Научно-популярная печать в России прошла в целом тот же путь развития, что и в Европе. До первой четверти XIX века российские популяризаторы науки сосредотачивались на распространении сведений по географии, конкретных астрономических представлений о Вселенной и утилитарных научных изобретений. Значительная часть этих усилий институционально поддерживалась Академией наук, а впоследствии — учёными и частными издателями. Ко второй четверти XIX века популяризаторы науки начали издавать базовые учебные материалы по всем областям естественных наук. В ещё большей степени, чем их европейские коллеги, российские интеллектуалы полагали, что науку необходимо распространять через популярные средства массовой информации, чтобы просвещать самые широкие слои населения относительно новых открытий и поднимать их до уровня европейского научного сознания. Кроме того, в России существовала собственная уникальная традиция публичных научных лекций и передвижных научных выставок, которая сохранилась и в XX веке. Эта идея науки для народа, зародившаяся в царскую эпоху, хорошо сочеталась с позднейшей большевистской концепцией массового просвещения в раннесоветский период.

Однако Россия также заимствовала западноевропейские традиции, предшествовавшие её собственному движению за распространение науки в народе. Западноевропейская популяризация науки была более распространена, чем в России, ещё в начале 1600-х годов. В то время значительная часть популяризации науки в ранней современной Европе осуществлялась отдельными учёными или профессорами. Одним из первых важных популяризаторов науки в Европе был автор ранних теорий по физике и небесной механике, итальянский учёный Галилео Галилей. В 1620-х и 1630-х годах Галилей развернул издательскую кампанию, чтобы познакомить других учёных и образованных мирян со взглядами Николая Коперника на гелиоцентрическое устройство Вселенной и с собственными подходами Галилея к изучению динамики[15]. Затем труды сэра Исаака Ньютона развили теории Галилея, создав новую систему механики. В 1687 году Ньютон опубликовал свои знаменитые «Математические начала натуральной философии»[16]. Со временем многим учёным и исследователям пришлось публично защищать научные теории Ньютона. На рубеже веков Роджер Котс, профессор астрономии и математики Кембриджского университета, был одним из величайших защитников научного метода Ньютона. Котс был одним из немногих учёных того времени, кто мог одновременно понимать математические теории Ньютона и объяснять их более широкому кругу образованных мирян[17].

В течение XVII и начала XVIII веков началось движение, которое придало популяризации науки институциональную основу. В Англии, пока Ньютон излагал свою теорию гравитации, король Карл II даровал титул «Королевское» группе британских натурфилософов в Лондоне. В 1662 году это общество приняло официальное название Королевское общество. Его важнейший член, секретарь Общества Генри Ольденбург, задумал журнал под названием «Философские труды», который был впервые опубликован в 1665 году. Ольденбург переводил и публиковал переписку между великими учёными для научного и образованного сообщества в целом. Эта публикация имела глубокие последствия, поскольку она стала предшественницей современных научных журналов более позднего времени и средством распространения знаний среди научного и образованного сообщества мирян[18]. Англия, безусловно, была не единственной европейской страной, где эти общества развивались и популяризировали науку с помощью лекций, выставок и вновь основанных журналов[19]. Ученики Галилея основали аналогичную академию во Флоренции в 1657 году — Академию опыта (Accademia del Cimento). Она публично пропагандировала полезность экспериментальных наук. Её секретарь, Лоренцо Магалотти, публиковал результаты экспериментальных открытий академии, которые образованная публика читала с большим интересом[20]. Эти ранние европейские общества служили каналами, по которым новые научные идеи покидали стены академий и выходили в публичную сферу, и россияне учились на этих основах и развивали их, создавая собственные научные общества.

В середине и конце XVIII века мыслители и публицисты эпохи Просвещения подчёркивали важность распространения новых научных идей через популярные издания. Французские философы (philosophes) считали одной из своих важнейших задач популяризацию идей ньютоновской науки на континенте. Главным катализатором этого движения стал французский журналист Дени Дидро, а его новым средством для перемен стала «Энциклопедия» (Encyclopedie), которую он редактировал с 1747 года. Писатели-популяризаторы презирали суеверия и превыше всего провозглашали ньютоновские методы и физику. Статьи о промышленности, науке и новых устройствах также заполняли страницы нескольких томов энциклопедии[21]. В России были свои просвещённые публицисты, такие как Николай Новиков, которые брали пример со своих европейских коллег — энциклопедистов. Новиков и другие россияне использовали свои недавно созданные частные типографии в конце XVIII века для популяризации научных концепций по всей империи.

В течение XIX века полиграфическая техника совершила огромный скачок вперёд, и новые типографии побудили издателей и учёных расширить выпуск публикаций по естественным наукам для более широкой читающей публики. В викторианской Англии эта технологическая революция усилила попытки обучить рабочий класс как теоретическим, так и прикладным наукам и технике[22]. По мере развития XIX века педагоги, издатели и либеральные интеллектуалы объединились с учёными, чтобы распространять новые идеи. В Великобритании механические институты[23] были созданы для того, чтобы предоставлять преимущественно рабочей аудитории научные и технические знания посредством лекций и краткосрочных курсов. Эти институты поддерживались рабочими организациями, либеральными политиками и педагогами в Британии. Генри Брум, парламентарий-виг, продвигал эти институты и движение за популяризацию науки в целом среди рабочего класса[24]. В России, как и в Европе, специалисты из недавно основанных научных обществ и либеральные педагоги, такие как Николай Рубакин, уделяли особенно пристальное внимание в конце XIX — начале XX века потребностям граждан из рабочего класса, стремясь расширить их научные знания.

