Фашизм стал главным политическим изобретением двадцатого века и источником многих его бед. Другие основные течения современной западной политической культуры — консерватизм, либерализм, социализм — все достигли зрелой формы в период между концом XVIII и серединой XIX века. Фашизм же ещё в 1890-х годах оставался немыслимым. Фридрих Энгельс, писавший предисловие в 1895 году к новому изданию работы Карла Маркса «Классовая борьба во Франции», явно полагал, что расширение избирательного права неуклонно будет приносить всё больше голосов левым. Энгельс был уверен, что и время, и численность на стороне социалистов. «Если [рост числа голосов социалистов] будет продолжаться таким же образом, то к концу этого [девятнадцатого] века мы [социалисты] завоюем бóльшую часть средних слоёв общества, мелких буржуа и крестьян, и превратимся в решающую силу в стране». Консерваторы, писал Энгельс, заметили, что законность работает против них. Напротив, «мы [социалисты] при этой законности набираем крепкие мускулы и румянец во всю щёку и выглядим как сама вечная жизнь. Им [консерваторам] ничего не остаётся, как самим прорвать эту законность»[1]. Таким образом, хотя Энгельс и ожидал, что враги левых предпримут упреждающую атаку, он не мог вообразить в 1895 году, что такая атака может получить массовое одобрение. Диктатура против левых на волне народного энтузиазма — вот то неожиданное сочетание, которое фашизму удалось свести воедино всего одно поколение спустя.

Предчувствия этого были лишь смутными. Одно из них исходило от пытливого молодого французского аристократа Алексиса де Токвиля. Хотя Токвиль во время своего визита в Соединённые Штаты в 1831 году нашёл там много достойного восхищения, его тревожила способность большинства в демократии навязывать конформизм посредством общественного давления при отсутствии независимой социальной элиты.

Ещё одно предчувствие явилось в последний час от французского инженера, ставшего социальным комментатором, Жоржа Сореля. В 1908 году Сорель критиковал Маркса за то, что тот не заметил, что «революция, совершённая в эпохи упадка», может «взять за идеал возврат к прошлому или даже социальную консервацию»[3].

Слово «фашизм»[4] имеет корнем итальянское fascio, буквально — связка или сноп. Более отдалённо это слово восходит к латинскому fasces — топору, заключённому в связку прутьев, который несли перед магистратами в римских публичных процессиях, чтобы обозначить власть и единство государства. До 1914 года символику римских фасций обычно присваивали левые. Марианну, символ Французской республики, в XIX веке часто изображали несущей фасции, чтобы обозначить силу республиканской солидарности против её аристократических и клерикальных врагов[5]. Фасции широко представлены в архитектуре Шелдонского театра (1664–69) Кристофера Рена в Оксфордском университете. Также они изображены на Мемориале Линкольна в Вашингтоне (1922) и на американской монете достоинством в четверть доллара, отчеканенной в 1932 году[6].

Итальянские революционеры использовали термин fascio в конце XIX века, чтобы обозначить солидарность преданных делу боевиков. Крестьяне, восставшие против своих помещиков на Сицилии в 1893–1894 годах, называли себя «Фаши сичилиани» (Fasci Siciliani). Когда в конце 1914 года группа левых националистов, к которым вскоре присоединился изгой-социалист Бенито Муссолини[7], попыталась втянуть Италию в Первую мировую войну на стороне союзников, они выбрали название, призванное передать и пыл, и солидарность их кампании: «Фашо революционарио д’Ационе интервентиста» (Fascio Rivoluzionario d’Azione Interventista, Революционный союз за интервенционистские действия)[8]. По окончании Первой мировой войны Муссолини придумал термин fascismo для описания настроения той маленькой группы националистов — бывших солдат и проваенных синдикалистских[9] революционеров, которую он собирал вокруг себя. Даже тогда он не имел монополии на слово fascio, которое оставалось в общем употреблении для обозначения активистских групп различной политической окраски[10].

Официально фашизм родился в Милане в воскресенье, 23 марта 1919 года. Тем утром чуть более ста человек[11], включая ветеранов войны, синдикалистов, поддерживавших войну, и интеллектуалов-футуристов[12], а также несколько репортёров и просто любопытных, собрались в зале заседаний Миланского промышленно-торгового альянса, выходящем окнами на площадь Сан-Сеполькро, чтобы «объявить войну социализму… потому что он противостоял национализму»[13]. Теперь Муссолини назвал своё движение «Фаши ди комбаттименто» (Fasci di Combattimento), что означает, весьма приблизительно, «братства по борьбе».

Программа фашистов, опубликованная двумя месяцами позже, представляла собой любопытную смесь патриотизма ветеранов и радикального социального эксперимента, своего рода «национальный социализм». С национальной стороны она призывала к осуществлению итальянских экспансионистских устремлений на Балканах и вокруг Средиземноморья, которые только что были сорваны несколькими месяцами ранее на Парижской мирной конференции. С радикальной стороны она предлагала избирательное право для женщин и голосование с восемнадцати лет, упразднение верхней палаты, созыв учредительного собрания для разработки новой конституции Италии (предположительно без монархии), восьмичасовой рабочий день, участие рабочих в «техническом управлении промышленностью», «частичную экспроприацию всех видов богатства» посредством высокого прогрессивного налога на капитал, изъятие определённой церковной собственности и конфискацию 85 процентов военных прибылей[14].

Движение Муссолини не ограничивалось национализмом и нападками на собственность. Оно бурлило готовностью к насильственным действиям, антиинтеллектуализмом, неприятием компромиссов и презрением к сложившемуся обществу, что было свойственно трём группам, составлявшим основную массу его первых последователей: демобилизованным ветеранам войны, синдикалистам, выступавшим за войну, и интеллектуалам-футуристам.

Муссолини — сам бывший солдат, хваставшийся своими сорока ранениями[15] — надеялся вернуться в политику в качестве лидера ветеранов. Прочное ядро его последователей составляли ардити — отборные подразделения коммандос, закалённые фронтовым опытом и считавшие себя вправе управлять страной, которую они спасли.

Синдикалисты, выступавшие за войну, были ближайшими соратниками Муссолини в период борьбы за вступление Италии в войну в мае 1915 года. Синдикализм был главным соперником парламентского социализма среди рабочего класса в Европе до Первой мировой войны. В то время как большинство социалистов к 1914 году были организованы в избирательные партии, боровшиеся за места в парламенте, синдикалисты коренились в профсоюзах («синдикатах»). В то время как парламентские социалисты работали над частичными реформами в ожидании исторического развития, которое, по предсказаниям марксистов, должно было сделать капитализм устаревшим, синдикалисты, презирая компромиссы, необходимые для парламентской деятельности, и приверженность большинства социалистов постепенной эволюции, верили, что смогут свергнуть капитализм силой своей воли. Сосредоточившись на своей конечной революционной цели, а не на мелких цеховых проблемах каждого ремесла, они могли бы сформировать «один большой профсоюз» и одним махом, в ходе одной решающей всеобщей забастовки, ниспровергнуть капитализм. После краха капитализма рабочие, организованные в своих «синдикатах», остались бы единственными действующими единицами производства и обмена в свободном коллективистском обществе[16]. К маю 1915 года, в то время как все итальянские парламентские социалисты и большинство итальянских синдикалистов решительно выступали против вступления Италии в Первую мировую войну, несколько пылких умов, группировавшихся вокруг Муссолини, пришли к выводу, что война скорее подтолкнёт Италию к социальной революции, чем сохранение нейтралитета. Они стали «национальными синдикалистами»[17].

Третьим компонентом первых фашистов Муссолини были молодые антибуржуазные интеллектуалы и эстеты, такие как футуристы. Футуристы представляли собой свободное объединение художников и писателей, исповедовавших «Футуристические манифесты» Филиппо Томмазо Маринетти, первый из которых был опубликован в Париже в 1909 году. Последователи Маринетти отвергали культурное наследие прошлого, собранное в музеях и библиотеках, и превозносили освобождающие и оживляющие качества скорости и насилия. «Гоночный автомобиль… прекраснее Ники Самофракийской»[18]. В 1914 году они жаждали приключений войны и продолжали следовать за Муссолини в 1919 году.

Ещё одно интеллектуальное течение, поставлявшее рекрутов Муссолини, состояло из критиков жалких компромиссов итальянского парламентаризма, мечтавших о «втором Рисорджименто»[19]. Первое Рисорджименто, по их мнению, оставило Италию в руках узкой олигархии, чьи бездушные политические игры не соответствовали итальянскому культурному престижу и амбициям великой державы. Настало время завершить «национальную революцию» и дать Италии «новое государство», способное мобилизовать энергичное руководство, мотивированных граждан и единое национальное сообщество, которых Италия заслуживала. Многие из этих сторонников «второго Рисорджименто» писали для флорентийского культурного обозрения La Voce, на которое подписывался молодой Муссолини и с редактором которого, Джованни Преццолини, он переписывался. После войны их одобрение придало респектабельность поднимающемуся фашистскому движению и распространило среди националистов из среднего класса принятие радикальной «национальной революции»[20].

15 апреля 1919 года, вскоре после учредительного собрания фашизма на площади Сан-Сеполькро, группа друзей Муссолини, включая Маринетти и главу ардити Ферруччо Векки, ворвалась в миланскую редакцию социалистической ежедневной газеты Avanti, редактором которой сам Муссолини был с 1912 по 1914 год. Они разгромили её печатные станки и оборудование. Четыре человека были убиты, в том числе один солдат, и тридцать девять ранены[21]. Так итальянский фашизм ворвался в историю с актом насилия как против социализма, так и против буржуазной законности во имя провозглашённого высшего национального блага.

Фашизм получил своё имя и сделал первые шаги в Италии. Однако Муссолини не был одиноким авантюристом. Сходные движения возникали в послевоенной Европе независимо от фашизма Муссолини, но выражали ту же смесь национализма, антикапитализма, волюнтаризма и активного насилия как против буржуазных, так и против социалистических врагов. (Я подробнее рассмотрю широкий спектр ранних фашизмов в главе 2.)

Немногим более чем через три года после собрания на площади Сан-Сеполькро фашистская партия Муссолини пришла к власти в Италии. Ещё через одиннадцать лет другая фашистская партия взяла власть в Германии[22]. Вскоре Европа и даже другие части мира огласились криками aspiring dictators и марширующими отрядами, которые полагали, что следуют по тому же пути к власти, что и Муссолини с Гитлером. Ещё через шесть лет Гитлер вверг Европу в войну, которая в конечном счёте охватила большую часть мира. Прежде чем она завершилась, человечество испытало не только привычные зверства войны, доведённые до невиданных масштабов технологией и страстью, но и попытку истребить с помощью индустриализированной бойни целый народ, его культуру и саму его память.

Созерцая Муссолини — бывшего школьного учителя, богемного автора второсортных романов, а в прошлом социалистического оратора и редактора — и Гитлера — бывшего ефрейтора и неудачливого студента-художника, — вместе с их головорезами в рубашках, стоящих во главе великих европейских держав, многие образованные и чуткие люди полагали, что «орда варваров… разбила свои шатры в пределах нации»[23]. Писатель Томас Манн отметил в своём дневнике 27 марта 1933 года, через два месяца после того, как Гитлер стал германским канцлером, что он стал свидетелем революции совершенно невиданного рода, «без каких-либо идей, против идей, против всего благородного, лучшего, порядочного, против свободы, истины и справедливости». «Подонки общества» захватили власть, «сопровождаемые великим ликованием масс»[24].

Находясь во внутренней ссылке в Неаполе, выдающийся либеральный итальянский философ-историк Бенедетто Кроче с презрением заметил, что Муссолини добавил четвёртый тип дурного правления — «онагрократию», власть ревущих ослов — к трём знаменитым типам Аристотеля: тирании, олигархии и демократии[25]. Позднее Кроче заключил, что фашизм был лишь «скобками» в итальянской истории, временным результатом морального упадка, усиленного потрясениями Первой мировой войны. Либеральный немецкий историк Фридрих Майнеке, аналогичным образом, после того как Гитлер привёл Германию к катастрофе, счёл, что нацизм возник из моральной дегенерации, в которой невежественные и поверхностные техники, Machtmenschen, поддерживаемые жаждущим острых ощущений массовым обществом, одержали верх над уравновешенными и рациональными гуманистами, Kulturmenschen[26]. Выход, полагали оба, состоял в восстановлении общества, в котором правят «лучшие».

Другие наблюдатели с самого начала понимали, что на кону стояло нечто более глубокое, чем случайное возвышение головорезов, и нечто более определённое, чем упадок старого морального порядка. Марксисты, первые жертвы фашизма, привыкли мыслить историю как грандиозное развёртывание глубинных процессов через столкновение экономических систем. Ещё до того, как Муссолини полностью укрепил свою власть, они были готовы дать определение фашизма как «орудия крупной буржуазии для борьбы с пролетариатом, когда законные средства, имеющиеся в распоряжении государства, оказываются недостаточными для его подавления»[27]. Во времена Сталина это затвердело в жёсткую формулу, ставшую коммунистической ортодоксией на полвека: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических и наиболее империалистических элементов финансового капитала»[28].

Хотя за эти годы было предложено множество других интерпретаций и определений, даже сейчас, более восьмидесяти лет спустя после собрания на Сан-Сеполькро, ни одно из них не получило всеобщего признания как полностью удовлетворительное объяснение феномена, который, казалось, возник из ниоткуда, принимал множественные и разнообразные формы, превозносил ненависть и насилие во имя национального могущества и при этом умудрялся привлекать престижных и высокообразованных государственных деятелей, предпринимателей, профессионалов, художников и интеллектуалов. Я пересмотрю эти многочисленные интерпретации в главе 8, после того как мы получим более полное знание о нашем предмете.

Фашистские движения настолько заметно различались в зависимости от национального контекста, что некоторые даже сомневаются, имеет ли термин фашизм какой-либо иной смысл, кроме бранного слова. Этот ярлык использовался настолько вольно, что практически каждый, кто обладает властью или её оспаривает, оказывался чьим-то «фашистом». Возможно, предполагают скептики, было бы лучше просто отказаться от этого термина[29].

Цель этой книги — предложить новый взгляд на фашизм, который позволит сохранить это понятие для осмысленного употребления и более полно объяснить его привлекательность, сложный исторический путь и конечный ужас.

Каждый уверен, что знает, что такое фашизм. Будучи самой нарочито визуальной из всех политических форм, фашизм предстаёт перед нами в ярких первичных образах: шовинистический демагог, вещающий перед экстатической толпой; дисциплинированные ряды марширующих юношей; боевики в цветных рубашках, избивающие членов какой-нибудь демонизированной группы меньшинства; внезапные вторжения на рассвете; и подтянутые солдаты, марширующие по захваченному городу.

Однако при более пристальном рассмотрении некоторые из этих привычных образов приводят к поверхностным ошибкам. Образ всемогущего диктатора персонифицирует фашизм и создаёт ложное впечатление, будто мы можем понять его в полной мере, изучая одного лишь лидера. Этот образ, чья сила ощущается и сегодня, является последним триумфом фашистских пропагандистов. Он служит алиби для наций, одобрявших или терпевших фашистских лидеров, и отвлекает внимание от лиц, групп и институтов, которые помогали ему. Нам нужна более тонкая модель фашизма, исследующая взаимодействие между Вождём и Нацией, а также между Партией и гражданским обществом.

Образ скандирующих толп питает предположение, что некоторые европейские народы были по своей природе предрасположены к фашизму и откликались на него с энтузиазмом из-за национального характера. Следствием этого образа является снисходительное убеждение, что фашизм породила ущербная история определённых наций[30]. Это легко превращается в алиби для сторонних наций: «У нас такого не могло бы случиться». За пределами этих привычных образов, при ближайшем рассмотрении, фашистская реальность становится ещё сложнее. Например, режим, который изобрёл слово фашизм, — Италия Муссолини — почти не проявлял признаков антисемитизма вплоть до шестнадцати лет после прихода к власти. Более того, у Муссолини были еврейские сторонники среди промышленников и крупных землевладельцев, которые помогали финансировать его в начале[31]. У него были близкие приятели-евреи, такие как активист фашистской партии Альдо Финци, и любовница-еврейка, писательница Маргерита Сарфатти, автор его первой авторизованной биографии[32]. Около двухсот евреев приняли участие в Походе на Рим[33]. Напротив, коллаборационистское французское правительство маршала Петена в Виши (1940–44) было агрессивно антисемитским, хотя по другим параметрам его, как мы увидим в главе 8, правильнее считать авторитарным[34], нежели фашистским. Таким образом, проблематично считать обострённый антисемитизм сущностью фашизма[35].

Ещё одной якобы неотъемлемой чертой фашизма считается его антикапиталистический, антибуржуазный пафос. Ранние фашистские движения выставляли напоказ своё презрение к буржуазным ценностям и к тем, кто хочет лишь «зарабатывать деньги, деньги, грязные деньги»[36]. Они нападали на «международный финансовый капитал» почти так же громко, как на социалистов. Они даже обещали экспроприировать владельцев универмагов в пользу патриотичных ремесленников, а крупных землевладельцев — в пользу крестьян[37].

Однако всякий раз, когда фашистские партии получали власть, они ничего не делали для выполнения этих антикапиталистических угроз. Напротив, свои угрозы в адрес социализма они приводили в исполнение с величайшей жестокостью и основательностью. Уличные драки за территории с молодыми коммунистами были одними из самых сильных их пропагандистских образов[38]. Придя к власти, фашистские режимы запрещали забастовки, распускали независимые профсоюзы, снижали покупательную способность наёмных работников и щедро вливали деньги в военную промышленность, к величайшему удовлетворению работодателей. Столкнувшись с этими противоречиями между словами и действиями в отношении капитализма, учёные пришли к противоположным выводам. Одни, принимая слова за чистую монету, считают фашизм формой радикального антикапитализма[39]. Другие, и не только марксисты, занимают диаметрально противоположную позицию: фашисты пришли на помощь капитализму, оказавшемуся в беде, и чрезвычайными мерами поддержали существующую систему распределения собственности и социальную иерархию.

В этой книге принята позиция, что то, что фашисты делали, говорит нам по меньшей мере столько же, сколько то, что они говорили. То, что они говорили, конечно, нельзя игнорировать, ибо это помогает объяснить их привлекательность. Однако даже в самой радикальной своей форме антикапиталистическая риторика фашистов была избирательной. Хотя они обличали спекулятивный международный финансовый капитал (наряду со всеми другими формами интернационализма, космополитизма или глобализации — как капиталистической, так и социалистической), они уважали собственность национальных производителей, которым предстояло стать социальной базой возрождённой нации[40]. Когда они обличали буржуазию, то за то, что она слишком дряблая и индивидуалистичная, чтобы сделать нацию сильной, а не за то, что она обкрадывает рабочих, присваивая созданную ими стоимость. Что они критиковали в капитализме, так это не его эксплуататорскую сущность, а его материализм, его безразличие к нации, его неспособность волновать души[41]. Глубже: фашисты отвергали представление о том, что экономические силы являются главными двигателями истории. Для фашистов дисфункциональный капитализм межвоенного периода не нуждался в коренной перестройке; его недуги можно было излечить, просто приложив достаточную политическую волю для достижения полной занятости и производительности[42]. Придя к власти, фашистские режимы конфисковывали собственность только у политических противников, иностранцев или евреев. Ни один из них не изменил социальную иерархию, если не считать вознесения нескольких авантюристов на высокие посты. В лучшем случае они заменяли рыночные силы государственным управлением экономикой, но в разгар Великой депрессии большинство предпринимателей поначалу это одобряло. Если фашизм и был «революционным», то в особом смысле, далёком от того значения, которое обычно вкладывали в это слово с 1789 по 1917 год, — как глубокое ниспровержение общественного порядка и перераспределение социальной, политической и экономической власти.

И всё же фашизм у власти осуществил некоторые изменения, достаточно глубокие, чтобы их можно было назвать «революционными», если мы готовы придать этому слову иное значение. В своём наиболее полном развитии фашизм перечертил границы между частным и общественным, резко сузив то, что прежде было неприкосновенно частным. Он изменил практику гражданства: от пользования конституционными правами и обязанностями к участию в массовых церемониях утверждения и конформизма. Он перестроил отношения между личностью и коллективом, так что личность не имела никаких прав вне интересов сообщества. Он расширил полномочия исполнительной власти — партийной и государственной — в стремлении к тотальному контролю. Наконец, он высвободил агрессивные эмоции, дотоле известные в Европе только во время войны или социальной революции. Эти преобразования нередко ставили фашистов в конфликт с консерваторами, укоренёнными в семье, церкви, социальном статусе и собственности. Как мы увидим ниже[43], при более подробном рассмотрении сложных отношений соучастия, приспособления и эпизодического противодействия, связывавших капиталистов с фашистами у власти, становится ясно, что фашизм нельзя считать просто более мускулистой формой консерватизма, даже если он сохранял существующий режим собственности и социальную иерархию.

Становится трудно разместить фашизм на привычной политической карте «правые — левые». Знали ли сами фашистские лидеры это в начале? Когда Муссолини созвал своих соратников на площади Сан-Сеполькро в марте 1919 года, было не вполне ясно, пытается ли он конкурировать со своими бывшими коллегами по Итальянской социалистической партии слева или атаковать их в лоб справа. Какое место на итальянском политическом спектре заняло бы то, что он иногда ещё называл «национальным синдикализмом»?[44] В самом деле, фашизм всегда сохранял эту двусмысленность.

Однако в одном фашисты были уверены: они не находились в центре. Фашистское презрение к мягкому, благодушному, идущему на компромиссы центру было абсолютным (хотя фашистским партиям, активно добивавшимся власти, приходилось находить общий язык с центристскими элитами против их общих врагов слева). Их пренебрежение к либеральному парламентаризму и дряблому буржуазному индивидуализму, а также радикальный тон их рецептов от национальной слабости и разобщённости всегда вступали в противоречие с их готовностью заключать практические союзы с национальными консерваторами против интернационалистских левых. Окончательным ответом фашизма на политическую карту «правые — левые» было утверждение, что он сделал её устаревшей, будучи «ни правым, ни левым», преодолев такие устаревшие разделения и объединив нацию.

Ещё одно противоречие между фашистской риторикой и фашистской практикой касается модернизации: перехода от сельского к городскому, от ручного труда к промышленности, разделения труда, секуляризации общества и технологической рационализации. Фашисты часто проклинали безликие города и материалистический секуляризм и превозносили аграрную утопию, свободную от оторванности от корней, конфликтов и безнравственности городской жизни[45]. Однако фашистские лидеры обожали свои быстрые автомобили[46] и самолёты[47] и распространяли своё послание с помощью ослепительно современных техник пропаганды и сценического искусства. Придя к власти, они форсировали темпы индустриализации ради перевооружения. Таким образом, становится трудно полагать сущность фашизма исключительно либо в антимодернистской реакции[48], либо в модернизирующей диктатуре[49].

Наилучшее решение заключается не в установлении бинарных противоположностей, а в прослеживании взаимосвязи между модернизацией и фашизмом на всём протяжении её сложного исторического пути. Эта взаимосвязь кардинально различалась на разных стадиях. Ранние фашистские движения эксплуатировали протесты жертв быстрой индустриализации и глобализации — «проигравших» от модернизации, используя, разумеется, самые современные стили и техники пропаганды[50]. В то же время поразительное число «модернистских» интеллектуалов находило эстетическое и эмоциональное удовольствие в сочетании фашизмом высокотехнологичного «облика» с нападками на современное общество, а также в его презрении к условностям буржуазного вкуса[51]. Позднее, находясь у власти, фашистские режимы решительно избрали путь промышленной концентрации и производительности, скоростных автострад[52] и вооружений. Стремление к перевооружению и ведению захватнической войны быстро отмело мечту о рае для борющихся ремесленников и крестьян, составлявших первоначальную массовую базу ранних движений, оставив лишь несколько соломенных молодёжных общежитий, выходные кожаные шорты Гитлера и фотографии обнажённого по пояс Муссолини на уборке урожая зерновых как символы первоначальной сельской ностальгии[53].

Только проследив весь фашистский маршрут, мы сможем разрешить двусмысленную взаимосвязь между фашизмом и модернизацией, которая так тревожит искателей единой фашистской сущности. Некоторые люди прошли этот маршрут в своей собственной карьере. Альберт Шпеер вступил в партию в январе 1931 года как ученик Генриха Тессенова в Берлин-Шарлоттенбургском техническом институте, который был «не современным, но в определённом смысле более современным, чем другие» в своей вере в простую, органическую архитектуру[54]. После 1933 года Шпеер стал проектировщиком монументальных городских пейзажей для Гитлера и в итоге в 1942–1945 годах руководил экономической мощью Германии в качестве министра вооружений. Но фашистские режимы стремились к альтернативной модернизации: технически развитому обществу, в котором напряжённость и расколы модернизации были подавлены интеграционными и контрольными возможностями фашизма[55].

Многие усматривали в конечной военной радикализации фашизма — убийстве евреев — отрицание современной рациональности и возврат к варварству[56]. Однако правдоподобно воспринимать это как вышедшую из-под контроля альтернативную модернизацию фашизма. Нацистское «расовое очищение» опиралось на очистительные импульсы медицины и общественного здравоохранения XX века, стремление евгенистов искоренить непригодных и нечистых[57], эстетику совершенного тела и научную рациональность, отвергавшую моральные критерии как неуместные[58]. Высказывалось предположение, что старомодным погромам потребовалось бы двести лет, чтобы совершить то, что передовые технологии совершили за три года Холокоста[59].

Сложную взаимосвязь между фашизмом и модернизацией нельзя разрешить раз и навсегда простым «да» или «нет». Её необходимо раскрывать в разворачивающейся истории обретения и осуществления власти фашизмом[60]. Наиболее удовлетворительные работы по этому вопросу показывают, как антимодернизационные обиды были шаг за шагом направлены и нейтрализованы в конкретном законодательстве более мощными прагматическими и интеллектуальными силами, действовавшими на службе альтернативной модернизации[61]. Нам необходимо изучить весь фашистский маршрут — то, как фашизм реализовывал свою практику в действии, — прежде чем мы сможем ясно его понять.

Дальнейшая проблема с общепринятыми образами фашизма заключается в том, что они сосредоточены на моментах высокой драмы в фашистском маршруте — Походе на Рим, поджоге Рейхстага, «Хрустальной ночи» — и упускают из виду плотную ткань повседневного опыта и соучастие обычных людей в установлении и функционировании фашистских режимов. Фашистские движения никогда не могли бы вырасти без помощи обычных людей, даже обычных хороших людей. Фашисты никогда не могли бы достичь власти без согласия или даже активного одобрения традиционных элит — глав государств, лидеров партий, высокопоставленных государственных чиновников, — многие из которых испытывали брезгливое отвращение к грубостям фашистских активистов. Излишества фашизма у власти также требовали широкого соучастия со стороны представителей истеблишмента: судей, полицейских чиновников, армейских офицеров, бизнесменов. Чтобы полностью понять, как работали фашистские режимы, мы должны спуститься на уровень обычных людей и изучить банальный выбор, который они делали в своей повседневной рутине. Совершение такого выбора означало принятие очевидного меньшего зла или отведение взгляда от некоторых излишеств, которые в краткосрочной перспективе казались не слишком разрушительными, даже приемлемыми по отдельности, но в совокупности приводили к чудовищным конечным результатам.

Рассмотрим, к примеру, реакцию обычных немцев на события «Хрустальной ночи» (Kristallnacht). В ночь с 9 на 10 ноября 1938 года, подстрекаемые поджигательной речью нацистского министра пропаганды Йозефа Геббельса перед партийными руководителями и в ответ на убийство немецкого дипломата в Париже молодым польским евреем, возмущённым недавней высылкой его родителей-иммигрантов из Германии, боевики нацистской партии учинили погром в еврейских общинах Германии. Они сожгли сотни синагог, разгромили более семи тысяч еврейских магазинов, депортировали около двадцати тысяч евреев в концентрационные лагеря и убили девяносто одного еврея на месте. На евреев Германии коллективно наложили штраф в миллиард марок, а их страховые возмещения были конфискованы германским государством для компенсации случайного ущерба, причинённого нееврейской собственности[62]. Сейчас очевидно, что многие обычные немцы были возмущены зверствами, совершавшимися у них на глазах. Однако их повсеместное неодобрение было мимолётным и не имело lasting последствий. Почему, например, не было судебных исков, судебных или административных расследований? Если мы сможем понять, почему судебная система, религиозные или гражданские власти, а также гражданское сопротивление не смогли поставить никаких преград Гитлеру в ноябре 1938 года, мы начнём понимать те широкие круги индивидуального и институционального соглашательства, в рамках которых воинствующее меньшинство смогло достаточно освободиться от сдерживающих факторов, чтобы осуществить геноцид в доселе развитой и цивилизованной стране.

На эти вопросы трудно ответить, и они уводят нас далеко за пределы простых образов одинокого вождя и ликующих толп. Они также выявляют некоторые трудности, связанные с поиском единой сущности, знаменитого «фашистского минимума», который, как предполагается, позволит нам сформулировать чёткое общее определение фашизма.

Определения по своей сути ограничивают. Они создают статичную картину того, что лучше воспринимать в движении, и изображают как «застывшую статую»[63] то, что лучше понимать как процесс. Они слишком часто поддаются искушению интеллектуала принимать программные заявления за конституирующие и отождествлять фашизм больше с тем, что он говорил, чем с тем, что он делал. Стремление к идеальному определению, сводя фашизм к одной всё более отточенной фразе, скорее закрывает вопросы о происхождении и ходе развития фашизма, чем открывает их. Это немного похоже на наблюдение за восковыми фигурами мадам Тюссо вместо живых людей или за птицами, помещёнными в стеклянный ящик, вместо живых птиц в их естественной среде обитания.

Разумеется, не следует обсуждать фашизм, не придя на каком-то этапе дискуссии к согласованному понятию о том, что это такое. Эта книга предлагает прийти к такому понятию в конце своего исследования, а не начинать с него. Я предлагаю пока отложить императив определения и рассмотреть в действии основную совокупность движений и режимов, общепризнанно считающихся фашистскими (с преобладанием в нашей выборке Италии и Германии). Я прослежу их историческую траекторию как серию процессов, разворачивающихся во времени, а не как выражение некой фиксированной сущности[64]. Мы начинаем со стратегии, а не с определения.

Разногласия по поводу того, как интерпретировать фашизм, обусловлены глубоко различными интеллектуальными стратегиями. Какие именно части слона нам следует изучать? Где в современном европейском или американском опыте нам следует искать, чтобы найти первые семена фашизма и увидеть, как они прорастают? В каких обстоятельствах фашизм разрастался наиболее буйно? И какие именно части фашистского опыта — его происхождение? его рост? его поведение, оказавшись у власти? — наиболее ясно раскрывают природу этого сложного явления?

Если спросить, что за зверь такой фашизм, большинство людей, не задумываясь, ответят: «Фашизм — это идеология»[65]. Сами фашистские вожди никогда не уставали повторять, что они — пророки идеи, в отличие от материалистов-либералов и социалистов. Гитлер беспрестанно говорил о Weltanschauung, или «мировоззрении», — некрасивом слове, которое он успешно навязал вниманию всего мира. Муссолини превозносил силу фашистского кредо[66]. С этой точки зрения, фашист — это тот, кто исповедует фашистскую идеологию, причём идеология понимается не просто как совокупность идей, а как целостная система мысли, подчинённая проекту преобразования мира[67]. Стало почти автоматическим при написании книги о фашизме сосредоточиваться на мыслителях, которые первыми собрали воедино те установки и схемы мышления, которые мы теперь называем фашистскими.

Казалось бы, отсюда следует, что мы должны «начать с изучения программ, доктрин и пропаганды некоторых основных фашистских движений, а затем перейти к реальной политике и деятельности двух единственных заслуживающих внимания фашистских режимов»[68]. Постановка программ на первое место опирается на невысказанное допущение, что фашизм был такой же «изм», как и другие великие политические системы современного мира: консерватизм, либерализм, социализм. Обычно это допущение принимается как само собой разумеющееся, но его стоит подвергнуть тщательному анализу.

Другие «измы» были созданы в эпоху, когда политика была джентльменским занятием, осуществлявшимся посредством продолжительных и учёных парламентских дебатов между образованными людьми, которые апеллировали как к разуму, так и к чувствам друг друга. Классические «измы» опирались на связные философские системы, изложенные в трудах систематических мыслителей. Кажется вполне естественным объяснять их, изучая их программы и лежащую в их основе философию.

Фашизм, напротив, был новым изобретением, созданным заново для эпохи массовой политики. Он стремился апеллировать главным образом к эмоциям, используя ритуалы, тщательно постановочные церемонии и крайне эмоционально заряженную риторику. Роль, которую играют в нём программы и доктрина, при более пристальном рассмотрении принципиально отличается от той роли, которую они играют в консерватизме, либерализме и социализме. Фашизм не опирается явно на разработанную философскую систему, а скорее на народные чувства, касающиеся рас господ, их несправедливой доли и их законного превосходства над низшими народами. Ему не дали интеллектуального обоснования ни такие системосозидатели, как Маркс, ни такие крупные критические умы, как Милль, Бёрк или Токвиль[69].

Совершенно не так, как в случае с классическими «измами», правильность фашизма не зависит от истинности каких-либо положений, выдвигаемых от его имени. Фашизм «истинен» постольку, поскольку он помогает осуществить предназначение избранной расы, народа или крови, находящихся в дарвиновской борьбе с другими народами, а не в свете какого-то абстрактного и универсального разума. Первые фашисты были в этом совершенно откровенны.

Истиной было всё, что позволяло новому фашистскому человеку (и женщине) господствовать над другими, и всё, что обеспечивало торжество избранного народа.

Фашизм опирался не на истинность своей доктрины, а на мистическую связь вождя с исторической судьбой своего народа — понятие, родственное романтическим представлениям о национальном историческом расцвете и об индивидуальном художественном или духовном гении, хотя в остальном фашизм отрицал романтическое возвеличивание ничем не скованного личного творчества[71]. Фашистский вождь стремился ввести свой народ в высшую сферу политики, которую тот должен был переживать чувственно: тепло принадлежности к расе, отныне полностью осознавшей свою идентичность, историческую судьбу и могущество; возбуждение от участия в грандиозном коллективном предприятии; удовлетворение от погружения в волну общих чувств и от принесения своих мелких забот в жертву общему благу; и упоение господством. Сознательная замена фашизмом рационального обсуждения непосредственным чувственным опытом превращала политику, как первым указал изгнанный немецкий культурный критик Вальтер Беньямин, в эстетику. А высшим фашистским эстетическим переживанием, предупреждал Беньямин в 1936 году, была война[72].

Фашистские лидеры не скрывали отсутствия у них программы. Муссолини упивался этим отсутствием. «„Фаши ди комбаттименто“, — писал Муссолини в „Постулатах фашистской программы“ в мае 1920 года, — … не чувствуют себя связанными какой-либо определённой доктринальной формой»[73]. За несколько месяцев до того, как стать премьер-министром Италии, он вызывающе ответил критику, требовавшему узнать его программу: «Демократы из Il Mondo хотят знать нашу программу? Она состоит в том, чтобы переломать кости демократам из Il Mondo. И чем скорее, тем лучше»[74]. «Кулак, — утверждал один фашистский активист в 1920 году, — это синтез нашей теории»[75]. Муссолини любил заявлять, что он сам и есть определение фашизма. Воля и руководство дуче — вот что нужно современному народу, а не доктрина. Только в 1932 году, пробыв у власти десять лет и желая «нормализовать» свой режим, Муссолини изложил фашистскую доктрину в статье (частично написанной философом Джованни Джентиле) для новой «Итальянской энциклопедии» (Enciclopedia italiana)[76]. Сначала власть, потом доктрина. Ханна Арендт заметила, что Муссолини «был, вероятно, первым партийным лидером, который сознательно отверг формальную программу и заменил её вдохновенным руководством и действием как таковым»[77].

Гитлер действительно представил программу (25 пунктов февраля 1920 года), но объявил её неизменной, игнорируя при этом многие её положения. Хотя годовщины её принятия отмечались, она была не столько руководством к действию, сколько сигналом о прекращении дебатов внутри партии. В своей первой публичной речи в качестве канцлера Гитлер высмеял тех, кто говорит: «покажите нам детали вашей программы. Я отказывался когда-либо представать перед этим народом и давать дешёвые обещания»[78].

Из особого отношения фашизма к доктрине вытекало несколько следствий. Важна была безоговорочная ревность верующего, а не его рациональное согласие[79]. Программы были непринуждённо текучими. Отношения между интеллектуалами и движением, презиравшим мысль, были ещё более неловкими, чем пресловутые колючие отношения интеллектуалов-попутчиков с коммунизмом. Многие интеллектуалы, связанные с ранними днями фашизма, отпадали или даже переходили в оппозицию, когда успешные фашистские движения шли на компромиссы, необходимые для обретения союзников и власти, или, напротив, обнажали свой грубый антиинтеллектуализм. Мы встретим некоторых из этих отпавших интеллектуалов по ходу повествования.

Радикальная инструментализация истины фашизмом объясняет, почему фашисты никогда не утруждали себя написанием казуистической литературы, когда меняли свою программу, — а делали они это часто и без угрызений совести. Сталин постоянно писал, доказывая, что его политика так или иначе согласуется с принципами Маркса и Ленина; Гитлер и Муссолини никогда не утруждали себя подобными теоретическими обоснованиями. Das Blut (кровь) или la razza (раса) должны были определить, кто прав. Это, однако, не означает, что идеологические корни ранних фашистских движений не важны. Нам необходимо установить, какой вклад интеллектуальная и культурная история основателей может внести в понимание фашизма, а какой — нет.

Интеллектуалы раннего периода оказали несколько видов значительного влияния. Во-первых, они помогли создать пространство для фашистских движений, ослабив приверженность элиты ценностям Просвещения, которые до тех пор были очень широко приняты и применялись на практике в конституционном правлении и либеральном обществе. Затем интеллектуалы сделали возможным само воображение фашизма. То, что Роже Шартье сказал о культурной подготовке как «причине» Французской революции, в равной степени верно и для истории фашизма: «приписывание „культурных истоков“ Французской революции отнюдь не устанавливает её причин; скорее, оно указывает на некоторые из условий, которые сделали её возможной, поскольку она была мыслима»[80]. Наконец, интеллектуалы помогли осуществить сейсмический эмоциональный сдвиг, в результате которого Левые перестали быть единственным прибежищем для разгневанных и для тех, кто опьянён мечтами о переменах.

Идеологические основания фашизма вновь вышли на первый план на заключительных стадиях, сопровождая и направляя военную радикализацию. Когда твёрдое ядро фашистов обрело независимость от своих консервативных союзников на фронте или на оккупированных вражеских территориях, их расовая ненависть и презрение к либеральным или гуманистическим ценностям вновь заявили о себе на полях убийств в Ливии, Эфиопии, Польше и Советском Союзе[81].

Хотя изучение фашистской идеологии помогает прояснить начала и концы, оно гораздо менее полезно для понимания средних отрезков фашистского цикла. Чтобы стать крупным политическим игроком, получить власть и осуществлять её, фашистские лидеры вступали в построение альянсов и политические компромиссы, откладывая тем самым часть своей программы и принимая уход или маргинализацию некоторых из своих ранних активистов. Я рассмотрю этот опыт более подробно в главах 3 и 4.

Ни одна разумная стратегия изучения фашизма не может обойтись без рассмотрения всего контекста, в котором он формировался и развивался. Некоторые подходы к фашизму начинаются с кризиса, на который фашизм был ответом, рискуя превратить кризис в причину. Кризис капитализма, согласно марксистам, породил фашизм. Не имея возможности обеспечить постоянно расширяющиеся рынки, всё более широкий доступ к сырью и всё более дешёвую рабочую силу через нормальное функционирование конституционных режимов и свободных рынков, капиталисты, утверждают марксисты, были вынуждены найти какой-то новый способ достижения этих целей силой.

Другие усматривают основополагающий кризис в неспособности либерального государства и общества (в тогдашнем понимании либерализма как laissez-faire) справиться с вызовами мира после 1914 года. Войны и революции породили проблемы, с которыми парламент и рынок — главные либеральные решения — казались неспособными справиться: искажения военной командной экономики и массовая безработица, сопутствующая демобилизации; галопирующая инфляция; рост социальной напряжённости и порыв к социальной революции; расширение избирательного права на массы плохо образованных граждан, не имеющих опыта гражданской ответственности; страсти, разогретые военной пропагандой; искажения международной торговли и обмена из-за военных долгов и колебаний валют. Фашизм выступил с новыми решениями этих вызовов. Я рассмотрю этот ключевой вопрос далее в главе 3.

Фашисты ненавидели либералов не меньше, чем социалистов, но по иным причинам. Для фашистов интернационалистские левые социалисты были врагом, а либералы — сообщниками врага. С их невмешательством в дела общества, доверием к открытому обсуждению, слабым контролем над общественным мнением и нежеланием применять силу либералы, в глазах фашистов, были преступно некомпетентными стражами нации перед лицом классовой войны, которую вели социалисты. Что же касается самих осаждённых либералов из среднего класса, опасавшихся подъёма левых, не владевших секретом массовой привлекательности и столкнувшихся с неприятным выбором, который предложил им двадцатый век, — они порой были столь же готовы сотрудничать с фашистами, как и консерваторы.

Любая стратегия осмысления фашизма должна учитывать широчайшее разнообразие его национальных вариантов. Главный вопрос здесь в том, являются ли фашизмы более разнородными, чем прочие «измы».

Данная книга исходит из того, что да, являются, поскольку фашизм отвергает любые универсальные ценности, кроме успеха избранных народов в дарвиновской борьбе за первенство. В фашистской системе ценностей общность стоит выше человечества, а уважение к правам личности и надлежащей правовой процедуре уступает место служению судьбе Volk или razza[82]. Поэтому каждое отдельное национальное фашистское движение даёт полное выражение собственному культурному партикуляризму. Фашизм, в отличие от других «измов», не предназначен для экспорта: каждое движение ревниво оберегает собственный рецепт национального возрождения, и фашистские лидеры, похоже, почти не чувствуют родства со своими зарубежными собратьями. Создать сколько-нибудь работоспособный фашистский «интернационал» оказалось невозможно[83].

Вместо того чтобы в отчаянии опускать руки перед лицом столь радикальных расхождений фашизма, давайте обратим эту необходимость в достоинство. Ибо разнообразие побуждает к сравнению. Именно различия, отделявшие нацизм Гитлера от фашизма Муссолини, а оба их — скажем, от религиозного мессианства «Легиона Архангела Михаила» Корнелиу Кодряну в Румынии, и придают сравнению остроту. Сравнение, как напоминал нам Марк Блок, наиболее полезно именно для выявления различий[84]. Я использую сравнение именно так. Меня не слишком интересует поиск сходств — решение вопроса, подпадает ли тот или иной режим под определение некой фашистской сущности. Подобная таксономия, столь широко распространённая в литературе о фашизме, не ведёт далеко. Вместо этого я буду максимально точно искать причины, стоящие за различными исходами. Движения, называвшие себя фашистскими или сознательно бравшие за образец Муссолини, существовали после Первой мировой войны в каждой западной стране, а в некоторых случаях — и за пределами западного мира. Почему движения сходного вдохновения имели столь разные результаты в разных обществах? Использованное таким образом сравнение станет центральной стратегией данной работы.

Перед лицом великого разнообразия фашизмов и неуловимости «фашистского минимума» существуют три типа реакции. Как мы видели в начале, некоторые учёные, раздражённые небрежностью употребления термина фашизм в обыденной речи, отрицают, что он вообще имеет какое-либо полезное значение. Они всерьёз предлагали ограничить его применение частным случаем Муссолини[85]. Если бы мы последовали их совету, то называли бы режим Гитлера нацизмом, режим Муссолини — фашизмом, а каждое из прочих родственных движений — его собственным именем. Мы рассматривали бы каждое из них как отдельный феномен.

Данная книга отвергает такой номинализм. Термин фашизм нужно спасать от небрежного употребления, а не отбрасывать из-за него. Он остаётся незаменимым. Нам необходим обобщённый термин для общего явления, более того — самого важного политического новшества двадцатого века: массового движения против левых и против либерального индивидуализма. Вглядываясь в фашизм, мы наиболее ясно видим, чем двадцатый век отличался от девятнадцатого, и чего двадцать первый век должен избегать.

Отмеченное нами широкое разнообразие фашизмов — не повод отказываться от этого термина. Мы не сомневаемся в полезности термина коммунизм как родового понятия из-за его глубоко различных проявлений, скажем, в России, Италии и Камбодже. Мы не отбрасываем и термин либерализм из-за того, что либеральная политика принимала несходные формы в свободно-торговой, читающей Библию викторианской Британии, в протекционистской, антиклерикальной Франции Третьей республики или в агрессивно объединённом Германском рейхе Бисмарка. На самом деле «либерализм» был бы даже лучшим кандидатом на упразднение, чем «фашизм», теперь, когда американцы считают «либералов» крайне левыми, а европейцы называют «либералами» сторонников невмешательства и свободного рынка laissez-faire вроде Маргарет Тэтчер, Рональда Рейгана и Джорджа Буша-младшего. Даже фашизм не настолько запутан.

Второй подход заключался в том, чтобы принять разнообразие фашизма и составить энциклопедический обзор его многочисленных форм[86]. Энциклопедическое описание даёт поучительные и увлекательные подробности, но оставляет нас с чем-то, напоминающим средневековый бестиарий, где каждое существо изображено на гравюре, классифицировано по внешним признакам и помещено на стилизованный фон из ветки или скалы.

Третий подход обходит разнообразие стороной, конструируя «идеальный тип», который не соответствует в точности ни одному случаю, но позволяет постулировать некую составную «сущность». Наиболее широко признанное недавнее краткое определение фашизма как «идеального типа» принадлежит британскому учёному Роджеру Гриффину: «Фашизм — это род политической идеологии, мифическое ядро которой в её различных модификациях составляет палингенетическая форма популистского ультранационализма»[87].

Эта книга предлагает на время отложить в сторону и бестиарий, и сущность. Они обрекают нас на статичный взгляд и на перспективу, поощряющую рассмотрение фашизма в изоляции. Вместо этого давайте понаблюдаем за фашизмом в действии, от его истоков до финального катаклизма, внутри сложной сети взаимодействий, которую он образует с обществом. Обычные граждане и обладатели политической, социальной, культурной и экономической власти, которые помогали фашизму или не оказывали ему сопротивления, принадлежат этой истории. Когда мы закончим, мы, возможно, сможем дать фашизму подобающее определение.

Нам потребуется чёткое понимание двух главных коалиционных партнёров фашизма — либералов и консерваторов. В этой книге я использую либерализм в его первоначальном значении, в том значении, которое было в ходу во времена, когда фашизм поднялся против него, а не в современном американском значении, отмеченном выше. Европейские либералы начала XX века цеплялись за то, что было прогрессивным столетием раньше, когда ещё не улеглась пыль после Французской революции. В отличие от консерваторов, они принимали цели революции — свободу, равенство и братство, — но применяли их способами, подходящими для образованного среднего класса. Классические либералы трактовали свободу как личную индивидуальную свободу, предпочитая ограниченное конституционное правление и экономику laissez-faire любому виду государственного вмешательства — будь то меркантилистскому, как в начале XIX века, или социалистическому, как позднее. Равенство они понимали как возможность, открытую для таланта через образование; они принимали неравенство достижений, а следовательно, власти и богатства. Братство они считали нормальным состоянием свободных людей (и они были склонны рассматривать общественные дела как мужское занятие), а потому не нуждающимся в искусственном подкреплении, поскольку экономические интересы естественно гармоничны, а истина восторжествует на свободном рынке идей. Именно в этом смысле я использую термин либерал в этой книге и никогда — в его современном американском значении «крайне левый». Консерваторы желали порядка, спокойствия и унаследованных иерархий богатства и происхождения. Они отшатывались как от фашистского массового энтузиазма, так и от того рода тотальной власти, к которой стремились фашисты. Они хотели послушания и почтения, а не опасной народной мобилизации, и они хотели ограничить государство функциями «ночного сторожа», который будет поддерживать порядок, пока традиционные элиты правят через собственность, церкви, армии и унаследованное социальное влияние[88].

В более общем плане европейские консерваторы в 1930 году всё ещё отвергали основные принципы Французской революции, предпочитая власть — свободе, иерархию — равенству, а почтение — братству. Хотя многие из них могли находить фашистов полезными или даже необходимыми в своей борьбе за выживание против доминирующих либералов и поднимающихся левых, некоторые остро осознавали иную повестку своих фашистских союзников и испытывали брезгливое отвращение к этим неотёсанным аутсайдерам[89]. Там, где было достаточно простого авторитаризма, консерваторы решительно предпочитали его. Некоторые из них сохраняли свою антифашистскую позицию до конца. Однако большинство консерваторов были уверены, что коммунизм хуже. Они готовы были сотрудничать с фашистами, если левые иначе выглядели бы вероятными победителями. Они объединялись с фашистами в духе Танкреди, непокорного аристократического юноши из великого романа Джузеппе ди Лампедузы об упадке знатной сицилийской семьи, «Леопард»: «Если мы хотим, чтобы всё осталось по-прежнему, всё должно измениться»[90].

Известные нам фашизмы приходили к власти при содействии напуганных бывших либералов, оппортунистов-технократов и бывших консерваторов и правили в более или менее неловком тандеме с ними. Прослеживание этих коалиций по вертикали во времени, по мере превращения движений в режимы, и по горизонтали в пространстве, по мере их адаптации к особенностям национальных условий и сиюминутных возможностей, требует чего-то более сложного, чем традиционная дихотомия «движение / режим». Я предлагаю рассматривать фашизм в цикле из пяти стадий: (1) создание движений; (2) их укоренение в политической системе; (3) захват власти; (4) осуществление власти; (5) и, наконец, долгосрочное существование, в ходе которого фашистский режим выбирает либо радикализацию, либо энтропию. Хотя каждая стадия является предпосылкой для следующей, ничто не обязывает фашистское движение пройти их все или даже двигаться только в одном направлении. Большинство фашизмов остановились на полпути, некоторые откатились назад, а иногда черты нескольких стадий оставались действующими одновременно. В то время как в XX веке большинство современных обществ породили фашистские движения, лишь немногие имели фашистские режимы. Только в нацистской Германии фашистский режим приблизился к внешним горизонтам радикализации.

Разделение пяти стадий фашизма дает ряд преимуществ. Оно позволяет проводить правдоподобные сравнения между движениями и режимами на эквивалентных стадиях развития. Оно помогает нам увидеть, что фашизм, далеко не статичный, представлял собой последовательность процессов и выборов: поиск сторонников, формирование союзов, борьба за власть, а затем ее осуществление. Вот почему концептуальные инструменты, которые освещают одну стадию, могут не обязательно столь же хорошо работать для других. Настало время рассмотреть каждую из пяти стадий по очереди.

Если что-то начинается с обретения имени, то зарождение фашизма можно датировать с точностью до дня. Оно началось утром в воскресенье, 23 марта 1919 года, на собрании на площади Сан-Сеполькро в Милане, уже описанном в главе 1. Однако «Фаши итальяни ди комбаттименто» Муссолини были не одиноки. Назревало нечто более широкое. Совершенно независимо от Муссолини сходные группы возникали и в других частях Европы.

Венгрия была ещё одной благодатной почвой для стихийного — ни у кого не заимствованного — возникновения того, что ещё не называло себя фашизмом, но обнаруживало сильное семейное сходство с ним. Венгрия понесла самые катастрофические территориальные потери в результате Первой мировой войны среди всех участников — даже более тяжёлые, чем Германия. До войны она была правящим партнёром в могущественной двуединой монархии Австро-Венгрии, или империи Габсбургов. Венгерская половина империи — королевство Венгрия — управляла многоязычным миром южных славян, румын, словаков и многих других, среди которых венгры пользовались привилегированным положением. В последние месяцы Первой мировой войны империя Габсбургов распалась по мере того, как составлявшие её народы провозглашали независимость. Венгрия — некогда величайший бенефициар многонациональной империи — стала величайшей проигравшей стороной при её распаде. Победившие союзники в конечном счёте ампутировали 70 процентов довоенной территории Венгрии и почти две трети её населения по карательному Трианонскому договору, подписанному под протестом 4 июня 1920 года.

В хаотические дни после перемирия в ноябре 1918 года, когда подчинённые народы венгерской половины Австро-Венгерской империи — румыны, южные славяне, словаки — начали управлять своими территориями под защитой союзников, чудаковатый дворянин-прогрессист граф Михай Каройи попытался спасти венгерское государство с помощью радикальных реформ. Каройи поставил на то, что установление полной демократии в рамках федеративной Венгрии, где подчинённые народы пользовались бы широким самоуправлением, смягчит враждебность союзников и добьётся признания ими исторических границ Венгрии. Каройи проиграл свою ставку. Французские и сербские армии оккупировали южную треть Венгрии, в то время как румынские армии при поддержке союзников заняли обширные равнины Трансильвании. Эти аннексии выглядели необратимыми. Не сумев убедить французские власти остановить их, граф Каройи отказался от своей непрочной власти в конце марта 1919 года.

Затем в Будапеште к власти пришла коалиция социалистов и коммунистов. Возглавляемое еврейским революционным интеллектуалом Белой Куном новое правительство на короткое время заручилось поддержкой даже некоторых армейских офицеров благодаря его обещанию, что большевистская Россия будет лучшим союзником для выживания Венгрии, чем державы Антанты. Однако Ленин не имел возможности помочь венграм, и хотя правительству Куна удалось отвоевать часть словацких территорий, оно одновременно приняло радикальные социалистические меры. Кун провозгласил советскую республику в Будапеште в мае 1919 года, а 25 июня — диктатуру пролетариата.

Столкнувшись с этими беспрецедентными вызовами — территориальным расчленением и социальной революцией, — венгерские элиты предпочли бороться со вторым более энергично, чем с первым. Они создали временное правительство в юго-западном провинциальном городе Сегед, находившемся тогда под французской и сербской оккупацией, и оставались в стороне, пока румыны в начале августа 1919 года не продвинулись к Будапешту, из которого Кун уже бежал. Последовала кровавая контрреволюция, унесшая от пяти до шести тысяч жизней — в десять раз больше, чем убил советский режим.

Венгерская контрреволюция имела два лица. Её верховное руководство составляла традиционная элита, в рамках которой доминирующей фигурой стал последний командующий австро-венгерским флотом адмирал Миклош Хорти. Вторым компонентом были те, кто считал, что традиционной власти уже недостаточно для преодоления чрезвычайного положения в Венгрии. Группа молодых офицеров во главе с капитаном Дьюлой Гёмбёшем основала движение со многими чертами фашизма.

Офицеры Гёмбёша стремились мобилизовать массовую базу для воинственного движения национального обновления, отличного как от парламентского либерализма (ибо демократия графа Каройи теперь была так же дискредитирована, как и советская власть Куна), так и от старомодной диктатуры, правящей сверху. Их Антибольшевистский комитет был яростно антисемитским (не только Бела Кун, но и тридцать два из сорока пяти его комиссаров были евреями)[91]. Офицеры Гёмбёша не желали восстанавливать традиционную власть, а хотели заменить её чем-то более динамичным, укоренённым в народных националистических и ксенофобских страстях и выраженным в традиционных венгерских символах и мифах[92]. На тот момент адмирал Хорти и консерваторы могли править, не прибегая к помощи молодых офицеров, хотя Гёмбёш занимал пост премьер-министра при Хорти в 1932–35 годах и построил союз с Муссолини для противодействия растущей мощи Германии.

В австрийской части Габсбургской монархии немецкие националисты были встревожены ещё до Первой мировой войны успехами чехов и других меньшинств в достижении большей административной и языковой автономии. Уже до 1914 года они развивали яростную разновидность рабочего национализма. Немецкоязычные рабочие стали смотреть на чешскоязычных рабочих как на национальных соперников, а не как на собратьев-пролетариев. В габсбургской Богемии накануне Первой мировой войны нация уже перевешивала класс.

Немецкие националисты Габсбургской империи с конца XIX века опирались на популистский пангерманизм Георга фон Шёнерера, о котором я подробнее скажу чуть позже[93]. Они достигли реальной политической власти в столице, Вене, когда Карл Люгер стал бургомистром в 1897 году. Люгер построил своё долгое правление на прочной основе популистской смеси антисемитизма, борьбы с коррупцией, защиты ремесленников и мелких лавочников, броских лозунгов и песен, а также эффективного муниципального хозяйства.

Адольф Гитлер, молодой бродяга и неудавшийся соискатель на художественное образование из Линца, расположенного на пятьдесят миль выше по течению Дуная, впитывал атмосферу венского периода Люэгера[94]. Он был не одинок. Националистическая Немецкая рабочая партия, возглавляемая венским адвокатом и железнодорожным служащим, уже завоевала три места в австрийском ландтаге к 1911 году. Возрождённая в мае 1918 года как Немецкая национал-социалистическая рабочая партия, она начала использовать в качестве своего символа Hakenkreuz, или свастику[95].

Послевоенная Германия предоставила особенно благодатную почву для массовых антисоциалистических движений национального возрождения. Немцы были потрясены до глубины души поражением 1918 года. Эмоциональное воздействие было тем более сильным, что немецкие лидеры ещё за несколько недель до этого трубили о победе. Столь невероятное бедствие легко было приписать предателям. Стремительное падение Германии от дерзкой великой державы 1914 года до ошеломлённой, голодной страны-побеждённой 1918 года разбило национальную гордость и уверенность в себе. Вильгельм Шпаннаус позже описывал свои чувства по возвращении в родной город в 1921 году после многих лет преподавания в немецкой школе в Южной Америке:

Шпаннаус стал первым респектабельным гражданином своего города, вступившим в нацистскую партию, и, будучи интеллектуальным лидером (он владел местным книжным магазином), увлёк за собой многих других горожан.

Оставшиеся не у дел ветераны, чьи подразделения расформировывались, неспособные найти работу или даже еду, были доступны для экстремизма как левого, так и правого толка. Некоторые черпали вдохновение в большевистской России, как в недолговечной Мюнхенской советской республике весны 1919 года. Другие цеплялись за национализм, уже распространённый пропагандистским движением военного времени — «Отечественным фронтом». Некоторые из этих националистически настроенных ветеранов вступали в наёмные отряды (фрайкоры), сформированные под командованием офицеров регулярной армии для борьбы с тем, что они считали внутренними врагами Германии. В январе 1919 года они убили социалистических лидеров Розу Люксембург и Карла Либкнехта в революционном Берлине. Следующей весной они разгромили социалистические режимы в Мюнхене и других местах. Другие подразделения фрайкоров продолжали сражаться с советскими и польскими армиями вдоль всё ещё недемаркированной балтийской границы ещё долго после перемирия в ноябре 1918 года[97].

Ефрейтор Адольф Гитлер[98], вернувшийся на действительную службу в штаб группы армий «Командование IV» в Мюнхене после излечения от истерической слепоты, поразившей его при известии о поражении Германии, был направлен армейской разведкой в сентябре 1919 года для расследования одного из многочисленных националистических движений, пробивавшихся сквозь послевоенный хаос. Немецкая рабочая партия (DAP) была создана в конце войны патриотически настроенным слесарем Антоном Дрекслером. Обнаружив горстку ремесленников и журналистов, мечтавших привлечь рабочих на сторону националистического дела, но не имевших понятия, как за это взяться, Гитлер присоединился к ним и получил партийный билет № 555. Вскоре он стал одним из самых эффективных ораторов движения и членом его руководящего комитета.

В начале 1920 года Гитлер был поставлен во главе пропаганды Немецкой рабочей партии (DAP). При поддержке сочувствующих армейских офицеров, таких как капитан Эрнст Рём, и нескольких состоятельных мюнхенских покровителей[99], Гитлер значительно расширил аудиторию партии. 24 февраля 1920 года перед почти двумя тысячами человек в большой мюнхенской пивной «Хофбройхаус» Гитлер дал движению новое название — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (NSDAP, сокращённо «нацистская» партия) — и представил программу из двадцати пяти пунктов, сочетавшую национализм, антисемитизм и нападки на универмаги и международный капитал. 1 апреля того же года он оставил армию, чтобы полностью посвятить себя НСДАП. Его всё чаще признавали её лидером, её фюрером[100].

По мере того как непосредственная послевоенная смута утихала, подобные активистские националистические секты сталкивались в Европе с менее благоприятными условиями. Правительства постепенно обретали шаткую легитимность. Границы были установлены. Большевизм был сдержан в пределах своей российской колыбели. Некое подобие мирной нормальности вернулось в большинство регионов Европы. И всё же итальянские фашисты, венгерские офицеры, а также австрийские и немецкие национал-социалисты сохранились. Сходные движения возникли во Франции[101] и других странах. Они явно выражали нечто более долговечное, чем минутный националистический спазм, сопровождавший последнюю агонию войны.

Политическое пространство[102] для массового националистического активизма, мобилизованного как против социализма, так и против либерализма, в 1914 году было лишь смутно различимо. Во время Первой мировой войны оно превратилось в зияющую пропасть. Этот конфликт не столько создал фашизм, сколько открыл для него широкие культурные, социальные и политические возможности. В культурном отношении война дискредитировала оптимистические и прогрессистские взгляды на будущее и поставила под сомнение либеральные допущения о естественной гармонии человечества. В социальном плане она породила армии беспокойных ветеранов (и их младших братьев)[103], искавших способы выразить свой гнев и разочарование, не считаясь со старомодным законом или моралью. В политическом отношении она создала экономические и социальные напряжения, превышавшие способность существующих институтов — как либеральных, так и консервативных — их разрешить.

Опыт Первой мировой войны был наиболее решающей непосредственной предпосылкой фашизма. Успешная кампания за вступление Италии в войну в мае 1915 года («лучезарный май» фашистской мифологии) впервые свела вместе основополагающие элементы итальянского фашизма. «Право на политическое преемство принадлежит нам, — провозгласил Муссолини на учредительном собрании „Фаши ди комбаттименто“ в марте 1919 года, — потому что мы были теми, кто толкнул страну в войну и привёл её к победе»[104].

Великая война, следует добавить, также лежала в основе многого другого, что было жестоким и гневным в послевоенном мире — от большевизма до экспрессионистской живописи. В самом деле, для некоторых авторов одной лишь Великой войны достаточно, чтобы объяснить и фашизм, и большевизм[105]. Четыре года индустриализированной бойни оставили мало что неизменным из наследия Европы и ничего не оставили определённым в её будущем.

До 1914 года ни один живой европеец не мог вообразить подобной жестокости в том, что тогда считалось самой цивилизованной частью земного шара. В XIX веке войны в Европе стали редкими, локальными и короткими; их вели профессиональные армии, мало затрагивавшие гражданское общество. Европу миновали такие бедствия, как Гражданская война в США или Война Тройственного союза (Бразилии, Аргентины и Уругвая) против Парагвая, которая сократила население Парагвая вдвое в период с 1864 по 1870 год. Когда в августе 1914 года мелкий балканский конфликт вышел из-под контроля, перерос в тотальную войну между европейскими великими державами, и когда эти державы сумели поддерживать бойню целого поколения молодых мужчин на протяжении четырёх лет, многим европейцам показалось, что сама их цивилизация с её обещанием мира и прогресса потерпела крах.

