

— Ничего не испорчено, — шепчет он. — Хорошо?

Я киваю, и сердце вдруг распирает. Тристан так сильно мне нравится, и тонкая струйка чувства грозит превратиться в лавину.

Будто почувствовав это, он хлопает меня по заднице, целует в последний раз и отталкивается от стены.

Я пытаюсь восстановить дыхание, не нахожу слов, чувствую себя нервной, обнаженной и нежной. Я так неопытна во всем этом, и, думаю, он знает, но мне кажется, что я опасно далеко заплыла.

Когда я смотрю на него, мои трусики уже сжаты в кулаке Тристана. Глаза блестят.

— Белье, — требую я.

— Не-а, — отвечает он и бросает на меня косую улыбку. — Пожалуй, оставлю себе.

Он засовывает их в карман штанов и движением бровей предлагает мне поспорить.

Я почти хихикаю от восторга, торопясь за его длинными шагами.

— И что ты собираешься с ними делать?

Он задумчиво мычит, пока мы огибаем главный дом.

— Уверен, что-нибудь придумаю.

Я вскрикиваю и бросаюсь к его карману. Он быстрее меня и срывается на бег. Я поскальзываюсь, выравниваюсь и гонюсь следом.

— Быстрее, Бейли. Ты бегаешь как девчонка.

Я смеюсь в дождь.

— Сочту за комплимент, Принц.

Он разворачивается и бежит спиной вперед, продолжая ухмыляться. На щеке появляется ямочка, глаза пляшут, а у меня внутри будто шампанское.

— Эй, хочешь сыграть в шахматы?

— Определенно, — отвечаю я. — У меня ближе.

— Наперегонки, — бросает он и снова срывается с места.

Я улыбаюсь, гоняясь за ним. Это не странно. Это хорошо. Это даже может быть весело.

Мы с Тристаном можем делать это какое-то время. Я смогу уберечь свое сердце. Пока я не начну желать того, чего быть не может, все будет хорошо.

Штаны Тристана крутятся в сушилке, когда Александра звонит в дверь с ужином, который он попросил приготовить ее команду. Иметь целый штат кейтеринга — немыслимая роскошь, и мне всегда немного неловко просить других готовить мне еду, когда я вполне могу сделать это сама.

Я открываю дверь и вижу Александру, почти скрытую за горой контейнеров с едой на подносе.

— Кэти, — кряхтит она, пока я спешу помочь ей занести все внутрь. — Это на тебя не похоже. И ты даже не любишь лобстера. А вот Тристан…

Она поворачивается, ее острый взгляд цепляется за что-то у меня за спиной, и глаза расширяются. Я и без того знаю, что она увидит, еще до того, как он выходит вперед: почти полностью обнаженного, идеально сложенного Тристана Принца ростом метр девяносто. Его боксеры такого яркого синего цвета, что глазам больно, и мне стоило заставить его надеть футболку, но мне нравится смотреть, а ему, кажется, нравится красоваться. С тех пор как мы вернулись из сада, он не выходит из моего пространства, а взгляд у него все время горячий и сосредоточенный.

Жар ползет по щекам и ниже, к груди, пока Александра переводит взгляд с меня на него и обратно.

— Привет, — тепло улыбается Тристан, забирая у нее поднос. — Я возьму. Спасибо, Александра. И извини за все это… — он обводит рукой грудь. — Одежда в сушилке.

— Без проблем. Я позже зайду за посудой, — говорит она, потом прочищает горло. — Или, может, завтра.

Он смеется и выпускает ее, а я беспомощно смотрю, как он идет. Мышцы спины и задницы восхитительно напрягаются, когда он открывает ей дверь. Когда поворачивается ко мне, глаза светятся озорством.

— Тристан, — тихо стону я.

— Проблема?

Я вижу, как он сдерживает улыбку.

— Ты такой очевидный.

Я закрываю лицо ладонями. Он фыркает и выдвигает стул.

— А почему бы и нет?

Я опускаюсь напротив него, поджимая колени под толстовку Prince, которая на мне надета. Она принадлежит Тристану: он оставил ее здесь в прошлом году и так и не забрал. Его взгляд скользит вверх по моему телу и останавливается на лице, и мне кажется, я вижу в нем удовлетворение, прежде чем он начинает открывать контейнеры и расставлять их рядом с шахматной доской на столе.

— Я просто думала, что ты захочешь оставить это между нами, — тихо говорю я.

При этих словах что-то дергается в животе. Я всего лишь персонал, не наследница и не блестящий ученый, и все это будут знать.

— Не хочу, — спокойно отвечает он и наклоняет голову. — А ты?

Пока он смотрит на меня, мне кажется, будто я вижу лишь половину истории. Не помню, когда в последний раз Тристан был настолько на чем-то сосредоточен. Вообще-то…

Я прищуриваюсь.

Почему он так себя ведет? В его взгляде есть острота, и он постоянно прячет улыбку. Он выкладывает себе лобстера, мне пасту с моллюсками, а я наблюдаю за ним, склонив голову.

— Ты странно себя ведешь.

— Именно это мужчина и хочет услышать после умопомрачительного оргазма.

Я фыркаю.

— Не уходи от темы. Я тебя знаю. У тебя тот же взгляд, что был, когда вы с Сиенной делали ставки на отношения Эйдена и Эмори. Такой… заговорщицкий. Что-то происходит.

Кажется, он изо всех сил старается не улыбаться, передавая мне тарелку.

— Белого вина?

— Давай, — я поджимаю губы. — Сыграем в игру.

На его левой щеке появляется ямочка.

— Мы и так играем в шахматы.

— Добавим остроты.

Я начинаю расставлять фигуры. Чувствую себя так, будто на язык льется шампанское: легкое, шипучее, от которого кровь начинает гудеть.

— Ты, — я указываю на него фигурой. — Слишком хорошо умеешь хранить секреты.

— Я в деле, — он откидывается назад. — Но играю белыми.

Я закатываю глаза.

— Может, еще и покормить тебя с ложечки?

Он смеется.

— Какие ставки?

— Каждый из нас может задать вопрос и получить честный ответ. По одному за каждую взятую фигуру. Пешки не считаются. Слишком легко.

Его улыбка сияет.

— По рукам.

Он двигает пешку к центру — его обычное начало.

Через три хода он забирает моего коня со стороны ферзя. Кладет его на стол точным движением пальцев, складывает руки на плоском животе и откидывается назад.

— Так-так, — тянет он. Ямочка снова появляется. — Я хорош в постели?

Я смеюсь. Ничего не могу с собой поделать.

— Ты такой мужик. Да. Да, ты потрясающий.

Мой взгляд спускается к его мускулистой груди, к узким бедрам в боксерах, которые скорее показывают, чем скрывают, и возвращается к насмешливой улыбке.

Его глаза блестят, когда он наклоняется вперед.

— Нет, Кэти, это мы были потрясающими. Для этого нужны двое, — он постукивает украденной фигурой по столу. — Вот в чем секрет хорошего секса.

Я ерзаю на стуле.

— С тобой все было легко.

Я рискованно поднимаю на него взгляд, остро ощущая собственную неопытность, но он улыбается мне — больше глазами, чем губами.

— Да, — говорит он. — Было.

Я хочу повторить, и хуже всего то, что я не уверена, что когда-нибудь почувствую с кем-то то же, что почувствовала с Тристаном.

Я снова смотрю на доску и торопливо беру его королевского коня.

— Постарайся, Бейли, — мурлычет он.

Я хрущу костяшками пальцев.

— Когда ты впервые представил меня голой?

Он давится пивом.

— Серьезно?

— Ага.

Кончик его языка появляется, чтобы слизать каплю пива с губы, и живот тут же ухает вниз.

— Рано, — неуверенно говорит он, крутя бутылку в пальцах. — Эм… наверное, тогда, когда ты чуть не свалилась с лестницы. На тебе были шорты, и я… — он морщится, смутившись. — Виновен.

Я издаю потрясенный смешок.

— Шорты? Серьезно?

— У тебя красивые ноги, — восклицает он и наклоняется вперед, глаза сияют. — Дай мне победить, и обещаю обращаться с ними очень хорошо.

Ощущение шампанского внутри становится сильнее. Я двигаю пешку, притворяясь, что на меня это не действует.

— Это был первый день нашего знакомства, Тристан.

Он двигает слона.

— Я не извращенец.

— Твои слова, — поддразниваю я, не сводя глаз с фигуры, которую он подставил.

— Я просто… заметил, ладно? Но тебе нужен был друг, а не интрижка, так что я отправил тебя в коробку «друг-сотрудник», а потом… — он проводит рукой по затылку. — Видимо, коробка переполнилась, и, похоже, в ближайшее время я ее закрывать не собираюсь.

— Не закрывай, — торопливо говорю я и снова опускаю взгляд на свои фигуры.

Я чувствую его взгляд на лице, и кожа начинает гореть.

Я хочу разгадать его, но совершенно не хочу, чтобы он понял, насколько сильно мне хочется этого. Насколько сильно я хочу быть частью его мира, кем-то достойным того, чтобы он выбрал меня, чтобы я была для него чем-то большим, чем интрижка.

Я двигаю пешку и встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня так, будто я головоломка, которую он хочет разобрать, или шахматная партия, которую хочет выиграть. Я всегда остаюсь на заднем плане, но рядом с ним — никогда, и, боже, я не хочу, чтобы это прекращалось.

— Ох, Бейли, — ухмыляется он. — Плохой ход.

Он забирает моего ферзя, и у меня отвисает челюсть.

— Я отвлеклась, — протестую я. — Из-за голой кожи, — я хмуро смотрю на него. — В обычной ситуации такого бы не случилось.

Он перебрасывает фигуру из руки в руку.

— Знаю. И все же, — его улыбка самодовольна до безобразия. — Думаю, это стоит двух вопросов, как считаешь?

— Эм… ладно.

Теперь почва уходит у меня из-под ног. Пока он отпивает пиво, внутри возникает ощущение свободного падения, и внезапно я понимаю, что попалась в ловушку собственной игры.

Тристан Принц чего-то хочет, и я не уверена чего. Его горло двигается в долгом глотке, потом он ставит бутылку и склоняет голову набок.

— Когда ты впервые представила меня голым?

— Давно, — неуверенно отвечаю я.

Его брови поднимаются, пальцы пляшут над конем перед ним — явная угроза, если я продолжу пытаться контролировать центр.

— Ладно, — вздыхаю я. — В первый раз, когда мы поднялись на крышу. На твой день рождения три года назад.

Его конь опрокидывается, и он быстро ставит его обратно.

— Через две недели после нашего знакомства? Ты уже тогда представляла меня голым?

В его голосе появляется странный сбой, от которого я начинаю ерзать. Я слишком честна, слишком крепко цепляюсь, и все это определенно закончится для меня катастрофой. Но остановиться не могу. Тристан что-то во мне вскрыл — защитную оболочку, которой я окружала себя годами.

— Да, — я втягиваю нижнюю губу в рот. — Со мной было то же самое. Друг, подопечный… — я неловко двигаюсь. — Моя коробка тоже переполнилась.

Лицо горит.

— Боже, — смеется он, и я не совсем понимаю почему.

Он качает головой и проводит ладонью по лицу. Кажется, он произносит что-то вроде «идиот», но это не имеет смысла.

Я отпиваю холодное белое вино. Оно свежее и легкое, но совершенно не охлаждает жар в животе.

— И что ты думаешь? — спрашивает он. — Для тебя это слишком странно? Жалеешь о чем-нибудь?

Голос у него непривычно хриплый.

Должна бы. Я должна жалеть, что мы с ним перешли эту черту, но каждый раз, когда смотрю на него, мне кажется, будто грудь расширяется.

— Должна, да?

— Я не жалею, — осторожно говорит он. — И думаю, тебе тоже не стоит. Если это то, чего ты хочешь.

Сердце будто раздувается. Конечно, он будет смеяться во время секса, конечно, после будет открытым, честным и заботливым. Та, кому он достанется, его не заслужит. Я в этом уверена.

Я глубоко вдыхаю. Признание кажется чем-то огромным.

— Я не хочу жалеть.

Уголок его рта поднимается.

— Тогда не жалей.

Я закатываю глаза на его самоуверенность, скатываю салфетку в шарик и бросаю ему в голову.

— Тебе легко говорить.

Его глаза сияют, когда он ловит салфетку прежде, чем она успевает его задеть.

— С салфетками у тебя ужасный прицел. Надеюсь, с пулями лучше. И нет, — он сглатывает. — Мне не легко это говорить.

Пульс сбивается.

— Ладно. Тогда я хочу еще.

Я вскидываю подбородок, словно бросая ему вызов отказать.

Его взгляд становится острее.

— Еще того, что мы делали раньше?

Тело чувствует себя как после долгого спарринга — напряженным, гудящим.

— А ты? Ты этого хочешь?

— Кэти, — слова выходят вместе с коротким выдохом.

На его губах появляется горьковатая улыбка, будто половина шутки, которой я не понимаю.

— Все всегда будет зависеть от тебя.

— Тогда да, я хочу еще. Столько, сколько мы сможем это делать. Пока ты не женишься.

Он склоняет голову, и взгляд становится странно изучающим.

— Тогда я весь твой. Столько, сколько захочешь.

Несмотря на свои слова, он ничего не предпринимает, пока мы смотрим документальный фильм на диване. Просто разваливается, откинув одну руку за голову, великолепно раскинувшись на моем диване так, будто почти голый Тристан здесь — совершенно обычное явление.

Иногда я ловлю его на быстрых взглядах в мою сторону, особенно в тех сценах, где берут интервью у спортсменов, но он ничего не говорит.

Когда фильм заканчивается, он вытаскивает штаны из сушилки и бредет к двери, потирая грудь.

— Завтра длинный день, — говорит он, зевая.

— Длинный, — соглашаюсь я, думая о свидании, на которое он должен пойти.

От одной мысли слегка мутит.

— Увидимся утром на пробежке?

— День девятьсот сорок седьмой твоих попыток меня обогнать, — поддразниваю я.

Его губы изгибаются, и он направляется ко мне, загоняя назад, пока лопатки не упираются в стену кухни.

— Я выигрывал у тебя как минимум три раза, — горячо говорит он.

От его близости в животе порхают бабочки. Его мягкие губы так близко. Я хочу снова почувствовать их на своих, но боюсь, что если поцелую его сейчас, уже никогда не захочу останавливаться.

Я прижимаю ладони к стене, чтобы не схватить его и не умолять остаться. Его рот зависает над моим.

— Скажи еще раз, что хочешь меня.

Я не могу дышать.

Сердце колотится в груди.

Он проводит губами по моим, потом зубами тянет нижнюю.

— Кэти, малышка, скажи, что тебе понравилось. Скажи, что тебе нужно почувствовать меня внутри.

Не могу. Я не могу признаться в пожаре, который бушует внутри. Наша договоренность, это время, которое у нас есть, — не об этом. Это не навсегда.

— Тристан, — выдыхаю я. — Не надо.

Он вздыхает мне в губы.

— Значит, попробую завтра.

Он накрывает мой рот своим. Его язык легко скользит внутрь, и во мне закручивается жар, разожженный тем, как его зубы впиваются в мою нижнюю губу — мягкий укус, похожий на присвоение.

Я не могу сдержать тихий звук, проводя языком вдоль его. Впиваюсь ногтями в грудь и выгибаюсь к нему, а потом смеюсь над собственной глупостью.

— Что? — спрашивает он, продолжая осыпать легкими поцелуями уголок моего рта.

— Просто подумала, что если поцелую тебя сейчас, то не захочу останавливаться.

По его плечам проходит мелкая дрожь, и я почти уверена, что он продолжит, но Тристан отступает с затуманенным взглядом. Я тяжело дышу у стены, пока он делает неровный шаг назад.

— До завтра, — тихо говорит он и исчезает за дверью.

Мне требуется целая минута, чтобы восстановить дыхание. Один поцелуй Тристана Принца куда интенсивнее любой тренировки, которую я когда-либо переживала. Он опасен.

Сегодня я выжила.

А завтра? Уже не уверена.

Ей не нравится. Мы сидим на пледе, который я запихнул в гермомешок и не забыл прихватить, она пьет воду из бутылки и с любопытством оглядывается, но ничего не говорит, а я чувствую себя идиотом.

Остров — маленькая скала, загаженная птицами, с красно-белым маяком. Не сказочная страна и не то место, которое способно восхитить взрослую женщину. Волшебным он кажется только детям, даже если для меня до сих пор остается таким.

Такое чувство, будто я вырезал сердце из груди и протянул ей на ладони.

Вообще-то, это было бы проще.

— Можно зайти внутрь маяка?

Я моргаю, глядя на Кэти. Она снова оказывается в фокусе — до боли красивая, с влажными огненно-рыжими волосами и в крошечном черном купальнике. Он предназначен для плавания по дорожкам, потому что, конечно же, предназначен. Бейли практична даже в выходной. Сердце будто сжимается, когда она улыбается мне, а ее разноцветные глаза сверкают.

— Хочешь зайти внутрь? — это первое, о чем я спросил отца, когда мы нашли остров, и я не могу сдержать смех.

— Конечно, — она тычет меня в бок, а я перехватываю ее руку и прижимаю к своим ребрам. — Не смейся надо мной.

Я посмеиваюсь и стаскиваю ее с пледа. Мы пробираемся к маяку сквозь заросли, огибаем низкие сосны и проходим мимо чаек, гнездящихся на берегу и подозрительно следящих за нами. Я показываю ей уже обтрепавшиеся веревочные качели, которые когда-то повесил, и табличку Уайта с надписью «Не входить» и черепом со скрещенными костями. Кэти смеется, и каждый раз, когда я что-нибудь ей показываю, ее пальцы крепче сжимают мои, будто она хочет убедиться, что я знаю: она меня видит.

«Полюби меня, — говорю я ей каждым ответным пожатием. — Полюби меня так же сильно, как я тебя».

Я боюсь, что меня недостаточно. Что этот остров — слишком мало и слишком поздно, что она не поймет, что он значит для меня.

Я ее впечатляю? Она хочет меня так же, как я хочу ее?

Никогда не задумывался, соответствую ли ее требованиям. А теперь внезапно до боли отчаянно хочу соответствовать каждому. Я хотел быть мерилом, по которому она будет оценивать других мужчин, а теперь понимаю, что, возможно, сам даже не попадаю на эту шкалу.

Я толкаю дверь маяка и жестом пропускаю ее вперед. Внутри чисто и залито солнцем, потому что я приезжаю сюда, мою полы и протираю окна. Лучи падают на пол сквозь старые застекленные окна, а Кэти медленно поворачивается вокруг себя, запрокинув голову и разглядывая все вокруг.

Я зажмуриваюсь и глубоко вдыхаю через рот. В голове звучит совет Эйдена: «Эмори полюбила его сильнее, когда узнала о нем все».

— Именно сюда я собирался сбежать в день похорон отца.

Кэти резко поворачивает голову и смотрит на меня огромными, потрясенными глазами из-под густых ресниц.

— Правда?

— Пока ты не пришла, да, — я с трудом сглатываю. — Отец часто привозил меня сюда в детстве. Это было наше место. Все эти годы я приезжал сюда, чтобы сбежать.

— От чего? — спрашивает она. Ее взгляд мягкий, и мне почти невозможно смотреть ей в глаза.

— В основном от последствий собственных поступков, — я бесцельно хожу по комнате, горло сжимается, в каждом углу этого места мерещатся призраки отца. — В детстве я постоянно все портил, Кэти. Постоянно. Я так завидовал Эйдену.