По мере того как всё больше педагогов и издателей вовлекалось в европейское движение за популяризацию науки, всё больше внимания уделялось тому, как именно создавались научно-популярные тексты и статьи, а также тому, какие язык и символы можно было бы уместно использовать[25]. Это заставляло всех популяризаторов, включая учёных, задумываться о том, как идеи будут восприняты обычными читателями и как реагировать на требования рынка[26]. С приближением конца XIX века в Европе научно-популярная литература стала в большей степени ориентироваться на рынок. Издатели научно-популярных журналов оформляли свои издания, используя краткие и привлекательные статьи и темы. Журналы искали рекламодателей, чтобы пополнить доход от подписки и продаж в киосках. Европейские редакторы предугадывали не только наиболее привлекательные тенденции, но и конкурирующие дисциплины в современной науке на заре XX века[27].

В России популярная литература по естественным наукам появилась позже, чем в Европе; однако она следовала в целом той же институциональной и редакционной траектории. Первые русские публикации, напечатанные в конце XVII века, описывали изучение европейской части страны, а также ранние экспедиции в Сибирь. Общедоступная информация о сибирских экспедициях И. Реброва, С. Дежнёва и Е. Хабарова была представлена в таких работах, как «Краткие сибирские летописи» и «Чертёжная книга Сибири». Одним из первых научно-популярных текстов, опубликованных в Москве в 1710 году, был сборник материалов и очерков по мировой географии. Он включал основные сведения о континентах мира, а также статистическую информацию о тридцати трёх русских городах. Это была также первая книга на русском языке, дававшая популярное объяснение систематического взгляда учёного Николая Коперника[28].

В 1740 году Императорская Академия наук в Санкт-Петербурге опубликовала русский перевод «Разговоров о множестве миров» Бернара Фонтенеля. Фонтенель, секретарь Французской академии наук, говорил, что «Разговоры», как он надеялся, пробудят любопытство простых людей узнать, как образовалась Земля и существуют ли другие миры, подобные нашему[29]. В то время Императорская Российская Академия наук сосредоточила в своих руках всю издательскую деятельность в области наук. Распространение естественно-научных знаний Академией осуществлялось также посредством текстовых средств, таких как популярные календари, имевшие более широкое распространение, чем популярные книги[30]. Календари печатались с научно-популярными статьями, содержащими информацию о мировой географии, исследованиях и астрономических темах[31]. Спрос на эти календари вырос в середине века, и к 1750 году типография Академии наук напечатала 10 020 экземпляров различных календарей[32].

Императорская Академия наук издавала широкий спектр научно-популярных материалов. В 1726 году журнал «Санкт-Петербургские ведомости» был передан Академии. Чтобы более ясно объяснять некоторые научные статьи, вместе с газетой публиковалось приложение. К 1730-м годам основное содержание приложения, озаглавленного «Примечание» и редактируемого Г. Ф. Миллером, состояло из научно-популярных статей по астрономии, геологии и другим темам. Будучи одним из первых научно-популярных изданий в России, этот ежемесячный журнал был ориентирован скорее на широкую публику, чем академические «Санкт-Петербургские ведомости».

Приложение выходило одновременно на русском и немецком языках. Редакторы журнала старались не сосредотачиваться на схоластических науках, уделяя больше внимания сельскому хозяйству, гигиене, анатомии, географии и математике. Это было также одно из первых периодических изданий, распространявших научно-популярные географические сведения о недавних экспедициях в Сибирь и на Дальний Восток, и оно содержало археологические и антропологические статьи о сибирских племенах[33]. Однако научный уровень журнала всё ещё был ориентирован скорее на специалиста, чем на массового читателя. Поэтому Миллер и М. Ломоносов[34] встретились с Академией и выпустили ещё одно периодическое издание, предназначенное для «менее подготовленного» читателя: «Ежемесячные сочинения»[35].

На протяжении XVIII века история популяризации науки в России во многом была связана с усилиями Академии наук по распространению научных взглядов на природу через массовые журнальные средства[36]. В первой половине XVIII века религиозные издания всё ещё были доминирующей категорией в России. В период с 1725 по 1755 год религиозные книги составляли 41 процент всех опубликованных названий, в то время как наука и техника — лишь 5 процентов[37]. Однако это не отражает ни огромных научно-издательских усилий, предпринятых академией, ни того, насколько видную роль в этой кампании играли наука и техника[38]. К середине XVIII века Академия наук стала важнейшим светским издательским домом в России и единственным каналом для публикации трудов, не содержащих религиозных или официальных государственных тем. В период с 1727 по 1755 год типография Академии наук напечатала более 75 процентов всех книг, выходивших из светских издательств[39].

Монополия Академии на научное книгоиздание изменилась с основанием Московского университета в 1755 году. В период с 1756 по 1800 год издательство университета выпустило две тысячи семьсот книг научного характера, предназначенных не только для учёных и студентов, но и для более широкого круга читателей. Н. И. Новиков содействовал популяризации науки через печать Московского университета, напечатав в 1780-х годах около тысячи книг. В 1788 году Новиков опубликовал первый выпуск «Магазина натуральной истории, физики и химии». Это произведение было энциклопедическим по форме и написано, чтобы служить интересам многих поколений, стремящихся понять современные научные проблемы, такие как образование Вселенной[40]. Новиков стал первым просвещённым издателем в России, который популяризировал научные труды для широкой аудитории в традициях европейских издателей, подобных Дидро.