Великая война продлилась также гораздо дольше, чем большинство людей считало возможным для урбанизированных индустриальных стран. Большинство европейцев полагало, что высокодифференцированное население, скученное в городах и зависящее от массового обмена потребительскими товарами, просто неспособно выдержать годы масштабных разрушений. Только примитивные общества, думали они, могут выдерживать долгие войны. Вопреки ожиданиям, европейцы, начиная с 1914 года, обнаружили, как мобилизовать промышленную производительность и человеческую волю для долгих лет жертв. По мере того как окопная война приближалась к пределам человеческой выносливости, военные правительства приближались к пределам регламентации жизни и мысли[106].

Все воюющие правительства экспериментировали с манипулированием общественным мнением. Попытка Германии мотивировать всё гражданское население в рамках «Отечественного фронта» была одним из наиболее принудительных примеров, но все они работали над формированием знаний и мнений своих граждан. Экономика и общество всех воюющих стран также претерпели глубокие изменения. Европейские народы пережили свой первый продолжительный опыт всеобщей национальной службы, нормирования продовольствия, энергии и одежды, а также полномасштабного управления экономикой. Однако, несмотря на эти беспрецедентные усилия, ни одна из воюющих сторон не достигла своих целей. Вместо короткой войны с ясными результатами эта долгая и трудоёмкая бойня закончилась взаимным истощением и разочарованием.

Война представляла собой столь грозный вызов, что даже самые хорошо интегрированные и управляемые страны едва справлялись с её напряжением. Плохо интегрированные и управляемые страны вовсе не смогли его выдержать. Британия и Франция распределяли материальные ресурсы, назначали людей на обязанности, распределяли жертвы и манипулировали новостями ровно настолько успешно, чтобы сохранить лояльность большинства своих граждан. Недавно объединённая Германская империя и Итальянское королевство справлялись хуже. Габсбургская империя распалась на составляющие её национальности. Царская Россия погрузилась в хаос. В тех разорённых странах, где безземельное крестьянство было ещё многочисленным, а лишённый избирательных прав средний класс всё ещё не имел основных свобод, произошла поляризация влево (как в России). В тех странах, где был многочисленный, но находящийся под угрозой средний класс, включая фермеров-семейников, произошла поляризация против левых, и они искали новые решения[107].

В конце войны европейцы оказались разрываемы между старым миром, который невозможно было возродить, и новым миром, о котором они ожесточённо спорили. Поскольку военная экономика демонтировалась слишком быстро, военная инфляция вышла из-под контроля, превратив в насмешку буржуазные добродетели бережливости и накопления. Население, привыкшее ожидать от государства решения экономических проблем, было ввергнуто в неопределённость.

Усугубляя эти социальные и экономические потрясения, война также углубила политические разногласия. Поскольку окопная война была ожесточающим опытом, превосходящим всякое воображение, даже самое справедливое распределение бремени ведения войны разделило гражданских и солдат, фронт и тыл. Те, кто пережил окопы, не могли простить тех, кто отправил их туда. Ветераны, привыкшие к насилию, заявляли о своём, как они считали, заслуженном праве управлять странами, за которые они проливали кровь[108]. «Когда я вернулся с войны, — писал Итало Бальбо, — я, как и многие другие, возненавидел политику и политиков, которые, по моему мнению, предали надежды солдат, приведя Италию к позорному миру и систематическому унижению итальянцев, хранивших культ героев. Бороться, сражаться, чтобы вернуться в страну Джолитти, который торговал любым идеалом? Нет. Скорее отрицать всё, разрушить всё, чтобы обновить всё с основания»[109]. Бальбо, двадцатитрёхлетний демобилизованный ветеран 1919 года с антисоциалистическими, но мадзинианскими убеждениями, которому потребовалось четыре попытки, чтобы сдать экзамены по праву, и который некоторое время работал редактором еженедельной солдатской газеты L’Alpino, имел мало перспектив, пока в январе 1921 года его не наняли оплачиваемым секретарём феррарского фашио[110]. Он был на пути к тому, чтобы стать одним из правых рук и потенциальных соперников Муссолини.

Три великих принципа мироустройства боролись за влияние, пока послевоенная Европа перевязывала свои раны: либерализм, консерватизм и коммунизм. Либералы (к которым присоединились некоторые демократические социалисты) хотели организовать послевоенный мир на принципе самоопределения наций. Удовлетворённые нации, каждая со своим государством, будут сосуществовать в столь естественной гармонии, согласно либеральной доктрине, что для поддержания мира не потребуется никакой внешней силы. Наиболее конкретным выражением этого стали идеалистические, но плохо продуманные «Четырнадцать пунктов» президента США Вудро Вильсона от января 1918 года.

Консерваторы в 1918 году говорили мало, но тихо пытались восстановить мир, в котором отношения между государствами решались вооружённой силой. Премьер-министр Франции Жорж Клемансо и его начальник штаба генерал Фердинанд Фош пытались (с некоторыми разногласиями между собой относительно того, как далеко они могут зайти) установить постоянное военное превосходство Франции над ослабленной Германией.

Третьим претендентом был первый в мире действующий социалистический режим, установленный в России большевистской революцией ноября 1917 года. Ленин требовал, чтобы социалисты в других странах последовали его успешному примеру, отбросили демократию и создали диктаторские конспиративные партии по образцу большевиков, способные распространить революцию на более развитые капиталистические государства. На тот момент он увлёк за собой некоторых западных демократических социалистов, не желавших пропустить долгожданный революционный поезд. Там, где либералы хотели сохранить мир, удовлетворяя национальные требования, а консерваторы — военной готовностью, Ленин стремился установить всемирное коммунистическое общество, которое вообще преодолело бы национальные государства[111].

Ни один лагерь не добился полного успеха. К концу 1919 года ленинский проект был локализован в пределах России, после того как либералы и консерваторы совместно подавили недолговечные местные советские режимы в Будапеште и Мюнхене, а также восстания в других частях Германии и в Италии. Однако он выжил в России — как первое социалистическое государство — и в коммунистических партиях по всему миру. Проект Вильсона, как предполагалось, был воплощён в жизнь мирными договорами 1919–1920 годов. На практике, однако, он был частично изменён в консервативном направлении национальными интересами великих держав и суровыми реалиями спорных национальных и этнических границ. Вместо мира, состоящего из удовлетворённых наций или доминирующих держав, мирные договоры создали мир, разделённый между державами-победительницами и их государствами-клиентами, искусственно раздутыми за счёт включения других национальных меньшинств (Польша, Чехословакия, Югославия и Румыния), и мстительными государствами-проигравшими (побеждённые Германия, Австрия и Венгрия, а также неудовлетворённая Италия). Раздираемая искажённым вильсонизмом и неосуществлённым ленинизмом, Европа после 1919 года бурлила неразрешёнными территориальными и классовыми конфликтами.

Эта взаимная неудача оставила политическое пространство для четвёртого принципа мироустройства. Новая формула фашистов обещала, как и формула консерваторов, урегулировать территориальные конфликты, позволяя сильным торжествовать. В отличие от консерваторов, они измеряли силу государств не только военной мощью, но и пылом и единством их населения. Они предлагали преодолеть классовый конфликт, интегрируя рабочий класс в нацию — убеждением, если возможно, и силой, если необходимо, — и избавляясь от «чуждых» и «нечистых». Фашисты вовсе не хотели сохранять мир. Они ожидали, что неизбежная война позволит расам господ, единым и уверенным в себе, одержать верх, в то время как разделённые, «метиссированные» и нерешительные народы станут их прислужниками.

Фашизм стал мыслим, как мы скоро увидим, ещё до 1914 года. Но он не был реализуем на практике до тех пор, пока Великая война не вырвала Европу в новую эпоху. «Эпоха» фашизма, если использовать немецкое название классического труда 1963 года философа-историка Эрнста Нольте — «фашизм в его эпоху»[112], — открылась в 1918 году.

То, как европейцы осмысляли свои военные испытания среди руин 1919 года, разумеется, определялось предшествующей умственной подготовкой. Более глубокие предпосылки фашизма лежали в позднедевятнадцатом веке — в бунте против господствующей либеральной веры в индивидуальную свободу, разум, естественную гармонию человечества и прогресс. Задолго до 1914 года новые модные антилиберальные ценности, более агрессивный национализм и расизм, а также новая эстетика инстинкта и насилия начали создавать интеллектуально-культурную почву, на которой мог прорасти фашизм.

Начать можно с того, что читали первые фашисты. Муссолини был серьёзным читателем. Молодой итальянский школьный учитель и социалистический организатор читал не столько Маркса, сколько Ницше, Гюстава Лебона и Жоржа Сореля. Гитлер же впитывал скорее осмотическим путём лихорадочный пангерманский национализм и антисемитизм Георга фон Шёнерера, Хьюстона Стюарта Чемберлена[113], бургомистра Люгера и венских улиц, возведённые в экстаз в его сознании музыкой Рихарда Вагнера.

Фридриха Ницше (1844–1900) так часто обвиняли в том, что он был прародителем фашизма, что его случай требует особой осторожности. Предназначавшийся для лютеранского пасторства, молодой Ницше утратил веру и стал профессором классической филологии в ещё необычайно юном возрасте. В оставшиеся ему хорошие годы (в пятьдесят лет он перенёс необратимое умственное расстройство, возможно, связанное с сифилисом) он вложил весь свой блеск и ярость в атаку на самодовольное и конформистское буржуазное благочестие, мягкотелость и морализм во имя суровой, чистой независимости духа. В мире, где Бог умер, христианство слабо, а Наука ложна, лишь духовно свободный «сверхчеловек» способен вырваться из оков условностей и жить согласно своим собственным подлинным ценностям. Поначалу Ницше вдохновлял в основном бунтующую молодёжь и шокировал их родителей. В то же время его сочинения содержали обильный сырой материал для тех, кто хотел размышлять об упадке современного общества, героическом усилии воли, необходимом для его обращения вспять, и пагубном влиянии евреев. Сам Ницше презирал патриотизм и реальных антисемитов, которых видел вокруг себя, и представлял своего сверхчеловека «свободным духом, врагом оков, непоклоняющимся, обитателем лесов»[114]. Его раскалённая добела проза оказывала мощное интеллектуальное и эстетическое влияние на всём политическом спектре — от активистов-националистов вроде Муссолини и Мориса Барреса до нонконформистов вроде Стефана Георге и Андре Жида, как на нацистов, так и на антинацистов, и на несколько последующих поколений французских иконоборцев от Сартра до Фуко. «Тексты самого Ницше представляют собой настоящую золотую жилу разнообразных возможностей»[115].

Жорж Сорель (1847–1922) оказал более прямое и практическое влияние на Муссолини. Отставной французский инженер и дилетант-социальный теоретик, Сорель был очарован тем, какие именно идеи способны пробудить «в глубинах души чувство возвышенного, соразмерное условиям гигантской борьбы», чтобы «европейские нации, отупевшие от гуманизма, смогли вернуть себе былую энергию»[116]. Лучшие примеры он поначалу находил в революционном синдикализме, с которым мы уже встречались как с первой духовной родиной Муссолини. Синдикалистская мечта об «одном большом профсоюзе», чья всеобщая забастовка сметёт капиталистическое общество «одной большой ночью» и оставит профсоюзы у власти, была тем, что Сорель называл «мифом» — воодушевляющим идеалом, способным поднять людей на действия, превосходящие их повседневные возможности. Позже, в конце войны, Сорель пришёл к выводу, что этот идеал лучше всего воплощает Ленин. Ещё позже он был недолго впечатлён Муссолини (который, в свою очередь, был самым успешным учеником Сореля)[117].

Важными для фашистского штурма демократии были также социальные теоретики, высказывавшие прагматические сомнения в работоспособности этой относительно молодой формы правления. Муссолини часто ссылался на «Психологию толп» Гюстава Лебона (1895). Ле Бон цинично рассматривал то, как страсти поднимаются и сливаются в массе людей, которыми затем можно легко манипулировать[118]. Муссолини также посещал курсы Вильфредо Парето в Лозаннском университете в 1904 году, когда жил в изгнании, уклоняясь от военной службы в Италии. Парето (1848–1923), сын мадзиниста-изгнанника во Франции и француженки, был либеральным экономистом, настолько разочарованным распространением протекционизма в конце XIX века, что построил политическую теорию о том, как поверхностные правила электоральной и парламентской демократии неизбежно подрываются на практике постоянной властью элит и иррациональными «осадками» народных чувств.

На вершине интеллектуальной шкалы главным интеллектуальным достижением конца XIX века стало открытие реальности и силы подсознательного в человеческой мысли и иррационального в человеческом действии. Хотя Бергсон и Фрейд не имели к фашизму ровным счётом никакого отношения и даже сами от него пострадали, их работы помогли подорвать либеральную убеждённость в том, что политика — это свободные люди, выбирающие наилучшие решения простым применением своего разума[119]. Их открытия — особенно фрейдовские — распространялись и популяризировались после 1918 года под влиянием непосредственного военного опыта, такого как эмоциональные травмы на поле боя, для которых был изобретён термин «контузия» (shell shock).

На нижнем конце интеллектуальной шкалы множество популярных авторов перерабатывали существующий репертуар тем — раса, нация, воля, действие — в более жёсткие, агрессивные формы, каким стал вездесущий социальный дарвинизм[120]. Раса, прежде довольно нейтральный термин для обозначения любой группы животных или людей, в конце XIX века получила более явно биологическую и наследственную форму. Двоюродный брат Чарльза Дарвина Фрэнсис Гальтон в 1880-х годах предположил, что наука даёт человечеству возможность улучшить расу, побуждая «лучших» к воспроизводству; для этого усилия он изобрёл слово «евгеника»[121]. Нация — некогда для прогрессивных националистов вроде Мадзини рамка для прогресса и братства между народами — стала более исключительной и была выстроена в иерархию, дававшую «расам-господам» (таким как «арийцы» — порождение антропологического воображения XIX века)[122] право господствовать над «низшими» народами. Воля и действие стали добродетелями сами по себе, независимо от какой-либо конкретной цели, связанными с борьбой «рас» за превосходство[123].

Даже после ужасов 1914–1918 годов, которые затруднили восприятие войны как того бодрящего приключения, которым восхищались Редьярд Киплинг, Теодор Рузвельт или раннее движение бойскаутов, некоторые всё ещё считали её высшей формой человеческой деятельности. Если нация или фольк (Volk) были высшим достижением человечества, то насилие во имя их становилось облагораживающим. Более того, отдельные эстеты насилия находили красоту в самой крайности мужской воли и выносливости, которых требовала окопная война[124].

С наступлением XX века появились новые формы тревоги, которым фашизм вскоре пообещал лекарства. Поиск страхов, пожалуй, может быть более плодотворной исследовательской стратегией, чем буквальное стремление найти мыслителей, которые «создали» фашизм. Одним из таких страхов был распад общности под разъедающим влиянием свободного индивидуализма. Руссо уже беспокоился об этом до Французской революции[125]. В середине XIX века и позднее страх социального распада был в основном консервативной заботой. После бурных 1840-х годов в Англии викторианский полемист Томас Карлейль беспокоился о том, какая сила будет дисциплинировать «массы, полные пива и бессмыслицы», по мере того как всё больше их представителей получали право голоса[126]. Лекарством Карлейля была милитаризованная диктатура благосостояния, управляемая не существующим правящим классом, а новой элитой, состоящей из самоотверженных капитанов промышленности и других природных героев вроде Оливера Кромвеля и Фридриха Великого. Нацисты впоследствии объявили Карлейля своим предшественником[127].

Страх перед распадом солидарности общности усилился в Европе к концу XIX века под воздействием разрастания городов, промышленных конфликтов и иммиграции. Диагностика недугов общности была центральной задачей при создании новой дисциплины — социологии. Эмиль Дюркгейм (1858–1917), первый во Франции профессор социологии, диагностировал современное общество как страдающее от «аномии» — бесцельного дрейфа людей, лишённых социальных связей, — и размышлял о замене «органической» солидарности, связей, формирующихся внутри естественных общностей деревень, семей и церквей, на «механическую» солидарность, связи, создаваемые современной пропагандой и СМИ, которые впоследствии доведут до совершенства фашисты (и рекламодатели). Немецкий социолог Фердинанд Тённис в книге «Общность и общество» (1887) сожалел о вытеснении традиционных, естественных общностей (Gemeinschaften) более дифференцированными и безличными современными обществами (Gesellschaften), и нацисты позаимствовали его термин для «народной общности» (Volksgemeinschaft), которую хотели создать. Социологи начала XX века Вильфредо Парето, Гаэтано Моска и Роберт Михельс внесли более прямой вклад в фашистские идеи[128].

Ещё одной тревогой конца XIX века была деградация: страх, что великие исторические нации обречены собственным комфортом и благодушием на снижение рождаемости[129] и утрату жизненной силы. Самым известным предсказанием упадка, название которого знали все, даже если немногие продирались сквозь его прозу, был «Закат Европы» (Der Untergang des Abendlandes, 1918) Освальда Шпенглера. Шпенглер, немецкий учитель истории в гимназии, утверждал, что культуры имеют жизненные циклы, подобно организмам, переходя от героического и творческого «века Культуры» к коррумпированному «веку Цивилизации», когда безродные массы, скученные в городах, теряют связь с почвой, думают только о деньгах и становятся неспособными к великим деяниям. Таким образом, Германия была не одинока в своём упадке. Во втором томе (1922) он предположил, что героический «цезаризм» ещё может спасти положение в Германии. Модернизация, опасался Шпенглер, сметает укоренённые традиции. Большевизм зайдёт в разрушении ещё дальше. Он выступал за духовную революцию, которая оживила бы нацию, не изменяя её социальной структуры[130].

В центре тревог, распалявших воображение фашистов, находились враги. Фашисты видели врагов как внутри нации, так и за её пределами. Иностранные государства были привычными врагами, хотя их опасность, казалось, возрастала с продвижением большевизма и обострением пограничных конфликтов и неудовлетворённых национальных притязаний, последовавших за Первой мировой войной. Внутренние враги буйно размножались в количестве и разнообразии на ментальном ландшафте по мере того, как идеал гомогенного национального государства делал любое различие подозрительным. Этнические меньшинства в Западной Европе после 1880-х годов пополнились за счёт увеличившегося числа беженцев, спасавшихся от погромов в Восточной Европе[131]. Политические и культурные подрывные элементы — социалисты разных оттенков, художники-авангардисты и интеллектуалы — находили новые способы бросать вызов конформизму сообщества. Национальную культуру следовало защищать от них. Йозеф Геббельс заявил на церемонии сожжения книг в Берлине 10 мая 1933 года, что «эпоха крайнего еврейского интеллектуализма отныне завершена, и успех немецкой революции снова открыл путь немецкому духу»[132]. Хотя Муссолини и его друзья-авангардисты беспокоились о культурном модернизме меньше, чем нацисты, фашистские сквадры в Италии устраивали костры из социалистических книг.

Открытие роли бактерий в заражении французским биологом Луи Пастером и механизмов наследственности австрийским монахом-ботаником Грегором Менделем в 1880-х годах позволило вообразить целые новые категории внутреннего врага: носителей болезней, нечистых, а также наследственно больных, безумных или преступников. Стремление очистить сообщество медицинскими методами стало гораздо сильнее в протестантской Северной Европе, чем в католической Южной. Эта повестка затрагивала и либеральные государства. Соединённые Штаты и Швеция были пионерами принудительной стерилизации рецидивистов (в американском случае — особенно афроамериканцев), но нацистская Германия превзошла их в самой масштабной из известных на тот момент программе медицинской эвтаназии[133].

Фашистская Италия, напротив, хотя и поощряла рост la razza [расы], понимаемой в культурно-историческом смысле[134], осталась почти не затронутой североевропейской и американской модой на биологическое очищение. Это различие коренилось в культурной традиции. Немецкие правые традиционно были фёлькиш, преданными защите биологического «народа», которому угрожали иностранные примеси, социалистический раскол и буржуазная мягкотелость[135]. Новый итальянский национализм был менее биологическим и более политическим в своей решимости «переделать» Рисорджименто, которое было испорчено либералами и ослаблено социалистами. Он утверждал право итальянцев как «пролетарской нации» на долю мировых колоний. Если было верно, что каждой нацией, несмотря на её поверхностную демократическую бутафорию, на самом деле управляет элита, как социологи Вильфредо Парето, Гаэтано Моска и разочарованный немецкий социалист-эмигрант Роберт Михельс внушали итальянцам в конце Первой мировой войны, то Италия должна была позаботиться о создании достойной новой элиты, способной управлять её новым государством и направлять итальянское общественное мнение, при необходимости — с помощью «мифов»[136].

Фашистам нужен демонизированный враг, против которого можно мобилизовать сторонников, но, разумеется, враг не обязательно должен быть евреем. Каждая культура определяет национального врага по-своему. Даже если в Германии чужеродное, нечистое, заразное и подрывное часто сливались в едином демонизированном образе еврея, цыгане и славяне также были мишенями. Американские фашисты демонизировали чернокожих, а иногда и католиков, наряду с евреями. Итальянские фашисты демонизировали своих южнославянских соседей, особенно словенцев, а также социалистов, отвергавших войну за национальное возрождение. Позднее они легко добавили в этот список эфиопов и ливийцев, которых пытались завоевать в Африке.

Фашистские тревоги об упадке и нечистоте не обязательно указывали на восстановление некоего древнего золотого века. Исайя Берлин, безусловно, преувеличивал, когда находил предшественника фашизма в лице Жозефа де Местра во Франции эпохи Реставрации — не столько из-за его убеждённости в человеческой порочности и необходимости авторитета, сколько из-за его «озабоченности кровью и смертью», его увлечения наказанием и его пророчества о «тоталитарном обществе»[137]. Но де Местр предлагал лишь старомодные решения: неограниченную власть Церкви и Короля. Зеэв Штернхель установил, что социалистические ереси принадлежат к корням фашизма, хотя, разумеется, не были единственными[138]. Другие элементы фашистского ментального универсума — национальное единство, участие граждан — происходили из лона либеральных ценностей.

Место фашизма в европейской интеллектуальной традиции является предметом ожесточённых споров. Были обозначены две крайние позиции. Зеэв Штернхель считает фашизм целостной идеологией, составляющей «неотъемлемую часть истории европейской культуры»[139]. Согласно Ханне Арендт, нацизм «ничем не обязан какой-либо части западной традиции, будь то немецкой или нет, католической или протестантской, христианской, греческой или римской… Напротив, нацизм — это фактически крушение всех немецких и европейских традиций, как хороших, так и плохих… основанный на опьянении разрушением как реальном опыте, лелеющий глупую мечту о создании пустоты»[140].

В поддержку Штернхеля можно сказать, что к 1914 году в европейской культуре сложился целый репертуар тем, ставших доступными для фашизма: примат «расы», «общины» или «народа» (для немцев — Volk) над любыми индивидуальными правами; право сильнейших рас бороться за первенство; добродетель и красота насильственных действий во имя нации; страх национального упадка и нечистоты; презрение к компромиссам; пессимизм в отношении человеческой природы.

Однако было бы неверно выстраивать своего рода интеллектуальную телеологию, которая начинается с фашистского движения и читается вспять, выборочно подбирая каждый текст или высказывание, которое, как кажется, к нему подводит. Линейная родословная, ведущая напрямую от мыслителей-первопроходцев к готовому фашизму, — чистая выдумка. Во-первых, бунтари XIX — начала XX века против конформистского либерализма (такие как Ницше) и против реформистского социализма (такие как Сорель) не будут поняты во всей полноте, если мы выберем из них лишь те части, которые, по-видимому, предвещают фашизм. Фашистские памфлетисты, цитировавшие их впоследствии, вырывали фрагменты из контекста.

Антифашисты тоже опирались на этих авторов. Даже некоторые немецкие фёлькише писатели отвергали нацизм. Освальд Шпенглер, например, несмотря на восторг нацистов от его работ, всегда отказывался поддерживать национал-социализм. «Энтузиазм, — писал он в 1932 году, по-видимому, имея в виду Гитлера, — опасное бремя на пути политики. Первопроходец должен быть героем, а не героическим тенором»[141]. Поэт Стефан Георге, чья мечта об очищенной общине крестьян и художников под руководством просвещённой элиты привлекала некоторых нацистов, отверг их предложение занять пост президента Немецкой академии. В ужасе от грубого насилия штурмовиков (Sturmabteilungen, или СА), Георге уехал в добровольное изгнание в Цюрих, где умер в декабре 1933 года[142]. Один из его бывших учеников, полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, пытался убить Гитлера в июле 1944 года. Эрнст Никиш (1889–1967), чьё радикальное неприятие буржуазного общества сочеталось со страстным немецким национализмом, в середине 1920-х годов непродолжительно сотрудничал с нацизмом, прежде чем стать его ожесточённым противником слева. Австрийский теоретик корпоративизма Отмар Шпанн в 1933 году был полон энтузиазма по отношению к нацизму, но нацистское руководство сочло его форму корпоративизма слишком антиэтатистской, и они арестовали его, когда взяли под контроль Австрию в 1938 году[143].

В Италии Гаэтано Моска, повлиявший на фашистов своим анализом неизбежной «циркуляции элит» даже в условиях демократии, был одним из сенаторов, выступивших против Муссолини в 1921 году. В 1925 году он подписал «Антифашистский манифест» Кроче. Джованни Преццолини, чьё рвение переделать Рисорджименто вдохновляло молодого Муссолини[144], стал более сдержанным и уехал преподавать в Соединённые Штаты.

Интеллектуальная и культурная подготовка, возможно, сделала возможным вообразить фашизм, но тем самым она не привела к его возникновению. Даже для Штернхеля идеология фашизма, которая, по его мнению, полностью сформировалась к 1912 году, не создала фашистские режимы сама по себе. Фашистские режимы должны были быть вплетены в общества посредством выборов и действий[145].

Интеллектуальные и культурные критики, которых иногда считают создателями фашизма, на самом деле лучше объясняют пространство, освобождённое для фашизма, чем сам фашизм. Они наиболее непосредственно объясняют слабость соперников фашизма — прежде господствовавшего буржуазного либерализма и могущественного реформистского социализма довоенной Европы. Конкретные выборы и действия были необходимы, прежде чем фашизм смог возникнуть, воспользоваться этой слабостью и занять это пространство.

Дальнейшая трудность с отслеживанием интеллектуальных и культурных корней фашизма заключается в том, что национальные случаи настолько сильно различаются. Это не должно удивлять по двум причинам. В некоторых национальных контекстах, наиболее заметно в успешных демократиях, но также и в проблемных странах, таких как Россия, где инакомыслие и гнев по-прежнему поляризовались влево, фашизм находил мало возможностей. Более того, фашисты не изобретают мифы и символы, составляющие риторику их движений, а отбирают те, что подходят их целям, из национального культурного репертуара. Большинство из них не имеют внутренней или необходимой связи с фашизмом. Русский поэт-футурист Владимир Маяковский, чья любовь к машинам и скорости равнялась любви Маринетти, нашел свое применение в качестве пылкого большевика.

В любом случае, природу фашистского феномена определяют не конкретные темы нацизма или итальянского фашизма, а их функция. Фашизмы отыскивают в каждой национальной культуре те темы, которые лучше всего способны мобилизовать массовое движение за возрождение, объединение и чистоту, направленное против либерального индивидуализма и конституционализма, а также против левой классовой борьбы. Темы, которые привлекают фашистов в одной культурной традиции, могут показаться другой просто нелепыми. Туманные нордические мифы, волновавшие норвежцев или немцев, звучали нелепо в Италии, где фашизм апеллировал скорее к залитой солнцем классической Romanità[146].

Тем не менее, там, где фашизм обращался к интеллектуалам, он делал это наиболее широко на ранних стадиях. Именно тогда его терпимая широта к разнородным интеллектуальным попутчикам была наибольшей, прежде чем его антибуржуазный пыл был скомпрометирован борьбой за власть. В 1920-е годы он казался самой сутью бунта против чопорного буржуазного конформизма. Движение вортицистов, основанное в Лондоне в 1913 году американским поэтом Эзрой Паундом и канадско-британским писателем и художником Уиндемом Льюисом[147],симпатизировало итальянскому фашизму в 1920-е годы. Его сторонники показали не хуже футуризма Маринетти, что можно быть бунтарем и авангардистом, не проглатывая при этом нивелирование, космополитизм, пацифизм, феминизм или серьезность левых.

Но интеллектуальные и культурные изменения, которые помогли сделать фашизм мыслимым, а следовательно, и возможным, были одновременно и шире, и уже самого фашистского феномена. С одной стороны, многие люди разделяли эти течения, так и не став сторонниками фашизма. Британский романист Д. Г. Лоуренс звучал как ранний фашист в письме к другу за двадцать месяцев до начала Первой мировой войны: «Моя великая религия — это вера в кровь, в плоть как в нечто более мудрое, чем интеллект. Мы можем ошибаться в наших мыслях, но то, что чувствует, во что верит и что говорит наша кровь, всегда истинно»[148]. Но когда началась война, Лоуренс, женатый на немке, ужаснулся убийствам и объявил себя идейным противником военной службы.

С другой стороны, фашизм стал полностью развитым только после того, как его практики тихо закрыли глаза на некоторые из своих ранних принципов, стремясь войти в коалиции, необходимые для власти. Оказавшись у власти, как мы увидим, фашисты преуменьшали, маргинализировали или даже отбрасывали некоторые из интеллектуальных течений, которые помогли проложить путь.

Более того, сосредоточиваться в поисках корней фашизма только на образованных носителях интеллекта и культуры — значит упускать из виду самый важный регистр: подспудные страсти и эмоции. Формировалась туманность установок, и ни один мыслитель никогда не создал целостной философской системы в поддержку фашизма. Даже ученые, специализирующиеся на поиске интеллектуальных и культурных истоков фашизма, такие как Джордж Моссе, заявляют, что установление «настроения» важнее, чем «поиск каких-то отдельных предшественников»[149]. В этом смысле фашизм также более правдоподобно связан с набором «мобилизующих страстей», формирующих фашистское действие, чем с последовательной и полностью сформулированной философией. В основе лежит страстный национализм. В союзе с ним — конспирологический и манихейский взгляд на историю как на битву между лагерем добра и зла, между чистым и развращенным, в которой собственное сообщество или нация стали жертвой. В этом дарвинистском нарративе избранный народ был ослаблен политическими партиями, социальными классами, неассимилируемыми меньшинствами, изнеженными рантье и рационалистическими мыслителями, которым недостает необходимого чувства общности. Эти «мобилизующие страсти», по большей части принимаемые как данность и не всегда открыто аргументируемые как интеллектуальные положения, образуют эмоциональную лаву, заложившую основы фашизма:

• ощущение всеобъемлющего кризиса, неподвластного никаким традиционным решениям;

• первичность группы, по отношению к которой у человека есть обязанности, превосходящие любые права — как индивидуальные, так и всеобщие, и подчинение индивида этой группе;

• убеждённость в том, что твоя группа является жертвой, — чувство, оправдывающее любые действия, без правовых или моральных ограничений, против её врагов, как внутренних, так и внешних[150];

• страх перед упадком группы под разъедающим воздействием индивидуалистического либерализма, классовой борьбы и чуждых влияний;

• необходимость более тесной интеграции более чистого сообщества — по возможности с согласия, а если необходимо, то с помощью исключающего насилия;

• необходимость власти со стороны естественных вождей (всегда мужчин), увенчивающейся национальным вождём, который один способен воплотить судьбу группы;

• превосходство инстинктов вождя над абстрактным и универсальным разумом;

• красота насилия и действенность воли, когда они посвящены успеху группы;

• право избранного народа господствовать над другими без каких-либо ограничений со стороны человеческого или божественного закона, причём право определяется единственным критерием — доблестью группы в дарвинистской борьбе.

Более долгосрочные сдвиги в фундаментальных политических, социальных и экономических структурах также помогли подготовить почву для фашизма. Как я отметил в начале, фашизм был запоздалым явлением среди политических движений[151]. Он был просто немыслим до тех пор, пока не сложился ряд базовых предпосылок.

Одним из необходимых предварительных условий была массовая политика. Как массовое движение, направленное против левых, фашизм не мог реально существовать до того, как граждане оказались вовлечены в политику. Некоторые из первых стрелок на путях, ведущих к фашизму, были переведены с первыми долговременными европейскими экспериментами со всеобщим мужским избирательным правом после революций 1848 года[152]. До этого времени как консерваторы, так и либералы в целом стремились ограничить электорат богатыми и образованными — «ответственными» гражданами, способными делать выбор между вопросами широкого принципа. После революций 1848 года, пока большинство консерваторов и осторожных либералов пытались восстановить ограничения избирательного права, несколько смелых и новаторских консервативных политиков предпочли вместо этого рискнуть, приняв массовый электорат и попытавшись управлять им.

Авантюрист Луи Наполеон был избран президентом Второй Французской республики в декабре 1848 года на основе всеобщего мужского избирательного права, используя простые образы и то, что сегодня называют «узнаваемостью имени» (его дядей был потрясший мир император Наполеон Бонапарт). Столкнувшись с либеральным (в значении XIX века) законодательным собранием, которое в 1850 году попыталось лишить избирательных прав бедных и бродячих граждан, президент Луи Наполеон смело выступил в защиту всеобщего мужского избирательного права. Даже после того, как он сделал себя императором Наполеоном III в результате военного переворота в декабре 1851 года, он позволял всем гражданам мужского пола голосовать за призрачный парламент. В противовес предпочтению либералов ограниченному, образованному электорату, император первым начал умело использовать простые лозунги и символы для обращения к бедным и малообразованным[153].

Сходным образом в новой Германской империи, которую он завершил в 1871 году, Бисмарк предпочёл манипулировать широким избирательным правом в своей борьбе против либералов. Было бы абсурдно называть этих авторитариев «фашистами»[154], но они явно прокладывали путь на той территории, которую впоследствии освоят фашисты. Выбрав манипуляцию массовым электоратом вместо его лишения избирательных прав, они разошлись как с консерваторами и либералами, так и с политикой, практиковавшейся в то время в форме учёных дискуссий среди нотаблей, избранных почтительной публикой для управления от её имени.

В отличие от консерваторов и осторожных либералов, фашисты никогда не хотели держать массы вне политики. Они стремились привлечь их, дисциплинировать и активизировать. В любом случае, к концу Первой мировой войны возврата к узкому избирательному праву уже не было. Молодые люди почти повсеместно были призваны умирать за свои страны, и было трудно отказать кому-либо из них в полных гражданских правах. Женщины, чья экономическая и социальная роль невероятно расширилась благодаря войне, также получили избирательное право во многих североевропейских странах (хотя ещё не во Франции, Италии, Испании или Швейцарии). В то время как фашисты стремились восстановить патриархат в семье и на рабочем месте, они предпочитали мобилизовывать симпатизирующих женщин, а не лишать их избирательных прав, по крайней мере до тех пор, пока не смогут отменить голосование полностью[155].

Европейская политическая культура также должна была измениться, прежде чем фашизм стал возможен. Правые должны были признать, что больше не могут избегать участия в массовой политике. Этот переход был облегчён переходом всё большего числа граждан из среднего класса в консервативные ряды, по мере того как их ограниченные политические требования были удовлетворены и по мере того как формировались новые угрожающие социалистические требования. К 1917 году (если не раньше) революционный проект стал достаточно непосредственным, чтобы оттолкнуть значительную часть среднего класса от левой приверженности их демократических дедов 1848 года. Консерваторы могли начать мечтать об управлении избирательными большинствами.

Демократические и социалистические левые, всё ещё единые в 1848 году, должны были расколоться, прежде чем фашизм стал возможен. Левые также должны были утратить свою позицию автоматического прибежища для всех сторонников перемен — мечтателей и разгневанных, как среди среднего класса, так и среди рабочего класса. Таким образом, фашизм немыслим в отсутствие зрелых и растущих социалистических левых. В самом деле, фашисты могут найти своё пространство только после того, как социализм станет достаточно сильным, чтобы иметь некоторую долю в управлении и, таким образом, разочаровать часть своей традиционной рабочей и интеллектуальной клиентуры. Поэтому мы можем поместить фашизм во времени не только после необратимого установления массовой политики, но и на позднем этапе этого процесса, когда социалисты дошли до участия в правительстве — и были этим скомпрометированы.

Этот порог был перейдён в сентябре 1899 года, когда первый европейский социалист принял должность в буржуазном кабинете, чтобы помочь поддержать французскую демократию, оказавшуюся под ударом во время дела Дрейфуса, чем заслужил враждебность части моральных пуристов своего движения[156]. К 1914 году часть традиционной базы левых разочаровалась в том, что они считали компромиссами умеренных парламентских социалистов. После войны, в поисках чего-то более бескомпромиссно революционного, они перешли на сторону большевизма или, как мы уже видели, через национальный синдикализм — к фашизму.

После 1917 года левые, разумеется, уже не собирались с силами и не ждали своего часа, как это было до 1914 года. Они угрожали шествовать по миру во главе, казалось бы, неодолимой большевистской революции. Ужас, охвативший все средние и высшие классы после победы Ленина в России, и ожидаемый успех его последователей в более индустриализированной Германии имеют решающее значение для понимания панических поисков в 1918–1922 годах какого-то нового ответа на большевизм.

Пожарные колокола, поднятые большевизмом, превратили в чрезвычайные ситуации те трудности, с которыми уже столкнулись либеральные ценности и институты после Первой мировой войны[157]. Все три ключевых либеральных института — парламент, рынок, школа — плохо справлялись с этими чрезвычайными ситуациями. Избранные представители с трудом находили необходимый минимум общей почвы для принятия сложных политических решений. Предположения об адекватности саморегулирующегося рынка, даже если они были убедительны в долгосрочной перспективе, казались смехотворно неадекватными перед лицом немедленных национальных и международных экономических потрясений. Бесплатное школьное образование больше не казалось достаточным само по себе для интеграции сообществ, раздираемых какофонией противоположных интересов, культурным плюрализмом и художественными экспериментами. Кризис либеральных институтов, однако, затронул не все страны с одинаковой интенсивностью, и я исследую эти различные национальные опыты в следующей главе.

Мы уже отметили, что фашизм был неожиданным. Он не является линейной проекцией какой-либо одной политической тенденции XIX века. Его нелегко понять в терминах любой из основных парадигм XIX века: либерализма, консерватизма, социализма. Не было ни слов, ни понятий для него до того, как движение Муссолини и другие подобные ему были созданы после Первой мировой войны.

Однако в воздухе уже носились предвестники. В конце XIX века появились первые признаки «Политики в новой тональности»[158]: создание первых массовых движений, посвящённых утверждению приоритета нации против всех форм интернационализма или космополитизма. Десятилетие 1880-х годов — с его одновременным экономическим спадом и расширением демократической практики — стало решающим порогом.

Это десятилетие поставило Европу и весь мир перед лицом не чем иным, как первым кризисом глобализации. В 1880-х годах новые пароходы позволили доставлять в Европу дешёвую пшеницу и мясо, разоряя семейные фермы и аристократические поместья и отправляя потоки сельских беженцев в города. В то же время железные дороги подорвали остатки квалифицированного ремесленного труда, доставляя дешёвые промышленные товары в каждый город. В этот же неудачно выбранный момент в Западную Европу прибыло беспрецедентное количество иммигрантов — не только привычные рабочие из Испании и Италии, но и культурно экзотичные евреи, спасавшиеся от преследований в Восточной Европе. Эти потрясения образуют фон для некоторых событий 1880-х годов, которые мы сегодня можем воспринимать как первые ощупью пробивающиеся ростки фашизма.

Консервативные французские и немецкие эксперименты с манипулируемым всеобщим избирательным правом для мужчин, о которых я упоминал ранее, были расширены в 1880-х годах. Третий британский Акт о реформе 1884 года почти вдвое увеличил электорат, включив в него почти всех взрослых мужчин. Во всех этих странах политические элиты в 1880-х годах оказались вынуждены приспосабливаться к сдвигу в политической культуре, который ослабил социальную почтительность, долгое время обеспечивавшую почти автоматическое избрание в парламент представителей высших классов, тем самым открывая путь в политику более скромным социальным слоям: лавочникам, сельским врачам и аптекарям, адвокатам из маленьких городков — «новым слоям» (nouvelles couches), знаменито призванным в 1874 году Леоном Гамбеттой, который вскоре и сам, сын иммигранта-итальянского бакалейщика, стал первым французским премьер-министром скромного происхождения.

Не имея личных состояний, этот новый тип избранных представителей жил на депутатское жалованье и стал первыми профессиональными политиками[159]. Не обладая наследственной узнаваемостью фамилий «нотаблей», доминировавших в европейских парламентах до тех пор, новые политики были вынуждены изобретать новые виды сетей поддержки и новые виды обращения к избирателям. Некоторые из них строили политические машины на основе буржуазных общественных клубов, таких как масонство (как это делала Радикальная партия Гамбетты во Франции); другие — как в Германии, так и во Франции — открыли для себя притягательную силу антисемитизма и национализма[160].

Растущий национализм проник в конце XIX века даже в ряды организованного рабочего класса. Я упоминал ранее в этой главе о враждебности между немецкоязычными и чешскоязычными наёмными работниками в Богемии, входившей тогда в состав Габсбургской империи. К 1914 году стало возможным использовать националистические настроения для мобилизации одной части рабочего класса против другой, и ещё в большей степени — после Первой мировой войны.

По всем этим причинам экономический кризис 1880-х годов, как первая крупная депрессия в эпоху массовой политики, вознаградил демагогию. Отныне снижение уровня жизни будет быстро переводиться в электоральные поражения для действующей власти и победы для политических аутсайдеров, готовых обращаться к разгневанным избирателям с упрощёнными лозунгами.

В Европе в 1880-х годах возникло несколько печально известных массовых популистских националистических движений. Франция, столь рано проявившая себя во многих политических экспериментах, была пионером и в этом. Блистательный генерал Буланже, назначенный военным министром в январе 1886 года умеренно левым правительством Шарля де Фрейсине, был боготворим в Париже за то, что дал отпор немцам и заботливо относился к своим солдатам, а также потому, что его белокурая борода и чёрный конь великолепно смотрелись на патриотических парадах. Однако в мае 1887 года генерал был уволен с поста военного министра за чрезмерно воинственную риторику в период напряжённости с Германией. Его отъезд к новому месту службы в провинции вызвал гигантскую народную демонстрацию: его парижские поклонники легли на рельсы, чтобы заблокировать его поезд. Буланже первоначально был близок к антиклерикальным умеренным левым («радикалам» во французской политической терминологии того времени), но теперь он позволил себе стать центром политической агитации, черпавшей силы как слева, так и справа. Продолжая поддерживать радикальные предложения, такие как отмена косвенно избираемого сената, его пропаганда широких конституционных изменений теперь приобрела оттенок заговора, возглавляемого провиденциальным человеком.

Когда встревоженное правительство уволило Буланже из армии, бывший генерал получил полную свободу для удовлетворения своих новообретённых политических амбиций. Его стратегия заключалась в том, чтобы баллотироваться на каждых дополнительных выборах, которые проводились всякий раз, когда место в парламенте освобождалось из-за смерти или отставки депутата. Буланже, как оказалось, пользовался широкой популярностью в рабочих кварталах. Монархисты, равно как и бонапартисты, давали ему деньги, поскольку его успех, казалось, скорее навредит Республике, чем реформирует её. В январе 1889 года, после того как он одержал убедительную победу на дополнительных выборах в Париже, сторонники Буланже призвали его совершить государственный переворот против Французской республики, которая и без того шаталась под грузом финансовых скандалов и экономической депрессии. Однако в решающий момент «человек провидения» дрогнул. Опасаясь судебного преследования со стороны правительства, он бежал в Бельгию 1 апреля, где впоследствии покончил с собой на могиле своей любовницы. Буланжизм оказался вспышкой на один день[161]. Но впервые в Европе были собраны воедино ингредиенты для массового, популистского националистического движения, сплотившегося вокруг харизматической фигуры.

Схожие ингредиенты смешались в народных страстях, всколыхнувших Францию после 1896 года вокруг капитана Альфреда Дрейфуса, офицера-еврея из Генерального штаба, ложно обвинённого в шпионаже в пользу Германии. Это дело сотрясало Францию до 1906 года. Лагерь антидрейфусаров объединил в защиту авторитета государства и чести армии как консерваторов, так и некоторых левых, находившихся под влиянием традиционного антикапиталистического антисемитизма и якобинских форм национализма. Лагерь защитников Дрейфуса, в основном из левых и центристов, отстаивал универсальный стандарт прав человека. Нация стоит выше любой универсальной ценности, провозглашал антидрейфусар Шарль Моррас, чьё движение «Аксьон франсез» иногда считается первым подлинным фашизмом[162]. Когда документ, использованный для обвинения Дрейфуса, оказался подделкой, Моррас не смутился. Это, заявил он, был «патриотический подлог» — faux patriotique.

Австро-Венгрия была ещё одной средой, где движения-предшественники успешно проложили путь популистскому национализму. Георг фон Шёнерер (1842–1921), богатый землевладелец и апостол пангерманизма из Судетской области на западных окраинах Богемии, призывал немецкоязычное население Габсбургской империи добиваться объединения с Германской империей и бороться против католического и еврейского влияния[163]. Мы уже отмечали, как Карл Люгер был избран бургомистром Вены в 1897 году вопреки сопротивлению императора и традиционных либералов и правил непобедимо до самой своей смерти в 1910 году, используя новаторскую смесь «муниципального социализма» (общественные газ, вода, электричество, больницы, школы и парки) и антисемитизма[164].

Немецкие политики также экспериментировали в 1880-х годах с привлекательностью антисемитизма. Придворный протестантский пастор Адольф Штёкер использовал его в своей Христианско-социальной партии, пытаясь привлечь избирателей из рабочего класса и низших слоёв среднего класса к консерватизму. Новое поколение либералов, вышедших за пределы старых кругов аристократов и крупных плантаторов и лишённых старых механизмов социального почтения, использовало его как новый способ управления массовой политикой[165]. Однако эти пробы откровенно антисемитской политики в Германии к началу XX века сошли на нет. Такие движения-предшественники показали, что, хотя многие элементы позднейшего фашизма уже существовали, условия для их соединения и обретения значительной поддержки ещё не созрели[166].

Пожалуй, первым конкретным примером «национального социализма» на практике был «Кружок Прудона» во Франции в 1911 году — дискуссионная группа, призванная «объединить националистов и левых антидемократов» вокруг наступления на «еврейский капитализм»[167]. Его создателем был Жорж Валуа, бывший активист «Аксьон франсез» Шарля Морраса, который порвал со своим учителем, чтобы активнее сосредоточиться на обращении рабочего класса от марксистского интернационализма к нации. Однако оказалось слишком рано, чтобы сплотить вокруг «торжества героических ценностей над подлым буржуазным материализмом, в котором задыхается сейчас Европа… [и]… пробуждения Силы и Крови против Золота»[168] более чем нескольких интеллектуалов и журналистов.

Термин «национальный социализм», по-видимому, был изобретён французским писателем-националистом Морисом Барресом, который в 1896 году назвал аристократа-авантюриста маркиза де Мореса «первым национальным социалистом»[169]. Потерпев неудачу в качестве скотовода в Северной Дакоте, Морес вернулся в Париж в начале 1890-х годов и организовал банду антисемитских головорезов, нападавших на еврейские магазины и конторы. Будучи скотоводом, Морес вербовал своих сторонников среди парижских рабочих боен, к которым взывал смесью антикапитализма и антисемитского национализма[170]. Его отряды носили ковбойские наряды и десятигаллонные шляпы, открытые маркизом на американском Диком Западе, что делает их (с некоторой натяжкой воображения) первой фашистской униформой, предшествовавшей чёрным и коричневым рубашкам. Морес убил популярного офицера-еврея, капитана Армана Мейера, на дуэли в начале дела Дрейфуса и сам был убит своими проводниками-туарегами в Сахаре в 1896 году во время экспедиции с целью «объединить Францию с исламом и Испанией»[171]. «Жизнь ценна только через действие, — провозглашал он. — Тем хуже, если действие смертельно»[172].

Некоторые итальянцы двигались в том же направлении. Отдельные итальянские последователи Сореля обнаружили в нации тот самый мобилизующий миф, который пролетарская революция не смогла предоставить[173]. Те, кто, подобно Сорелю, желал сохранить чистоту побуждений и силу самоотдачи, которые социализм предлагал, будучи гонимой оппозицией, теперь присоединились к тем, кто презирал компромиссы парламентского социализма, и к тем, кто разочаровался в неудачах всеобщих стачек — кульминацией которых стало сокрушительное поражение «красной недели» в Милане в июне 1914 года. Они полагали, что производительный труд[174] и экспансионистская война за «пролетарскую» Италию (как в Ливии в 1911 году) могли бы заменить всеобщую стачку в качестве наиболее эффективного мобилизующего мифа для революционных преобразований в Италии. Был заложен ещё один краеугольный камень в здание, которое построят фашисты: проект возвращения социалистической клиентуры в лоно нации через героический антисоциалистический «национальный синдикализм».

Рассматривая этих предшественников, возникает спор о том, какая страна породила самое раннее фашистское движение. Франция — частый кандидат[175]. Предлагалась и Россия[176]. Вряд ли кто-либо ставит на первое место Германию[177]. Возможно, самым ранним явлением, которое можно функционально связать с фашизмом, является американское: Ку-клукс-клан. Сразу после Гражданской войны некоторые бывшие офицеры Конфедерации, опасаясь избирательных прав, предоставленных афроамериканцам в 1867 году радикальными реконструкционистами, создали ополчение для восстановления ниспровергнутого социального порядка. Клан представлял собой альтернативную гражданскую власть, параллельную легальному государству, которое, по мнению основателей Клана, больше не защищало законные интересы их сообщества. Приняв униформу (белый балахон и колпак), а также благодаря своим методам запугивания и убеждённости в том, что насилие оправдано во имя судьбы их группы[178], первая версия Клана на побеждённом американском Юге, возможно, стала поразительным предвестием того, как фашистские движения будут действовать в межвоенной Европе. В конце концов, не должно удивлять, что самые передовые демократии — Соединённые Штаты и Франция — породили и самые передовые реакции против демократии.

Сегодня мы можем воспринимать эти эксперименты как предвестников новой политики грядущего. Однако в то время они казались личными отклонениями отдельных авантюристов. Они ещё не воспринимались как примеры новой системы. Они становятся видимыми в этом качестве лишь задним числом, после того как все части сложились вместе, открылось пространство и было изобретено название.

В нашем рассказе об основании первых фашистских движений мы неоднократно сталкивались с озлобленными ветеранами войны. Однако фашизм остался бы всего лишь группой давления для ветеранов и их младших братьев, если бы не привлёк множество других рекрутов[179].

Прежде всего, ранние фашисты были молоды. Многие из нового поколения были убеждены, что седобородые мужи, ответственные за войну и всё ещё цепляющиеся за свои места, ничего не понимают в их заботах, независимо от того, были они на фронте или нет. Молодые люди, никогда ранее не голосовавшие, с энтузиазмом откликнулись на фашистскую разновидность антиполитической политики[180].

Несколько особенностей отличали наиболее успешные формы фашизма от прежних партий. В отличие от партий среднего класса, возглавляемых «нотаблями», которые снисходили до контакта со своей публикой лишь во время выборов, фашистские партии вовлекали своих членов в интенсивное братство эмоций и усилий[181]. В отличие от классовых партий — социалистических или буржуазных — фашистским партиям удавалось реализовать своё притязание на объединение граждан из всех социальных слоёв. Для многих это были привлекательные черты[182].

Однако ранние фашистские партии рекрутировали представителей не всех классов в равных пропорциях. Вскоре было замечено, что фашистские партии по большей части состояли из среднего класса, до такой степени, что фашизм воспринимался как само воплощение обид низших слоёв среднего класса[183]. Но, в конце концов, все политические партии по большей части состоят из среднего класса. При более пристальном рассмотрении оказалось, что фашизм привлекал также представителей высших классов и избирателей из их числа[184].

Ранний фашизм также привлёк больше последователей из рабочего класса, чем принято было считать, хотя их доля всегда была пропорционально меньше их доли в населении[185]. Относительная малочисленность фашистов из рабочего класса объяснялась не какой-то пролетарской невосприимчивостью к призывам национализма и этнических чисток. Это лучше объясняется «иммунизацией» и «конфессионализмом»[186]: те, кто уже был глубоко вовлечён, из поколения в поколение, в богатую субкультуру социализма с её клубами, газетами, профсоюзами и митингами, были просто недоступны для другой лояльности.

Рабочие были более доступны для фашизма, если они стояли вне сообщества социалистов. Этому способствовало наличие у них традиции прямого действия и враждебности к парламентскому социализму: в Италии, например, штрейкбрехеры-мраморщики из традиционно анархистской Каррары[187] или генуэзские моряки, организованные капитаном Джузеппе Джульетти, которые последовали сначала за Д’Аннунцио, а затем за Муссолини. Безработные также были отделены от организованного социализма (который в суровых и разобщающих условиях экономической депрессии, казалось, ценил работающих рабочих больше, чем безработных). Однако безработные с большей вероятностью присоединялись к коммунистам, чем к фашистам, если только они не были впервые голосующими или не принадлежали к среднему классу[188]. Подобная укоренённость в приходской общине, вероятно, объясняет меньшую долю католиков по сравнению с протестантами среди нацистского электората.

Особые местные условия могли привлечь пролетариев к фашизму. Треть членов Британского союза фашистов в обветшалом Ист-Энде составляли неквалифицированные или малоквалифицированные рабочие, завербованные благодаря недовольству недавними еврейскими иммигрантами, разочарованию в безответственной Лейбористской партии или гневу на нападения коммунистов и евреев на шествия БСФ[189]. Венгерские «Скрещённые стрелы» получили треть голосов в густонаселённом промышленном центре Будапешта (остров Чепель) и добились успеха в некоторых сельских горнодобывающих районах при отсутствии реальной левой альтернативы для протестного голосования против правительства[190].

Вопрос о том, вербовал ли фашизм больше с помощью обращения к разуму или к эмоциям, является предметом ожесточённых споров[191]. Очевидная сила эмоций внутри фашизма соблазнила многих поверить в то, что фашизм вербовал эмоционально нестабильных или сексуально отклоняющихся людей. Я рассмотрю некоторые ловушки психоистории в главе 8. Необходимо ещё раз подчеркнуть, что сам Гитлер, хотя и был движим ненавистью и аномальными навязчивыми идеями, был способен на прагматичные решения и рациональный выбор, особенно до 1942 года. Заключать, что нацизм или другие формы фашизма являются формами психического расстройства, вдвойне опасно: это даёт алиби множеству «нормальных» фашистов и плохо готовит нас к распознаванию совершенной нормальности подлинного фашизма. Большинство фашистских лидеров и активистов были вполне обычными людьми, поставленными в положение чрезвычайной власти и ответственности процессами, которые вполне объяснимы в рациональных терминах. Попытка уложить фашизм на кушетку может сбить нас с пути. Подозрения относительно собственной извращённой сексуальности Гитлера не имеют под собой твёрдых доказательств[192], хотя он, как известно, не был обычным семьянином. И гомосексуалы (такие как Эрнст Рём и Эдмунд Хайнес из СА), и яростные гомофобы (например, Гиммлер) были заметны в мужском братстве, которым был нацизм. Но нет никаких доказательств того, что доля гомосексуалов среди нацистов была выше, чем среди населения в целом. Для итальянского фашизма этот вопрос не поднимался.

Лидеры фашистов были аутсайдерами нового типа. Конечно, и раньше случалось, что новые люди пробивались к вершинам национальной власти. Издавна существовали закалённые в боях солдаты, которые сражались лучше аристократов-офицеров и становились незаменимыми для королей. Позднее появилась иная форма политического рекрутинга — выходцы из скромных слоёв, делавшие карьеру по мере расширения избирательной политики в конце XIX века. Вспомним упомянутого выше французского политика Леона Гамбетту, сына бакалейщика, или Густава Штреземана, сына оптового торговца пивом, ставшего выдающимся государственным деятелем Веймарской Германии. Третий тип преуспевших аутсайдеров в новейшее время — это изобретательные механики в новых отраслях промышленности (вспомним предприимчивых велосипедных мастеров Генри Форда, Уильяма Морриса и братьев Райт).

Однако многие фашистские лидеры были маргиналами в совершенно новом смысле. Они не походили на выскочек прежних эпох: солдат удачи, первых парламентских политиков, пробившихся наверх, или изобретательных механиков. Некоторые были богемой, люмпен-интеллектуалами, дилетантами, не знавшими ничего, кроме умения манипулировать толпой и разжигать обиды: Гитлер — неудавшийся студент-художник; Муссолини — школьный учитель по профессии, но по большей части беспокойный революционер, изгнанный за подрывную деятельность из Швейцарии и Трентино; Йозеф Геббельс — безработный выпускник университета с литературными амбициями; Герман Геринг — спившийся лётчик-ас Первой мировой войны; Генрих Гиммлер — студент-агроном, проваливший попытки торговать удобрениями и разводить кур.

И всё же ранние фашистские кадры были слишком разнородны по социальному происхождению и образованию, чтобы подходить под расхожий ярлык маргинальных аутсайдеров[193].Наряду с уличными драчунами с уголовным прошлым вроде Америго Думини[194]или Мартина Бормана можно было встретить профессора философии вроде Джованни Джентиле[195] или даже, на короткое время, музыканта вроде Артуро Тосканини[196].Что их объединяло — это, в конечном счёте, ценности, а не социальный профиль: презрение к выдохшейся буржуазной политике, враждебность к левым, пламенный национализм, терпимость к насилию, когда это необходимо.

Кто-то сказал, что политическая партия — как автобус: люди постоянно входят и выходят. Мы увидим по ходу нашего повествования, как менялась клиентела фашистов с течением времени — от ранних радикалов до поздних карьеристов. И здесь тоже мы не сможем увидеть фашистский феномен во всей полноте, если будем смотреть только на его истоки.

В этой главе мы рассмотрели времена, места, клиентелу и риторику первых зарождавшихся фашистских движений. Теперь мы вынуждены признать, что первые движения не дают всей картины. Первые фашизмы должны были преобразиться в ходе самой попытки стать чем-то большим, нежели маргинальный голос. Везде, где они становились более активными претендентами на власть, это усилие превращало их в нечто разительно отличное от радикальных ранних дней. Понимание первых движений даёт нам лишь частичное и неполное понимание всего явления.

Любопытно, какое непропорционально большое внимание историки уделяют истокам фашизма. Для этого есть несколько причин. Одна из них — скрытая (но вводящая в заблуждение) дарвинистская условность, согласно которой, изучая происхождение чего-либо, мы постигаем его внутренний замысел. Другая — обилие фашистских текстов и культурных артефактов раннего периода, которые служат питательной средой для историков; более тонкое, скрытное и грязное дело — заключение сделок для достижения или осуществления власти — почему-то кажется менее привлекательным предметом (и ошибочно!).

Веская прагматическая причина, по которой столько работ о фашизме сосредоточены на ранних движениях, заключается в том, что большинство фашистских движений так и не продвинулись дальше. Писать о фашизме в Скандинавии, Британии, странах Бенилюкса или даже во Франции — значит неизбежно писать о движениях, которые так и не развились дальше основания газеты, организации нескольких демонстраций и выступлений на уличных углах. Хосе Антонио Примо де Ривера в Испании, Мосли в Британии и наиболее откровенно фашистские движения во Франции даже не участвовали в избирательном процессе[197].

Сосредоточение главным образом на раннем фашизме уводит нас по нескольким ложным следам. Оно ставит интеллектуалов в центр предприятия, ключевые решения в котором принимались властолюбивыми людьми действия. Интеллектуалы-попутчики имели всё меньшее влияние на стадиях укоренения и осуществления власти в фашистском цикле, хотя некоторые идеи вновь заявили о себе на стадии радикализации (см. главу 6). Кроме того, концентрация на истоках придаёт вводящий в заблуждение акцент антибуржуазной риторике раннего фашизма и его критике капитализма. Она выдвигает на первый план «поэтическое движение» Хосе Антонио Примо де Риверы, которое намерено было наложить «суровые и справедливые жертвы… на многих из нашего собственного класса» и «донести свои блага как до смиренных, так и до могущественных»[198], и «великий красный фашизм нашей юности», как с нежной ностальгией вспоминал о нём Робер Бразийак незадолго до своей казни за измену в Париже в феврале 1945 года[199].

Сравнение, наконец, мало что даёт на ранних стадиях, ибо в каждой стране с массовой политикой в какой-то момент после 1918 года существовало зарождающееся фашистское движение. Сравнение, однако, показывает, что карта фашистского интеллектуального творчества не совпадает с картой фашистского успеха. Некоторые наблюдатели утверждают, что фашизм был изобретён во Франции и достиг там своего наиболее полного интеллектуального расцвета[200].Но фашизм не приблизился к власти во Франции вплоть до военного поражения 1940 года, как мы увидим далее более подробно.

Первым, кто испытал ранний фашизм на избирательных участках, был Муссолини. Он воображал, что его антисоциалистическая, но антибуржуазная «антипартия» привлечёт всех ветеранов Италии и их почитателей и превратит его «Фаши ди комбаттименто» в массовую всеохватную партию. Баллотируясь в парламент в Милане 16 ноября 1919 года по первоначальной сансеполькристской программе, с её смесью радикальных внутренних преобразований и экспансионистского национализма, он получил в общей сложности 4 796 голосов из 315 165[201].Прежде чем стать серьёзным претендентом в итальянской политической жизни, ему предстояло внести коррективы.

Чтобы понять фашизм в целом, нам нужно уделить поздним формам не меньше энергии, чем истокам. Адаптации и трансформации, отмечающие путь, пройденный некоторыми фашизмами от движения к партии, от партии к режиму и, наконец, к финальному пароксизму, займут бóльшую часть оставшейся части этой книги.

Даже страны-победительницы не были застрахованы от вируса фашизма после Первой мировой войны. Однако за пределами Италии и Германии фашисты, хотя и могли быть шумными или доставлять хлопоты, не приближались к власти. Это не означает, что мы должны игнорировать эти другие случаи. Потерпевшие неудачу фашистские движения могут рассказать нам о необходимых условиях для укоренения не меньше, чем успешные.

Франция даёт идеальный пример. Хотя для многих Франция ассоциируется с падением Бастилии, Декларацией прав человека и «Марсельезой», многочисленные французские монархисты и авторитарные националисты так и не смирились с тем, что парламентская республика подобает la grande nation. Когда в межвоенный период республика плохо справлялась с тройным кризисом — революционной угрозой, экономической депрессией и немецкой угрозой, — это недовольство переросло в открытое отчуждение.

Крайне правые в межвоенной Франции расширялись в ответ на электоральные успехи левых. Когда левоцентристская коалиция, Картель левых, выиграла парламентские выборы 1924 года, Жорж Валуа, с которым мы встретились в главе 2 как с основателем «Кружка Прудона» для националистически настроенных рабочих в 1911 году[244], основал «Фасо» (Faisceau), чьё название и поведение были напрямую заимствованы у Муссолини. Пьер Теттенже, магнат-производитель шампанского, сформировал более традиционно националистические «Патриотические молодёжные союзы» (Jeunesses Patriotes). А новая «Национальная католическая федерация» (Fédération Nationale Catholique) под руководством генерала Ноэля Кюрьера де Кастельно приобрела страстно антиреспубликанский тон.

В 1930-е годы, когда разразилась Великая депрессия, когда нацистская Германия демонтировала гарантии мирного урегулирования 1918 года и когда левоцентристское большинство Третьей республики (обновлённое в 1932 году) запятнало себя политической коррупцией, расцвёл новый урожай радикально правых «лиг» (они отвергали слово партия). В ходе массовых уличных демонстраций 6 февраля 1934 года перед Палатой депутатов, в результате которых шестнадцать человек были убиты, они доказали, что достаточно сильны, чтобы свергнуть французское правительство, но недостаточно сильны, чтобы установить другое на его месте.