Я слышу ее резкий вдох.

— Мы всегда были близки, но в детстве мне казалось, что у него есть все. Родители окружали Эйдена вниманием. Не тем, которое ему было нужно, но все равно я сгорал от зависти. Я был… запоздалой мыслью.

Я провожу пальцем по пыли на оконной раме.

— Я постоянно устраивал неприятности. Наверное, пытался привлечь внимание. Был таким эгоистичным. Таким бунтарем. Однажды разбил машину отца, когда поехал следом за ним и Эйденом на винокурню. Сломал Уайту руку, столкнув его с дерева. Меня выгнали из школы-пансиона за драку.

Воспоминания захлестывают меня вместе с уверенностью, что я до сих пор тот же человек, а такой человек не заслуживает Кэти.

— Во многих смыслах я был один, даже когда рядом была семья.

— Я видела фотографии.

Я удивленно смотрю на нее.

— Какие?

— Те, что в главном доме. Одна особенно запомнилась. Вы все на лодке, но ты стоишь в стороне. Все что-то празднуют, а ты выглядишь потерянным. Мне хотелось обнять того маленького мальчика.

Горло сжимается.

— Если бы только тот мальчик знал, что однажды у него появится Кэти, — она просовывает ладонь в мою и сжимает пальцы. — В глубине души я всегда чувствовал себя лишним. Я все порчу. И я отказываюсь стать человеком, который испортит еще и «Prince Bourbon». Поэтому до сих пор не настоял на том, чтобы официально объявить меня генеральным директором, хотя хочу этого так сильно, что ночами лежу без сна и придумываю, как сделать компанию лучше.

— Я не вижу тебя таким, — яростно говорит она. Ее взгляд пылает.

— Все нормально, — я улыбаюсь ей маленькой, грустной улыбкой. После этого она точно не сможет любить меня. Увидит таким же, каким видит семья: сплошной проблемой. Человеком, на которого нельзя положиться. Не партнером.

— Тристан, ты не понимаешь, — она хмурится. — Ты мне нравишься. Именно такой, какой есть. Мне нравятся даже твои недостатки.

— Я чуть не врезал парню за то, что он с тобой танцевал, — сухо замечаю я, но от решимости в ее глазах и упрямо сжатой челюсти сердце колотится в груди. Это Бейли в ярости, и мне нравится Бейли в ярости. Нравится злая, защищающая и преданная Кэти, и нравится, что именно меня она хочет защищать.

— Ага. И мне это понравилось.

— Что? — смех с трудом вырывается из горла.

— Конечно понравилось. Никто раньше не хотел сделать такое ради меня, Тристан. Только ты. Если это эгоизм или бунтарство, я готова выбирать их каждый день, — она кладет ладонь мне на сердце. — Ты не понимаешь. Когда я приехала в Краунхейвен, я тонула. А ты стал для меня спасательным кругом. В тот первый день и каждый день после. Ты не видишь, как люди улыбаются тебе просто потому, что первым улыбнулся ты. Ты входишь в комнату — и там становится светлее. Люди расправляют плечи. Ты видишь людей. Думаешь, я не замечаю, что ты оставляешь двести процентов чаевых каждый раз, когда мы куда-то ходим? Или что спрашиваешь людей, как у них дела, и действительно слушаешь ответ? Что заводишь разговор с каждым гребаным человеком, которого встречаешь? А эти дурацкие футболки с приколами, подарки на дни рождения и твоя назойливая привычка проверять, все ли у людей хорошо — нет, по-настоящему хорошо?

— Кэти, — я едва могу выговорить ее имя.

— Я еще не закончила.

— Да, убийца.

Она упирается ладонью мне в грудь и прижимает спиной к стене.

— Ты должен нравиться самому себе, Тристан Принц. Потому что ты нравишься мне, и на меньшее я не согласна.

Сердце болезненно бьется о грудную клетку.

— Я тебе нравлюсь?

— Очень. Рядом с тобой я будто заряжена электричеством, словно могу все. Я сама себе поражаюсь. Ты даешь мне уверенность, и меня до безумия бесит, что ты не видишь, какой ты потрясающий и как делаешь людей счастливыми. Как делаешь счастливой меня…

Я накрываю ее рот своим, прежде чем она успевает закончить.

Губы Тристана почти болезненно впиваются в мои, прежде чем он разрывает поцелуй, чтобы судорожно вдохнуть. Я прикусываю его нижнюю губу. Тихое ругательство срывается с его языка и повисает между нами.

— Блять. Кэти.

— Знаю.

Он снова целует меня, жестко и глубоко, а я впиваюсь пальцами в его грудь. Его горячая ладонь лежит у меня на бедре, на тазовой косточке, большой палец давит в кожу. Когда я отвечаю на поцелуй, его пальцы сжимаются, словно он не может решить, оттолкнуть меня или притянуть еще ближе.

— Я говорил себе, что не стану этого делать, — его голос хриплый. Он дрожаще выдыхает мне в губы, грудь содрогается под моей ладонью.

В животе неприятно сжимается.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорил себе, что подожду. Что с тобой буду двигаться очень медленно. Настолько медленно, что ты успеешь подсесть на меня.

Искры пробегают по позвоночнику. Такое чувство, будто я падаю в пустоту, и мне до ужаса страшно быть честной. Страшно, что он отстранится. Но сегодня он весь день признается мне в разных вещах, и я тоже могу признаться.

— Я уже подсела, Тристан.

Он целует меня — как награду и как обещание. Мой язык скользит по линии его губ, и он впускает меня внутрь на дрожащем вдохе. Наши зубы задевают друг друга. Он посмеивается.

— Не смейся надо мной, — шепчу я, запускаю руки ему в волосы и тяну ближе. Его волосы влажные, под пальцами как теплый шелк. Тристану нравится: он стонет мне в рот, когда ногти царапают кожу головы. Он разворачивает меня, пока моя спина не упирается в теплую штукатурку стены.

— Я никогда не перестану над тобой смеяться, — выдыхает он. — Секс таким и должен быть.

— Подожди. Это уже секс? — шепчу я в ответ.

Он смеется мне в шею, а потом наши губы снова встречаются, и разговоры заканчиваются. Есть только Тристан, который пытается вжать меня в стену, и я, которая пытается стать выше, чтобы дотянуться до него целиком. Сквозь плавки я чувствую, какой он горячий и твердый у моего живота, и обхватываю его одной ногой.

Его тихий довольный звук тонет у меня во рту, когда он теряет равновесие.

Еще. Мне нужно еще.

Я обхватываю его талию второй ногой, и соприкосновение с его эрекцией заставляет меня ахнуть.

— Тристан.

— Знаю, детка.

Детка. Я будто таю, когда он так меня называет. Я углубляю поцелуй и крепче сжимаю пальцы в его волосах.

Теперь он совсем дикий: рот жадный, пальцы до боли сжимают мое бедро, пока он прижимается ко мне. Его губы опускаются к моей шее вместе с приглушенным ругательством, и я выгибаюсь, пытаясь получить больше трения, больше жара, больше его и этого ощущения, будто рядом с ним я полностью теряю себя.

Он присасывается к моей шее, издавая срывающиеся звуки.

От его зубов я стону.

Я словно распадаюсь на части. Ни с кем прежде я не чувствовала ничего подобного: прикосновения Тристана нужны мне как воздух, я будто перестаю быть человеком. Остается только существо, состоящее из жара и желания. Желания так много, что, когда он пытается отстраниться, я впиваюсь ногтями ему в плечи и прижимаюсь еще теснее.

— Кэти, — он снова присасывается к моей шее у самого плеча. — Детка, — легкий укус прорезает туман в моей голове. — Если только ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо у этой стены…

— Пожалуйста.

Звучит великолепно. Я едва узнаю собственный голос — настолько он хриплый и пьяный от желания, почти рычание.

Тристан смеется, отстраняется с лихорадочно блестящими глазами и протягивает мне руку. Мы бежим, скользя по песку и смеясь в порывы ветра, которые тут же уносят наши голоса. Он останавливается, чтобы прижать меня к дереву и крепко поцеловать.

Тридцать головокружительных секунд мы барахтаемся в воде: мой язык у него во рту, руки в его волосах, ноги обхватывают его талию, пока он безуспешно пытается боком доплыть до лодки.

— Быстрее, — умоляю я, когда мы наконец разлепляемся.

Мы тяжело дышим на палубе, когда он перекатывается на меня. Его вес прижимает меня между ног, рот находит пульс на шее. Большой палец касается соска, и я выгибаюсь под ним.

Я провожу пальцами вверх и вниз по его позвоночнику, восхищаясь его телом. Сильным, теплым, но главное — его. Круглые тяжелые плечи. Напряженные руки. Даже тугие мышцы шеи кажутся мне сексуальными.

— У тебя невероятное тело, Тристан.

Он снова смеется, и его счастье болезненно стягивает что-то у меня в груди.

— Все для тебя, — дразнит он.

В ответ я начинаю возиться с завязками его плавок, но он отводит мою руку.

— На подушки, — рычит он.

— Слишком далеко. Здесь.

Он подхватывает меня, не отрывая рта от моего, руки стальными обручами смыкаются вокруг тела.

— Тристан. Прямо здесь. Пожалуйста, здесь. Пожалуйста…

Он спускается на две ступеньки в зону отдыха, и мы вместе падаем на огромную подушку. Его вес божественен: он вдавливает меня в мягкую кожу, обещая, как будет ощущаться внутри меня.

От этой мысли между ног простреливает жаром. Я беспомощно дергаю его плавки. Он посмеивается мне в шею, запускает пальцы вверх по моим бедрам, под низ бикини, а потом выше — к застежке на спине.

Он присасывается к коже на ключице и расстегивает ее медленно, так медленно, словно разворачивает последний рождественский подарок.

— Сними, — ворчу я, дергая завязку его шорт. — Тристан. Сними.

Он снова смеется и встает, пока я торопливо стягиваю верх бикини через голову.

Его рука замирает на поясе плавок. Глаза горят, зрачки расширены, пока он смотрит на меня.

— Как вообще возможно, что ты выглядишь вот так? — он сглатывает.

От ветра кожа покрывается мурашками.

— Ты видел меня той ночью.

— Не такой, — густо произносит он. — Не при дневном свете.

— Настолько хорошо? — дразню я, ерзая на подушке и чувствуя себя одновременно уязвимой, жаждущей и сексуальнее, чем когда-либо рядом с мужчиной.

— Как каждая фантазия, которая у меня когда-либо была. Стоит мне закрыть глаза — и там ты. И все равно я боюсь моргнуть, вдруг ты исчезнешь.

Он едва улыбается, а мое сердце начинает колотиться вдвое быстрее.

— Я никуда не денусь.

Я стягиваю низ бикини. Обычно мне никогда не хватило бы такой смелости, но с Тристаном это не кажется риском. Кажется, что, что бы я ни сделала, ему понравится. Как бы высоко я ни взлетела, он меня поймает.

Он проводит рукой по эрекции, сжимая так сильно, что выглядит почти болезненно.

— Блять, я могу кончить просто от одного вида, — с кривой улыбкой признается он.

— Тогда тебе, наверное, стоит оказаться внутри меня, — дразню я.

Он выдыхает смех и берется за пояс плавок. Его руки дрожат.

Боже мой.

Тристан нервничает. Сердце распирает. Я будто растекаюсь по подушке. Он нервничает. Из-за меня.

В моем сердце отпирается еще одна дверь. Его живот перекатывается мышцами на резком выдохе.

— Ты мне нужна, Кэти.

— Ты мне тоже. Кажется, я сейчас сгорю от того, как сильно тебя хочу.

Его губы изгибаются.

— Бедная малышка, — мурлычет он, цепляя большими пальцами пояс. — Давай я тебе помогу.

Одним плавным движением он стягивает плавки на пол.

Воздух выходит из моих легких.

Он выглядит вот так.

Мой лучший друг.

Широкий, загорелый за лето. Длинные руки, сильные ладони. Грудь и живот — твердые вершины и неглубокие впадины, сходящиеся к дорожке темных волос. Мой взгляд опускается ниже, скользит по паху. Он твердый, и от одного шага ко мне его член касается живота.

— Кэти, — голос у него хриплый. — Продолжишь так на меня смотреть — все закончится быстрее, чем тебе хотелось бы.

— У тебя очень красивый член, — возражаю я. — Ничего не могу с собой поделать.

Он со смехом втягивает воздух и забирается на подушку.

— Дай покажу, что я умею с ним делать.

Его рот находит мой сосок, и я хихикаю. Ничего не могу с собой поделать. Он сексуальный, смешной и возбуждает меня сильнее, чем я вообще считала возможным. Я выгибаюсь под жестким движением его губ. Царапнувшие зубы вырывают из меня стон.

Я мгновенно возвращаюсь туда, где была раньше. Задыхаюсь. Натянута до предела. Таю под его вниманием.

Я дергаю его за волосы.

— Прелюдия потом.

Он игнорирует меня, втягивает в рот второй сосок, а затем отпускает с довольным звуком.

— У тебя невероятное тело, Кэти, — его глаза встречаются с моими, темно-зеленые, мягкие и затуманенные под тяжелыми ресницами. — Я так давно хотел к нему прикоснуться.

Словно доказывая это, он проводит горячим языком вниз по моему животу.

— Такая сексуальная, — рокочет он, длинные пальцы обхватывают мою грудь. — Такая, блять, сексуальная. Все, чего я хочу.

Сердце колотится и в груди, и между ног, пока его горячий рот движется ниже.

— И это, — произносит он с изумлением в голосе, проводя языком по моему бедру. — Никогда не думал, что увижу тебя такой.

Мысли разлетаются. Я заставляю себя не закрывать глаза, чтобы видеть лицо Тристана.

— Так нормально? — мягко спрашивает он.

Я киваю, и по его губам расползается медленная убийственная улыбка, прежде чем он разводит мои ноги шире.

— Кэти, — выдыхает он, плечи напряжены между моими бедрами.

— Что? — я приподнимаюсь на локтях.

— Ты вся мокрая для меня, детка.

Он выглядит одновременно потрясенным и самодовольным, и, когда наши взгляды встречаются, щеки вспыхивают. Я двигаюсь на нагретой солнцем коже, но его ладонь предупреждающе ложится мне на живот.

— Мне нравится.

Его язык скользит по моей киске, и из меня вырывается задыхающийся, невнятный звук.

— Блять, мне очень нравится.

Он размазывает языком влагу между моими ногами, играет со мной, как делал пару дней назад, медленно, смакуя. По крайней мере, именно так ощущаются эти долгие, ласковые движения. Я чувствую, как становлюсь еще мокрее.

Когда он касается языком клитора, живот сжимается.

Тристан довольно мычит, когда я хватаюсь за его волосы и трусь о его лицо.

— Прости, — задыхаюсь я. — Прости.

Он поднимает голову. Его глаза настолько темно-зеленые, что кажутся почти черными. Губы и подбородок влажные.

— Блять, утопи меня в этом, — рычит он.

От его слов внутри все сжимается, а потом он втягивает мой клитор в рот, и из меня вырывается высокий, отчаянный стон.

— Тристан.

Я двигаюсь под его ртом, чувствуя, как за ладонью на животе нарастает оргазм. Жар там внизу слишком приятный и приходит слишком быстро. Мне одновременно хочется выгнуться и отстраниться.

— Тристан, пожалуйста.

Он заставляет себя оторваться и поднимается на колени.

На головке его члена блестит предэякулят. Он почти рассеянно размазывает его большим пальцем, и мой живот вздрагивает. Наши взгляды встречаются. Он тяжело сглатывает и обхватывает член рукой.

Я выгибаюсь. Он проводит им по влажности моей киски.

Так близко к тому месту, где он мне нужен. Так близко. Его ладонь сжимает мое бедро. Он уже тяжело дышит, плечи напряжены, мышцы шеи натянуты.

Головка задевает клитор, и я стону. Звук дикий, я едва узнаю собственный голос.

— Кэти, — хрипло произносит он. Его рука сжимает член, и от запястья до плеча перекатываются мышцы.

— Ты мне нужен, — я выгибаюсь под ним, задыхаясь.

Он сжимает мое бедро, лицо искажено мучительным желанием.

— Скажи мне остановиться.

— Что?

Он стискивает зубы.

— После этого для меня дороги назад не будет, Кэти. Я трахну тебя без презерватива, кончу в тебя, и это меня уничтожит.

Он уже у моего входа. В животе порхают крылья.

— Скажи мне остановиться, — слова ломаются, и, когда он поднимает взгляд от моего тела, я вижу, насколько сильно ему это нужно.

Я словно парю, хотя пальцы отчаянно ищут опору на гладкой коже. После этого дороги назад нет.

— Я бы очень хотела, чтобы ты меня уничтожил.

Его дыхание дрожит. Веки опускаются, когда он входит в меня.

Это все.

Растяжение. Наше смешанное тяжелое дыхание, пока я пытаюсь насадиться на него, а он заставляет меня двигаться медленно. То, как он заполняет меня.

— Я делаю тебе больно?

— Еще, — я выгибаюсь.

— Хорошо.

Теперь он внутри до конца. Мои бедра сжимают его ноги. Он делает круговое движение тазом, и я давлюсь звуком.

— Хорошо?

— Невероятно.

Он тяжело выдыхает.

— Мне тоже.

Первый толчок неровный и идеальный, заставляет меня ахнуть.

— Блять.

Он делает это снова, а потом находит мою руку и сжимает ее, словно вот-вот развалится на части, а я удерживаю его на месте.

Я выгибаюсь навстречу его толчкам, двигая бедрами. Кажется, ему нравится, поэтому я продолжаю. Первый секс с кем-то должен быть странным. Неловким.

И да, возможно, что-то в этом и странное, и неловкое, но для меня все ощущается невыразимо правильно. Словно наши тела уже знают друг друга, и, когда его темп ускоряется, а я встречаю каждый толчок, кажется, будто мы созданы именно для этого.

Тристан растягивает меня, трахает, будто создает заново под своими руками, и мне это нравится. Тело пульсирует от желания. Оргазм нарастает, заставляя меня метаться и выгибаться, пока Тристан не склоняется надо мной, прижимаясь ртом к шее, не прекращая двигаться.

— Выдохни.

Я выдыхаю и всхлипываю, когда удовольствие взмывает выше.

— Еще раз.

Я выпускаю из легких весь воздух, мой ритм сбивается. Толчки Тристана становятся глубже, и я кончаю. Сильно. Чувствую, как тело сжимается вокруг него. Ногти скребут его спину. Рот открывается в беззвучном крике. Желание скручивается вдоль позвоночника и заставляет ноги дрожать.

Он продолжает трахать меня сквозь оргазм, стонет мне в шею, удерживая ритм.

— Хорошо, Кэти?

Удовольствие все еще накатывает волнами, поэтому я могу только беспомощно простонать.

— Нужно еще?

Теперь его правая рука сжимает мою талию, рот открыт у моей шеи. Я качаю головой.

— Я близко, детка.

Он выпрямляется и упирается ладонью мне в живот. Толчки тяжелые, глубокие и все более рваные. Глаза полуприкрыты и затуманены.

— Можно я кончу в тебя?

Я киваю, когда новый оргазм поднимается горячим и острым комком за пупком. Именно вид кончающего Тристана заставляет его достигнуть вершины. Его голова запрокидывается. Губы приоткрываются.

Его низкий гортанный стон сталкивает меня за край.

Бедра беспомощно выгибаются, пока я сжимаюсь вокруг него.