Новиков занимался переводом и публикацией современных европейских научно-популярных материалов для небольшой, но растущей русской читающей публики в конце XVIII века. Он помог перевести на русский язык знаменитую «Естественную историю» Жоржа-Луи Леклерка, графа де Бюффона. Многотомная «Естественная история» Бюффона излагала новые каузальные теории образования мира. В нескольких томах он утверждал, что эволюция и изменение видов обусловлены такими факторами, как климат и пища. Новиков считал, что Бюффон обладал уникальным даром делать материал понятным для самой широкой аудитории, не теряя при этом силы своей аргументации[41].

В 1783 году государственный указ о книгоиздании разрешил открытие частных типографий без санкции российского Сената. Это временно помогло продолжить и стимулировать рост публикаций научно-популярных материалов в России. Однако царское правительство отменило этот закон о частном книгоиздании в 1796 году после революционных событий в Западной Европе. При Павле I выпуск книг был резко сокращён до 120 в год по сравнению со средним показателем в 350–400 в год в 1780-х годах. Вплоть до 1801 года ввоз иностранных книг в Россию, за исключением нот, был практически невозможен[42].

В первые десятилетия XIX века журнальная деятельность в России резко возросла. С 1801 по 1811 год в российских столицах было основано восемьдесят четыре новых периодических издания — шестьдесят журналов, девять газет и пятнадцать сборников[43]. Вероятно, наиболее широко распространённой формой научно-популярной литературы в первой четверти XIX века было «путешествие». Исследователи в это время публиковали путевые заметки сентиментального характера и книги приключенческих рассказов, выходя за рамки академических отчётов научных экспедиций. Более того, некоторые из этих исследователей принимали участие в кругосветных экспедициях, и их отчёты публиковались для массового читателя[44].

Во второй четверти XIX века многие доступные научно-популярные труды, статьи и лекции стали в большей степени ориентироваться на взрослое и внешкольное образование. Журналы и книги использовались читателями из разных социальных слоёв, заинтересованными в получении научных знаний вне формальных учебных заведений. В Европе того времени обучение для неимущих взрослых, по крайней мере, происходило в основном вне формальных образовательных институтов. Научно-популярная литература и другие формы нон-фикшн выиграли от великой читательской революции в Европе XIX века. Альфред Келли утверждал, что, например, в Германии к концу 1800-х годов в небольших домашних библиотеках среднего класса редко не было одного-двух томов научно-популярной литературы, а рабочий человек уже использовал научно-популярную литературу как главный инструмент своего самообразования[45].

Эта читательская революция развивалась в России более постепенно и распространилась на средние и низшие классы лишь позднее, в XIX веке, по сравнению с Западной Европой. Однако даже в стеснённых политических и образовательных условиях при Николае I (1825–1855) научные публикации для массового читателя значительно расширились. Николай Рязановский пересмотрел наше представление об этом периоде, утверждая, что это была эпоха, когда издатели и журналисты расширяли круг чтения для публики и независимо формировали общественное мнение по вопросам, находившимся вне сферы контроля государства. Периодическая печать развивалась в царствование Николая I, отражая расширение образованной публики, а журналистский взрыв произошёл между 1838 и 1855 годами[46]. Таким образом, популяризаторы последовательно издавали научно-популярные труды как в прогрессивные, так и в консервативные царствования в эпоху царизма.

В России такие популяризаторы, как Н. Писаревский, писали труды общего характера, чтобы удовлетворить спрос на книги для научного самообразования. «Общепонятная физика» Писаревского 1852 года стала первым научно-популярным трудом по физике, изданным в России. Писаревский считал, что наука может быть интересна всем читателям из разных социальных слоёв, а не только учёным-академикам или профессорам[47]. В ответ на растущий спрос на популярные образовательные труды издатели, начиная с середины 1840-х годов, выпускали научные энциклопедии, содержащие базовые сведения по основным естественно-научным дисциплинам. В конце 1840-х годов в России вышло первое издание обширной научной энциклопедии для начинающего читателя — «Природа с её таинствами и богатствами». Первая статья по астрономии объясняла форму и развитие Земли и звёзд[48].

Во второй четверти XIX века одним из наиболее успешных изданий, использовавшихся для целей самообразования, было «Живописное обозрение» Н. Полевого. Это был иллюстрированный журнал для самообразования, ставивший целью распространение полезных сведений среди читателей в центральных и провинциальных регионах[49]. Журнал имел семь отделов, включая «Географию и историю», «Естественные науки», а также «Науку, искусство и знание». Это издание было одним из первых научно-популярных журналов с таким широким охватом тем на своих страницах. Большинство статей и рисунков были заимствованы из британского Penny Magazine, издававшегося в Лондоне — тиражом более двухсот тысяч экземпляров — Обществом распространения общеполезных знаний. Часть материалов для русского журнала также бралась из французского Magazine Pittoresque. Однако статьи не просто переводились из этих иностранных журналов, а адаптировались для русского читателя[50].