В период последовавшей за этим острой поляризации больше голосов привлекли левые. Коалиция Народного фронта в составе социалистов, радикалов и коммунистов одержала победу на выборах в мае 1936 года, и премьер-министр Леон Блюм в июне запретил полувоенные лиги — то, что германский канцлер Генрих Брюнинг не сумел сделать в Германии четырьмя годами ранее.

Однако победа Народного фронта была незначительной, и присутствие еврея, поддерживаемого коммунистами, в кресле премьер-министра привело крайне правых в пароксизм негодования. Истинная сила крайне правых во Франции 1930-х годов стала предметом особенно ожесточённых споров[245]. Некоторые учёные утверждали, что во Франции не было собственного фашизма, а имела место, самое большее, небольшая «побелка», заимствованная из зарубежных примеров и нанесённая на местную бонапартистскую традицию[246]. На противоположном полюсе находятся те, кто считает Францию «истинной колыбелью фашизма»[247]. Размышляя об этой, несомненно, шумной и энергичной крайне правой среде и о лёгкости, с которой демократия была свергнута после поражения Франции в июне 1940 года, Зеев Штернхелль пришёл к выводу, что к тому времени фашизм «пропитал» язык и установки французской общественной жизни. В подтверждение своей точки зрения он наклеил ярлык «фашистских» на широкий спектр критических замечаний в адрес того, как демократия функционировала во Франции в 1930-е годы, высказанных самыми разными французскими комментаторами, некоторые из которых выражали определённую симпатию к Муссолини, но почти никто — к Гитлеру[248]. Большинство французских и некоторые зарубежные учёные сочли категорию «фашистского» у Штернхелля чересчур размытой, а его выводы — чрезмерными[249].

Конечно, недостаточно просто подсчитать количество видных французских интеллектуалов, говоривших на языке, который звучал по-фашистски, а также пёструю совокупность движений, которые демонстрировали и велеречиво рассуждали во Франции 1930-х годов. Возникают два вопроса: были ли они столь же значимы, сколь шумны, и были ли они действительно фашистскими? Важно отметить, что чем более точно французское движение копировало гитлеровскую или (чаще) муссолиниевскую модель, как это делали крошечная «Солидарите Франсез» в синих рубашках или узколокальная Французская народная партия Жака Дорио[250], тем менее успешным оно было, в то время как одно крайне правое движение, приблизившееся к статусу массовой всеохватной партии в период между 1936 и 1940 годами — Французская социальная партия полковника Франсуа де Ла Рока, — старалось выглядеть умеренным и «республиканским».

Любая оценка фашизма во Франции упирается в Ла Рока. Если его движения были фашистскими, то фашизм был могуществен во Франции 1930-х годов; если нет, то фашизм ограничивался маргинальными группами. Ла Рок, кадровый армейский офицер из монархической семьи, в 1931 году возглавил «Боевые кресты» — небольшую ассоциацию ветеранов, награждённых Военным крестом за героизм под огнём, — и превратил её в политическое движение. Он привлёк более широкий круг членов, обличал слабость и коррупцию парламента, предупреждал об угрозе большевизма и выступал за авторитарное государство и большую справедливость для рабочих, интегрированных в корпоративную экономику. Его полувоенное формирование, называемое dispos (от французского слова disponible, «готовый»), в 1933 и 1934 годах предприняло милитаристские автомобильные пробеги. Они с точностью мобилизовались, чтобы получить секретные приказы в отдалённых пунктах назначения для «le jour J» («дня Д») и «l’heure H» («часа Ч»), очевидно, тренируясь силой подавлять коммунистическое восстание[251].

Левые, встревоженные предполагаемыми фашистскими походами на Рим, Берлин, Вену и Мадрид, заклеймили «Боевые кресты» как фашистские. Это впечатление укрепилось, когда «Боевые кресты» приняли участие в марше на Палату депутатов в ночь на 6 февраля 1934 года. Однако полковник де Ла Рок держал свои силы отдельно от других на боковой улице, и во всех своих публичных заявлениях он производил впечатление скорее строгой дисциплины и порядка, чем необузданного уличного насилия. Необычно для французских правых, он отвергал антисемитизм и даже привлёк некоторых известных патриотически настроенных евреев (хотя его секции в Эльзасе и Алжире были антисемитскими). Хотя он находил в Муссолини положительные стороны (за исключением того, что считал чрезмерным этатизмом), он сохранял антигерманизм, свойственный большинству французских националистов.

Когда правительство Народного фронта распустило «Боевые кресты» вместе с другими правыми полувоенными группами в июне 1936 года, полковник де Ла Рок заменил их избирательной партией — Французской социальной партией (ФСП). ФСП отказалась от полувоенных сборищ и сделала упор на национальное примирение и социальную справедливость под руководством сильного, но избранного лидера. Этот сдвиг к центру был с энтузиазмом одобрен быстро растущим членством. ФСП, вероятно, была крупнейшей партией во Франции накануне войны. Однако измерить размер любого из французских крайне правых движений очень трудно из-за отсутствия результатов выборов или проверенных тиражей их газет. Парламентские выборы, намеченные на 1940 год, на которых партия Ла Рока, как ожидалось, должна была выступить хорошо, были отменены из-за войны.

По мере того как Франция в 1938–1939 гг. обретала некоторое спокойствие и стабильность под руководством энергичного премьер-министра левоцентристского толка Эдуара Даладье, все крайне правые движения, за исключением самого умеренного — ПСФ де Ла Рока, теряли позиции. После поражения 1940 года именно традиционные правые, а не фашистские правые создали коллаборационистское правительство Виши и управляли им[252]. То, что осталось от французского фашизма, окончательно себя дискредитировало, упиваясь жизнью в оккупированном Париже на жалованье у нацистов в 1940–1944 гг. На целое поколение после освобождения 1945 года французские крайне правые сократились до размеров секты.

Провал фашизма во Франции не был обусловлен какой-то таинственной аллергией[253], хотя значение республиканской традиции для самоощущения большинства французов невозможно переоценить. Великая депрессия, при всех её разрушительных последствиях, была во Франции менее суровой, чем в более индустриально развитых Британии и Германии. Третья республика, несмотря на все свои шатания, никогда не доходила до полного паралича или тупика. Основные консерваторы в 1930-е годы не чувствовали себя настолько угрожаемыми, чтобы призывать на помощь фашистов. Наконец, ни одному выдающемуся деятелю не удалось подчинить себе небольшую армию соперничающих французских фашистских вождей, большинство из которых предпочитали непримиримую доктринальную «чистоту» тому самому сделкам с консерваторами, которые практиковали Муссолини и Гитлер.

Мы можем добавить немного плоти на эти голые кости анализа, рассмотрев одно движение более пристально. «Зеленорубашечники» были фермерским движением на северо-западе Франции в 1930-е годы, открыто фашистским, по крайней мере, на раннем этапе; им удалось увлечь некоторых озлобленных фермеров на прямые действия, но не удалось создать постоянное движение или распространиться за пределы католического северо-запада, чтобы стать общенациональным игроком[254]. Важно исследовать сельский фашизм во Франции, поскольку именно среди фермеров итальянский и немецкий фашизм впервые успешно пустили корни. Более того, в стране, которая была более чем наполовину сельской, потенциал фашизма во Франции зависел бы от того, чего он сможет добиться в деревне. При таком положении дел любопытно, что все предыдущие исследования французского фашизма рассматривали только городские движения.

Пространство для действий во французской деревне открылось в начале 1930-х годов, потому что и правительство, и традиционные фермерские организации, как и в Шлезвиг-Гольштейне, были дискредитированы своей полной беспомощностью перед лицом обвала цен на сельскохозяйственную продукцию.

Лидер «зеленорубашечников» Анри Доржер (псевдоним сельскохозяйственного журналиста, обнаружившего в себе талант разжигать крестьянский гнев в базарный день) открыто восхвалял фашистскую Италию в 1933 и 1934 годах (хотя позже он объявил её слишком этатистской) и перенял ряд фашистских манер: цветную рубашку, зажигательное красноречие, национализм, ксенофобию и антисемитизм. На пике своей формы в 1935 году он был способен собирать самые большие толпы, когда-либо виденные в охваченных кризисом французских сельских базарных городках.

Во Франции существовало даже пространство, внешне напоминавшее возможности для прямых действий, открывшиеся итальянским фашистам в долине По: летом 1936 и 1937 годов, когда массовые забастовки сельскохозяйственных рабочих на крупных фермах северных равнин Франции в критические моменты — прореживание сахарной свеклы, уборка свеклы и пшеницы — повергли владельцев ферм в панику. «Зеленорубашечники» организовали добровольцев для проведения уборки урожая, напоминая о том, как чернорубашечники спасали фермеров долины По. У них было острое чувство театральности: в конце дня они собирались у памятника павшим в Первой мировой войне и возлагали там сноп пшеницы.

Прямые действия добровольцев-сборщиков урожая Доржера ни к чему не привели, однако, и эти крошечные группы, имевшие фамильное сходство с муссолиниевскими сквадристами, так и не стали фактической местной властью во Франции. Главная причина заключалась в том, что французское государство действовало гораздо решительнее итальянского в отношении любой угрозы урожаю. Даже Народный фронт Леона Блюма немедленно отправлял жандармов всякий раз, когда сельскохозяйственные рабочие объявляли забастовку во время уборки урожая. Французские левые всегда придавали первостепенное значение снабжению городов продовольствием, со времён 1793 года, когда Комитет общественного спасения Робеспьера отправлял «революционные армии» реквизировать зерно[255]. Французские крестьяне меньше, чем крестьяне долины По, опасались, что государство их бросит, и меньше нуждались в заменяющей силе порядка.

Более того, на протяжении 1930-х годов мощные французские консервативные фермерские организации удерживали свои позиции гораздо лучше, чем в Шлезвиг-Гольштейне. Они создавали успешные кооперативы и предоставляли необходимые услуги, тогда как «зеленорубашечники» предлагали лишь выход гневу. В конечном счёте «зеленорубашечники» остались на обочине. Решающий поворотный момент наступил, когда Жак Ле Руа Ладюри, президент мощной Французской национальной федерации сельскохозяйственных производителей (FNEA, Fédération Nationale des Exploitants Agricoles), который ранее помогал Доржеру взбудораживать сельские толпы, решил в 1937 году, что эффективнее будет создать мощное фермерское лобби, способное влиять на государственную администрацию изнутри. Влияние укоренившихся консервативных фермерских организаций, таких как FNEA и могущественное кооперативное движение с центром в Ландерно (Бретань), было столь велико, что «зеленорубашечникам» оставалось мало места.

Это позволяет предположить, что фашистские пришельцы не могут легко ворваться в политическую систему, которая функционирует достаточно сносно. Только когда государство и существующие институты терпят серьёзную неудачу, перед новичками открываются возможности. Ещё одним недостатком «зеленорубашечников» Доржера была их неспособность стать основой для всеохватной партии. Хотя Доржер был гением в разжигании гнева фермеров, он почти никогда не обращался к бедам городского среднего класса. Будучи по сути своей аграрным агитатором, он склонен был видеть в городских лавочниках скорее врага, нежели потенциальных союзников в рамках полноценно развитого фашизма.

Ещё одной причиной неудачи Доржера было то, что значительные области сельской Франции были закрыты для «зеленорубашечников» из-за давней приверженности традициям Французской революции, которая дала французским крестьянам полное право собственности на их маленькие участки земли. Хотя крестьяне республиканского юга и юго-запада Франции могли приходить в яростный гнев, их радикализм отводился от фашизма Французской коммунистической партией, которая имела немалый успех среди французских мелких фермеров в традиционно левых регионах[256]. Итак, сельская Франция, несмотря на тяжёлые страдания в период Депрессии 1930-х годов, не была той средой, в которой мог бы произрасти мощный французский фашизм.

За пределами Италии и Германии лишь довольно ограниченное число стран предоставило условия, позволившие фашизму завоевать значительную электоральную поддержку, а также заполучить рьяных консервативных партнёров по коалиции. Следом за Германией по степени электорального успеха шла партия «Скрещённые стрелы» — Венгерское движение Ференца Салаши, получившая около 750 000 голосов из 2 миллионов на венгерских выборах в мае 1939 года[257]. Однако правительство уже прочно находилось в руках консервативной военной диктатуры адмирала Хорти, который не имел ни намерения делиться властью, ни необходимости делать это. Другим важным победителем на выборах в Восточной Европе был Легион Архангела Михаила в Румынии, который, баллотируясь под лейблом «Всё за Отечество», был третьей по величине партией на всеобщих выборах 1937 года, получив 15,38 процента голосов и 66 мест из 390 в законодательном собрании[258].

Самым успешным фашистским движением в Западной Европе, по крайней мере на какое-то время, было рексистское движение Леона Дегреля в Бельгии. Дегрель начинал с организации католических студентов и управления католическим издательством (Christus Rex), а затем развил более широкие амбиции. В 1935 году он начал кампанию, убеждая бельгийских избирателей в том, что традиционные партии (включая Католическую партию) погрязли в коррупции и рутине в тот момент, который требовал решительных действий и энергичного руководства. На парламентских выборах в мае 1936 года рексисты выступали с простым, но красноречивым символом: метлой. Голос за рексистов должен был смести старые партии прочь. Они также призывали к единству. Старые партии разделяли Бельгию, собирая избирателей по конфессиональному, этническому или классовому признаку. Рекс обещал — как и все эффективные фашистские движения — собрать граждан всех классов в объединяющем «rassemblement», а не в разделяющей «партии».

Эти призывы нашли отклик в стране, раздираемой этническими и языковыми противоречиями, усугублёнными экономической депрессией. В мае 1936 года рексисты получили 11,5 процента голосов избирателей и 21 из 202 мест в законодательном собрании. Однако Дегрелю не удалось удержать свой быстро выросший электорат. Консервативный истеблишмент объединился против него, а церковные лидеры отреклись от него. Когда Дегрель баллотировался на дополнительных выборах в Брюсселе в апреле 1937 года, весь политический класс — от коммунистов до католиков — объединился вокруг популярного молодого оппонента, будущего премьер-министра Поля ван Зеланда, и Дегрель потерял своё собственное место в парламенте[259].

Стремительный взлёт и столь же быстрое падение Дегреля показывает, как трудно фашистскому лидеру удержать пузырь целым после того, как ему удалось собрать разнородный протестный электорат. Быстрый приток голосов в новую всеохватную партию мог оказаться двусторонним потоком. За лихорадочным ростом партии мог последовать столь же быстрый крах, если она не утверждалась в качестве силы, способной представлять какие-то важные интересы и удовлетворять амбициозных политических карьеристов. Одного большого количества голосов было недостаточно, чтобы укоренить фашистскую партию.

Другие западноевропейские фашистские движения имели меньший электоральный успех. Нидерландское Национал-социалистическое движение (NSB) получило 7,94 процента голосов на национальных выборах 1935 года, но впоследствии быстро пошло на спад[260]. «Национальное единение» Видкуна Квислинга получило лишь 2,2 процента норвежских голосов в 1933 году и 1,8 процента в 1936 году, хотя в порту Ставангера и в двух сельских округах этот показатель достигал 12 процентов[261].

Британский союз фашистов сэра Освальда Мосли был одной из самых интересных неудач, не в последнюю очередь потому, что Мосли, вероятно, обладал величайшими интеллектуальными дарованиями и самыми прочными социальными связями среди всех фашистских вождей. Будучи многообещающим младшим министром в лейбористском правительстве 1929 года, он выдвинул в начале 1930 года смелый план борьбы с Депрессией, предполагавший превращение империи в закрытую экономическую зону и расходы (даже с дефицитом, если потребуется) на общественные работы, создающие рабочие места, и потребительский кредит. Когда лидеры Лейбористской партии отвергли эти неортодоксальные предложения, Мосли подал в отставку и в 1931 году сформировал свою собственную Новую партию, уведя с собой нескольких левых лейбористских депутатов. Однако Новая партия не получила ни одного места на парламентских выборах в октябре 1931 года. Визит к Муссолини убедил разочарованного Мосли в том, что фашизм — это волна будущего и его собственный личный путь вперёд.

Британский союз фашистов Мосли (октябрь 1932 года) привлёк некоторых важных ранних сторонников, таких как лорд Ротермир, издатель лондонской Daily Mail с массовым тиражом. Однако движение Мосли вызвало отвращение, когда его охранники в чёрных рубашках высветили прожекторами и избили оппонентов на многолюдном публичном собрании в выставочном зале «Олимпия» в Лондоне в июне 1934 года. «Ночь длинных ножей» Гитлера в конце того же месяца спровоцировала уход 90 процентов из пятидесяти тысяч членов БСФ[262], включая лорда Ротермира. В конце 1934 года Мосли взял активный антисемитский курс и отправил своих чернорубашечников разгуливать по лондонскому Ист-Энду, где они дрались с евреями и коммунистами, создавая себе новую клиентуру среди неквалифицированных рабочих и борющихся за выживание лавочников. Закон об общественном порядке, принятый вскоре после «Битвы на Кейбл-стрит» с антифашистами 4 октября 1936 года, запретил политическую униформу и лишил БСФ его публичных зрелищ, но к 1939 году организация снова выросла примерно до двадцати тысяч человек благодаря кампании против войны. Чёрные рубашки Мосли, насилие и открытая симпатия к Муссолини и Гитлеру (в 1936 году он женился на Диане Митфорд в присутствии Гитлера в Мюнхене) казались большинству людей в Британии чуждыми, а постепенное экономическое оживление после 1931 года при широко признанном Национальном правительстве, коалиции, в которой доминировали консерваторы, оставило ему мало политического пространства.

Некоторые европейские подражатели фашизма в 1930-е годы были немногим больше, чем теневые движения, как, например, «голубые рубашки» полковника О’Даффи в Ирландии, хотя поэт У. Б. Йейтс согласился написать для них гимн, и они отправили триста добровольцев помогать Франко в Испании. Большинство этих жалких подражаний показали, что недостаточно надеть рубашку определённого цвета, маршировать и избивать какую-нибудь местную группу меньшинства, чтобы вызвать к жизни успех, подобный успеху Гитлера или Муссолини. Для этого требовались сопоставимый кризис, сопоставимое открытие политического пространства, сопоставимое умение выстраивать союзы и сопоставимое сотрудничество со стороны существующих элит. Эти подражания так и не вышли за пределы стадии основания, а потому не претерпели ни одной из трансформаций, свойственных успешным движениям. Они остались «чистыми» — и незначительными.

Фашистские движения появились столь широко в начале двадцатого века, что мы не можем узнать много об их природе из одного лишь факта их основания. Но они росли с разной скоростью и достигали успеха в разной степени. Сравнительный взгляд на их успехи и неудачи позволяет предположить, что основные различия заключались не только в самих движениях, но также — и в значительной мере — в предоставленных им возможностях. Чтобы понять более поздние стадии фашизма, нам придётся смотреть не только на сами партии, но и на условия, которые предоставляли (или не предоставляли) пространство для манёвра, и на тех помощников, которые были (или не были) доступны.

История идей, имеющая решающее значение для первоначального формирования фашистских движений, на этой стадии даёт нам меньше помощи. Фашизм оставался маргинальным в некоторых странах, которые, на первый взгляд, казалось бы, имели мощную интеллектуальную и культурную подготовку для него. Во Франции, например, богатство, пыл и известность интеллектуального бунта против классических либеральных ценностей в начале двадцатого века, казалось бы, уже на основании одной только истории идей делали эту страну главным кандидатом на успешное утверждение фашистских движений[263]. Мы видели, почему этого не произошло[264]. В самом деле, все европейские страны породили мыслителей и писателей, в которых мы сегодня можем различить сильное течение фашистской чувствительности. Поэтому трудно утверждать, что одна страна была более «предрасположена», чем другая, своими интеллектуалами к тому, чтобы отвести фашистским партиям важную роль.

Антисемитизм заслуживает особого упоминания. Неясно, является ли культурная подготовка наиболее важным предиктором того, какая страна доведёт меры против евреев до крайности. Если бы около 1900 года кого-то попросили определить европейскую нацию, где угроза антисемитизма казалась наиболее острой, кто бы выбрал Германию? Именно во Франции после 1898 года, во время дела Дрейфуса, были разграблены еврейские магазины, а во Французском Алжире убивали евреев[265]. Отвратительные антисемитские инциденты происходили в Британии на рубеже веков[266] и в Соединённых Штатах, например, печально известный линчевание Лео Франка в Атланте[267], не говоря уже о тех традиционно яростных очагах эндемического антиеврейского насилия в Польше и России, где было изобретено само слово погром.

В Германии, напротив, организованный антисемитизм, активный в 1880-х годах, утратил силу как политическая тактика в десятилетия перед Первой мировой войной[268]. После войны продвижение евреев на такие должности, как университетские преподаватели, стало в Веймарской Германии более лёгким, чем в Соединённых Штатах Хардинга и Кулиджа. Даже Вильгельмовская Германия, возможно, была более открыта для профессионального продвижения евреев, чем Соединённые Штаты Теодора Рузвельта, за важными исключениями, такими как офицерский корпус. Что сравнение выявляет в отношении Вильгельмовской Германии, так это не то, что в ней было больше или более могущественных антисемитов и бунтарей против «современности», чем в других европейских государствах, а то, что в политическом кризисе немецкая армия и бюрократия были менее подвержены эффективному судебному или политическому надзору[269].

Тем не менее между интеллектуальной подготовкой и последующим успехом фашизма существуют связи, и нам нужно предельно точно определить, в чём они заключаются. Роль интеллектуалов была решающей в трёх моментах, уже намеченных в главе 1: в дискредитации прежних либеральных режимов; в создании новых полюсов вне левого лагеря, вокруг которых можно было мобилизовать гнев и протест (до недавнего времени бывшие монополией левых); и в придании фашистскому насилию респектабельности. Нам также необходимо изучить культурную и интеллектуальную подготовку тех слоёв старых элит, которые были готовы сотрудничать с фашистами (или, по крайней мере, попытаться их кооптировать). Европейские государства были довольно схожи между собой по пышному расцвету антилиберальной критики на рубеже XX века. Различались же они теми политическими, социальными и экономическими предпосылками, которые, по-видимому, отличают государства, где фашизм, в виде исключения, сумел утвердиться.

Одной из важнейших предпосылок был шатающийся либеральный порядок[270]. Фашизмы легче всего переходили из задних комнат на общественную арену там, где существующее правительство функционировало плохо или не функционировало вовсе. Одно из общих мест в дискуссиях о фашизме состоит в том, что он процветал на почве кризиса либерализма. Я надеюсь сделать эту расплывчатую формулировку несколько более конкретной.

Накануне Первой мировой войны крупные государства Европы либо управлялись либеральными режимами, либо, казалось, двигались в этом направлении. Либеральные режимы гарантировали свободы как для отдельных лиц, так и для конкурирующих политических партий и позволяли гражданам более или менее напрямую влиять на состав правительств через выборы. Либеральное правительство также предоставляло значительную меру свободы гражданам и предприятиям. Ожидалось, что государственное вмешательство будет ограничено немногими функциями, которые индивиды не могут выполнять сами, такими как поддержание порядка и ведение войны и дипломатии. Экономические и социальные вопросы предполагалось оставлять на откуп свободной игре индивидуальных решений на рынке, хотя либеральные режимы не колебались защищать собственность от протестов рабочих и от иностранной конкуренции. Такой тип либерального государства прекратил своё существование во время Первой мировой войны, ибо тотальную войну можно было вести только с помощью массированной государственной координации и регулирования.

После окончания войны либералы ожидали, что правительства вернутся к либеральной политике. Однако напряжение военного времени породило новые конфликты, противоречия и дисфункции, требовавшие постоянного государственного вмешательства. К концу войны некоторые из воевавших государств рухнули. В России (лишь частично либеральном государстве в 1914 году) власть захватили большевики. В Италии, а затем и в Германии — фашисты. В межвоенный период парламентские правительства уступили место авторитарным режимам в Испании, Португалии, Польше, Румынии, Югославии, Эстонии, Литве и Греции, если упоминать только европейские случаи. Что же пошло не так с либеральной рецептурой управления?

Мы не должны рассматривать это исключительно как вопрос идей. На кону стояла техника управления: правление нотаблей, когда хорошо рождённые и хорошо образованные могли полагаться на социальный престиж и почтительность, чтобы оставаться избранными. Однако правление нотаблей оказалось под сильным давлением «огосударствления масс»[271]. После 1918 года политикам, включая антилевых политиков, пришлось бы научиться иметь дело с массовым электоратом — или потерпеть неудачу. Там, где массовое голосование было новым и необузданным, как в Италии (все мужчины получили там избирательное право только в 1912 году) и в прусском государстве в составе Германии (где старая трёхклассовая избирательная система на местных выборах была отменена только в 1918 году), многие старомодные политики, будь то либералы или консерваторы, не имели ни малейшего понятия, как обращаться к толпе. Даже во Франции, где консерваторы в XIX веке научились приручать по крайней мере сельскую часть массового электората, используя социальное влияние и традиции почтительности, после 1918 года они с трудом понимали, что эти влияния больше не работают. Когда националистический консерватор Анри де Кериллис попытался справиться с новыми вызовами массовой политики, создав в 1927 году «Пропагандистский центр национальных республиканцев», закостенелые консерваторы насмехались, что его методы больше подходят для продажи новой марки шоколада, чем для политики[272].

Фашисты быстро извлекли выгоду из неспособности центристов и консерваторов удерживать контроль над массовым электоратом. В то время как динозавры-нотабли презирали массовую политику, фашисты показали, как использовать её для национализма и против левых. Они обещали доступ к толпе через захватывающие политические зрелища и умелые методы пропаганды; способы дисциплинировать эту толпу с помощью военизированной организации и харизматического лидерства; и замену рискованных выборов плебисцитами «да-нет»[273]. В то время как граждане в парламентской демократии голосовали, чтобы выбрать нескольких сограждан в качестве своих представителей, фашисты выражали свою гражданственность непосредственно, участвуя в церемониях массового одобрения. Пропагандистское манипулирование общественным мнением заменило дебаты по сложным вопросам среди небольшой группы законодателей, которые (согласно либеральным идеалам) должны были быть лучше информированы, чем масса граждан. Фашизм вполне мог казаться противникам левых эффективной новой техникой для контроля, управления и направления «огосударствления масс» в тот момент, когда левые угрожали привлечь большинство населения вокруг двух ненациональных полюсов: класса и интернационального пацифизма.

Можно также воспринимать кризис либерализма после 1918 года и вторым способом — как «кризис перехода», трудный этап на пути индустриализации и модернизации. Представляется очевидным, что страны, вступившие на путь индустриализации поздно, столкнулись с бо́льшими социальными потрясениями, чем Британия, которая индустриализировалась первой. С одной стороны, темпы у «догоняющих» были выше; с другой — к тому времени рабочий класс был организован гораздо мощнее. Чтобы увидеть кризис либерального государства сквозь призму напряжённого перехода к индустриализации, вовсе не обязательно быть марксистом — если только не вносить в объяснительную модель элемент неизбежности. Марксисты до недавнего времени рассматривали этот кризис как неизбежную стадию капиталистического развития, на которой экономическая система уже не может функционировать без усиления дисциплины рабочего класса и/или насильственного захвата внешних ресурсов и рынков. Можно утверждать — и это гораздо менее категорично, — что «догоняющие» страны просто столкнулись с более высоким уровнем социальных потрясений, потребовавших новых форм контроля.

Третий взгляд на кризис либерального государства рассматривает ту же проблему поздней индустриализации в социальных категориях. Согласно этой версии, некоторые либеральные государства оказались неспособны справиться ни с «национализацией масс», ни с «переходом к индустриальному обществу», поскольку их социальная структура была слишком неоднородна: в ней бок о бок с новыми промышленными управленческими и рабочими классами сосуществовали ещё не исчезнувшие доиндустриальные группы — ремесленники, крупные землевладельцы, рантье. Там, где доиндустриальный средний класс был особенно силён, утверждается в этой трактовке кризиса либерального государства, он мог блокировать мирное урегулирование промышленных конфликтов и поставлять фашизму людские ресурсы, чтобы спасти привилегии и престиж старого социального порядка[274].

Ещё один «подход» к кризису либерального порядка сосредоточен на болезненных переходах к модерности в культурном измерении. Согласно этой трактовке, всеобщая грамотность, дешёвые средства массовой информации и вторгающиеся чуждые культуры (как извне, так и изнутри) с наступлением XX века всё сильнее затрудняли либеральной интеллигенции сохранение традиционного интеллектуального и культурного порядка[275]. Фашизм предоставил защитникам культурного канона новые навыки пропаганды — и новое бесстыдство в их применении.

Возможно, вовсе не обязательно выбирать лишь один из этих различных диагнозов трудностей, с которыми столкнулись либеральные режимы Европы после окончания Первой мировой войны. Италия и Германия, похоже, подходят под все четыре. Они были среди последних крупных государств Европы, научившихся сосуществовать с массовым электоратом: Италия — в 1912 году, Германия — в полной мере лишь в 1919 году. Россия, ещё один новичок в массовой политике, пала жертвой левых, что соответствовало её ещё менее развитому обществу, где даже средний класс не был полностью наделён избирательными правами. В промышленном отношении Италия, как «наименьшая из великих держав»[276], с 1890-х годов предпринимала энергичный рывок, чтобы догнать лидеров. Германия, безусловно, уже была высокоиндустриальной нацией к 1914 году, но она была последней из великих держав, вступивших на путь индустриализации (после 1860-х годов), а после поражения 1918 года отчаянно нуждалась в ремонте и восстановлении. По социальной структуре и Италия, и Германия содержали крупные доиндустриальные секторы (хотя то же самое можно сказать о Франции и даже Англии)[277]. Культурные консерваторы в обеих странах чувствовали себя крайне уязвимыми перед лицом художественных экспериментов и массовой культуры; Веймарская Германия и впрямь находилась в самом эпицентре послевоенного культурного экспериментаторства[278].

На этом этапе необходимо предостеречь от фатализма. Отождествление кризиса либеральных режимов с решающим условием успеха фашизма предполагает, что в действие вступает некий экологический детерминизм. Если среда благоприятствует, согласно такому образу мыслей, получается фашизм. Я предпочитаю оставить в нашем объяснении место для национальных различий и человеческого выбора.

В более краткосрочной перспективе европейские государства пережили с 1914 года совершенно разный национальный опыт. Самое очевидное: одни страны выиграли войну, другие её проиграли. Две карты Европы помогают объяснить, где фашизм разрастался наиболее буйно. Успех фашизма тесно, хотя и не в точности, следует карте поражения в Первой мировой войне. Германия с её легендой об «ударе в спину» была классическим случаем. Италия, что примечательно, принадлежала к победившей коалиции, но она не добилась того национального расширения, на которое рассчитывали итальянские националисты, втянувшие Италию в войну. Победа была в их глазах vittoria mutilata — «искалеченной победой». Испания сохраняла нейтралитет в 1914–1918 годах, но потеря империи в Испано-американской войне 1898 года заклеймила всё последующее поколение национальным унижением. Испанские радикальные правые отчасти выросли из страха, что новая республика, основанная в 1931 году, позволит сепаратистским движениям взять верх в Каталонии и Стране Басков. В Испании, однако, поражение и страхи перед упадком привели к военной диктатуре Франко, а не к власти лидера фашистской Фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы. Фашизм никогда не является неизбежным исходом.

Успех фашизма также довольно точно соответствовал другой карте: карте попыток большевистской революции — или страха перед ней — в период, когда казалось, что коммунизм может распространиться за пределы своей российской базы. Германия, Италия и Венгрия после войны особенно близко столкнулись с «красной угрозой». Однако и здесь соответствие не является точным, поскольку фашизм процветал и в государствах, которым в большей степени угрожал этнический раскол, нежели классовый конфликт, — например, в Бельгии.

В условиях, когда многочисленное безземельное крестьянство пополняло ряды революционного движения, а значительные слои среднего класса всё ещё боролись за самые элементарные права (а не защищали устоявшиеся привилегии), как в России в 1917 году, массовый протест собирался на левом фланге. Победителем оказывался коммунизм, а не фашизм. В революционной России действительно существовали антибольшевистские отряды, напоминавшие немецкие фрайкоры[279], однако общество, где безземельные крестьяне значительно превосходили численностью неуверенный в себе средний класс, не предоставляло фашизму массовой поддержки. Россия вплотную приблизилась к военной диктатуре в июле 1917 года, когда генерал Лавр Георгиевич Корнилов попытался совершить поход на Москву, и это был бы вероятный исход, если бы большевизм в России потерпел неудачу.

Типологии кризисов, которые могли бы открыть фашизму путь, недостаточно. Не менее важным фактором является способность либеральных и демократических режимов реагировать на эти кризисы. Метафора Льва Троцкого о «наименее забаррикадированных воротах» применима к фашизму в той же мере, в какой, по мнению Троцкого, она была применима к большевизму. Троцкий использовал эту метафору, чтобы помочь объяснить, почему большевизм впервые прорвался к власти в относительно неиндустриализированной стране, а не, как ожидали более буквалистски настроенные марксисты, в высокоиндустриализированных странах с мощными рабочими организациями, таких как Германия[280]. Исторически фашизм тоже был феноменом слабых или потерпевших крах либеральных государств и запоздалых или повреждённых капиталистических систем, а не триумфальных. Часто повторяемое утверждение, что фашизм проистекает из кризиса либерализма, было бы уместно уточнить, указав на кризисы слабого или потерпевшего крах либерализма.

В общепринятом понимании того, почему фашизм укоренился в одних местах и не укоренился в других, существует несколько ложных путей. Поиск предпосылок для фашизма в национальном характере или наследственных склонностях того или иного народа опасно приближается к обратному расизму[281]. Тем не менее верно, что демократия и права человека были менее прочно укоренены в одних национальных традициях, чем в других. В то время как во Франции и Британии демократия, права граждан и верховенство закона исторически ассоциировались с национальным величием, для многих немцев они казались иностранным импортом. Ассоциация Веймарской республики с поражением и национальным унижением, в сочетании с её политической и экономической неэффективностью и культурным либертинизмом, разрушила её легитимность в глазах многих консервативных немцев.

Правомерно спросить, почему требования послевоенного мира 1918 года не могли быть выражены в рамках одной из великих идеологических семей XIX века — консерватизма, либерализма, социализма, — которые ещё так недавно предлагали полный спектр политических выборов. Истощение старых политических вариантов, теперь, по-видимому, неспособных дать удовлетворительное выражение всем послевоенным настроениям, является важной частью этой истории.

Консерваторы предпочли бы традиционное решение стрессов послевоенного мира 1918 года: успокоить перевозбуждённую толпу и вернуть общественные дела в руки элиты джентльменов. Однако это решение было немыслимо после столь сильной эмоциональной вовлечённости в военную пропаганду и в её отторжение. Непосредственный послевоенный мир был моментом интенсивного общественного участия, и консерваторам, неспособным упразднить массовое общество и массовую политику, пришлось учиться управлять ими.

Либералы, как мы уже видели, тоже имели своё решение: вернуться к доктрине XIX века о всемогущем рынке. Нерегулируемые рынки функционировали настолько плохо в экономиках, искажённых военными и революционными потрясениями, что даже либералы хотели некоторого регулирования — но недостаточного, чтобы удовлетворить всех своих сторонников. Мы уже видели, как итальянское либеральное государство утратило легитимность среди землевладельцев долины По, не сумев защитить их от левых. Убеждённые в отсутствии общественного порядка, землевладельцы наняли частную добровольческую силу в виде сквадризма. Либералы предлагали бледный «рынок идей» Милля людям, у которых в ушах звенело от националистической и революционной пропаганды. Но это либеральная Европа сама нарушила все свои принципы, позволив втянуть себя в варварство долгой войны, с которой затем оказалась не в силах справиться.

Что касается левых, в истории европейского инакомыслия открывалась новая эра. В XIX веке, когда бы ни возникали гнев и протест, левые более или менее автоматически выступали их рупором. В середине XIX века левые всё ещё были обширной семьёй: они могли включать националистов и антисемитов, ремесленников и промышленных рабочих, демократов из среднего класса и сторонников коллективной собственности. Это была коалиция практически всех недовольных. В 1919 году левые уже не могли играть эту роль. Когда после 1880-х годов их организации дисциплинировались и приручились марксизмом, они попытались избавиться от старого рабочего ксенофобства, которое когда-то терпели. Особенно в 1920 году, реагируя на патриотическую обработку военного времени и ожидая мировой революции, левые не оставили места для Нации в рамках международного революционного дела.

Не-коммунистические социалисты, несколько запятнанные участием в военном правительстве и тем, что, казалось, упустили революционный момент в 1917 году, теперь реже могли задеть молодых людей за живое. В XIX веке разгневанные и недовольные обычно обращались к левым, как и те, кто был опьянён своего рода повстанческим экстазом, некогда выраженным в «Революционном этюде» Шопена, вордсвортовском «Блаженство было в тот рассвет быть живым, но быть молодым — сущий рай»[282] или «Свободе, ведущей народ» Делакруа. С наступлением XX века левые больше не имели монополии на молодёжь, желавшую изменить мир. После Первой мировой войны то, что французский писатель Робер Бразийак вспоминал как «великий красный фашизм» своей юности[283], могло соперничать с коммунизмом, предлагая убежище для разгневанных, экстатический опыт на баррикадах, притягательность неизведанных возможностей. Те молодые люди и интеллектуалы, которые пылали повстанческой лихорадкой, но всё ещё держались за Нацию, нашли новый дом в фашизме.

Прежде чем фашизм смог стать серьёзным претендентом, должен был появиться один вождь, способный стать «собирателем» — тот, кто смог бы оттеснить своих соперников и собрать под одной крышей всех (не-социалистических) недовольных. Ибо проблема поначалу заключалась не в нехватке потенциальных фюреров, а в их избытке. И Гитлер, и Муссолини на начальном этапе сталкивались с соперниками. Д’Аннунцио, как мы видели, понимал, как драматизировать переворот, но не как создать коалицию; конкуренты Гитлера в послевоенной Германии не умели ни зажечь толпу, ни построить всеохватную партию.

Успешный «вождь» умел отвергать «чистоту» и идти на компромиссы и сделки, необходимые, чтобы вписаться в доступное пространство. Итальянская фашистская партия, обнаружив, что в своей первой ипостаси лево-националистического движения желаемое ею пространство уже занято левыми, претерпела необходимые преобразования, чтобы стать местной силой в долине По. Нацистская партия после 1928 года расширила свою привлекательность, чтобы завоевать фермеров, отчаявшихся из-за разорения и потери своих хозяйств. И Муссолини, и Гитлер умели разглядеть доступное пространство и были готовы подгонять свои движения, чтобы в него вписаться.

Пространство было отчасти символическим. Нацистская партия рано сформировала свою идентичность, заявив права на улицу, и сражалась с коммунистическими бандами за контроль над рабочими кварталами Берлина[284]. На кону стояли не просто несколько метров городской «территории». Нацисты стремились изобразить себя самой энергичной и эффективной силой против коммунистов — и в то же время представить либеральное государство неспособным поддерживать общественную безопасность. Коммунисты, в свою очередь, показывали, что социал-демократы не готовы иметь дело с зарождающейся революционной ситуацией, требующей боевого авангарда. Поляризация была в интересах обеих сторон.

Фашистское насилие не было ни случайным, ни неизбирательным. Оно несло в себе тщательно продуманный набор закодированных посланий: что насилие со стороны коммунистов нарастает, что демократическое государство реагирует на него неумело и что только фашисты достаточно жёстки, чтобы спасти нацию от антинациональных террористов. Важнейшим шагом на пути фашизма к признанию и власти было убедить консерваторов, ратующих за закон и порядок, и представителей среднего класса терпимо относиться к фашистскому насилию как к суровой необходимости перед лицом левых провокаций[285]. Разумеется, этому способствовало и то, что многие обычные граждане никогда не опасались фашистского насилия против себя, поскольку их успокаивала мысль, что оно предназначено для врагов нации и «террористов», которые его заслужили[286].

Фашисты поощряли различие между членами нации, заслуживающими защиты, и чужаками, которые заслуживают грубого обращения. Одним из самых громких случаев нацистского насилия до прихода к власти было убийство коммуниста-рабочего польского происхождения в городке Потёмпа в Силезии, совершённое пятью штурмовиками СА в августе 1932 года. Скандальный характер этому делу придало то, что смертные приговоры убийцам были заменены, под давлением нацистов, на пожизненное заключение. Партийный теоретик Альфред Розенберг воспользовался этим случаем, чтобы подчеркнуть разницу между «буржуазным правосудием», согласно которому «один польский коммунист весит столько же, сколько пятеро немцев, фронтовиков», и идеологией национал-социализма, согласно которой «одна душа не равна другой душе, один человек — другому». Более того, продолжал Розенберг, для национал-социализма «не существует „закона как такового“»[287]. Легитимация насилия против демонизированного внутреннего врага подводит нас к самой сути фашизма.

Для некоторых фашистское насилие было не просто полезным: оно было прекрасным. Некоторые ветераны войны и интеллектуалы (к числу которых относились и Маринетти, и Эрнст Юнгер) предавались эстетике насилия. Насилие часто привлекало мужчин, слишком молодых, чтобы познать его в 1914–1918 годах, и чувствовавших себя обделёнными своей войной. Оно привлекало и некоторых женщин[288]. Однако было бы ошибкой считать успех фашизма исключительно триумфом даннунцианского героя. Гениальность фашизма заключалась в ставке на то, что многие добропорядочные буржуа (и даже буржуазные дамы) будут испытывать некоторое замещающее удовлетворение от тщательно избирательного насилия, направленного исключительно против «террористов» и «врагов народа».

Атмосфера поляризации помогала новым фашистским «всеохватным» партиям привлекать многих из тех, кто разочаровался в старых партиях нотаблей («honoratioren»). Разумеется, это было рискованно. Поляризация могла при определённых условиях направить массу разгневанных протестующих влево (как в России в 1917 году). Гитлер и Муссолини понимали, что, хотя марксизм теперь апеллировал в основном к синим воротничкам (и то не ко всем), фашизм был способен привлекать сторонников по более широкому спектру классовых границ. В послереволюционной Западной Европе атмосфера поляризации играла на руку фашизму.

Одним из приёмов, используемых фашистскими партиями, но также и марксистскими революционерами, серьёзно задумывавшимися о завоевании власти, были параллельные структуры. Внешняя партия, стремящаяся к власти, создаёт организации, которые дублируют правительственные учреждения. Например, у нацистской партии было собственное внешнеполитическое ведомство, которое сначала, вскоре после прихода партии к власти, должно было делить власть с традиционным Министерством иностранных дел. После того как его глава, Иоахим фон Риббентроп, стал министром иностранных дел в 1938 году, партийное внешнеполитическое управление всё больше вытесняло профессиональных дипломатов МИДа. Особенно важной фашистской «параллельной организацией» была партийная полиция. Фашистские партии, стремившиеся к власти, как правило, использовали свою партийную милицию, чтобы бросить вызов государственной монополии на физическую силу.

Параллельные структуры фашистских партий бросали вызов либеральному государству, утверждая, что они способны выполнять некоторые задачи лучше (например, бить коммунистов). После достижения власти партия могла заменить своими параллельными структурами государственные.

Мы снова столкнёмся с параллельными структурами в ходе наблюдения за процессом завоевания власти и её осуществления. Это одна из определяющих характеристик фашизма. Ленинские партии делали то же самое в ходе завоевания власти, но затем, оказавшись у власти, единая партия полностью затмевала традиционное государство. Фашистские режимы, как мы увидим в главе 5, сохраняли как параллельные структуры, так и традиционное государство в состоянии перманентного напряжения, что делало их функционирование, после прихода к власти, совершенно иным, нежели у большевистского режима.

Успех фашизма в равной мере зависел от союзников и пособников, как и от тактики или особых качеств самих движений. Помощь, оказанная сквадристам Муссолини в долине По со стороны полиции, армии и префектурной администрации, уже отмечалась. Везде, где государственные власти закрывали глаза на прямые действия против коммунистов или социалистов, не слишком беспокоясь о формальностях, перед фашизмом открывалась дверь. На этом этапе судебные и административные процедуры были злейшим врагом фашизма.

В итальянском случае старый центристский политик-посредник Джованни Джолитти предпринял дополнительный шаг, чтобы придать Муссолини легитимность. Следуя освящённой итальянской парламентской традиции трансформизма[289], он ввёл Муссолини в свою центристско-националистическую коалицию на парламентских выборах 1921 года, чтобы помочь в борьбе с социалистами и «Пополари». Муссолини, который в бытность молодым социалистом отказывался от кооптации, в качестве фашиста принял её с готовностью, хотя это и вызвало некоторое сопротивление среди партийных пуристов. Тридцать пять мест Муссолини принесли ему дар респектабельности. Отныне он был доступен для всех антисоциалистических строителей коалиций. Введение новых партий в систему обычно является глубоко мудрым политическим шагом, но не тогда, когда оно вознаграждает насилие и непоколебимую решимость уничтожить демократию.

Собрав каталог предпосылок, интеллектуальных корней и долгосрочных структурных условий, мы можем поддаться искушению поверить, что способны точно предвидеть, где фашизм, вероятнее всего, появится, вырастет и придёт к власти. Но это означало бы попасть в ловушку детерминизма. Остаётся элемент человеческого выбора. Отнюдь не было гарантировано, что страна, обладающая всеми предпосылками, станет фашистской. Только «вульгарная» марксистская интерпретация утверждает, что капитализм в конечном счёте попадёт в беду и неизбежно будет вынужден принять фашистскую формулу для своего спасения, и даже искушённые марксисты перестали верить в такую неизбежность.

Как мы увидим в следующей главе, потребовались решения влиятельных лиц, чтобы открыть фашизму ворота. Это была последняя необходимая предпосылка успешного фашизма: лица, принимающие решения, готовые разделить власть с фашистскими претендентами.

Миф о том, что фашисты Муссолини завоевали власть исключительно собственными героическими подвигами, был пропагандой — одним из их самых успешных сюжетов, очевидно, ведь многие до сих пор в него верят. Поскольку «Поход на Рим» Муссолини лежит в основе широко распространённого неверного толкования прихода фашистов к власти как «захвата», нам необходимо рассмотреть это событие, очистив его от мифологии.

В течение 1922 года сквадристы перешли от разгрома и сожжения местных социалистических штабов, редакций газет, бирж труда и домов социалистических лидеров к насильственной оккупации целых городов — и всё это без какого-либо серьёзного противодействия со стороны властей. 3 марта они отбили Фиуме у международной администрации, в мае атаковали Феррару и Болонью, изгоняя социалистические городские управления и насаждая собственные программы общественных работ. 12 июля они заняли Кремону, сожгли штаб-квартиры как социалистических, так и католических профсоюзов и разгромили дом Гвидо Мильоли, левого католического лидера, организовавшего в этом регионе батраков молочных ферм. «Огненная колонна», пройдя через Романью, 26 июля прибыла в Равенну. Тренто и Больцано с их многочисленным немецкоязычным меньшинством были «итальянизированы» в начале октября. Чернорубашечники развили столь грозную инерцию, что столица Рим едва ли могла не стать следующей целью.

Когда ежегодный съезд фашистов открылся 24 октября в Неаполе — их первое вторжение на юг — Муссолини был готов проверить, как далеко его вынесет волна. Он приказал чернорубашечникам захватить общественные здания, реквизировать поезда и сосредоточиться в трёх точках вокруг Рима. «Поход» возглавили четыре боевика, представлявшие разные грани фашизма: Итало Бальбо, ветеран войны и сквадристский босс 87 Феррары; генерал Эмилио Де Боно; Микеле Бьянки, бывший синдикалист и основатель интервентистского «Фашио» Милана в 1915 году; и Чезаре Мария Де Векки, монархический лидер пьемонтского фашизма. Сам Муссолини благоразумно дожидался в своей миланской редакции, неподалёку от возможного убежища в Швейцарии на случай, если что-то пойдёт не так. 27 октября сквадристы без сопротивления захватили почтамты и вокзалы в нескольких городах Северной Италии.

Итальянское правительство было плохо подготовлено к этому вызову. По сути, дееспособного правительства почти не существовало с февраля 1922 года. В предыдущей главе мы отметили, как послевоенные мечты о глубоких переменах принесли в итальянский парламент на первых послевоенных выборах 16 ноября 1919 года крупное левое большинство. Но это левое большинство, фатально расколотое на две непримиримые части, не могло управлять. Марксистская Partito Socialista Italiano (PSI) занимала около трети мест. Многие итальянские социалисты — «максималисты» — были загипнотизированы успехом большевиков в России и считали, что простая реформа была бы предательством этого момента возможностей. Ещё треть итальянской палаты принадлежала новой католической партии, предшественнице мощной послевоенной Христианско-демократической партии, Partito Popolare Italiano (PPI), некоторые члены которой стремились к радикальным социальным реформам в католическом контексте. Католики, даже те, кто выступал за глубокие изменения в итальянском землевладении и классовых отношениях, страстно расходились с атеистическими марксистами по вопросу о религии в школах. Таким образом, никакой союз между двумя половинами того, что иначе могло бы составить прогрессивное большинство, был невозможен. В отсутствие других работоспособных альтернатив неоднородная коалиция либералов (в тогдашнем смысле этого слова) и консерваторов после 1919 года с трудом пыталась управлять без твёрдого большинства.

Как мы видели в предыдущей главе, решение, принятое премьер-министром Джолитти, заключалось в том, чтобы включить фашистов в свой список («Национальный блок») на новых выборах в мае 1921 года. Это был первый из нескольких решающих шагов, с помощью которых итальянский истеблишмент пытался кооптировать фашистскую энергию и численность для собственного выживания. Хотя в обычные времена соблазны власти могли бы «преобразить» фашистов, как это приручило и раскололо итальянских социалистов до 1914 года, в 1921 году Италия жила не в обычные времена.

Когда правительство благонамеренного, но перегруженного Иваноэ Бономи, соратника левоцентриста Джолитти, потеряло вотум доверия в феврале 1922 года, потребовалось три недели, чтобы найти преемника. В конце концов ещё более второстепенный лейтенант Джолитти, Луиджи Факта, неохотно принял пост премьер-министра. Его правительство потеряло большинство 19 июля. Когда наступил кризис, Факта исполнял обязанности лишь в качестве временного управляющего.

Тем не менее премьер-министр начал энергичные контрмеры. С одобрения короля Факта уже усилил римский гарнизон пятью батальонами дисциплинированных альпийских стрелков. Теперь он приказал полиции и железнодорожным чиновникам остановить фашистские поезда на пяти контрольно-пропускных пунктах и начал подготовку к введению военного положения.

Тем временем Муссолини спокойно оставлял дверь открытой для политической сделки. Несколько старых политических тяжеловесов пытались разрядить кризис, «преобразовав» Муссолини в простого министра в очередном либерально-консервативном коалиционном кабинете. Престарелый мастер сделок Джолитти широко считался наиболее вероятным спасителем (в 1920 году он силой выдворил Д’Аннунцио и включил Муссолини в свой избирательный список 1921 года), но он не спешил вновь занимать должность, а Муссолини оставался уклончивым на встречах с его представителями. Правее бывший премьер-министр-националист Антонио Саландра также предлагал места в кабинете партии Муссолини. К тому времени, когда сквадристы начали мобилизацию, эти переговоры зашли в тупик из-за взаимного соперничества, отказа большинства социалистов поддерживать «буржуазное» правительство, нерешительности относительно того, включать ли Муссолини, и рассчитанных колебаний самого Муссолини.

Социалисты внесли свою лепту в чрезвычайную ситуацию. Хотя почти половина депутатов-социалистов во главе с Филиппо Турати наконец согласилась 28 июля поддержать центристское правительство без Муссолини, если таковое удастся сформировать, другая половина исключила их из партии за предательское классовое сотрудничество. Единственное, в чём итальянские левые могли сойтись, — это всеобщая забастовка 31 июля. Хотя она была объявлена «забастовкой за законность», призванной укрепить конституционную власть, её эффект заключался в том, чтобы раздуть привлекательность Муссолини как оплота против революции. Её быстрый крах также выявил слабость левых.

Чрезвычайные меры премьер-министра Факты едва не помешали фашистскому маршу в октябре. Четыреста полицейских остановили поезда с двадцатью тысячами чернорубашечников на трёх контрольно-пропускных пунктах — Чивитавеккья, Орте и Авеццано. Около девяти тысяч чернорубашечников, которые миновали КПП или продолжили путь пешком, образовали разношёрстную толпу у ворот Рима утром 28 октября[290], плохо вооружённую, в импровизированной униформе, страдающую от нехватки еды и воды и бесцельно слоняющуюся под обескураживающим дождём. «В древней и новой истории вряд ли найдётся попытка захвата Рима, которая провалилась бы столь жалко в самом начале»[291].

В последний момент король Виктор Эммануил III дрогнул. Он решил не подписывать указ премьер-министра Факты о введении военного положения. Он отказался раскрывать блеф Муссолини и использовать имеющиеся в наличии силы, чтобы не допустить чернорубашечников в Рим. Он отверг запоздалые попытки Саландры сформировать новое консервативное правительство без Муссолини, который к тому моменту уже отклонил предложение Саландры о коалиции. Вместо этого он напрямую предложил пост премьер-министра молодому выскочке-фашистскому лидеру.

Муссолини прибыл в Рим из Милана утром 30 октября не во главе своих чернорубашечников, а в спальном вагоне поезда. Он явился к королю в нелепом сочетании сюртука и чёрной рубашки — портновском отражении его двусмысленного положения: отчасти законного претендента на должность, отчасти лидера мятежной банды. «Ваше Величество, простите мой наряд», — якобы сказал он королю, лживо добавляя: «Я с полей сражений».

Почему же король таким образом спас Муссолини от опрометчиво переигранной руки? Муссолини хитро поставил монарха перед жёстким выбором. Либо правительство должно применить силу для разгона тысяч чернорубашечников, стягивающихся к Риму, с немалым риском кровопролития и ожесточённых внутренних распрей, либо король должен принять Муссолини в качестве главы правительства.

Наиболее вероятное объяснение того, почему король выбрал второй вариант, — это частное предупреждение (от которого не осталось архивных следов) со стороны главнокомандующего армией маршала Армандо Диаца или, возможно, другого высокопоставленного военного о том, что войска могут побрататься с чернорубашечниками, если им прикажут их остановить. Согласно другой теории, король опасался, что если он попытается применить силу против Муссолини, то его кузен, герцог Аостский, якобы симпатизировавший фашистам, может попытаться занять трон, встав на их сторону. Мы, вероятно, никогда не узнаем наверняка. Что кажется несомненным, так это то, что Муссолини верно рассчитал: король и армия не сделают трудный выбор и не окажут его чернорубашечникам вооружённого сопротивления. Исход решила не сила фашизма, а нежелание консерваторов рисковать своей силой в борьбе против его силы. «Поход на Рим» был гигантским блефом, который сработал и до сих пор работает в восприятии широкой публикой «захвата власти» Муссолини.

Только 31 октября, когда Муссолини уже был у власти, около десяти тысяч чернорубашечников, наконец накормленных и получивших сухую одежду, устроили компенсационный парад по улицам Рима, где спровоцировали кровавые инциденты[292]. В тот же вечер новый премьер-министр поспешно вывез свои неловкие отряды из города на пятидесяти специальных поездах.

Позже Муссолини усердно работал над созданием мифа о том, что его чернорубашечники захватили власть собственной волей и силой. Первая годовщина их якобы прибытия в Рим была отмечена в 1923 году четырёхдневными торжествами, и эта дата — 28 октября — стала национальным праздником. Она также стала первым днём фашистского нового года, когда в 1927 году был введён новый календарь[293]. На десятую годовщину, в октябре 1932 года, национальная выставка, Мостра делла Риволюционе Фашиста, имела в качестве центрального элемента героические деяния «мучеников» похода[294].

Только в Италии фашизм пришёл к власти в своём первом порыве, в бурные дни после Первой мировой войны. В других странах, за исключением России, традиционные элиты нашли менее разрушительные способы восстановить стабильность и вернуть некоторое подобие нормальной жизни после землетрясения Первой мировой войны[295]. Другие ранние фашистские движения, порождённые кризисами, сошли на нет по мере возвращения нормальной жизни в 1920-е годы.

Но сначала Гитлер, поддавшись мифотворчеству Муссолини, предпринял собственный «поход». 8 ноября 1923 года во время националистического митинга в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» Гитлер попытался похитить лидеров баварского правительства и заставить их поддержать государственный переворот против федерального правительства в Берлине. Он полагал, что если возьмёт под контроль Мюнхен и объявит о новом национальном правительстве, то баварские гражданские и военные лидеры будут вынуждены поддержать его под давлением общественного мнения. Он был столь же убеждён, что местные армейские власти не станут препятствовать нацистскому путчу, поскольку рядом с ним маршировал герой Первой мировой войны генерал Людендорф[296].

Гитлер недооценил верность военных субординации. Консервативный баварский министр-президент Густав фон Кар отдал приказ остановить путч Гитлера, при необходимости силой. Полиция открыла огонь по нацистским марширующим 9 ноября, когда те приближались к главной площади (возможно, в ответ на первый выстрел со стороны гитлеровцев). Четырнадцать путчистов и четверо полицейских были убиты. Гитлер был арестован и заключён в тюрьму[297] вместе с другими нацистами и их сторонниками. Почтенный генерал Людендорф был отпущен под собственное поручительство. «Пивной путч» Гитлера был подавлен консервативными правителями Баварии столь позорно, что он решил никогда больше не пытаться захватить власть силой. Это означало оставаться, по крайней мере внешне, в рамках конституционной законности, хотя нацисты никогда не отказывались от избирательного насилия, бывшего центральным элементом привлекательности партии, или от намёков на более широкие цели после прихода к власти[298].

Возможность Гитлера представилась со следующим кризисом: экономическим крахом 1930-х годов. Когда миллионы людей потеряли работу, фашистские движения повсюду восстановили свою динамику. Правительства всех мастей — демократии более публично и шумно, чем остальные — оказались парализованы неудобным выбором. Итальянская модель снова сделала фашистские движения правдоподобными как новый способ обеспечить массовое одобрение восстановления порядка, национальной власти и экономической производительности.

Конституционная система Веймарской республики так и не обрела всеобщей легитимности в Германии; многие немцы считали её порождением иностранного господства и внутреннего предательства. Веймарская демократия напоминала свечу, горящую с обоих концов. Разъедаемая и справа, и слева антисистемными нацистами и коммунистами, убывающая середина была вынуждена формировать разнородные коалиции, объединяя таких несовместимых партнёров, как социалисты с умеренными сторонниками laissez-faire и клерикалы с антиклерикалами, в своей обречённой попытке добиться работоспособного парламентского большинства.

Политическая система, вынуждавшая такой какофонический набор партий работать вместе, неизбежно сталкивалась с трудностями при согласовании чувствительных вопросов даже в хорошие времена. После 1929 года немецким правительствам приходилось принимать всё более поляризующие политические и экономические решения. В июне того же года был принят план Юнга — международное соглашение, по которому Германия обязалась продолжать выплачивать репарации за Первую мировую войну союзникам, хотя и по сниженной ставке. Хотя немецкая дипломатия успешно добилась снижения выплат, подтверждение принципа репараций планом Юнга вызвало националистическое возмущение. В октябре произошёл крах на Уолл-стрит. В 1930 году, когда безработица взлетела до небес, правительству пришлось решать, расширять ли пособия по безработице (как хотели социалисты и левые католики) или сбалансировать бюджет, чтобы удовлетворить иностранных кредиторов (как хотели партии среднего класса и консерваторы). Ясный выбор, но такой, по которому ни одно доступное в Германии большинство не могло прийти к согласию.

Когда правительство канцлера Германа Мюллера пало 27 марта 1930 года, немецкая система управления застопорилась в состоянии окончательного тупика. Мюллер, социалист-реформатор, с июня 1928 года возглавлял «Большую коалицию» из пяти партий, простиравшуюся от социалистов через католическую Партию Центра до умеренной центристской Демократической партии и интернационалистской, но консервативной Народной партии. «Большая коалиция» просуществовала дольше любого другого правительства Веймарской республики — двадцать один месяц (июнь 1928 — март 1930)[299].

Однако это долголетие было не признаком силы, а свидетельством отсутствия альтернатив. Глубокие разногласия по вопросам политики, которые делали управление достаточно трудным уже при формировании «Большой коалиции» в относительно спокойные дни июня 1928 года, сделали его невозможным два года спустя, после того как Депрессия выбросила миллионы людей на улицу. Левые хотели повысить налоги для сохранения пособий по безработице; умеренные и консерваторы хотели сократить социальные расходы, чтобы снизить налоги. «Большая коалиция» разбилась о рифы социальных пособий и налогового бремени. После марта 1930 года в Германии невозможно было сколотить никакого парламентского большинства. Католический профсоюзный деятель Генрих Брюнинг управлял в качестве канцлера без большинства, полагаясь на то, что президент Гинденбург будет подписывать законы без голосования большинства, используя чрезвычайные полномочия, предоставленные ему статьёй 48 конституции. Впоследствии немцы терпели почти три года этого неудобного чрезвычайного правления без парламентского большинства, прежде чем Гитлер получил свой шанс. По любопытной иронии, приход Гитлера к власти, казалось, позволил наконец-то вернуться к правлению большинства. Гитлер был спасением для консерваторов, потому что, будучи главой крупнейшей с июля 1932 года партии Германии, он впервые давал возможность получить парламентское большинство, исключающее левых.

В тот момент, когда германская политическая система оказалась в тупике, 27 марта 1930 года, нацистская партия была ещё совсем небольшой (всего 2,8 процента голосов избирателей на парламентских выборах в мае 1928 года). Однако националистическая агитация против плана Юнга в сочетании с обвалом цен на сельскохозяйственную продукцию и ростом безработицы в городах подбросила её на сентябрьских выборах 1930 года с 12 до 107 мест из 491 — уже до статуса второй по величине партии. После этого любое парламентское большинство в Германии должно было включать либо социалистов, либо нацистов. Левые (даже если предположить, что социалисты, коммунисты и левые католики смогли бы преодолеть свои парализующие разногласия настолько, чтобы сформировать правительство) были с порога отвергнуты президентом Гинденбургом и его советниками.

Миф о фашистском перевороте в Италии ввёл в заблуждение и германских левых, способствуя роковой пассивности Германской социал-демократической партии (СДПГ) и Германской коммунистической партии (КПГ) в конце 1932 — начале 1933 года. Обе ожидали, что нацисты попытаются совершить путч, хотя их анализ ситуации в остальном был совершенно разным. Для СДПГ ожидаемое нацистское восстание должно было стать сигналом к действию, не возлагая на них бремя незаконности, как это успешно удалось сделать со всеобщей забастовкой против «Капповского путча» 1920 года, когда части фрайкора попытались захватить правительство. При таком настрое они так и не нашли подходящего момента для контрдействий против Гитлера.

Ближе всего к путчу в Веймарской Германии начала 1930-х годов подошли не нацисты, а их консервативный предшественник, канцлер Франц фон Папен. 20 июля 1932 года фон Папен сместил законно избранное правительство земли (Land) Пруссия, коалицию социалистов и католической Партии Центра, и убедил президента Гинденбурга использовать свои чрезвычайные полномочия, чтобы назначить новую земельную администрацию во главе с фон Папеном. Этот акт мог бы на законных основаниях спровоцировать решительные контрдействия со стороны левых. Однако лидеры СДПГ, сдерживаемые сильными легалистскими убеждениями, преклонным возрастом[300], бесполезностью оружия забастовки в условиях массовой безработицы и, возможно, обоснованными опасениями, что действия левых могут, вопреки ожиданиям, толкнуть ещё больше немцев из среднего класса в объятия нацистов, ограничили свою реакцию бесполезным судебным иском против канцлера фон Папена. Не сумев оказать эффективного сопротивления незаконным действиям фон Папена в июле 1932 года, социалисты — всё ещё вторая по величине партия Германии — имели ещё меньше оснований выступать против Гитлера, который избегал прямого посягательства на законность, пока не получил незыблемую власть весной 1933 года[301].