Я чувствую, как он становится толще внутри меня, как теряет контроль короткими беспомощными толчками. Я сжимаюсь сильнее, задыхаясь от того, насколько мощно удовольствие разливается внутри, насколько бесконечными кажутся эти мерцающие волны.

Он кончает дольше, чем я считала возможным, прежде чем движения становятся мягкими и он обмякает надо мной.

— Кэти, — он ловит мои губы в коротком нежном поцелуе. — Я не хочу из тебя выходить.

Я двигаюсь под ним.

— Тогда не выходи.

Он смеется мне в губы.

— Хорошо.

В конце концов он все же выходит из меня, с удовлетворением глядя на беспорядок, который оставил. Проводит пальцем по влажности на моем бедре.

— Гордишься собой? — я приподнимаюсь на локтях.

На его щеке появляется ямочка.

— Я тебя все-таки уничтожил.

Я со смехом падаю обратно, когда он валится рядом со мной на подушки.

— Кто кого уничтожил?

— Справедливо.

Он притягивает меня к себе, поворачивает и устраивает так, что я оказываюсь в коконе его рук, лбом у его ключицы. Я провожу пальцами по его груди. Сердце ровно бьется под моей ладонью.

— Ну и как тебе? — его голос вибрирует у меня под ухом.

Вообще-то я не могу думать. В голове плавают мягкие ощущения, дрейфующие как облака. Угасающие вспышки звезд, будто я слетала к солнцу и обратно, пока он меня касался.

Каким-то образом я отвечаю:

— Думаю, нам стоило заниматься этим уже много лет, — он посмеивается и проводит ладонью вдоль моего позвоночника. — А тебе как?

Он целует меня в плечо.

— Думаю, тебе стоит выйти за меня замуж.

Мир делает вдох. Я — нет. Я балансирую на краю какого-то чудовищного обрыва. По венам несется мощный коктейль из нервов и адреналина, заставляя руки дрожать, пока я провожу ими вверх по ее позвоночнику. Я никогда такого не делал. Никогда не добивался чего-то, что ощущалось бы настолько необходимым мне.

Я правда это сказал? Правда только что выпалил? Я настолько тупой?

— Что ты сказал?

Нет, погодите. Это отличная идея. К черту медленный темп. К черту страх напугать ее. Я не могу без нее жить. И не собираюсь.

— Тебе стоит выйти за меня замуж, — повторяю я просто ради того головокружительного всплеска внутри.

Оказывается, честность лучше наркотиков. Вот как ощущаются чувства? Потому что если да, то я собираюсь заниматься этим постоянно.

Она садится, а я откидываюсь на подушки и подкладываю руку под голову. Она часто моргает, а потом краснеет. На ее шее остались следы от моих поцелуев. Я только что кончил в нее. Растрепал ей волосы, заставил задыхаться, и после всего этого я ни за что ее не отпущу.

— Я не могу выйти за тебя замуж.

Ее голос дрожит. Слова срываются, задыхаются от страха. И прежде чем позволить собственному страху утопить и меня, я останавливаюсь. Замечаю напряжение в ее плечах, раздувающиеся ноздри. Я знаю это выражение. Именно так она выглядела, когда в первый год нашего знакомства я предложил ей подарок на день рождения. Она хочет этого, но не позволяет себе взять.

Ох, Кэти.

Хорошо, что хитрости и уверенности у меня хватит на нас двоих.

Я провожу ладонью по животу, напрягая мышцы именно так, как PR-команда семьи Принц всегда просит меня делать на фотосессиях. Никогда не думал, что сорок семь часов медиатренингов пригодятся вот для чего — чтобы убедить лучшую подругу выйти за меня замуж.

Она прикусывает губу.

— Кэти, — произношу я, вкладывая в голос всю убедительность, на которую способен. — Тебе стоит выйти за меня замуж.

— О боже.

Она вскакивает с подушек и почти бегом поднимается по двум ступенькам из углубленной зоны отдыха. Я медленно иду за ней, не сводя глаз с упругого изгиба ее задницы и мягкой округлости маленькой груди. В конце концов мы оказываемся друг напротив друга на палубе, а заходящее солнце за ее головой окружает ее сиянием.

— Я не могу выйти за тебя замуж, — ее руки крепко скрещены на груди.

Сердце на мгновение проваливается, но зрение тут же обостряется. Я стараюсь ничего не хотеть, но этого хочу. Больше всего на свете. Пальцы обхватывают ее запястье, касаются бешено бьющегося пульса.

— Назови причину.

— Ты не серьезно.

— Серьезно. Я никогда в жизни не был настолько серьезен.

Я притягиваю н к себе, пока напряжение не уходит из ее тела, а ладони не ложатся мне на грудь, словно она собирается меня оттолкнуть.

Не оттолкнет. Я знаю о Кэти Бейли все. Знаю, что она меня хочет. Знаю, что ей страшно.

— Причину, Кэти, — я прижимаюсь губами к ее шее, ощущая на коже соль и вкус самой Кэти.

— Ты меня сломаешь.

Ее голос дрожит. В груди болит.

— Я никогда тебя не сломаю, — клянусь я и захватываю ее нижнюю губу своими.

Раньше все было неловко, быстро. А сейчас — я мягко посасываю сладкий изгиб ее губы — сейчас это все.

— Сломаешь, — несчастно говорит она. — И даже не специально.

— Объясни, — я слегка прикусываю ее губу. Ладонь ложится ей на талию и сжимает.

— Ты для меня все, — выдыхает она.

— Ты для меня тоже все, — хрипло отвечаю я.

Ее веки на мгновение опускаются, но потом губы упрямо сжимаются.

— Нет, Тристан, — пальцы скользят по моим губам. Она слабо улыбается. — Я не все. У тебя есть семья, винокурня, будущая жена и куча друзей.

— У тебя тоже все это есть.

Паника начинает подниматься внутри, первые толчки уже сотрясают меня.

— Нет, — ее пальцы проходят по моей челюсти. — У меня есть только ты, твои братья и сестра. Ты даешь мне дом и огромную часть моего счастья. Представь, если я позволю тебе дать мне все сто процентов. Представь, если я буду полностью от тебя зависеть.

Внутренняя дрожь усиливается.

— Я бы тебя защитил.

— Я знаю, — она тянется поцеловать меня, и я поворачиваю голову вслед за ее губами, желая большего, чем она готова дать. — Ты бы пытался.

— Скажи «да», — прошу я.

— Нет, Тристан.

Я отстраняюсь и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Вижу, как часто пульсирует жилка у основания ее шеи.

Так быстро, будто она только что пробежала десять миль.

Ей чего-то стоит сказать мне «нет».

От этой мысли надежда взрывается в груди. Хитрость, не давление. Я справлюсь.

— Чего ты боишься, Кэти Бейли? — ее глаза расширяются. Моя ладонь сильнее сжимает ее бедро. — А, не скажешь. Значит, придется разгадать тебя самому, — я прижимаюсь губами к ее уху и слегка тяну мочку зубами. — Ты говорила, что боишься, когда тебя по-настоящему видят.

Ее дыхание сбивается. Я опускаю губы к изгибу ее шеи.

— Боишься потерять контроль.

Из ее горла вырывается тихий звук.

— Но я тебя вижу. И знаю, что могу заставить тебя потерять контроль. Так чего ты боишься?

Она издает раздраженный звук — тот самый, что вырывается у нее, когда я бегу быстрее; тот, который означает, что она понимает: я ее поймал, но сдаваться не собирается. Обожаю этот звук.

— Дело не в этом. Телохранители не выходят замуж за миллиардеров.

— Кэти, малышка, — голос превращается в хрип, и она вздрагивает. — Я не хочу, чтобы ты была моим телохранителем. Я хочу, чтобы ты была моей женой.

Ее резкий вдох прошивает меня насквозь.

— Думаю, тебе это нравится, — шепчу я ей на ухо, чувствуя губами каждую дрожь ее тела.

— Ненавижу, — задыхаясь, отвечает она. — Тебе стоит сдаться.

Я улыбаюсь и зарываюсь лицом в ее шею.

— Ты это переживешь, Тристан. Женишься на другой. На той, кто тебе подходит.

Я мычу ей в кожу, а потом осторожно отклоняю ее назад.

— Ты мне подходишь.

— Нет, — почти умоляет она. — Я не училась в колледже. Я понятия не имею, как жить в твоем мире. Они никогда меня не примут, Тристан. Будут надо мной смеяться, СМИ набросятся на меня, и все разрушится. Наша дружба сгорит дотла, у меня ничего не останется, и это меня сломает. Я не хочу, чтобы все закончилось так. Я не справлюсь. Это слишком. Слишком рискованно. Я не хочу надеяться.

Мои губы накрывают ее, а от ее слов сердце распирает грудь.

— Тогда я буду надеяться за нас двоих.

По ее лицу текут слезы.

— Тристан, нет. Ты должен отказаться от этого. Пообещай мне. Пообещай, что выбросишь эту идею из головы.

— Вот увидишь, Кэти, — я медленно кружу нас по палубе, прижав подбородок к ее макушке, ее грудь тяжело вздымается у моей. — Эта игра между нами? Мне нравится. Но я на десять шагов впереди тебя. И я намерен победить.

Я начинаю паниковать, когда тем вечером возвращаюсь домой. Я сказала нет. Я сказала Тристану нет, и это едва меня не убило. Я меряю шагами свою крошечную гостиную — всего пять шагов до стены и обратно, — а желудок скручен таким тугим узлом, что я не могу поужинать.

Я поступила правильно. Наверное. Я могла бы согласиться на меньшее, чем любовь, лишь бы быть с ним, но не согласилась. Я должна гордиться собой. Тогда почему меня так тошнит?

Пытаюсь посмотреть документальный фильм, но он лишь напоминает мне о Тристане и о том, как в последний раз он был здесь и одним своим присутствием заполнял всю комнату.

Поднимаюсь на крышу, прижимаю к груди подушку и смотрю на звезды. Вспоминаю, как впервые рассказала Дэвиду, что мне кто-то нравится.

«Девочка моя, — вздохнул он. — Я так за тебя переживаю. Боюсь, ты слишком легко полюбишь и тебе сделают больно».

«Почему?» — спросила я.

И тогда он своим мягким, вдумчивым тоном объяснил, что боится: мне не хватало любви и я стану искать ее не там, где нужно. Что он так сильно хотел стать отцом, что, когда привез меня домой, даже не задумался, достаточно ли одного родителя с такой работой, как у него. Он рассказал, что начал брать меня с собой на задания, чтобы мы стали ближе и чтобы я не оставалась одна.

«Получилось, — сказала я ему. — Я не чувствую себя одинокой».

По крайней мере, тогда не чувствовала. А потом он умер.

— Я кое-кого встретила, — говорю я небу. — Встретила человека, который значит для меня все и уже давно, и мне так страшно. Я до ужаса боюсь, что ищу любовь именно там, где искать ее не стоит, и что это меня уничтожит.

Небо не отвечает.

— Такое ведь не заканчивается хорошо, правда? Когда друзья пытаются превратить дружбу во что-то большее, ничего не выходит. Я должна быть благодарна уже за то, что он мой друг. Мне не следует хотеть большего.

Я сосредоточиваюсь на созвездиях, которые умею находить, — на всех тех, что любил Дэвид: Большая Медведица, Малая Медведица, Орион, а потом на самых ярких звездах. Повторяю их названия про себя, заглушая страхи.

— Думаю, я поступила правильно, — говорю звездам. — Я сказала ему нет. Он не хочет любви.

На последнем слове мой голос ломается.

— А я хочу. Так сильно. И хочу именно с ним, и я не вынесу мысли о том, чтобы быть с ним, не имея всего его сердца.

Я еще крепче прижимаю подушку к груди, словно так можно унять боль. Проблема в том, что я не уверена, можно ли вообще это исправить.

— Ты удручающе мало рассказываешь, — отчитывает Уайт по видеосвязи на следующий день после моего катастрофического предложения.

Сиенна смеется и начинает подводить второй глаз. Я смотрю ей прямо в ноздрю.

— Тебе пора начать выщипывать волосы в носу, Си-Си. Там целый лес, — дразню я.

Она медленно показывает мне средний палец и наклоняет телефон так, чтобы я не видел ничего, кроме ее ноздри.

— Я тоже тебя люблю, — бормочу я, но грудь согревает искренняя нежность к брату и сестре. Я в хранилище на Краунхейвене, проверяю бочки «Старого королевства», которое мы перегнали в прошлом году, и делаю заметки в блокноте для Мака.

— Новости, Тристан. Давай.

Живот проваливается от вопроса, которого я ждал с самого начала звонка. Провожу рукой по волосам.

— Я предложил ей выйти за меня, — бормочу я. — Она отказала.

В телефоне повисает тишина.

Я морщусь и заставляю себя перейти к следующей бочке.

— Какого черта с тобой не так? — Уайт придвигается ближе к телефону. — Я серьезно. Ты же вроде самый умный из нас.

Сиенна трясется от беззвучного смеха.

— Мне надо сесть, — выдыхает она. — Ты такой тупой. Ты тупее Эйдена. Ты тупее Уайта, а это вообще сложно. Его столько раз били по голове, что мозги уже вытекают из ушей.

— Эй, — лениво возмущается Уайт. — Только из левого.

Я стону и опускаюсь на пыльный пол. Здесь пахнет опилками. Долю ангелов почти можно ощутить физически — ту часть содержимого каждой бочки, которая испаряется. Эйден ее боготворит. А я все время думаю, сколько сама бочка может рассказать мне о содержимом еще до выдержки.

По полу раздается скрежет, и рядом со мной опускается Эйден.

— Ну отлично, — бормочу я. — Вся банда в сборе.

— Тристан сделал предложение, — радостно сообщает Сиенна. — Она отказала.

— Не торопишь события, смотрю, — задумчиво говорит Эйден.

Близнецы заходятся смехом, а я поднимаю голову и мрачно смотрю на старшего брата. Он приподнимает бровь, но в глазах у него веселье.

— Что она сказала?

Близнецы придвигаются ближе к экрану.

— Она сказала нет и что-то про то, что телохранители не выходят за миллиардеров. Она боится. Я знаю, что она боится, — я ударяю ладонью по полу, и опилки взлетают в луче солнечного света. — Просто не знаю, как это исправить.

— Подожди. Ты вообще говорил ей, что любишь ее? — спрашивает Эйден, склонив голову набок.

— Люблю? — я сглатываю. — Я, эм… нет. Не знаю…

— Блять, — бормочет Сиенна.

— Что? — я резко поднимаю голову. Горло словно сжимается. Я представляю, как придется копнуть настолько глубоко внутрь себя, признать какую-то фундаментальную слабость, которая оставит меня беззащитным, как это постоянно было в детстве. Паника грозит перекрыть воздух. — Мой способ нормальный. Я ее завоевываю.

Слова сыплются из меня слишком быстро. Ладонь Эйдена ложится мне на плечо.

— Ладно.

Сиенна выглядит злой. Эйден уже полностью переключился в режим решения проблем, а я подавляю подкатывающую тошноту.

— Я рискую ее потерять, да? — я смотрю на брата и сестру.

Эйден вздыхает.

— У тебя есть время, Тристан, но немного. Тебе нужно показать ей, что ты мужчина, с которым она хочет быть. Не просто друг. Больше. И, блять, не дави на нее с замужеством.

Близнецы морщатся. Мы заканчиваем звонок.

Я закрываю глаза и ненадолго ударяюсь затылком о бочку. Я в жизни такого не делал. Никогда не пытался завоевать что-то настолько важное. Я не позволяю себе заходить так далеко, становиться настолько отчаянным.

Я не оставляю себя беззащитным.

Может, в этом и смысл.

Вспоминаю Кэти вчера на лодке. О том, как дрожали ее губы, будто она хотела сказать мне да, но удерживала себя.

Там что-то есть. Ей нужен мужчина, который готов почувствовать себя маленьким. Который ведет сердцем.

— Как мне понять, что я ее люблю?

Эйден поднимает на меня глаза от бочки, где проверяет дату.

— В смысле?

— В прямом. Что я должен чувствовать? Что чувствуешь ты?

Его взгляд медленно проходит по моему лицу. От кого угодно другого я ждал бы насмешки, но Эйден — надежный, верный, вдумчивый — просто опускается на пол и откидывает голову на бочку. Я устраиваюсь рядом, положив руки на колени. Мы в самом темном углу хранилища, где держим старые бочки. Здесь прохладно и тихо. В детстве я до ужаса боялся этой части помещения. Заставлял себя заходить сюда один, делал пять шагов, а потом несся обратно к свету и не оглядывался.

— Я чувствую себя… целым, — наконец говорит он. — Словно нашел часть себя, о существовании которой даже не знал. Что-то происходит — и я сразу хочу рассказать Эмори. Мне хочется делать для нее что-то просто ради ее улыбки. Каждое утро я хочу еще пять минут с ней. Когда думаю о с-смерти, больше всего боюсь, что оставлю ее одну.

К концу его голос становится хриплым. Я хмурюсь, прокручивая его слова в голове.

— Я не боюсь смерти. Я просто всегда представлял, что пока она рядом, я тоже буду рядом. Для меня немыслимо, что нас могут разлучить. И мне не недостает никаких частей, потому что она уже заполнила все пустоты. Так как мне понять?

— Тристан, — он улыбается, и в уголках глаз появляются морщинки.

— Что? — я хмурюсь на него, потому что он сейчас слишком уж Эйден — весь такой литературный и вдумчивый, когда мне нужны конкретные действия.

Он наклоняется, хватает меня за колено и хорошенько встряхивает.

— Тристан. Как давно ты так себя чувствуешь?

— Не знаю. Наверное, почти с тех пор, как встретил… ее. О нет.

Я моргаю. Все внутри перестраивается, как в какой-то больной версии тетриса, где сердце становится слишком большим, легкие расширяются, а грудная клетка оказывается слишком тесной.

— Что такое?

— Она сказала нет, Эйден.

— Ты уже говорил.

Живот словно сворачивается внутрь. Вот почему я предпочел бы вообще не иметь чувств. Из-за них я не могу думать. Не могу строить планы. Я просто существую — захлебываюсь этим ужасным, мощным коктейлем из тоски и желания.

— Я люблю ее, а она меня не хочет. Конечно не хочет, — я прижимаюсь головой к бочке. — Она рассказывала мне, какого мужчину ищет. Того, кто пойдет навстречу вещам, от которых хочется плакать, а не того, кто активно избегает чувств глубже чайной ложки. Господи, какой же я идиот.

— Она хочет тебя.

Я качаю головой.

— Она довольно ясно сказала, что не хочет.

— Тристан, для нее это огромный риск. Ты правда этого не видишь?

Я киваю, но во мне больше не осталось способности что-то просчитывать. Я одна сплошная открытая рана. Хочется выть от бессилия, от того, что я не могу просто взять и отрастить эту бесполезную, недоразвитую часть себя. Я никогда ее не растил. Наоборот, изо всех сил старался убить, а теперь внезапно мне понадобилось сердце, хотя я всегда гордился тем, что его у меня нет.

— Она проводит с тобой процентов девяносто свободного времени. Ты ее работодатель. Ты ее лучший друг.

— Она сказала, что я для нее все.

Лицо Эйдена становится серьезным.

— Думаю, так и есть, Тристан. Наверное, она до смерти напугана.

— И все равно, — я сглатываю, чувствуя, как старые страхи поднимаются на поверхность. — Все равно, Эйден. Допустим, я признаюсь ей в любви. Почему она должна ответить да? Никто из тех, кого я любил, никогда не хотел меня так же сильно, как я хотел их.