Выступая в качестве ранних образцов, европейские журналы и программы самообразования помогли катализировать деятельность русских редакторов и учёных по созданию оригинальных трудов для российского рынка, положив начало тенденции (приблизительно между 1830 и 1855 годами) издавать научно-популярные журналы с особой дидактической или образовательной направленностью. Прекрасным примером таких новых изданий была «Библиотека для чтения». Этот журнал был основан в 1834 году О. И. Сенковским, и его целью было обслуживать молодую, полуобразованную аудиторию. Семиотраслевая программа журнала включала разделы по науке, а также по промышленности и сельскому хозяйству. Многие статьи по естественным наукам писались профессорами[51]. И «Библиотека для чтения», и «Живописное обозрение» отражали ранние связи между, с одной стороны, движением за создание материалов для самообразования русского читателя и, с другой стороны, распространением и популяризацией естественных наук и техники в России[52].

Научно-популярные журналы издавались также недавно сформированными организациями и научными обществами. Одним из таких ранних обществ было петербургское Вольное общество любителей словесности, наук и художеств, которое также учредило отделения в Харькове и Вильне (1804) и в Казани (1819). Это общество было связано с тайной организацией первых русских революционеров (декабристов), носившей название «Союз благоденствия». Союз, реорганизованный в 1818 году в «Союз спасения», был причастен к распространению знаний о науке и искусствах[53]. Декабристы также издавали в Петербурге альманах, пропагандировавший научные и философские идеи, — «Полярную звезду»[54].

^{_{Москва, Ярославль и Северное Поволжье}}

^{_{Рождение провинциальных научных обществ началось в городах Ярославской губернии и окрестностях в 1860-х годах, где вплоть до 1930-х годов в сложившихся организациях собиралось деятельное сообщество натуралистов и полевых биологов.}}

Двумя другими научными обществами, основанными в это время под эгидой Московского университета, были «Общество испытателей природы» (1804 г.) и «Общество медицинских и физических наук» (1805 г.). Профессора Московского университета, состоявшие в этих обществах, принимали участие в издании таких журналов, как «Журнал полезных изобретений в искусствах, художествах и ремеслах и новейших открытий в естественных науках» (1806–1808). Статьи в журнале были призваны знакомить производителей с новыми изобретениями и давать читателю обзор новейших технологических открытий и тенденций в естественных науках[55].

Эти русские журналы были очень похожи на ранние европейские научно-популярные журналы XVIII и XIX веков, которые также делали упор на практическое применение науки и техники для массового читателя. Русские профессора использовали эти новые популярные журналы и общества как средство популяризации научных и технических знаний. На рубеже XX века научно-популярная информация стала более ориентированной на потребительский рынок. Однако во второй половине XIX века русские популяризаторы по-прежнему несли просветительскую миссию, как и в более ранний период XVIII века. Более чем какие-либо другие организации, научные общества использовали популяризацию для расширения публичной культуры и поощрения добровольного участия в этом деле. В России эти общества и их издания имели двойную миссию: создавать профессиональные объединения для учёных и нести науку в народ.

В царской России добровольные общества поощряли граждан из разных социальных слоёв к участию и более активной гражданской деятельности. Научные общества играли значительную роль в грандиозном, амбициозном движении по популяризации научных идей. Они служили узловыми точками для различных социальных групп и были средоточием формирующейся публичной сферы царской России. Некоторые из первых научных обществ в России возникли в Москве в начале XIX века. Одним из старейших было Общество испытателей природы, основанное при Московском университете в 1804 году. По мере развития XIX века научные общества начали множиться в Санкт-Петербурге и провинции. Помимо создания неформальной атмосферы для собраний учёных, они занимались организацией научных экскурсий, публичных лекций и созданием научных экспозиций в музеях. Эти общества служили проводниками научных идей между интеллигенцией и другими социальными группами и были неотъемлемым фактором движения за внешкольное образование[56]. Будучи добровольными объединениями, научные общества предоставляли интеллектуалам, активистам и популяризаторам арену для поддержки народного просвещения. Т. И. Вздорпов предполагает, что публичные собрания различных добровольных обществ создавали общую почву для обмена между представителями разных дореволюционных сословий. Эти общества были носителями русской общественности, чувства общественного долга и гражданского духа[57].

Джеффри Эли и Дэвид Блэкборн утверждают, что в Германии XIX века всё более плотная сеть добровольных объединений служила каналом, через который средние классы задавали тон в культурной сфере гражданского общества[58]. Сэмюэл Кассоу полагает, что если посмотреть не только на политическое развитие, но и на более сложные социальные явления, то можно увидеть развитие новой публичной культуры и в позднеимперской России. Подобно Эли и Блэкборну, он перечисляет рост числа добровольных и профессиональных объединений как один из таких признаков[59]. Эта недавняя сравнительная европейская историография указывает на развитие публичной сферы в России в хабермасовском, коммуникативном смысле. Юрген Хабермас определяет эту публичную сферу как место, опосредующее отношения между государством и обществом, в котором формировалось и развивалось европейское общественное мнение[60]. Научные общества и популяризаторы науки помогали развивать это пространство в дореволюционной России для артикуляции публичного дискурса.