Коммунисты руководствовались совершенно иной логикой, основанной на их убеждённости в близости социальной революции. С этой точки зрения успех нацистов мог даже помочь делу коммунистов, вызвав маятниковое движение — сначала вправо, а затем, неумолимо, влево. Стратеги КПГ, сосредоточенные на грядущей революции, рассматривали усилия СДПГ по спасению веймарской демократии как «объективно» контрреволюционные. Они клеймили социалистов как «социал-фашистов». Будучи убеждёнными, что СДПГ является для них не меньшим врагом, чем нацисты, и конкурируя с нацистами за один и тот же непостоянный электорат (особенно безработных), КПГ даже сотрудничала с нацистами в стихийной забастовке против Берлинской транспортной системы в ноябре 1932 года. Последнее, что собирались делать германские коммунисты, — это помогать СДПГ спасать демократические институты[302].

Избирательный успех Гитлера — значительно превосходивший успех Муссолини — обеспечил ему большую автономию в переговорах с политическими инсайдерами, чья помощь была необходима ему для достижения власти. Даже в большей степени, чем в Италии, по мере того как механизмы германского правительства блокировались после 1930 года, ответственность за поиск выхода сузилась до полудюжины человек: президента Гинденбурга, его сына Оскара и других близких советников, а также двух последних веймарских канцлеров — Франца фон Папена и Курта фон Шлейхера. Поначалу они пытались не допустить к власти неотёсанного австрийского экс-ефрейтора. Следует помнить, что в 1930-е годы министры кабинета всё ещё должны были быть джентльменами. Привлечение сырых фашистов в правительство было мерой их отчаяния.

Католический аристократ Франц фон Папен попытался, будучи канцлером (июль — ноябрь 1932 года), управлять без политиков, через так называемый Кабинет баронов, состоявший из технических экспертов и беспартийных авторитетов. Его авантюра с проведением общенациональных выборов в июле позволила нацистам стать крупнейшей партией. Затем фон Папен попытался привлечь Гитлера на пост вице-канцлера — должность без реальной власти, но у нацистского лидера хватило стратегической проницательности и азарта игрока, чтобы не соглашаться ни на что, кроме высшего поста. Этот путь вынудил Гитлера провести напряжённую осень 1932 года в мучительном ожидании, пытаясь успокоить своих беспокойных и жаждущих должностей активистов, пока он играл по-крупному.

Стремясь углубить кризис, нацисты (как до них фашисты) усилили насилие, тщательно выбирая цели. Апогей уличного насилия нацистов в Германии наступил после 16 июня 1932 года, когда канцлер фон Папен отменил запрет на форму СА, введённый Брюнингом в апреле. За несколько тошнотворных недель 103 человека были убиты и сотни ранены[303].

Муссолини разыграл более слабую руку в своих переговорах о власти, и она в большей степени, чем у Гитлера, опиралась на открытое насилие. Мы часто забываем, что фашизм Муссолини на пути к власти был более жестоким, чем нацизм. Только 5 мая 1921 года, в день выборов, в результате политического насилия в Италии погибло 19 человек и 104 были ранены[304]. Хотя статистика ненадёжна, правдоподобные оценки числа погибших в результате политического насилия в Италии в 1920–1922 годах включают от пяти до шести сотен фашистов и две тысячи антифашистов и нефашистов, за которыми последовала ещё одна тысяча последних в 1923–1926 годах[305].

Уловка фон Папена с проведением новых выборов 6 ноября несколько уменьшила число голосов, поданных за нацистов (коммунисты снова усилились), но ничего не сделала для выхода Германии из конституционного тупика. Президент Гинденбург 2 декабря заменил его на посту канцлера старшим армейским офицером, считавшимся скорее технократом, чем реакционером, — генералом Куртом фон Шлейхером. За свои недолгие недели у власти (декабрь 1932 — январь 1933) Шлейхер подготовил активную программу создания рабочих мест и наладил отношения с организованным рабочим классом. Надеясь заручиться нейтралитетом нацистов в парламенте, он заигрывал с Грегором Штрассером, главой партийной администрации и лидером её антикапиталистического течения (Гитлер никогда не забыл и не простил Штрассеру этого «предательства»).

В этот момент Гитлер оказался в серьёзном затруднении. На выборах 6 ноября его поддержка впервые упала, лишив его самого ценного актива — динамики. Партийная казна была почти пуста. Грегор Штрассер был не единственным высокопоставленным нацистом, который, утомлённый стратегией Гитлера «всё или ничего», рассматривал другие варианты.

Лидера нацистов спас Франц фон Папен. Озлобленный на Шлейхера за то, что тот занял его место, фон Папен тайно организовал сделку, по которой Гитлер становился канцлером, а он, фон Папен, — вице-канцлером — пост, с которого фон Папен рассчитывал управлять делами. Престарелый Гинденбург, убеждённый своим сыном и другими близкими советниками в том, что Шлейхер планирует свергнуть его и установить военную диктатуру, а фон Папеном — в том, что никакого иного консервативного варианта не осталось, назначил правительство Гитлера — фон Папена 30 января 1933 года[306]. Гитлер, заключил Алан Буллок, был «внесён» в кресло «закулисным заговором»[307].

Немецкие избиратели никогда не давали нацистам большинства голосов, как иногда до сих пор утверждается. Как мы видели в предыдущей главе, на парламентских выборах 31 июля 1932 года нацисты действительно стали крупнейшей партией в германском рейхстаге, получив 37,2 процента голосов. Затем их результат снизился до 33,1 процента на парламентских выборах 6 ноября 1932 года. На парламентских выборах 6 марта 1933 года, когда Гитлер уже был канцлером, а нацистская партия контролировала все ресурсы германского государства, её результат составил более значительные, но всё ещё недостаточные 43,9 процента[308]. Более половины немцев проголосовали против кандидатов-нацистов на этих выборах, несмотря на запугивание со стороны штурмовиков. Итальянская фашистская партия получила 35 из 535 мест на единственных свободных парламентских выборах, в которых она участвовала, — 15 мая 1921 года[309].

С другой стороны, ни Гитлер, ни Муссолини не пришли к власти в результате государственного переворота. Ни один из них не взял штурвал правления силой, даже если оба до прихода к власти применяли силу для дестабилизации существующего режима, и оба впоследствии, уже находясь у власти, снова прибегли к силе, чтобы превратить свои правительства в диктатуры (как мы вскоре увидим). Даже самые скрупулёзные авторы говорят об их «захвате власти»[310], но это выражение лучше описывает то, что оба фашистских лидера делали после того, как заняли должность, нежели то, как они эту должность получили.

И Муссолини, и Гитлер были приглашены занять пост главы правительства главой государства, законно осуществлявшим свои официальные функции, по совету гражданских и военных советников. Таким образом, оба стали главами правительств в результате того, что на поверхности выглядело как законное осуществление конституционных полномочий королём Виктором Эммануилом III и президентом Гинденбургом. Следует, однако, сразу добавить, что оба эти назначения были сделаны в условиях чрезвычайного кризиса, которому фашисты способствовали. Ниже я рассмотрю тип кризиса, который открывает путь фашизму.

На самом деле ни один повстанческий переворот против устоявшегося государства до сих пор не приводил фашистов к власти. Авторитарные диктатуры несколько раз подавляли такие попытки[311]. Это трижды случалось с румынским Легионом архангела Михаила — самой экстатически религиозной из всех фашистских партий и одной из наиболее готовых убивать евреев и буржуазных политиков. В Румынии, отвратительно управляемой коррумпированной и узкой олигархией, легион имел пылкую связь со своими народными сторонниками, по большей части дотоле аполитичными крестьянами, очарованными молодым Корнелиу Кодряну и его учениками, которые разъезжали по отдалённым деревням верхом, облачённые в зелёные рубашки и украшенные религиозными и патриотическими знамёнами[312].

После особенно бесплодного периода парламентских склок и кумовства румынский король Кароль 10 февраля 1938 года присвоил себе диктаторские полномочия. В ноябре, безуспешно попытавшись кооптировать всё более склонный к насилию легион в свой официальный Фронт национального возрождения, Кароль арестовал Кодряну, который впоследствии был убит вместе с несколькими сообщниками «при попытке к бегству». Преемник Кодряну Хория Сима ответил в январе 1939 года восстанием, которое королевская диктатура жёстко подавила.

Кароль отрёкся от престола в сентябре 1940 года после того, как одержавшая победу Германия вынудила Румынию уступить территории Венгрии и Болгарии. Новый румынский диктатор, генерал (впоследствии маршал) Ион Антонеску, в очередной попытке использовать народную поддержку легиона сделал его единственной партией в «Национальном легионерском государстве», которое он сформировал 15 сентября 1940 года. Хория Сима, безрассудный новый глава легиона, создал «параллельные» полицейские и трудовые организации и начал конфискацию еврейской собственности, настолько дезорганизовав румынское государство и экономику, что Антонеску, с одобрения Гитлера, начал в январе 1941 года ограничивать полномочия Хории. Полномасштабный мятеж и погром, развязанные легионом 21 января, были кроваво подавлены Антонеску в «самом крайнем примере»[313] консервативного подавления фашизма. Антонеску ликвидировал легион и заменил Национальное легионерское государство прогерманской, но нефашистской военной диктатурой[314].

Другие попытки фашистских переворотов имели не больше успеха. Хотя путч австрийской нацистской партии 25 июля 1934 года увенчался убийством канцлера Энгельберта Дольфуса, его преемник Курт фон Шушниг подавил нацизм в Австрии и правил через единую клерикально-авторитарную партию — «Отечественный фронт».

Хотя консерваторы могли мириться с насилием в отношении социалистов и профсоюзных деятелей, они не потерпели бы его против государства. Со своей стороны, большинство фашистских лидеров осознавали, что захват власти вопреки консервативной и военной оппозиции был бы возможен лишь с помощью улицы, в условиях социального беспорядка, способного привести к стихийным нападениям на частную собственность, социальную иерархию и государственную монополию на вооружённую силу. Таким образом, обращение фашистов к прямому действию рисковало бы уступить преимущества главному врагу фашизма — левым, всё ещё сильным на улицах и на рабочих местах в межвоенной Европе[315]. Подобная тактика оттолкнула бы и те самые элементы — армию и полицию, — которые фашистам впоследствии понадобились бы для планирования и осуществления агрессивной национальной экспансии. Фашистские партии, сколь бы глубоким ни было их презрение к консерваторам, не имели реального будущего, объединяясь с любыми группами, желавшими выкорчевать основы консервативной власти.

Поскольку путь фашизма к власти всегда пролегал через сотрудничество с консервативными элитами, по крайней мере в известных на сегодня случаях, сила самого фашистского движения является лишь одной из определяющих переменных в достижении (или недостижении) власти, хотя, безусловно, и жизненно важной. Как мы видели, фашисты могли предложить консерваторам, оказавшимся в кризисе в Италии и Германии, численность и грубую силу. Однако не менее важными были готовность консервативных элит работать с фашизмом; взаимная гибкость со стороны фашистских лидеров; и острота кризиса, побудившая их к сотрудничеству друг с другом.

Поэтому крайне важно изучить пособников, которые помогали в решающие моменты. Смотреть только на фашистского лидера во время его прихода к власти — значит поддаться чарам «мифа о фюрере» и «мифа о дуче» так, как это доставило бы этим людям огромное удовлетворение. Мы должны уделять столько же времени изучению их незаменимых союзников и пособников, сколько мы уделяем изучению самих фашистских лидеров, и столько же времени изучению тех типов ситуаций, в которых фашистам помогали прийти к власти, сколько мы уделяем изучению самих движений.

Вступая всерьёз в борьбу за власть, зрелые фашистские движения глубоко погружались в процесс формирования союзов с истеблишментом. Итальянские и немецкие консерваторы, разумеется, не создавали Муссолини и Гитлера, хотя слишком часто оставляли безнаказанными их нарушения закона. После того как фашисты и нацисты сделали себя слишком значимыми, чтобы их игнорировать, с помощью несколько различающихся сочетаний избирательной привлекательности и насильственного запугивания, которые мы рассмотрели в предыдущей главе, консерваторам пришлось решать, что с ними делать.

В частности, консервативным лидерам предстояло решить, пытаться ли кооптировать фашизм или оттеснить его обратно на обочину. Одним из ключевых решений был вопрос, станут ли полиция и суды принуждать фашистов соблюдать закон. Канцлер Германии Брюнинг пытался обуздать нацистское насилие в 1931–32 годах. 14 апреля 1932 года он запретил акции СА в униформе. Однако когда в июле 1932 года Франц фон Папен сменил Брюнинга на посту канцлера, он, как мы видели выше, отменил этот запрет, и нацисты, воодушевлённые оправданием своих действий, развязали самый жестокий период за весь конституционный кризис 1930–32 годов. В Италии, хотя отдельные префекты и пытались сдерживать фашистское беззаконие[316], национальные лидеры в решающие моменты, как мы уже знаем, предпочитали пытаться «преобразить» Муссолини, а не обуздать его. Консервативные национальные лидеры в обеих странах решили, что то, что могут предложить фашисты, перевешивает неудобства от того, что эти головорезы с помощью насилия отвоёвывают у левых общественное пространство. Националистическая пресса и консервативные лидеры в обеих странах последовательно применяли двойные стандарты, оценивая фашистское и левое насилие.

Когда конституционная система заходит в тупик и демократические институты перестают функционировать, «политическая арена» имеет тенденцию сужаться. Круг лиц, принимающих чрезвычайные решения, может сократиться до нескольких человек — возможно, главы государства вместе с его ближайшими гражданскими и военными советниками[317]. В предыдущих главах этой книги нам нужно было рассматривать очень широкий контекст, чтобы понять основание и укоренение фашизма. На стадии, когда крах демократических режимов наконец открывает путь фашистскому лидеру для серьёзной попытки захвата власти, сосредоточение ответственности в руках нескольких ключевых фигур требует подхода, близкого к биографическому — с должной осторожностью, разумеется, чтобы не впасть в ловушку приписывания всего только фашистскому лидеру.

Соучастие консерваторов в приходе фашизма к власти было нескольких типов. Прежде всего, это было соучастие в фашистском насилии против левых. Одним из самых роковых решений в германском случае стала отмена фон Папеном 16 июня 1932 года запрета на деятельность СА. Сквадры Муссолини были бы бессильны без закрытых глаз и даже прямой помощи итальянской полиции и армии. Другой формой соучастия был дар респектабельности. Мы видели, как Джолитти помог сделать Муссолини респектабельным, включив его в свою избирательную коалицию в мае 1921 года. Альфред Гугенберг, руководитель концерна Круппа и лидер партии, наиболее прямо конкурировавшей с Гитлером, — Германской национальной партии (DNVP), — то нападал на нацистского выскочку, то появлялся с ним на политических митингах. Один из них в Бад-Гарцбурге осенью 1931 года заставил публику поверить, что между ними сформировался «Гарцбургский фронт». Но пока Гугенберг помогал сделать Гитлера приемлемым, члены его DNVP перетекали к более захватывающим нацистам.

В главе 3 мы видели, что нацисты получили от бизнеса меньше прямой финансовой помощи, чем многие предполагали. До финальной сделки, приведшей Гитлера к власти, крупный немецкий бизнес значительно предпочитал солидного, внушающего доверие консерватора вроде фон Папена неизвестному Гитлеру с его вздорными экономическими советниками. В последние напряжённые месяцы, когда Гитлер отказывался от всех меньших предложений в рискованной игре «всё или ничего» за пост канцлера и когда партийный радикализм вновь всплыл на поверхность во время берлинской транспортной забастовки, денег становилось всё меньше. НСДАП была практически банкротом после разочаровывающих выборов в ноябре 1932 года. Относительно второстепенный кёльнский банкир Курт фон Шрёдер выступал посредником в переговорах между Гитлером и фон Папеном, но деловые взносы не стали для Гитлера основным ресурсом до тех пор, пока он не получил власть. Тогда, разумеется, игра изменилась. Бизнесмены делали огромные взносы новым нацистским властям и принялись приспосабливаться к режиму, который щедро вознаградил многих из них контрактами на вооружение, а всех их — сломом хребта организованному рабочему движению в Германии.

Финансирование итальянского фашизма изучено меньше. Когда Муссолини порвал с социалистами осенью 1914 года, националистические газетные издатели, промышленники и французское правительство оплачивали его новую газету Il Popolo d’Italia, но их целью было втянуть Италию в войну[318]. Последующая помощь землевладельцев, военных и некоторых государственных служащих сквадризму представляется достаточно очевидной.

Более или менее затяжной период, в течение которого фашисты и консерваторы вырабатывали соглашение о разделе власти, был напряжённым временем для обеих сторон как в Италии, так и в Германии. Эти переговоры в лучшем случае обещали дать менее чем идеальный компромисс для обеих сторон. Однако, учитывая альтернативы — приход левых к власти или военную диктатуру, которая, вероятно, исключила бы и парламентских консерваторов, и фашистов, — обе стороны были готовы пойти на необходимые уступки и принять второй по качеству вариант.

Таким образом, фашистские партии оказывались втянутыми во всё более глубокое соучастие со своими новыми союзниками, что рисковало расколоть партии и оттолкнуть часть пуристов. Этот процесс «нормализации», уже заметный на более ранней стадии укоренения, теперь усилился из-за более высоких ставок, когда доступ к власти стал правдоподобным. Фашистский лидер, вовлечённый в многообещающие переговоры с консервативными держателями власти, перестраивал свою партию ещё радикальнее, чем прежде. Он заключал то, что Вольфганг Шидер называет Herrschaftskompromiss, «компромисс ради господства», при котором находятся точки соприкосновения, а докучливые идеалисты отбрасываются прочь[319].

Гитлер и Муссолини заключали свой Herrschaftskompromiss, находясь в несколько разных позициях силы. Значение сквадризма для успеха Муссолини и относительная незначительность его электоральной партии означали, что Муссолини был также более обязан расам, своим региональным фашистским вожакам, чем Гитлер был обязан СА. Гитлер имел несколько более свободную руку в этих переговорах, но даже он не был свободен от трудностей с партийными активистами.

Ведение переговоров с консервативными лидерами о вхождении во власть — время риска для фашистского лидера. Пока лидер тайно торгуется с политической элитой, его боевые сторонники нетерпеливо ждут снаружи, упрекая его в предательстве. Муссолини, уже к концу 1920 года вовлечённый в тайные переговоры с партийными лидерами, разочаровал некоторых своих активистов, не выступив на Рождество в защиту Д’Аннунцио в Фиуме и присоединившись к предвыборной коалиции Джолитти в мае 1921 года. В августе 1921 года он преодолел открытый мятеж из-за своего «пакта о примирении» с традиционным врагом — социалистами — лишь временно уйдя в отставку с поста лидера фашистов и отказавшись от пакта.

Гитлер также вызывал конфликты внутри своей партии всякий раз, когда казалось, что он близок к заключению какой-либо сделки ради власти. Бывший капитан фрайкора Вальтер Штеннес, руководивший СА в Берлине и Восточной Германии, возражал против стремления Гитлера к власти легальными средствами. Штурмовики Штеннеса были настолько раздражены отсрочкой удовлетворения, долгими часами работы за низкую плату и своим подчинением невоенным партийным кадрам, что в сентябре 1930 года они заняли и разгромили офисы нацистской партии в Берлине. Когда в феврале 1931 года они отказались подчиниться приказу Гитлера соблюдать запрет на уличное насилие, Гитлер выгнал Штеннеса из СА. Разгневанные активисты СА снова заняли штаб-квартиру партии в апреле 1931 года, и потребовались все силы убеждения Гитлера, чтобы положить конец мятежу. Пятьсот радикалов из СА были изгнаны. Гитлер был ближе всего к потере контроля над нацистской партией в конце 1932 года, как мы видели ранее, когда голоса начали падать, деньги иссякать, а некоторые его заместители искали более многообещающее будущее в коалиционных правительствах. Его воля и инстинкт игрока, несмотря на ослабленную переговорную позицию, остались нетронутыми; Гитлер поставил всё или ничего на пост канцлера.

Ставки повысились и для консерваторов, когда договорённость с успешной фашистской партией стала казаться вероятной: власть с массовой базой теперь стала достижимой целью и для них. Возникла даже конкуренция среди консерваторов, стремившихся заручиться поддержкой всего фашистского движения или его части (иногда пытаясь отколоть крыло или базу). Шлейхер конкурировал с фон Папеном в Германии за успех в запрягании брыкающейся нацистской лошади в свою повозку, как и Джолитти с Саландрой в Италии.

В приходе к власти ни Муссолини, ни Гитлера не было ничего неизбежного. Пристальное рассмотрение того, как фашистские лидеры становились главами правительств, — это упражнение в антидетерминизме. Вполне возможно, что ряд факторов — поверхностность либеральных традиций, поздняя индустриализация, сохранение преддемократических элит, сила революционных всплесков, вспышка бунта против национального унижения — всё это способствовало масштабу кризиса и сузило выбор, доступный в Италии и Германии. Но консервативные лидеры отвергли другие возможности — например, управление в коалиции с умеренными левыми или управление на основе чрезвычайных полномочий короля или президента (или, в немецком случае, продолжение делать это). Они выбрали фашистский вариант. Фашистские лидеры, со своей стороны, осуществили «нормализацию», необходимую для разделения власти. Всё могло обернуться иначе.

В ситуации конституционного тупика и нарастающей революционной угрозы успешное фашистское движение предлагает ценные ресурсы колеблющейся элите.

Фашисты могли предложить массовую поддержку, достаточно многочисленную, чтобы позволить консерваторам сформировать парламентское большинство, способное на решительные действия, не прибегая к неприемлемым левым партнёрам. Тридцать пять депутатов Муссолини не были значительным грузом на весах, но потенциальный вклад Гитлера был решающим. Он мог предложить крупнейшую партию в Германии консерваторам, которые так и не приобрели навыка работы с массовой политикой, внезапно введённой в их стране конституцией 1919 года. В 1920-е годы единственной немарксистской партией, успешно создавшей массовую базу в Германии, была партия Центра (Zentrum), католическая партия, которая благодаря своим корням в приходской жизни имела активно вовлечённых членов и рекрутировала представителей разных классов. Партия Центра широко проникала в рабочий класс через католические профсоюзы, но, будучи конфессиональной партией, не могла вербовать столь же широко, как Гитлер. Держа в руках крупнейшую партию, Гитлер позволял консервативным коалиционерам вырваться из зависимости от чрезвычайных полномочий президента, длившейся уже почти три года, и сформировать парламентское большинство, исключавшее левых.

Фашисты предлагали не просто численность. Они предлагали свежие молодые лица публике, уставшей от стареющего истеблишмента, который всё испортил. Двумя самыми молодыми партиями в Италии и Германии были коммунисты и фашисты. Обе нации жаждали новых лидеров, и фашисты предлагали консерваторам источник молодости. Фашисты также предлагали иной способ принадлежности — более глубокую приверженность и дисциплину в эпоху, когда консерваторы опасались распада социальных связей.

Фашисты также нашли волшебную формулу для отрыва рабочих от марксизма. Долгое время после того, как Маркс утвердил, что у рабочего класса нет отечества, консерваторы не могли найти способа опровергнуть его. Ни одно из их средств XIX века — почтительность, религия, образование — не сработало. Накануне Первой мировой войны «Аксьон франсез» добилась некоторого успеха, привлекая отдельных промышленных рабочих к национализму, а неожиданно широкое принятие рабочими своего патриотического долга сражаться за родину с началом Первой мировой войны предвещало, что в XX веке Нация окажется сильнее Класса.

Фашисты повсюду строили на этом откровении. Я упоминал ранее французский «Серкль Прудон» среди предшественников[320]. Что касается нацистской партии, то само её название провозглашало, что это рабочая партия, Arbeiterpartei. Муссолини рассчитывал завербовать своих бывших социалистических коллег. Их результаты не были ошеломляюще успешными. Все анализы социального состава ранних фашистских партий сходятся в одном: хотя некоторые рабочие были привлечены, их доля в членстве партии всегда была значительно ниже их доли в общей численности населения. Возможно, этих немногих фашистских рабочих было достаточно. Если фашистские партии могли завербовать некоторых рабочих, то фашистское насилие позаботилось бы об остальных. Эта формула «разделяй и властвуй» была гораздо эффективнее всего, что консерваторы могли предложить самостоятельно.

Ещё одним соблазнительным предложением фашистов был способ преодолеть ту атмосферу беспорядка, которую они же сами помогли создать. Развязав своих боевиков, чтобы сделать демократию неработоспособной и дискредитировать конституционное государство, нацистские и фашистские вожди затем выставляли себя единственной несоциалистической силой, способной восстановить порядок. Это был не последний случай, когда лидеры извлекали выгоду из этой двусмысленности: «Находясь в центре движения, — писала Ханна Арендт в одном из своих проницательных наблюдений, — вождь может действовать так, как будто он стоит над ним»[321]. Условия сделки, предлагаемые фашистами, не были непомерно высоки. Некоторые немецкие консерваторы испытывали беспокойство по поводу антикапиталистической риторики, которую всё ещё демонстративно использовали некоторые нацистские интеллектуалы[322], равно как и итальянские консерваторы — по поводу фашистских активистов из рабочей среды, таких как Эдмондо Россони. Однако Муссолини уже давно пришёл к «продуктивизму» и восхищению героем индустрии, в то время как Гитлер дал ясно понять в своей знаменитой речи перед Дюссельдорфским промышленным клубом 26 января 1932 года, а также в частных беседах, что он является социальным дарвинистом и в экономической сфере.

Даже если ради заключения сделки приходилось допускать этих неотёсанных выскочек к высшим должностям, консерваторы были убеждены, что контроль над государством всё равно останется в их руках. Было неслыханно, чтобы подобные парвеню управляли европейскими правительствами. В Европе даже после Первой мировой войны, даже в демократиях, всё ещё было нормой, чтобы министры и главы государств были образованными представителями высших классов с большим опытом дипломатической или административной работы. Первым премьер-министром из низших слоёв в Британии стал Рамсей Макдональд в 1924 году, и он вскоре стал выглядеть, говорить и действовать как патриций, к отвращению лейбористских активистов, высмеивавших его как «Джентльмена Мака». Президент Германии Фридрих Эберт (1919–1925), по профессии шорник, приобрёл вес за долгую карьеру функционера и депутата Социал-демократической партии. Гитлер и Муссолини были первыми авантюристами из низов, достигшими власти в крупных европейских странах. Даже по сей день во Французской Республике не было ни одного главы государства и лишь горстка премьер-министров, которые были бы социальными аутсайдерами вроде, скажем, Гарри Трумэна. Однако обстоятельства в Италии 1922 года и в Германии 1933 года были далеки от нормальных. Ключевым элементом в расчётах консерваторов было убеждение, что австрийский ефрейтор и этот зелёный итальянский демагог, бывший социалист, не будут иметь ни малейшего понятия, что делать с высокой должностью. Они будут неспособны управлять без savoir faire умудрённых опытом консервативных лидеров.

Короче говоря, фашисты предлагали новый рецепт управления при народной поддержке, но без какого-либо разделения власти с левыми и без угрозы консервативным социальным и экономическим привилегиям и политическому доминированию. Консерваторы же, со своей стороны, держали ключи от дверей власти.

Хотя два кризиса, в рамках которых два фашистских лидера достигли власти — последствия Первой мировой войны и Великая депрессия — были различны, у них были общие элементы. Оба ставили правительства перед проблемами экономической дезорганизации и национального унижения, которые казались неразрешимыми средствами традиционной партийной политики; перед тупиком конституционного правления (вызванным отчасти политической поляризацией, которой фашисты помогали); перед быстро растущими воинственными левыми, грозившими стать главными бенефициарами кризиса; и перед консервативными лидерами, которые отказывались сотрудничать даже с реформистскими элементами левых и чувствовали, что их способность продолжать управлять против левых находится под угрозой без свежего подкрепления.

Необходимо вспомнить, насколько реальной казалась возможность коммунистической революции в Италии в 1921 году и в Германии в 1932 году. Италия только что пережила biennio rosso, два «красных года», последовавших за первыми послевоенными выборами в ноябре 1919 года, на которых Итальянская социалистическая партия (PSI) утроила свой довоенный результат, захватив почти треть мест в парламенте, и пережила волну «максималистского» пыла. Установление социалистических мэров во многих городах сопровождалось массовыми захватами земель и забастовками, кульминацией которых стала впечатляющая оккупация заводов в Турине в сентябре 1920 года. На заднем плане маячил пример России, где первая в мире успешная социалистическая революция подавала все признаки порождения других. Теперь мы знаем, что итальянские социалисты-«максималисты» и новая Итальянская коммунистическая партия, основанная в 1921 году, не имели ни малейшего представления о том, что делать дальше. Однако страх перед воображаемой коммунистической революцией мог мобилизовать консерваторов столь же мощно, как и реальная. Как заметил Федерико Шабо, страх среднего класса перед коммунизмом достиг пика в Италии уже после того, как волна «максимализма» пошла на спад[323].

В Германии после 1930 года только коммунисты, наряду с нацистами, увеличивали свою долю голосов[324]. Как и нацисты, немецкие коммунисты процветали на почве безработицы и широко распространённого убеждения, что традиционные партии и конституционная система потерпели крах. Из документов нацистской партии, захваченных немецкой полицией в 1931 году — «Боксхаймских бумаг», — мы знаем, что нацистские стратеги, как и многие другие немцы, ожидали коммунистической революции и планировали прямые действия против неё. Руководители нацистов, казалось, были убеждены в 1931 году, что решительное противодействие коммунистической революции — их лучший путь к широкому национальному признанию.

При всех этих обстоятельствах демократическое правительство функционировало плохо. Хотя итальянский парламент никогда не был полностью парализован, как немецкий, неспособность политического руководства обеих стран разрешить стоявшие перед ними трудности открыла фашизму его решающую возможность.

И итальянские, и немецкие фашисты сделали всё возможное, чтобы демократия работала плохо. Но тупик либеральных конституций был вызван не одними лишь фашистами. «Крушение либерального государства, — говорит Роберто Виварелли, — произошло независимо от фашизма»[325]. В то время было соблазнительно видеть в неисправности демократического правления после 1918 года системный кризис, знаменующий исторический конец либерализма. После возрождения конституционной демократии со Второй мировой войны более правдоподобным кажется рассматривать его как ситуационный кризис, выросший из потрясений Первой мировой войны, внезапного расширения демократии и большевистской революции. Как бы мы ни интерпретировали тупик демократического правления, ни одно фашистское движение вряд ли придёт к власти без него.

Консерваторы привели Гитлера и Муссолини к власти квазиконституционным путём, в составе коалиционных правительств, которые фашистские лидеры не полностью контролировали. Добившись должности квазилегально, Муссолини и Гитлер были наделены лишь полномочиями, предоставленными главе правительства по конституции. В более практическом смысле их власть была ограничена в первые дни пребывания у должности необходимостью управлять в коалиции со своими консервативными союзниками. Хотя фашистские партии занимали некоторые ключевые посты в этих правительствах, они имели лишь незначительное меньшинство мест в кабинете министров[326].

Вскоре оба фашистских вождя превратили эту временную опору в откровенную диктатуру. Завершить захват государства, превратив квазиконституционную должность в неограниченную личную власть: вот что было настоящим «захватом власти». Это была иная история, нежели получение должности; её главной сюжетной линией стали массовые незаконные действия фашистских лидеров. Союзники по-прежнему имели решающее значение, но теперь от них требовалось лишь согласие.

Даже Гитлер не стал диктатором Германии сразу. Поначалу он полагал, что лучший способ обрести бо́льшую независимость от своих партнёров по коалиции — провести ещё одни выборы, надеясь на абсолютное большинство, которое до сих пор от него ускользало. Однако, прежде чем выборы могли состояться, удачный случай дал Гитлеру в руки предлог для осуществления фактического государственного переворота изнутри — без единого возражения справа или из центра. Этим удачным случаем стал пожар, уничтоживший здание Рейхстага в Берлине 28 февраля 1933 года.

Долгое время считалось, что пожар устроили сами нацисты, а затем подставили обнаруженного на месте преступления слабоумного голландского юношу-коммуниста Маринуса ван дер Люббе, чтобы убедить общественность принять крайние антикоммунистические меры. Сегодня большинство историков полагают, что ван дер Люббе действительно поджёг здание, а Гитлер и его соратники, застигнутые врасплох, искренне поверили, что начался коммунистический переворот[327]. Достаточно немцев разделили их панику, чтобы предоставить нацистам почти неограниченную свободу действий.

То, что произошло дальше, обычно преподносится как история Гитлера: новый канцлер действовал с поразительной быстротой и самоуверенностью, используя в своих интересах всеобщий страх перед коммунистическим «терроризмом». Однако не менее важно подчеркнуть готовность немецких консерваторов развязать ему руки и готовность организаций гражданского общества пойти ему навстречу. Пока руины Рейхстага ещё дымились, президент Гинденбург 28 февраля подписал «Указ о защите народа и государства», используя свои чрезвычайные полномочия по статье 48. Указ о поджоге Рейхстага приостанавливал все правовые гарантии свободы слова, собраний, собственности и личной неприкосновенности, позволял властям произвольно арестовывать подозреваемых в «терроризме» (то есть коммунистов) и передавал федеральному правительству полномочия над полицейской властью правительств земель.

После этого, при отсутствии какой-либо помощи со стороны полиции, судебных органов или других властей, мало кто из немцев был готов сопротивляться, когда штурмовики врывались в залы судов, изгоняя еврейских адвокатов и судей[328], или громили левые учреждения и газеты.

Президент Гинденбург уже санкционировал новые выборы. Однако когда они состоялись 5 марта, несмотря на нацистский террор, направленный против партий и избирателей левого толка, партия Гитлера всё ещё не набрала желанного большинства. Прежде чем Гитлер смог творить свою волю, потребовался ещё один шаг. Нацисты предложили Закон о чрезвычайных полномочиях, который уполномочивал Гитлера управлять страной посредством указов в течение четырёх лет, не обращаясь ни к парламенту, ни к президенту, после чего он обещал уйти в отставку. Его официальное название было великолепным образцом нацистской напыщенности, или LTI[329]: «Закон об устранении бедствий народа и государства». Конституция требовала для такой передачи законодательных полномочий исполнительной власти большинства в две трети голосов парламента.

Хотя 5 марта большинство немцев всё ещё голосовало за другие партии, Гитлер собрал необходимое большинство в две трети голосов для принятия Закона о чрезвычайных полномочиях 24 марта 1933 года, чему способствовал арест депутатов-коммунистов. Наиболее решающие не-нацистские голоса поступили от католической партии Центра вместе с националистами Гугенберга. Ватикан согласился, отражая убеждённость папы Пия XI в том, что коммунизм хуже нацизма, и его безразличие к политическим свободам (он считал, что католики должны действовать в мире через школы и «Католическое действие» — массовые молодёжные и рабочие организации на местах, — а не через выборы и политические партии). Гитлер расплатился по этому долгу 20 июля, подписав с Ватиканом Конкордат, обещавший терпимость к католическому преподаванию и «Католическому действию» в Германии при условии, что эти организации будут держаться в стороне от политики.

Теперь Гитлер мог в последующие недели распустить все остальные партии (включая католическую партию Центра) и установить однопартийную диктатуру. Его консервативные сообщники были готовы закрывать глаза на «революцию снизу», неофициально проводившуюся весной 1933 года активистами нацистской партии против евреев и марксистов, и даже на создание первого концентрационного лагеря в Дахау под Мюнхеном в марте 1933 года для политических врагов, — до тех пор, пока такие беззакония совершались против «врагов народа». Когда срок действия Закона о чрезвычайных полномочиях истёк в 1937 году, Гитлер смог продлить его своей собственной властью ещё на пять лет, почти без чьего-либо внимания, а затем, оправдываясь войной, — бессрочно в 1942 году. Он, казалось, стремился прикрыть свою диктатуру юридическим фасадом, который Закон о чрезвычайных полномочиях придавал произвольным действиям режима.

Приход к власти помогал фашистскому лидеру доминировать в собственной партии, но даже после января 1933 года конфликты Гитлера с партией не закончились. Некоторые партийные фанатики полагали, что успех Гитлера в установлении нацистской диктатуры означает, что они вскоре получат неограниченный доступ к должностям и добыче в ходе «второй революции». Лидер СА Эрнст Рём оказывал давление на Гитлера, требуя превратить штурмовиков в дополнительную вооружённую силу — проект, встревоживший регулярную армию. Гитлер раз и навсегда уладил дело в «Ночь длинных ножей», 30 июня 1934 года, приказав убить Рёма и других лидеров СА (это общеизвестно), а также, что менее известно, — непокорных консерваторов (включая нескольких сотрудников из штаба вице-канцлера фон Папена) и других видных деятелей, чем-либо досадивших ему, таких как Грегор Штрассер, генерал фон Шлейхер (вместе с женой), Густав фон Кар, консервативный баварский лидер, преградивший Гитлеру путь в 1923 году, и тринадцать депутатов рейхстага. Число жертв составило от 150 до 200 человек[330]. Этот ошеломляющий урок, наряду с трофеями нацистских побед, впоследствии удерживал сомневающихся в повиновении.

Революция Муссолини после прихода к власти была более постепенной, а борьба за превосходство между тремя соперниками — лидером, партийными фанатиками и консервативным истеблишментом — разрешилась гораздо менее окончательно, чем в нацистской Германии. В течение почти двух лет Муссолини, казалось, смирился с ролью обычного парламентского премьер-министра, правящего в коалиции с националистами, либералами и несколькими «пополари». Его правительство проводило в большинстве областей традиционную консервативную политику, такую как ортодоксальная дефляция и балансирование бюджета, осуществлявшиеся министром финансов Альберто Де Стефани[331].

Однако угроза насилия со стороны сквадристов никогда не переставала грозить выйти из-под контроля Муссолини. Многие чернорубашечники желали «второй революции»[332], чтобы все должности и вся добыча достались только им. Их антиклимактический марш внутри Рима 31 октября 1922 года перерос в насилие, повлёкшее семь смертей, семнадцать ранений и значительный ущерб нескольким оппозиционным газетам, прежде чем дуче удалось той же ночью выдворить их из города[333]. Впоследствии, всякий раз, когда они чувствовали, что Муссолини слишком «нормализует» ситуацию, разочарованные сквадристы были готовы отправить ему послание, как в Турине 18–21 декабря 1923 года (не менее одиннадцати погибших) и во Флоренции в январе 1925 года (несколько погибших, включая депутата-социалиста и адвоката оппозиции).

Хотя Муссолини иногда пытался сдерживать своих непокорных последователей, он время от времени находил их давление полезным. Избирательный закон Ачербо был принят нижней палатой 23 июля 1923 года, в то время как чернорубашечники патрулировали улицы снаружи, а Муссолини угрожал «дать революции идти своим чередом», если закон будет отвергнут[334]. Когда сенат одобрил его 18 ноября 1923 года, эта причудливая мера отдавала две трети мест крупнейшей партии при условии, что она получит более 25 процентов голосов, а оставшаяся треть мест распределялась пропорционально между другими партиями. На последовавших выборах 6 апреля 1924 года, при фашистском давлении на избирателей, «Национальный» список (фашистская и националистическая партии) получил 64,9 процента голосов и, таким образом, занял 374 места. Даже при этом он не смог получить большинства в регионах Пьемонт, Лигурия, Ломбардия и Венеция. После этого у Муссолини был послушный парламент и видимость легитимности, но его режим вряд ли можно было считать «нормальным».

Этот квазинормальный период был прерван шокирующим инцидентом, новым всплеском сквадризма — убийством Джакомо Маттеотти, красноречивого секретаря реформистского крыла Итальянской социалистической партии. 30 мая 1924 года Маттеотти представил палате подробные доказательства фашистской коррупции и беззакония на недавних парламентских выборах. Через десять дней после этой речи лидер социалистов был схвачен на одной из римских улиц и втолкнут в ожидавший автомобиль. Его тело было найдено несколько недель спустя. Когда очевидцы позволили отследить машину, стало ясно, что убийство совершили близкие личные соратники Муссолини. Остаётся неясным, лично ли Муссолини отдал приказ об этом акте, или же его подчинённые сделали это по собственной инициативе. В любом случае, конечная ответственность Муссолини была очевидна. Убийство потрясло большинство итальянцев, и влиятельные консерваторы, ранее поддерживавшие Муссолини, теперь призывали к созданию нового, незапятнанного правительства[335].

Возмущение, вызванное убийством Маттеотти, предоставило королю и консервативному истеблишменту наилучшую возможность отстранить Муссолини от должности. И вновь перед ними было открыто несколько путей. Однако они предпочли не доводить свои сомнения относительно Муссолини до активных действий по его смещению, опасаясь, что это откроет путь к новому хаосу или к правительству левых.

После нескольких месяцев застоя, пока консервативные союзники Муссолини колебались, а оппозиция ушла в самоубийственный бойкот парламентской деятельности[336], расы вынудили Муссолини действовать. 31 декабря 1924 года, разочарованные явной нерешительностью своего лидера, тридцать три консула Фашистской милиции (в которую Муссолини преобразовал сквадристов в попытке установить над ними контроль) явились к нему в кабинет с ультиматумом: если дуче не сокрушит оппозицию, они будут действовать без него.

Осознавая нерешительность своих противников и опасаясь бунта расов, Муссолини решился. В агрессивной речи 3 января 1925 года он принял на себя «полную политическую, моральную и историческую ответственность за всё, что произошло», и пообещал решительные действия. Мобилизованные подразделения милиции уже начали закрывать оппозиционные газеты и организации и арестовывать членов оппозиции. В течение последующих двух лет, подстегиваемый несколькими покушениями на жизнь Муссолини, доминируемый фашистами парламент принял серию Законов о защите государства, которые усилили власть администрации, заменили выборных мэров назначаемыми чиновниками (подеста), ввели цензуру печати и радио, восстановили смертную казнь, предоставили фашистским профсоюзам монополию на представительство рабочих и распустили все партии, кроме НФП. К началу 1927 года Италия превратилась в однопартийную диктатуру. Консерваторы в целом приняли внутренний переворот Муссолини, поскольку альтернативами казались либо продолжающийся тупик, либо допуск левых к власти.

На этой третьей стадии сравнение приобретает гораздо большую остроту, чем на второй. Многочисленные фашистские движения первой стадии, не найдя достаточного пространства для роста, оставались слишком слабыми, чтобы быть интересными для союзников и пособников. Некоторые укоренились, но не смогли обрести влияния и друзей среди элиты, необходимых для реальной борьбы за власть. Лишь единицы из них действительно пришли к власти. Среди тех, кому это удалось, некоторые стали младшими партнерами в рамках авторитарных режимов, которые в конечном счете заставили их замолчать или уничтожили. Только в Германии и Италии фашисты до сих пор полностью захватили бразды правления.

Младшее партнерство в рамках авторитарных режимов оказалось для фашистских движений гибельным. Роль второй скрипки плохо сочеталась с экстравагантными притязаниями фашистов преобразовать свои народы и изменить ход истории. Со своей стороны, авторитарные старшие партнеры с неодобрением взирали на нетерпеливое насилие фашистов и их пренебрежение к устоявшимся интересам, ибо в этих случаях часто были задействованы фашистские движения, сохранившие значительную долю социального радикализма ранней стадии движения.

Мы уже отметили наиболее кровавое подавление младшего фашистского партнёра авторитарным диктатором — ликвидацию Легиона Архангела Михаила румынским диктатором маршалом Антонеску в январе 1941 года[337]. Как мы увидим в главе 6, иберийские диктаторы Франко и Салазар свели фашистские партии к бессилию, хотя и менее кроваво. Бразильский диктатор Варгас терпел фашистское движение, а затем разгромил его[338]. В целом, прочно укоренившиеся консервативные режимы всех типов создавали неблагоприятную почву для прихода фашизма к власти. Они либо подавляли то, что считали подстрекателями беспорядков, либо перехватывали у фашизма его темы и сторонников[339]. Если консерваторы могли править в одиночку, они так и делали.

Другой путь фашизма к власти — следовать в обозе победоносной фашистской армии. Но это случалось гораздо реже, чем можно было бы ожидать. Неудачливые солдаты Муссолини давали ему мало возможностей насаждать марионеток в других странах. У Гитлера было много таких шансов, но он обычно мало доверял иностранным фашистам. Нацизм как рецепт национального единства и динамизма был последним, чего он желал для завоёванной и оккупированной страны. Это был частный пакт немецкого фолька с историей, и Гитлер не собирался его экспортировать[340]. Гитлер, вопреки распространённой легенде, большую часть времени был также прагматичным правителем с острым практическим чутьём. Местные фашистские партии были бы для него гораздо менее полезны для удержания покорённых народов в повиновении, чем местные традиционные консервативные элиты.

Видкун Квислинг, норвежский фашистский лидер, чьё имя стало синонимом марионеточного правительства, на деле имел мало власти в оккупированной Норвегии. Хотя «Национальное единение» (NS) Квислинга едва превысило 2 процента голосов избирателей в 1930-х годах, он воспользовался возможностью, предоставленной германским вторжением 9 апреля 1940 года и отъездом короля и парламента из Осло, чтобы объявить свою партию правящей. Хотя нацистский идеолог Альфред Розенберг поддерживал его, более ответственные германские чиновники знали, что он вызывает в Норвегии лишь отвращение, и уже через шесть дней Гитлер согласился отстранить его.

Нацистский чиновник Йозеф Тербовен управлял Норвегией в качестве рейхскомиссара, после сентября 1940 года ему помогал государственный совет, в котором NS занимала десять из тринадцати мест, исключая самого Квислинга. Тербовен позволил Квислингу продолжать строить NS (единственную разрешённую партию) и 1 февраля 1942 года даровал ему титул «министр-президент». Однако и тогда Квислинг не пользовался никакой самостоятельной властью, и Гитлер отклонял его неоднократно высказываемое пожелание о более независимой роли Норвегии в нацистской Европе. Призрачное правление Квислинга встречало всё более сильное пассивное и активное сопротивление.

Оккупированные Нидерланды, королева которых Вильгельмина создала правительство в изгнании в Лондоне, управлялись гражданской администрацией во главе с австрийским нацистским юристом Артуром Зейсс-Инквартом, причём голландский фашистский лидер Антон Мюссерт играл весьма незначительную роль. Датское фашистское движение до войны было почти незаметным. Его лидер Фриц Клаузен не играл никакой роли после 1940 года. Король Кристиан X оставался на месте как символ национальной преемственности, в то время как его министр Скавениус поставлял Германии необходимые ей сельскохозяйственные продукты и даже подписал Антикоминтерновский пакт.

Франция была самым ценным завоеванием германской армии, и поскольку французский нейтралитет, продукция и людские ресурсы были незаменимыми активами для военной машины рейха, Гитлер не собирался подвергать их опасности, передавая власть во Франции одному из мелких сварливых фашистских вождей, с которыми мы встретились в предыдущей главе. Фюреру повезло, что поражение мая — июня 1940 года настолько дискредитировало Третью Французскую республику, что Национальное собрание Франции 10 июля 1940 года предоставило всю полноту власти восьмидесятичетырёхлетнему герою Первой мировой войны маршалу Филиппу Петену, который в июне выступил как главный сторонник прекращения борьбы. Петен учредил временную столицу в Виши, на неоккупированном юге, и правил посредством авторитарного личного правления, опираясь на традиционные французские государственные службы, экономические и социальные элиты, армию и Римско-католическую церковь. Он усердно сотрудничал с нацистскими оккупационными властями северной половины Франции в надежде найти подобающее место в новой Европе под германским господством, в постоянстве которой он был убеждён.

Гитлер держал в Париже на зарплате у нацистов нескольких французских фашистов — на случай, если понадобится оказать давление на Петена с помощью соперника. Но лишь в последние дни войны, когда ход событий переменился и консервативные нотабли, поначалу поддерживавшие Виши, начали от него отворачиваться, некоторые довоенные фашисты, такие как Марсель Деа, получили места в правительстве Виши[341].

Главная роль, которую Гитлер отводил доморощенным фашистам на оккупированных территориях, заключалась в вербовке местных добровольцев, которым предстояло замерзать и погибать на Восточном фронте. Эту услугу Гитлеру оказали и бельгиец Леон Дегрель[342], и французский фашист Жак Дорио[343].

Гитлер был столь же мало заинтересован в продвижении фашистских движений в государствах-сателлитах. Он поддерживал тёплые личные отношения с маршалом Антонеску, который подавил румынский фашизм[344]; тридцать румынских дивизий Антонеску на Восточном фронте приносили ему гораздо больше пользы, чем неистовые легионеры Хории Симы. Словакию, впервые ставшую независимым государством после расчленения Чехословакии в мае 1939 года, он оставил отцу Йозефу Тисо и его Словацкой народной партии, хотя она была скорее клерикально-авторитарной, чем фашистской. В межвоенный период эта партия получала до трети голосов словацких избирателей под руководством отца Андрея Глинки, а впоследствии была готова содействовать депортации евреев.

Гитлер также счёл наиболее дешёвым и простым вариантом оставить Венгрию неоккупированной и под властью адмирала Хорти, который управлял страной в основном по традиционным авторитарным лекалам с 1 марта 1920 года. Немецкая армия вошла в Венгрию лишь 22 марта 1944 года, когда нацисты заподозрили, что Хорти ведёт переговоры с приближающимися союзными армиями. Только в этой крайней ситуации, когда советские войска уже вступили в Венгрию, 16 октября 1944 года Гитлер заменил Хорти на лидера венгерского движения «Скрещённые стрелы» Ференца Салаши. Фашистская Венгрия просуществовала недолго — её очень скоро захлестнули наступающие советские армии.

Нацисты всё же позволили местным фашистам взять власть в подчинённом государстве Хорватия, поскольку это было новообразование, не имевшее устоявшихся правящих элит, и к тому же оно находилось в итальянской сфере влияния. В мае 1941 года, когда немецкая армия вторглась в Югославию и расчленила её, довоенной террористическо-националистической организации усташей и её многолетнему лидеру Анте Павеличу было позволено взять власть в новом независимом государстве Хорватия. Даже нацистские наблюдатели были потрясены беспорядочными расправами, в ходе которых усташи, по трезвым оценкам, вырезали 500 000 сербов, 200 000 хорватов, 90 000 боснийских мусульман, 60 000 евреев, 50 000 черногорцев и 30 000 словенцев[345]. Ни одна из этих марионеток в государствах-сателлитах или на оккупированных территориях не могла просуществовать и мгновения после поражения своих покровителей по «Оси». В Испании и Португалии, напротив, авторитарные режимы продолжали функционировать и после 1945 года, тщательно избегая любых намёков на фашистскую атрибутику.

То, что Квислинг или Салаши были приведены к власти в крайней ситуации, относительно мало зависело от внутренней поддержки и на самом деле было признаком того, что Гитлер потерпел неудачу в своей предпочтительной политике — убеждении традиционных лидеров оккупированных стран сотрудничать с нацистскими властями. Оккупационные фашизмы, безусловно, интересны — поражение и коллаборация выявили всех неудачников прежней системы правления и обнажили все линии разлома и антагонизмы оккупированного политического организма, — но сомнительно, что мы можем называть их подлинными фашизмами, хотя бы потому, что они не свободны в стремлении к национальному величию и экспансионизму[346].

О других видах неудач мы узнаём гораздо больше, например, о французских движениях радикальных правых, которые стали весьма заметными, но до 1940 года оставались аутсайдерами. Здесь сравнение позволяет нам увидеть реальные различия в характере обстановки и в возможностях для союзов, которые отличают страны фашистского успеха от остальных. Что отделяло Германию и Италию, где фашизм пришёл к власти, от Франции и Британии, где фашистские движения были весьма заметны, но не смогли даже приблизиться к власти?

Мы рассмотрели Францию в главе 3. Движения радикальных правых — некоторые из них подлинно фашистские — процветали там, но большинство консерваторов в 1930-е годы не чувствовали себя достаточно угрожаемыми, чтобы призвать их на помощь, да и сами эти движения не укоренились достаточно прочно, чтобы навязать себя в качестве партнёров[347]. У Британского союза фашистов был сэр Освальд Мосли — красноречивый, энергичный и, что исключительно, социально видный лидер, который вначале заручился важной поддержкой прессы, но оттолкнул консерваторов уличным насилием против евреев и в конечном счёте обнаружил, что для него осталось мало места, пока Консервативная партия сохраняла своё комфортное большинство с 1931 по 1945 год.

В Скандинавии социал-демократические партии сумели включить интересы семейных фермеров и низших слоёв среднего класса в свою правящую коалицию, лишив фашистские партии значительной части электората, и те остались крошечными[348].

Сравнительный взгляд на доступ фашизма к власти помогает нам выявить некоторые подходы к фашизму, которые представляются менее полезными. Теории «агентности», к примеру, имеют не один недостаток. Они сводят историю прихода фашизма к власти к действиям одной группы интересов — капиталистов. Они также отрицают какую-либо автономную народную поддержку фашизма, полагая, что он является искусственным творением.

Сравнение показывает, что успех фашизма в достижении власти зависит меньше от блеска фашистских интеллектуалов и качеств фашистских вождей, чем от глубины кризиса и отчаяния потенциальных союзников. Хотя интеллектуальная история была незаменима для объяснения утраты легитимности старой системой в тех случаях, где фашизму впервые удалось пустить корни, на данном этапе она приносит нам ограниченную пользу. Она мало что даёт для объяснения того, какие виды политического пространства открывались в предфашистских кризисах тупика, наступления левых и консервативной тревоги, и почему это пространство заполнил именно фашизм, а не что-то иное.

При каких условиях политическое пространство, доступное для роста фашизма, распахивалось достаточно широко для доступа к власти? В предыдущей главе я обсудил некоторые из наиболее общих условий. В этой главе я сосредоточусь на более конкретных условиях крушения демократической легитимности и тупика парламентских режимов. Но почему при этих обстоятельствах консерваторы просто не раздавили левых вооружённой силой и не установили автократию, не оставив места для обещания фашизма привлечь часть левых, а также запугать их?

Именно так некоторые и действовали. Это более обычный путь, особенно за пределами Европы. В Европе канцлер Австрии Энгельберт Дольфус установил католический авторитарный режим и подавил сопротивление социалистов, обстреляв рабочий квартал Вены в феврале 1934 года, одновременно сдерживая австрийских нацистов. Генерал Франсиско Франко сокрушил испанских левых и республику путём вооружённого восстания и гражданской войны, оставив после прихода к власти мало места для небольшой испанской фашистской партии — Фаланги. Но этот насильственный вариант означает отдать улицу, рабочий класс и просвещённую интеллигенцию обратно левым и требует правления с помощью открытой силы. Немецкие и итальянские консерваторы хотели поставить себе на службу способность фашистов влиять на общественное мнение, на улицу, а также на националистические и антисоциалистические слои среднего и рабочего классов. Они, по-видимому, полагали, что демобилизовать общество политически уже слишком поздно. Его нужно было перетянуть на сторону национального и антисоциалистического дела, ибо было уже слишком поздно снова низводить его до уровня пассивной покорности XIX века.

То, что Гитлер и Муссолини пришли к власти в союзе с могущественными традиционными элитами, не было простой причудой немецкой или итальянской истории. Трудно поверить, что фашистские партии могли прийти к власти каким-либо иным путём. Можно представить другие сценарии прихода фашистов к власти, но они маловероятны. Сценарий Корнилова — уже упоминавшийся в главе 3 — заслуживает рассмотрения. Генерал Лавр Георгиевич Корнилов, назначенный верховным главнокомандующим русскими армиями в августе 1917 года, счёл парламентский режим Александра Керенского неэффективным перед лицом нарастающего революционного давления — классическая обстановка для фашистского или авторитарного ответа. Корнилов направил войска на столицу, но был остановлен большевистскими силами, не дойдя до Петрограда. Если бы генералу Корнилову удалась его миссия, наиболее вероятным исходом была бы простая военная диктатура, ибо демократия в России была ещё слишком новой, чтобы обеспечить ту массовую контрреволюционную мобилизацию, которая характерна для фашистского ответа на слабую социал-демократию, готовую быть сокрушённой большевизмом.

Нам не обязательно считать, что фашистские движения могут прийти к власти только в точном повторении сценария Муссолини и Гитлера. Всё, что требуется для соответствия нашей модели, — это поляризация, тупик, массовая мобилизация против внутренних и внешних врагов и соучастие существующих элит. На Балканах в 1990-х годах нечто, очень похожее на фашизм, было порождено совершенно иным сценарием — сменой курса лидерами, уже находившимися у власти. Посткоммунистические диктаторы научились разыгрывать карту экспансионистского национализма как замену дискредитированному коммунизму. Когда сербский диктатор Слободан Милошевич мобилизовал патриотизм своего народа сначала против соседей Сербии, а затем против авианалётов союзников, с песнями, плясками и лозунгами, он успешно сплачивал население против внутренних и внешних врагов и в поддержку политики этнических чисток такой беспощадности, какой Европа не видела с 1945 года.

Разумеется, можно также представить, что фашистская партия пришла бы к власти на свободных конкурентных выборах, хотя, как мы видели в начале этой главы, даже нацистская партия, безусловно самая успешная в электоральном отношении из всех фашистских партий, никогда не набирала более 37 процентов на свободных выборах. Итальянская фашистская партия получила гораздо меньше голосов, чем нацисты. Большинство фашистских партий добивались незначительного электорального успеха или не добивались его вовсе и, следовательно, не имели рычагов влияния в парламентской игре. Что они могли попытаться сделать, так это дискредитировать парламентскую систему, сделав упорядоченное правление невозможным. Но это могло иметь обратный эффект. Если фашисты, казалось, создавали беспорядок в большей степени, чем блокировали коммунизм, они теряли поддержку консерваторов. Таким образом, большинство фашистских движений были сведены к пропаганде и символическим жестам. Именно так большинство из них и оставались на обочине, когда не открывалось никакого пространства.

При более пристальном рассмотрении, конечно, электоральный успех не был самым важным предварительным условием прихода фашистов к власти. Более решающим был тупик или крах существующего либерального государства. Крайне важно помнить, что и в Германии, и в Италии конституционное государство перестало нормально функционировать задолго до того, как фашисты были приведены к власти. Не фашистские партии его свергли, хотя они и способствовали его заходу в тупик. Оно перестало функционировать, потому что оказалось неспособным справиться с насущными проблемами — включая, безусловно, проблему агрессивной фашистской оппозиции. Крах либерального государства до некоторой степени является отдельным вопросом от подъёма фашизма. Фашизм использует открывшуюся возможность, но не является единственной её причиной.

На стадии достижения власти, когда элиты решили кооптировать фашизм, функции зрелого фашизма стали ещё более очевидными: в непосредственном плане его роль заключалась в том, чтобы прорвать тупик в национальной политике с помощью решения, исключавшего социалистов. В более долгосрочной перспективе — в привлечении массовой поддержки на сторону национальной, социальной обороны, в объединении, возрождении и омоложении, «морализации» и очищении нации, которую многие считали слабой, декадентской и нечистой.

Трансформация, которую мы мельком наблюдали на стадии 2, когда фашистские партии мутировали, чтобы заполнить доступное пространство, теперь получила дальнейшее развитие и завершилась при переходе с местного уровня на общенациональную арену. Фашисты и их союзники выработали общую платформу — тот самый Herrschaftskompromiss (компромисс о власти), о котором пишет Вольфганг Шидер[349]. На этой стадии, как и на стадии укоренения, чистки и расколы оттесняли в сторону партийных пуристов ранних дней, стремившихся сохранить часть прежнего социального радикализма.

Полезным упражнением для исторического воображения будет вспомнить, какие иные варианты были открыты перед главными союзниками и пособниками фашистов. Так мы сможем сделать то, что и положено историкам: восстановить открытость исторического момента со всей его неопределённостью. Что ещё могла сделать политическая элита Германии и Италии? В Италии коалиция социал-католических «Пополари» и реформистских социалистов обеспечила бы парламентское большинство. Для этого потребовалось бы много уговоров и ухищрений, поскольку две партии разделяли вопросы отношений церкви и государства и религиозного образования. Мы знаем, что эта попытка не предпринималась — да её и не желали. В Германии парламентское правительство с участием социал-демократов и центристских партий было арифметически возможно, но реально — лишь при сильном президентском руководстве. Работоспособной альтернативой в обеих странах могло бы стать правительство техников и беспартийных экспертов, призванное внепартийным образом справиться с кризисом государственной власти и институтов. Этот вариант тоже никогда не опробовали. Если уж конституционное правление пришлось бы отменить, сегодня мы, несомненно, предпочли бы военное авторитарное правительство Гитлеру. Но армия не хотела этого делать (в отличие от Испании) и выбрала поддержку фашистской альтернативы. Итальянская армия не стала противодействовать фашизму в Италии, поскольку её руководители больше боялись левых.

В каждом случае полезно понимать, что политические элиты делают выбор, который может не быть их первым предпочтением. Они движутся, от выбора к выбору, по пути сужающихся возможностей. На каждой развилке они выбирают антисоциалистическое решение.

Лучше рассматривать захват власти фашистами как процесс: формируются союзы, делается выбор, альтернативы отсекаются[350]. Высокопоставленные чиновники, обладающие некоторой свободой манёвра, выбирают фашистский вариант из прочих. Ни приход Гитлера, ни приход Муссолини к власти не были неизбежны[351]. Наша объяснительная модель должна также оставлять место для везения — хорошего или плохого, в зависимости от точки зрения. Муссолини могли остановить в октябре 1922 года или отстранить в июне 1924-го, если бы король, лидеры истеблишмента и армия решительно предприняли действия, входившие в их законную компетенцию. Везение Муссолини заключалось в том, что король сделал выбор в его пользу. Гитлеру тоже повезло в некоторых отношениях. Фюрер выиграл от соперничества за должность между фон Папеном и Шлейхером, а также от отказа немецких консерваторов признавать реформистских социалистов полноправными согражданами. Именно фон Папен принял решение сделать Гитлера канцлером как наилучший способ сформировать большинство, которое исключило бы как его соперника Шлейхера, так и умеренных левых. Кризисы политической и экономической системы создали доступное пространство для фашизма, но именно неудачный выбор нескольких могущественных лидеров истеблишмента фактически поместил фашистов в это пространство.

Фашистские пропагандисты хотели, чтобы мы видели вождя одиноко стоящим на вершине, и добились в этом поразительного успеха. Этот образ монолитной власти впоследствии укрепился благодаря благоговейному страху союзников перед нацистским джаггернаутом во время войны, а также послевоенным утверждениям немецких и итальянских консервативных элит о том, что они были жертвами фашистов, а не их пособниками. Он сохраняется и поныне в представлении большинства людей о фашистском правлении.

Однако проницательные наблюдатели вскоре заметили, что фашистские диктатуры не были ни монолитными, ни статичными. Ни один диктатор не правит в одиночку. Он должен заручиться сотрудничеством или, по крайней мере, согласием решающих органов власти — армии, полиции, судебной системы, высших государственных служащих — а также влиятельных социальных и экономических сил. В особом случае фашизма, зависевшего от консервативных элит, открывших ему ворота, новые лидеры не могли просто отбросить их в сторону. По меньшей мере некоторая степень обязательного разделения власти с уже существовавшим консервативным истеблишментом делала фашистские диктатуры принципиально отличными по своему происхождению, развитию и практике от сталинской диктатуры.