Его глаза расширяются.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно, — я пожимаю плечами. — Мама. Папа. Все мои бывшие.

— С бывшими ты особо и не пытался, — замечает он.

— Потому что боялся, — слова вырываются из меня, и он резко отводит голову назад. — Я так боялся все испортить. Разрушить. Чего-то захотеть и потерять контроль, как тогда.

Он хмурится.

— Тогда — это когда?

— Да брось. Все те случаи в детстве, когда я ломал вещи просто ради внимания. Когда Уайт сломал руку из-за той дурацкой выходки. Машина, которую я разбил, — горечь в собственном голосе обжигает горло. — Развод.

— Развод? — глаза Эйдена расширяются. — Нет, Тристан. Это было не…

— Из-за меня. Я слышал их. Они ругались из-за мне в ту ночь, когда мама ушла, — я проталкиваю слова через ком в горле. — Я тогда все испортил для семьи и боюсь, что испорчу и сейчас. Что угроблю «Prince Bourbon», а если буду давить на Кэти, то разрушу и наши отношения.

Эйден неподвижно смотрит на меня, лицо невозможно прочитать.

— Ненавижу… — он резко поднимается с пола, тяжело дыша. — Ненавижу, что ты так себя чувствуешь. Я с-сделал бы что угодно, чтобы защитить тебя, Тристан, — он проводит рукой по лицу, плечи опускаются. — Это было не из-за тебя.

— Частично из-за меня.

Он качает головой.

— Частично из-за всех нас. Мама н-не хотела детей. Не по-настоящему. А папы почти не было рядом, и б-блять, я пытался, — он со всей силы бьет кулаком по одной из бочек и сгибается над ней. — Я так старался оградить вас с близнецами от их проблем. И не смог.

Я тоже уже стою и осторожно приближаюсь к нему.

— Ты отдал нам все, Эйден. Мы никогда тебя не винили. Я винил себя.

— Ты был ребенком, — отрезает он. — Они отправили тебя прочь. Они н-никогда не должны были этого делать. Я пытался… — он долго и медленно вдыхает, стараясь справиться с заиканием. — Я пытался поехать вместо тебя.

У меня отвисает челюсть.

— Но тогда я был худшей версией себя. Тебя бы отправили вместо меня. Я был засранцем.

— Конечно я бы поехал.

Я смотрю на него. Сердце внутри груди — дикое животное.

— Я всегда думал, что ты меня за это немного ненавидишь. Не сильно. Просто… где-то глубоко внутри, — голос становится густым.

— Никогда, — говорит он. — И сейчас я тебя тоже не виню.

— Правда?

— Господи, Тристан, — он притягивает меня в объятия, потом отпускает, но оставляет руку на моем плече. — Любовь не ставит условий. Не у нас. Быть твоим старшим братом — величайшая привилегия в моей жизни. Я вижу в тебе столько всего. Столько потенциала. Если бы только ты сам верил в себя так, как верю я.

За глазами нарастает давление, грозя выплеснуться наружу. Я делаю долгий, дрожащий вдох.

— Думаешь, она захочет меня?

Он издает сдавленный смешок.

— Да, Трис, думаю, захочет. Но иногда приходится рискнуть, не зная, получится ли. Можешь планировать сколько угодно, но полной уверенности не будет. Любовь так не работает.

Я снова сажусь и смотрю в прохладный полумрак хранилища, рядом со мной мой брат. Я чувствую себя очищенным. Целым.

Впервые в жизни — достаточным.

На следующий день у нас с девочками пятое занятие, и Тристана нет. И это хорошо, потому что он отвлекал бы меня еще сильнее, чем я и так отвлекаюсь.

Зато здесь Эмори, и по тому, какие взгляды она то и дело на меня бросает, я понимаю: она чувствует, что что-то не так. Даже девочки замечают. Малика начинает еще сильнее дурачиться и поддевать меня, пока я наконец не смеюсь и не говорю ей либо взяться за ум, либо идти на выход.

Мы отрабатываем тот же прием с ударом в глаза, который я показывала в первый день на Тристане, когда двойные двери открываются и внутрь проскальзывают несколько взрослых. Четыре женщины, при виде которых четыре девочки взвизгивают.

— Мам, смотри! — кричит Малика и тут же принимается молотить по мешку. — Я научилась бить.

Теплый, одобрительный взгляд ее матери заставляет меня отвернуться, а живот неприятно сжимается.

— А я-то думала, ты тут математику учишь.

Эмори смеется.

— Привет, София. Нет, сегодня мы бьем. Кэти у нас инструктор.

— Рада познакомиться. Ваши дочери быстро учатся.

— Вообще-то именно об этом мы и хотели с тобой поговорить, — София жестом подзывает остальных женщин. — Наши дочери постоянно рассказывают, как им нравятся твои занятия.

Я растерянно улыбаюсь.

— О, это не занятия. Просто неформальные тренировки. Я занимаюсь этим много лет.

— Ну, Малика не может перестать о них говорить.

— Моя дочь тоже, — добавляет женщина с темными кудрями.

— И моя.

Они все кивают, а я слегка нервно улыбаюсь. Такое чувство, будто сейчас меня отругают за то, что я учу девочек тому, чему им не следует учиться.

— Вы хотите, чтобы я прекратила? Я знаю, некоторые родители считают, что детям вредно сталкиваться с насилием.

София смеется.

— Мы надеялись, ты захочешь вести занятия для взрослых.

— Занятия? — я перевожу взгляд с одной на другую. — По чему?

— По самообороне, — предлагает одна из мам. — Мы все хотим научиться. На самом деле нас уже около двадцати. Если нам разрешат пользоваться этим залом, мы все можем платить тебе небольшую сумму.

— Вам не нужно мне платить.

— Конечно нужно, — перебивает одна из них. — Женщины не должны работать бесплатно. Особенно с твоим уровнем опыта.

— Но я… — «не настолько опытная», хочется сказать мне. Не та, за кого вы меня принимаете. Я девушка из фона. У меня нет навыков, чтобы вести группу из двадцати человек. Честно говоря, от одной мысли о том, что мне придется руководить группой из двадцати человек, ладони начинают потеть.

Будто почувствовав мою нервозность, София мягко улыбается.

— Не обязательно решать прямо сейчас. Уверена, ты занята. Но нам нужно больше таких женщин, как ты. И мы рады, что ты учишь наших дочерей.

Глаза начинает жечь.

— Я с удовольствием, — хрипло вырывается у меня, прежде чем я успеваю подумать о чем-то кроме этого разрастающегося чувства в груди.

Эмори подходит ко мне, пока женщины идут забирать дочерей и обнимают их. Руки ложатся на плечи. Любящие ладони разглаживают волосы. Малика демонстративно бьет воздух, и ее мама смеется.

— Если бы у меня была дочь, я бы хотела, чтобы она была такой же, как ты, — говорит Эмори.

Я смотрю на подругу. Горло перехватывает, и я чувствую, насколько широко распахнулись мои глаза. Я не знаю, что сказать.

Эмори толкает меня плечом.

— Слишком честно?

— Не слишком, — я прочищаю горло. — Эм, кажется, я нашла то, от чего чувствую себя большой внутри.

Она широко улыбается, а потом крепко меня обнимает.

— Я знала, — шепчет она.

Она отстраняется, все еще улыбаясь.

Я бегу через лужайку к дому Тристана. Он первый человек, с которым мне хочется всем поделиться, и я даже не задумалась, прежде чем вылетела из зала.

Он открывает дверь и прислоняется к косяку, когда до дома мне остается еще футов пятнадцать. Даже отсюда видно, какой он красивый, как угасающий послеобеденный свет ласково золотит его волосы, боковую линию челюсти и твердый изгиб плеч. Я замедляюсь, едва не спотыкаюсь, но выравниваюсь.

— Плавно, — он усмехается. — Видел, как ты бежала через лужайку, убийца.

Я не могу ответить. Останавливаюсь у нижней ступеньки. Все то, что делает Тристана Тристаном, бьет меня прямо в грудь.

Он улыбается мне так, будто вчера я его не отвергла. Он ждет меня. Просто стоит в дверях, словно у него нет ничего важнее, чем быть здесь, когда он мне нужен. Вопреки всякой логике, глаза снова начинает жечь, а челюсть напряженно двигается, пока я пытаюсь удержать внутри водоворот чувств.

Никто никогда не был так добр ко мне, как Тристан Принц.

Я так сильно его люблю.

О боже. Конечно люблю. Осознание кажется правильным, словно эта часть меня терпеливо ждала, когда я ее откопаю. По позвоночнику бегут мурашки, а по щекам — слезы.

— Ты в порядке?

— Ты не злишься на меня за то, что я тебе отказала, — хрипло произношу я.

Он склоняет голову.

— Кажется, я вообще не умею на тебя злиться. У меня в ДНК такого нет.

Его глаза теплые, и они притягивают меня вверх по ступенькам на онемевших ногах, прямо к его груди, куда ложатся мои ладони.

— Кэти, — он обхватывает мою щеку широкой ладонью. — Ты плачешь.

— Нет.

Большой палец скользит по моей скуле.

— Вот ты так говоришь, но улики против тебя неопровержимы, — последние слова он произносит мягко, стирая влагу с моей щеки, а я изо всех сил пытаюсь проморгаться.

— Я поняла, чем мне предназначено заниматься, Тристан.

— Да? — его глаза загораются так, будто эта моя личная победа принадлежит и ему. Сердце разрастается в груди.

Я киваю.

— Я буду учить женщин самообороне.

— Еще бы, блять, будешь, — его улыбка становится кривоватой, у глаз собираются морщинки. — Наконец-то сможешь вымещать свою агрессию на ком-то еще.

Его поддразнивание вытягивает из меня улыбку сквозь слезы.

— Мне все равно нужен манекен для практики.

Он смеется.

— Считай, я подал заявку.

— Ты правда думаешь, что у меня получится? В группе будет двадцать человек. Я нервничаю.

Он наклоняет голову.

— Я знаю, что у тебя получится, Кэти. Я все ждал, когда ты наконец поймешь, на что способна.

— Ждал?

Я не совсем понимаю, что это значит.

— Ждал, когда ты увидишь себя такой, какой вижу тебя я.

— И какой же? — хрипло спрашиваю я.

— Способной. Смелой. Сведущей. Все эти слова на «с». Сексуальной. Достаточно сильной, чтобы швырнуть меня на задницу. Верной. Глубокой. С огромным сердцем. Достаточно большой, чтобы держать всех нас в безопасности. Самоотверженной, даже когда мне хотелось бы, чтобы ты такой не была.

Он говорит тем же хриплым и нежным голосом, каким пел, и каждое слово задевает внутри какую-то струну, пока я не поднимаю руки, не обхватываю его лицо ладонями и не целую его.

Она врезается в мой рот, и мы, спотыкаясь, вваливаемся в мой дом. Я подхватываю, хватаю за задницу, обхватываю ее ногами вокруг своей талии и на ощупь ищу стену, диван или стол — вот.

Стена содрогается, когда ее спина врезается в нее.

— Черт, — выдыхаю я. — Ты не ушиблась?

В ответ она тихо рычит и жестко целует меня.

— Не останавливайся, — задыхается она. — Блять, Тристан.

Ее руки дергают ворот моей рубашки.

— Так рубашки не снимают, малышка.

— Перестань разговаривать.

Я смеюсь ей в шею, чувствуя, будто могу взлететь, пока она судорожно пытается меня раздеть. Она чувствует то же, что и я, думаю я, но не знаю наверняка и по ее вкусу понять не могу. Это не мешает мне пытаться: я скольжу языком ей в рот и тяну зубами ее пухлую нижнюю губу.

— Кэти.

Я снова целую ее, сильнее, пока она не стонет и не откидывает голову к стене. Ее небольшие груди поднимаются и опускаются от частого дыхания.

— Кэти, милая.

— Тристан, — выдыхает она, и столько желания в моем имени заставляет меня содрогнуться.

Она двигает бедрами, прижимаясь к моей эрекции, и удовольствие прошивает меня, горячее, как молния, трещит в животе.

Боже, как я ее хочу. Как я вообще столько времени обходился без нее?

Больше не буду. Мне нужно сделать все хорошо. Настолько хорошо, насколько только возможно, потому что каждый раз, когда мы вместе, может оказаться последним.

Я скорее умру, чем позволю случиться последнему разу с ней.

— Кэти, — бормочу я и целую ее под челюстью, пытаясь замедлить бешеное биение сердца. — Скажи, что тебе хорошо.

Она тихо всхлипывает и прижимается ко мне сильнее.

Я смотрю, как дрожат ее веки, пока провожу рукой под ее футболкой. Мягкая кожа, гладкие мышцы, а потом идеальные соски под моими пальцами. Я прокатываю левый между пальцами, легко щипаю и наблюдаю, как удовольствие отражается на ее лице.

— Скажи, что я лучше всех остальных. Скажи, что хочешь меня.

— Да, — выдыхает она. — Лучше всех. Лучший из всех, кто у меня был… да, сними с меня футболку.

Я задираю ее футболку и оттягиваю лифчик вниз, освобождая маленькие груди. В голове пусто. Такие красивые. Круглые, высокие, с напряженными сосками, которые словно просят моего языка. Мои губы сами накрывают один. В конце концов, они просили, рассуждаю я, прежде чем попробовать второй.

Я слышу стон и понимаю, что он вырвался у меня.

— Боже, Тристан, — ее голос дрожит.

Ее руки уже под моей рубашкой, рисуют огненные линии по животу.

— Какой ты на ощупь.

— Какая ты на ощупь.

— Твое тело.

Она снова двигает бедрами.

Наши резкие вздохи смешиваются.

— Оно твое.

Она выгибается у стены, и я никогда еще не был так благодарен за ее силу: мышцы живота напряглись, и каким-то образом она умудряется бросать вызов гравитации, пока я сжимаю ее задницу и веду языком ниже. Она медленно сползает по штукатурке, пока я опускаюсь на колени.

Ее пальцы вплетаются мне в волосы, она тяжело дышит, пока я стягиваю с нее шорты. Трусы она снимает сама дрожащими руками.

— Нервничаешь? — я смотрю на нее снизу вверх. — Я заставляю тебя нервничать?

Она качает головой и улыбается.

— Я хочу тебя, — ее голос срывается. — Сильнее, чем когда-либо хотела что-нибудь в жизни. Если честно, от этого я чувствую себя сумасшедшей.

Она тихо смеется, ее пальцы все еще в моих волосах.

— Кажется, я уже в этой точке.

Мы одновременно улыбаемся. Я провожу языком вверх по внутренней стороне ее бедра, затем вниз вдоль складки.

— Я уже на полпути к безумию, потому что такое чувство, будто вселенная взяла все мои фантазии и придала им форму.

Я целую ее в косточку бедра.

— Я знаю, что это не может быть правдой, потому что это меня создали под тебя. Не наоборот.

Ее веки тяжелеют, и я провожу языком по клитору. Любой, кто не любит вылизывать женщину, чертовски ненормален, потому что я мог бы жить этим. Я крепко держу ее за бедра и лижу, чувствуя соль, жар и Кэти. Я замечаю каждую судорогу мышц под ее кожей и каждый звук из ее рта, смакуя ее. Это не аккуратно и не красиво. Это грязно и восхитительно. Мой язык внутри нее, ее влага на моем подбородке, ее руки в моих волосах, сжимающие так сильно, что больно, ее бедра, двигающиеся мне навстречу.

Она издает звуки, и краем сознания я понимаю, что тоже. Мы звучим дико. Я не ожидал этого. Она отпускает контроль ради меня. Эта женщина, которая держит себя на таком коротком поводке, позволяет себе развалиться на части ради меня, и я чувствую себя королем мира.

Она кончает быстро, сжимая язык, который я загнал внутрь нее, задыхаясь и выгибаясь. Я облизываю губы, поднимаясь, и гордость с потребностью захлестывают меня одновременно.

— Наверх, — требует она.

Мы взлетаем по лестнице, по пути избавляясь от оставшейся одежды. Я смеюсь, когда Тристан врезается в стену, стягивая шорты. Он ухмыляется, когда я чуть не спотыкаюсь в попытке открыть дверь его спальни раньше него.

И вот мы уже в его спальне — восхитительно хаотичной и настолько тристановской, что у меня на мгновение колет в груди. На прикроватной тумбочке лежат стопки бумаг, кровать огромная, с белым бельем, а рядом с ней столько книг, что я уверена: он читает здесь.

Когда я целую его, в этом уже меньше лихорадочности. Внизу мы немного сбили остроту желания, а здесь, в его спальне, на меня обрушивается вся значимость момента. Это не секс на лодке и не секс у стены. Это секс в спальне Тристана. В его взгляде мелькает тень уязвимости, и я снова его целую. На его языке я чувствую собственный вкус, и это не странно и не противно — наоборот, кажется подтверждением чего-то между нами.

Я веду ладонями вверх по его животу, по груди, затем вниз по рукам, и он вздыхает и дрожит под моими прикосновениями. Наклоняет голову, позволяя мне покрывать поцелуями его горло, всасывать кожу над пульсом, прикусывать ключицы. Желание головокружительно поднимается внутри. Пальцы впиваются в его плечи. Легкие укусы становятся сильнее, заставляя его стонать.

Я хочу оставить на нем свои следы. Хочу заявить на него права.

Когда он толкает меня на кровать, я изворачиваюсь, чтобы оказаться сверху. Ладони ложатся на мощные мышцы его груди. Он смотрит на меня из-под тяжелых век, и от того, как его взгляд блуждает по моему телу, будто он не знает, куда смотреть в первую очередь, я чувствую себя невероятно сексуальной.

— Кэти, — выдыхает он.

Я наклоняюсь, он подается мне навстречу, и наши губы встречаются. Языки скользят друг по другу, дыхание смешивается, а поцелуй становится все жарче, пока я не начинаю тереться о его эрекцию. Он сжимает мои бедра, пока я его целую, и вот я уже влажно скольжу по его члену, а он тяжело дышит мне в шею.

— Идеально, — хрипло произносит он, сжимая пальцами мой сосок, и я выгибаюсь.

— Идеально?

— Ага, — он всасывает кожу на моей шее, дыша коротко и часто. — Все, о чем я фантазировал, сбывается.

Я не могу сдержать смех, откидываюсь назад и прижимаю его к кровати. Он сопротивляется моей руке, пытаясь снова дотянуться до меня, но затем со вздохом позволяет уложить себя на матрас.

— О чем ты фантазировал?

Он закидывает руку за голову так, что бицепс напрягается.

— Помнишь, тем утром ты повалила меня на траву?

Жар ползет по лицу и растекается вниз по груди.

— Да.

Он самодовольно ухмыляется.

— Я представлял, как ты будешь тереться об меня и брать то, что тебе нужно, и тебе будет плевать, кончу я или нет.

Желание резко вспыхивает внутри.

Я шумно вдыхаю, подаюсь вперед и прижимаю его запястья к кровати. Он охотно позволяет мне завести его руки за голову. Скулы у него залиты румянцем, и я с удовольствием любуюсь результатом своих трудов. Грудь тяжело вздымается, перекатываются мощные мышцы. Его взгляд мечется от моей груди к лицу, и он выглядит так, будто умрет, если не узнает, что я собираюсь делать дальше.

— То есть в этой фантазии…

Он сглатывает и кивает, веки тяжелеют.

— Я просто… беру от тебя то, что мне нужно. И тебе это нравится? — я сильнее сжимаю бедрами его талию, и он кивает. — И мне должно быть все равно, кончишь ты или нет?