Согласно Хабермасу, по мере расширения коммерческого рынка быстро расширялись читающая публика и культурная сфера. Периодические издания заменили частную переписку в качестве важнейшего средства дискурса, а музеи институционализировали общественное и любительское мнение об искусстве и науке. В России, как и в Европе, периодические издания, общества и музеи способствовали расширению распространения научной информации в публичной сфере. По мере продолжения XVIII века и развития Просвещения публичная сфера, по Хабермасу, стала ареной образовательных изменений, где можно было обнародовать новые идеи в сферах искусства и науки: «[П]ублика критически размышляла о прочитанном, тем самым внося вклад в процесс просвещения, который она совместно продвигала… [Б]ыла основана первая публичная библиотека; как грибы после дождя росли книжные клубы, читательские кружки и библиотеки с платной подпиской»[61].

Однако социально-историческая перспектива Хабермаса слишком ограничена, чтобы полностью описать развитие публичной сферы в конкретных геополитических контекстах. Он выделяет буржуазию как единственный класс или группу, способную преобразовать публичную сферу. Поэтому его анализ оставляет мало места для понимания того, как другие классы или социальные группы начали участвовать в этой публичной сфере[62]. Историки науки в Великобритании, особенно те, кто изучает европейскую народную культуру, попытались определить публичную сферу в более широком смысле, включив в неё участие различных социальных групп. Стивен и Эйлин Йо в своих работах последовательно утверждали, что культурные движения рабочего класса в Англии XIX века конкурировали с филантропическими обществами среднего класса за места публичных собраний. В исследовании, посвящённом культуре и ограничениям рабочего класса, Эйлин Йо показывает, что, например, залы науки конкурировали с механическими институтами. Между 1839 и 1841 годами социалисты построили залы науки в городах от Манчестера до Лондона и Бирмингема. Эти «залы», во многом подобные чартистским институтам и народным домам, задумывались как независимая территория, контролируемая рабочим классом. Это были места, где рабочие могли собираться, слушать лекции и общаться[63].

Анализ Джеффа Эли и Эйлин Йо, по-видимому, охватывает более широкое определение формирующейся публичной сферы как пространства, где различные социальные группы взаимодействуют друг с другом как граждане. В Европе XIX — начала XX века, включая Россию, это движение за расширение публичной сферы, как указывает Хабермас, возглавлялось формирующейся буржуазией. Эли и Блэкборн рассматривают развитие профессиональных и добровольных организаций как определяющие элементы новой публичной культуры, а средний класс — как ведущих участников этого движения. Однако, как напоминает нам Вздорпов, и другие социальные группы принимали активное участие в формировании этой публичной сферы в контексте различных организаций. В царской России научные общества и их публичные собрания были аренами, где специалисты-учёные и педагоги из среднего класса могли живо взаимодействовать с непрофессионалами из разных классов, стоящих как выше, так и ниже их на социальной лестнице. Более того, в России эта публичная арена продолжала способствовать научному обмену и после революционного рубежа 1917 года, объединяя учёных, бюрократов, образованных непрофессионалов и простых людей. Мы можем рассматривать эти научные организации и места их собраний как действенные центры публичной, гражданской активности вплоть до ранней сталинской эпохи, когда они были окончательно упразднены.

Российские общества естествоиспытателей имели особенно публичное видение, создавая атмосферу, в которой любители могли больше узнать о науке и участвовать в публичных мероприятиях, лекциях и экскурсиях. Некоторые из них, например Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей[64], даже принимали в члены всех заинтересованных граждан независимо от их академической квалификации[65]. В дореволюционной России первыми учёными объединениями были недифференцированные общества естествоиспытателей — то есть не имевшие специализированных отделений, — такие как Московское общество испытателей природы. Этот научный клуб предоставлял место, где учёные могли в неформальной обстановке обсуждать свою работу. Московское общество также спонсировало передовые научные исследования, выделяя средства учёным, занятым в различных областях[66]. Более дифференцированные, общенациональные учёные общества — такие как Русское географическое, Минералогическое и Астрономическое общества — начали спонсировать научные исследования и публикации наряду с популяризацией науки. Эти группы были заинтересованы в утилитарном применении науки для нужд общества[67].

В конце XIX века в России возник новый тип общества естествоиспытателей, который стал средоточием научной популяризации. Эти новые общества естествоиспытателей спонсировали широкий спектр научных работ — от наблюдения за природными явлениями и сбора музейных образцов до современных научных исследований. Одним из лучших примеров такого типа общества естествоиспытателей было Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей. Это было передовое, дифференцированное учёное общество, разделённое на специализированные отделения, каждое со своим членством и интересами. Оно помогало организовывать естественно-научные экскурсии под руководством различных экспертов в области геологии, физической географии и ботаники; организация также проводила кампанию среди земских[68] властей по созданию научных экспозиций в местных музеях. Петербургские естествоиспытатели участвовали в различных всероссийских съездах русских естествоиспытателей и врачей и открыли двери общества для всех заинтересованных граждан независимо от их научной или академической квалификации. Более того, частные лица, интересующиеся наукой, включались в исследовательские комитеты общества[69]. По словам Александра Вучинича, принятие неакадемиков в члены обществ естествоиспытателей помогло создать «органическое единство научного поиска и гражданского духа». Хотя некоторые учёные общества получали государственную помощь, большинство из них, особенно общества естествоиспытателей, зависели от частных пожертвований[70].