Следовательно, мы никогда не знали идеологически чистого фашистского режима. По сути, это едва ли возможно. Каждое поколение исследователей фашизма отмечало, что режимы опирались на некий пакт или союз между фашистской партией и могущественными консервативными силами. В начале 1940-х годов социал-демократический эмигрант Франц Нойман в своей классической работе «Бегемот» утверждал, что нацистской Германией правил «картель» партии, промышленности, армии и бюрократии, скреплённый лишь «прибылью, властью, престижем и, особенно, страхом»[352]. В конце 1960-х годов умеренный либерал Карл Дитрих Брахер пришёл к выводу, что «национал-социализм возник и пришёл к власти в условиях, допускавших союз между консервативно-авторитарными и техницистскими, националистическими и революционно-диктаторскими силами»[353]. Мартин Бросцат называл консерваторов и националистов в кабинете Гитлера его «партнёрами по коалиции»[354]. В конце 1970-х годов Ханс Моммзен описывал национал-социалистическую «систему правления» как «союз» между «восходящими фашистскими элитами и представителями традиционных руководящих групп», «сцеплённых… несмотря на различия» общим проектом отмены парламентского правления, восстановления сильной власти и разгрома «марксизма»[355].

Составной характер фашистского правления в Италии был ещё более вопиющим. Историк Гаэтано Сальвемини, вернувшись из изгнания, вспоминал о «дуалистической диктатуре» дуче и короля[356]. Альберто Аквароне, выдающийся исследователь фашистского государства, подчёркивал «центробежные силы» и «напряжения», с которыми сталкивался Муссолини в режиме, который «через пятнадцать лет после Похода на Рим» всё ещё сохранял «многие черты, унаследованные непосредственно от Либерального государства»[357]. Известные немецкие исследователи итальянского фашизма Вольфганг Шидер и Йенс Петерсен говорят о «противоборствующих силах» и «противовесах»[358], а Массимо Леньяни — об «условиях сожительства/сотрудничества» между компонентами режима[359]. Даже Эмилио Джентиле, наиболее стремящийся продемонстрировать силу и успех тоталитарного импульса в фашистской Италии, признаёт, что режим был «составной» реальностью, в которой «амбиция личной власти» Муссолини боролась в «постоянном напряжении» как с «традиционными силами», так и с «непримиримыми из фашистской партии», самими разделёнными «глухой борьбой» (sorda lotta) между фракциями[360].

Составной характер означает также, что фашистские режимы не были статичными. Ошибочно полагать, будто после прихода вождя к власти история закончилась и уступила место парадным зрелищам[361]. Напротив, история известных нам фашистских режимов была полна конфликтов и напряжений. Конфликты, которые мы уже наблюдали на стадии укоренения, обостряются, когда наступает момент распределять плоды власти и выбирать между курсами действий. Ставки растут по мере того, как различия в политике оборачиваются ощутимыми приобретениями и потерями. Консерваторы склонны отступать к более осторожному традиционному авторитаризму, уважающему собственность и социальную иерархию; фашисты рвутся вперёд, к динамичной, уравнительной, популистской диктатуре, готовой подчинить любой частный интерес императивам национального величия и очищения. Традиционные элиты пытаются удержать стратегические позиции; партии стремятся заполнить их новыми людьми или обойти консервативные базы власти с помощью «параллельных структур»; вожди сопротивляются вызовам как со стороны элит, так и со стороны партийных фанатиков.

Эта борьба то усиливалась, то ослабевала в Италии и Германии, приводя к различным результатам. В то время как итальянский фашистский режим деградировал в сторону консервативного авторитарного правления, нацистская Германия радикализировалась в сторону необузданного партийного произвола. Но фашистские режимы никогда не были статичными. Мы должны рассматривать фашистское правление как бесконечную борьбу за превосходство внутри коалиции, усугублённую крушением конституционных сдержек и верховенства закона, а также господствующей атмосферой социального дарвинизма.

Некоторые комментаторы сводили эту борьбу к конфликту между партией и государством. Одна из самых ранних и плодотворных интерпретаций конфликта партии и государства была предложена учёным-эмигрантом Эрнстом Френкелем, описавшим нацистскую Германию как «двойственное государство». В режиме Гитлера, писал Френкель, «нормативное государство», состоящее из законно учреждённых властей и традиционной гражданской службы, боролось за власть с «прерогативным государством», образованным параллельными партийными структурами[362]. Понимание Френкеля было плодотворным, и я буду на него опираться.

Согласно модели нацистского правления Френкеля, «нормативный» сегмент фашистского режима продолжал применять закон в соответствии с надлежащей правовой процедурой, а чиновники в этом секторе набирались и продвигались по службе в соответствии с бюрократическими нормами компетентности и выслуги лет. В «прерогативном» секторе, напротив, не действовали никакие правила, кроме прихоти правителя, удовлетворения партийных активистов и предполагаемой «судьбы» народа (Volk), расы (razza) или других «избранных». Нормативное государство и прерогативное государство сосуществовали в конфликтном, но более или менее рабочем сотрудничестве, придавая режиму его причудливую смесь легализма[363] и произвольного насилия.

Гитлер никогда официально не отменял конституцию, разработанную в 1919 году для Веймарской республики, и никогда полностью не демонтировал нормативное государство в Германии, хотя сам отказывался подчиняться ему — отказываясь, например, принять закон об эвтаназии из опасения, что его руки будут связаны правилами и бюрократией[364]. После поджога Рейхстага, как мы видели в предыдущей главе, Гитлер получил полномочия отменять любой существующий закон или право по мере необходимости для борьбы с предполагаемой национальной чрезвычайной ситуацией, вызванной марксистским «террором». После весны 1933 года в Германии допускались неограниченные полицейские и судебные репрессии, если того требовала, по-видимому, национальная безопасность, несмотря на продолжающее существование нормативного государства.

Со временем нацистское прерогативное государство неуклонно посягало на нормативное государство и заражало его работу[365], так что даже в его рамках восприятие национальной чрезвычайной ситуации позволяло режиму отменять индивидуальные права и надлежащую правовую процедуру[366]. После начала войны нацистское прерогативное государство достигло почти полного доминирования. Нормативные институты атрофировались внутри страны и практически не функционировали на оккупированных территориях бывшей Польши и Советского Союза, как мы более подробно увидим в следующей главе.

Фашистскую Италию также можно плодотворно интерпретировать как двойственное государство, как мы уже знаем. Однако Муссолини предоставил нормативному государству гораздо больше власти, чем Гитлер[367]. Фашистская пропаганда ставила в центр своего послания государство, а не партию. Мы не совсем уверены, почему Муссолини подчинил свою партию государству, но существует несколько возможных объяснений. У него было меньше свободы действий, меньше напора и меньше удачи, чем у Гитлера. Президент Гинденбург умер в августе 1934 года, оставив Гитлера единолично у руля. Муссолини до самого конца был обременён королём Виктором Эммануилом III, и именно король в конечном счёте сместил его в июле 1943 года. Возможно, Муссолини также опасался соперничества со стороны своих своевольных партийных вождей.

Даже несмотря на это, Итальянское фашистское государство содержало важные прерогативные элементы: его тайную полицию (OVRA)[368]; его контролируемую прессу; его экономические баронства (например, IRI)[369]; и его африканские владения, где партийные вожди вроде Итало Бальбо могли важничать и распоряжаться жизнью и смертью коренных народов. А в конце 1930-х годов участие в войне укрепило итальянское прерогативное государство[370].

Однако борьба за господство внутри фашистских диктатур включает в себя не только партию и государство, или прерогативное и нормативное государства. Образ двойственного государства Френкеля неполон. Элементы, находящиеся вне государства, также участвуют в перетягивании каната за власть внутри фашистских режимов. Германский и итальянский фашистские режимы заменили своими собственными организациями традиционно независимые центры власти, такие как профсоюзы, молодёжные клубы и объединения профессионалов и производителей. Нацисты даже пытались навязать протестантским церквям «германско-христианского» епископа и доктрину[371]. Однако фашистским режимам не всегда удавалось поглотить гражданское общество.

Карл Фридрих и Збигнев Бжезинский, основоположники «тоталитарной» модели, ввели термин «островки обособленности» для описания элементов гражданского общества, выживающих внутри тоталитарной диктатуры[372]. Такие островки обособленности, как католические приходы — сколь бы мало они ни были склонны принципиально противостоять режиму, помимо возражений против конкретных действий[373] — могли обладать достаточной организационной устойчивостью и эмоциональной лояльностью, чтобы противостоять партийному проникновению[374]. Не обязательно принимать тоталитарную модель целиком, чтобы найти метафору островков обособленности полезной.

Гитлер и нацистская партия постепенно преодолели большинство островков обособленности внутри германского государства и общества в процессе, который партийные пропагандисты эвфемистически называли Gleichschaltung: унификация, или приведение к единообразию. Распространённое упрощение представляет этот процесс одновременно неизбежным и однонаправленным. Однако глубоко укоренившиеся экономические и социальные объединения нельзя было смести так легко, даже в нацистской Германии. Gleichschaltung могла включать как двусторонние переговоры, так и силу. Некоторые группы и организации сумели подорвать нацистские институты изнутри или «присвоить» их для собственных целей[375]. Другие же тихо, но упорно отстаивали частичную автономию, даже принимая некоторые цели режима.

Немецкие граждане могли обратить даже устрашающее гестапо в собственных личных целях, донося на соперника, кредитора, родителя или неудовлетворительного супруга в тайную полицию[376]. Студенческие корпорации в немецких университетах — хороший пример выживания. Нацизм был настолько привлекателен для студентов, что ещё до 1933 года их национальная организация была захвачена партийными активистами. Поэтому можно было бы ожидать, что корпорации бесследно исчезнут в ходе Gleichschaltung после января 1933 года. Однако, несмотря на усилия нацистского режима преобразовать «реакционные» дуэльные клубы в партийные Kameradschaften (социальные и учебные центры), корпорации неофициально сохранились — отчасти потому, что влиятельные нацистские чиновники из сетей «старых знакомых» и ассоциаций выпускников защищали их, отчасти потому, что студенты становились всё более апатичными к партийной пропаганде[377].

В гораздо более медленном процессе консолидации фашистского правления в Италии полностью «приведены к единообразию» были только профсоюзы, политические партии и средства массовой информации. Католическая церковь была важнейшим островком обособленности в фашистской Италии, и хотя режим в 1931 году ненадолго посягнул на молодёжные движения и школы Церкви, в конечном счёте он проиграл эту битву[378]. Итальянские фашистские студенческие клубы, Gruppi Universitaria Fascista (GUF), были тихо «присвоены» их членами для собственного внефашистского или даже антифашистского времяпрепровождения[379], как и организация досуга Dopolavoro[380].

Все эти непреходящие напряжения внутри фашистских режимов сталкивали друг с другом четыре элемента, которые вместе, в своём сварливом сотрудничестве, выковали эти диктатуры: фашистский вождь; его партия (чьи активисты требовали должностей, привилегий, экспансионистских авантюр и выполнения некоторых элементов их ранней радикальной программы); государственный аппарат (чиновники, такие как полицейские и военные командиры, магистраты и местные губернаторы); и, наконец, гражданское общество (носители социальной, экономической, политической и культурной власти, такие как профессиональные ассоциации, лидеры крупного бизнеса и крупного сельского хозяйства, церкви и консервативные политические лидеры)[381]. Это четырёхстороннее напряжение придавало этим режимам их характерную смесь лихорадочного активизма и бесформенности[382].

Напряжение было постоянным внутри фашистских режимов, потому что ни одна из соперничающих групп не могла полностью обойтись без других. Консерваторы колебались избавиться от фашистского вождя, опасаясь, что левые или либералы снова придут к власти[383]. Гитлер и Муссолини, со своей стороны, нуждались в экономических и военных ресурсах, которыми распоряжались консерваторы. В то же время диктаторы не могли позволить себе слишком ослабить свои буйные партии, чтобы не подорвать собственную независимую базу власти. Ни один из соперников не мог полностью уничтожить других, опасаясь нарушить баланс сил, который удерживал тандем у власти и не допускал левых к рулю[384].

В своей затяжной борьбе за верховенство в рамках фашистского правления параллельные организации, которые фашистские партии создавали в период укоренения, играли сложные и неоднозначные роли. Они были преимуществом для фашистского вождя, желавшего обойти консервативные бастионы с фланга, вместо того чтобы атаковать их в лоб. Однако в то же время они предоставляли амбициозным радикальным активистам автономную базу власти для оспаривания главенства вождя.

В Италии Фашистская партия поначалу дублировала каждый уровень государственной власти партийным органом: местный партийный вожак стоял рядом с назначаемым мэром (подестой), областной партийный секретарь (федерале) — рядом с префектом, фашистская милиция — рядом с армией и так далее. Однако, как только его власть упрочилась, Муссолини заявил, что «революция окончена», и прямо объявил префекта «высшим должностным лицом государства», которому подчиняются партийные лидеры[385]. Дуче не собирался позволять расам снова им помыкать.

Наиболее успешная параллельная организация итальянского фашизма не бросала вызов государству, а вторгалась в сферу досуга, область, которая прежде оставалась на усмотрение личности, частных клубов или католических приходов. На практике фашистское «Дополаворо» оказалось весьма далеко от своих провозглашённых целей — строительства нации и создания фашистского «нового человека» (и женщины). Оно было в значительной мере присвоено изнутри обычными итальянцами, которые просто хотели смотреть кино или заниматься спортом. Тем не менее это была самая амбициозная попытка фашистского режима проникнуть в итальянское общество вплоть до провинциальных городков и соперничать там с местным боссом и священником за социальный авторитет[386].

Нацистская партия соперничала с традиционными институтами с помощью аналогичного набора параллельных организаций. У партии были собственные военизированные силы (СА), собственный партийный суд, партийная полиция и молодёжное движение. Внешнеполитический отдел партии, сначала под руководством Альфреда Розенберга, а затем ставший частью личного штаба Иоахима фон Риббентропа (Dienststelle Ribbentrop), активно вмешивался в дела немецкоязычного населения за рубежом — в Австрии и чешской Судетской области[387]. После прихода нацистской партии к власти параллельные организации стали угрожать узурпацией функций армии, Министерства иностранных дел и других ведомств. В отдельном и зловещем развитии событий политическая полиция была изъята из министерств внутренних дел германских земель и шаг за шагом централизована в печально известное гестапо (Geheime Staatspolizei) под командованием фанатичного нациста Генриха Гиммлера. Дублирование традиционных центров власти параллельными партийными организациями было одной из главных причин уже отмеченной «бесформенности» и хаотичности линий власти, которые характеризовали фашистское правление и отличали его от военной диктатуры или авторитарного режима.

В качестве дальнейшего усложнения фашистские режимы позволяли оппортунистам хлынуть в партии, которые тем самым переставали быть закрытыми клубами «старых бойцов». Итальянская Национальная фашистская партия (НФП) открыла свои списки в 1933 году в попытке фашизировать всё население. Впоследствии членство в партии стало обязательным для работы на государственной службе, включая преподавание. Муссолини надеялся, что членство в партии укрепит тот небрежный итальянский гражданский дух, который его так раздражал[388], но, похоже, произошло обратное. Поскольку членство в партии стало хорошим карьерным шагом, циники говорили, что аббревиатура НФП расшифровывается как «per necessità famigliari»[389]. Членство в нацистской партии увеличилось на 1,6 миллиона человек с января по май 1933 года. И хотя затем партийные списки были закрыты, чтобы сохранить идентичность партии как избранной элиты, многим чиновникам-оппортунистам были предоставлены разрешения на вступление[390].

В бесконечной борьбе за преобладание внутри фашистских режимов фашистскому лидеру иногда удавалось навязать своим союзникам нежелательную политику, как это в значительной степени удавалось Гитлеру. В других случаях консервативные силы и бюрократы могли сохранять значительную независимую власть, как это было в фашистской Италии — достаточно, чтобы убедить атеиста Муссолини предоставить Католической церкви самые благоприятные условия со времен объединения Италии, заставить его пожертвовать своими синдикалистскими друзьями ради стремлений бизнесменов к автономии и привилегиям[391] и, в конечном счёте, отстранить его от власти в июле 1943 года, когда приближение армий союзников убедило их, что фашизм больше не служит национальным целям[392]. Даже Гитлер, как бы легко он, казалось, ни переступал через многие консервативные предпочтения, так и не освободился — до тех пор, пока война не стала тотальной в 1942 году, — от необходимости умиротворять владельцев оружейных заводов, армейских офицеров, профессиональных экспертов и религиозных лидеров — и даже общественное мнение.

Тем не менее фашистские лидеры обладали своего рода верховенством, которое было не совсем похоже на руководство в других типах режимов. Фюрер и дуче не могли претендовать на легитимность ни через выборы, ни через завоевание. Она основывалась на харизме[393], таинственной прямой связи с фольком или раццой, не нуждающейся в посредничестве священников или партийных вождей. Их харизма напоминала «звёздность» знаменитостей эпохи СМИ, возведённую в более высокую степень благодаря её власти над войной и смертью. Она основывалась на притязании на уникальный и мистический статус воплощения воли народа и носителя судьбы народа. Оттенок харизмы, конечно, не чужд и традиционным диктаторам, и даже некоторые демократически избранные лидеры, такие как Черчилль, де Голль и оба Рузвельта, обладали ею. У Сталина, несомненно, была харизма, как показала общественная истерия на его похоронах. Но Сталин разделял свою роль носителя исторической судьбы с Коммунистической партией, что делало возможной преемственность, даже если дворцовые интриги и убийства множились до того, как мог появиться преемник. Однако фашистское правление более откровенно зависит от харизмы, чем любой другой тип, что, возможно, помогает объяснить, почему ни одному фашистскому режиму до сих пор не удалось передать власть преемнику[394]. И Гитлер, и Муссолини обладали харизмой, хотя угасающая жизненная сила Муссолини в среднем возрасте и его жалкий конец заставили большинство забыть о магнетизме, который он когда-то излучал, даже за пределами Италии[395].

Харизма помогает понять несколько любопытных особенностей фашистского лидерства. Пресловутая леность Гитлера[396], вместо того чтобы ослабить нацизм, напротив, развязала руки его подчинённым в их соревновании за то, чтобы толкать режим ко всё более крайней радикализации. Харизматический лидер также неуязвим для удивительно широко распространённого ропота против администрации, который быстро возник как в Германии, так и в Италии[397]. В то же время харизматическое лидерство хрупко. Оно обещает фольку или рацце, как однажды заметил Адриан Литтелтон, «привилегированную связь с историей»[398]. Возложив на себя столь высокие ожидания, фашистский лидер, неспособный обеспечить обещанные триумфы, рискует утратить свою магию даже быстрее, чем избранный президент или премьер-министр, от которых ждут меньшего. Муссолини познал это правило на собственном горе в июле 1943 года.

Таким образом, изучение фашистского осуществления власти — это не просто изложение воли диктатора (как утверждали пропагандисты и как, по-видимому, полагают нерефлексирующие «интенционалисты»). Это означает исследование никогда не прекращающихся напряжений внутри фашистских режимов между вождём, его партией, государством и традиционными носителями социальной, экономической, политической или культурной власти. Эта реальность породила влиятельную интерпретацию фашистского правления как «поликратии», то есть правления множества относительно автономных центров власти, находящихся в бесконечном соперничестве и напряжении друг с другом[399]. При поликратии знаменитый «принцип вождизма» каскадом спускается вниз по социальной и политической пирамиде, порождая множество мелких фюреров и дуче в состоянии гоббсовской войны всех против всех.

Эта попытка понять сложный характер фашистской диктатуры и её взаимодействие с обществом, сама по себе вполне достойная, сопряжена с двумя рисками. Во-первых, она затрудняет объяснение демонической энергии, высвобождаемой фашизмом: почему «поликратия» не привела просто к тому, что все связали друг другу руки в тупике? Во-вторых, в крайних своих версиях она может заставить нас упустить из виду верховенство вождя. В оживлённой дискуссии 1980-х годов «интенционалисты» отстаивали центральность воли диктатора, тогда как «структуралисты» или «функционалисты» утверждали, что воля диктатора не может быть реализована без множественных связей с государством и обществом. Обе точки зрения было легко карикатуризировать, и иногда их доводили до крайностей. Интенционализм лучше всего работал применительно к внешней и военной политике, где и Гитлер, и Муссолини играли непосредственную роль. Наиболее эмоционально заряженным вопросом в дебатах между интенционалистами и структуралистами был Холокост, где чудовищность исхода, казалось, требовала наличия столь же чудовищной преступной воли. Я рассмотрю этот вопрос более подробно в следующей главе.

Серьёзной проблемой для интенционалистов был личный стиль правления Гитлера. В то время как Муссолини корпел за письменным столом долгие часы, Гитлер продолжал предаваться ленивому богемному дилетантизму своих студенческих лет, когда он был художником. Когда помощники пытались привлечь его внимание к неотложным делам, Гитлер часто был недоступен. Он проводил много времени в своём баварском убежище; даже в Берлине он часто пренебрегал насущными делами. Он подвергал своих гостей за ужином полуночным монологам, вставал в полдень и посвящал послеобеденное время личным увлечениям, таким как планы своего молодого протеже Альберта Шпеера по реконструкции родного города Линца и центра Берлина в монументальном стиле, подобающем Тысячелетнему рейху. После февраля 1938 года кабинет министров перестал собираться; некоторые министры так и не смогли вообще встретиться с фюрером. Ханс Моммзен зашёл так далеко, что назвал его «слабым диктатором». Моммзен никогда не имел в виду отрицать неограниченный характер расплывчато определённой и бессистемно осуществляемой власти Гитлера, но он заметил, что нацистский режим не был организован на рациональных принципах бюрократической эффективности и что его поразительный всплеск убийственной энергии был порождён не усердием Гитлера[400]. Я рассмотрю загадку фашистской радикализации далее в главе 6.

Ни крайняя интенционалистская точка зрения о всемогущем лидере, правящем в одиночку, ни крайняя структуралистская точка зрения о том, что инициативы снизу являются главным двигателем фашистской динамики, не являются состоятельными. В 1990-е годы наиболее убедительные работы установили двусторонние объяснения, в которых конкуренции среди чиновников среднего звена за то, чтобы угадать сокровенные желания вождя и «работать в их направлении», отводится должное место, в то время как роль вождя в постановке целей, устранении ограничений и вознаграждении ревностных соратников играет свою незаменимую роль[401].

Когда 30 января 1933 года Адольф Гитлер стал канцлером Германии, его консервативные союзники во главе с вице-канцлером Францем фон Папеном, а также те консервативные и националистические лидеры, которые поддерживали «гитлеровский эксперимент» фон Папена, рассчитывали без труда управлять неопытным новым главой правительства. Они были уверены, что их университетские дипломы, опыт государственной деятельности и светский лоск дадут им лёгкое превосходство над неотёсанными нацистами. Канцлер Гитлер будет завораживать толпы, полагали они, а вице-канцлер фон Папен — управлять государством.

Консервативные союзники Гитлера были не единственными, кто полагал, что нацизм — это кратковременная вспышка. Коммунистический Интернационал был уверен, что поворот Германии вправо при Гитлере вызовет обратный поворот влево, как только немецкие рабочие поймут, что демократия — иллюзия, и отвернутся от реформистских социал-демократов. «Нынешнее затишье после победы фашизма — лишь временное. Неизбежно, несмотря на фашистский террор, революционная волна в Германии будет расти… Установление открытой фашистской диктатуры, которая разрушает все демократические иллюзии в массах и освобождает их от влияния социал-демократов, ускорит продвижение Германии к пролетарской революции»[402].

Вопреки ожиданиям как правых, так и левых, Гитлер быстро установил полную личную власть. Первый период нацистского правления ознаменовался Gleichschaltung — унификацией, приведением к единообразию не только потенциальных врагов, но и консервативных коллег. Ключами к успеху Гитлера были его превосходная дерзость, напор и тактическая гибкость; искусное манипулирование (как мы видели в предыдущей главе) идеей о том, что неминуемый коммунистический «террор» оправдывает приостановку надлежащих правовых процедур и верховенства закона; а также готовность совершать убийства.

Превосходство Гитлера над его консервативными союзниками было очевидно установлено уже к началу лета 1933 года. К 14 июля, с принятием закона об однопартийном государстве, «открытая „легальная“ борьба против национал-социалистического господства стала теперь невозможна»[403]. После этого консерваторы вели арьергардные бои, защищая автономию своих оставшихся центров власти от посягательств параллельных организаций нацистской партии. Это означало защиту армии от СА, правительств земель (Land) от региональных партийных лидеров (Gauleiter), государственной службы и профессиональных корпораций от партийных выдвиженцев, церквей от нацистских попыток создать «германское христианство» и деловых кругов от предприятий СС.

Главными надеждами консерваторов на сдерживание Гитлера были президент Гинденбург и вице-канцлер фон Папен[404]. Однако преклонный возраст и ухудшающееся здоровье Гинденбурга ослабили его, а фон Папену не хватало как личной энергии, так и необходимого независимого административного аппарата, чтобы блокировать проникновение нацистов в государственные органы, особенно после того, как 7 апреля 1933 года его сменил Геринг на посту министра-президента Пруссии, крупнейшей немецкой земли. Когда фон Папен открыто выступил против нацистского произвола в речи в Марбургском университете 17 июня 1934 года, её текст быстро распространился по стране. Гитлер приказал арестовать спичрайтера фон Папена, Эдгара Юнга, запретил публикацию речи и закрыл канцелярию вице-канцлера. Юнг и другие приближённые фон Папена были среди убитых в «Ночь длинных ножей» двумя неделями позже, 30 июня 1934 года. Осторожные и честолюбивые обходили кровавые пятна и продолжали заниматься своими делами[405]. Сам фон Папен покорно отбыл в июле на относительно скромный пост посла в Австрии. Игре консерваторов пришёл конец, когда 2 августа скончался президент Гинденбург.

Оборонительные манёвры консерваторов вновь проявились в начале 1938 года, когда некоторые из них не согласились с темпами и рисками всё более агрессивной внешней политики Гитлера. Этот конфликт завершился в феврале 1938 года удалением в унизительных обстоятельствах командующих Генеральным штабом и Армейским штабом (генералов Бломберга и Фрича), ложно обвинённых в сексуальных проступках. Бывший ефрейтор лично принял на себя верховное командование вермахтом (Oberkommando der Wehrmacht, OKW) и потребовал от своих генералов личной присяги, как до него кайзер. Ряд старших офицеров хотели сопротивляться потере независимости армии, но не решались действовать без поддержки высших командиров[406]. Подчинение армии Гитлеру стало ещё более полным, чем при кайзере.

Одновременно Министерство иностранных дел было поставлено под партийный контроль. Карьерный дипломат Константин фон Нейрат был смещён с поста министра иностранных дел 5 февраля 1938 года, и немецкие дипломаты пережили унижение, увидев, как их гордая корпорация переходит под контроль руководителя параллельной партийной организации, Иоахима фон Риббентропа — человека, чей главный международный опыт до 1933 года заключался в продаже немецкого поддельного шампанского в Британии. При Риббентропе дипломатические посты за рубежом всё чаще занимали старые штурмовики[407].

После поражения нацизма в 1945 году немецкие консерваторы много говорили о своей оппозиции Гитлеру и о его враждебности к ним. Как мы видели, у нацистов и консерваторов были подлинные разногласия, отмеченные вполне реальными поражениями консерваторов. Однако в каждый решающий момент выбора — при каждом ужесточении антиеврейских репрессий, при каждом новом урезании гражданских свобод и нарушении правовых норм, при каждом новом агрессивном шаге во внешней политике, при каждом дальнейшем подчинении экономики нуждам автаркии и спешного перевооружения — большинство немецких консерваторов (за некоторыми достойными исключениями) подавляли свои сомнения относительно нацистов в пользу своих главенствующих общих интересов.

Консерваторам удалось воспрепятствовать лишь одной нацистской политике: эвтаназии так называемых бесполезных людей — вопросу, который я подробнее рассмотрю в следующей главе. Во всём остальном, хотя консервативные институты и организации стремились защитить свои классовые и личные интересы, они редко бросали вызов самому режиму. Некоторые отдельные консерваторы, например те, кто собирался вокруг Гельмута фон Мольтке в его загородном поместье в Крайзау, противостояли режиму морально и интеллектуально и размышляли о том, какую форму должна принять новая Германия после войны. Ближе к концу, когда они наконец поняли, что Гитлер ведёт Германию к уничтожению, некоторые консервативные старшие офицеры и государственные служащие подошли ближе всего к тому, чтобы сформировать эффективное сопротивление нацистскому режиму, и едва не преуспели в убийстве самого Гитлера 20 июля 1944 года.

Поскольку режим Муссолини не смог развить тотального охвата, свойственного режиму Гитлера, его часто считают менее тоталитарным[408]. Однако в фашистской Италии за власть боролись те же элементы, что и в нацистской Германии: вождь, партия, государственная бюрократия и гражданское общество. Различался лишь исход, поскольку власть между ними распределялась совершенно по-разному. Не доверяя своим партийным активистам, Муссолини стремился подчинить их всесильному государству. В то же время он был вынужден обстоятельствами делить вершину власти с королём и умиротворять гораздо более сильную Католическую церковь. Партийные активисты давали отпор, обвиняя дуче в том, что он позволяет консервативным попутчикам (fiancheggiattori, буквально «фланкирующие») размывать движение[409].

Конечным результатом в Италии стало то, что некоторые назвали «более жёсткой версией либеральной Италии»[410]. Эта точка зрения недооценивает как новации партии в организации государства и пропаганде, особенно в работе с молодёжью и особенно во время Эфиопской войны, так и способность Муссолини к произвольным действиям, а также степень скрытой напряжённости между дуче, партией и консервативными элитами в итальянской версии двойственного государства.

В фашистской пропаганде, как и в представлении большинства людей о фашистских режимах, вождь и партия слиты в единое выражение национальной воли. В действительности между ними тоже существует постоянное напряжение. Фашистский вождь неизбежно пренебрегает некоторыми из своих ранних предвыборных обещаний в стремлении заключить союзы, необходимые для власти, и тем самым разочаровывает часть своих радикальных последователей.

Муссолини пришлось подавлять как сторонников радикального сквадризма, вроде Фариначчи, так и энтузиастов «интегрального синдикализма», подобных Эдмондо Россони. Хотя Гитлер всегда контролировал свою партию полнее, чем Муссолини, даже ему приходилось сталкиваться с инакомыслием множество раз, пока он не утопил его в крови в июне 1934 года. До прихода к власти сторонники подлинного «немецкого социализма», «третьего пути» между капитализмом и марксизмом, с которыми мы уже встречались[411], создавали ему затруднения в отношениях с деловыми кругами, за которыми он хотел ухаживать. Были и те, кому претила его стратегия «всё или ничего», — Вальтер Штеннес и Грегор Штрассер. Как мы уже видели, он не колеблясь исключил последних двоих из партии[412].

В первые дни правления Гитлера вспыхнул конфликт вокруг «второй революции» — новой волны радикальных перемен, которая должна была отдать плоды власти и положения «старым борцам». Весной 1933 года партийные активисты праздновали свой приход к власти, продолжая уличные акции против левых, против умеренной буржуазии и против евреев. Бойкот еврейских предприятий, организованный воинственной «Лигой борьбы среднего торгового сословия» весной 1933 года, был лишь одним из наиболее заметных примеров «революции снизу». Однако Гитлеру в тот момент требовались спокойствие и порядок, а не вызовы государственной монополии на насилие, и партийные руководители объявили «конец революции» летом 1933 года.

Однако стремление к продолжению «революции» по-прежнему бродило внутри СА, вызывая беспокойство в деловых кругах. Желание СА стать вооружённой силой нового режима вызывало беспокойство у высшего командования армии. Гитлер уладил эти вопросы гораздо более жестоко и решительно, чем Муссолини, в «Ночь длинных ножей». Урок не прошёл даром для других потенциальных противников.

Проблема фашистских режимов — проблема, с которой традиционным диктаторам никогда не приходилось сталкиваться, — заключалась в том, как поддерживать кипение партийной энергии, не нарушая общественного порядка и не тревожа консервативных союзников. Большинство радикалов НСДАП удерживались от беспокойства режима личным контролем Гитлера, внутренними и внешними успехами режима и, в конечном счёте, возможностями, открывшимися с войной и убийством евреев. Оккупация Западной Европы предоставила благодатные возможности для грабежа[413]. На Восточном фронте дела зашли гораздо дальше: там партия, как мы увидим в следующей главе, пустилась во все тяжкие с оккупационной политикой.

Муссолини также доминировал над своей партией, но перед лицом гораздо более открытых и долговременных вызовов. Лидеры фашистской партии, особенно местные расы, чьи подвиги в период сквадризма давали им определённую автономную власть, часто выражали недовольство Муссолини. У этой напряжённости было два источника: функциональный — Муссолини как лидер партии нёс иные обязанности, чем местные расы, и поэтому видел вещи иначе; и личный — Муссолини был более склонен к «нормализации» отношений с традиционными консерваторами, чем некоторые из его горячих последователей. Как мы видели, движение и лидер поссорились в 1921 году из-за преобразования движения в партию, и в августе 1921 года расы вынудили Муссолини отказаться от задуманного им пакта о примирении с социалистами.

После прихода к власти эти расхождения стали ещё более резкими. Партийные активисты были разочарованы первыми двумя годами умеренного коалиционного правительства Муссолини в 1922–1924 гг. Мы видели в главе 4, как в декабре 1924 года партийные активисты подтолкнули Муссолини покончить с его шестимесячной нерешительностью после убийства Маттеотти и избрать агрессивный путь, установив однопартийное правление[414].

Нуждаясь в сильной партийной поддержке при создании новой диктатуры, Муссолини назначил в феврале 1925 года самым непримиримым сторонником насильственного сквадризма Роберто Фариначчи, раса Кремоны, секретарём фашистской партии. Назначение Фариначчи выглядело как сигнал к возобновлению насилия против оппонентов, вторжению партии в гражданскую службу и проведению радикальной социальной, экономической и внешней политики[415]. Однако Фариначчи был уволен уже через год. Возобновившиеся вспышки насилия, такие как ещё восемь убийств во Флоренции в октябре 1925 года «на глазах у туристов», были нетерпимы, и выяснилось, что диссертация Фариначчи по праву была плагиатом. За ним последовала череда более покладистых партийных секретарей, которые, увеличивая размер и влияние партии, безоговорочно подчиняли её дуче и государственной бюрократии. В следующей главе я рассмотрю сохранявшееся напряжение между инстинктом Муссолини к нормализации и его периодическими эпизодами радикализации.

И Гитлеру, и Муссолини приходилось заставлять государственный аппарат работать на себя — убеждением или силой. Партийные активисты хотели сместить карьерных бюрократов и занять все места сами. Лидеры почти никогда не уступали этому требованию. Мы уже видели, как Гитлер пожертвовал СА ради армии в июне 1934 года. Аналогичным образом Муссолини не позволил Миличии вторгаться в профессиональную сферу итальянской армии, за исключением службы в колониях.

В целом фашистский и нацистский режимы не испытывали серьёзных трудностей с установлением контроля над государственными службами. Они в значительной степени защищали вотчину гражданских служащих от партийного вторжения и сохраняли их профессиональную идентичность нетронутой. Гражданские служащие часто в целом сочувствовали склонности фашистских режимов к авторитету и порядку в противовес парламенту и левым, а также ценили расширенную свободу от правовых ограничений[416]. Устранение евреев иногда открывало возможности для карьерного роста.

Ключевым органом, разумеется, была полиция. Немецкая полиция была очень быстро выведена из нормативного государства и поставлена под контроль нацистской партии через СС. Гиммлер, которого Гитлер поддерживал в борьбе с соперниками и Министерством внутренних дел, традиционно контролировавшим полицию, поднялся в апреле 1933 года с должности командующего политической полицией Баварии (где он создал первый концентрационный лагерь в Дахау) до главы всей немецкой полицейской системы в июне 1936 года[417].

Этому процессу способствовало недовольство, которое многие немецкие полицейские испытывали к Веймарской республике и её «потаканию преступникам»[418], а также усилия режима по повышению престижа полиции в глазах общественности. К 1937 году ежегодный поздравительный «День полиции» расширился с одного дня до семи[419]. Первоначально штурмовики СА были назначены вспомогательной полицией в Пруссии, но эта практика была прекращена 2 августа 1933 года[420], и в дальнейшем полиции не угрожало размывание со стороны партийных активистов. Они пользовались привилегированным положением над законом, выступая в качестве верховных арбитров собственной формы неограниченной «полицейской юстиции».

В то время как немецкая полиция управлялась более непосредственно партийными вождями НСДАП, чем любое другое традиционное государственное ведомство, итальянская полиция оставалась под руководством государственного служащего, и её поведение было немногим более непрофессиональным или пристрастным, чем при предыдущих правительствах. Это одно из самых глубоких различий между нацистским и фашистским режимами. Главой итальянской полиции на протяжении большей части фашистского периода был профессиональный государственный служащий Артуро Боккини. Существовала политическая полиция — ОВРА, но режим казнил относительно мало политических врагов.

Ещё одним важнейшим инструментом правления была судебная власть. Хотя в 1933 году очень немногие судьи были членами НСДАП[421], немецкое судейское сословие уже было в подавляющем большинстве консервативным. В 1920-е годы оно установило прочную традицию более суровых приговоров для коммунистов, чем для нацистов. В обмен на относительно ограниченное вторжение в их профессиональную сферу со стороны партийных Специальных судов и Народной судебной палаты судьи охотно подчинили свои ассоциации нацистской организации и с радостью приняли ту влиятельную роль, которую им предоставил новый режим[422]. Итальянская судебная власть изменилась мало, поскольку политическое вмешательство уже было нормой при либеральной монархии. Итальянские судьи в целом симпатизировали приверженности фашистского режима общественному порядку и национальному величию[423].

Медицинские работники — не являющиеся строго частью государства, но необходимые для бесперебойного функционирования режима — сотрудничали с нацистским режимом с удивительной готовностью. Решимость нацистов улучшить биологическую чистоту «расы» (итальянская культура в этом вопросе была совершенно иной) содержала компонент общественного здравоохранения, который удовлетворял многих медицинских работников. Долгое время жестокие эксперименты, проводившиеся над заключёнными доктором Йозефом Менгеле, создавали искажённое представление о нацистской медицине. Нацистская медицина не была просто садизмом, хотя она и причинила много страданий. Она предприняла обширные фундаментальные исследования в области общественного здравоохранения. Немецкие учёные, например, первыми установили убедительную связь между курением и асбестом, с одной стороны, и раком — с другой[424]. Улучшение «расы» также означало поощрение многодетных семей, и фашистские режимы были особенно активны в развитии демографической науки на службе пронатализма. В следующей главе мы увидим, как в Германии под давлением войны улучшение расы превратилось в стерилизацию «непригодных» и ликвидацию «бесполезных ртов» — душевнобольных и неизлечимо больных — а оттуда перешло к этническому геноциду. Нацистские администраторы гордились научной и бюрократической тщательностью, с которой они подходили к этим вопросам, столь непохожей на беспорядочные погромы славян, и они вознаграждали врачей и специалистов в области общественного здравоохранения, предоставляя им широкие полномочия в этих вопросах. Многие из них добровольно участвовали в «медикализированном убийстве»[425].

«Поразительное число» специалистов по охране детства, уставших от идеологических препирательств между государственными и частными, а также между религиозными и светскими учреждениями, которые почти парализовали эту сферу при Веймаре, и уже возвращавшихся к родительскому авторитету и дисциплине после веймарских экспериментов, приветствовали нацизм в 1933 году как новое начало[426].

Конфликт между партией и государством был самым лёгким и самым окончательным образом разрешён из всех напряжений внутри фашистского правления. Нацистское государство, в частности, энергично функционировало до самого конца, сознательно и решительно отвергая любой намёк на развал государственной власти, который произошёл в 1918 году.

Модель двойственного государства неполна ещё в одном решающем измерении: она оставляет за скобками общественное мнение. Недостаточно изучать, как фашистский режим осуществлял свою власть сверху; необходимо также исследовать, как он взаимодействовал со своей публикой. Поддерживало ли большинство населения фашистские режимы добровольно, даже с восторгом, или же их принуждали к покорности силой и террором? Модель террора возобладала отчасти потому, что служит алиби для соответствующих народов. Однако новейшие исследования склонны показывать, что террор был избирательным, а консенсус — высоким как в нацистской Германии, так и в фашистской Италии.

Ни один из этих режимов был немыслим без террора. Нацистское насилие после 1933 года было вездесущим и весьма заметным. Концентрационные лагеря не скрывались, а казни диссидентов предназначались для всеобщего сведения[427]. Публичность нацистского насилия, однако, не означает, что поддержка режима была принудительной. Поскольку насилие было направлено против евреев, марксистов и «асоциальных» аутсайдеров (гомосексуалов, цыган, пацифистов, врождённо невменяемых или калек, а также закоренелых преступников — групп, с исчезновением которых многие немцы нередко были рады), немцы чаще чувствовали от него удовлетворение, нежели угрозу. Остальные быстро научились молчать. Лишь в самом конце, когда союзники и русские сжимали кольцо, а власти обрушились на любого, кого обвиняли в уступках, нацистский режим обратил своё насилие против рядовых немцев[428].

Модель насилия итальянского фашизма была противоположна нацистской. Муссолини пролил больше крови, приходя к власти, чем Гитлер[429], но после этого его диктатура была относительно мягкой. Основной формой наказания для политических диссидентов было принудительное поселение в отдалённых южных горных деревнях[430]. Около десяти тысяч серьёзных противников режима были заключены в лагеря или на острова. Режим приговорил к смерти всего девять противников в период с 1926 по 1940 год[431].

Но мы должны избегать расхожего предположения, что диктатура Муссолини была скорее комичной, чем трагичной. Его приказ убить братьев Росселли во Франции в 1937 году — красноречивых лидеров важнейшего демократического движения сопротивления «Джустиция э Либерта» — наряду с печально известным убийством депутата-социалиста Джакомо Маттеотти в июне 1924 года, наложил на его режим несмываемые кровавые пятна. Фашистское правосудие, хотя и было на несколько порядков менее жестоким, чем нацистское, не менее дерзко провозглашало «подчинение индивидуальных интересов коллективным [интересам]»[432], и нельзя забывать о впечатляющей безжалостности итальянских колониальных завоеваний[433].

Как и в Третьем рейхе, фашистское насилие было направлено избирательно против «врагов нации» — социалистов или южнославянских и африканских народов, стоявших на пути итальянской гегемонии в Средиземноморье. Поэтому оно могло вызывать скорее одобрение, чем страх.

Дилемма «популярность — террор», очевидно, слишком жёсткая. Даже нацизм не опирался исключительно на грубую силу. Одно из примечательных открытий современной историографии — насколько мал был полицейский аппарат, достаточный для насаждения его воли. Гестапо было настолько хорошо снабжено доносами от ревностных (или завистливых) граждан, что могло обходиться соотношением примерно один полицейский на десять-пятнадцать тысяч граждан[434], что гораздо меньше, чем требовалось Штази в послевоенной Германской Демократической Республике.

Наиболее интересные аспекты этой истории лежат между двумя крайностями — принуждением и популярностью. Возможно, поучительно рассмотреть, как фашистские режимы управлялись с рабочими, которые, несомненно, были самой непокорной частью населения. Ясно, что и фашизм, и нацизм добились в этой области определённых успехов. По словам Тима Мейсона, ведущего авторитета по положению немецких рабочих при нацизме, Третий рейх «сдерживал» немецких рабочих четырьмя способами: террором, разделением, некоторыми уступками и интеграционными механизмами, такими как знаменитая досуговая организация «Сила через радость» (Kraft durch Freude)[435].

Пусть не будет сомнений: террор ожидал рабочих, оказывавших прямое сопротивление. Именно кадры немецких социалистической и коммунистической партий заполнили первые концентрационные лагеря в 1933 году — ещё до евреев. Поскольку социалисты и коммунисты уже были разделены, нацистам было нетрудно создать ещё одно разделение — между теми рабочими, которые продолжали сопротивляться, и теми, кто решил попытаться жить нормальной жизнью. Подавление самостоятельных рабочих организаций позволило фашистским режимам обращаться к рабочим индивидуально, а не коллективно[436]. Вскоре, деморализованные поражением своих профсоюзов и партий, рабочие оказались атомизированы, лишены привычных мест общения и боялись кому-либо довериться.

Оба режима делали некоторые уступки рабочим — третий инструмент Мейсона для «сдерживания» рабочих. Они не просто заставляли их замолчать, как в традиционных диктатурах. После прихода к власти официальные профсоюзы получили монополию на представительство интересов рабочих. Немецкому Трудовому фронту приходилось сохранять свой авторитет, уделяя хоть какое-то внимание условиям труда. Помня о революции 1918 года, Третий рейх был готов делать всё возможное, чтобы избежать безработицы или нехватки продовольствия. По мере разогрева немецкой экономики в ходе перевооружения наблюдался даже некоторый рост заработной платы. Позднее, во время войны, появление подневольного труда, возвысившее многих немецких рабочих до статуса господ, принесло дополнительные удовлетворения.

Муссолини особенно гордился тем, как рабочие будут устроены при его корпоративной конституции. Хартия труда (1927) обещала, что рабочие и работодатели будут совместно заседать в «корпорации» для каждой отрасли экономики и преодолеют классовую борьбу, обнаружив свои общие интересы. К 1939 году, когда Палата депутатов была заменена Палатой корпораций, это выглядело весьма внушительно. Однако на практике корпоративными органами руководили предприниматели, тогда как рабочие секции были обособлены и отстранены от заводских цехов[437].

Четвёртая форма «сдерживания» по Мейсону — интеграционные механизмы — была особой специализацией фашистских режимов. Фашисты были виртуозами манипулирования групповой динамикой: молодёжная группа, досуговое объединение, партийные митинги. Давление сверстников было особенно сильным в малых группах. Там патриотическое большинство пристыжало или запугивало нонконформистов, заставляя их по крайней мере держать рот на замке. Себастьян Хаффнер вспоминал, как его группу стажёров-магистратов летом 1933 года отправили на выездной семинар, где этих высокообразованных молодых людей, в основном не нацистов, сплотили в группу маршировкой, пением, униформой и строевой подготовкой. Сопротивляться казалось бессмысленным, заведомо ведущим в никуда — разве что в тюрьму и к концу желанной карьеры. Наконец, к своему изумлению, он заметил, что сам поднимает руку в нацистском приветствии, обтянутую нарукавной повязкой со свастикой[438].

Эти разнообразные методы социального контроля оказались успешными. Муссолини пользовался широкой поддержкой с 1929 года по крайней мере до своей победы над Эфиопией в 1936 году[439].Соглашение с Католической церковью было центральным элементом этой поддержки. Латеранские соглашения, заключённые Муссолини и папой Пием XI в феврале 1929 года, положили конец почти шестидесятилетнему конфликту между итальянским государством и Ватиканом, предусмотрев взаимное признание и выплату Италией значительной компенсации за захват папских земель в 1870 году. Италия признала римский католицизм «религией большинства итальянцев». Некогда антиклерикальный Муссолини, написавший в юности роман под названием «Любовница кардинала» и в возрасте двадцати одного года, в споре со швейцарским пастором, давший Богу — если Он существует — пять минут, чтобы поразить его насмерть[440], в 1925 году подчинился запоздалому церковному бракосочетанию со своей давней гражданской женой Рашель Гвиди и крещению их детей. На выборах 24 марта 1929 года явная поддержка Церкви помогла обеспечить 98 процентов голосов за фашистский список кандидатов (других не было) в парламент[441].Фашизм заплатил высокую цену в долгосрочной перспективе за помощь Церкви в достижении консенсуса: когда заяц фашистской динамики выдохся, черепаха католической приходской жизни и культуры медленно, но верно продвигалась вперёд, чтобы стать основой христианско-демократического правления в Италии после 1945 года.

Другим ингредиентом популярности Муссолини в средние годы стала его победа над Эфиопией летом 1936 года — последняя, как оказалось, из его военных удач. Народное одобрение итальянского фашистского режима пошло на спад лишь тогда, когда экспансионистская внешняя политика Муссолини начала приносить поражения. Потребность дуче демонстрировать «особые отношения с историей» вынуждала его проводить динамичную внешнюю политику. Однако, начиная с разгрома его «добровольческих» бронетанковых сил испанскими республиканцами и интернациональными добровольцами при Гвадалахаре, в холмах к северо-востоку от Мадрида, в марте 1937 года, внешняя политика приносила режиму Муссолини больше унижений, чем укрепления[442].

Нацистский режим также вызвал значительный народный энтузиазм в Германии к середине 1930-х годов. Полная занятость в сочетании с длинной чередой бескровных внешнеполитических побед подняли уровень одобрения далеко за пределы первоначальных 44 процентов, полученных нацистами на выборах в марте 1933 года. Хотя немцы много ворчали по поводу ограничений и нехваток, и хотя начало войны в сентябре 1939 года было встречено мрачно[443],культ Гитлера был избавлен от критики, предназначенной для партийных функционеров и бюрократов.

Фашистские режимы были особенно успешны в работе с молодёжью. Приход фашизма к власти посылал ударную волну вниз по социальной лестнице, до каждого квартала и каждой деревни. Молодые итальянцы и немцы должны были столкнуться как с разрушением своих общественных организаций (если они происходили из социалистических или коммунистических семей), так и с привлекательностью новых форм общения. Искушение подчиниться, принадлежать и достичь ранга в новых фашистских молодёжных и досуговых организациях (которые я рассмотрю подробнее ниже) было очень сильным[444].Особенно когда фашизм был ещё новым, участие в его марширующих и униформированных отрядах было способом заявить о своей независимости от удушающих буржуазных домов и скучных родителей[445].Некоторые молодые немцы и итальянцы, в остальном не отличавшиеся особыми достижениями, находили удовлетворение в том, чтобы помыкать другими людьми[446].Фашизм был в большей степени, чем любое другое политическое движение, декларацией юношеского бунта, хотя он был гораздо большим, чем это.

Трудно было ожидать, что женщины и мужчины будут одинаково реагировать на режимы, которые придавали первостепенное значение возвращению женщин в традиционные сферы ведения домашнего хозяйства и материнства. Некоторые консервативные женщины одобряли это. Женский электорат Гитлера был значительным (хотя его невозможно точно измерить), и учёные ведут ожесточённые споры о том, следует ли считать женщин сообщницами или жертвами его режима[447].В конечном счёте женщины вырвались из ролей, которые предназначали им фашизм и нацизм, не столько путём прямого сопротивления, сколько просто оставаясь самими собой, чему способствовало современное потребительское общество. Стиль жизни эпохи джаза оказался сильнее партийной пропаганды. В фашистской Италии Эдда Муссолини и другие современные молодые женщины курили и утверждали независимый образ жизни, как и молодые женщины повсюду после Первой мировой войны, одновременно участвуя в институтах режима[448]. Уровень рождаемости в Италии не повысился по приказу дуче. Гитлер не смог сдержать своё обещание удалить женщин из состава рабочей силы, когда пришло время полностью мобилизоваться для войны.

Интеллектуалы обнаружили, что их отношения с фашистскими режимами более напряжённые, чем с ранними фашистскими движениями. У них были все основания чувствовать себя неловко под властью бывших уличных бойцов, презиравших «профессоров, рассматривающих всё через свои очки, идиотов, которые выдвигают нереалистичные возражения против любого утверждения доктрины»[449]. Тем более что эти режимы рассматривали искусства и науки не как область свободного творчества, а как национальный ресурс, подлежащий жёсткому государственному контролю. Поскольку лидеры, как предполагалось, обладали сверхчеловеческими умственными способностями, фашистские активисты предпочитали решать интеллектуальные вопросы с помощью reductio ad ducem[450].

Фашистские режимы также обладали властью вознаграждать покладистых и прославленных интеллектуалов должностями и почестями. Там, где режим был готов предоставить интеллектуалам немалую свободу, как в фашистской Италии, был возможен широкий спектр реакций. Некоторые либеральные и социалистические критики полностью отвергали режим, рискуя арестом[451] или даже смертью[452], — к ним вскоре присоединился неприкасаемый либеральный светила Бенедетто Кроче; на другом полюсе горстка подлинно выдающихся интеллектуалов, таких как философ Джованни Джентиле[453], историк Джоаккино Вольпе и статистик/демограф Коррадо Джини[454], оказывала восторженную поддержку.

Муссолини никогда не было нужды жёстко подавлять культурную жизнь, поскольку большинство интеллектуалов принимали ту или иную степень приспособления к его режиму, пусть даже частичную и эпизодическую. Из числа подписавших крочеанский «Манифест интеллектуалов» 1925 года девяносто человек в 1931 году можно было найти среди авторов сугубо официальной «Итальянской энциклопедии»[455]. Когда в 1931–1932 учебном году от университетских профессоров потребовали принести присягу режиму, отказались лишь 11 из 1200[456]. Только после расового законодательства 1938 года, о котором я подробнее расскажу в следующей главе, значительное число итальянских интеллектуалов эмигрировало.

В нацистской Германии интеллектуалы сталкивались с более интенсивным давлением. Нацистские идеологи пытались преобразовать саму мысль — как в случае с «немецкой физикой», которая должна была вытеснить «еврейскую физику» Эйнштейна[457], и «немецким христианством», призванным очистить христианскую доктрину от еврейских влияний. Среди значительного числа эмигрировавших интеллектуалов были и некоторые неевреи (Томас Манн был лишь самым прославленным). Физик Макс Планк сумел остаться деятельным в Германии, отстаивать некоторую меру независимости — как своей, так и некоторых коллег, — и сохранить уважение международного научного сообщества[458]. Другие видные интеллектуалы — среди них философ Мартин Хайдеггер, социолог Ханс Фрайер[459] и правовед Карл Шмитт[460] — нашли с нацизмом достаточно общих оснований, чтобы принять официальные поручения. В рамках компромисса, приспособления и сдержанного умолчания, избранного большинством интеллектуалов, некоторые позиции остаются неясными и по сей день: ослабил ли нобелевский лауреат-физик Вернер Гейзенберг германскую программу атомной энергии изнутри, как он утверждал, или же она провалилась из-за недостаточного финансирования, изменившихся приоритетов, отъезда таких важных коллег-евреев, как Лиза Мейтнер, и собственной ошибочной переоценки Гейзенбергом количества плутония, необходимого для работы атомного реактора?[461]

Даже если общественный энтузиазм никогда не был столь тотальным, как фашисты обещали своим консервативным союзникам, большинство граждан фашистских режимов принимали существующее положение вещей. Наиболее интересны случаи людей, которые никогда не вступали в партию и даже возражали против тех или иных аспектов режима, но приспосабливались, поскольку его достижения совпадали с некоторыми из их собственных желаний, а все альтернативы казались хуже. Выдающийся немецкий дирижёр Вильгельм Фуртвенглер после войны понёс наказание за то, что его сфотографировали с сияющим Гитлером, однако на деле его отношения с нацистским режимом были сложными. Фуртвенглер никогда не вступал в партию. Он пытался в двух напряжённых личных встречах убедить фюрера смягчить запрет на еврейскую музыку и музыкантов. Его отстраняли от некоторых дирижёрских постов за то, что он продолжал исполнять атональную музыку Хиндемита. Но он разделял нацистские представления о том, что «музыка проистекает из глубоких и тайных сил, коренящихся в народе нации»[462], — особенно немецкой нации. Для него было немыслимо покинуть Германию или прекратить музыкальную деятельность. Он действительно был привилегированным лицом при нацизме, ибо хотя Гитлер знал о сомнениях Фуртвенглера, он также достаточно разбирался в музыке, чтобы понимать: Фуртвенглер — лучший дирижёр в Германии[463].

Принимая подобные формы приспособления, фашистские режимы могли сохранять лояльность националистов и консерваторов, которые не во всём соглашались с действиями партии.

Радикальная риторика ранних фашистских движений заставляла многих наблюдателей — как тогда, так и впоследствии — полагать, что, придя к власти, фашистские режимы произведут всеобъемлющие и фундаментальные изменения в самих основах национальной жизни. На практике, хотя фашистские режимы действительно осуществили некоторые ошеломляющие перемены, они в значительной мере сохранили распределение собственности, а также экономическую и социальную иерархию (что коренным образом отличалось от того, что слово революция обычно означало с 1789 года).

Масштаб фашистской «революции» ограничивался двумя факторами. Во-первых, даже в наиболее радикальных своих проявлениях ранние фашистские программы и риторика никогда не атаковали богатство и капитализм столь прямо, как могло бы показаться при беглом прочтении[464]. Что касается социальной иерархии, то фашистский принцип вождизма фактически укреплял её, хотя фашисты и представляли некоторую угрозу для унаследованного положения, выступая за замену утомлённой буржуазной элиты фашистскими «новыми людьми». Однако горстка настоящих фашистских аутсайдеров по большей части ушла в параллельные организации.

Сфера фашистских преобразований была дополнительно ограничена исчезновением многих радикалов в период укоренения и прихода к власти. По мере того как фашистские движения переходили от протеста и использования разнородных обид к завоеванию власти, с сопутствующими союзами и компромиссами, их приоритеты менялись вместе с их функциями. Их гораздо меньше интересовало собирание недовольных, чем мобилизация и объединение национальных энергий для национального возрождения и величия. Это вынуждало их нарушать многие обещания, данные социально и экономически недовольным в первые годы фашистской вербовки. Нацисты в особенности нарушали обещания, данные мелким крестьянам и ремесленникам, составлявшим основу их электората, и отдавали предпочтение урбанизации и промышленному производству[465].

Несмотря на частые разговоры о «революции», фашисты не стремились к социально-экономической революции. Они хотели «революции души» и революции в положении своего народа в мире. Они намеревались объединить, укрепить и наделить силой своё упадочное государство — восстановить престиж Romanità, или немецкого Volk, или венгерства, или иной групповой судьбы. Для этой цели, как они считали, им были нужны армии, производственные мощности, порядок и собственность. Подчинить себе традиционные производительные элементы своей страны, возможно; преобразовать их, несомненно; но не упразднять. Фашистам нужна была мощь этих оплотов устоявшейся власти, чтобы выразить обновлённое единство и жизненную силу своего народа внутри страны и на мировой арене. Фашисты хотели произвести революцию в своих национальных институтах в том смысле, что стремились пронизать их энергией, единством и волей, но они никогда не помышляли об отмене собственности или социальной иерархии.

Фашистская миссия национального величия и очищения требовала самых фундаментальных изменений в природе гражданства и в отношениях граждан с государством со времён демократических революций XVIII и XIX веков. Первым гигантским шагом стало подчинение личности коллективу. В то время как либеральное государство основывалось на договоре между гражданами для защиты индивидуальных прав и свобод, фашистское государство воплощало национальную судьбу, на службе которой все члены национальной группы обретали своё высшее предназначение. Мы уже видели, что оба режима находили выдающихся нефашистских интеллектуалов, готовых поддержать эту позицию.

В фашистских государствах индивидуальные права не имели самостоятельного существования. Правовое государство — Rechtsstaat, état de droit — исчезло вместе с принципами надлежащей правовой процедуры, гарантировавшими гражданам справедливое обращение со стороны судов и государственных органов. Подозреваемый, оправданный в немецком суде, мог быть повторно арестован агентами режима прямо у дверей здания суда и помещён в концентрационный лагерь без какой-либо дальнейшей судебной процедуры[466]. Фашистский режим мог по своему усмотрению и без ограничений заключать в тюрьму, грабить и даже убивать своих обитателей. Всё остальное меркнет перед лицом этой радикальной трансформации отношений граждан с публичной властью.

Почти как антиклимакс следует, что фашистские режимы не содержали механизмов, с помощью которых граждане могли бы выбирать представителей или иным образом влиять на политику. Парламенты утратили власть, выборы были заменены плебисцитами «да — нет» и церемониями подтверждения, а лидеры получили почти неограниченные диктаторские полномочия.

Фашисты утверждали, что раскол и упадок их сообществ были вызваны электоральной политикой и особенно подготовкой левых к классовой войне и пролетарской диктатуре. Поражённые этим недугом сообщества, учили фашисты, не могут быть объединены игрой естественно гармоничных человеческих интересов, как полагали либералы. Их необходимо объединять действиями государства, используя, если возможно, убеждение и организацию, а если необходимо — силу. Эта задача требовала того, что французский социолог Эмиль Дюркгейм называл «механической солидарностью», а не «органической солидарностью». Таким образом, фашистские режимы содержали множество органов для формирования и обработки граждан в единое сообщество дисциплинированных, закалённых бойцов. Фашистское государство уделяло особое внимание формированию молодёжи, ревностно пытаясь сохранить монополию на эту функцию (вопрос, который приводил фашистские режимы и католическую церковь к частым конфликтам).

Фашистские режимы задались целью создать нового мужчину и новую женщину (каждого в своей надлежащей сфере). Перед фашистскими образовательными системами стояла сложная задача «произвести» новых мужчин и женщин, которые были бы одновременно бойцами и послушными подданными. Образовательные системы в либеральных государствах, наряду с их миссией помогать индивидам реализовывать свой интеллектуальный потенциал, уже были нацелены на формирование граждан. Фашистские государства смогли использовать существующий образовательный персонал и структуры, лишь сместив акцент в сторону спорта, физической и военной подготовки. Некоторые традиционные функции школ, разумеется, были поглощены параллельными партийными организациями, такими как обязательные молодёжные движения. Предполагалось, что все дети в фашистских государствах будут автоматически зачисляться в партийные организации, структурировавшие их жизнь с детства до университета. Около 70 процентов итальянцев в возрасте от шести до двадцати одного года в северных городах Турине, Генуе и Милане принадлежали к фашистским молодёжным организациям, хотя в неразвитом южном регионе эта доля была гораздо ниже[467]. Гитлер был ещё более решительно настроен оторвать юных немцев от их традиционных воспитателей — родителей, школьных учителей, церквей — и их традиционных спонтанных развлечений. «Эти мальчики, — заявил он рейхстагу 4 декабря 1938 года, — в возрасте десяти лет вступают в нашу организацию и впервые получают глоток свежего воздуха; затем, четыре года спустя, они переходят из Юнгфолька в Гитлерюгенд, и там мы удерживаем их ещё четыре года. А потом мы ещё менее готовы вернуть их в руки тех, кто создаёт наши классовые и сословные барьеры; напротив, мы немедленно забираем их в партию, в Трудовой фронт, в СА или СС… и так далее»[468]. С конца 1932 года до начала 1939 года доля Гитлерюгенда в возрастной группе от десяти до восемнадцати лет выросла с 1 процента до 87 процентов[469]. Оказавшись в большом мире, граждане фашистского государства обнаруживали, что режим следит и за их досугом: «Дополаворо» в Италии и «Сила через радость» в Германии.

В самом деле, фашистские режимы пытались столь радикально перекроить границы между частным и публичным, что частная сфера почти исчезла. Роберт Лей, глава Нацистского трудового управления, говорил, что в нацистском государстве единственным частным лицом является тот, кто спит[470]. Для некоторых наблюдателей это стремление к полному поглощению публичной сферой частной сферы и есть самая суть фашизма[471]. Это, безусловно, фундаментальный пункт, по которому фашистские режимы наиболее глубоко отличались от авторитарного консерватизма и ещё более глубоко — от классического либерализма.