— Мне все равно, — хрипло отвечает он. — Я просто хочу тебя. Как угодно, лишь бы ты была у меня, — он улыбается ярко, ослепительно. — Но если реалистично, то, когда ты трахаешь меня сверху вот так, меня хватит минуты на четыре.

Я хихикаю, проводя пальцами вверх по его члену. Он тяжелый и твердый, лежит на животе, слегка изогнутый, пульсирует под моей ладонью и влажный от нашего трения. Я размазываю влагу, которую нахожу на головке. В таком положении я чувствую себя сильной.

— Уже, Тристан? Ты весь течешь из-за меня, — я не могу удержаться от того, чтобы его поддразнить.

Он стонет, когда мои пальцы обхватывают его член.

— Блять. Да. Уже. Я же говорил, что фантазировал об этом.

— Ты и правда фантазировал, — я не могу скрыть изумление в голосе, продолжая ласкать его рукой, и он подается бедрами навстречу.

— А я думал, ты у нас новичок в этом деле, — выдыхает он.

Я смеюсь, чувствуя себя дикой и свободной, и радостно пожимаю плечами.

— Я тоже так думала. С тобой я чувствую себя смелой.

Он улыбается мне в ответ, тяжело дыша.

— Я рад, что это я.

У меня ухает живот.

— Я тоже рада, что это ты.

— Ты так и будешь меня дразнить или…

Я рычу на него, и он смеется, но тут же давится вдохом, когда я обхватываю его член. Его руки напрягаются, пока я опускаюсь на него. Так он входит глубже. Наши взгляды встречаются, когда он проникает внутрь — медленно, по одному толстому сантиметру, растягивая меня так сладко и интенсивно, что перехватывает дыхание. Он не убирает рук из-за головы, даже когда выгибается подо мной.

— Боже, какая же ты мокрая, — он резко втягивает воздух, когда я принимаю его полностью. — В прошлый раз я устроил в тебе настоящий беспорядок, — в его улыбке появляется хищная нотка, и он двигает бедрами. — Хочу сделать это снова.

Я задумчиво мычу и сжимаю пальцами соски. Он тянется к ним.

— Речь сейчас не об этом, — бормочу я.

— Блять, — он пульсирует внутри меня. — Как ты… — он выглядит измученным, растерянным и настолько возбужденным, что я едва не смеюсь.

— Не знаю, — хрипло говорю я, упираясь ладонью ему в живот и начиная двигаться сверху. — Не знаю, Тристан, но между нами это ощущается чертовски хорошо.

Он стискивает зубы, когда я приподнимаюсь и снова опускаюсь.

— Никогда раньше такого не чувствовал, — признается он.

— Естественно, — говорю я. Оргазм стремительно поднимается внутри, жар и удовольствие собираются за пупком.

— Фантастически, — он запрокидывает голову.

— Ну, нормально.

Он стонет.

— Не дразни меня, Кэти.

Я улыбаюсь, и наши взгляды встречаются и сцепляются. Я двигаюсь на нем неглубоко, позволяя рельефу его члена тереться внутри меня, и слежу за тем, как меняется его лицо при каждом движении.

Его глаза темные, затуманенные.

— О чем ты думаешь?

— О том, что никогда раньше не чувствовала себя настолько сильной. Очень хорошо.

Он хищно улыбается, двигая бедрами.

— Я же говорил. Ты расцветаешь. Я тебе для этого не был нужен. Все это всегда было внутри тебя.

Под его взглядом я и правда чувствую, будто расцветаю, а на его губах играет улыбка. Я впитываю каждую его реакцию — от расширившихся зрачков, когда я сжимаю свои соски, до биения пульса на его шее. Это сделала я. Это я заставила его разваливаться на части. Мой собственный оргазм пульсирует внутри, пока я двигаюсь на нем.

Я медленно вращаю бедрами, очень медленно, позволяя эйфории нарастать от его толщины и того, как он меня растягивает. Я начинаю распадаться. Мышцы дрожат, живот подрагивает.

— Тристан, — выдыхаю я.

— Я держу тебя.

Я безуспешно двигаюсь на нем, гоняясь за оргазмом, который остается совсем рядом, но никак не приходит. Разочарование не дает удовольствию захлестнуть меня, как бы я ни пыталась его поймать.

— Я не могу…

— Дай мне помочь.

Его пальцы впиваются в мои бедра, прижимая меня к нему. Я прячу лицо у него на шее, а он подается вверх и начинает трахать меня снизу. Его сердце колотится напротив моего, и блаженство скручивается внутри все быстрее и туже.

— Ты близко?

Я всхлипываю, задыхаясь, мне нужно больше. Кажется, он это чувствует, потому что ускоряется и еще крепче обхватывает меня руками за спину.

— Что поможет тебе кончить?

Я вспоминаю, как раньше он кончил внутри меня, насколько правильным это казалось, какую связь я почувствовала между нами.

— Кончи в меня, — шепчу я.

— Блять, — ругательство вырывается обжигающе. — Я хочу этого, — его толчки становятся сбивчивыми. — Я хочу, блять, разнести тебя, — жестко шепчет он, прижимаясь губами к моему уху. — Хочу наполнить тебя.

От этих слов узел желания затягивается еще туже.

— Да, — шиплю я на длинном выдохе.

— Ты позволишь мне, Кэти, малышка?

Эта прошептанная мольба заставляет все мое тело напрячься, желание взмывает остро и резко, скручивая живот. Я кончаю раньше, чем успеваю это осознать, так сильно и стремительно, что стону, дрожу и сжимаюсь вокруг члена Тристана, пока его толчки становятся тяжелее.

— Пожалуйста, Тристан.

Эти слова срывают с него последние тормоза. Его член пульсирует внутри меня, и он долго и низко стонет, следуя за мной через край.

Мы еще немного двигаемся друг о друга, приходя в себя. Кажется, будто я парю. Я опускаю голову ему на шею, а его пальцы проводят вдоль моего позвоночника.

— Так хорошо, — бормочет он. — С тобой так хорошо.

— Так же хорошо, как ты представлял?

— Лучше, — он тихо смеется. — Намного лучше.

Его член выскальзывает из меня, и от ощущения потери у меня сбивается дыхание.

— Знаю, малышка, — его ладонь гладит поясницу, а затем опускается между моих ног.

— Я чувствую нас, — в его голосе звучит благоговение, пока пальцы скользят по влаге на моем бедре, а затем проходят между складками. Я всхлипываю от того, насколько все чувствительно. — Так нормально? — он прижимает один толстый палец ко входу и ждет.

— Да.

— Блять, — выдыхает он, вводя палец внутрь, а затем вытаскивая. Я чувствую себя скользкой, припухшей и восхитительно использованной. Он не отводит от меня взгляда, пока трахает меня рукой. Все влажное, грязное, необузданное, и, когда я снова кончаю резкими, сжимающими волнами, мне хочется закрыть глаза, но его ладонь ложится на мое лицо, и душераздирающая серьезность его взгляда не дает мне этого сделать.

Когда все стихает, я чувствую себя одновременно наэлектризованной и полностью удовлетворенной.

Его пальцы переплетаются с моими и сжимают их. Всем сердцем я надеюсь, что он чувствует то же, что и я, что он тоже не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.

Я отчаянно, неистово хочу, чтобы он тоже меня любил.

В девять вечера мы сидим на моей крыше. Тристан сказал, что хочет пойти ко мне, потому что ему здесь нравится больше, и это кажется мне безумием, учитывая, что у него пространства примерно в двенадцать раз больше, но я слишком одурманена сексом, чтобы об этом задумываться.

Я сонная и восхитительно сытая после горячих сырных сэндвичей, которые он приготовил, и второго раунда секса. Он усадил меня на столешницу, пробормотав, что высота идеальная, а потом вошел в меня, прижавшись губами к моей шее. Он кончил с хриплыми стонами и дрожащими толчками, а затем довел меня языком между ног.

Его палец скользит вверх-вниз по моей руке. Мы смотрим, как над Большой Медведицей мигает спутник.

Я его люблю.

Эта тайна раздувается внутри меня, посылая дрожь вдоль позвоночника.

— Почему ты не хочешь за меня замуж?

Шар лопается.

Я вздыхаю, сажусь и отодвигаюсь, пока не упираюсь спиной в выступ крыши. Тристан делает то же самое. Наши плечи соприкасаются.

— Помнишь, как мы впервые сидели здесь? — я бросаю на него косой взгляд и замечаю раздражение из-за того, что я не ответила на вопрос.

— Да, — он запрокидывает голову, кадык двигается. — В ночь моего дня рождения, через две недели после того, как ты начала здесь работать.

От воспоминания внутри разливается тепло — это был первый момент, когда появилось наше «мы».

— Ты был пьян. После вечеринки собирался пойти в бар. Но не пошел. Почему?

На секунду он задумывается, по его лицу проходит тень эмоции, сильное горло снова дергается, когда он сглатывает.

— Мне показалось, что я должен быть здесь, — наконец говорит он слегка хриплым голосом. — Ты мой якорь, Бейли. Я тебе это говорил. В тот день и каждый день после.

Глаза щиплет, и я яростно моргаю.

— Ты тоже мой якорь. Но важнее другое: ты выбрал меня. В тот день и каждый день после.

Он сначала выглядит удивленным, потом довольным. Улыбка появляется так легко, как всегда.

— Позволь мне выбрать тебя сейчас.

У меня все проваливается внутри.

— А что, если в будущем не выберешь?

— Кэти, нет, — выдыхает он. Его ладонь накрывает мою руку, лежащую на пледе. Он сжимает ее, но эту боль нельзя исправить одним лишь тем, что он Тристан.

— Просто послушай. Не пытайся ничего исправить. Никакой тристановской магии, хорошо? — я слабо улыбаюсь сквозь слезы, и он сжимает мою руку сильнее. Я поднимаю взгляд к небу, пытаясь облечь свое одиночество в слова.

— Мы с Дэвидом часто переезжали. Ты знаешь.

— Восемнадцать переездов до восемнадцати лет.

— Да. И у меня были друзья. Ребята в школе. Даже парни.

— Козлы, — бормочет он.

Я толкаю его плечом.

— Никто не был таким горячим, как ты, не переживай. Но все это заканчивалось. Я цеплялась. Писала. Звонила по выходным. Какое-то время это работало. А потом все постепенно сходило на нет. И каждый раз я превращалась в ту надоедливую девчонку, которая не умеет отпускать.

Я чувствую, как он дышит рядом — неглубоко и быстро, и мысленно умоляю его молчать. Наши руки сцеплены так крепко, что почти больно. Кажется, будто он пытается выжать из меня все плохое и забрать себе, и от этого я люблю его еще сильнее.

Все это он уже знает, и я пытаюсь понять, как рассказать ему то, чего он не знает. То, в чем я не могу признаться даже самой себе.

— Все началось раньше.

Он резко вдыхает.

— Когда?

— Меня очень долго не усыновляли.

Слова простые, но в них целый мир боли. В них нет ничьей вины. Просто факт. И это худший факт обо мне. Неизменный. Неисправимый. То, о чем я стараюсь никогда не думать, потому что, если честно, насколько же жалко до сих пор так переживать из-за того, что случилось много лет назад? Переживать настолько, что это определило все, что я когда-либо думала о себе.

— Кэти, — шепчет он.

В его голосе разбитое сердце. Он опустошен. Из-за меня.

Конечно. Потому что он Тристан и иногда заботится о других больше, чем о себе, и боже, как же я люблю его за это.

— Все нормально, — я сжимаю его руку.

— Ничего не нормально, — в его голосе ярость и надрыв, все те чувства, которые я сама никогда не позволяю себе испытывать, когда речь заходит об этом. — Не пытайся приукрасить. Ненавижу, когда ты так делаешь.

Я резко перевожу на него взгляд. Он выглядит таким же разбитым, каким только что звучал, и по моей выдержке проходит крошечная трещина. Я быстро моргаю, широко раскрыв глаза, губа дрожит.

— Со мной тебе не обязательно делать вид, что все в порядке, Кэти. Ты уже должна это знать.

— Хорошо, — я делаю дрожащий вдох и отворачиваюсь. Внутри я сминаюсь в комок. — Мне просто немыслимо, что кто-то может выбрать меня. Я видела доказательства, Тристан, — я торопливо продолжаю, прежде чем он успевает возразить. — Во мне просто что-то не так. Я слишком тихая, слишком странная, слишком неловкая для девочек и каким-то образом недостаточно хороша для мальчиков. Я люблю себя, но слишком мало людей любят меня настолько, чтобы остаться. Ты один из них.

Я спешу дальше, пока он не успел слишком сильно зацепиться за то, в чем я только что призналась. Сердце болезненно сжимается.

— Если ты не выберешь меня, это меня убьет, Тристан. Я не могу просто попробовать быть с тобой или посмотреть, что из этого выйдет, потому что тебе нужно жениться. Для меня это будет все. Ты значишь для меня слишком много.

— Потом я на тебя наору, — жестко шепчет он.

Я кладу голову ему на плечо и почему-то чувствую желание защитить его. Он весь напряжен, будто может рассыпаться подо мной. Если бы я не знала его лучше, решила бы, что разбиваю ему сердце.

— Почему ты все время думаешь, что я тебя не выберу? — его слова звучат тихо, но летят прямо мне в сердце. — Я выбираю тебя уже много лет, Кэти, — продолжает он. Я чувствую, как он вздрагивает под моей щекой. — Посмотри на меня.

Большой палец поднимает мой подбородок, пока наши лица почти не соприкасаются носами. В его взгляде ярость и голод, когда он обхватывает ладонью мою челюсть.

— Теперь моя очередь. Я кое-что тебе скажу, а ты должна послушать.

Во рту слишком сухо, чтобы говорить, поэтому я киваю.

— Я хочу тебя, — просто говорит он. — Навсегда. Я не собираюсь тебя отпускать. Сначала тебе придется меня убить.

Слова пронизывают меня — кристально чистые. Простые. А чувство за ними настолько обнаженное и искреннее, что у меня дрожат руки.

— Тристан, — выдыхаю я.

На мгновение его губы сжимаются, потом он будто встряхивается.

— Вообще-то я хочу сказать по-другому.

Пульс ускоряется. Кажется, будто через несколько секунд после признания он уже берет слова обратно. Вот доказательство, орет мой мозг. Я пытаюсь выдернуть руку, но он удерживает ее.

Похоже, он собирается с духом. На мгновение закрывает глаза. Дыхание дрожит.

— Вообще-то я в тебя влюблен.

— Что? Ты что?

Мне кажется, я не могу вдохнуть.

Он сжимает мою руку так сильно, что больно.

— Я отчаянно в тебя влюблен, — слова вылетают быстро. Зрачки расширены. Я чувствую его пульс под своей ладонью. — Никогда раньше такого не испытывал. И мне понадобилась целая вечность, чтобы понять, что это. Мне ужасно жаль, Кэти. Я сделал тебе предложение и предложил только половину того, что тебе нужно, — он переворачивает наши ладони и опускает их себе на колени. — Конечно, ты сказала нет.

Он знает, что я чувствую.

— Ты знал? — хриплю я.

Никакой элегантности. Наверное, мне следовало бы уже целовать его или признаваться в собственных чувствах, но я совершенно не знаю, что делать. Я чувствую себя точь-в-точь как в детстве: Дэвид протягивает мне руку, Тристан вручает подарок на день рождения, а я до ужаса боюсь, что это окажется шуткой. Для меня это целый мир. Для них — всего лишь очередной жест.

За всю жизнь я сказала только одному человеку, что люблю его, и мне понадобились годы, чтобы решиться даже на это.

Кажется, будто мое сердце перемололи в кашу. Взгляд Тристана медленно скользит по моему лицу. Он чуть наклоняет голову.

— Знал что?

Желудок скручивается. Я никогда не хотела признаваться в этом даже самой себе, но ради него признаюсь.

— Кэти?

— Ты сказал, что никогда раньше такого не чувствовал. А я чувствовала, — я выталкиваю слова и облизываю губы.

— Когда?

Из меня вырывается мучительный вдох, а следом:

— Конечно, чувствовала, Тристан, — я почти давлюсь словами. — Три года назад.

Я вижу тот самый момент, когда он понимает.

Ох, Кэти.

Осознание просачивается в меня медленно и прохладно, а потом обрушивается разом, будто я стою под водопадом и вода бьет со всех сторон. Никто никогда не хотел меня вот так, и я не знаю, что с этим делать. Я никогда не был достаточно хорош, но для Кэти — да.

Ее губа дрожит.

— Скажи что-нибудь, — шепчет она. — Я только что рассказала тебе свой самый глубокий, самый темный секрет.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Для меня честь, — выдыхаю я. — Быть твоим самым глубоким, самым темными секретом, — провожу пальцами по бархатистой мягкости ее щеки.

В голове все кружится, переписывая прошлое.

Тот раз, когда она отказалась надеть платье, которое я ей купил, а потом я застал ее дома за примеркой.

Тот раз, когда я поймал ее взгляд на себе, когда плавал.

Тот раз, когда сам смотрел на нее слишком долго.

И еще дальше назад — то, как отношения с девушкой, с которой я встречался всего три недели, вдруг начали казаться неправильными сразу после знакомства с Кэти. Как я снова и снова пытался заинтересоваться другими женщинами, но стоило ей написать мне одно сообщение, и я уже был слишком занят телефоном, чтобы поддерживать разговор.

И я правда думал, что смогу жениться на ком-то другом?

Я идиот.

— Я сильно тебя ранил, когда сделал предложение вот так?

Она отстраняется и моргает, ресницы слиплись и блестят от слез.

— Нет, — яростно говорит она. — Нет, Тристан. Никогда.

— Не ври, — ее челюсть напрягается. Я обхватываю ладонью ее щеку. — Можешь говорить честно.

— Ладно. Немного, — я вижу, как она собирается с силами, делает короткие, дрожащие вдохи. — Мне это тяжело, — признается она, и голос колеблется. Ее руки нервно переплетаются на коленях, и от этого я люблю ее еще сильнее. — Я люблю тебя уже очень давно, Тристан. Не отчаянно, как ты сказал, а тихо. Настолько тихо, что я сама не понимала, что это такое, пока не стало слишком поздно.

— Не слишком поздно, — мягко говорю я. Горло сдавливает, в голове гудит.

— Иногда мне кажется, что тебе принадлежат части меня, — ее выдох дрожит. — Будто некоторых частей меня вообще не существовало, пока не появился ты, а если бы ты ушел, то забрал бы их с собой. И, если честно, кажется, именно они — лучшие.

— Кэти, — выдыхаю я и не могу не притянуть ее к груди. Она прячет лицо у меня на шее, и я скорее чувствую, чем слышу, как ее сотрясают рыдания. Мне самому хочется плакать — странная смесь счастья, надежды и сожаления поднимается к носу и пульсирует за глазами. — Знаю, солнышко. Знаю, — я глажу ее по спине. — Мы столько времени потеряли, да? Я был таким слепым. Это моя вина. Все моя вина.

— Нет, — бормочет она, и из меня вырывается смех, потому что она остается Кэти, даже когда плачет у меня на плече.

— Я никогда тебя не оставлю, — клянусь я, прижимая ее к себе ладонью на позвоночнике. — Я всегда буду выбирать тебя.

— А я буду выбирать тебя, — с вызовом отвечает она, голос приглушенный и мокрый от слез.

— Будем выбирать друг друга.

Она поворачивает голову, мы на мгновение неловко сталкиваемся, прежде чем наши губы наконец встречаются. Н рот уже приоткрыт и жаден, мой уже стремится поглотить. Языки соприкасаются, она всхлипывает, и я проглатываю этот звук.