К концу XIX века общенациональные общества естествоиспытателей сочетали коллективные исследовательские проекты с популяризацией науки как новой системы знаний[71]. Реорганизованное Санкт-Петербургское общество естествоиспытателей, хотя и основанное в 1860-х годах, было официально утверждено в качестве научного учреждения царским Министерством народного просвещения 24 мая 1901 года. В новом уставе общества 1901 года говорилось, что организация будет участвовать в научном исследовании природы и служить местом собраний для естествоиспытателей. Но новые статуты общества подчёркивали его популяризаторские цели, о чём свидетельствует второй параграф устава, в котором заявляется о приверженности распространению и популяризации естественно-исторических знаний в России[72]. В уставе провозглашалось, что организация будет содействовать публичным лекциям и организовывать экскурсии для членов и широкой публики чтобы изучать и наблюдать природу[73].

Общества естествоиспытателей, занимавшиеся популяризацией науки, распространились также по провинциальным центрам России. Из всех провинциальных обществ естествоиспытателей ни одно не имело столь долгой традиции популяризации и распространения естественно-научных идей в России, как Ярославское естественно-историческое общество. Основанное в Ярославле в 1864 году, с несколько более поздними отделениями, образованными в Рыбинске и Ростове, Ярославское общество ставило своими целями изучение природы Ярославского края, а также распространение естественно-исторических знаний среди населения. Общество было основано по инициативе А. С. Петровского, профессора ботаники, преподававшего в Демидовском лицее в Ярославле. Устав 1864 года призывал членов читать публичные лекции, участвовать в публичных выставках и популяризировать сельскохозяйственные, экономические и биологические знания, опираясь на музей общества[74]. Это местное общество послужило катализатором и примером для небольшого, но растущего числа провинциальных обществ, открывавших свои двери для публики не только в Северном Поволжье, но и в некоторых частях Урала и юга России.

Ярославское естественно-историческое общество служит прекрасным примером для понимания расцвета и упадка научных обществ как общественных институтов. Оно имело прочные связи с местным предпринимательским сообществом, которое оказывало обществу финансовую поддержку. Правление общества состояло из высококвалифицированных химиков и биологов, получивших образование в центральных университетах России. Общество проводило исследования местной экологии и биологии Северного Поволжья, тем самым предоставляя своей провинциальной аудитории научный анализ региона. Кроме того, оно развивало свою гражданскую просветительскую миссию в 1920-х годах, чтобы получить государственные субсидии, прежде чем было ликвидировано в ходе сталинской культурной революции.

Будучи старейшим и наиболее активным провинциальным научным обществом России, Ярославское общество служит образцом для понимания изменений в популярной науке в провинции от эпохи Великих реформ до сталинской культурной революции. Основанный в 1010 году н. э., Ярославль был одним из древнейших городов Киевской Руси. В имперский период он сохранял динамичную экономику, способствуя развитию добровольных гражданских организаций и росту богатого купеческого сословия, которое жертвовало значительные средства на строительство прекрасных православных храмов. Расположенный на севере Волги, промышленные предприятия и ремесленные мастерские Ярославля способствовали формированию развивающегося рабочего класса, который также проявлял интерес к научным темам. Кроме того, разнообразная речная экология создавала идеальные условия для изучения природы экологами и биологами-полевиками.

Ярославское естественно-историческое общество первоначально размещалось в местном Демидовском лицее и получило официальное одобрение Министерства народного просвещения в конце 1864 года. В отличие от центральных научных обществ, провинциальным организациям приходилось искать школы, с которыми они могли бы ассоциироваться, там, где университеты еще не были созданы[75]. А. Соколов, директор лицея, помог предоставить обществу институциональную базу и весьма поддерживал основателя общества А. С. Петровского (профессора ботаники в этом учебном заведении). Соколов помог Петровскому в создании естественно-исторического музея общества в 1865 году[76]. В Ярославле не было университета до 1918 года, поэтому естествоиспытатели обратились за поддержкой к среднему учебному заведению — лицею[77].

В дореволюционную эпоху Ярославское общество в значительной степени зависело от членских взносов, продажи журналов, поступлений от экскурсий и посетителей его музея. Эти средства, а также пожертвования богатых купцов и предпринимателей составляли основную часть его бюджета до конца 1918 года. Оно также обращалось за финансированием в Императорское Министерство народного просвещения, губернские и уездные земства, а также в городскую думу[78]. Богатые купцы и предприниматели, особенно из видных местных семей, обеспечивали связь между земствами и организационными комитетами провинциальных обществ, таких как общество естествоиспытателей в Ярославле. Например, Л. П. Сабанеев (зоолог) и его братья, происходившие из известной ярославской семьи, были активными участниками Ярославского научного общества и играли важную роль лидеров, помогавших привлекать покровителей из местного предпринимательского сообщества[79].

За первые пятьдесят три года своего существования первое провинциальное общество естествоиспытателей России проводило публичные научные лекции и краткосрочные курсы, организовывало экскурсии и профессиональные экскурсии по своему музею. Основную массу ранних участников курсов и экскурсий общества составляли образованные светские люди из среднего класса и студенты. Ярославское общество основало первый естественно-исторический музей в провинциальной России, а также небольшие филиалы-музеи в городах на севере Волги, таких как Кострома[80]. Музей содержал образцы местной флоры и фауны, собранные в Ярославской губернии, окаменелости существовавших ранее в этом районе животных, а также общую научную коллекцию и публичную библиотеку. Входная плата составляла десять копеек с посетителя, и музей регистрировал от двенадцати до шестнадцати тысяч посетителей в год[81].