В этом видении обязательного национального единства не было места ни свободомыслящим личностям, ни независимым, автономным субсообществам. Церкви, масонство, основанные на классовой принадлежности профсоюзы или синдикаты, политические партии — всё это было подозрительно как нечто, отнимающее часть национальной воли[472]. Здесь были основания для бесконечных конфликтов как с консерваторами, так и с левыми.

В стремлении к своей миссии объединения сообщества во всепоглощающей публичной сфере фашистские режимы распускали профсоюзы и социалистические партии. Эта радикальная ампутация того, что было нормальным представительством рабочих, будучи встроенной в проект национального возрождения и управляемой экономики, отчуждала общественное мнение меньше, чем чистое военное или полицейское подавление, как в традиционных диктатурах. И действительно, фашисты добились определённого успеха в примирении некоторых рабочих с миром без профсоюзов и социалистических партий — тех, для кого пролетарская солидарность против капиталистических хозяев была охотно заменена национальной идентичностью против других народов.

Размышления о культурном вырождении были настолько важной темой для фашистов, что некоторые авторы ставят её в центр внимания. Каждый фашистский режим стремился контролировать национальную культуру сверху, очищать её от иностранных влияний и заставлять её нести послание национального единства и возрождения. Расшифровка культурных посланий фашистских церемоний, фильмов, спектаклей и изобразительного искусства стала сегодня наиболее активной областью исследований фашизма[473]. «Прочтение» фашистской сценической постановки, сколь бы изобретательным оно ни было, не должно вводить нас в заблуждение, будто фашистским режимам удалось установить монолитное культурное единообразие. Культурная жизнь при фашистских режимах оставалась сложным лоскутным одеялом из официальных мероприятий, спонтанных действий, которые режимы терпели, и даже некоторых недозволенных. Девяносто процентов фильмов, произведённых при нацистском режиме, были лёгкими развлекательными лентами без откровенного пропагандистского содержания (что, конечно, не означает их безобидности)[474]. Некоторые покровительствуемые еврейские художники на удивление долго продержались в нацистской Германии, а открыто гомосексуальный актёр и режиссёр Густав Грюндгенс оставался активным до самого конца[475].

Ни в одной области предложения раннего фашизма не расходились с тем, что фашистские режимы делали на практике, столь сильно, как в экономической политике. Это была та сфера, где оба фашистских лидера сделали наибольшие уступки своим консервативным союзникам. Действительно, большинство фашистов — прежде всего после прихода к власти — рассматривали экономическую политику лишь как средство достижения более важных фашистских целей: объединения, активизации и расширения сообщества[476]. Экономическая политика, как правило, определялась необходимостью подготовки и ведения войны. Политика брала верх над экономикой[477].

Много чернил было пролито по вопросу о том, представлял ли фашизм чрезвычайную форму капитализма, механизм, изобретённый капиталистами, с помощью которого фашистское государство — их агент — дисциплинировало рабочую силу так, как не могла ни одна традиционная диктатура. Сегодня совершенно ясно, что бизнесмены часто возражали против конкретных аспектов фашистской экономической политики, иногда успешно. Но фашистская экономическая политика отвечала политическим приоритетам, а не экономической логике. И Муссолини, и Гитлер были склонны считать, что экономика подвластна воле правителя. Муссолини вернулся к золотому стандарту и ревальвировал лиру до 90 за британский фунт в декабре 1927 года по соображениям национального престижа и вопреки возражениям собственного министра финансов[478].

Фашизм не был первым выбором большинства бизнесменов, но большинство из них предпочитали его альтернативам, которые казались вероятными в особых условиях 1922 и 1933 годов — социализму или дисфункциональной рыночной системе. Поэтому они в основном согласились на формирование фашистского режима и приспособились к его требованиям: удалению евреев из руководства и принятию обременительного экономического контроля. Со временем большинство немецких и итальянских бизнесменов хорошо адаптировались к работе с фашистскими режимами, по крайней мере те, кто был удовлетворён плодами перевооружения и дисциплины труда, а также значительной ролью, предоставленной им в управлении экономикой. Знаменитая корпоративистская экономическая организация Муссолини, в частности, на практике управлялась ведущими бизнесменами.

Питер Хейс формулирует это кратко: у нацистского режима и бизнеса были «сходящиеся, но не идентичные интересы»[479]. Области согласия включали дисциплинирование рабочих, выгодные контракты на вооружение и стимулы для создания рабочих мест. Важные области конфликта касались государственного экономического контроля, ограничений на торговлю и высокой стоимости автаркии — экономической самодостаточности, с помощью которой нацисты надеялись преодолеть нехватки, стоившие Германии Первой мировой войны. Автаркия требовала дорогостоящих заменителей — эрзацев — для таких ранее импортировавшихся продуктов, как нефть и каучук.

Экономический контроль наносил ущерб мелким компаниям и тем, кто не был вовлечён в перевооружение. Ограничения на торговлю создавали проблемы для компаний, которые ранее получали значительную прибыль от экспорта. Великий химический концерн «И. Г. Фарбен» — отличный пример: до 1933 года «Фарбен» процветал в международной торговле. После 1933 года директора компании приспособились к автаркии режима и научились процветать в огромных масштабах в качестве поставщиков немецкого перевооружения[480].

Лучшим примером дороговизны импортозамещения стали «Герман Геринг Верке», созданные для выплавки стали из низкокачественных руд и бурого угля Силезии. Сталелитейные компании были вынуждены помогать финансировать это предприятие, против чего они решительно возражали[481].

Бизнесмены, возможно, и не получили от нацистской командной экономики всего, чего хотели, но они получили гораздо больше, чем радикалы из нацистской партии. В июне 1933 года Отто Вагенер, «старый боец», ставший главой отдела экономической политики партии и относившийся к своему национал-социализму достаточно серьёзно, чтобы желать замены «эгоистической жажды прибыли отдельного человека общим стремлением в интересах сообщества», казалось, должен был стать министром экономики. Герман Геринг, нацистский лидер, наиболее близкий к деловым кругам, искусно устранил Вагенера, показав Гитлеру, что тот вёл в нацистском руководстве кампанию за это назначение. Гитлер, придя в ярость от малейшего посягательства на его право назначать министров, исключил Вагенера из партии и назначил на этот пост доктора Курта Шмитта, главу Allianz, крупнейшей страховой компании Германии.

Однако нацистский экономический радикализм не исчез. Руководители частных страховых компаний никогда не прекращали борьбу против попыток нацистских радикалов заменить их некоммерческими взаимными фондами, организованными в рамках каждого экономического сектора — «фёлькише» страхованием. Хотя радикалы нашли некоторые ниши для государственных страховых компаний на предприятиях СС на завоёванных территориях и в «Трудовом фронте», частные страховщики так искусно маневрировали внутри режима, к которому некоторые из них испытывали неприязнь, что в итоге получили 85 процентов бизнеса, включая страховку на гитлеровский Бергхоф, геринговский Каринхалль и заводы рабского труда в Освенциме и других местах[482]. В целом экономические радикалы в нацистском движении либо уходили в отставку (как Отто Штрассер), либо теряли влияние (как Вагенер), либо были убиты (как Грегор Штрассер). Итальянские «интегральные синдикалисты» либо теряли влияние (как Россони), либо покидали партию (как Альчесте Де Амбрис).

В краткосрочной перспективе, когда либеральные экономики в начале 1930-х годов терпели крах, фашистские экономики могли выглядеть более способными, чем демократии, выполнять суровую задачу примирения населения с сокращением личного потребления, чтобы обеспечить более высокую норму сбережений и инвестиций, особенно в военной сфере. Но теперь мы знаем, что они никогда не достигали темпов роста послевоенной Европы, или даже Европы до 1914 года, или даже той тотальной мобилизации для войны, которую добровольно и с опозданием осуществили некоторые демократии. Это затрудняет принятие определения фашизма как «диктатуры развития», подходящей для промышленно отставших наций[483]. Фашисты стремились не к развитию экономики, а к подготовке к войне, хотя для этого им и требовалось ускоренное производство вооружений.

Фашистам пришлось что-то делать с государством всеобщего благосостояния. В Германии социальные эксперименты Веймарской республики оказались слишком дорогими после того, как в 1929 году разразилась Великая депрессия. Нацисты урезали их и извратили, введя расовые формы исключения. Но ни один из фашистских режимов не пытался демонтировать государство всеобщего благосостояния (как могли бы поступить просто реакционеры).

Фашизм был революционен в своих радикально новых концепциях гражданства, того, как индивид участвует в жизни сообщества. Однако он был контрреволюционен по отношению к таким традиционным проектам левых, как личные свободы, права человека, надлежащая правовая процедура и международный мир.

Короче говоря, осуществление власти фашистами предполагало коалицию, состоявшую из тех же элементов в Италии Муссолини, что и в нацистской Германии. Именно относительный вес вождя, партии и традиционных институтов отличал один случай от другого. В Италии традиционное государство в конечном счёте получило верховенство над партией, главным образом потому, что Муссолини боялся собственных наиболее воинственных последователей — местных расов и их сквадристов. В нацистской Германии партия стала доминировать над государством и гражданским обществом, особенно после начала войны.

Фашистские режимы функционировали как эпоксидная смола: смесь двух совершенно разных агентов — фашистского динамизма и консервативного порядка, скреплённых общей враждой к либерализму и левым, а также общей готовностью не останавливаться ни перед чем для уничтожения общих врагов.

Фашистские режимы не могли спокойно наслаждаться властью. Харизматический лидер давал громкие обещания: объединить, очистить и укрепить своё сообщество; спасти его от дряблости буржуазного материализма, путаницы и коррупции демократической политики, а также от заражения чуждыми людьми и культурами; предотвратить угрожавшую революцию собственности с помощью революции ценностей; избавить сообщество от декаданса и упадка. Он предлагал радикальные решения этих угроз: насилие против врагов, как внутренних, так и внешних; полное погружение личности в сообщество; очищение крови и культуры; мобилизующие предприятия перевооружения и экспансионистской войны. Он заверял свой народ в «привилегированных отношениях с историей»[484].

Фашистские режимы должны были создавать впечатление неуклонного движения вперёд — «перманентной революции»[485], — чтобы выполнить эти обещания. Они не могли выжить без этого стремительного, опьяняющего рывка. Без постоянно возрастающей спирали всё более дерзких вызовов фашистские режимы рисковали выродиться во что-то вроде вялого авторитаризма[486]. С ней же они неслись к финальному пароксизму самоуничтожения.

Фашистские или частично фашистские режимы не обязательно преуспевают в поддержании импульса. Некоторые режимы, иногда считающиеся фашистскими, намеренно избирали противоположный курс — приглушали возбуждение. Они «нормализовали» себя — и тем самым становились скорее авторитарными, чем фашистскими.

Испанского диктатора генерала Франсиско Франко, например, часто считают фашистом из-за его вооружённого захвата власти в ходе Гражданской войны в Испании при открытой поддержке Муссолини и Гитлера. Действительно, помощь испанским республиканцам в обороне от мятежа Франко после июля 1936 года стала первым и самым знаковым антифашистским крестовым походом. После своей победы в марте 1939 года Франко развязал кровавые репрессии, унёсшие, возможно, до двухсот тысяч жизней, и попытался изолировать свой режим как от экономического обмена, так и от культурного влияния демократического мира[487]. Яростно враждебный демократии, либерализму, секуляризму, марксизму и особенно масонству, Франко в апреле 1939 года присоединился к Гитлеру и Муссолини в качестве подписанта Антикоминтерновского пакта. В ходе битвы за Францию в 1940 году он захватил Танжер. Он, казалось, стремился к дальнейшей экспансии за счёт Британии и Франции и к тому, чтобы стать «полноправным военным партнёром Оси»[488].

Однако всякий раз, когда Гитлер настаивал на действиях, осторожный каудильо устанавливал непомерно высокую цену за полное вступление в войну на стороне Оси. Через несколько дней после встречи с Франко в Андае, на франко-испанской границе, 23 октября 1940 года Гитлер сказал Муссолини, что предпочёл бы, чтобы ему вырвали три-четыре зуба, чем ещё девять часов торговаться с этим «иезуитским отродьем»[489]. После ужасного кровопускания 1936–39 годов Франко желал порядка и покоя; фашистский динамизм плохо сочетался с его сдержанным темпераментом.

У режима Франко действительно была единственная партия — Фаланга, — но, лишённая «параллельных структур», она не обладала самостоятельной властью. Хотя в период немецких побед в 1941–42 годах её численность выросла почти до миллиона членов и она оказывала диктатуре полезную поддержку своими церемониями, каудильо не допускал её к участию в выработке политики или управлении.

Устранение харизматического лидера Фаланги Хосе Антонио Примо де Риверы в самом начале Гражданской войны, как мы помним из главы 3, помогло Франко утвердить главенство сложившихся элит и нормативного государства. Впоследствии он смог использовать множественность партий крайне правого толка и неопытность преемника Хосе Антонио, Мануэля Эдильи, чтобы ещё больше ослабить фашистское влияние. Он ловко растворил Фалангу в аморфной зонтичной организации, включавшей как фашистов, так и традиционных монархистов, — «Традиционалистской испанской фаланге и союзах национал-синдикалистского наступления». Её лидер был обречён на «бессилие в качестве декоративной части свиты Франко»[490]. Когда Эдилья попытался в апреле 1937 года восстановить независимую власть, Франко приказал арестовать его. Приручение Фаланги облегчило Франко придание своей диктатуре традиционной формы, с минимумом фашистского возбуждения, что, несомненно, было его предпочтением, определённо после 1942 года, а вероятно, и ранее.

После 1945 года Фаланга превратилась в бесцветное объединение гражданской солидарности, обычно именуемое просто «Движением». В 1970 году само её название было упразднено. К тому времени франкистская Испания уже давно стала авторитарным режимом, в котором доминировали армия, государственные чиновники, бизнесмены, землевладельцы и церковь, почти без видимой фашистской окраски[491].

Португалия, чей плохо работавший парламентский режим был свергнут военным переворотом в 1926 году, с начала 1930-х годов управлялась затворником-профессором экономики, придерживавшимся интегралистских католических взглядов, Антониу ди Оливейра Салазаром. Доктор Салазар склонялся к ещё большей осторожности и квиетизму, чем Франко. Там, где Франко подчинил фашистскую партию Испании своему личному контролю, Салазар в июле 1934 года outright упразднил то, что было ближе всего к подлинному фашистскому движению в Португалии, — синерубашечников-национал-синдикалистов Ролана Прету. Португальские фашисты, жаловался Салазар, были «вечно в лихорадке, возбуждены и недовольны… крича, столкнувшись с невозможным: Больше! Больше!»[492] Салазар предпочитал контролировать своё население через такие «органические» институты, традиционно влиятельные в Португалии, как церковь.

Когда в 1936 году в соседней Испании разразилась гражданская война, «органической» власти стало уже недостаточно. Доктор Салазар экспериментировал с «Новым государством» (Estado Novo), укреплённым заимствованиями из фашизма, включая корпоративистскую организацию труда, молодёжное движение (Португальская молодёжь, или Mocidade Portuguesa) и лишённую реальной власти «единую партию» в синих рубашках — Португальский легион[493]. Отвергая фашистский экспансионизм, Португалия сохраняла нейтралитет во Второй мировой войне и во всех последующих конфликтах, пока в 1961 году не решила воевать с ангольским движением за независимость. Надеясь избавить Португалию от мук классового конфликта, доктор Салазар до 1960-х годов даже противился индустриальному развитию своей страны. Его режим был не просто нефашистским, но «добровольно нетоталитарным», предпочитая позволять тем гражданам, которые держались в стороне от политики, «жить по привычке»[494].

На другом полюсе лишь нацистская Германия пережила полную радикализацию. Победоносная истребительная война на востоке предоставила почти безграничную свободу действий «прерогативному государству» и его «параллельным институтам», освобождённым от оставшихся ограничений «нормативного государства», какими бы они ни были. В «ничейной земле», состоявшей из завоёванных территорий на месте бывшей Польши и западных частей Советского Союза, радикалы нацистской партии чувствовали себя вольны осуществлять свои предельные фантазии о расовой чистке. Крайняя радикализация остаётся латентной во всех фашизмах, но обстоятельства войны, и особенно победоносных захватнических войн, дали ей наиболее полные средства для выражения.

Радикализирующие импульсы не были чужды и Италии Муссолини. Разрываясь между периодическими порывами вдохнуть новую жизнь в стареющих чернорубашечников и нормализующим торможением консервативных попутчиков, фашистский режим следовал неровной траектории. Муссолини популяризировал термин «тоталитаризм» и продолжал уснащать свои речи напыщенными призывами к действию и обещаниями революции. На практике, однако, он метался из стороны в сторону, время от времени спуская с цепи партийных радикалов, когда это было выгодно его положению, но чаще придерживая их, когда его правление нуждалось в стабильных условиях и бесспорном государстве.

Будучи дерзким игроком во время «захвата власти», Муссолини, став премьер-министром, оказался склонен предпочитать стабильность авантюрам. Склонность к нормализации, впервые проявившаяся в 1921 году с его предложением пакта о примирении с социалистами, должна была усилиться с возрастом — как под давлением обстоятельств, так и по личной склонности. Как мы видели в главе 4, в течение первых двух лет после прихода к власти в 1922 году он стремился обуздать авантюризм партии и соперничающую власть расов, утверждая примат государства. Он отказался бросать вызов обширным полномочиям, которыми обладали монархия, церковь и его консервативные партнёры. Экономическая политика Муссолини в те ранние годы соответствовала политике laissez-faire либеральных режимов. Его первый министр финансов (1922–25), профессор экономики (и партийный активист) Альберто Де Стефани, сократил государственное вмешательство в экономику, урезал и упростил налоги, уменьшил государственные расходы и сбалансировал бюджет. Правда, Де Стефани, приверженный не только свободной торговле, но и фашистскому идеалу стимулирования производительной энергии, вызвал гнев некоторых бизнесменов, сократив такие импортные пошлины, как пошлина, защищавшая дорогой местный свекловичный сахар. Однако в целом он демонстрировал «недвусмысленную пробизнесовую ориентацию»[495].

Ещё один цикл радикализации и нормализации последовал за убийством лидера социалистов Джакомо Маттеотти[496]. Первой реакцией Муссолини на разразившуюся бурю критики стала дальнейшая «нормализация»: он передал ключевое министерство внутренних дел, с его контролем над полицией, Луиджи Федерцони, главе Националистической партии, которая слилась с Фашистской партией в 1923 году. После того как он в течение шести месяцев отсиживался, отражая атаки не только со стороны демократической оппозиции, но и некоторых своих консервативных союзников, казалось, парализованный нерешительностью, дуче был вынужден под давлением партийных радикалов — как мы видели в главе 4 — осуществить нечто вроде превентивного государственного переворота 3 января 1925 года и начать долгий процесс, который урывками и рывками заменил парламентский режим тем, что он называл (с некоторым преувеличением) «тоталитарным» государством. Назначение одного из самых непримиримых фашистских боевиков, Роберто Фариначчи, секретарём Фашистской партии, казалось, подтверждало его намерение позволить партии задавать темп, проникать в бюрократию и доминировать в выработке национальной политики.

Однако когда чуть более года спустя, в апреле 1926 года[497], Муссолини уволил Фариначчи и заменил его менее порывистым Аугусто Турати (1926–1929), он снова укреплял нормативное государство за счёт партии. Именно в этот момент, что весьма показательно, он доверил итальянскую полицию профессиональному государственному служащему Артуро Боккини, а не партийному фанатику вроде Гиммлера. Управление важнейшей полицейской силой на бюрократических принципах (продвижение обученных профессионалов по старшинству, уважение к правовым процедурам, по крайней мере в не политических делах), а не как частью прерогативного государства с неограниченной произвольной властью, было самым важным расхождением итальянского фашизма с нацистской практикой.

В 1928 году Муссолини отстранил старого синдикалистского боевика Эдмондо Россони от руководства фашистскими профсоюзами, положив конец попыткам Россони предоставить им реальную долю в экономической политике и равное представительство с работодателями в единой системе корпоративистских организаций. После ухода Россони от «фашистского синдикализма» осталась лишь монополия фашистских профсоюзов на представительство трудящихся. Труд и капитал противостояли друг другу в отдельных организациях, а профсоюзные представители были изгнаны с заводских цехов. Форма, которую впоследствии приняло столь разрекламированное Муссолини «корпоративное государство», по сути, свелась к укреплению «частной власти» работодателей под эгидой государственной власти[498].

Самым решительным шагом Муссолини в сторону нормализации стали Латеранские соглашения 1929 года с папским престолом[499]. Хотя этот договор запрещал любую католическую политическую деятельность в Италии, его долгосрочные последствия оказались благоприятными для Церкви. Папа Пий XI, не будучи демократом, и без того не жаловал католические политические партии, предпочитая развивать школы и «Католическое действие» — сеть молодёжных и рабочих ассоциаций, которые должны были преобразовать общество изнутри[500]. Впоследствии (несмотря на стычку с фашистскими фанатиками, преследовавшими католические молодёжные программы в 1931 году) низовые организации Церкви пережили фашизм и обеспечили долгое послевоенное правление Христианско-демократической партии[501]. Муссолини отступил далеко назад, к традиционному авторитарному правлению, при котором монархия, организованный бизнес, армия и католическая церковь обладали обширными сферами автономной ответственности, независимыми как от фашистской партии, так и от итальянского государства.

Вероятно, с возрастом Муссолини предпочитал править именно так, но он знал, что молодое поколение тяготится его стареющим режимом. «Мы были духовно подготовлены к роли штурмовых отрядов, — жаловался в 1933 году молодой фашист Индро Монтанелли, — но судьба отвела нам роль швейцарских гвардейцев установленного порядка»[502]. Это было одной из причин, по которой в 1935 году он избрал классический для фашистского режима путь «вперёд»: захватническую войну в Эфиопии. Ниже я подробнее рассмотрю[503] ту нисходящую спираль радикализирующих авантюр, которая последовала за этим: «культурную революцию» 1936–38 годов, европейскую войну в 1940 году и марионеточную республику Сало под нацистской оккупацией в 1943–45 годах.

Этот краткий обзор колебаний Муссолини между нормализацией и радикализацией наводит на мысль, что движущей силой является исключительно лидер — позиция, которая в 1980-х годах стала известна и обсуждалась как «интенционализм»[504]. Однако, очевидно, что намерения лидера мало что значат, если полицейские, армейские командиры, судьи и государственные служащие не готовы выполнять его приказы. Размышляя о печально известном своей леностью Гитлере, некоторые учёные пришли к выводу, что импульсы к радикализации, должно быть, исходили снизу — от инициатив, предпринимаемых подчинёнными, раздражёнными местными чрезвычайными ситуациями и уверенными, что фюрер покроет их эксцессы, как он поступил с убийцами из Потэмпы. Эта позиция в дебатах 1980-х годов была известна как «структурализм».

Нам не нужно принимать абсурдность чистого «структурализма», чтобы признать: помимо действий или слов лидера, фашистские режимы впитывают радикализирующие импульсы снизу, что резко отличает их от традиционных авторитарных диктатур. Я уже упоминал о намеренном возбуждении ожиданий динамизма, возбуждения, движения и риска, которые были присущи привлекательности фашизма и от которых было опасно полностью отказываться, чтобы не подорвать главный источник власти лидера, независимый от старых элит.

Партия и её активисты сами по себе были мощной силой, подталкивающей к дальнейшей радикализации. Ни один режим не был подлинно фашистским без массового движения, которое помогло ему прийти к власти, монополизировало политическую деятельность и играло главную роль в общественной жизни после захвата власти благодаря своим параллельным организациям. Нам уже известно, какие серьёзные проблемы партия могла создавать для вождя. Её закалённые в боях активисты жаждали немедленного вознаграждения — должностей, власти, денег — способами, которые осложняли необходимое для вождя сотрудничество с истеблишментом. Старые партийные товарищи могли легко превратиться в соперников в борьбе за верховную роль, если вождь давал слабину.

Ни один фашистский вождь, даже Гитлер, не был застрахован от проблем со своей партией, как мы видели в предыдущей главе. Ему нужно было держать её в узде, но он едва ли мог от неё отказаться, ибо она была его главным оружием в перманентном соперничестве со старыми элитами. Гитлер решал свои конфликты с нацистской партией с характерной для него скоростью и жестокостью — но не следует думать, что даже он делал это без напряжения или что он всегда полностью контролировал ситуацию.

Муссолини тоже не чурался кровопролития, о чём свидетельствуют убийства братьев Росселли и Маттеотти. Но осмелился казнить своих непокорных партийных лейтенантов он лишь под немецким сапогом в 1944 году[505]. Иногда он уступал им (например, когда отказался от предложенного пакта о примирении с социалистами после четырёх месяцев шумных партийных дебатов в ноябре 1921 года, и когда принял диктаторские полномочия в январе 1925 года). Часто он пытался направлять их, как, например, когда назначил Фариначчи партийным секретарём в 1925 году или когда перенаправил энергию другого могущественного раса, Итало Бальбо, в авиацию и африканскую империю.

Не так уж непохоже на Муссолини в его ранний период невмешательства с Альберто Де Стефани, Гитлер назначил своим первым министром финансов консерватора Лутца Графа Шверина фон Крозига[506]. Некоторое время фюрер оставлял внешнюю политику в руках профессиональных дипломатов (с аристократом Константином фон Нейратом в качестве министра иностранных дел), а армию — в руках профессиональных военных. Но стремление Гитлера сократить нормативное государство и расширить прерогативное было гораздо более последовательным, чем у Муссолини. Будучи полным хозяином своей партии, Гитлер использовал её радикальные импульсы для собственного возвышения против старых элит и редко (после показательной кровавой бани июня 1934 года) нуждался в том, чтобы её обуздывать. Ещё одним предполагаемым ключом к радикализации является хаотическая природа фашистского правления. Вопреки военной пропаганде и устойчивому массовому представлению, нацистская Германия не была мурлыкающей, хорошо смазанной машиной. Гитлер позволял партийным органам конкурировать с более традиционными государственными учреждениями и назначал верных лейтенантов на пересекающиеся должности, что настраивало их друг против друга. Последующие «феодальные»[507] схватки за верховенство внутри партии и государства и между ними шокировали тех немцев, которые гордились традиционной, превосходно обученной и независимой гражданской службой своей страны. Фриц-Дитлоф граф фон дер Шуленбург, молодой прусский чиновник, первоначально увлечённый нацизмом, в 1937 году сокрушался, что «прежде единая государственная власть расколота на множество отдельных органов; партийные и профессиональные организации действуют в одних и тех же областях и пересекаются без чёткого разделения ответственности». Он опасался «конца истинной гражданской службы и появления послушной бюрократии»[508].

Мы видели в предыдущей главе, как самовлюблённый богемный Гитлер тратил как можно меньше времени на труды управления, по крайней мере до войны. Он провозглашал свои видения и ненависть в речах и на церемониях и позволял своим честолюбивым подчинённым искать наиболее радикальный способ их осуществления в дарвиновской конкуренции за внимание и награду. Его лейтенанты, полностью осведомлённые о его фанатичных взглядах, «работали на фюрера»[509], которому оставалось в основном лишь выступать арбитром между ними. Муссолини, в отличие от Гитлера, был предан тяжёлому труду управления, отказывался делегировать полномочия и оставался подозрительным к компетентным соратникам — стиль правления, который порождал скорее инерцию, чем радикализацию.

Война была самым явным радикализирующим импульсом фашизма. Точнее будет сказать, что война играла циклическую роль в фашистских режимах. Ранние фашистские движения коренились в прославлении насилия, обострённого Первой мировой войной, а ведение войны оказалось необходимым для сплочённости, дисциплины и взрывной энергии фашистских режимов. Начавшись, война порождала как потребность в ещё более крайних мерах, так и их принятие населением. Похоже, это общее правило: война необходима для поддержания фашистского мышечного тонуса (и, в известных нам случаях, является поводом для его гибели).

Представляется очевидным, что и Гитлер, и Муссолини сознательно избрали войну как необходимый шаг для реализации всего потенциала своих режимов. Они хотели использовать войну для закалки внутреннего общества, а также для завоевания жизненного пространства. Гитлер говорил Геббельсу: «Война… позволила нам решить целый ряд проблем, которые никогда не удалось бы решить в мирное время»[510].

Гитлер сознательно искал конфронтации. Хотел ли он войны? А. Дж. П. Тейлор утверждал в 1962 году, что Гитлер ввязался в войну, которой не хотел, в сентябре 1939 года, и что роковое решение о войне принял британский премьер-министр Невилл Чемберлен, распространив в марте 1939 года военные гарантии на Польшу[511]. Ревизионизм Тейлора был полезен, поскольку заставил более пристально изучить архивы. Однако наиболее убедительный вывод заключается в том, что, хотя Гитлер, возможно, действительно не хотел той затяжной войны на истощение на два фронта, которую он в итоге получил, он, вероятно, хотел локальной, короткой, победоносной войны в Польше — или, по крайней мере, публичного впечатления, что он добился своего, продемонстрировав силу. Каждый элемент нацистского режима был подчинён задаче материальной и психологической подготовки Германии к войне, и неприменение этой силы рано или поздно привело бы к потенциально фатальной потере доверия.

Муссолини был не менее явно привержен войне. «Когда Испания будет закончена, я придумаю что-нибудь ещё», — сказал он своему зятю и министру иностранных дел Галеаццо Чиано. «Характер итальянского народа должен быть выкован в борьбе»[512]. Он превозносил войну как единственный источник человеческого прогресса. «Война для мужчины — то же, что материнство для женщины»[513].

Менее чем через год после вступления в должность премьер-министра, в августе 1923 года, Муссолини дебютировал на внешнеполитической арене с инцидентом на Корфу — эффектным проявлением фашистской бравады. После того как итальянский генерал и другие члены итальянской комиссии, пытавшейся урегулировать пограничный спор между Албанией и Грецией, были убиты, предположительно греческими бандитами, Муссолини предъявил греческому правительству список непомерных требований. Когда греческие власти заколебались, итальянские войска подвергли бомбардировке и оккупировали остров Корфу.

Дуче начал подготовку к вторжению в Эфиопию в 1933–1934 годах. Это роковое решение — оно необратимо связало его с Гитлером против Британии и Франции — проистекало в равной мере из необходимости возродить фашистский динамизм, из традиционных националистических имперских амбиций и из жажды реванша за поражение Италии от Эфиопии при Адуа в 1896 году. В начале 1930-х годов итальянский фашистский режим столкнулся с кризисом идентичности. Он находился у власти уже десять лет. Чернорубашечники становились благодушными, а партийные ряды были открыты для всех желающих. Многие молодые люди взрослели, не зная героических ранних дней фашизма, и воспринимали фашистов лишь как удобно устроившихся карьеристов. Позднее, когда приближалась европейская война, хотя Муссолини (в отличие от Гитлера) явно хотел мирного урегулирования чешского кризиса в 1938 году и польского кризиса в августе 1939 года, он не мог вечно оставаться в стороне. Когда Германия оказалась на пороге решающей победы, он поспешил вступить в войну против Франции 10 июня 1940 года, несмотря на плохое состояние своих вооружённых сил. Возможно, разделяя убеждение некоторых своих радикальных соратников в том, что война восстановит изначальный дух фашизма[514], он, вероятно, также полагал, что это укрепит его контроль. Прежде всего, он слишком долго проповедовал воинские добродетели, чтобы остаться в стороне и стать посмешищем, упустив, казалось бы, лёгкую победу[515]. Нападения Муссолини на Албанию и Грецию осенью 1940 года, аналогичным образом, были необходимы по соображениям престижа и для поддержания фикции, что он ведёт собственную войну «параллельно» гитлеровской. Ни в одной из этих кампаний не было затронуто никаких жизненно важных экономических или стратегических интересов.

Даже нерадикализированные авторитарные режимы прославляли военных. При всём своём желании остаться в стороне от войны, Франко, как мы видели ранее, воспользовался возможностью, предоставленной поражением Франции в 1940 году, чтобы оккупировать Танжер. Военные парады были основной формой публичного ритуала франкистской Испании. Побеждённая Франция при режиме Виши, возглавляемом героем Первой мировой войны маршалом Петеном, вкладывала много энергии в военную помпезность и патриотические демонстрации. Она никогда не переставала просить нацистские оккупационные власти разрешить крошечной Вишистской армии перемирия играть большую роль в защите французской земли от вторжения союзников[516]. Даже квиетистский португальский диктатор Салазар не мог пренебрегать африканской империей, которая обеспечивала значительную эмоциональную и экономическую поддержку его авторитарному государству.

Но есть различие между прославлением армии при авторитарных диктатурах и эмоциональной приверженностью фашистских режимов войне. Авторитарии использовали военную помпу, но мало реальных боевых действий, чтобы поддерживать режимы, нацеленные на сохранение статус-кво. Фашистские режимы не могли выжить без активного приобретения новых территорий для своей «расы» — жизненного пространства (Lebensraum, spazio vitale) — и они сознательно избирали агрессивную войну для её достижения, явно намереваясь взвинтить пружину напряжения своего народа до ещё более высокого уровня.

Фашистская радикализация, кроме того, не была просто военным управлением. Ведение войны, разумеется, радикализирует любые режимы, в том числе и нефашистские. Все государства требуют от своих граждан большего в военное время, и граждане становятся более готовыми, если они считают войну законной, приносить исключительные жертвы ради сообщества и даже отказываться от некоторых своих свобод. Усиление государственной власти кажется легитимным, когда враг у ворот. Во время Второй мировой войны граждане демократических стран принимали не только материальные жертвы, такие как нормирование и призыв, но и серьёзные ограничения свободы, например цензуру. В Соединённых Штатах в период холодной войны настойчивое течение общественного мнения снова стремилось ограничить свободы в интересах победы над коммунистическим врагом.

Однако военное управление при фашизме — это не то же самое, что добровольное и временное приостановление свобод в демократиях. В фашистских режимах во время войны фанатичное меньшинство внутри партии или движения может оказаться свободным для выражения ярости, далеко выходящей за рамки любого рационального расчёта интересов. Таким образом, мы возвращаемся к идее Ханны Арендт о том, что фашистские режимы строятся на фрагментации своих обществ и атомизации своего населения. Арендт подверглась резкой критике за то, что сделала атомизацию одной из предпосылок успеха нацистов[517]. Но её «Истоки тоталитаризма», хотя и изложенные в исторических терминах, представляют собой скорее философское размышление о предельной радикализации фашизма, чем историю его истоков. Даже если фрагментация и атомизация общества плохо работают как объяснения укоренения фашизма и прихода его к власти, фрагментация и атомизация правительства были характерны для последней фазы фашизма — процесса радикализации. На вновь завоёванных территориях обычные государственные служащие, агенты нормативного государства, заменялись партийными радикалами, агентами прерогативного государства. Упорядоченные процедуры бюрократии уступали место диким бесструктурным импровизациям неопытных партийных активистов, поставленных на плохо определённые должности с властью над покорёнными народами.

Пределом фашистской радикализации стало нацистское убийство евреев. Никакая проза не способна воздать должное Холокосту, но наиболее убедительные описания обладают двумя качествами. Во-первых, они учитывают не только одержимую ненависть Гитлера к евреям, но и тысячи подчинённых, чьё участие во всё более жестоких акциях против них приводило механизм в действие. Без них убийственная фантазия Гитлера осталась бы лишь фантазией.

Другое качество — признание того, что Холокост развивался шаг за шагом, от меньших преступлений к более чудовищным[518]. Большинство учёных сегодня признают, что нацистское нападение на евреев развивалось постепенно. Оно не выросло ни целиком из беспорядочного локального насилия народного погрома, ни целиком из навязанной сверху убийственной государственной политики. Оба импульса подстёгивали друг друга по восходящей спирали, что характерно для «двойственного государства». Местные вспышки самосуда со стороны партийных активистов поощрялись языком нацистских лидеров и атмосферой терпимости к насилию, которую они установили. Нацистское государство, в свою очередь, постоянно направляло недисциплинированные инициативы партийных активистов в русло официальной политики, проводимой упорядоченным образом.

Первой фазой стала сегрегация: маркировка внутренних врагов, отделение их от нации и лишение гражданских прав. Это началось весной 1933 года с уличных акций партийных активистов — так называемой «революции снизу», последовавшей сразу за вступлением Гитлера в должность. Новый режим попытался направить и контролировать эти хаотичные инциденты с маркировкой и разгромом еврейских магазинов, организовав 1 апреля 1933 года официальный однодневный бойкот. Нюрнбергские законы от 15 сентября 1935 года, запрещавшие смешанные браки и отменявшие еврейское гражданство, возвели сегрегацию в ранг государственной политики[519]. Затем наступила пауза, отчасти мотивированная желанием режима представить себя в выгодном свете во время берлинской Олимпиады 1936 года.

Когда в ноябре 1938 года вновь вспыхнуло уличное насилие — сожжение синагог и разгром магазинов в «Хрустальную ночь», раздутое Геббельсом[520], — другие нацистские власти попытались направить эту стихийную активность в более упорядоченное русло государственной политики «аризации» еврейских предприятий. «Мне уже достаточно этих демонстраций, — жаловался Геринг два дня спустя после „Хрустальной ночи“. — Вредят они не еврею, а мне как высшей инстанции, координирующей германскую экономику… Страховая компания выплатит ущерб, который даже не коснётся еврея; более того, уничтоженные товары — это предметы потребления, принадлежащие народу… Мы собрались здесь не для того, чтобы снова болтать, а чтобы принимать решения… устранить еврея из германской экономики»[521]. Сегрегация достигла своей кульминации с маркировкой еврейского населения. Сначала в оккупированной Польше в конце 1939 года, а затем в рейхе в августе 1941 года все евреи были обязаны носить жёлтую звезду Давида, пришитую на грудь верхней одежды. К этому времени уже началась следующая фаза — изгнание.

Политика изгнания зародилась в смешении вызова и возможностей, которые предоставила аннексия Австрии в марте 1938 года. Это увеличило число евреев в рейхе и одновременно дало нацистам больше свободы для жёсткого обращения с ними. Офицер СС Адольф Эйхман разработал в Вене систему, при которой состоятельные евреи, запуганные нацистскими головорезами, платили крупные суммы за разрешение на выезд, создавая фонды, которые можно было использовать для изгнания остальных.

Завоевание Германией западной половины Польши в сентябре 1939 года привело к появлению ещё миллионов евреев и дало ещё большую свободу рук в обращении с ними. Убийство большого числа представителей польской и еврейской мужской элиты специальными воинскими подразделениями — айнзацгруппами — было неотъемлемой частью польской кампании, однако для еврейского населения в целом конечной целью оставалось изгнание.

Однако возникли проблемы, когда отдельные нацистские сатрапы попытались изгнать «своих» евреев на территорию, управляемую другим. Многие нацистские чиновники считали оккупированную нацистами территорию бывшей Польши идеальной свалкой для евреев, но её губернатор Ганс Франк хотел превратить свои владения в «образцовую колонию», высылая польских евреев на восток. Именно Франк выиграл гонку за право доступа к уху Гитлера и остановил высылку немецких евреев в Польшу[522].

Ситуация ещё более осложнилась проектом Гиммлера по переселению примерно пятисот тысяч этнических немцев из Восточной Европы и Северной Италии на земли, освобождённые высланными евреями и поляками[523]. Эта «игра в домино» взаимосвязанных перемещений населения вскоре привела к «транспортной пробке», которую некоторые нацистские расовые планировщики весной и летом 1940 года думали разрешить, отправив европейских евреев на французскую колонию Мадагаскар[524].

Нацисты надеялись, что вторжение в Советский Союз в июне 1941 года вновь облегчит высылку. Хотя ожидаемое стремительное завоевание советской территории привело бы в руки нацистов миллионы новых евреев, оно также открывало обширные российские задворки, куда их можно было высылать. Эти надежды поддерживали высылку в качестве официального нацистского решения «еврейского вопроса» вплоть до конца 1941 года.

Однако пристальное изучение оккупированных нацистами территорий Польши и Советского Союза в период с сентября 1939 по конец 1941 года показывает удивительную степень индивидуальной свободы действий и местных различий среди нацистских администраторов в их обращении с евреями. Предоставленные сами себе перед лицом неожиданно острых проблем безопасности, снабжения, землевладения и болезней, они экспериментировали со всевозможными местными инициативами — геттоизацией, принудительным трудом, переселениями[525]. На недавно оккупированных территориях Прибалтики и Восточной Польши некоторые нацистские администраторы перешли черту от убийства еврейских мужчин по «соображениям безопасности» к массовому уничтожению целого еврейского населения, включая женщин и детей, уже в августе — сентябре 1941 года, по-видимому, по собственной инициативе (разумеется, будучи уверенными в одобрении Берлина)[526]. С этой точки зрения знаменитое совещание высокопоставленных нацистских руководителей под председательством заместителя Гиммлера Рейнхарда Гейдриха 20 января 1942 года (Ванзейская конференция) выглядит скорее дальнейшей государственной координацией местных инициатив по уничтожению, нежели инициированием новой политики сверху.

Когда и почему именно старая политика высылки, сопровождавшаяся убийством многих еврейских мужчин по «соображениям безопасности», уступила на оккупированных нацистами территориях Восточной Европы место новой политике тотального уничтожения всех евреев, включая женщин и детей, остается одним из наиболее горячо обсуждаемых вопросов в интерпретации Холокоста. Неясно даже, следует ли нам сосредоточиться на Гитлере или на его подчинённых на местах. Если мы сосредоточимся на Гитлере, отсутствие каких-либо следов явного приказа фюрера о финальной стадии уничтожения создало проблемы для «интенционалистов», вероятно, излишние. Ни один серьёзный учёный не сомневается в центральной ответственности Гитлера[527]. Непоколебимая ненависть фюрера к евреям была известна всем, и его регулярно информировали о происходящем[528]. Местные администраторы знали, что он «прикроет» их самые крайние действия. Весьма вероятно, что он отдал какой-то устный приказ осенью 1941 года в ответ на продолжавшуюся кампанию против Советской России: либо в эйфории первого наступления[529], либо, что более вероятно, в ярости, когда ему не удалось взять Москву до зимы и одержать молниеносную победу, от которой зависела вся операция[530]. Согласно недавней правдоподобной теории, приказ Гитлера прозвучал в секретной речи перед высшими партийными чиновниками 12 декабря 1941 года в ответ на вступление Соединённых Штатов в войну и её превращение в поистине мировой конфликт. Таким образом, Гитлер выполнял угрозу, высказанную им в речи 30 января 1939 года: если война станет мировой, виноваты будут евреи, и они заплатят (Гитлер считал, что евреи контролируют американскую политику)[531].

Если мы сместим фокус на администраторов на местах, мы увидели, как некоторые из них уже перешли черту в конце лета 1941 года между избирательным убийством взрослых мужчин и тотальным уничтожением всего еврейского населения. Это было бы невозможно без широко распространённой, убийственной ненависти к евреям — один из пунктов, в котором знаменитая и спорная книга Дэниела Голдхагена «Добровольные палачи Гитлера» верна. Но существование широко распространённой, убийственной ненависти к евреям не говорит нам, почему черта была перейдена в одних местах и в одно время, а не в других. Наиболее убедительные исследования представляют динамический процесс «кумулятивной радикализации», в котором проблемы усугубляются, давление нарастает, запреты отпадают, и находятся оправдывающие аргументы.

Два рода событий помогают объяснить, как созрела готовность убивать всех евреев, включая женщин и детей. Первый — это серия «генеральных репетиций», которые послужили снижению запретов и обеспечили обученный персонал, закалённый для всего. Сначала пришла эвтаназия неизлечимо больных и душевнобольных немцев, начатая в день начала Второй мировой войны. Нацистская евгеническая теория давно давала расовое оправдание избавлению от «неполноценных» лиц. Война дала более широкое оправдание сокращению бремени «бесполезных ртов» на скудные ресурсы. Программа «Т-4» убила более семидесяти тысяч человек в период с сентября 1939 по 1941 год, когда в ответ на протесты семей жертв и католического духовенства этот вопрос был оставлен на усмотрение местных властей[532].Некоторые из экспертов, обученных в рамках этой программы, были впоследствии переведены на оккупированный восток, где применили свои методы массового уничтожения к евреям. На сей раз сопротивление было меньшим.

Второй «генеральной репетицией» стала работа айнзацгрупп — оперативных отрядов, специально предназначенных для казни политической и культурной элиты завоёванных стран. В ходе Польской кампании в сентябре 1939 года они помогли уничтожить польскую интеллигенцию и высшее чиновничество, что вызвало некоторое противодействие в военном командовании. В ходе Советской кампании айнзацгруппы получили печально известный «Приказ о комиссарах» — убивать всех кадровых работников Коммунистической партии, а также еврейское руководство (рассматривавшееся нацистами как одно и то же), наряду с цыганами. На сей раз армия не выдвинула возражений[533]. Впоследствии айнзацгруппы сыграли главную роль, хотя и далеко не единственную, в массовых убийствах еврейских женщин и детей, начавшихся на некоторых оккупированных территориях осенью 1941 года.

Третьей «генеральной репетицией» стало намеренное умерщвление миллионов советских военнопленных. Именно на шестистах из них нацистские оккупационные власти впервые испытали потенциал массового убийства с помощью коммерческого инсектицида «Циклон-Б» в Освенциме 3 сентября 1941 года[534]. Однако большинство советских военнопленных попросту заморили работой или голодом.

Вторую категорию событий, способствовавших формированию «готовности убивать», составляли преграды, чрезвычайные ситуации и кризисы, из-за которых евреи становились, по всей видимости, невыносимым бременем для администраторов завоёванных территорий. Крупной преградой стал провал захвата Москвы, который перекрыл предполагавшуюся депортацию всех евреев завоёванной Восточной Европы далеко в глубь советской территории. Крупной чрезвычайной ситуацией стала нехватка продовольствия для германских оккупационных сил. Немецкие военные планировщики решили кормить оккупационную армию за счёт ресурсов захваченных областей, прекрасно понимая, что это означает голод для местного населения. Когда местные запасы оказались ниже ожидаемых, начались поиски «бесполезных ртов». В извращённом сознании нацистских администраторов евреи и цыгане также представляли угрозу безопасности для германских войск. Ещё одна чрезвычайная ситуация была создана прибытием эшелонов с этническими немцами, ожидавшими переселения, для которых необходимо было освободить место.

Перед лицом этих нараставших проблем нацистские администраторы разработали ряд «промежуточных решений»[535]. Одним из них были гетто, но они оказались рассадниками болезней (навязчивая идея для чистоплотных нацистов) и бременем для бюджета. Попытки заставить гетто работать на германское военное производство дали мало, кроме ещё одной категории «бесполезных ртов»: нетрудоспособных. Другим «промежуточным решением» был так и не осуществлённый план, уже упоминавшийся, — массовое переселение европейских евреев в какой-нибудь отдалённый район, например на Мадагаскар, в Восточную Африку или в российскую глубинку. Провал всех «промежуточных решений» помог проложить путь «окончательному решению»: истреблению.

Первые массовые казни осуществлялись с помощью огнестрельного оружия — процесс медленный, грязный и психологически тяжёлый для палачей (хотя многие к нему привыкли). Поиск более эффективных методов убийства привёл к созданию специально оборудованных фургонов, Gaswagen, в которые подавались выхлопные газы; эта идея была заимствована у трейлеров, в которых в 1940 году в Польше умерщвляли угарным газом душевнобольных. Осенью 1941 года было построено тридцать таких фургонов для массовой ликвидации еврейского населения на оккупированных территориях России[536]. Ещё более быстрая технология была принята весной 1942 года, когда на территории бывшей Польши были построены стационарные установки для умерщвления в шести лагерях. Большинство из них продолжали использовать угарный газ, но некоторые, в частности Освенцим, применяли более быстрый и удобный в обращении «Циклон-Б». Фабрики смерти в конечном счёте уничтожили 60 процентов евреев, убитых нацистами в годы Второй мировой войны.

Новые центры индустриализованного массового убийства были построены вне досягаемости германского нормативного государства и германского закона. Два из них (Освенцим и Хелмно) находились на территории, аннексированной у Польши в 1939 году, а остальные четыре (Треблинка, Собибор, Майданек и Белжец) располагались на бывших польских землях, известных теперь как «Генерал-губернаторство»[537]. Там военные власти делили власть с гражданскими чиновниками, состоявшими в основном из партийных активистов.

На захваченных территориях Польши и Советского Союза параллельные организации, такие как партийное ведомство, занимавшееся изъятием земель для переселения немецких крестьян (Rasse- und Siedlungshauptamt), обладали большей свободой, чем в рейхе. СС создали там собственную военно-хозяйственную империю, где нормативное государство практически не играло никакой роли[538]. В этой ничейной земле легко отбрасывались как бюрократическая рутина, так и моральные принципы, а потребности расы господ стали единственным критерием для действий. Традиционное презрение немецких националистов к славянским унтерменшам усугубляло вседозволенность. В этом безымянном не-государстве нацистские фанатики получили полную свободу воплощать свои самые дикие фантазии о расовом очищении без помех со стороны далёкого нормативного государства.

Фрагментированная нацистская административная система оставляла радикалов бесконтрольными и позволяла им воплощать свои самые мрачные импульсы. Фюрер, стоящий над государством и вне его, был готов вознаграждать инициативу в джунглях нацистской администрации восточных оккупированных территорий.

Мы можем отбросить любое представление о том, что нацистский режим убивал евреев, чтобы угодить немецкому общественному мнению. Он принимал тщательные меры предосторожности, чтобы скрыть эти действия от немецкого народа и от иностранных наблюдателей. В официальных документах ответственные власти ссылались на убийства с помощью эвфемизмов, таких как Sonderbehandlung («особое обращение»), и предпринимали крупномасштабные операции по уничтожению всех их следов в то время, когда людей и материалов едва хватало для ведения боевых действий[539]. В то же время не предпринималось особых усилий, чтобы сохранить тайну от немецких войск на восточном фронте, многие из которых регулярно привлекались к участию. Некоторые солдаты и чиновники фотографировали массовые казни и отправляли снимки домой своим семьям и девушкам[540]. Многие тысячи солдат, гражданских администраторов и техников, дислоцированных на восточных оккупированных территориях, были очевидцами массовых убийств. Ещё многие тысячи слышали о них от участников. Знание внутри Германии о том, что с евреями на востоке творятся ужасные вещи, было «довольно широко распространено»[541]. Пока беспорядочные разрушения, такие как разбивание витрин, избиения и убийства во время «Хрустальной ночи», не происходили у них под окнами, большинство из них позволяли расстоянию, безразличию, страху доноса и собственным страданиям от бомбардировок союзников заглушить любые возражения.

В конце концов, радикализированный нацизм утратил даже свои националистические якоря. Готовясь покончить с собой в берлинском бункере в апреле 1945 года, Гитлер хотел увлечь за собой в последнем исступлении всю немецкую нацию. Отчасти это было признаком его характера — компромиссный мир был столь же немыслим для Гитлера, как и для союзников. Но у этого была и основа в самой природе режима: не идти вперёд означало погибнуть. Всё было лучше, чем мягкотелость[542].

Нацистская Германия в её последнем пароксизме — единственный на сегодняшний день подлинный пример высшей стадии фашистской радикализации. Итальянский фашизм тоже проявлял некоторые признаки тех сил, которые толкают все фашизмы к крайности.

Ранее в этой главе мы видели, как Муссолини разрывался между радикальными желаниями расов и сквадристов и собственным предпочтением порядка и главенства государства над партией. Но он не мог уйти от своего же созданного образа героя-активиста, и его язык оставался окрашен революционной образностью. Он не мог полностью игнорировать ни потребность своих последователей в свершениях, ни ожидания публикой драматических достижений, которые он сам же и поощрял.

В 1930-е годы, возможно, с уже упомянутой целью омолодить своих обрюзгших чернорубашечников, а возможно, и под давлением необходимости отвлечь внимание народа от посредственных экономических показателей Италии в период Депрессии, Муссолини вступил в фазу более масштабной радикализации. После 1930 года он уже взял более агрессивный тон во внешней политике, призывая к перевооружению и предсказывая, что «двадцатый век будет веком фашизма»[543]. В 1932 году он вновь взял на себя руководство Министерством иностранных дел, а в 1933 году — военным, морским и авиационным министерствами. К 1934 году он тайно готовил военную операцию в Эфиопии. Воспользовавшись в качестве предлога мелкой стычкой в декабре 1934 года у Уол-Уола, отдалённого пустынного водопоя вблизи необозначенной границы между Эфиопией и Итальянским Сомали (ныне Эритрея), Муссолини 3 октября 1935 года двинул свои армии против Эфиопии.

После односторонней кампании, потребовавшей от Италии больших усилий, чем предполагалось, Муссолини смог провозгласить победу и 9 мая 1936 года объявить короля Виктора Эммануила III императором Эфиопии. С балкона своего кабинета в Палаццо Венеция в Риме Муссолини вёл триумфальный диалог с возбуждённой толпой:

Эфиопская война дала фашистской партии «новый импульс»[545]. На родине она стала поводом для мастерски поставленного националистического спектакля: сбора золотых обручальных колец у женщин Италии, начиная с королевы Елены, чтобы помочь оплатить кампанию. Официально в Эфиопии воевала фашистская милиция (MVSN). Присутствие партии было сильным на завоёванной территории. Партийный федерал делил власть с префектом и командующим армией и пытался регламентировать жизнь как поселенцев, так и молодых эфиопов через фашистские молодёжные и досуговые организации. Колониальное правление даже позволило возродить сквадризм, давно подавленный на родине. В 1937 году, после покушения на генерала Грациани, генерал-губернатора и вице-короля, партийные активисты в течение трёх дней терроризировали жителей Аддис-Абебы и убили сотни из них[546].

Возбуждение и напряжение войны сопровождались «культурной революцией» и «тоталитарным рывком» (svolta totalitaria) внутри страны[547]. Другой активист-секретарь партии, Акилле Стараче (1931–1939), возглавил кампанию по формированию фашистского «нового человека», вводя «фашистские обычаи», «фашистский язык» и расовое законодательство. «Реформа нравов» заменила почтительное и формальное обращение на «Вы» в третьем лице («lei»), принятое у добропорядочных буржуа, на более фамильярное и товарищеское обращение на «ты» (в единственном числе — «tu», во множественном — «voi»)[548]. Фашистское приветствие заменило буржуазное рукопожатие. Государственных служащих одели в униформу, а армия начала маршировать с преувеличенно высоким шагом, который режим называл passo romano, дабы подчеркнуть, что он не скопирован с нацистского гусиного шага.

Самым поразительным шагом в фашистской радикализации 1930-х годов стало дискриминационное законодательство против евреев. В июле 1938 года «Манифест фашистского расизма» объявил о новой политике, и вскоре, в сентябре и ноябре, были приняты законы, запрещавшие расовые смешанные браки по образцу нацистских Нюрнбергских законов и исключавшие евреев с государственной службы и из профессиональной деятельности. Каждый двенадцатый университетский профессор был вынужден покинуть свою кафедру. Физик, лауреат Нобелевской премии Энрико Ферми, сам не еврей, добровольно уехал в Соединённые Штаты, поскольку лишился многих своих научных сотрудников.

Обычно предполагается, что фашисты скопировали нацистские расовые законы, чтобы угодить Гитлеру в период сближения итальянской внешней политики с Осью[549]. Италия была в значительной степени свободна от антисемитизма, а её небольшая и древняя еврейская община была исключительно хорошо интегрирована. Как мы видели в главе 1, у Муссолини были еврейские сторонники и даже близкие соратники в первые годы. В 1933 году американские еврейские издатели включили его в список двенадцати величайших христианских защитников евреев в мире[550].

При более пристальном рассмотрении можно обнаружить итальянские корни, на которые мог быть привит местный антисемитизм. Политика расовой дискриминации уже стала приемлемой для итальянцев в колониях. Сначала в Ливии, а затем в Эфиопии итальянские военные применяли тактику отделения кочевников от их животных, пищи и воды. Их массовое интернирование, казалось, предвещало их уничтожение. В Эфиопии законы запрещали расовое смешение (хотя их широко нарушали). Анджело Дель Бока даже использует слово «апартеид» для описания того, что фашизм пытался установить в Эфиопии[551].

Другим корнем была двусмысленность католического отношения к евреям. К чести католической традиции, она была враждебна биологическому расизму — Церковь, например, настаивала на том, что таинство крещения не позволяет считать обращённого впредь евреем, независимо от того, кем были его родители. Папа Пий XI пытался решить, стоит ли издавать энциклику, осуждающую нацистский биологический расизм, когда он скончался в 1939 году. С другой стороны, язык мессы Страстной пятницы называл евреев «народом-богоубийцей», убившим Христа. Церковные публикации ещё долгое время, до шокирующей степени, выражали самые грубые формы антисемитизма, включая подтверждение древней легенды о ритуальном убийстве евреями[552]. Церковь не возражала против небиологических форм дискриминации евреев в католических странах, таких как квоты в университетах и ограничения экономической деятельности[553]. Что касается светских фашистов, среди них всегда были антисемиты. Некоторым из них, как Телезио Интерланди, предоставлялось видное место в партийной прессе с середины 1930-х годов, ещё до формирования Оси.

Верно, что новое законодательство было в целом непопулярным и что на оккупированных итальянцами территориях Хорватии и юго-восточной Франции итальянские власти фактически защищали евреев[554]. Когда немцы начали депортацию евреев из Италии в 1943 году, мало кто из итальянцев принял в этом участие. Однако поддержки законодательства 1938 года было достаточно, чтобы оно применялось довольно жёстко. После 1938 года режим Муссолини снова погрузился в рутину. Когда в сентябре 1939 года началась война, он сказал Гитлеру, что не готов. Когда он наконец вступил во Вторую мировую войну, в самый последний возможный момент, это не принесло Муссолини ни военных трофеев, ни того повышенного народного энтузиазма, на который он надеялся[555]. «Параллельная война» Муссолини после июня 1940 года, призванная утвердить равенство с Гитлером, привела лишь к поражениям и унижениям, которые положили конец «привилегированным отношениям фашизма с историей» и оборвали последние нити привязанности итальянского народа к дуче.

Немцы тоже встретили известие о начале Второй мировой войны с унынием. Однако успехи Гитлера зарядили их рвением. В 1939–1945 годах они воевали дольше и с большей решимостью, несмотря на более тяжёлые страдания гражданского населения, чем в 1914–1918 годах. В Италии, напротив, пузырь фашистского возбуждения быстро лопнул. Ретроспективно фашистская мобилизация оказалась более хрупкой, чем демократическая. Черчилль мог увлечь британский народ честным обещанием ничего, кроме крови, пота, слёз и труда.

Последние дни Муссолини представляют собой ещё один случай радикализации, хотя географически она ограничилась Северной Италией. Когда стало ясно, что участие Италии во Второй мировой войне на стороне Гитлера оборачивается катастрофой, часть истеблишмента — высшие военные чины, советники короля, даже некоторые диссиденты-фашисты — захотела избавиться от Муссолини и заключить сепаратный мир с союзниками. Вскоре после высадки союзников на Сицилии 10 июля 1943 года, в предрассветные часы 25 июля, Большой фашистский совет проголосовал за резолюцию о восстановлении всей полноты власти короля. В тот же день после полудня Виктор Эммануил отправил сдувшегося дуче в отставку и приказал арестовать его.

Этот позорный арест должен был бы положить конец харизме Муссолини. Однако 12 сентября дерзкий немецкий рейд коммандос под командованием капитана СС Отто Скорцени освободил его из заточения на вершине горнолыжного курорта Гран-Сассо к востоку от Рима. Гитлер восстановил дуче в должности диктатора Фашистской республики, столицей которой стало Сало на озере Гарда, поблизости от главной дороги в Германию через Бреннерский перевал. Итальянская Социальная Республика никогда не была чем-то большим, чем немецкая марионетка, и заслуживает разве что сноски в истории[556]. Однако она интересует нас здесь потому, что, освобождённая от необходимости ублажать Церковь, короля, финансовую и промышленную элиту Италии, республика Сало вернулась к радикальным импульсам первых дней фашизма.

В Сало Муссолини окружил себя оставшимися партийными фанатиками и несколькими пронацистски настроенными офицерами. Они разыграли единственную оставшуюся у них карту: популистский национал-социализм. Программа новой Фашистской республиканской партии от ноября 1943 года призывала к «социализации» тех секторов экономики, которые необходимы для самообеспечения (энергетика, сырьё, незаменимые услуги), и оставлению в частных руках лишь собственности, являющейся плодом личного труда и сбережений. Государственный сектор должен был управляться комитетами, в которых рабочие имели бы право голоса. Непродуктивные или невозделываемые фермы должны были переходить к их наёмным работникам. Римско-католическая церковь оставалась религией фашистской республики, но многие из новых лидеров были нерелигиозны. Новая республика обещала управлять через ассамблею, избираемую профсоюзами, профессиональными группами и солдатами. Однако Итальянская Социальная Республика в Сало никогда не имела власти для претворения этих мер в жизнь. Главным следствием её радикализации стало то, что её полиция и вооружённые отряды стали убийственными в итальянской гражданской войне 1944–1945 годов.

Республика Сало также попыталась исправить расхлябанность, охватившую устоявшийся фашизм в Италии. Она создала новые вооружённые силы из преданных фашистов для продолжения войны против союзников. Они состояли в основном из добровольческих групп, таких как Десятая флотилия торпедных катеров князя Боргезе, которая сражалась на суше и в основном против Сопротивления[557]. Агенты республики Сало также попытались исправить отказ большинства итальянцев относиться к антисемитизму серьёзно. Именно в этот момент фашистские активисты начали собирать евреев и помещать их в лагеря, к которым у нацистов был лёгкий доступ. Так химик (а впоследствии знаменитый писатель) Примо Леви был взят в плен в декабре 1943 года и оказался в Освенциме[558].

Республика Сало искала мести предателям Муссолини внутри фашизма. В её руках оказались лишь несколько членов Большого фашистского совета, голосовавших против Муссолини 25 июля, но пятерых из них — включая собственного зятя Муссолини, графа Чиано, бывшего министра иностранных дел фашистского режима, — она казнила в Вероне в январе 1944 года. И всё же вся кровь, пролитая республикой Сало, была лишь несколькими каплями по сравнению с той, что была пролита в последние дни нацизма.

Когда в апреле 1945 года армии союзников приближались, немногие оставшиеся сторонники Муссолини рассеялись. Итальянские партизаны обнаружили его 28 апреля спрятанным в кузове отступающего немецкого армейского грузовика на западном берегу озера Комо и убили вместе с его верной молодой любовницей Кларой Петаччи и несколькими фашистскими сановниками. Они подвесили тела на автозаправочной станции в Милане после того, как ожесточённая толпа изуродовала труп дуче. Лишь поколение спустя останки Муссолини, возвращённые семье в 1957 году и захороненные в его родной деревне Предаппио, стали объектом паломничества.[559]

Стадия радикализации показывает нам фашизм в его наиболее характерном проявлении. Хотя любой режим может радикализироваться, глубина и сила фашистского импульса к развязыванию разрушительного насилия, даже доходящего до самоуничтожения, выделяет его среди прочих.

На этой конечной стадии сравнение едва ли возможно: лишь один фашистский режим действительно её достиг. Заманчивым кандидатом для сравнения была сталинская радикализация советской диктатуры. Нацистский и советский случаи объединяло неприятие правового государства и надлежащей правовой процедуры; оба подчиняли их императивам Истории. Однако в других отношениях фашистская радикализация не была идентична сталинской форме. Фашизм идеализировал насилие особым образом — как добродетель, присущую расе господ. И в то время как агенты сталинских чисток знали, что диктатор их прикроет, советской системе была чужда свойственная нацизму укоренённая конкуренция между параллельными партийными организациями и сложившимися элитами за благосклонность вождя.