Она уже двигается, возится с моими штанами и одновременно пытается оседлать меня.

— Вот так? — спрашиваю я.

— Да, — рвано выдыхает она.

— Нам стоит подождать и сделать все идеально. Романтично, — но мои пальцы уже заигрывают с краем ее шелковых шорт, а она уже всасывает кожу у меня на шее.

— Это и есть идеально, — вздыхает она. — Прямо здесь. Ты и я. Там, где все началось.

— Надо было заниматься этим с самого начала, — ворчу я.

Она дико смеется и позволяет мне отодвинуть ее шорты в сторону.

Я приподнимаю бедра и помогаю ей стянуть мои, освобождая эрекцию. Член пульсирует у живота, пока я провожу пальцами между ее ног.

— Скажи мне, Кэти. Это признание в любви сделало тебя такой мокрой?

— Господи, — давится она, но смеется, целуя меня. Ее ладони на моем лице. — Я никогда тебя не отпущу, — яростно говорит она. Ее глаза пылают — разные, карий и голубой, темно блестят под яркой луной.

— Какая жестокая, Бейли, — тихо дразню я. Она мочит мою ладонь, а затем скользит по моему члену. Ее веки трепещут, когда она вздыхает от удовольствия. — Я знаю, на самом деле тебя заводит именно это.

— Ты, Тристан.

Наши взгляды встречаются. Электричество простреливает позвоночник. Я вхожу в нее раньше, чем успеваю решить, но она прямо здесь, такая мокрая, припухшая, готовая, и, боже, как же хорошо. Первый сантиметр входит внутрь, растягивает ее, и я смотрю, как ее взгляд становится затуманенным и тяжелым. Тело расслабляется.

— Значит, я?

— Все, чего я когда-либо хотела, — выдыхает она. — Только ты.

Еще один восхитительно тесный сантиметр. Сердце распирает грудь. Глупая штука, кажется, теперь вообще не умеет останавливаться.

— Я заставлю тебя говорить мне это каждый день до конца нашей жизни.

Она запрокидывает голову и опускается глубже.

— Напиши это на его надгробии, — поддразнивает она.

— Все, чего он когда-либо хотел, — быть достаточно хорошим для Кэти Бейли.

Я наконец вхожу до конца. Она тает на мне.

— И был, — выдыхает она. — Определенно был.

В одиннадцать вечера Кэти снова сверху, а мои пальцы так сильно впиваются в ее бедра, что оставляют вмятины на коже, и мне, блять, до безумия нравятся эти маленькие следы. Часть меня надеется, что они так и останутся — маленькие полумесяцы, отмечающие, что она моя, даже лучше, чем если бы я написал свое имя у нее на бедре.

От этой мысли во мне просыпается зверь, и я переворачиваю ее.

— А так? — спрашиваю я, свожу ее ноги вместе и трахаю глубокими, тяжелыми толчками, от которых она выгибается и впивается ногтями в кровать.

Она не может связать ни слова. Я тоже. Она, блять, насквозь мокрая и сжимается так, будто вот-вот кончит, а потом действительно кончает, и это все.

Три ослепляющие секунды чистого благоговения — а затем низ живота сводит, и я изливаюсь в нее.

Я обмякаю у нее на шее, когда она говорит:

— О да.

Час спустя мы счастливые и совершенно выжатые, а Кэти меня дразнит. В ее глазах пляшет озорство, пока язык скользит вверх по моему члену. Теперь уже я вцепился в простыни.

— Тристан, — мурлычет она.

— Да? — я прочищаю горло.

Она смеется и обводит языком головку моего члена. От удовольствия мысли исчезают.

— Тебе это нравится.

Это утверждение, не вопрос, но я все равно киваю.

— А это? — она сплевывает на него, и зрелище настолько, блять, непристойное, настолько не вяжется со всем, что я знаю о ней, что я кончаю, пульсируя себе на живот, а ее язык уже высовывается, будто она собирается слизать все.

И боже, этот образ. Я стону, все еще кончая, а она смеется.

— Хочешь, чтобы я? — она делает жест.

— Я никогда… — я сглатываю, потому что кажется, будто просить об этом слишком много.

Она слизывает все дочиста, довольно мычит от вкуса и тихо смеется.

— Добавлю в список.

Я приподнимаюсь на локте, все еще дрожа после такого сильного оргазма, и смотрю на улыбающуюся Кэти.

— Какой список? У тебя там еще какая-нибудь извращенная хрень, о которой я не знаю?

— Нет, — ее лицо розовеет. — У меня в телефоне список. Сейчас покажу.

Она встает, и я смотрю, как она идет. Кэти Бейли голая и совершенно не стесняется меня, и мне хочется отмотать время назад и оставить самому себе записку с приказом запомнить каждую секунду этого. Хочется зафиксировать веки, чтобы больше никогда не моргать.

Она снова забирается на кровать и роняет телефон мне на колени. Вот теперь я моргаю. На экране в заметках длинный список, и сердце внезапно подскакивает к горлу.

Я листаю большим пальцем, сначала быстро, потом все медленнее, пока не добираюсь до самого верха.

Она выглядит смущенной.

— Я начала его…

— Я знаю, когда ты начала, — конечно, знаю. Мое любимое мороженое стоит прямо первым пунктом. То самое, которым мы делились на крыше в мой первый день рождения после нашего знакомства. Через две недели после того, как мы встретились.

Дальше идет целая россыпь всего остального.

— Не думаю, что заслуживаю тебя, — хрипло говорю я.

Старые сомнения и неуверенность проносятся внутри, но теперь они приглушены. Возможно, они всегда будут со мной, но Кэти не даст им снова набрать силу.

— Конечно, не заслуживаешь, — дразнит она, но прикусывает губу и улыбается мне, и, кажется, мое недоразвитое сердце все еще продолжает расти. — Нам было суждено стать лучшими друзьями, Тристан.

Я тяну ее вниз и прижимаю к себе, укладывая нас так, чтобы наши сердца бились друг напротив друга.

— Нет, Кэти. Нам было суждено стать гораздо большим.

— Кажется, это моя суперспособность.

Тристан стонет и проводит мылом по моей шее. Сверху льется горячая вода. Мы в его душе, не в моем, потому что мой крошечный, а ради нескольких струй воды здесь стоило перебежать лужайку в два часа ночи.

— Серьезно, Тристан. У тебя опять стоит. Думаю, нам нужны электролиты, — я намыливаю его грудь, ногтями проверяя плотность грудных мышц, а затем царапаю ими живот. Его тело напрягается. Член дергается.

— Мне надо, — шепчу я, опускаясь на колени. — Мне снова надо тебя почувствовать.

Я беру его в рот. Под остатками мыла и горячей водой он все равно на вкус как Тристан.

В груди пульсирует что-то жаркое и самодовольное, пока я смотрю, как он наблюдает за мной. Темные, одурманенные глаза, руки упираются в плитку, бедра беспомощно двигаются. Он толстый у меня во рту, растягивает губы, касается задней стенки горла.

— Кэти, — стонет он. Его ладонь ложится на мою челюсть. Я провожу зубами по нижней стороне его члена, и он кончает, пульсируя у меня во рту. Губы у него приоткрыты, и звук его удовольствия — это все.

— Мне нравится делать это с тобой, — я слизываю все языком, и он запускает руку мне в волосы. — Никогда в жизни не чувствовала себя сексуальнее. Это было в списке моих целей.

— То есть мне следует считать это твоей личной услугой самой себе? — он прислоняется лбом к плитке, дрожа. — Блять, Бейли. Кажется, ты меня сломаешь.

Я смеюсь, чувствуя себя дикой, сексуальной и уверенной. Когда поднимаюсь, его веки распахиваются. Ладонь скользит по моей талии, затем выше. Его губы обхватывают сосок, заставляя меня ахнуть.

— Только если я не сломаю тебя первой, — рычит он.

— Кажется, я начинаю паниковать, — шепчу я час спустя.

От улыбки Тристана в уголках его глаз появляются морщинки. Мы лежим лицом друг к другу, руки под головами, подушки сдвинуты вплотную. Тристан без рубашки. Я в его кровати. Он так вкусно пахнет, от него веет теплом, а его палец выводит узоры на моей руке.

Серьезно, мне кажется, я могу умереть.

— Никакой паники.

— Ущипни меня, — требую я.

Он зажимает мою нижнюю губу пальцами, в глазах пляшет дьявольский огонек.

— Все еще спишь?

— Определенно все еще сплю.

— Тебе нужны мечты покрупнее, — дразнит он. Я толкаю его в грудь, он смеется и притягивает меня ближе.

— Кэти трехлетней давности сошла бы с ума, узнав, что это ее будущее, — признаюсь я. — Будто знаменитость вдруг тебя узнает или мифическое существо внезапно объявится у тебя на пороге.

Его глаза теплеют, и я пугаюсь, что сказала слишком много.

— Ты правда думаешь, что я не смотрел на тебя так же? Что я тоже тебя не хотел?

На самом деле, да. До сих пор не верится.

— Это кажется невозможным. Не потому, что у меня низкая самооценка, просто… а-а-а. Ты знаешь обо мне все и все равно хочешь… — я провожу рукой между нами. — Я странная.

— Знаю, — сухо говорит он. Он дергает выбившуюся прядь. — Грязная извращенка Бейли. Пялилась на своего работодателя. Хорошо, что работодатель тоже пялился на тебя, — я хмурюсь, а он звонко смеется. — Я умирал от ревности в тот день, когда ты была в баре с Сетом.

Мои глаза расширяются.

— Ты. Ревновал? — я поражена самим фактом. Я девушка, из-за которой ревновал Тристан Принц.

— Ужасно. Я написал свое имя у тебя на ноге. Этого было недостаточно для намека?

Я смеюсь и прячу лицо в ладонях.

— Мы были идиотами.

Он согласно мычит и проводит теплой ладонью по моему позвоночнику.

— Я понял, насколько сильно ты мне нравишься, в тот день, когда ты была в коктейль-баре и пыталась подцепить парней.

Я опускаю руки, жадная до всех его секретов, желая заполнить все пробелы в нашей истории и переписать ее так, как ей и было суждено случиться.

— Я сидел с барменшей, и она обвинила меня в том, что ты мне нравишься, а я сказал ей, что сделал тебе предложение, а ты отказалась. Что переживу то, что ты мне нравишься, даже если буду смотреть, как ты встречаешься с другими, — он фыркает. — Я хотел убить каждого парня, который тебе писал.

Его слова звучат низким, собственническим рычанием, от которого я вздрагиваю.

Он Тристан Принц, генеральный директор, а не просто Тристан Принц, мой друг. Мужчина, который идет за тем, чего хочет. Который, возможно, скрывает под своей беспечностью кипящие амбиции.

Последние несколько недель вдруг выглядят совсем иначе. Я приподнимаюсь на локте.

— Ты добивался меня, потому что хотел.

Его улыбка становится кривой.

— Долго до тебя доходило, Бейли, — улыбка исчезает. — Ты меня выпотрошила, — грубо признается он. — Когда сказала на причале, что это была практика.

Живот болезненно сжимается. Мы причинили друг другу столько боли. Невозможно поверить, что в итоге мы оказались здесь.

— Я боялась.

— Знаю, малышка, — он целует меня в шею и тянет на себя. — Мы справились.

— Не могу поверить, — я опускаюсь на него всем весом, раскидываю руки и расслабляюсь на его груди. — Как думаешь, когда-нибудь это станет казаться нормальным?

Он мычит и перебирает мои волосы пальцами.

— Для меня уже кажется. Но мне нравится, что мне еще есть что доказывать.

Я поворачиваю голову на его груди.

— Что это значит?

— Каждый день я буду влюблять тебя в себя по крупинкам. Всю оставшуюся жизнь, — он переворачивает меня и вдавливает в матрас. — Вообще-то, думаю, я и так достаточно долго ждал, — рычит он мне в шею, и я смеюсь.

— Я чувствую себя так, будто выиграла в лотерею.

— Паршивый приз, — бормочет он.

Я целую его в шею.

— Единственный приз, которого я когда-либо по-настоящему хотела.

Его зубы находят мочку моего уха.

— Насколько сильно ты любишь меня сегодня, Кэти, малышка?

— Процентов на двадцать.

Он мычит.

— На спину, ведьма. К утру хочу хотя бы пятьдесят процентов.

— Я ее не отдам, — объявляю я всей комнате. — Так что привыкайте.

— Тристан, по-моему, никто тебя об этом и не спросил, — шепчет Кэти. Она улыбается мне, и я пожимаю плечами, хотя чувствую, как горят щеки.

Надо было удостовериться. Мне нужно, чтобы все знали, как у нас обстоят дела.

Братья и сестры поднимают на меня глаза со своих мест вокруг журнального столика. Рука Кэти переплетена с моей. Сегодня воскресный семейный ужин, и раньше я уже приводил ее сюда, но по широко распахнутым глазам всех присутствующих видно: они прекрасно понимают, что теперь это значит. Кэти сжимает мою ладонь так, словно пытается сплавить наши руки воедино.

— Кэти, — выдыхает Эмори. Она вскакивает и заключает мою девушку в объятия. — Он никогда раньше никого не приводил домой, — дразнит она.

Кэти сдавленно смеется и обнимает ее в ответ, а у меня внутри что-то становится на место.

Эйден улыбается мне поверх головы жены той своей тайной эйденовской улыбкой, в которой больше глаз, чем губ. «Молодец», — одними губами говорит он, и черт, его одобрение накрывает меня почти как родительское.

Сиенна что-то яростно шипит Уайту по видеосвязи. Я слышу слова «спор» и «должен» и закатываю глаза. Она проводит пальцем по горлу, глядя в экран, потом разворачивает телефон и вскакивает, чтобы обнять сначала Кэти, а потом меня.

— Я знала, — шепчет она. Ее руки сжимаются крепче, пока я пытаюсь ее отодрать. — Обидишь ее — выпотрошу.

— Я сам себя первым выпотрошу, — ворчу я, и, похоже, такой ответ ее устраивает.

Мы снова садимся на диван, и Кэти устраивается в добрых пятнадцати сантиметрах от меня. Я притягиваю ее вплотную.

— Серьезно? — шипит она.

— Привыкай, — щеки у нее розовые, а улыбка маленькая, будто она пытается ее сдержать. Грудь распирает. — Привыкнешь, Бейли.

Румянец спускается на шею. Вот такой будет наша семейная жизнь? Я буду заставлять будущую жену краснеть на людях? Если да, записывайте меня прямо сейчас. Когда Кэти краснеет, ее просто преступно хочется кусать. И еще, к моему огромному удивлению, она пиздец как нервничает.

Она без конца разглаживает ладонями платье. Она надела платье, словно ей есть перед кем стараться, и каждый раз, когда я на нее смотрю, в груди что-то сжимается.

Мне кажется — и сама она никогда в этом не признается, — что ей до отчаяния хочется принадлежать чему-то. Здесь, среди моих братьев и сестер, она уже своя. Просто пока не знает об этом.

Улыбка Сиенны становится злой.

— Ну что, Тристан, как там поиски супруги?

Я бросаю в нее кусок хлеба, она смеется, и напряжение лопается.

— Поздравляю вас двоих, — Эмори сжимает колено Кэти, и та словно понемногу расслабляется. За нервозностью и влажными ладонями я вдруг вижу ту женщину, которой она станет через десятилетия. Уверенную. Спокойную под давлением. Безоговорочно преданную. С огромным сердцем и чувствами, которые слишком велики, чтобы удержать их внутри. Лидера, способного однажды встать рядом с Эмори, когда Кэти наконец позволит себе раскрыться. И боже, как же я хочу это увидеть.

Я целую ее в плечо, и мои братья с сестрой дружно стонут.

— Тристан, фу, — возмущается Сиенна. — Предупреждай хотя бы заранее.

Кэти смеется и краснеет, пока сестра не протягивает ей телефон.

— Вот. Поздоровайся с Уайтом. А потом выбирай ужин.

— Мне нужно выбрать? — Кэти на секунду теряется.

— Традиция, — Эмори придвигается к Эйдену, и он почти бессознательно обнимает ее за плечи. Они связаны друг с другом так тесно, что я не могу дождаться, когда у нас с Кэти будет так же. — Новые члены семьи выбирают ужин.

— Привет, сестренка, — говорит Уайт с экрана.

— Не давите на нее, — все поворачиваются ко мне, подняв брови. — Кэти не обязана выходить за меня, если сама этого не хочет.

— Хочу.

Все головы одновременно поворачиваются к ней. Сердце подскакивает к горлу.

— Что ты сказала?

Она прикусывает губу, пытаясь не улыбаться.

— Я выйду за тебя. Ну, если это поможет со всей этой историей с наследством. Я правда выйду за тебя.

— Только поэтому? — рычу я. Все смеются, но я вижу только Кэти. — Потом я сделаю это заново. И как следует.

Она ухмыляется.

— Постарайся.

— Нам нужен план, — я поворачиваюсь ко всем. — Дедушка… скажем так, не в восторге от идеи, что я женюсь на ней.

Я переплетаю пальцы с пальцами Кэти и сжимаю ее руку, чтобы она знала: мы в этом вместе.

— Я готов с ним воевать. Но мне бы хотелось ответить ему тем же оружием. Я хочу убрать его из бизнеса и из нашей личной жизни.

Уайт и Сиенна выпрямляются, кивая. Эйден выглядит задумчивым.

— Идеи?

Эйден наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.

— Близнецы женятся. Мама несколько лет назад изменила условия их трастов, так что они получат акции до тридцати. Мы все успеем унаследовать достаточно, чтобы сместить его до твоего следующего дня рождения.

Уайт и Сиенна кивают, и грудь снова распирает.

— Вы бы правда это сделали?

— Конечно, — отвечает Уайт.

— В основном ради Кэти, — добавляет Сиенна, и я закатываю глаза.

— А что, если ты просто… возьмешь управление на себя? — тихо спрашивает Кэти. — Я не хочу лезть не в свое дело.

— Нет. Продолжай. Что ты имеешь в виду?

— Я давно на вас работаю. На всех вас. Я вас люблю. И я бы встала на вашу сторону против него. Если я так чувствую, другие сотрудники наверняка тоже. Если все они будут за тебя, то уже не так важно, чего хочет он.

— Отличная мысль, — тихо говорит Эйден. — И заодно решает проблему с главными дистиллерами. Ну, если, конечно, Тристан придумает, как это провернуть.

— Кэти, — я поворачиваюсь к ней. Глаза у нее сияют, сама она подалась вперед, опершись на колени. — Ты ведь всегда говоришь, что нужно следовать за сердцем? Делать то, от чего хочется плакать?

Она кивает, теперь уже настороженно. Я знаю, что нужно делать.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — мы с Эйденом стоим перед кабинетом дедушки в дистиллерии следующим утром. На улице тяжелый, влажный июньский день, но внутри дистиллерии тихо и прохладно. Воздух пахнет деревом и виски, и в нем будто ощущается вес всей нашей истории.

— Мне нужно сделать это одному.

Он улыбается, а потом быстро обнимает меня.

— Люблю тебя, Трис.

Я киваю, потому что горло слишком перехватило, чтобы говорить. Эйден засовывает руки в карманы и уходит. Я смотрю ему вслед: спина прямая, но голова опущена, будто он чувствует тот же груз, что и я.