На протяжении всей дореволюционной России музеи (и передвижные выставки) были мощным средством популяризации идей о науке и техническом прогрессе. Музей науки и промышленности в Москве, организованный различными группами, включая Московское общество любителей естествознания и антропологии, начал свою экскурсионную деятельность в 1878 году. Московский музей спонсировал публичные лекции и выставки, а также курсы по естественным наукам и медицине[82]. В столичных городах, как и в провинции, специальные научные выставки выполняли функцию, сходную с функцией постоянного выставочного музея. К таким выставкам относились Московская политехническая выставка 1872 года и Московская электротехническая выставка 1892 года[83].

Однако, будучи первой региональной группой такого рода, Ярославское естественно-историческое общество послужило провинциальной моделью для создания местных музеев в других местах, например в Екатеринбурге. По мнению членов этих провинциальных научных обществ, их естественно-исторические музеи были идеальными образовательными центрами для распространения новых научных идей и знаний, и они также понимали, что широкое распространение научных знаний среди непрофессионалов в России потребует огромных усилий со стороны региональных учреждений, имеющих тесные связи с провинциальной публикой за пределами более космополитичных городов, то есть их общественных музеев. Местные естественно-исторические музеи в России подражали западноевропейским и американским моделям, и их работа фактически демонстрировала глубокое знание зарубежных учреждений. Идеал провинциального музея как двигателя непрофессионального научного образования был разработан С. Г. Лепневой, членом Ярославского естественно-исторического общества, в начале ее речи 1914 года под названием «О расширении музея Ярославского естественно-исторического общества с целью популяризации научных знаний», произнесенной на Общественно-промышленном съезде в Ярославле: «Совершенно необходимо, чтобы все россияне — каждый человек, вовлеченный в наш хозяйственно-промышленный комплекс, — узнавали о новых научных открытиях. Большинство русского народа должно понимать основные научные концепции. Одной из важнейших целей Ярославского общества естествознания является популяризация естественных наук в России»[84].

В своей речи Лепнева заявила, что музей нуждается в реорганизации, чтобы служить местом для популярных выставок. Она утверждала, что в Америке и Западной Европе большинство естественно-исторических музеев одновременно привлекательны и поучительны. По ее мнению, руководящий принцип Национального музея в Вашингтоне, округ Колумбия, например, заключался в том, что «не следует выставлять ни одного образца или объекта, который не представляет особой образовательной цели, не интересует большинство публики и не служит важной общей образовательной задаче». Директор Ярославского музея согласился, что комплекс должен быть местом культурного просвещения, доступным и полезным для всех посетителей. С этой целью директор организовал отдел сравнительной анатомии, который давал посетителям музея возможность увидеть скелеты различных местных видов животных. Директор также разработал раздел «живая природа», в котором были аквариум с различными видами рыб и террариум, включающий змей и птиц из разных частей России[85].

Лепнева считала, что музей должен создать атмосферу, в которой посетители могли бы как наблюдать постоянную коллекцию, так и практически знакомиться с достижениями науки. Она помогла создать в музее лабораторию для посетителей, где посетители могли использовать простые приборы под руководством профессионального ученого[86]. Кануну Первой мировой войны, и в результате усилий местных натуралистов, Ярославский естественно-исторический музей стал одним из важнейших провинциальных музеев любого типа в России. К 1914 году он мог похвастаться не только специальным отделом, занимающимся народным образованием, но и секциями, специализирующимися на сравнительной анатомии, геологии, ботанике, энтомологии и орнитологии[87].

В дополнение к работе натуралистов, в России в XIX веке развивались и другие любительские научные общества, которые также были мощной силой для распространения науки. С. М. Селиванов, популяризатор, работавший с организациями ученых-любителей, считал, что любительские научные исследования были одной из важнейших составляющих эмпирического исследовательского процесса. По словам Селиванова, к началу века участие любителей в российской науке через формирование добровольных любительских научных обществ приняло характер массового движения[88].

Одним из важнейших любительских научных объединений в Москве, занимавшихся популяризацией науки, было Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии. Оно было основано в Москве 15 октября 1863 года с целью распространения народного просвещения и критики более схоластических, замкнутых и догматических аспектов развития науки. Общество было одним из многих любительских групп, имевших всеобъемлющую ориентацию и поддерживавших участие общественности в научных наблюдениях и образовании. Общество помогло основать знаменитый Московский политехнический музей, который просуществовал до конца XX века. Этот музей стал центральным местом для больших публичных научных лекций на самые разные темы как до, так и после Первой мировой войны. Некоторые из самых известных российских ученых, такие как К. Тимирязев и В. Вернадский, часто читали популярные лекции в Политехническом музее перед огромной аудиторией. Тимирязев, например, популяризировал дарвинизм и эволюционные идеи в нескольких своих публичных лекциях в Политехническом музее на рубеже веков.

Общество способствовало созданию двух университетских музеев в Москве — антропологического и географического — и помогало в приобретении выставочных материалов для таких университетских музеев, как Московский зоологический музей[89]. Общество организовало несколько важных публичных научных выставок в Москве в конце XIX века. Эти выставки включали Этнографическую выставку 1867 года, Московскую политехническую выставку 1872 года, Московскую антропологическую выставку 1879 года и Московскую географическую выставку 1892 года. С помощью своих публичных лекций общество пыталось приблизить науку к простому человеку. Оно также помогало связывать профессиональные организации с научными интеллектуалами, создавая симбиотические отношения между наукой и промышленностью[90].