Экспансионистская война лежит в основе радикализации. Постольку, поскольку фашистская Италия радикализировалась, наиболее полно это проявилось в завоёванной Восточной Африке и в финальном пароксизме итальянской кампании. Нацистский режим достиг внешних пределов радикализации в своей истребительной войне против Советского Союза. В этой особо напряжённой обстановке нацистские чиновники чувствовали себя свободными предпринимать более жестокие действия, чем в западных кампаниях 1940 года, — сначала против врагов режима, затем против консервативных союзников фашизма и, в конечном счёте, против самого немецкого народа, в экстазе финального уничтожения[560].

Тогда как в традиционных авторитарных военных режимах армия, как правило, расширяет свой контроль (как это было в Германском рейхе в 1917–1918 годах и в Испании Франко), германская армия, как мы видели, после 1941 года утратила контроль над оккупационной политикой на востоке в пользу параллельных организаций нацистской партии[561]. Партийные радикалы чувствовали себя вольны выражать свою ненависть и одержимость способами, чуждыми традициям государственных служб. Вопрос здесь не только в моральной чувствительности: одни офицеры и чиновники были потрясены действиями СС на завоёванных территориях, в то время как другие мирились с ними из групповой солидарности или потому, что очерствели[562]. В некоторой степени это был вопрос сфер влияния. Немыслимо, чтобы традиционная военная диктатура терпела вторжения дилетантских партийных ополчений в военные сферы, которые допускал Гитлер — и даже, в Эфиопии, Муссолини.

«Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт, столь проблематичные для ранних стадий фашизма, подходят именно здесь. Ибо мы вступаем в область, где расчёты интереса, которые, как можно утверждать, определяли поведение как нацистов, так и их союзников при более обычных обстоятельствах осуществления власти, более не задают политический курс. На этой предельной стадии одержимое меньшинство способно неуклонно проводить в жизнь свои самые страстные ненависти до последнего предела человеческого опыта.

Освобождение от ограничений позволило твёрдому ядру фанатиков движения вновь взять верх над своими буржуазными союзниками и осуществить некоторые из первоначальных радикальных проектов. На окраинах империи фашизм вернулся к насилию лицом к лицу, характерному для ранних дней сквадризма и уличных драк СА. На этой последней стадии необходимо сопротивляться искушению вернуться к крайне персонализированному взгляду на осуществление власти в фашистских режимах, с его дискредитированными представлениями о бандитах, похитивших государство. Нацистский режим смог вести войну со всё возрастающей интенсивностью лишь при продолжающемся соучастии государственных служб и крупных секторов социально влиятельных сил.

Фашистскую радикализацию, наконец, нельзя понимать как рациональный способ убедить народ отдать всё ради военных усилий. Она привела нацистскую Германию в неуправляемую спираль, которая в конечном счёте помешала рациональному ведению войны, поскольку жизненно важные ресурсы отвлекались от военных операций на убийство евреев. В конце концов радикализация отрицает даже нацию, которая, как предполагается, находится в центре фашизма. В финале фанатичные фашисты предпочитают уничтожить всё в последнем пароксизме, даже собственную страну, лишь бы не признать поражение.

Длительной фашистской радикализации на протяжении очень долгого периода никогда не наблюдалось. Её даже трудно вообразить. Можно ли предположить, что даже Гитлер смог бы сохранять напряжение в старости? Устройство преемственности дряхлеющему фашистскому вождю — ещё одна интригующая, но пока гипотетическая проблема[563]. Более нормальная форма преемственности фашистского режима — это, вероятно, вырождение в традиционный авторитаризм. На этом этапе возможна постепенная либерализация, как в постфранкистской Испании, или, возможно, революция (как в постсалазаровской Португалии). Однако упорядоченная преемственность явно представляет собой гораздо большую проблему для фашизма, чем для других форм правления, даже коммунизма. Фашизм, в конечном счёте, дестабилизирует. Поэтому в долгосрочной перспективе он не был настоящим решением проблем напуганных консерваторов или либералов.

Конечным результатом стало то, что итальянский и немецкий фашистские режимы сорвались в пропасть в своей погоне за всё более головокружительными успехами. Муссолини пришлось сделать роковой шаг к войне в июне 1940 года, потому что отсутствие фашистов при победе Гитлера над Францией могло бы фатально ослабить его хватку над собственным народом. Гитлер никогда не переставал воображать дальнейшие завоевания — Индию, Америку — пока не покончил с собой в своём осаждённом бункере в Берлине 30 апреля 1945 года. Известные нам фашизмы, кажется, обречены уничтожить себя в своём безоглядном, одержимом стремлении выполнить «привилегированное отношение к истории», которое они обещали своему народу.

В главе 2 я без труда обозначил раннюю границу фашизма — момент, когда массовая демократия вступила в полную силу и столкнулась с первыми серьёзными трудностями. Хотя предшественников можно выявить и до 1914 года (мы обсудили некоторых из них в главе 2), достаточное пространство для фашизма открылось лишь после Первой мировой войны и Октябрьской революции. Фашистские движения смогли достичь полного развития только в водовороте, оставленном этими двумя гигантскими волнами.

Внешнюю временную границу фашизма определить сложнее. Закончился ли фашизм? Грядёт ли Четвёртый рейх или нечто подобное? Если ставить вопрос скромнее: существуют ли условия, при которых неофашизм того или иного толка мог бы стать достаточно влиятельным игроком в политической системе, чтобы воздействовать на политику? Нет более настойчивого и тревожного вопроса для мира, который всё ещё страдает от ран, нанесённых фашизмом в 1922–1945 годах.

Крупные учёные утверждали, что фашистский период завершился в 1945 году. В 1963 году немецкий философ Эрнст Нольте в своей знаменитой книге о «фашизме в его эпоху» писал, что хотя фашизм и продолжал существовать после 1945 года, он лишился реального значения[564]. Многие согласились с ним в том, что фашизм был порождением особого и уникального кризиса, выросшего из культурного пессимизма 1890-х годов, потрясений первой «национализации масс»[565], тягот Первой мировой войны и неспособности либерально-демократических режимов справиться с её последствиями, и в особенности с распространением большевистской революции.

Важнейшим препятствием для возрождения классического фашизма после 1945 года стало то отвращение, которое он успел внушить. Гитлер вызывал тошноту, когда были обнародованы жуткие фотографии освобождённых лагерей. Муссолини вызывал насмешку. Опустошённые ландшафты свидетельствовали о провале обоих. Обгоревшее тело Гитлера в руинах его берлинского бункера и труп Муссолини, подвешенный за пятки на грязной миланской бензоколонке, ознаменовали убогое угасание их харизмы[566].

Возрождение фашизма сталкивалось после 1945 года и с дополнительными препятствиями: растущим процветанием и, казалось бы, необратимой глобализацией мировой экономики, торжеством индивидуалистического консюмеризма[567], снижением доступности войны как инструмента национальной политики для крупных держав в ядерный век, убывающей убедительностью революционной угрозы. Все эти послевоенные процессы наводили многих на мысль, что фашизм, процветавший в Европе между двумя мировыми войнами, не мог существовать после 1945 года, по крайней мере в прежней форме[568].

Конец фашизма был поставлен под сомнение в 1990-е годы рядом отрезвляющих событий: этническими чистками на Балканах; обострением исключающих национализмов в посткоммунистической Восточной Европе; распространением насилия «скинхедов» против иммигрантов в Британии, Германии, Скандинавии и Италии; первым участием неофашистской партии в европейском правительстве в 1994 году, когда итальянская Alleanza Nazionale, прямой потомок главной итальянской неофашистской партии Movimento Sociale Italiano (MSI), вошла в первое правительство Сильвио Берлускони[569]; вхождением в феврале 2000 года в австрийское правительство Freiheitspartei (Партия свободы) Йорга Хайдера, подмигивавшей ветеранам-нацистам; поразительным выходом лидера французских крайне правых Жана-Мари Ле Пена на второе место в первом туре президентских выборов во Франции в мае 2002 года; и стремительным взлётом в том же месяце в Нидерландах антииммигрантского, но неконформистского аутсайдера Пима Фортейна. Наконец, целая вселенная раздробленных «группок» радикальных правых продолжала множиться, поддерживая жизнь в самых разных темах и практиках крайне правого толка[570].

Верить ли в то, что фашизм может повториться, зависит, разумеется, от понимания фашизма. Те, кто предупреждает о возвращении фашизма, склонны представлять его довольно расплывчато как откровенно насильственный расизм и национализм[571]. Автор, наиболее категорично заявивший о смерти фашизма в 1945 году, утверждает, что его определяющим элементам — неограниченному партикулярному суверенитету, любви к войне и обществу, основанному на насильственном исключении, — просто нет места в сложном, взаимозависимом послевоенном мире[572]. Наиболее распространена позиция, согласно которой фашисты всё ещё существуют, но условий межвоенной Европы, позволивших им основать массовые движения и даже прийти к власти, больше нет[573].

Вопрос о фашизме после 1945 года ещё более запутан полемическими ярлыками. Крайне правых в Европе после 1945 года громко и регулярно обвиняют в возрождении фашизма; их лидеры отрицают эти обвинения столь же непреклонно. Сами послевоенные движения и партии были не менее широки, чем межвоенные фашизмы, способные объединить под одной крышей подлинных почитателей Муссолини и Гитлера с избирателями, озабоченными одной-единственной проблемой, и протестными «флоатерами». Их лидеры научились являть широкой публике умеренное лицо, в то же время наедине с собой приветствуя откровенных фашистских симпатизантов с помощью закодированных фраз о принятии своей истории, восстановлении национальной гордости или признании доблести комбатантов всех сторон.

Прививка большинства европейцев от первоначального фашизма, полученная благодаря его публичному посрамлению в 1945 году, по своей природе временна. Табу 1945 года неизбежно ослабли с уходом поколения очевидцев. В любом случае, фашизм будущего — как экстренный ответ на какой-нибудь ещё невообразимый кризис — вовсе не обязан в точности повторять классический фашизм своими внешними признаками и символами. Некое будущее движение, которое «откажется от свободных институтов»[574], чтобы выполнять те же функции массовой мобилизации ради воссоединения, очищения и возрождения какой-либо проблемной группы, несомненно, назовёт себя иначе и будет опираться на новые символы. От этого оно не станет менее опасным.

Например, хотя новый фашизм непременно будет демонизировать какого-нибудь врага — и внутреннего, и внешнего, — этим врагом не обязательно будут евреи. Подлинно популярный американский фашизм был бы набожным, античёрным, а после 11 сентября 2001 года — ещё и антиисламским; в Западной Европе — светским и в наши дни скорее антиисламским, чем антисемитским; в России и Восточной Европе — религиозным, антисемитским, славянофильским и антизападным. Новые фашизмы, вероятно, предпочли бы патриотическое облачение, принятое в их собственной стране и эпохе, чуждым свастикам или фасциям. Британский моралист Джордж Оруэлл заметил в 1930-х годах, что подлинный британский фашизм явился бы успокаивающе облачённым в скромный английский костюм[575]. Не существует лакмусовой бумажки для фашизма по одежде.

Стадии, вокруг которых я выстроил эту книгу, могут дополнительно помочь в решении вопроса, возможен ли фашизм до сих пор. Относительно легко признать широкое продолжение Стадии Первой — стадии основания — радикально правых движений, имеющих некоторую явную или неявную связь с фашизмом. Примеры существовали после Второй мировой войны в каждом индустриальном, урбанизированном обществе с массовой политикой. Однако Стадия Вторая, на которой такие движения укореняются в политических системах в качестве значимых игроков и носителей важных интересов, налагает гораздо более строгое историческое испытание. Это испытание, однако, не требует от нас найти точные копии риторики, программ или эстетических предпочтений первых фашистских движений 1920-х годов. Исторические фашизмы формировались тем политическим пространством, в которое они врастали, и теми союзами, которые были необходимы для перехода на Стадию Вторую или Третью; новые версии будут испытывать аналогичное влияние. Точные копии классического фашизма после 1945 года обычно казались слишком экзотичными или слишком шокирующими, чтобы обрести союзников. Скинхеды, например, стали бы функциональными аналогами гитлеровских СА и муссолиниевских сквадристов только в том случае, если бы они вызывали поддержку, а не отвращение. Если важные элементы консервативной элиты начинают культивировать их или хотя бы терпеть как оружие против какого-нибудь внутреннего врага, например иммигрантов, мы приближаемся к Стадии Второй.

Судя по всем данным, Стадия Вторая после 1945 года была достигнута, если вообще была достигнута, по крайней мере за пределами территорий, некогда контролировавшихся Советским Союзом, только теми радикально правыми движениями и партиями, которые приложили усилия, чтобы «нормализоваться» до внешне умеренных партий, отличимых от правоцентристов разве что терпимостью к некоторым неудобным друзьям и случайным словесным излишествам. Однако в нестабильном новом мире, созданном исчезновением советского коммунизма, в изобилии встречаются движения, звучащие слишком похоже на фашизм. Если мы понимаем возрождение обновлённого фашизма как появление некоего функционального эквивалента, а не как точное повторение, то рецидив возможен. Но мы должны понимать это через разумное сравнение того, как он работает, а не через поверхностное внимание к внешним символам.

Западная Европа — это регион с наиболее сильным фашистским наследием после 1945 года.

Даже после того, как в 1945 году нацизм и фашизм были унижены и разоблачены как одиозные явления, некоторые их последователи сохранили верность идеям. Нераскаявшиеся бывшие нацисты и фашисты создавали движения-наследники в каждой европейской стране на протяжении поколения после Второй мировой войны.

Естественно, наибольшее беспокойство вызывала Германия[576]. Вскоре после начала оккупации союзниками опрос общественного мнения в американской зоне показал, что 15–18 процентов населения оставались привержены нацизму. Однако эти цифры резко снизились примерно до 3 процентов в начале 1950-х годов[577]. Ряды потенциальных неонацистов пополнились за счёт более десяти миллионов беженцев немецкого происхождения, изгнанных в 1945 году из Центральной Европы на территорию того, что впоследствии стало Федеративной Республикой Германия (Западная Германия). В этих условиях было примечательно, насколько слабыми оставались радикальные правые после возрождения политической жизни в Федеративной Республике в конце 1940-х годов.

Западно-германские радикальные правые были ещё более ослаблены раздробленностью. Крупнейшая партия радикальных правых в первые годы существования Федеративной Республики, Социалистическая имперская партия (Sozialistische Reichspartei, SRP), получила 11 процентов голосов избирателей в Нижней Саксонии, одной из десяти федеральных земель, в 1951 году, но была запрещена в 1952 году за слишком откровенный неонацизм. Её основной уцелевший соперник, Немецкая имперская партия (Deutsche Reichspartei, DRP), на протяжении большей части 1950-х годов получала лишь около 1 процента голосов, пока Западная Германия процветала под руководством консервативного канцлера Конрада Аденауэра. Единственный кратковременный успех DRP пришёлся на земельные выборы в Рейнланд-Пфальце в 1959 году, когда она впервые и единственный раз едва преодолела 5-процентный барьер, необходимый для прохождения в немецкий земельный (Land) парламент.

Когда в 1964 году лидеры DRP и другие группы радикальных правых объединились, образовав Национал-демократическую партию Германии (Nationaldemokratische Partei Deutschlands, NPD), это новое формирование вскоре получило импульс от реакции на студенческий радикализм, на первый серьёзный экономический спад в Западной Германии в 1966–67 годах, а также от расширения пространства справа, когда Христианско-демократический союз включил социал-демократов в «большую коалицию» в 1966 году. Но хотя NPD достигла необходимого 5-процентного порога на некоторых местных выборах и прошла в семь из десяти земельных парламентов в неспокойные 1966–68 годы, она так и не преодолела 5-процентный минимум на федеральных выборах, необходимый для формирования национальной парламентской группы. Ближе всего к этому она подошла в 1969 году с 4,3 процента. После спада в 1970-х годах активность радикальных правых снова возросла в 1980-х по причинам, которые будут рассмотрены ниже. Новая ультраправая партия, Республиканская партия, достигла 7,5 процента на муниципальных выборах в Берлине в 1989 году, но впоследствии на национальных выборах её поддержка упала до 2 процентов и ниже.

Итальянское «Социальное движение» (Movimento Sociale Italiano, MSI) имело более весомое существование в качестве единственного прямого наследника Муссолини. Оно было основано в 1946 году Джорджо Альмиранте, который после 1938 года был редакционным секретарём антисемитского журнала La difesa della razza , а в 1943–45 годах — начальником штаба министра пропаганды в Итальянской социальной республике Муссолини в Сало. После слабого результата в 1,9 процента голосов в 1948 году MSI в среднем получало 4–5 процентов на последующих национальных выборах и достигло пика в 8,7 процента в 1972 году, выиграв от слияния с монархистами и реакции на «жаркую осень» 1969 года. Большую часть времени оно было четвёртой партией Италии с большим отставанием.

Лучшие результаты MSI получало после «красных паник»: в 1972 году оно шло ноздря в ноздрю с социалистами за третье место среди национальных партий с 2,8 миллиона голосов, а в 1983 году его общее число голосов снова достигло почти такого же уровня после того, как Христианско-демократическая партия приняла голоса коммунистов в 1979 году в рамках «открытия левым», надеясь укрепить свои всё более шаткие большинства. Однако оно оставалось в политической изоляции. Когда слабое правительство Фернандо Тамброни в 1960 году использовало голоса MSI для получения большинства, ветераны антифашистского Сопротивления вышли на демонстрации, пока Тамброни не подал в отставку. После этого в течение тридцати лет ни один крупный итальянский политик не осмеливался нарушить карантин MSI.

Наибольшей поддержкой MSI пользовалась на юге, где память о фашистских общественных работах была позитивной и где население не пережило гражданской войны 1944–45 годов на севере между Сопротивлением и республикой Сало. Алессандра Муссолини, внучка дуче, а также выпускница медицинского факультета, в прошлом киноактриса и звезда порнографических снимков, представляла Неаполь в парламенте после 1992 года в качестве депутата от MSI. В 1993 году, баллотируясь на пост мэра Неаполя, она набрала 43 процента голосов. За пределами юга MSI добивалась успеха среди отчуждённых молодых мужчин повсеместно, за исключением севера, где нишу крайне правых занимало региональное сепаратистское движение — «Лига Севера» Умберто Босси[578]. Лидер MSI Джанфранко Фини на выборах мэра Рима в 1993 году получил 47 процентов голосов[579].

Наследие неофашизма не ограничивалось Германией и Италией. Британия и Франция, одержавшие победу, но истощённые после Второй мировой войны, пережили унижение от потери своих империй и статуса великих держав. В довершение всего их последние попытки выиграть время для своих империй повлекли за собой массовую иммиграцию из Африки, Южной Азии и Карибского бассейна. Хотя радикальные правые в этих двух странах на протяжении тридцати лет после войны не имели особого электорального успеха, они удерживали расовый вопрос в поле зрения общественности и сумели повлиять на национальную политику.

Франция вышла из Второй мировой войны глубоко расколотой. Очищенные коллаборационисты режима Виши присоединились к ярым антикоммунистам и тем, кто разочаровался в слабости Четвёртой республики (1945–58), образовав готовую клиентелу для антисистемных националистических движений. Главным импульсом для радикальных правых в послевоенной Франции стали семнадцать лет неудачных колониальных войн — сначала в Индокитае (1945–54) и особенно в Алжире (1954–62). Когда французская республика барахталась в попытках удержать свои колонии, движение «Молодая нация» (JN) призывало заменить её корпоративистским и плебисцитарным государством, очищенным от «лиц без гражданства» (т. е. евреев) и способным на тотальные военные усилия. На поздних этапах Алжирской войны JN держало Париж в напряжении, взрывая пластиковые бомбы у дверей лидеров левых и покрывая стены города своим символом — кельтским крестом.

Вторым импульсом стала горечь мелких лавочников и крестьян, проигрывавших в процессе индустриальной и городской модернизации Франции 1950-х годов. Владелец канцелярского магазина с юга Франции Пьер Пужад в 1955 году создал массовое движение, требовавшее снижения налогов, защиты мелкого бизнеса от сетевых магазинов и очищения общественной жизни. Пужадизм отчётливо отдавал антипарламентаризмом и ксенофобией. На парламентских выборах в январе 1956 года движение получило около 2,5 миллиона голосов (12 процентов)[580] и помогло расшатать Четвёртую республику, которая два года спустя бесславно завершилась мятежом армейских офицеров в Алжире.

Потеря Францией Алжира спровоцировала создание подпольного террористического движения — «Секретной армии» (Организация секретной армии, ОАС), посвятившей себя уничтожению «внутренних врагов» слева, которых обвиняли в том, что они нанесли французской армии удар в спину, пока та защищала французскую империю от коммунистов. После подавления ОАС крайне правые перегруппировались в серию движений, таких как «Оксидан» и «Новый порядок», которые сражались с коммунистами и студентами на улицах. Реакция на студенческое восстание мая 1968 года дала им второе дыхание.

Миллион европейских поселенцев был спешно вывезен из Алжира и репатриирован во Францию, хотя не все они были французского происхождения; кроме того, были спасены многие тысячи алжирцев, сотрудничавших с французами, — таких как вспомогательные полицейские (харки). Первые грозили подпитывать мощное антидемократическое движение во Франции. Дети харков, а также более поздние иммигранты составили ядро оседлого, но лишь частично ассимилированного мусульманского населения Франции, которое спровоцировало антииммигрантские настроения, впоследствии использованные самой успешной французской партией радикальных правых — «Национальным фронтом» (FN). FN, основанный в 1972 году в попытке собрать под единой крышей все различные компоненты французских крайне правых — как электоральные партии, так и уличных активистов, — начал побеждать на местных выборах в 1980-х годах[581].

Британские крайне правые также мобилизовали недовольство колониальной иммиграцией, начиная с 1950-х годов с «Лиги белой обороны» (White Defence League). Ветераны межвоенного фашизма играли ведущие роли в этой организации и в Национал-социалистическом движении, распущенном в 1960-е годы за военизированную деятельность. В 1967 году их сменил Национальный фронт — откровенно расистское антииммигрантское формирование. Британские радикальные правые были гораздо более открыто экстремистскими, чем большинство континентальных партий, и, как следствие, почти не имели электорального успеха. Однако они вынудили традиционные партии серьёзно отнестись к иммигрантскому вопросу и ограничить въезд в Британию для выходцев из бывших колоний[582].

Можно было ожидать, что наследие неофашизмов пойдёт на убыль по мере того, как поколение Гитлера и Муссолини (в основном родившиеся в 1880-х годах) и сформированное ими поколение (в основном родившиеся в 1900-х) будут уходить из жизни. Однако неожиданно радикальные правые движения и партии вступили в новый период роста в 1980-х и 1990-х годах. В то время как некоторые дети продолжали дело своих родителей[583], новые рекруты, озвучивавшие новые обиды, придали европейским радикальным правым новый импульс. Нечто сродни фашизму было далеко не мертво в Европе на рубеже XXI века.

Десятилетие переходного периода началось около 1973 года. Многие послевоенные партии крайне правых первого поколения, такие как НПГ в Германии и британский Национальный фронт, пришли в упадок в 1970-х годах, а французский «Новый порядок» (Ordre Nouveau) был распущен в 1973 году. Однако в это время происходили фундаментальные социальные, экономические и культурные сдвиги, ещё более усугублённые нефтяным кризисом и экономическим спадом, начавшимся в 1973 году. Эти изменения порождали новые проблемы и подготавливали новую аудиторию для свежих радикальных правых движений и партий, которым в 1980-х и 1990-х годах суждено было добиться большего успеха, чем наследию неофашизмов за три десятилетия после войны.

Одним из комплексов изменений был экономический сдвиг с глубокими социальными последствиями. Упадок традиционных «дымовых» отраслей промышленности был долгим процессом, но он приобрёл кризисные масштабы после первого и второго «нефтяных шоков» 1973 и 1979 годов. Столкнувшись с конкуренцией со стороны азиатских «тигров» с более дешёвой рабочей силой, обременённые дорогостоящими системами социального обеспечения и испытывающие нехватку всё более дорогих энергоносителей, европейские страны впервые с 1930-х годов столкнулись с долгосрочной структурной безработицей.

Это был не обычный циклический спад. В том, что теперь называли «постиндустриальным обществом», условия поиска работы изменились. Для сферы услуг, коммуникаций, высоких технологий и развлечений, которые стали наиболее прибыльными формами занятости для экономик с высокими издержками на глобальном рынке, требовалось больше образования. Этот тектонический сдвиг на рынке труда имел тенденцию порождать двухуровневые общества: лучше образованная часть населения весьма преуспевала в новой экономике, в то время как те, у кого не было необходимой подготовки — включая некогда гордых квалифицированных ремесленников и промышленных рабочих — оказывались обречены на положение постоянного андеркласса. В довершение всего, традиционные сообщества, которые когда-то поддерживали этих квалифицированных ремесленников и промышленных рабочих — профсоюзы, марксистские партии и пролетарские кварталы — после 1970-х годов во многом утратили свою способность защищать и утешать. Некоторые «сироты» новой экономики, которые раньше могли бы обратиться к коммунизму, после краха Советского Союза, завершившего дискредитацию коммунизма, примкнули вместо этого к радикальным правым[584].

Крушение солидарности и безопасности для многих западноевропейских трудящихся после 1970-х годов усугубилось послевоенным потоком иммигрантов из стран третьего мира в Западную Европу. Когда времена были хорошими, иммигрантов приветствовали, чтобы они выполняли грязную работу, от которой теперь отказывалась национальная рабочая сила. Однако когда европейцы впервые со времён Великой депрессии столкнулись с долгосрочной структурной безработицей, иммигранты стали нежелательны.

Более того, европейская иммиграция изменилась. Если более ранние иммигранты прибывали из Южной или Восточной Европы и лишь незначительно отличались от принимающего общества (за заметным и значительным исключением евреев из Восточной Европы в 1880-х и 1930-х годах), то новые иммигранты приезжали из бывших колониальных территорий: Северной и Тропической Африки, Карибского бассейна, Индии, Пакистана и Турции. И если более ранние иммигранты (опять же за некоторым исключением евреев) обычно быстро ассимилировались и исчезали, то новые иммигранты часто цеплялись за заметно отличающиеся обычаи и религии. Европейцам пришлось учиться сосуществовать с постоянными африканскими, индийскими и исламскими общинами, которые демонстративно сохраняли свою обособленную идентичность.

Угроза со стороны иммигрантов была не только экономической и социальной. Иммигранты всё чаще воспринимались как подрывающие национальную идентичность своими чуждыми обычаями, языками и религиями. Глобальная молодёжная культура, по большей части продаваемая американцами и часто ассоциирующаяся с чернокожими исполнителями, сделала с местными культурными традициями то же, что глобальная экономика сделала с местной промышленностью, основанной на заводских трубах.

Неприязнь к иммигрантам стала золотой жилой для радикальных правых движений в Западной Европе после 1970-х годов. Она была главной движущей силой Британского национального фронта. Наиболее успешные из них — Национальный фронт Жана-Мари Ле Пена во Франции и Партия свободы Йорга Хайдера в Австрии — были почти полностью посвящены эксплуатации страхов перед иммигрантами, борьбе с мультикультурализмом и предполагаемой склонностью иммигрантов к преступности, а также предложениям по высылке чуждых бедняков.

Наиболее тревожным новым компонентом радикальных правых после 1980-х годов стал феномен «скинхедов». Оторванные от жизни, праздные и озлобленные молодые люди культивировали культ действия и насилия, выражавшийся в бритых головах, нацистской символике, агрессивной музыке «ой»[585], и убийственных нападениях на иммигрантов — особенно мусульман и африканцев — и гомосексуалов. В то время как более мейнстримные элементы новых правых тщательно избегали открытых ссылок на символы и атрибутику фашизма, скинхеды упивались ими. Нацистские эмблемы восторжествовали даже в Италии, где были забыты местные фашистские предшественники, такие как милиции Сало. В Германии всплеск поджогов, избиений и убийств достиг пика в 2639 инцидентов в 1992 году[586]. В последующие годы насилие несколько пошло на спад, но в марте 1994 года была забросана бутылками с зажигательной смесью синагога в Любеке, а в октябре 2000 года — синагога в Дрездене[587].

Правительства и мейнстримные партии плохо справлялись с новыми проблемами, с которыми столкнулась Западная Европа после 1970-х годов. Они не могли решить проблему безработицы, поскольку кейнсианские меры по созданию рабочих мест, работавшие во время послевоенного бума, теперь вызывали опасные уровни инфляции, и поскольку правительства чувствовали себя не в силах отказаться от участия в формирующихся европейских и глобальных рынках с их мощным конкурентным давлением. Государство, традиционный источник поддержки в трудные времена, теряло часть своего авторитета, будь то в пользу Европейского союза или глобального рынка — сил, неподконтрольных обычным европейским гражданам. Программы социального обеспечения теперь оказались под серьёзным напряжением, поскольку налоговые поступления падали как раз в тот момент, когда росла потребность в выплате повышенных пособий новым безработным. И должно ли государство всеобщего благосостояния также заботиться об иностранцах?[588] Возникал взаимосвязанный набор новых врагов: глобализация, иностранцы, мультикультурализм, экологическое регулирование, высокие налоги и некомпетентные политики, которые не могли справиться с этими вызовами. Растущее общественное недовольство политическим истеблишментом открыло путь для «антиполитики», которую крайне правые могли удовлетворять лучше, чем крайне левые после 1989 года. После того как марксистские левые потеряли доверие в качестве правдоподобного протестного инструмента с крахом Советского Союза, у радикальных правых не осталось серьёзных соперников в роли рупора для разгневанных «проигравших» в новой постиндустриальной, глобализированной, мультиэтнической Европе[589].

Эти новые возможности позволили новому поколению[590] крайне правых движений появиться в Европе в 1980-х годах, а затем, в 1990-х, перейти «от маргиналов к мейнстриму»[591]. Национальный фронт Жана-Мари Ле Пена стал первой крайне правой партией в Европе, нашедшей подходящую формулу для условий после 1970-х годов. НФ получил 11 процентов голосов на французских муниципальных выборах 1983 года и на европейских выборах 1984 года — беспрецедентный результат для любой крайне правой партии в Европе после 1945 года. Он поднялся ещё выше, до 14,4 процента, на президентских выборах 1988 года[592]. И в отличие от некоторых «вспышечных» движений, которые взлетают, а затем быстро сходят на нет, НФ сохранял или превышал эти уровни в течение следующего десятилетия.

Рецепт успеха Ле Пена внимательно изучали как испуганные французские демократы, так и его подражатели за рубежом. НФ сосредоточился на проблеме иммигрантов и связанных с ней вопросах занятости, правопорядка и защиты культуры. Ему удалось объединить разнородные группы избирателей и занять позицию широкой всеохватной партии протеста[593]. Партия воздерживалась от действий, которые могли бы выглядеть как прямая угроза демократии[594]. Когда в 1995 году НФ получил контроль над тремя крупными городами на юге Франции, в 1997 году — ещё над одним, а в 1998 году — 273 места в региональных законодательных собраниях[595], он приобрёл возможность вознаграждать своих активистов должностями и вынуждать мейнстримные партии вступать с ним в переговоры. Хотя вероятность завоевания общенационального большинства оставалась невысокой, НФ заставлял консервативные партии мейнстрима перенимать некоторые его позиции, чтобы удержать ключевых избирателей. Стратегическое влияние НФ стало настолько значительным в некоторых южных и восточных регионах, что отдельные консерваторы с небольшим перевесом вступали с ним в союз на местных выборах 1995 и 2001 годов как в единственный способ одолеть левых.

Эти успехи в объединении избирателей, удовлетворении амбиций и принуждении мейнстримных политиков к союзам прочно перевели НФ на стадию укоренения — Стадию Вторую. Однако в декабре 1998 года ссора между Ле Пеном и его наследником Брюно Мегре расколола движение и отбросила его электоральную поддержку ниже 10 процентов. Несмотря на эту неудачу, Ле Пен оседлал волну недовольства иммигрантами, уличной преступностью и глобализацией, неожиданно заняв второе место с 17 процентами в первом туре президентских выборов в апреле 2002 года. Однако во втором туре, где его соперником был действующий президент Жак Ширак, Ле Пен получил лишь 19 процентов — сказалась волна отвращения французов.

Две другие ультраправые партии — итальянская MSI и австрийская Партия свободы — настолько успешно применили уроки Ле Пена в 1990-е годы, что даже вошли в состав национальных правительств. Главным фактором их успеха стало свободное пространство, образовавшееся не только из-за дискредитации правящих партий, но и из-за отсутствия в Италии и Австрии дееспособной мейнстримной политической оппозиции.

В Италии Христианско-демократическая партия (ХД) бессменно правила с 1948 года. В течение сорока лет у итальянских избирателей не было серьёзной альтернативы. Раскол между коммунистами и социалистами настолько ослабил левых, что все некоммунистические оппозиционные партии предпочитали добиваться доли в гегемонии ХД, а не заниматься безнадёжным делом формирования альтернативного большинства.

Когда в 1990-е годы Христианско-демократическая партия и некоторые её более мелкие партнёры по коалиции оказались запятнаны скандалами, среди разрозненных оппозиционных партий не нашлось альтернативного большинства. Образовавшуюся пустоту заполнили новые фигуры, заявлявшие о себе как о «внепартийных аутсайдерах». Самым успешным из них оказался медиамагнат Сильвио Берлускони, самый богатый человек Италии, который быстро создал новую партию, названную в честь футбольной кричалки, — «Вперёд, Италия!» (Forza Italia)[596]. Берлускони собрал коалицию из двух других движений-аутсайдеров: сепаратистской Лиги Севера Умберто Босси и MSI (теперь называвшей себя Национальный альянс и провозглашавшей себя «постфашистской»). Вместе они выиграли парламентские выборы 1994 года, успешно заняв пустовавшую нишу реальной альтернативы дискредитированным христианским демократам. Бывшая MSI, получив 13 процентов голосов, была вознаграждена пятью министерскими портфелями. Это был первый случай после 1945 года, когда партия, напрямую происходящая от фашизма, вошла в европейское правительство. Партия Берлускони «Вперёд, Италия!» снова победила на выборах в 2001 году, и на этот раз глава Национального альянса Джанфранко Фини стал вице-премьером.

Аналогичная возможность открылась в Австрии после двадцати лет, в течение которых социалисты и Народная партия (умеренные центристские католики) распределяли должности и привилегии в рамках соглашения о разделе власти, получившего название Proporz (пропорциональная система). Избиратели, уставшие от неподвижной политической монополии, не имели иного выбора, кроме как обратиться к Партии свободы Хайдера, которая блестяще преуспела под руководством своего фотогеничного лидера, предложив единственную некоммунистическую альтернативу системе Proporz. На выборах 3 октября 1999 года Партия свободы получила 27 процентов голосов по стране, уступив лишь социалистам с их 33 процентами, и в феврале 2000 года получила шесть из двенадцати министерских портфелей в коалиционном правительстве с Народной партией.

Та же смесь антииммигрантских настроений и разочарования в традиционной политике обеспечила стремительный взлет полного аутсайдера — экстравагантно богатого и открытого гея Пима Фортейна — на политическую арену Нидерландов в 2002 году. Взгляды Фортейна были, по сути, либертарианскими, хотя его поношение евробюрократии и мусульманских иммигрантов (один мулла за его гомосексуальность назвал его «хуже свиньи») склоняло его в сторону крайне правых. После того как 6 мая 2002 года он был убит активистом движения в защиту прав животных, его новая партия — «Список Пима Фортейна» — всё равно набрала 17 процентов голосов представителей всего политического спектра на парламентских выборах неделей позже и в течение трёх месяцев удерживала министерские портфели в новом правительстве.

Сами по себе эти сырые электоральные статистические данные мало что говорят нам о втором поколении крайне правых движений в Европе после 1980 года. Нам нужно знать, что это были за движения и партии и как они соотносились с европейскими обществами, в которых действовали. Иными словами, нам нужно задать о них те же вопросы, что поднимаются на Стадии второй: стали ли какие-либо из них носителями значимых интересов и обид? Открылись ли для них существенные пространства в политической системе, и смогли ли какие-либо из них обрести те виды союзов и соучастия среди напуганных элит, которые сделали бы Стадию третью — приближение к власти — мыслимой? Последний вопрос главенствует над всеми остальными: оправдывает ли что-либо то, что мы называем эти движения второго поколения фашистскими или даже неофашистскими, вопреки их яростным отрицаниям? В современной Западной Европе существует обратная зависимость между откровенно фашистским «обликом» и успехом на избирательных участках[597]. Поэтому лидеры наиболее успешных крайне правых движений и партий прилагали усилия, чтобы дистанцироваться от языка и образов фашизма.

Успешные усилия итальянского MSI по «нормализации» наиболее красноречиво иллюстрируют этот тезис. До смерти Джорджо Альмиранте в 1988 году MSI провозглашал верность наследию Муссолини. Преемник Альмиранте, Джанфранко Фини, ещё в 1994 году готовый хвалить Муссолини как величайшего государственного деятеля столетия[598], начал двигать свою партию к центристскому пространству, открывшемуся после краха правления христианских демократов на выборах 1992 года. В январе 1994 года MSI сменил название на Национальный альянс (AN). Учредительный съезд AN в 1995 году провозгласил, что Европа вступила в «постфашистскую» эру, в которой откровенная муссолинианская ностальгия[599] членов партии стала просто неактуальной. Таким образом, Фини смог участвовать в правительстве Берлускони после того, как выборы 1994 года положили конец почти пятидесятилетнему правлению христианских демократов, и снова во втором правительстве Берлускони (2001–). Неисправимые муссолинианцы последовали за неисправимым неофашистом Пино Раути в отколовшееся движение MSI — «Трёхцветное пламя»; этот раскол помог подтвердить новые умеренные credentials Фини.

Не все западноевропейские крайне правые движения следовали стратегии нормализации. Национал-социалистическое движение Колина Джордана в Британии, предпочитавшее доктринальную чистоту, вероятно, недостижимому росту, не предпринимало никаких усилий, чтобы скрыть свой откровенный фашизм. Более поздний Национальный фронт в Британии был одной из наиболее откровенно расистских и яростно антисистемных партий среди европейских радикально правых. Потенциальное пространство для нормализованных британских крайне правых, всегда небольшое, ещё больше сузилось в 1980-х годах, когда Маргарет Тэтчер повернула Консервативную партию вправо. Тем не менее, после эпизодов расового насилия в некоторых городах Мидлендса летом 2001 года партия-преемница, Британская национальная партия (BNP), набрала до 20 процентов голосов в Олдеме и завоевала три места в городском совете Бернли — двух депрессивных промышленных городах Ланкашира — на муниципальных выборах в мае 2002 года.

Соблазны нормализации были сильнее во Франции, Италии и Австрии, чем в Британии и Бельгии, потому что шансов на успех было больше. Ле Пен и Хайдер, два наиболее успешных лидера крайне правых в Западной Европе, могли выиграть от исповедания «нормальности» больше, чем многие другие. Им также нужно было пройти меньшее расстояние, чем Фини, чтобы стать «нормальными», поскольку они никогда открыто не признавали никаких связей с фашизмом.

Именно мелкие фразы, проскальзывавшие между строк или у микрофона на закрытых встречах, а также происхождение некоторых их сторонников — вот за что хваталась бдительная пресса, обвиняя Ле Пена, Хайдера и Фини в криптофашизме. Ле Пен, знавший, что его грубая манера составляет часть его привлекательности, часто делал замечания, которые легко было истолковать как антисемитские. Он был оштрафован за принижение убийства Гитлером евреев как «детали истории» в телеинтервью в сентябре 1987 года и снова в речи в Германии в 1996 году, а в 1997 году на год лишился права быть избранным за удар женщины-кандидата на предвыборном митинге. Хайдер открыто хвалил политику полной занятости нацистов (хотя и никакие другие аспекты нацизма) и появлялся на закрытых митингах ветеранов СС, где говорил им, что они являются образцом для молодёжи и им нечего стыдиться.

Все эти радикальные правые партии были прибежищем для ветеранов нацизма и фашизма. Лидер немецких «Республиканцев» после 1983 года, Франц Шёнхубер, был бывшим офицером СС. Он и его единомышленники не хотели отказываться от потенциальных рекрутов из числа старых фашистов и их сторонников, но в то же время стремились расширить свою аудиторию за счёт умеренных консерваторов, прежде аполитичных или даже разочаровавшихся социалистов. Поскольку у старой фашистской клиентуры не было иного выбора, её можно было удовлетворять с помощью сублиминальных намёков, за которыми следовали ритуальные публичные отречения. Ведь чтобы перейти ко Второй стадии во Франции, Италии или Австрии 1990-х годов, необходимо было прочно переориентироваться на умеренных правых. (Это было верно и для Франции 1930-х годов, о чём свидетельствует успех более центристской тактики де Ла Рока после 1936 года.)[600]

В программах и заявлениях этих партий слышны отголоски классических фашистских тем: страх перед упадком и деградацией; утверждение национальной и культурной идентичности; угроза, исходящая от неассимилируемых чужаков для национальной идентичности и общественного порядка; и необходимость в более жёсткой власти для решения этих проблем. Хотя некоторые европейские радикальные правые партии имеют полноценные авторитарно-националистические программы (например, «семьдесят пунктов» бельгийского «Флаамс блока» и «Триста мер по возрождению Франции» Ле Пена 1993 года), большинство из них воспринимаются как однопроблемные движения, посвящённые высылке нежелательных иммигрантов на родину и борьбе с преступностью среди мигрантов, и именно поэтому за них голосует большинство их избирателей.

Однако другие классические фашистские темы отсутствуют в программных заявлениях наиболее успешных послевоенных европейских радикальных правых партий. Наиболее полно отсутствует элемент классического фашизма — нападки на свободу рынка и экономический индивидуализм, которые предполагалось исправить с помощью корпоративизма и регулируемых рынков. В континентальной Европе, где государственное вмешательство в экономику является нормой, радикальные правые в значительной степени стремились к его сокращению и предоставлению решений рынку[601].

Ещё один элемент классических фашистских программ, по большей части отсутствующий в послевоенной европейской радикальной правой среде, — это фундаментальная атака на демократические конституции и верховенство закона. Ни одна из наиболее успешных европейских крайне правых партий сейчас не предлагает заменить демократию однопартийной диктатурой. В лучшем случае они выступают за более сильную исполнительную власть, менее скованные силы правопорядка и замену устаревших традиционных партий свежим, чистым национальным движением. Открытые выражения красоты насилия и убийственной расовой ненависти они оставляют скинхедам. Успешные радикальные правые партии стремятся избегать публичной ассоциации с ними, хотя могут молча разделять пересекающееся членство с некоторыми ультраправыми боевыми отрядами и терпеть определённый уровень разгорячённой риторики, восхваляющей насильственные действия, среди своих студенческих отделений[602].

Ни одно западноевропейское радикальное правое движение или партия сейчас не предлагает национальной экспансии путём войны — определяющей цели для Гитлера и Муссолини. Действительно, сторонники изменения границ в послевоенной Европе были по большей части сепаратистами, а не экспансионистами, например «Флаамс блок» в Бельгии и (в своё время) сепаратистская «Лига Севера» (Lega Nord) Умберто Босси в Северной Италии. Главными исключениями были экспансионистские балканские национализмы, стремившиеся создать Великую Сербию, Великую Хорватию и Великую Албанию.

Двуязычная Бельгия, чьё северное фламандскоязычное население долгое время негодовало по поводу своей относительной бедности и подчинённого положения, породила наиболее важное сепаратистское крайне правое движение в континентальной Западной Европе. Фламандские националисты уже сотрудничали с нацистскими оккупантами в 1940–1944 годах. Их остатки, озлобленные жёсткой чисткой 1945 года, были готовы после войны поддерживать антисистемный активизм[603]. После периода бездействия фламандский национализм вновь проявил себя в политической деятельности в 1977 году, после принятия федеральной системы для Бельгии (Эгмонтское соглашение), которая не зашла достаточно далеко, чтобы удовлетворить сепаратистов. «Флаамс блок» сочетал фламандский сепаратизм с яростными антииммигрантскими настроениями и «антиполитикой» для всех, кто был отчуждён политическим истеблишментом. В 1990-х годах он стал одной из самых успешных радикальных правых партий в Западной Европе. На национальных выборах 1991 года он превысил 10 процентов голосов по стране и получил 25,5 процента в Антверпене, крупнейшем фламандскоязычном городе Бельгии. На местных выборах 1994 года он стал крупнейшей партией в Антверпене с 28 процентами голосов. Он был отстранён от власти только коалицией всех остальных партий[604]. «Флаамс блок» стал «самой откровенно ксенофобской (если не откровенно расистской) среди крупных радикальных правых популистских партий Западной Европы» и «достиг уровня жестокости, превзошедшего даже [французский] Национальный фронт»[605].

После 1970-х годов для западноевропейских радикальных правых открылось новое пространство: восстание налогоплательщиков против государства всеобщего благосостояния. Наиболее ярким примером стали скандинавские партии прогресса, которые после 1970-х годов положили конец широкому консенсусу в отношении социальных пособий, существовавшему там с 1930-х годов. В этих движениях не было и намёка на фашистский стиль или язык, хотя именно там чувствовали себя как дома немногочисленные скандинавские ультраправые, и именно там выражения антииммигрантских настроений и даже насилие в отношении иммигрантов стали легитимными. Эти партии также вербовали противников европейской интеграции и экономической и культурной глобализации.

Хотя сравнение программ и риторики может выявить некоторые точки соприкосновения с классическим фашизмом, отчасти замаскированные из-за бесславия фашизма и тактики умеренности западноевропейских радикальных правых после 1970-х годов, программы и риторика — не единственное, что нам следует сравнивать. Гораздо больший контраст обнаруживается при сравнении обстоятельств сегодняшнего дня с обстоятельствами межвоенной Европы[606]. За исключением посткоммунистической Центральной и Восточной Европы после 1989 года, большинство европейцев с 1945 года знают мир, процветание, функционирующую демократию и внутренний порядок. Массовая демократия больше не делает свои первые шаткие шаги, как в Германии и Италии в 1919 году. Большевистская революция не представляет даже призрачной угрозы. Глобальная конкуренция и американизированная массовая культура, которые по-прежнему беспокоят многих европейцев, сегодня кажутся управляемыми в рамках существующих конституционных систем, без необходимости «отказываться от свободных институтов».

Подводя итог, можно сказать, что, хотя в Западной Европе с 1945 года существовали «унаследованные фашизмы» и хотя с 1980 года новое поколение нормализованных, но расистских ультраправых партий даже вошло в состав местных и национальных правительств в качестве младших партнёров, обстоятельства в послевоенной Европе настолько кардинально отличаются, что не существует значительных возможностей для партий, открыто связанных с классическим фашизмом.

Нигде на Земле в последние годы не было более virulent собрания радикальных правых движений, чем в постсоветской Восточной Европе и на Балканах.

Россия была изолирована от «магнитного поля» классического фашизма в советские годы (какие бы параллели некоторые ни желали проводить), но русская славянофильская традиция содержала самые мощные течения антилиберального, антизападного, антииндивидуалистического коммунитарного национализма во всей Европе до 1914 года. В ходе реакции на поражение России от Японии и последовавшее революционное восстание 1905 года «Союз русского народа» (СРН) стал «сильнейшей, наилучшим образом организованной и крупнейшей из правых партий» в императорской России[607]. СРН был «всесословным» движением национального возрождения и единения, стремившимся спасти Россию от заражения западным индивидуализмом и демократией, если необходимо, даже против самого царя и либеральной аристократии, которых они считали слишком космополитичными и слишком мягкими по отношению к парламентаризму. Его «Чёрные сотни» убили триста евреев в Одессе в октябре 1905 года[608]. Он заслуживает видного места среди предшественников, которых я обсуждал в главе 2.

Когда постсоветский эксперимент с демократией выборов и рыночной экономикой обернулся для России после 1991 года катастрофой, такие движения, как «Память», возродили эту богатую славянофильскую традицию, теперь обновлённую открытыми похвалами нацистскому эксперименту. Наиболее успешной из ряда антилиберальных, антизападных, антисемитских партий в России стала прескверно названная Либерально-демократическая партия (ЛДП) Владимира Жириновского, основанная в конце 1989 года с программой национального возрождения и объединения под сильной властью, в сочетании с дикими предложениями по отвоеванию утраченных территорий России (включая Аляску). Жириновский занял третье место на президентских выборах в России в июне 1991 года, получив более 6 миллионов голосов, а его ЛДП стала крупнейшей партией в России на парламентских выборах в декабре 1993 года, набрав почти 23 процента голосов[609]. Звезда Жириновского впоследствии померкла, отчасти из-за эксцентричного поведения и абсурдных заявлений (плюс раскрытие того, что его отец был евреем), но главным образом потому, что президент Борис Ельцин крепко держал бразды правления и игнорировал парламент. На тот момент Россия ковыляла как квазидемократия при Ельцине и его назначенном преемнике, бывшем агенте КГБ Владимире Путине. Однако, если бы российский президент потерял доверие, какой-нибудь лидер крайне правых, более компетентный, чем Жириновский, стал бы гораздо более вероятным исходом, чем любое возвращение к марксистскому коллективизму.

Во всех постсоветских государствах Восточной Европы с 1989 года существовали радикальные правые движения, но большинство из них оставались, к счастью, слабыми[610]. Беспорядочная демократия и экономические трудности, наряду с сохранением спорных границ и недовольных этнических меньшинств, предоставляют им благодатную почву. Однако в данный момент привлекательность вступления в Европейский союз такова, что большинство восточноевропейцев принимают несовершенную демократию и рыночную экономику как необходимое предварительное условие, в то время как интегральная националистическая альтернатива (чьи ужасы ясно видны на бывших территориях Югославии) привлекает лишь маргинальную периферию.

Именно в посткоммунистической Югославии появился ближайший послевоенный европейский аналог нацистской политики истребления. После смерти Тито в 1980 году, столкнувшись с проблемой распределения сокращающегося экономического продукта между сварливыми конкурирующими регионами, югославское федеральное государство постепенно утратило свою легитимность. Сербия, некогда бывшая доминирующим членом федерации, теперь возглавила её разрушение. Президент Сербии Слободан Милошевич, доселе бесцветный коммунистический бюрократ, обнаружил 24 апреля 1987 года, что у него есть талант зажигать толпы, обращаясь к сербам Косова в шестисотую годовщину поражения сербов от мусульман в битве на Косовом поле — день, богатый смыслом для сербов. К тому времени сербы были значительно превзойдены численностью албанцами в регионе Косова, и Милошевич вызвал бурю восторга, играя на темах жертвенности и оправданной мести. Он открыл в сербском национализме замену угасающей вере в коммунизм как источник легитимности и дисциплины. В конце 1988 года он усилил центральный контроль внутри Сербии, упразднив местную автономию в двух регионах: Косове с его албанцами и Воеводине с её венграми.

Попытки Милошевича усилить власть Сербии в рамках югославской федерации спровоцировали сепаратизм среди других национальностей. Когда Словения и Хорватия объявили о своей независимости от федерации в 1991 году, районы с сербским большинством (15 процентов населения) отделились от Хорватии при поддержке федеральной югославской армии (в основном сербской). Война в Хорватии включала попытки как хорватов, так и сербов изгнать друг друга с контролируемых ими территорий с помощью тактики поджогов, убийств и групповых изнасилований, которую Запад назвал «этническими чистками» (хотя различия были скорее историческими, культурными и религиозными, нежели этническими).

Когда Босния объявила о своей независимости в 1992 году, её сербские районы также отделились и призвали федеральную югославскую армию. Этнические чистки были ещё более ужасающими в Боснии, которая была наиболее интегрированным регионом Югославии, со смешанными кварталами и частыми смешанными браками. Милошевич стремился включить сербские районы Хорватии и Боснии в состав Великой Сербии. Он потерпел неудачу. Хорватские армии, поддерживаемые Западом, жестоко изгнали большинство сербов из Краины, главного сербского региона Хорватии. В Боснии военное вмешательство НАТО вынудило Милошевича принять сделку (Дейтонское соглашение ноября 1995 года), по которой он остался у власти в Сербии, но отказался от своих сербских собратьев в Боснии, которых спровадили в отдельный регион в составе боснийского федеративного государства. Когда Милошевич попытался изгнать албанцев из провинции Косово в 1999 году, авиаудары НАТО вынудили его отступить. Его правление закончилось в сентябре 2000 года после того, как сами сербы выбрали кандидата от оппозиции на федеральных выборах. Новое сербское правительство в конечном итоге передало его Международному трибуналу по военным преступлениям в Гааге.

Следует признать, что сербский национализм не проявлял никаких внешних атрибутов фашизма, кроме жестокости, и что Сербия допускала относительно свободную электоральную конкуренцию между множеством партий. Режим Милошевича не пришёл к власти через укоренение воинствующей партии, которая затем вступила в союз с истеблишментом для достижения должности. Вместо этого действующий президент принял экспансионистский национализм как средство консолидации уже существующего личного правления и пользовался поддержкой страстно восторженной публики. На этой импровизированной основе сербское государство Милошевича смогло явить миру зрелище, невиданное в Европе с 1945 года: фактическая диктатура с пылкой массовой поддержкой, занятая убийством мужчин, женщин и детей, чтобы отомстить за предполагаемые исторические национальные унижения и создать этнически чистое и расширенное национальное государство. Хотя навешивание ярлыка фашист на одиозного Милошевича ничего не добавляет к объяснению того, как было установлено и поддерживалось его правление, представляется уместным признать функциональный эквивалент, когда он появляется.

Ужас, вызванный Милошевичем, был таков, что проект Великой Хорватии президента Франьо Туджмана (1991–1999) за пределами страны привлёк меньше внимания. Туджман, отставной армейский офицер и профессор истории, построил собственный режим личной власти на не менее жестоких изгнаниях сербов из Хорватии и добился большего числа своих целей, чем Милошевич. В то время как сербские патриотические темы включали антинацистскую роль Сербии во Второй мировой войне, хорватские патриотические темы включали усташей Анте Павелича (Ante Pavelić) — террористическую националистическую секту, которая управляла марионеточным государством Гитлера в Хорватии в 1941–1944 годах и совершала там массовые убийства сербов и евреев. Новообразованная независимая Хорватия Туджмана возродила эмблемы усташей и почтила память одного из самых кровавых фашистских режимов в оккупированной нацистами Европе.

Некоторые наблюдатели сомневаются, что фашизм может существовать за пределами Европы. Они утверждают, что конкретный исторический фашизм требовал специфических европейских предпосылок: культурной революции конца века, острого соперничества между новообразованными претендентами на статус великой державы, массового национализма и споров о контроле над новыми демократическими институтами[611]. Те, кто теснее связывает фашизм с воспроизводимыми социальными или политическими кризисами, более склонны допускать возможность фашистского эквивалента в неевропейской культуре. Если мы твёрдо придерживаемся позиции Гаэтано Сальвемини, что фашизм означает «отказ от свободных институтов» и, следовательно, является болезнью больных демократий[612], то, разумеется, наше поле ограничено странами за пределами Европы, которые функционировали как демократии или по крайней мере пытались установить представительное правление. Этот существенный критерий исключает всевозможные диктатуры третьего мира. Просто быть убийцей само по себе недостаточно, чтобы сделать, например, Иди Амина Дада, кровавого тирана Уганды с 1971 по 1979 год, фашистом.

Европейские колонии переселенцев представляли собой наиболее вероятную среду для фашизма за пределами Европы, по крайней мере в период господства фашизма в Европе. В 1930-х годах в Южной Африке среди буров-плантаторов окрепли движения защиты белых, находившиеся под сильным влиянием нацизма. Наиболее откровенно фашистскими были Южноафриканское национал-социалистическое движение арийцев Луи Вейхардта с его ополчением «Серорубашечники» и Южноафриканские фашисты Й. С. фон Мольтке, чьи «Младшие националисты» носили оранжевые рубашки. Наиболее успешным движением крайне правых в довоенной Южной Африке был «Оссевабрандваг» (OB, «Страж бычьей повозки») 1939 года[613]. Он перенял фольклор буров об их «великом треке» вглубь материка, в Трансвааль, на крытых повозках в 1835–1837 годах, чтобы защитить свой образ жизни от заразы британского либерализма. Аутентичная местная атрибутика OB и его связи с Кальвинистской церковью привлекали элиту буров больше, чем заимствованные подражания европейским фашизмам, хотя его нацистские симпатии были неприкрытыми. Даже сегодня можно увидеть символы повозок этого движения на холмах Южной Африки.

После 1945 года фашистские отсылки в белой Южной Африке стали более сдержанными, но призыв к расовому единству белых англо-буров против чёрного большинства создавал то, что казалось почти химически чистой потенциальной средой для фашизма. Многие наблюдатели Южной Африки ожидали, что система апартеида (сегрегации), установленная в 1948 году, под давлением ужесточится до чего-то близкого к фашизму. Её последующий демонтаж под вдохновляющим руководством Нельсона Манделы и неохотное согласие президента Ф. В. де Клерка оказались одним из самых захватывающих счастливых финалов в истории (по крайней мере, на данный момент), к облегчению даже многих буров. Конечно, всё ещё может обернуться плохо. Разочарованное стремление чёрного большинства к более быстрому улучшению уровня жизни, особенно если оно сопровождается насилием, может породить оборонительные объединения белых, стремящиеся «отказаться от свободных институтов», которые угрожают не только их образу жизни, но и их жизням.

Латинская Америка из всех континентов за пределами Европы ближе всего подошла к установлению чего-то похожего на подлинные фашистские режимы в период с 1930-х до начала 1950-х годов. Однако здесь мы должны действовать осторожно, поскольку в период господства фашизма в Европе имела место высокая степень подражания. Местные диктаторы, как правило, перенимали фашистский декор, бывший в моде 1930-х годов, черпая при этом средства борьбы с Депрессией как из «Нового курса» Рузвельта, так и из корпоративизма Муссолини.

Ближе всего к массовой фашистской партии местного происхождения в Латинской Америке было Бразильское интегралистское действие (AIB), основанное писателем Плиниу Салгаду после его возвращения из поездки в Европу, где при встрече с Муссолини «священный огонь вошёл в его существование»[614]. Интегралисты были гораздо прочнее укоренены в бразильском обществе, чем нацистские и фашистские клубы, распространившиеся среди немецких и итальянских иммигрантов, и Салгаду успешно соединил исконные бразильские исторические образы (включая культуру индейцев тупи) с более откровенно фашистскими аспектами своей программы — такими как диктатура, национализм, протекционизм, корпоративизм, антисемитизм, гусиный шаг, предполагаемый Секретариат по моральному и физическому воспитанию, зелёные рубашки и чёрные повязки с греческой буквой сигма (символом интегрализма), — чтобы сформировать аутентичное, доморощенное, откровенно фашистское движение. Интегрализм достиг пика в 1934 году, насчитывая 180 000 членов, некоторые из которых были видными деятелями в сфере свободных профессий, бизнеса и военных кругов[615].

Однако правил Бразилией не интегралисты, а хитрый, хотя и нехаризматичный диктатор Жетулиу Варгас. Варгас стал президентом в результате военного переворота в 1930 году и был избран президентом более обычным путём в 1934 году. Когда этот срок подходил к концу, Варгас в 1937 году взял всю полноту власти и учредил Estado Novo («Новое государство»), название и авторитарная политическая система которого были заимствованы из Португалии. Он правил как диктатор до 1945 года, когда военные отстранили его от власти[616]. Estado Novo Варгаса (1937–1945) был модернизирующей диктатурой с некоторыми прогрессивными чертами (он ограничил местную власть старой олигархии и способствовал централизации власти, развитию социальных услуг, образования и индустриализации). Его протекционизм и санкционированные государством картели для таких продуктов, как кофе (мировая цена на который рухнула во время Депрессии), напоминали антикризисные меры многих правительств 1930-х годов, не обязательно фашистских. Подобно Салазару в Португалии, Варгас, вместо того чтобы править через фашистскую партию, закрыл интегралистов, а также пронацистские и профашистские движения вместе со всеми остальными партиями. Варгас, щуплый человек, не любивший публичных выступлений и признававший, что верховая езда причиняет боль его пояснице[617], так и не дорос даже до образа гаучо из своего родного штата Риу-Гранди-ду-Сул, не говоря уже об образе фашистского каудильо.

Полковник Хуан Перон гораздо больше соответствовал этому образу — как своей личной харизмой, так и политическими пристрастиями. Накануне Второй мировой войны, будучи помощником аргентинского военного атташе в Риме, он восхищался порядком, дисциплиной, единством и энтузиазмом, которые, как ему казалось, он видел в фашистской Италии. Действительно, Перон, как и многие аргентинцы, утверждал, что имеет итальянские корни (Италия и Испания дали большинство европейских иммигрантов в Аргентине)[618].

Введение в Аргентине всеобщего избирательного права для мужчин в 1912 году позволило осторожному реформатору-радикалу Иполито Иригойену управлять страной после 1916 года, что выглядело как установление конституционной демократии. Однако безликая политическая машина Иригойена, основанная на патронаже, не имела ответов на общемировое падение цен на сельскохозяйственную продукцию, которое угрожало богатству Аргентины в конце 1920-х годов[619]. В сентябре 1930 года правые армейские офицеры свергли Иригойена и положили конец конституционному правлению, положив начало нестабильному полувековому периоду, в основном состоявшему из правых диктатур.

Сначала генерал Хосе Урибуру попытался справиться с Великой депрессией с помощью корпоративистской экономической системы, скопированной с фашистской Италии. Однако «фашизм сверху» Урибуру не смог заручиться необходимой поддержкой среди военных, партийных и экономических лидеров и уступил место череде военно-консервативных диктатур, перемежавшихся фальсифицированными выборами, которые аргентинцы помнят как «бесславное десятилетие». Когда разразилась Вторая мировая война, Аргентина сохраняла нейтралитет, а её армия склонялась к Германии — источнику её вооружения и обучения.

Когда в декабре 1941 года в войну вступили Соединённые Штаты, они оказали на Аргентину интенсивное давление, чтобы заставить её присоединиться к лагерю союзников вместе с остальной Латинской Америкой. Новая военная хунта, пришедшая к власти в июне 1943 года, была полна решимости сопротивляться американскому давлению и сохранять нейтралитет. По крайней мере, некоторые из её членов, включая полковника Хуана Перона, хотели продолжать получать оружие из Германии, чтобы уравновесить американское вооружение и базы в Бразилии[620].

Некий малоизвестный полковник из военной хунты, захватившей власть в 1943 году, Хуан Перон попросил себе, казалось бы, незначительный пост секретаря по труду и социальному обеспечению[621]. Оказавшись во главе профсоюзных организаций, Перон устранил их социалистических, коммунистических или анархо-синдикалистских лидеров, объединил множество профсоюзов в единую государственную рабочую организацию для каждого сектора экономики и расширил их членство за счёт ранее неорганизованных. Эти шаги превратили Всеобщую конфедерацию труда (ВКТ) в его личный феод. Перон заслужил искреннюю благодарность, существенно улучшив условия труда и добившись благоприятного урегулирования трудовых споров. В этом начинании ему чрезвычайно помогли личная харизма и антиэлитарный радикализм его любовницы Эвы Дуарте — незаконнорождённой девушки из провинции, пробивавшей себе путь в актрисы радио-мыльных опер.