Если сегодня у меня все получится, мы больше не будем чувствовать, будто задыхаемся, входя сюда. У детей Эйдена будет лучшее будущее. Он будет проводить дни, делая виски, а я — управляя компанией и любя Кэти. У нас будет все, чего мы хотим. Это кажется невозможным, но я потянусь к этому всем, что у меня есть.

Я глубоко вдыхаю и толкаю дверь. Дедушка едва удостаивает меня взглядом, потом указывает на стул. Он что-то читает на планшете, и я вспоминаю, как отец говорил нам, что на совещаниях все всегда сводится к борьбе за власть.

Ну и нахуй это.

— Я тут подумал, — говорю я, хватаю с барной тележки один из хрустальных стаканов с гравировкой и начинаю перебрасывать его из руки в руку.

Глаза дедушки следят за стаканом и сужаются. Клянусь, у него дергается лицо.

— Неужели?

— Я хочу раздать свои акции.

Ага. Точно дернулось.

— При условии, что ты вообще их унаследуешь, — ледяным голосом напоминает он.

— Унаследую, — я ослепительно ему улыбаюсь. — Кэти согласилась выйти за меня.

Его лицо напрягается.

— И кому же ты собираешься отдать эти акции? Ей?

— Не-а.

Я подбрасываю стакан выше. Хрусталь ловит слабый солнечный свет. Герб Принц вспыхивает огнем, прежде чем стакан снова падает мне в ладонь.

— Я отдам их сотрудникам «Prince Bourbon».

— Что ты сделаешь?

Я ставлю стакан обратно на тележку и поднимаюсь. Мы оказываемся друг напротив друга через исцарапанный дубовый стол. На столешнице до сих пор есть длинная царапина с тех пор, как я разбил здесь бутылку. Мне было восемь. Отец заставил меня убирать осколки голыми руками.

— Наши сотрудники теряют в нас веру. После смерти отца, всего хаоса прошлого года и нашей неспособности назвать нового генерального директора старшие дистиллеры собираются увольняться, когда Мак уйдет на пенсию. В компании уже ропщут, — я поднимаю палец. — И прежде чем ты попытаешься меня остановить, вспомни: наши сотрудники — кровь этой компании. Старшие дистиллеры знают о производстве виски больше, чем мы с Эйденом. Мы обязаны этим людям всем. Я не позволю этой компании развалиться. Я скорее сдохну, чем позволю нашим сотрудникам думать, будто нам на них плевать. Поэтому да: каждый нынешний и будущий сотрудник «Prince Bourbon» получит долю частных акций. Из моей доли. Чтобы они знали, что тоже часть семьи. Все детали программы наделения акциями уже у тебя на почте.

Когда заканчиваю, я тяжело дышу. Сжимаю губы, чтобы не сказать лишнего. Дедушка никогда не уважал эмоции, а сейчас во мне их, кажется, через край, и я знаю, что уважать меня за это он не станет.

Я уже готов сообщить ему, что Сиенна и Уайт собираются жениться и что мы сместим его с поста генерального директора и поставим меня, но он поднимается из-за стола. Медленно. Стул скребет по деревянным половицам.

А потом он обходит стол, опираясь на трость.

— Я так тобой горжусь, — говорит он.

Никогда прежде я не слышал от него такого тона. Если бы это был кто-то другой, я бы назвал его эмоциональным. Искренним.

Я не знаю, что делать.

— Все, чего я хотел от тебя, Тристан, — чтобы тебе было не все равно. Чтобы ты наконец показал хоть какие-то признаки лидера. Чтобы я увидел, что ты хочешь этого так же сильно, как должен. И теперь я увидел.

Он кладет ладонь мне на плечо. По позвоночнику проходит мелкая дрожь.

— Я с радостью уйду на пенсию и передам компанию тебе. И если именно она стала причиной этих перемен в тебе, то я с такой же радостью дам вам свое благословение.

Я киваю, не зная, что еще сказать, кроме:

— Спасибо.

Дедушка поворачивается, возится с ящиком стола и достает черную бархатную коробочку.

— Тогда это для нее.

Я убираю коробочку в карман, коротко киваю и поворачиваюсь к двери.

— Тристан?

Я замираю, опустив голову, ладонь лежит на старинной латунной ручке.

— Твой отец тоже гордился бы тобой.

— Ты сделал это.

Тристан кружит меня по патио.

— Я, блять, сделал это.

Мы оба смеемся — немного запыхавшиеся, немного пьяные от бутылки шампанского, которую делим на двоих. На мне платье. Самое настоящее бальное, кажется. Сиенна вытащила его из глубины своего шкафа и заставила меня надеть, и приходится признать: ощущение потрясающее. Я чувствую себя принцессой. Я чувствую себя невестой Тристана Принца.

Тристан переполнен счастьем. Его буквально распирает. Он то и дело поднимает тост за «Prince Bourbon», а потом хватает блокнот и что-то записывает.

— Вообще-то, подожди.

Снова берется за блокнот, и я смеюсь, закрывая лицо руками. Он поднимает взгляд от бумаги.

— Хочешь что-то сказать, Бейли? — в его глазах плещется радость.

— Никогда, — я качаю головой и изображаю, будто застегиваю рот на молнию.

Он медленно, по-хищному идет ко мне, и я взвизгиваю. Два быстрых шага — и он уже рядом. Его ладони ложатся по обе стороны моей талии: такие теплые, большие и успокаивающие.

— Ты такой, блять, странный, Тристан Принц.

— А тебе, дорогая моя, именно это во мне и нравится.

Я поднимаю руки и запускаю пальцы в густой шелк его волос.

— Возможно, я даже тебя люблю, — шепчу ему на ухо.

— Да? — он сжимает ткань платья у меня на спине. — Скажи еще раз.

— Сто процентов. Вот насколько сильно я тебя люблю.

Он вздрагивает, прежде чем накрыть мой рот своим.

— Ста процентов недостаточно. Я хочу больше.

На следующее утро я просыпаюсь в машине от яркого солнечного света на лице. Мне тепло. Так восхитительно тепло, и я пахну Тристаном. Опускаю взгляд. На мне одна из его толстовок. Старая университетская, с потрепанными манжетами и выцветшей надписью.

Я сонно моргаю, глядя на Тристана за рулем. На нем солнечные очки. Волосы он пригладил пальцами, но все равно выглядит так, будто сразу после секса. Лицо расслаблено, пока он ведет машину.

Несколько секунд я наблюдаю за ним сквозь полуприкрытые веки.

За тем, как напрягается его рука, когда он поворачивает. Как он тихо не громко подпевает песне. Не могу поверить, что это моя жизнь.

В животе что-то порхает, когда он смотрит на меня и улыбается.

— Почти на месте.

— Куда?

Я выпрямляюсь и разминаю шею. За окном мелькают цветущие летние клумбы, молодые люди с сумками и кофе, а потом большие кирпичные здания. Здесь красиво. Как в кино.

Тристан паркуется, затем обходит машину и открывает мне дверь. Я зеваю, пока он помогает мне выйти.

— Где это «на месте», Тристан?

Он целует меня в лоб, а потом разворачивает лицом к просторной лужайке и величественным зданиям.

— Браун, — тихо говорит он. — Мы в Брауне.

— Браун? — я оборачиваюсь к нему. — Университет?

Он переплетает свои пальцы с моими.

— Просто доверься мне, ладно?

Мы идем по тротуару, затем сворачиваем на дорожку между корпусами. Студенты собираются небольшими группами. День теплый, и они сидят на улице с кофе со льдом. Я слышу, как кто-то жалуется на эссе для летнего курса. Одна девушка целует другую у дерева.

— Это главный учебный двор, — Тристан указывает вперед. — Здесь есть все. Гуманитарные науки. Естественные. Огромная библиотека.

Его пальцы на секунду сильнее сжимают мои.

Сердце подступает к горлу, пока мы бродим по кампусу, а он продолжает показывать мне здания. Кофейни, где собираются студенты, библиотеку, куда мы заглядываем, общежития в старых кирпичных корпусах.

— Ну как тебе? — спрашивает он, когда мы заканчиваем круг. Его глаза сияют в утреннем солнце — серьезные, темно-зеленые.

— Тристан, я… в чем смысл всего этого?

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

— Брауновский университет ближе всего к Краунхейвену. Я всегда хотел сюда поступить, — он криво улыбается. — Не прошел. Но ты намного умнее меня, а женщина-телохранитель — чертовски хорошая тема для вступительного эссе.

— Я не уверена… — пульс грохочет так громко, что я слышу его в ушах.

— Дай договорить, — просит он. Его красивое лицо напряжено. — Я все узнал, Кэти. Сроки. Экзамены. Какие зачетные единицы тебе нужно будет перевести. Мой друг преподает здесь и поговорит с тобой о выборе предметов. Это потрясающий университет. Здесь есть любые специальности, какие только можно представить, и столько возможностей…

— Телохранители не ходят в университет, — выдавливаю я.

Его глаза смягчаются.

— А этот телохранитель хочет, правда?

Лицо обдает жаром.

— Как ты узнал? Я держала это в секрете.

— Конечно, я знал, — уголок его рта приподнимается. — Я знаю тебя, Кэти Бейли. Я видел те журналы, которые ты стащила. Видел, как тебе нравились все фильмы и сериалы про университет. Даже «Зверинец». Ты почти не моргала, когда Рори поступила в университет в «Девочках Гилмор». Каждую книгу или статью, которую я тебе советовал, ты читала.

За глазами нарастает давление, жар опасно близко подступает к слезам.

— Я так сильно этого желаю, — выдыхаю я сдавленно. — Но думала, если захочу слишком сильно, это меня уничтожит. У меня никогда не было денег на такое, или зачетных единиц, которые можно перевести, или времени, чтобы подать документы… — голос ломается.

— Кэти, — его ладонь обхватывает мое лицо. — Малышка. Я устрою это для тебя. Я же говорил. Все всегда было только о том, чего хочешь ты.

Сейчас я точно расплачусь. Нос щиплет, лицо горит от странной, разрывающей сердце смеси надежды и тоски. Я так отчаянно хочу того будущего, которое представляет для меня Тристан. Того, где я живу с ним, преподаю самооборону, учусь в университете, изучаю старые пыльные книги, а все вокруг выглядит как в кино.

Кэти год назад сказала бы себе не надеяться на что-то настолько непрактичное. Это осталось бы всего лишь вырезкой на холодильнике. Но сегодня? Я вся наполнена ощущением возможностей, будто могу одалживать уверенность Тристана всякий раз, когда она мне понадобится.

— Хорошо, — наконец выговариваю я. — Я попробую.

— У тебя получится. Я еще не встречал препятствия, которое Кэти Бейли не смогла бы преодолеть одним чистым упрямством.

Я толкаю его в грудь, улыбаясь сквозь затуманенное зрение.

— Ты такой раздражающий.

Он ловит мою руку и тянет меня к себе. Целует в линию челюсти, потом в щеку, наверняка чувствуя вкус моих слез. Его дыхание щекочет ухо, когда он спрашивает:

— Но я же ананас?

— Эволюция этики роботов на экране. О, смотри. Афрофутуризм в кино, литературе и дизайне. Я бы точно на это записалась, — Кэти прикусывает губу, перелистывая страницу каталога курсов, а я пью кофе рядом с ней.

Все тело гудит, сердце переполнено. Студенты поглядывают на нас, парни время от времени засматриваются на нее и толкают локтями друзей. Я обнимаю ее за плечи и приподнимаю брови, глядя на блондина, который не сводит с нее глаз. Он слегка улыбается мне и пожимает плечами.

— Тристан, смотри. У них есть курс по саберметрике. Типа физика световых мечей, — она радостно смеется.

— Я бы записался.

Она прижимается к моему боку, и я накрываю ладонью ее бедро, словно заявляя на нее права.

— Я бы на все это записалась. Не понимаю, как люди выбирают. Я бы вообще не спала. Просто ходила бы на как можно больше занятий.

Я усмехаюсь.

— Я выбирал по тому, что казалось легким, и по наличию горячих девушек на курсе, — она тычет меня в бок, но уже смеется. — В колледже я бы точно к тебе подкатывал.

Она фыркает.

— Вряд ли. Ты вообще знаешь, сколько девушек посмотрели на тебя с тех пор, как мы приехали?

Я приподнимаю брови.

— Наверное, примерно столько же, сколько парней чуть не попросили твой номер.

Ее разноцветные глаза расширяются.

— Да ладно.

— Да, Бейли, — я крепко целую ее в губы. — Если ты будешь здесь учиться, я стану твоим телохранителем. Буду ходить с тобой на все занятия, а любой парень, который попросит твой номер, получит серьезный разговор.

Она закатывает глаза, но я вижу, что ей приятно.

— Это так неправильно, но… мне нравится принадлежать тебе, — она теребит край каталога, щеки розовеют, а сама она утопает в моей старой толстовке.

Мне это так нравится. Я это обожаю. Я люблю ее. И сделаю все, чтобы она была счастлива. Снова целую ее, наслаждаясь тем, как она вздыхает и тает. Хочу целовать ее, пока она не забудет, что когда-то мы были кем-то другим, а не двумя людьми, созданными друг для друга.

— Я все ждал, когда до тебя дойдет, малышка Кэти.

Мы уже почти вернулись в поместье, а у меня от нервов подскакивает желудок. Я прочищаю горло. Кэти листает каталог Брауновского университета и аккуратно загибает уголки страниц с понравившимися курсами. Она загнула почти каждую страницу, и я едва сдерживаю смех.

Я снова прочищаю горло, и она моргает, поднимая на меня взгляд.

— Прости. Что?

— Когда вернемся домой, мне нужно, чтобы ты переоделась, — я киваю на одежду в машине.

Она бросает на нее взгляд, и ее губы приоткрываются.

— Что ты задумал, Тристан?

Мои руки крепче сжимают руль.

— То, что должен был сделать уже давно.

Я не совсем понимаю, что задумал Тристан, но это те самые вещи, в которых мы были в первый день нашего знакомства. Плавательные шорты Тристана такие же режуще-розовые, какими я их помню. Его футболка лишь немного выцвела.

Мой черный с ног до головы комплект — тот самый, который я носила почти каждый день, когда только начала здесь работать.

Все становится понятнее, когда мы идем по траве к северо-восточному углу поместья, где вечно барахлят камеры наблюдения. Наверное, дело в соленом воздухе или еще в чем-то, но с самого первого дня работы я чиню их раз в полгода. Там стоит лестница, наверху лежит ящик с инструментами, и сердце подскакивает к горлу. Пальцы судорожно сжимают его руку.

— Наверх.

Он помогает мне подняться на лестницу, придерживая ее руками, а потом отпускает. Пальцы скользят по контурам пыльного ящика.

— Тот самый ящик? — хрипло спрашиваю я.

Он кивает.

— Сосредоточься, Бейли. Камеру нужно починить.

Я вижу, что она висит на проводе точно так же, как в тот первый день.

И вдруг снова становится три года назад, и я чувствую ту же яму внутри, ту же пустоту в сердце. Я девушка, которая только что потеряла все, кроме оружия и одежды, и отчаянно хочет начать сначала.

И вдруг я плачу.

Ветер подхватывает мои волосы, и я запрокидываю лицо к деревьям. В густой дневной жаре птицы молчат, не так, как тем утром. Тогда я подняла лицо точно так же, как сейчас, пораженная красотой Краунхейвена. Тишиной. Мне так отчаянно хотелось, чтобы он стал моим домом.

И, как тогда, скрежет подошвы по дорожке предупреждает меня о его приближении. Я замираю и оборачиваюсь. Через несколько быстрых шагов он уже внизу, придерживает лестницу одной широкой ладонью.

Дыхание покидает легкие, как в тот день три года назад.

Мой взгляд сразу падает на дырку в его футболке. Теперь она больше и открывает дразняще гладкий кружок загорелой кожи.

Тогда он смотрел на меня с любопытством, словно на новый интересный вид, внезапно появившийся у него на пороге.

Когда я наконец встречаюсь с ним взглядом, в его глазах тлеет что-то, чему я не могу подобрать название. Тристан снова на десять шагов впереди, плетет паутину, чтобы поймать меня, а я хочу этого так сильно, что захлебываюсь собственным вдохом.

— Скажи, — шепчу я.

— Привет. Ты новенькая, да? Что ты делаешь? — теперь я чувствую вкус слез. — Кэти, — подсказывает он.

Я делаю дрожащий вдох.

— Устанавливаю камеру. А ты что делаешь?

Его рука крепче сжимает лестницу.

— Спасаю тебе жизнь.

Я не могу дышать. Все следующие слова я знаю наизусть. Его любопытные расспросы о моем возрасте, его настойчивое желание стать друзьями. И собственные чувства я тоже помню наизусть — как перехватило дыхание, когда я поняла, насколько он красив, как потянуло внутри от того, насколько сильно меня к нему тянуло, словно его специально создали из всех моих фантазий. Ужасное, сминающее осознание, что между нами никогда не может быть ничего большего. Моя решимость забыть о своих чувствах.

— Ты любишь шахматы?

— Это не следующая реплика.

Его улыбка расползается. По глазам вижу: ему приятно, что я помню следующую реплику.

— Подыграй, — он едва сдерживает улыбку.

— Обожаю шахматы, — говорю я дрожащим голосом.

— Научишь меня?

Этот разговор был через месяц после нашего знакомства.

— Ты хочешь научиться?

— Я хочу проводить с тобой время.

Я яростно качаю головой.

— Ты должен был сказать не это.

Его взгляд тлеет.

— Но именно это мне следовало сказать. Спроси меня, можем ли мы быть друзьями, Кэти.

Горло перехватывает. Я не могу. Глаза широко распахнуты, во взгляде паника. Я словно животное, загнанное на эту лестницу, вынужденное признать все чувства, которые прятала от нас обоих, вынужденное повторять каждый разговор, который мечтала закончить иначе.

— Спроси, — говорит он.

Насколько сильно я доверяю Тристану?

Тогда он сказал: «Конечно. Ты одна из своих», и эти слова впились в сердце зазубренными крючьями.

Я облизываю губы.

— Мы правда можем быть друзьями? Это не слишком странно?

— Нет, — желудок проваливается. — Мы можем начать с дружбы, но я хочу с тобой гораздо большего.

Руки Тристана крепко обхватывают мою талию, и он снимает меня с лестницы. Он такой сильный, такой уверенный в себе. Кажется, он способен удержать все мои страхи и всю мою неуверенность и встать между ними и мной. Может быть, навсегда.

— Кэти, малышка, — он целует меня, а я бросаюсь к нему, запускаю руки ему в волосы, пытаясь стиснуть его всей силой переполняющих меня чувств. Он смеется мне в губы и прижимает меня к себе. — Вот как все должно было случиться.

— Нет, — яростно говорю я. — Все получилось именно так, как я хотела.

Октябрьский воздух в Краунхейвене пахнет солью и дымом. Я глубоко вдыхаю его, пока мы идем по траве к виднеющемуся вдали песчаному манежу. Когда-то мы использовали его для прыжков на пони, а теперь там стоят пятьдесят бочек, готовых принять галлоны виски.

Кэти идет рядом со мной в шерстяном пальто, которое я достал ей из своего шкафа. Оно буквально поглощает ее маленькую фигурку. Даже в холодном воздухе она выглядит взволнованной. Шагает быстро и легко, постоянно уходит вперед, а потом ждет, пока я ее догоню. Я несу корзину для пикника, которой мы должны поделиться.

Эйден и Эмори держатся за руки и о чем-то тихо переговариваются, обмениваясь короткими улыбками. В груди сжимается, когда я вижу, как он помогает ей переступить через поваленное бурей на прошлой неделе дерево. Через три дня они уезжают в свое большое путешествие.