Перон пришёл к власти совсем не так, как Муссолини и Гитлер: не во главе воинственной партии, стремящейся доказать неработоспособность демократии (демократия уже была подавлена), а под давлением массовой демонстрации своих сторонников-рабочих. В октябре 1945 года сослуживцы Перона по хунте, встревоженные амбициями и демагогией молодого полковника, находившиеся под влиянием враждебности американского посла и оскорблённые открытостью его связи с простолюдинкой Эвой, отстранили его от должности и арестовали. 17 октября 1945 года — дата, впоследствии отмечавшаяся как национальный праздник перонизма, — сотни тысяч бастующих рабочих, мобилизованных, согласно перонистской легенде, Эвой, но, скорее всего, другими помощниками, заняли центр Буэнос-Айреса. В изнуряющую жару некоторые из них сняли рубашки и, к ужасу горожан, освежались в изящных фонтанах на Пласа-де-Майо. Los descamisados — «бесрубашечники» — стали в перонистской легенде аналогом французских санкюлотов[622].

Чтобы умиротворить мирную, но подавляюще многочисленную толпу, хунта освободила полковника и сформировала новое правительство, состоявшее в основном из его друзей. Перон был на пути к избранию президентом в 1946 году. Впоследствии диктатура Перона опиралась в равной степени как на манипулируемую ВКТ, так и на армию. Она была открыто и явно направлена против «олигархии», которая пренебрегала Эвитой. Неважно, что диктатура никогда не угрожала собственности и всячески поддерживала импортозамещающую промышленность, и что ВКТ Перона стала скорее управляющим клиентелой рабочего класса, нежели подлинным выразителем его недовольства. Народная база Перона всегда была более откровенно пролетарской, чем у Муссолини или Гитлера, и её враждебность к старым семьям Аргентины — более явной. В то время как фашизм и нацизм использовали диктатуру для разгрома независимого рабочего движения и сокращения доли рабочих в национальном продукте, Перон увеличил долю рабочих в национальном доходе с 40 процентов в 1946 году до 49 процентов к 1949 году[623].

Диктатура Перона (1946–1955) была режимом за пределами Европы, который чаще всего называли фашистским, особенно в Соединённых Штатах. Официальный Вашингтон заклеймил нейтральную Аргентину как решительно про-осевскую ещё до того, как на сцене появился Перон[624]. С её харизматическим лидером — Кондуктором Пероном, единой перонистской партией и официальной доктриной хустисиалисмо, или «организованного сообщества», манией парадов и церемоний (в которых часто блистала Эва, теперь его жена), корпоративистской экономикой, контролируемой прессой, репрессивной полицией и периодическим насилием против левых[625], подчинённой судебной системой и тесными связями с Франко — она действительно выглядела фашистской для поколения Второй мировой войны, привыкшего делить мир на фашистов и демократов.

Однако более поздние исследователи предпочли подчеркнуть местные корни перонизма: национальную традицию спасения сильными лидерами; страх перед упадком, когда сельскохозяйственный экспорт — источник огромного богатства Аргентины — потерял в цене после Первой мировой войны; гигантскую «красную угрозу», вызванную кровавой всеобщей забастовкой в январе 1919 года (la semana trágica); национализм, легко фокусировавшийся на возвращении экономической независимости от британских инвесторов; политическое пространство, открывшееся благодаря уставшей олигархии, которая опиралась на ослабевшую власть скотоводческих и пшеничных баронов, не давая голоса новым городским средним и рабочим классам (крупнейшим в Южной Америке); и широко распространённое убеждение, что «политики» одновременно и бездарны, и коррумпированы[626].

Несмотря на внешнее сходство, диктатура Перона функционировала совсем не так, как у Гитлера и Муссолини. В то время как эти двое пришли к власти в условиях хаотичных демократий, в беспорядке, последовавшем за быстрым расширением избирательных прав, Перон пришёл к власти против узкой военно-консервативной олигархии, а затем расширил избирательные права (женщины могли голосовать после 1947 года) и увеличил участие граждан[627]. Он одержал убедительные электоральные победы в 1946 и 1951 годах, а также в ходе своего возвращения в 1973 году — на самых чистых президентских выборах в Аргентине на тот момент. Хотя диктатура Перона использовала полицейское запугивание и контролировала прессу, ей не хватало демонизированного внутреннего/внешнего врага — евреев или других, — который представляется существенным ингредиентом фашизма[628]. Она не проявляла интереса к экспансии путём войны.

Наконец, Эва Перон исполняла роль, совершенно чуждую фашистскому мачизмо. «Эвита» была первой женой латиноамериканского лидера, активно участвовавшей в управлении государством. Эта сложная и проницательная женщина умела играть на нескольких регистрах: как страстный оратор в защиту los descamisados («безрубашечников») и против «олигархии»; как организатор женского голосования во главе Перонистской женской партии (хотя никогда не продвигавшая других женщин к рычагам власти); как благодетельница, ежедневно раздававшая милости из своего кабинета в Министерстве труда и через таинственно финансируемый Фонд Эвы Перон; и как гламурный объект мечты, который, как говорили, сменил 306 различных роскошных нарядов за 270-дневный период[629]. Внешне женственная и покорная диктатору, она, по общему мнению, придавала своему осторожному мужу решимости. Она установила столь тесную связь с толпой в Буэнос-Айресе, что после её смерти — от рака в тридцать три года в 1952-м — стала объектом множества культов. Для одних она была революционным лидером (образ, возрождённый левыми перонистами в 1970-х); для многих других — почти святой, в честь которой возводили алтари и чьё тщательно забальзамированное тело приходилось прятать последующим режимам. В глазах многих аргентинцев из высшего класса она была мстительной выскочкой и сексуальной манипуляторшей. На момент смерти она была, вероятно, самой влиятельной женщиной в мире[630].

Оценка латиноамериканских диктатур сквозь призму фашизма — рискованное интеллектуальное предприятие. В худшем случае оно может превратиться в пустое упражнение по навешиванию ярлыков. Однако в лучшем случае оно может заострить наше представление о классических фашизмах. Чтобы корректно сравнивать, необходимо различать разные уровни сходства и различия. Сходства обнаруживаются в механизмах правления, в техниках пропаганды и манипуляции образами, а иногда и в отдельных заимствованных политиках, таких как корпоративистская экономическая организация. Различия становятся более очевидными, когда рассматриваешь социальный и политический контекст, а также отношение этих режимов к обществу. Хирургические скальпели могли выглядеть одинаково, но в Латинской Америке они оперировали на других телах, нежели в Европе.

И Варгас, и Перон пришли к власти, отобрав её у олигархий, а не у потерпевших крах демократий, и оба впоследствии расширили политическое участие. Они правили лишь частично сформировавшимися нациями, разрозненное население и своевольных местных боссов которых они стремились интегрировать в единые национальные государства, тогда как классические фашистские диктаторы правили уже сложившимися национальными государствами, одержимыми угрозами своему единству, энергии и рангу. Видение Гитлером совершенной Германии, осквернённой коммунистами и евреями (в его сознании — одно и то же), имело параллель в бразильских интегралистах и аргентинских националистах, но Варгас и Перон оттеснили их на обочину и встревожили своим популизмом[631]. Ни Варгас, ни Перон не чувствовали призвания уничтожать какую-либо группу. Их полиция, хотя и была суровой и бесконтрольной, наказывала отдельных врагов, а не устраняла целые категории, как это делали эсэсовцы Гитлера. Менее кровавая попытка Муссолини завершить создание современных итальянцев, достойных Romanità (римского духа), представляет собой более близкую параллель, но он был так же предан, как и Гитлер, захватнической войне — проекту, полностью отсутствовавшему у Варгаса и Перона.

Таким образом, сходства, по-видимому, касаются инструментов или орудий, заимствованных в период апогея фашизма, тогда как различия относятся к более фундаментальным вопросам структуры, функции и отношения к обществу. Латиноамериканские диктатуры лучше всего рассматривать как национально-популистские диктатуры развития с фашистской атрибутикой, возможно, отдалённо сравнимые с Муссолини, но едва ли с Гитлером (несмотря на симпатии к «Оси» в военное время).

Установив, что полностью аутентичного фашизма не существовало даже в наиболее развитых латиноамериканских странах в 1930–1950 годах, мы можем быстрее перейти к некоторым другим латиноамериканским движениям и режимам, которые связывали с фашизмом. Помимо мелких прогерманских фракций в Чили и Перу, другим главным примером был «военный социализм» полковника Давида Торо в Боливии в 1936–1937 годах и его преемника Хермана Буша в 1937–1939 годах, с его «Легионом» ветеранов войны, государственным синдикализмом и попыткой построить национальное государство из разрозненных индейских и европейских компонентов посредством харизматической диктатуры[632].

Императорская Япония, самая индустриализированная страна за пределами Запада и та, на которую наиболее сильно повлияло избирательное заимствование западных элементов, была другим неевропейским режимом, который чаще всего называли фашистским. Во время Второй мировой войны пропагандисты союзников легко объединяли императорскую Японию с её партнёрами по «Оси». В наши дни, хотя большинство западных учёных считают императорскую Японию чем-то иным, нежели фашизмом, японские учёные, и не только марксисты, обычно интерпретируют её как «фашизм сверху»[633].

К фашизму в межвоенной Японии можно подходить двумя способами. Можно сосредоточиться на влиянии «снизу» интеллектуалов и движений за национальное возрождение, которые отстаивали программу, весьма напоминающую фашизм, но были подавлены режимом. Другой подход фокусируется на действиях «сверху» имперских институтов. Он ставит вопрос, не являлась ли экспансионистская милитаризованная диктатура, созданная в 1930-х годах, особой формой «фашизма императорской системы»[634].

В 1920-е годы Япония сделала несколько шагов к демократии. В 1926 году избирательное право получили все взрослые мужчины, и хотя назначаемая верхняя палата и Тайный совет оставались влиятельными, а армия ускользала от парламентского контроля, кабинет обычно возглавлял лидер крупнейшей партии в нижней палате. Среди множества звучавших тогда мнений были и взгляды Кита Икки, которого называли подлинным японским фашистом. «Общий план реконструкции Японии» Кита (1919) предусматривал государственные ограничения для промышленников и землевладельцев, которых он считал главным препятствием на пути национального объединения и возрождения. По мнению Кита, освободившись от раздробленности и тормозящего воздействия конкурентного капитализма, Япония должна была стать центром новой Азии, независимой от европейского господства[635].

Молодая японская демократия не пережила кризисов 1931 года. Великая депрессия уже принесла нищету в деревню, а начиная с сентября 1931 года японские военачальники использовали предлог для вторжения в Маньчжурию. Беспокойные младшие офицеры, разгневанные бесплодными попытками нижней палаты ограничить военную экспансию и в некоторых случаях находившиеся под влиянием трудов Кита Икки, основали тайные общества с названиями вроде «Общество цветущей вишни» и «Корпус клятвы кровью». С помощью убийств и попыток переворотов они пытались установить диктатуру под властью императора, которая проводила бы национальное возрождение посредством программы государственного контроля над экономикой, социального выравнивания и экспансии. В ходе самой масштабной из этих попыток, 26 февраля 1936 года, мятежные молодые офицеры заняли центр Токио и убили министра финансов и других чиновников[636].

После подавления этого восстания Кита Икки был среди казнённых. Так сам император положил конец тому, что называли японским «фашизмом снизу». С 1932 года парламентские партийные кабинеты уступили место правительствам «национального единства», в которых доминировали высшие военные офицеры и бюрократы, и этот процесс ускорился после подавления мятежа 1936 года. В июне 1937 года принц Коноэ Фумимаро, аристократ, бывший председателем Палаты пэров и выступавший против правления партий, стал премьер-министром (1937–1939). В июле 1937 года японские военные спровоцировали инцидент в Китае, положив начало восьми годам тотальной войны на материке. Кабинет Коноэ поддержал эту эскалацию и мобилизовал нацию на войну. Вновь став премьер-министром в июле 1940 года, принц Коноэ установил откровенно тоталитарный внутренний «Новый порядок», призванный поставить возрождённую Японию во главе того, что стали называть «Сферой совместного процветания Великой Восточной Азии».

Подлинные фашисты появились в Японии в конце 1930-х годов, когда успех нацистов был ослепителен. «Общество восточного пути» чернорубашечника Сэйго Накано, «японского Гитлера», получило 3 процента голосов на выборах 1942 года. Однако Накано был помещён под домашний арест. Исследовательская ассоциация Сёва была более академической группой интеллектуалов, которые прямо опирались на фашистские формулы массовой мобилизации и экономической организации. Коноэ консультировался с Исследовательской ассоциацией Сёва. Однако на практике принц Коноэ тихо отложил в сторону все солидаристские и антикапиталистические черты предложений этих интеллектуалов[637].

Таким образом, японское правительство решило выборочно заимствовать из фашистского меню и принять определённое количество его мер корпоративистской экономической организации и контроля над населением в ходе «селективной революции» путём государственных действий, одновременно подавляя беспорядочную народную активность подлинных (хотя и вторичных) фашистских движений[638].

Милитаристская экспансионистская диктатура, постепенно сложившаяся в Японии между 1931 и 1940 годами, некоторыми называется фашистской, поскольку она представляла собой чрезвычайное правление союза императорской власти, крупного бизнеса, высших чиновников и военных в защиту оказавшихся под угрозой классовых интересов[639]. Но даже если императорская Япония, несомненно, черпала из фашистских моделей и разделяла важные черты с фашизмом, японский вариант фашизма насаждался правителями при отсутствии единой массовой партии или народного движения и, более того, вопреки или даже в противовес тем японским интеллектуалам, которые находились под влиянием европейского фашизма. «Это было так, словно фашизм установился в Европе в результате разгрома Муссолини и Гитлера»[640].

Американский социолог Баррингтон Мур предложил более долгосрочное объяснение возникновения военной диктатуры в Японии. Ища глубинные корни диктатуры и демократии в различных путях капиталистического преобразования сельского хозяйства, Мур отметил, что Британия позволила независимому сельскому джентри огораживать свои поместья и изгонять из деревни «избыточную» рабочую силу, которая затем была «свободна» работать в её рано развившейся промышленности. Британская демократия могла опираться на стабильную, консервативную деревню и многочисленный городской средний класс, питаемый восходящей мобильностью рабочей силы. Германия и Япония, напротив, индустриализировались быстро и поздно, сохраняя неизменным традиционное помещичье-крестьянское сельское хозяйство. Впоследствии они были вынуждены сдерживать одновременно и непокорных рабочих, и ущемлённых мелких буржуа, и крестьян — либо силой, либо манипуляцией. Эта конфликтная социальная система, к тому же, обеспечивала лишь ограниченные рынки для собственной продукции. И Германия, и Япония справлялись с этими вызовами, сочетая внутренние репрессии с внешней экспансией, подкреплённой лозунгами и ритуалами правой идеологии, которая звучала радикально, не бросая при этом реального вызова социальному порядку[641].

К долгосрочному анализу однобокой модернизации Баррингтона Мура можно добавить дальнейшие краткосрочные сходства между германской и японской ситуациями в двадцатом веке: острота восприятия угрозы со стороны Советского Союза (Россия выдвигала территориальные претензии к Японии ещё после японской победы 1905 года) и необходимость быстро адаптировать традиционные политические и социальные иерархии к массовой политике. Императорская Япония была даже более успешна, чем нацистская Германия, в использовании современных методов мобилизации и пропаганды для интеграции своего населения под традиционной властью[642].

Отмеченные Муром сходства между моделями развития и социальными структурами Германии и Японии не были полностью убедительны для специалистов по Японии. Нельзя показать, что аграрные помещики играли главную роль в придании императорской Японии её своеобразного сочетания экспансионизма и социального контроля. И если методы интеграции императорской Японии были весьма успешны, то в основном потому, что японское общество было столь сплочённым, а его семейная структура — столь мощной[643].

Императорская Япония, наконец, несмотря на несомненное влияние европейского фашизма и некоторые структурные аналогии с Германией и Италией, сталкивалась с менее критическими проблемами, чем эти две страны. Японцы не стояли перед лицом неминуемой революционной угрозы и не нуждались в преодолении ни внешнего поражения, ни внутреннего распада (хотя они опасались этого и негодовали по поводу западных препятствий своей экспансии в Азии). Хотя императорский режим использовал методы массовой мобилизации, ни одна официальная партия или автономное низовое движение не конкурировали с лидерами. Японскую империю периода 1932–45 годов лучше понимать как экспансионистскую военную диктатуру с высокой степенью мобилизации, спонсируемой государством, чем как фашистский режим.

Диктаторские режимы в Африке и Латинской Америке, которые содействовали американским или европейским интересам (добыча ресурсов, инвестиционные привилегии, стратегическая поддержка в холодной войне) и, в свою очередь, поддерживались западными покровителями, назывались «клиентским фашизмом», «фашизмом по доверенности» или «колониальным фашизмом». Здесь вспоминаются Чили при генерале Пиночете (1974–90) или западные протектораты в Африке, такие как Конго Секо-Сесо Мобуту (1965–97). Эти клиентские государства, сколь бы одиозны они ни были, не могут легитимно называться фашистскими, поскольку они не опирались ни на народное одобрение, ни были свободны в проведении экспансионистской политики. Если бы они позволили мобилизацию общественного мнения, они рисковали бы увидеть, как оно обратится против их иностранных хозяев и их самих. Их лучше всего рассматривать как традиционные диктатуры или тирании, поддерживаемые извне.

Сами Соединённые Штаты никогда не были застрахованы от фашизма. Более того, антидемократические и ксенофобские движения процветали в Америке со времён Партии коренных американцев 1845 года и Партии «незнаек» 1850-х годов[644]. В кризисные 1930-е годы, как и в других демократиях, производные фашистские движения были заметны и в Соединённых Штатах: протестантский евангелист Джеральд Б. Уинрод с его открыто прогитлеровскими «Защитниками христианской веры» и их «Чёрным легионом»; «Серебряные рубашки» Уильяма Дадли Пелли (аббревиатура «SS» была намеренной)[645]; «Хаки-рубашки», состоявшие из ветеранов (чьим лидером был некий Арт Дж. Смит, исчезнувший после того, как на одном из его митингов убили досаждавшего ему крикуна); и множество других. Однако движения с экзотической иностранной внешностью привлекли мало последователей. Джордж Линкольн Рокуэлл, эпатажный глава Американской нацистской партии с 1959 года до своего убийства недовольным последователем в 1967 году[646], казался ещё более «неамериканским» после великой антинацистской войны.

Гораздо опаснее движения, использующие подлинно американские темы способами, функционально напоминающими фашизм. Ку-клукс-клан возродился в 1920-х годах, приобрёл яростный антисемитизм и распространился на города и Средний Запад. В 1930-х годах отец Чарльз Э. Кафлин собрал радиоаудиторию, оцениваемую в сорок миллионов человек, вокруг антикоммунистического, антиуолл-стритского, проинфляционного, а после 1938 года — антисемитского послания, транслировавшегося из его церкви на окраине Детройта. На мгновение в начале 1936 года показалось, что его Партия союза и её кандидат в президенты, конгрессмен от Северной Дакоты Уильям Лемке, могут одолеть Рузвельта[647]. Губернатор Луизианы Хьюи Лонг, травивший плутократов, обладал реальным политическим импульсом до своего убийства в 1935 году, но, хотя его тогда часто называли фашистом, он был скорее демагогом-сторонником раздела богатств[648]. Фундаменталистский проповедник Джеральд Л. К. Смит, работавший и с Кафлином, и с Лонгом, после Второй мировой войны направил своё послание более прямо на «жидо-коммунистический заговор» и оказал реальное влияние. Сегодня «политика обиды», уходящая корнями в подлинную американскую набожность и нативизм, иногда приводит к насилию против некоторых из тех самых «внутренних врагов», на которых когда-то нацеливались нацисты, таких как гомосексуалы и защитники права на аборт[649].

Разумеется, Соединённым Штатам пришлось бы пережить катастрофические неудачи и поляризацию, чтобы эти маргинальные группы нашли могущественных союзников и вошли в мейнстрим. Я почти ожидал, что после 1968 года возникнет движение национального воссоединения, возрождения и очищения, направленное против волосатых антивоенных протестующих, чёрных радикалов и «дегенеративных» художников. Я думал, что некоторые ветераны Вьетнама могут сформировать аналоги фрайкоров Германии 1919 года или итальянских ардити и напасть на молодёжь, чьи демонстрации на ступенях Пентагона «нанесли им удар в спину». К счастью, я ошибался (пока что). Однако после 11 сентября 2001 года гражданские свободы были урезаны под всеобщее одобрение в патриотической войне с террористами.

Язык и символы подлинного американского фашизма, конечно, будут иметь мало общего с оригинальными европейскими моделями. Они должны быть столь же знакомыми и успокаивающими для лояльных американцев, сколь язык и символы оригинальных фашизмов были знакомы и успокаивающи для многих итальянцев и немцев, как предположил Оруэлл. В конце концов, Гитлер и Муссолини не пытались казаться экзотичными для своих сограждан. Никаких свастик в американском фашизме, но звёздно-полосатый флаг (или флаг Конфедерации) и христианские кресты. Никакого фашистского приветствия, но массовое произнесение клятвы верности. Сами по себе эти символы, конечно, не содержат и намёка на фашизм, но американский фашизм превратил бы их в обязательные тесты на лакмусовой бумажке для выявления внутреннего врага.

Вокруг такого успокаивающего языка и символов, а также в случае какого-либо грозного удара по национальному престижу, американцы могли бы поддержать предприятие насильственного национального возрождения, объединения и очищения. Его целями стали бы Первая поправка, отделение церкви от государства (ясли на газонах, молитвы в школах), попытки ввести контроль над владением оружием[650], осквернение флага, неассимилированные меньшинства, художественная свобода, инакомыслящее и необычное поведение любого рода, которое можно было бы назвать антинациональным или декадентским.

Генри Луис Гейтс-младший усмотрел «прискорбно фашистский оттенок» в утверждении некоторых афроамериканских националистов об «искупительной силе афроцентричности» против «европейского декаданса» через «подчинение их собственной воли коллективной воле нашего народа»[651]. Классификация народов, предложенная профессором Леонардом Джеффрисом, ранее работавшим в Городском университете Нью-Йорка, на «людей солнца» (африканцы) и «людей льда» (европейцы), а также его конспирологический взгляд на то, что «люди льда» на протяжении всей истории пытались истребить «людей солнца», звучат ещё громче. Если бы к этому манихейскому чувству виктимизации добавить возвеличивание карательного насилия как против внешних врагов, так и против внутренних бездельников, то это было бы близко к фашизму. Но такое движение внутри исторически исключённого меньшинства имело бы так мало возможностей для осуществления реальной власти, что, в конечном счёте, любое сравнение с подлинным фашизмом кажется натянутым. Угнетённое меньшинство может использовать риторику, напоминающую ранний фашизм, но оно вряд ли сможет приступить к собственной программе внутренней диктатуры, очищения и территориальной экспансии.

Я перехожу теперь к сложному вопросу: может ли религия служить функциональным эквивалентом фашизма для возрождения и объединения униженного и жаждущего мести народа? Был ли Иран при аятолле Хомейни фашистским режимом? А индуистский фундаментализм в Индии, «Аль-Каида» среди мусульманских фундаменталистов и «Талибан» в Афганистане? Мог бы протестантский фундаментализм выполнять эту функцию для американцев? Пейн утверждал, что фашизм требует пространства, созданного секуляризацией, поскольку религиозный фашизм неизбежно ограничивал бы своего лидера не только культурной властью духовенства, но и «догматами и ценностями традиционной религии»[652].

Этот аргумент лучше всего применим к Европе. Но условия там, возможно, были особенными. Антиклерикализм первых европейских фашизмов был делом исторических обстоятельств; и итальянский, и немецкий национализм традиционно были направлены против католической церкви. Муссолини и Гитлер оба были воспитаны в несколько разных антиклерикальных традициях: в случае Муссолини — революционный синдикализм, в случае Гитлера — антигабсбургский пангерманизм. Эта историческая особенность первоначальных фашизмов не означает, что будущие интегралистские движения не могли бы построить себя на религии вместо нации или как выражение национальной идентичности. Даже в Европе фашизмы на религиозной основе были не неизвестны: Испанская фаланга, бельгийский рексизм, финское движение Лапуа и румынский Легион Архангела Михаила — всё это хорошие примеры, даже если мы исключим католические авторитарные режимы Испании, Австрии и Португалии 1930-х годов.

Религия может быть столь же мощным двигателем идентичности, как и нация; более того, в некоторых культурах религиозная идентичность может быть гораздо сильнее национальной. В интегралистских религиозных фундаментализмах насильственное продвижение единства и динамизма веры может функционировать во многом так же, как насильственное продвижение единства и динамизма нации. Некоторые крайние формы ортодоксального иудаизма считают государство Израиль богохульством, поскольку оно было основано до прихода Мессии. Здесь религиозный интегрализм полностью замещает национальный интегрализм. Фундаменталисты-мусульмане проявляют мало лояльности к различным светским исламским государствам, будь то президентским или монархическим. Ислам — это их нация. Для индуистских фундаменталистов их религия является средоточием интенсивной привязанности, которую светское и плюралистическое индийское государство не в состоянии предложить. В таких сообществах фашизм на религиозной основе мыслим. В конце концов, никакие два фашизма не обязаны быть похожими в своих символах и риторике, используя, как они это делают, местный патриотический репертуар.

Главное возражение против того, чтобы поддаться искушению называть исламские фундаменталистские движения, такие как «Аль-Каида» и «Талибан», фашистскими, заключается в том, что они не являются реакцией на неисправную демократию. Возникая в традиционных иерархических обществах, их единство, если использовать знаменитое различие Эмиля Дюркгейма, является скорее органическим, чем механическим. И прежде всего, они не «отказались от свободных институтов», поскольку никогда их не имели[653].

Если религиозные фашизмы возможны, необходимо обратиться к потенциальной — высшей иронии — возможности фашизма в Израиле. Реакция израильтян на первую и вторую интифаду была неоднозначной. Израильская национальная идентичность была тесно связана с утверждением прав человека, которые долгое время были недоступны евреям в диаспоре. Эта демократическая традиция образует барьер против «отказа от свободных институтов» в борьбе с палестинским национализмом. Однако она была ослаблена двумя тенденциями — неизбежным ужесточением позиций перед лицом палестинской неуступчивости и смещением веса внутри израильского населения от европейских евреев, главных носителей демократической традиции, в пользу евреев из Северной Африки и других стран Ближнего Востока, которым эта традиция безразлична. Теракты-самоубийства второй интифады после 2001 года радикализировали вправо даже многих израильских демократов. К 2002 году стало возможным слышать в правом крыле партии «Ликуд» и некоторых мелких религиозных партий язык, который приближается к функциональному эквиваленту фашизма. Избранный народ начинает звучать как раса господ, которая претендует на уникальную «миссию в мире», требует своего «жизненного пространства», демонизирует врага, препятствующего осуществлению судьбы народа, и признаёт необходимость силы для достижения этих целей[654].

В заключение, если принять интерпретацию фашизма, не ограниченную европейской культурой рубежа веков, то возможности для неевропейского фашизма не менее велики, чем в 1930-е годы, и, вероятно, даже больше из-за значительного увеличения с 1945 года числа неудачных экспериментов с демократией и представительным правлением.

Теперь я могу уточнить вопрос, с которого мы начали эту главу. Может ли фашизм существовать поныне? Очевидно, что движения первой стадии по-прежнему можно обнаружить во всех крупных демократиях. Но важнее другое: могут ли они снова достичь второй стадии, укоренившись и обретя влияние? Нам не нужно искать точных копий, где ветераны-фашисты сдувают пыль со своих свастик. Коллекционеры нацистской атрибутики и ортодоксальные неонацистские секты способны провоцировать разрушительное насилие и поляризацию. Однако, пока они остаются исключёнными из союзов с истеблишментом, необходимых для вхождения в политический мейнстрим или разделения власти, они представляют собой скорее проблему для правопорядка, нежели политическую угрозу. Гораздо более вероятно, что влияние окажут крайне правые движения, научившиеся смягчать свою риторику, отказавшиеся от классической фашистской символики и выглядящие «нормально».

Распознать фашизм мы сможем, поняв, как работали фашистские режимы в прошлом, а не сверяя цвет рубашек или выискивая отголоски риторики национально-синдикалистских диссидентов начала двадцатого века. Общеизвестные сигналы тревоги — ультранационалистическая пропаганда и преступления на почве ненависти — важны, но недостаточны. Зная то, что нам известно о фашистском цикле, мы можем обнаружить более зловещие предупреждающие знаки в ситуациях политического тупика перед лицом кризиса, когда напуганные консерваторы ищут более жёстких союзников, готовы отказаться от надлежащей правовой процедуры и верховенства закона и стремятся заручиться массовой поддержкой с помощью националистической и расистской демагогии. Фашисты оказываются близки к власти, когда консерваторы начинают заимствовать их приёмы, апеллировать к их «мобилизующим страстям» и пытаются перетянуть на свою сторону фашистскую клиентелу.

Вооружённые историческим знанием, мы, возможно, сумеем отличить сегодняшние уродливые, но изолированные имитации — с их бритыми головами и татуировками со свастикой — от подлинных функциональных эквивалентов в виде зрелого фашистско-консервативного альянса. Будучи предупреждёнными, мы, возможно, сможем распознать настоящее явление, когда оно появится.

В начале этой книги я уклонился от задачи предложить читателю чёткое определение фашизма. Я хотел отложить в сторону — по крайней мере, в эвристических целях — традиционные, но сковывающие поиски знаменитого, но неуловимого «фашистского минимума». Мне казалось более перспективным наблюдать исторические примеры фашистских успехов и неудач в действии, на протяжении всего цикла развития. Раскрытие процессов, посредством которых фашизмы возникали, росли, получали власть (или нет) и, оказавшись у власти, радикализировались до «фашистского максимума», представлялось более многообещающей стратегией, чем поиск некой статичной и ограничивающей «сущности».

Теперь, когда мы подошли к концу этого исторического путешествия, императив определения больше нельзя обходить. Иначе мы рискуем, выбравшись из номинализма «бестиария», лишь впасть в другой номинализм — стадий и процессов. Обобщённый фашизм может исчезнуть в наших попытках разобрать его на части. Но сначала необходимо рассмотреть некоторые другие вопросы.

Прослеживание фашизма через пять стадий, на каждой из которых он действует по-разному, порождает неудобный вопрос: какой из них — настоящий фашизм? Для некоторых авторов, обычно тех, кто больше всего озабочен интеллектуальными проявлениями фашизма, ранние движения — это «чистый» фашизм, тогда как режимы — это коррупция, деформированная компромиссами, необходимыми для достижения и осуществления власти[655]. Однако режимы, при всех их прагматических выборах и компромиссных союзах, имели большее влияние, чем движения, поскольку обладали властью войны и смерти. Определение, которое отдаёт должное феномену фашизма в полной мере, должно применяться к более поздним стадиям столь же эффективно, как и к более ранним.

Сосредоточение на этих более поздних стадиях требует от нас уделять не меньше внимания обстоятельствам и союзникам, чем самим фашистам. Поэтому пригодное определение фашизма должно также избегать рассмотрения фашизма изолированно, в отрыве от его среды и пособников. Фашизм у власти — это составное явление, мощный сплав различных, но совместимых консервативных, национал-социалистических и радикально-правых ингредиентов, скреплённых общими врагами и общими страстями ради возрождённой, энергичной и очищенной нации, чего бы это ни стоило свободным институтам и верховенству закона. Точные пропорции смеси являются результатом процессов: выборов, союзов, компромиссов, соперничества. Фашизм в действии гораздо больше похож на сеть взаимоотношений, чем на фиксированную сущность[656].

Теперь, когда мы проследили фашизм в действии на протяжении всего его цикла, мы лучше подготовлены к оценке множества интерпретаций, предложенных за эти годы. «Первые впечатления», отмеченные мной в главе 1, — головорезы у власти и агенты капитализма[657] — никогда не утрачивали своей силы. Немецкому драматургу Бертольту Брехту даже удалось объединить их в образе своего чикагского гангстера Артуро Уи, который получает власть благодаря «крышеванию» торговцев овощами[658].

Однако оба «первых впечатления» имели серьёзные изъяны. Если фашизм и его агрессия — это просто злодейские действия бандитов, приходящих к власти в эпоху морального упадка, у нас нет объяснения, почему это произошло в одном месте и времени, а не в другом, или как эти события могут соотноситься с предшествующей историей. Классическим либералам, таким как Кроче и Мейнеке, было трудно понять, что часть возможностей фашизма коренилась в иссушении и узости самого либерализма, или что некоторые испуганные либералы помогли ему прийти к власти. Их версия оставляет нам в качестве объяснений лишь случайность и индивидуальные подвиги головорезов.

Рассмотрение фашизма просто как инструмента капитализма уводит нас в сторону в двух отношениях. Узкая и жёсткая формула, ставшая ортодоксальной в Третьем Интернационале Сталина[659], отрицала автономные корни фашизма и его подлинную народную привлекательность[660]. Что ещё хуже, она игнорировала человеческий выбор, представляя фашизм неизбежным результатом неумолимого кризиса капиталистического перепроизводства. Более тщательные эмпирические исследования показали, напротив, что реальные капиталисты, даже отвергая демократию, в большинстве своём предпочитали авторитаристов фашистам[661]. Когда фашисты всё же приходили к власти, капиталисты, безусловно, в основном приспосабливались к ним как к наилучшему из доступных несоциалистических решений. Мы имели случай убедиться, что даже гигантский немецкий химический концерн I. G. Farben, чьё возвышение до ранга крупнейшей компании Европы было основано на глобальной торговле, нашёл способы адаптироваться к автаркии, движимой перевооружением, и снова процветал[662]. Отношения приспособления, саботажа и взаимной выгоды, связывавшие деловое сообщество с фашистскими режимами, оказываются ещё одним сложным вопросом, который менялся с течением времени. То, что существовала некоторая взаимная выгода, не вызывает сомнений. Капитализм и фашизм были вполне практичными союзниками (хотя и не неизбежными, и не всегда удобными).

Что касается противоположной интерпретации, изображающей деловое сообщество жертвой фашизма[663], то она слишком серьёзно воспринимает трения на среднем уровне, эндемичные для этих отношений, а также послевоенные попытки бизнесменов самооправдаться. И здесь нам нужна более тонкая модель объяснения, допускающая взаимодействие конфликта и приспособления.

Довольно рано к «первым наброскам» присоединились и другие интерпретации. Очевидно навязчивый характер некоторых фашистов буквально взывал к психоанализу. Муссолини казался лишь слишком заурядным — со своим тщеславным позёрством, пресловутой любовью к женщинам, пристрастием к кропотливой работе, умением ловко маневрировать в краткосрочной перспективе и, в конечном счёте, утратой общей картины. Гитлер был иным. Были ли его сцены Teppichfresser («пожирателя ковров») рассчитанным блефом или признаками безумия?[664]Его скрытность, ипохондрия, нарциссизм, мстительность и мегаломания уравновешивались быстрым, цепким умом, способностью очаровывать, если он того хотел, и выдающейся тактической изобретательностью. Все попытки подвергнуть его психоанализу[665]страдали как от недоступности объекта, так и от безответного вопроса: если некоторые фашистские вожди были безумны, почему их обожала публика и они столь долго действовали эффективно? Как бы то ни было, последний и наиболее авторитетный биограф Гитлера справедливо заключает, что следует меньше задерживаться на чудачествах фюрера и больше — на той роли, которую проецировала на него немецкая публика и которую он успешно исполнял почти до самого конца[666].

Возможно, психоанализ нужен скорее фашистской публике, чем её вождям. Уже в 1933 году диссидент-фрейдист Вильгельм Райх пришёл к выводу, что характерное для раннего фашизма насильственное мужское братство является продуктом сексуального подавления[667].Однако эту теорию легко подорвать, заметив, что сексуальное подавление в поколении, в котором формировались фашистские вожди и их последователи, было, вероятно, не более сильным в Германии и Италии, чем, скажем, в Великобритании[668].Это возражение применимо и к другим психоисторическим объяснениям фашизма.

Объяснения фашизма как психоза появляются и в другой форме — в фильмах, потакающих похотливому интересу к предполагаемым фашистским сексуальным извращениям[669].Эти кассовые успехи делают ещё более трудным для понимания тот факт, что фашистские режимы функционировали потому, что огромное количество обычных людей приспосабливались к ним в обычных делах повседневной жизни[670].

Социолог Толкотт Парсонс предположил уже в 1942 году, что фашизм возник из выкорчёвывания и напряжений, порождённых неравномерным экономическим и социальным развитием, — ранняя форма проблемы «фашизм/модернизация». В странах, которые индустриализировались быстро и поздно, таких как Германия и Италия, утверждал Парсонс, классовые напряжения были особенно острыми, а компромисс блокировался сохранившимися доиндустриальными элитами[671].Эта интерпретация имела достоинство трактовки фашизма как системы и как продукта истории, подобно марксистской интерпретации, но без марксистского детерминизма, узости и шатких эмпирических оснований.

Философ Эрнст Блох, марксист, ставший неортодоксальным благодаря интересу к иррациональному и религии, по-своему пришёл к другой теории «неодновременности» (Ungleichzeitigkeit). Размышляя о нацистском успехе с архаичными и жестокими «красными мечтами» о крови, почве и докапиталистическом рае, совершенно несовместимыми с тем, что он считал истинной верностью партии крупному бизнесу, он понял, что пережиточные ценности процветают ещё долго после того, как утратили всякое соответствие экономической и социальной реальности. «Не все люди существуют в одном и том же Сейчас». Ортодоксальные марксисты, полагал он, упустили суть, «отгородив душу»[672]. Неравномерное развитие продолжает вызывать интерес как составляющая предфашистских кризисов[673], однако этот довод ослабляется пресловутой «двойственной» экономикой Франции, в которой мощный крестьянско-ремесленный сектор сосуществовал с современной промышленностью, но фашизм не пришёл к власти иначе как при нацистской оккупации[674].

Другой социологический подход утверждал, что городское и промышленное нивелирование с конца XIX века породило атомизированное массовое общество, в котором распространители простых ненавистей находили готовую аудиторию, не сдерживаемую традицией или общиной[675]. Ханна Арендт работала в рамках этой парадигмы в своём анализе того, как новая безродная толпа, оторванная от всех социальных, интеллектуальных или моральных якорей и опьянённая антисемитскими и империалистическими страстями, сделала возможным возникновение беспрецедентной формы неограниченной массовой плебисцитарной диктатуры[676].

Однако лучшие эмпирические исследования того, как фашизм пускал корни, дают мало оснований для такого подхода. Веймарское немецкое общество, например, было богато структурировано, и нацизм вербовал сторонников, мобилизуя целые организации с помощью тщательно нацеленных апелляций к конкретным интересам[677].Как гласила поговорка: «Два немца — дискуссия, три немца — клуб». Тот факт, что немецкие клубы — от хорового пения до похоронной страховки — уже были разделены на отдельные социалистические и несоциалистические сети, облегчил исключение социалистов и захват нацистами остальных, когда Германия глубоко поляризовалась в начале 1930-х годов[678].

Влиятельное течение рассматривает фашизм как диктатуру развития, созданную для ускорения промышленного роста за счет принудительных сбережений и регламентированной рабочей силы. Сторонники этой интерпретации обращались в первую очередь к итальянскому примеру[679].Можно было бы утверждать, что и Германии, хотя она уже была промышленным гигантом, требовалось срочно дисциплинировать свой народ для грандиозной задачи восстановления после поражения 1918 года. Однако эта интерпретация серьезно ошибается, предполагая, что фашизм преследовал какую-либо рациональную экономическую цель. Гитлер намеревался подчинить экономику политическим целям. Даже в случае Муссолини престиж значил гораздо больше, чем экономическая рациональность, когда он завысил курс лиры в 1926 году и когда после 1935 года он предпочел риски экспансионистской войны устойчивому экономическому развитию. Если итальянский фашизм должен был быть диктатурой развития, он в этом провалился. Хотя итальянская экономика росла в 1920-е годы при Муссолини, она росла существенно быстрее до 1914 года и после 1945 года[680]. В одной действительно вырожденной форме теория фашизма как диктатуры развития служит для того, чтобы навешивать ярлык «фашистских» на всевозможные автократии Третьего мира, не имеющие ни малейшей народной мобилизации и предшествующего существования демократии в кризисе[681].

Было также соблазнительно интерпретировать фашизм через его социальный состав. Социолог Сеймур Мартин Липсет систематизировал в 1963 году широко распространенное мнение, что фашизм является выражением недовольства низших слоев среднего класса. В формулировке Липсета фашизм — это «экстремизм центра», основанный на гневе некогда независимых лавочников, ремесленников, крестьян и других представителей «старых» средних классов, которые теперь оказались зажаты между лучше организованными промышленными рабочими и крупными бизнесменами и проигрывают в условиях быстрых социальных и экономических изменений[682]. Однако недавние эмпирические исследования ставят под сомнение локализацию фашистского рекрутинга в каком-либо одном социальном слое. Они показывают множественность социальных опор фашизма и его относительный успех в создании составного движения, пересекающего все классы[683]. Устремив взгляд на ранние стадии, Липсет также упустил из виду роль истеблишмента в захвате и осуществлении власти фашистами.

Печально известная нестабильность фашистского членства еще больше подрывает любую простую интерпретацию по социальному составу. Партийные списки быстро менялись до прихода к власти, поскольку последовательные волны разнородных недовольных реагировали на меняющиеся успехи и послания партий[684]. После прихода к власти членство «подхватило волну», включив практически всех, кто хотел насладиться плодами фашистского успеха[685] — не говоря уже о проблеме, куда отнести многочисленных фашистских рекрутов, которые были молоды, безработны, социально вырваны из корней или иным образом «между классами»[686]. Из такого изменчивого материала невозможно построить связное социальное объяснение фашизма.

Множество наблюдателей видят в фашизме подвид тоталитаризма. Джованни Амендола, лидер парламентской оппозиции фашизму и одна из самых известных его жертв (он умер в 1926 году после избиения фашистскими головорезами), ввел прилагательное totalitaria в статье за май 1923 года, осуждающей фашистские попытки монополизировать государственные должности. Другие противники Муссолини быстро расширили этот термин до общего осуждения фашистских притязаний на тотальный контроль. Как иногда случается с эпитетами, Муссолини подхватил этот термин и гордился им[687].

Учитывая, как часто Муссолини хвастался своим totalitarismo, иронично, что некоторые крупные послевоенные теоретики тоталитаризма исключают итальянский фашизм из своей типологии[688]. Следует признать, что режим Муссолини, стремившийся «нормализовать» свои отношения с обществом, в котором семья, церковь, монархия и деревенский нотабль все еще обладали укорененной властью, был далек от тотального контроля. Даже несмотря на это, фашизм регламентировал итальянцев более жестко, чем любой режим до или после[689]. Но ни один режим, даже гитлеровский или сталинский, никогда не умудрялся отсечь каждый последний клочок частной жизни и личной или групповой автономии[690].

Теоретики тоталитаризма 1950-х годов полагали, что Гитлер и Сталин наиболее точно соответствуют их модели. Как нацистская Германия, так и советская Россия, согласно критериям, разработанным Карлом Й. Фридрихом и Збигневом К. Бжезинским в 1956 году, управлялись едиными партиями, использующими официальную идеологию, террористический полицейский контроль и монополию на власть над всеми средствами коммуникации, вооружёнными силами и экономической организацией[691]. В бунтарские 1960-е годы новое поколение обвинило теоретиков тоталитаризма в служении целям холодной войны, поскольку те переносили патриотический антинацизм Второй мировой войны на нового коммунистического врага[692].

Хотя впоследствии на какое-то время его научное использование в Соединённых Штатах пошло на убыль, тоталитарная парадигма оставалась важной для тех европейских учёных, особенно в Западной Германии, которые хотели утвердить, вопреки марксистам, что в Гитлере по-настоящему значимым было уничтожение им свободы, а не его отношение к капитализму[693]. В конце двадцатого века, после распада Советского Союза, который побудил к возобновлённому изучению его грехов и слепоты многих западных интеллектуалов к ним, тоталитарная модель снова вошла в моду, вместе со своим следствием, что нацизм и коммунизм представляют собой общее зло[694].

Таким образом, тоталитарная интерпретация фашизма оказалась столь же остро политизированной, как и марксистская[695]. Тем не менее, её следует обсуждать по существу, а не в связи с её использованием тем или иным лагерем. Она претендует на объяснение нацизма (и сталинизма), фокусируясь на их стремлении к тотальному контролю и на инструментах, с помощью которых они пытались его осуществлять. Несомненно, нацистские и коммунистические механизмы контроля имели много сходств. Ожидание стука в дверь среди ночи и гниение в лагере должны были ощущаться очень похоже для страдальцев обеих систем (евреев и цыган, разумеется, за исключением)[696]. В обоих режимах закон был подчинён «высшим» императивам расы или класса. Однако сосредоточение на техниках контроля заслоняет важные различия.

Каким бы похожим ни казалось с точки зрения жертвы умереть от тифа, недоедания, истощения или жестоких допросов в одном из сталинских сибирских лагерей или, скажем, в гитлеровской каменоломне Маутхаузена, сталинский режим глубоко отличался от гитлеровского как по социальной динамике, так и по целям. Сталин правил гражданским обществом, которое было радикально упрощено большевистской революцией, и поэтому ему не приходилось беспокоиться об автономных концентрациях унаследованной социальной и экономической власти. Гитлер (в полную противоположность Сталину) пришёл к власти с согласия и даже при содействии традиционных элит и управлял в напряжённом, но эффективном союзе с ними. В нацистской Германии партия соперничала за власть с государственной бюрократией, промышленными и сельскохозяйственными собственниками, церквями и другими традиционными элитами. Теория тоталитаризма слепа к этой фундаментальной характеристике нацистской системы правления и, таким образом, склонна укреплять послевоенные утверждения элит о том, что Гитлер пытался их уничтожить (что и начала делать окончательная катастрофа проигранной войны).

Гитлеризм и сталинизм также глубоко различались в своих заявленных конечных целях — для одного превосходство расы господ, для другого всеобщее равенство, — хотя вопиющие и варварские извращения Сталина заставляли его режим сближаться с гитлеровским в своих убийственных инструментах. Сосредоточиваясь на центральной власти, тоталитарная парадигма упускает из виду убийственное неистовство, которое в фашизме бурлило снизу.

Рассмотрение Гитлера и Сталина вместе как тоталитаристов часто превращается в упражнение в сравнительном моральном суждении: какой монстр был более чудовищным?[697] Были ли две формы массового убийства Сталина — безрассудный экономический эксперимент и параноидальное преследование «врагов» — моральным эквивалентом попытки Гитлера очистить свою нацию путём истребления медицински и расово нечистых?[698]

Наиболее веским аргументом в пользу приравнивания сталинского террора к гитлеровскому является голод 1931 года, который, как утверждается, был направлен против украинцев и, таким образом, представлял собой геноцид. Этот голод, хотя и был следствием преступной халатности, затронул русских с равной суровостью[699]. Оппоненты отметили бы фундаментальные различия. Сталин убивал в высшей степени произвольно всех, кого его параноидальный ум объявлял «классовыми врагами» (состояние, которое можно изменить), причём удары наносились в основном по взрослым мужчинам среди сограждан диктатора. Гитлер, напротив, убивал «расовых врагов» — состояние, не подлежащее исправлению, которое обрекает даже новорождённых. Он хотел ликвидировать целые народы, включая их надгробия и предметы культуры. Эта книга признаёт отвратительность обоих терроров, но ещё более решительно осуждает нацистское биологически-расистское истребление, поскольку оно не допускало спасения даже для женщин и детей[700].

Более прагматичная критика тоталитарной модели сетует на то, что её образ эффективного всеобъемлющего механизма мешает нам понять хаотичный характер правления Гитлера, при котором управление свелось к личным вотчинам, неспособным обсуждать варианты политики и рационально выбирать между ними[701]. Муссолини, сам занимавший множество министерских постов, но неспособный установить упорядоченные приоритеты ни в одном из них, действовал не лучше. Тоталитарный образ, возможно, ярко передаёт мечты и устремления диктаторов, но на деле он препятствует любому исследованию жизненно важного вопроса о том, насколько эффективно фашистские режимы укоренялись в полупокорных, полуупрямых обществах, которыми они правили.

Более старое понятие политической религии — оно восходит к Французской революции — было быстро применено к фашизму, а также к коммунизму, и не только их врагами[702]. На уровне широкой аналогии оно полезно указывает на то, как фашизм, подобно религии, мобилизовал верующих вокруг священных обрядов и слов, возбуждал в них самоотверженное рвение и проповедовал откровенную истину, не терпящую инакомыслия. При более тщательном рассмотрении[703] понятие политической религии оказывается охватывающим несколько совершенно разных вопросов. Самый простой из них — это множество элементов, которые фашизм заимствует из религиозной культуры общества, которое он стремится пронизать. Сосредоточившись на механизмах, этот предмет рассказывает нам больше об укоренении и осуществлении власти, чем о её достижении.

Второй элемент понятия политической религии — это более сложный функциональный аргумент о том, что фашизм заполняет пустоту, образовавшуюся в результате секуляризации общества и морали[704]. Если этот подход призван помочь объяснить, почему фашизм добился успеха в одних христианских странах, а не в других, он требует от нас поверить, что «онтологический кризис» был более острым в Германии и Италии, чем во Франции и Великобритании в начале XX века, — тезис, который, возможно, трудно обосновать.

Он также предполагает, что устоявшиеся религии и фашизм являются непримиримыми противниками — третий элемент понятия политической религии. Однако в Германии и Италии между ними существовали сложные отношения, не исключавшие сотрудничества. Они объединяли силы против коммунизма, одновременно конкурируя за одну и ту же сферу влияния. Если в итальянском случае эта ситуация привела к modus vivendi, то в нацистском случае она породила «разрушительный мимесис христианства»[705]. На противоположном полюсе фашизм мог породить нечто вроде несанкционированного христианского вспомогательного формирования в румынском, хорватском и бельгийском случаях, а также исламского вспомогательного формирования, если мы признаём фашистскими некоторые внеевропейские движения, рассмотренные в главе 7.

Сами фашистские лидеры, как мы отметили в главе 1, называли свои движения идеологиями, и многие интерпретаторы принимали их на слово. Обычно фашизм определяют, извлекая общие нити из партийных программ, по аналогии с другими «измами». Это лучше работает для других «измов», основанных в эпоху политики образованных элит. Ранее я пытался предположить, что фашизм имеет иное отношение к идеям, чем «измы» XIX века, и что интеллектуальные позиции (конечно, не базовые мобилизующие страсти, такие как расовая ненависть) могли отбрасываться или добавляться в зависимости от тактических потребностей момента. Так поступали все «измы», но только фашизм испытывал такое презрение к разуму и интеллекту, что даже не утруждал себя оправданием своих поворотов[706].

В наши дни изучение культуры (cultural studies) вытесняет интеллектуальную историю в качестве предпочтительной стратегии для объяснения притягательности и действенности фашизма[707]. Ещё в годы Второй мировой войны американский этнограф Грегори Бейтсон применил «тот род анализа, который антрополог применяет к мифологии первобытного или современного народа», чтобы разобрать темы и приёмы нацистского пропагандистского фильма «Гитлерюнге Квекс». Бейтсон полагал, что «этот фильм… должен рассказать нам о психологии его создателей, и, возможно, рассказать больше, чем они намеревались рассказать»[708]. Начиная с 1970-х годов и всё чаще сегодня, расшифровка культуры фашистских обществ с помощью антропологического или этнографического взгляда стала модной интеллектуальной стратегией. Она ярко показывает, как фашистские движения и режимы себя преподносили. Главная проблема изучения культуры (cultural studies) фашистской образности и риторики заключается в том, что в них часто не ставится вопрос о том, насколько влиятельными они были. Из этого правила есть важные исключения, например, исследование Луизы Пассерени, посвящённое народной памяти о фашизме в итальянском городе Турине в 1980-е годы[709]. Однако в целом изучение фашистской культуры само по себе не объясняет, как фашисты приобрели власть контролировать культуру, ни насколько глубоко фашистская культура проникла в народное сознание в соперничестве с уже существовавшими религиозными, семейными или общинными ценностями, а также с коммерциализированной массовой культурой.

Как бы то ни было, культура настолько глубоко различается от одного национального контекста и периода к другому, что трудно найти какую-либо культурную программу, общую для всех фашистских движений или для всех стадий. Мачистское восстановление находящегося под угрозой патриархата, например, близко к тому, чтобы быть универсальной фашистской ценностью, но Муссолини в своей первой программе выступал за избирательные права для женщин, а Гитлер не упоминал гендерные вопросы в своих «25 пунктах». Поскольку Муссолини благоволил авангарду, по крайней мере до 1930-х годов, тогда как Гитлер предпочитал традиционное открыточное искусство, маловероятно, что мы сможем выявить единый неизменный фашистский стиль или эстетику, применимые ко всем национальным случаям[710].

Менее часто упоминаемая проблема изучения культуры (cultural studies) фашизма проистекает из отсутствия в них сравнительного подхода. Сравнение необходимо, и оно показывает, что некоторые страны с мощной культурной подготовкой (например, Франция) стали фашистскими только в результате завоевания (да и то не факт). Эффект фашистской пропаганды также необходимо сравнивать с эффектом коммерческих медиа, который был явно сильнее даже в фашистских странах. Голливуд, Бил-стрит и Мэдисон-авеню, вероятно, доставили фашистским мечтам о культурном контроле больше хлопот, чем вся либеральная и социалистическая оппозиция вместе взятая[711]. Эти мечты были обречены — это стало ясно в один из дней 1937 года, когда старший сын Муссолини, Витторио, подарил своему младшему брату Романо портрет Дюка Эллингтона, направив мальчика по пути к послевоенной карьере довольно хорошего джазового пианиста[712].

В целом, ни одна из интерпретаций фашизма, похоже, не одержала решительной победы, удовлетворив всех.

Мы не сможем хорошо понять фашизм, не проведя чётких границ с внешне сходными формами. Задача эта трудна, поскольку фашизм широко копировали, особенно в 1930-е годы, когда Германия и Италия казались более успешными, чем демократии. Заимствования из фашизма обнаруживались столь далеко от их европейских корней, как Боливия и Китай[713].

Простейшая граница отделяет фашизм от классической тирании. Умеренный социалист-эмигрант Гаэтано Сальвемини, оставивший профессорскую кафедру истории во Флоренции и перебравшийся сначала в Лондон, а затем в Гарвард, поскольку не мог выносить преподавания, не высказывая того, что думал, указал на сущностное различие, когда задался вопросом, почему «итальянцы почувствовали потребность избавиться от своих свободных институтов» в тот самый момент, когда должны были гордиться ими и когда им следовало «двигаться вперёд, к более развитой демократии»[714]. Для Сальвемини фашизм означал отказ от демократии и надлежащей правовой процедуры в общественной жизни под одобрительные крики улицы. Это явление потерпевших крах демократий, и его новизна заключалась в том, что вместо того, чтобы просто налагать на граждан молчание, как это делала классическая тирания с древнейших времён, он нашёл технику, позволяющую направлять их страсти на построение обязательного внутреннего единства во имя проектов внутреннего очищения и внешней экспансии. Нам не следует использовать термин фашизм применительно к додемократическим диктатурам. Какими бы жестокими они ни были, им недостаёт манипулируемого массового энтузиазма и демонической энергии фашизма, а также миссии «отказа от свободных институтов» ради национального единства, чистоты и силы.

Фашизм легко спутать с военной диктатурой, поскольку оба фашистских лидера милитаризировали свои общества и ставили завоевательные войны в самый центр своих целей. Оружие[715] и униформа были для них фетишем. В 1930-е годы фашистские ополчения были все униформированы (как, впрочем, и социалистические ополчения в ту эпоху цветных рубашек)[716], и фашисты всегда стремились превратить общество в вооружённое братство. Гитлер, только что назначенный канцлером Германии, совершил ошибку, одевшись в гражданский плащ и шляпу, когда отправился в Венецию 14 июня 1934 года на свою первую встречу с более старшим Муссолини, «блиставшим в мундире и с кинжалом»[717]. Впоследствии фюрер появлялся на публичных мероприятиях в униформе — иногда в коричневой партийной куртке, позднее чаще в простом военном кителе. Но хотя все фашизмы всегда милитаристичны, военные диктатуры не всегда фашистские. Большинство военных диктаторов действовали просто как тираны, не осмеливаясь разбудить народное возбуждение фашизма. Военные диктатуры встречаются гораздо чаще, чем фашизмы, ибо они не имеют необходимой связи с потерпевшей крах демократией и существовали с тех пор, как появились воины.

Граница, отделяющая фашизм от авторитаризма, более тонка, но она одна из самых существенных для понимания[718]. Я уже использовал этот термин или сходный с ним — традиционная диктатура — при обсуждении Испании, Португалии, Австрии и режима Виши. Границу между фашизмом и авторитаризмом было особенно трудно провести в 1930-е годы, когда режимы, в действительности авторитарные, облачались в некоторые декорации успешных фашизмов той эпохи. Хотя авторитарные режимы часто попирают гражданские свободы и способны на убийственную жестокость, они не разделяют стремления фашизма свести частную сферу к нулю. Они признают нечётко определённые, но реальные области частного пространства для традиционных «посреднических тел», таких как местные нотабли, экономические картели и ассоциации, офицерский корпус, семьи и церкви. Именно они, а не официальная единая партия, являются главными агентами социального контроля в авторитарных режимах. Авторитарии предпочли бы оставить население демобилизованным и пассивным, тогда как фашисты стремятся вовлечь и возбудить публику[719]. Авторитарии хотят сильного, но ограниченного государства. Они колеблются вмешиваться в экономику, как это легко делает фашизм, или вступать на путь программ социального обеспечения. Они цепляются за статус-кво, а не провозглашают новый путь[720].

Генерал Франсиско Франко, например, который возглавил восстание испанской армии против Испанской республики в июле 1936 года и стал диктатором Испании в 1939 году, явно заимствовал некоторые аспекты правления у своего союзника Муссолини. Он называл себя каудильо (вождём) и сделал фашистскую Фалангу единственной партией. Во время Второй мировой войны и после неё союзники относились к Франко как к партнёру стран «оси». Это впечатление укреплялось кровавостью франкистских репрессий, которые, возможно, унесли до двухсот тысяч жизней между 1939 и 1945 годами, а также усилиями режима по свёртыванию культурных и экономических контактов с внешним миром[721]. В апреле 1945 года испанские официальные лица присутствовали на заупокойной мессе по Гитлеру. Однако месяц спустя каудильо объяснил своим последователям, что «необходимо было убрать некоторые [фалангистские] паруса»[722].

Впоследствии франкистская Испания[723], всегда более католическая, чем фашистская, строила свою власть на традиционных столпах, таких как Церковь, крупные землевладельцы и армия, по сути возлагая на них, а не на государство или всё более слабеющую Фалангу, задачу социального контроля. Государство Франко мало вмешивалось в экономику и почти не предпринимало усилий для регулирования повседневной жизни людей, пока те оставались пассивными.

Новое государство (Estado Novo) Португалии[724] отличалось от фашизма ещё более глубоко, чем франкистская Испания. Салазар был, по сути, диктатором Португалии, но он предпочитал пассивную публику и ограниченное государство, где социальная власть оставалась в руках Церкви, армии и крупных землевладельцев. В июле 1934 года доктор Салазар фактически подавил местное португальское фашистское движение — Национальный синдикализм, обвинив его в «экзальтации молодёжи, культе силы посредством так называемого прямого действия, принципе превосходства государственной политической власти в общественной жизни, склонности к организации масс за политическим лидером» — что является неплохим описанием фашизма[725].

Режим Виши, заменивший парламентскую республику после поражения 1940 года[726], безусловно, не был фашистским изначально, ибо в нём не было ни единой партии, ни параллельных институтов. Система управления, в которой государством руководила традиционная французская элитная гражданская служба при усиленной роли армии, церкви, технических экспертов и устоявшихся экономических и социальных элит, явно относится к авторитарной категории. После вторжения Германии в Советский Союз в июне 1941 года, которое вывело Французскую коммунистическую партию в открытое сопротивление и вынудило немецкую оккупационную администрацию стать гораздо жёстче для поддержки тотальной войны, Виши и его политика коллаборации с нацистской Германией столкнулись с растущей оппозицией. В борьбе против Сопротивления появились параллельные организации: Милиция (Milice), или вспомогательная полиция, «особые секции» судов для ускоренных процессов над диссидентами, Полиция по еврейским вопросам. Но хотя, как мы видели в главе 4, несколько парижских фашистов получили важные посты в Виши в последние дни режима, они действовали как частные лица, а не как главы официальной единой партии.

Настал момент дать фашизму удобное краткое определение, даже если мы знаем, что оно охватывает свой предмет не лучше, чем моментальный снимок охватывает человека.

Фашизм можно определить как форму политического поведения, отмеченную навязчивой озабоченностью упадком, унижением или положением жертвы сообщества и компенсаторными культами единства, энергии и чистоты, при которой массовая партия преданных националистических боевиков, действуя в непростом, но эффективном сотрудничестве с традиционными элитами, отказывается от демократических свобод и преследует с помощью искупительного насилия, без этических или правовых ограничений, цели внутреннего очищения и внешней экспансии.

Разумеется, политическое поведение требует выбора, а выбор — как спешат указать мои критики — возвращает нас к лежащим в основе идеям. Гитлер и Муссолини, презиравшие «материализм» социализма и либерализма, настаивали на центральной роли идей для своих движений. «Вовсе нет», — возражали многие антифашисты, отказывавшие им в подобном достоинстве. «Идеология национал-социализма постоянно меняется, — заметил Франц Нойман. — У неё есть определённые магические верования — обожание вождя, превосходство расы господ, — но [она] не изложена в ряде категорических и догматических утверждений»[727]. В этом вопросе данная книга склоняется к позиции Ноймана, и я довольно подробно рассмотрел в главе 1 своеобразное отношение фашизма к своей идеологии — одновременно провозглашаемой центральной, но изменяемой или нарушаемой по мере необходимости[728]. Тем не менее фашисты знали, чего хотели. Нельзя изгнать идеи из изучения фашизма, но можно точно поместить их среди всех факторов, влияющих на этот сложный феномен. Можно проложить путь между двумя крайностями: фашизм не состоял ни из простого применения своей программы, ни из беспринципного оппортунизма.

Я полагаю, что идеи, лежащие в основе фашистских действий, лучше всего выводятся из самих этих действий, ибо некоторые из них остаются невысказанными и подразумеваемыми в фашистском публичном языке. Многие из них относятся скорее к области инстинктивных чувств, нежели к области рациональных положений. В главе 2 я назвал их «мобилизующими страстями»:

• ощущение всеобъемлющего кризиса, неподвластного никаким традиционным решениям;

• первичность группы, по отношению к которой каждый имеет обязанности, превосходящие любые права — как индивидуальные, так и всеобщие, и подчинение индивида этой группе;

• убеждённость в том, что твоя группа является жертвой, — чувство, оправдывающее любые действия, без правовых или моральных ограничений, против её врагов, как внутренних, так и внешних;

• страх перед упадком группы под разъедающим воздействием индивидуалистического либерализма, классового конфликта и чуждых влияний;

• необходимость более тесной интеграции более чистого сообщества — с согласия, если возможно, или с помощью исключающего насилия, если необходимо;

• необходимость власти естественных вождей (всегда мужчин), увенчанной национальным вождём, который один способен воплотить историческую судьбу группы;

• превосходство инстинктов вождя над абстрактным и универсальным разумом;

• красота насилия и действенность воли, когда они посвящены успеху группы;

• право избранного народа господствовать над другими без каких-либо ограничений со стороны человеческого или божественного закона, причём право определяется единственным критерием — доблестью группы в дарвинистской борьбе.