Уайт и Сиенна жарко спорят о том, кому в этом году досталась корзина побольше. Сиенна уже выуживает из своей сыр и требует, чтобы Уайт делился с ней всем своим пополам.

Кэти бросает на меня тихий насмешливый взгляд.

— Как дети, — шепчет она.

— Я это слышал, — кричит Уайт.

— По восемь лет максимум, — бросаю я в ответ.

— В этом году ты наконец нас научишь, старик? — спрашивает Сиенна.

Эйден посмеивается рядом со мной.

— Теперь можешь учить их сам. Эту обязанность я с радостью передам тебе.

— Господин генеральный директор, — поддразнивает Кэти, улыбаясь мне. Прошло почти четыре месяца с тех пор, как мы объявили об этом, а я все еще привыкаю к титулу.

Я вздыхаю, но грудь распирает от гордости.

— Бочки для «Старого королевства» вручную обжигают в Краунхейвене с 1919 года, когда мы сделали первый винтаж.

— Предатели, — бормочет Эмори, но без всякой злости. На ней с гордостью надета футболка, которую я сделал для нее в прошлом году, к ее первой ночи у костра, и хотя наши семьи расколола вражда, растянувшаяся на сто лет, они с Эйденом уже вовсю ее исправляют. На футболке написано: «Сжигаем мосты с 1919 года», и она смеется сейчас так же, как смеялась, когда я ее подарил.

— Тише на галерке, — я прочищаю горло. — В этом году у нас задача воссоздать историю. Вторую партию нового «Старого королевства» мы будем выдерживать в бочках, которые обожжем сегодня. И еще обожжем несколько тестовых бочек для новой двенадцатилетней версии.

Кэти смотрит на меня снизу вверх с таким интересом, пока я говорю, что правильность ее присутствия здесь бьет прямо в сердце. Я чуть не спотыкаюсь, но ее ладонь скользит в мою, и она сжимает пальцы.

— Двенадцатилетняя версия должна быть доступнее, но качеством мы жертвовать не будем. Нам нужно протестировать разное время обжига. А значит, каждый из вас будет помогать мне фиксировать, что именно мы сделали, — я не могу скрыть возбуждение в голосе. Вот что я люблю. Разбираться. Делать лучше.

— Разве у вас на территории не растут два вида дуба? — спрашивает Кэти.

— Очень хорошо, — гордость прорывается в голос, и я сжимаю ее руку в ответ. Ей не все равно. Ей правда, блять, не все равно. Может, даже больше, чем моим младшим брату и сестре. Ей интересны мои странные увлечения, и я не уверен, потому ли, что они нравятся мне, или потому, что нравятся и ей. Каждое мое хобби она хочет попробовать, а когда я узнаю что-то новое, хочет знать и она. Последние месяцы я учу ее делать виски, и она относится к этому так же серьезно, как к своим эссе для колледжа.

От нежности к ней сжимает горло. Уайт и Сиенна стонут, и что-то маленькое и твердое ударяет меня в спину.

— Профессор Тристан, — насмешливо тянет Уайт.

— А я хочу послушать, — упрямо говорит Кэти. — И хочу обжечь бочку.

— Каждый сможет, — успокаиваю я ее. — И да, у нас два вида. Мы используем американский белый дуб, потому что у него более прямые стволы. Из него гораздо легче делать бочки. Время обжига зависит от того, что именно нам нужно получить из древесины. Если обжигать слишком долго, виски получится дымным и пряным. Для некоторых сортов это хорошо, конечно. Но «Старое королевство» должно отдавать крем-содой и крекерами Грэма.

Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— И как вы этого добиваетесь?

— Поджариваем бочки, пока они не вспыхнут, а потом обжигаем каждую тридцать семь секунд, — с гордостью отвечаю я. — Плюс-минус.

Брови Кэти взлетают.

— Плюс-минус?

— Мы ориентируемся по запаху. Ну, по крайней мере, я. Так проще.

— Скорее искусство, чем наука, — добавляет Эйден. — Тристан себя недооценивает. У него почти сверхъестественное чувство момента, когда нужно тушить огонь.

По груди растекается тепло.

— Это не так просто, — предупреждаю я.

— Чтобы удерживать распылитель, нужна приличная сила в верхней части тела, — добавляет Эйден.

Глаза Кэти загораются.

— Звучит весело.

— Именно поэтому Уайт и Сиенна могут отказаться, — говорит брат. — Им конечности нужны для более важных вещей.

Эмори фыркает.

— А мне, значит, нельзя. Меня уже принесли в жертву добровольцем.

Эйден смеется и смотрит на нее с нежностью.

— Какой-нибудь предок сейчас переворачивается в могиле, — сухо говорит он.

— Готова принять вызов, Бейли? — я бросаю на нее самоуверенный взгляд, зная, что это ее подзадорит.

— Сколько ты обычно делаешь?

Моя улыбка становится шире.

— Минимум тридцать.

Она отвечает такой же самоуверенной ухмылкой.

— Тогда записывай меня на тридцать одну.

Я внимательно наблюдаю, как Кэти подходит к пламени внутри первой бочки, которую мы подожгли. Эйден со скрещенными руками следит за второй группой. Все бочки расставлены по песчаному манежу, каждая над небольшой газовой линией, из которой выходит контролируемое пламя. Сначала мы их прогреем, а когда они загорятся, мы с Эйденом будем по запаху определять, когда пора тушить огонь.

Она подходит ближе, лицо закрыто маской и защитными очками, на ней огнестойкая куртка, которую я заставил ее надеть. Она доходит ей почти до колен. К моему огромному сожалению, Кэти выглядит до чертиков мило: огромные разноцветные глаза за очками и сосредоточенность студентки на лабораторной работе.

— Уже почти, Тристан, — возбужденно говорит она, и я оттаскиваю ее назад, пока она не обуглилась вместе с бочкой.

— Осторожнее, убийца.

Я замечаю, как язык упирается в маску изнутри, и смеюсь.

— Я видел.

— Уже пахнет ванилью?

Я глубоко втягиваю воздух. Мне маска не нужна. Мне нужны все чувства.

— Еще нет. Еще немного. Вода готова?

Она поднимает распылитель. Он подключен к огромному резервуару под землей. Я снова вдыхаю. Под соленым воздухом и дымом проступают ноты, которые отдает сердцевина дуба. Марципан, ваниль, крем-сода, специи. Я как будто пробую их на языке, а потом киваю.

— Вот теперь.

Кэти включает воду на полную мощность, едва не окатывая меня, потом заливает бочку и радостно вскрикивает.

— Одна готова.

— Осталось всего-то куча, — она стягивает маску вниз и широко улыбается мне. Глаза сияют от счастья.

— Тебе нравится? — я озадаченно улыбаюсь, вглядываясь в ее лицо.

Она кивает и опускает распылитель. У нас почти нет времени на разговоры, и все же я не могу отвести от нее взгляд.

Она выглядит так, будто ей самое место здесь, среди этого поля огня. Пламя ласково золотит ее волосы, а кожа сияет почти так же ярко, как глаза.

— У меня никогда не было особо много семейных традиций, — она теребит выбившуюся из косы прядь. — Это приятно.

— Знаешь, в детстве меня ужасно раздражала ночь у костра.

Она улыбается.

— Правда?

Я киваю, горло сжимается. Хотел бы я тогда чаще жить моментом.

— Казалось, она длится вечность. Просто еще одна работа, и я не понимал, зачем мы вообще это делаем. А теперь… — я смотрю на бочки. — Большинство из них я сделал своими руками. Мне нравится создавать что-то, что переживет нас. Что-то, чем мы сможем поделиться с другими.

Ее глаза блестят от влаги, когда она кивает.

— В ночь у костра не плачут, — мягко говорю я.

— Ты заставляешь меня испытывать большие эмоции, Тристан Принц, — звучит почти обвиняюще, и я смеюсь, хотя сердце ускоряется.

Я подхожу ближе и тяну за косу, снимая резинку с конца.

— Правда? Раздражение? Веселье?

Она выгибает бровь.

— В тебе есть скрытые глубины. Это мое любимое в тебе. И мне нравится быть той, кому ты их показываешь.

Мы улыбаемся друг другу. Горло перехватывает. Я вижу Кэти здесь, рядом со мной, смеющейся с моими братьями и сестрой, радующейся праздникам. Хочу видеть, как расширяются ее глаза, когда она открывает рождественский подарок. Хочу, чтобы она была здесь и соревновалась со мной, кто обработает больше бочек, всегда заставляла меня становиться лучше, напоминала вести за сердцем.

Я жестом прошу ее повернуться и начинаю заново заплетать волосы.

— Что ты делаешь?

— Слежу, чтобы эти прекрасные волосы не подпалились.

— О, — она издает тихий довольный звук и подается в мои руки.

Грудь распирает. Я могу быть тем, кто делает это для нее.

— Ты счастлива, Кэти?

Она закрывает глаза и подставляет лицо теплу огня.

— Так счастлива. Не думаю, что когда-нибудь была счастливее.

Я аккуратно доплетаю концы ее волос, надежно затягиваю резинку и молча клянусь, что буду беречь ее, всегда буду беречь.

Когда она улыбается мне и поднимает распылитель, как маленький генерал, отправляющийся на войну, я понимаю: она останется здесь. Навсегда.

Эйден подходит ко мне, пока Кэти топает к следующей бочке, огромные сапоги доходят ей почти до колен.

— Она любит это так же, как мы, Трис. Она одна из нас.

— Знаю.

Мы смотрим, как она внимательно заглядывает в одну мокрую бочку, потом переходит к следующей, относится ко всему так же серьезно, как я, бережет это потому, что это важно для меня, но еще и потому, что приняла всю нашу семью как свою.

— Знаешь, Эйден, мне всегда казалось, что это мы ее приняли. Но иногда кажется, будто и она приняла нас.

Он тихо смеется.

— Ага. Будто она свирепая маленькая медведица, а мы ее медвежата.

Я тоже смеюсь.

— Как в документалке о природе. Кто-нибудь подойдет слишком близко, и она сразу начинает щелкать зубами.

— Ты делаешь ее счастливой. Ради нашей защиты она сделает все. Верность — часть ее сущности.

— Знаю, — пульс сбивается. — Я всегда боялся, что кто-то другой сможет сделать ее счастливее, чем я, — Эйден издает возмущенный звук, и я бросаю на него взгляд. — Если я скажу это ей вслух, она пригрозит мне телесными повреждениями. Но я понял: даже если другой мужчина и смог бы сделать ее счастливой, никто не будет стараться так, как я. Никто не будет дорожить ею так, как я.

Голос срывается, и я прочищаю горло.

Ладонь Эйдена ложится мне на плечо и крепко сжимает.

— Горжусь тобой, Тристан.

Рука дрожит, когда я опускаю ее в карман, проверяя, на месте ли подарок для Кэти. Надеюсь, ей понравится.

Надеюсь, она чувствует то же, что и я.

— Тридцать два, — я опускаюсь на плед рядом с Тристаном. — Тридцать два.

Вытираю пот с лица, наверняка размазывая по коже сажу, но мне все равно. Мне легко, я расслаблена и счастлива. Я чувствую себя частью чего-то большего, чем я сама.

Тристан улыбается мне своей настоящей улыбкой — той, от которой появляются ямочки, а глаза сверкают в свете костра. Его челюсть отливает золотом, а пламя выхватывает светлые пряди в волосах. Он настолько красив, что у меня в животе что-то подпрыгивает. Еще шесть месяцев назад я бы отвела взгляд и сделала вид, что ничего не заметила. Теперь он мой.

Он толкает меня плечом.

— Отличная работа, убийца, — он поднимает кружку в сторону Эйдена. — Думаю, Эйден просто счастлив, что теперь кто-то другой делает всю работу. Его старая спина уже не выдерживает.

Эйден фыркает, а Эмори что-то шепчет ему на ухо, отчего он громко смеется и крепко обхватывает ее за талию.

Тристан улыбается им.

— Теперь ты Принц, Кэти! — кричит Сиенна.

— Она и раньше была, идиотка, — замечает Уайт.

— Господи, — фыркает Сиенна, выхватывает у Уайта кружку с сидром и допивает ее. — Следующая окажется у тебя на голове, — сладко обещает она.

Сиенна обожгла десять бочек, а Уайт — одну, прежде чем Эйден запретил ему продолжать из-за предстоящих матчей.

— Верно. Теперь ты Принц, — Тристан наклоняется и шепчет мне это на ухо, едва касаясь губами кожи.

Я поворачиваю голову и целую его, а его братья и сестра тут же начинают свистеть и улюлюкать. Я отрываюсь от его губ, смеясь ему в шею.

Когда Тристан отстраняется, его глаза блестят.

— В честь новых начинаний я хотел добавить к ночи костров новую традицию.

Сердце болезненно сжимается. Тристан говорил, что собирается это сделать, и я знаю, как он нервничает. Он репетировал каждый вечер, но целиком песню я еще не слышала.

Он снимает плед с акустической гитары и укладывает инструмент на колени.

— Один человек, которого я люблю, сказал мне следовать за сердцем, — он прочищает горло. На братьев и сестру не смотрит. Вместо этого опускает голову к гитаре и возится с настройкой. — Я хочу построить что-то для будущего. Для этой семьи. Для всех вас.

Он снова прочищает горло и берет аккорд. Его братья и сестра непривычно молчат. Ни одной шутки. Воздух густеет от ожидания.

— Господи, как же неловко, — бормочет он, и напряжение спадает.

Он берет еще один аккорд, открывает рот, и мое сердце будто замирает. Когда он наконец начинает петь, голос у него низкий, почти неуверенный.

Слова попадают прямо в сердце и прорастают глубоко, до самого костного мозга. Я не знаю, чего ожидала, но не этого. Не его хрипловато-нежного голоса. Не почти мучительного выражения на лице.

Я выпрямляюсь на траве. Сейчас от Тристана невозможно отвести взгляд.

Он не запасной. Не очаровашка. Не бунтарь.

Он просто Тристан. И он позволяет нам это увидеть.

Кажется, я не дышу всю песню. Только когда его пальцы скользят по струнам, музыка обрывается, и в тишине остаются лишь его неглубокие вдохи. Он не может встретиться со мной глазами. Гитара глухо брякает, когда он неловко задевает ею траву.

— Вот и все, — говорит он.

Сиенна всхлипывает, потом вскакивает и почти спотыкаясь идет к брату, поднимает его и обнимает. Плачет у него на шее. Потом к ним присоединяется Эйден, затем Уайт.

Мы с Эмори улыбаемся друг другу через лужайку. Мне тоже хочется плакать, но от счастья.

Это похоже на возвращение домой.

— Что Александра нам собрала?

Мы роемся в еде после того, как Уайт потребовал исполнить песню еще раз и заявил, что набьет ее текст у себя на груди.

— Крепкий сидр, — Тристан копается в корзине. — Тебе горячий шоколад, — он поднимает пакет маршмеллоу. — И все полагающиеся добавки.

Он оглядывается по сторонам, будто замышляет что-то, потом запускает руку в карман.

— И вот это.

Он протягивает мне ладонь, все еще сжатую вокруг чего-то.

— Александра положила мне то, что у тебя в руке?

— Нет, — уголок его рта приподнимается, но взгляд внимательно ищет мой, словно он нервничает. — Я сам.

Он тяжело сглатывает.

— Хотел подождать до твоего дня рождения, но не выдержал.

— Футболка у тебя в ладони не поместится, — дразню я.

Напряжение уходит из его плеч.

— В этом году я поднял планку.

— Не знаю. Футболка — это довольно… о.

Слова спотыкаются, а потом застревают в горле. Ладонь Тристана раскрыта, и на ней лежит кольцо. Красивое кольцо, сияющее в свете костра.

— Это семейная реликвия, — мягко говорит он. — Часть семьи. Потому что я очень хочу, чтобы и ты стала ее частью.

— Я уже сказала «да», Тристан, — улыбаюсь сквозь слезы. Сердце колотится так сильно, что, кажется, меня трясет.

Он поднимает мою руку.

— Я хотел сделать все как надо. Ты выйдешь за меня, Кэти Бейли?

Я киваю, одновременно улыбаясь и плача.

Он надевает кольцо мне на палец, приподнимает мое лицо и целует. Нежно. Так, будто не хочет отпускать. Без языка. Только мягкое касание губ и ладонь на моей челюсти, поворачивающая меня к нему.

— Я люблю тебя сильнее любых слов, — хрипло говорит он. — Сильнее всякой логики.

— Я тоже тебя люблю, Тристан Принц. И у меня есть кое-что, чтобы это доказать.

Он удивленно смеется, когда я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю стягивать пальто.

— Бейли, как бы мне ни хотелось стриптиза… о.

Сердце сбивается с ритма. Я прижимаю ладонь к горлу.

— Сиенна дала мне ее, — быстро объясняю я. Это старая футболка Тристана из парусной команды, а на спине огромными печатными буквами написано PRINCE. — Я ее не брала.

— Она и должна была достаться тебе, — хрипло говорит он.

— Что? — мои глаза расширяются.

— Тебе, — повторяет он, теперь уже улыбаясь. — Мы должны были отдавать эти футболки девушкам. Я свою так никому и не отдал. Видимо, Сиенна это знала.

— Я хотела показать, насколько сильно тоже тебя хочу, — смотрю вниз на выцветшую футболку с зелено-белыми полосами. — Наверное, это не так впечатляет, как кольцо.

— Ты? В моей фамилии? Это лучше, — его голос становится хриплым.

Он мягко высвобождает мои волосы из-под воротника, и от этих движений в груди будто расходятся трещины.

— Кажется, я не справлюсь… блять.

Ругательство вырывается тихо, прежде чем его губы находят мои. В темноте мы на мгновение промахиваемся, но когда наконец совпадаем — это так хорошо. Так бесконечно правильно.

Я цепляюсь рукой за его шею, его пальцы крепче сжимают мою челюсть, и я будто парю. Словно мое тело оторвалось от земли, а Тристан остался единственным человеком во всей вселенной.

Пока его братья и сестра не начинают улюлюкать. Мы оба резко отстраняемся. Я закрываю лицо руками.

— Потише там! — кричит Тристан.

— Технику подтянуть надо! — орет Уайт в ответ.

— Да, Трис, ты ее целовать пытаешься, а не достать языком до желудка.

Тристан уже беспомощно смеется, пока я стону в ладони.

— Нам никогда не дадут ни минуты покоя, — говорит он. — Пошли.

Он одной рукой поднимает меня на ноги, а прежде чем я успеваю возразить, приседает и подхватывает на руки.

— До встречи, детишки! — кричит Эмори, когда Тристан шагает через траву.

Я прижимаюсь лицом к его рубашке и глубоко вдыхаю запах сосны и костра.

— Я, возможно, никогда не оправлюсь.

— Бедная малышка, — в его голосе слышен смех. — Давай я поцелую, и все пройдет.

Я хихикаю и кладу голову ему на плечо.

— Тебе не обязательно меня нести. Я даже не на каблуках.

— Ох, Кэти, — его губы тепло прижимаются к моему лбу. — Разве ты до сих пор не поняла, что каблуки всегда были просто предлогом?

Ну конечно (фр.).

Вот и все (фр.).

ТМ = ™, то есть trademark — «товарный знак». Но здесь это не юридическая пометка. В оригинале автор использует ™ как шутливое оформление, будто «Грандиозное приключение Тристана и Кэти» — официально зарегистрированное название их совместного безумия.

Гусиная кожа (лат.).