Любительские научные общества в провинциальных центрах России также участвовали в научно-популярном просвещении в позднеимперский период. Уральское общество любителей естествознания было основано в Екатеринбурге в 1871 году. Это общество организовало публичный естественно-исторический музей с экспонатами по археологии, ботанике, геологии, зоологии и ископаемым Урала. Оно создало метеорологическую станцию, которая помогала отслеживать климатические изменения на Урале, и содействовало организации ряда научных экспедиций в этом регионе, а также экспедиций для промышленников, фабрикантов и охотников-промысловиков чтобы лучше понимать географические и геологические условия Урала[91]. Организация объединяла учёных с людьми, активно действовавшими в местной экономике, и служила посредником между этими двумя группами. Уральское общество стало законодателем мод в восточных провинциальных районах России, и другие любительские группы начали подражать его организационной структуре и методам популяризации. В 1887 году Уральское общество организовало Урало-Сибирскую научно-промышленную выставку. Оно проводило публичные курсы, лекции и конференции на такие темы, как рыболовство, лесное хозяйство и дикая природа Урала[92]. Во многих отношениях Уральское общество было прекрасным примером того, как научные общества функционировали в качестве важнейшего компонента краеведческого движения.

Любительские научные общества были вовлечены в самые разные научные сферы, а некоторые из них в столичных городах особенно активно занимались популяризацией астрономии. Астрономия стала очень популярна в России, особенно потому, что любители могли легко заниматься этой дисциплиной, наблюдая падающие звёзды и идентифицируя планеты с помощью телескопов в обсерваториях. Русское общество любителей мироведения было одним из самых активных в этом отношении. Это российское любительское астрономическое общество, основанное в Санкт-Петербурге, издавало популярный журнал «Мироведение», который концентрировался на астрономии и физико-математических знаниях. Профессиональные учёные также работали в обществе и писали статьи для его журнала. Это позволяло любителям и профессиональным учёным интегрировать свою работу, а непрофессионалы могли знакомиться с более сложными методами и теориями в астрономии.

В период с 1909 года, года своего основания, по 1916 год общество финансировало свою деятельность в основном за счёт членских взносов, доходов от продаж своего издания «Мироведение» и других источников. В 1909 году общество организовало несколько научно-популярных лекций для публики в Санкт-Петербурге с особым акцентом на популярные астрономические темы. Первые собрания общества проводились в помещениях Санкт-Петербургской консерватории. Общество сформировало публичную библиотеку, которую приходилось держать в частных квартирах членов. В 1909 году директор Тенишевского училища в Санкт-Петербурге предложил обществу пользоваться его относительно большим телескопом и другими рефракторными инструментами. С помощью членов общество смогло приобрести 175-миллиметровый рефрактор, второй по величине в Санкт-Петербурге на тот момент, и некоторые другие инструменты. Обсерватория служила как научной работе общества, так и образовательным нуждам училища. Раз или два в неделю обсерватория была открыта для публики бесплатно. Члены общества помогали посетителям наблюдать звёзды, планеты и другие объекты, давая объяснения различных звёздных конфигураций. После 1914 года рефрактор был перенесён в здание Петроградской биологической лаборатории, и общество установило с лабораторией такие же симбиотические отношения, как и с училищем[93]. Как и в случае с Ярославским естественно-историческим обществом, эти любительские объединения изначально устанавливали симбиотические связи с местными школами и учреждениями, чтобы встать на ноги. Более того, они служили связующим звеном между научным сообществом и местной публикой.

Русское общество любителей мироведения получило общественную поддержку, и его членство росло удивительно быстро. Оно спонсировало публикацию научно-популярных работ для массового читателя. Среди новых изданий, выпущенных обществом, были брошюры для астрономов-любителей, такие как «Инструкция для наблюдения падающих звёзд» (1913) профессора К. Д. Покровского и «Изменения на лунной поверхности» (1915) А. В. Бочека[94]. Популярная работа Покровского включала руководство по основным метеорным потокам и ливням, а также объяснение того, как отслеживать путь падающих метеоров. Астрономия, космология и даже возможности космических полётов были среди нескольких тем, захвативших народное воображение в России как до, так и после Первой мировой войны и Октябрьской революции. Читатели с нетерпением ожидали публикаций статей, книг и брошюр, написанных экспертами по звёздным конфигурациям и общему анализу Солнечной системы и её планет.

Распространяя идеи о флоре, фауне или просторах вселенной, научные общества утвердились в позднеимперской России как общественные институты, в значительной степени полагаясь на общественные и частные пожертвования. Хотя они были зарегистрированы в Министерстве народного просвещения, они обычно получали от министерства ограниченное финансирование. Как и в развивающемся частном секторе в экономиках Запада, эти общества в России обращались за помощью к своим участникам, чтобы поддерживать свои организации на плаву, а также зависели от доходов от подписки на журналы, публичных мероприятий и членских взносов. Их деятельность способствовала расширению российской публичной сферы вне контроля царского государства и созданию пространства для взаимодействия различных социальных групп, как непрофессионалов, так и научных элит.

После войны, революции и прихода к власти новой большевистской бюрократии эти общества будут добиваться финансирования от нового советского светского государства[95]. В свою очередь, большевики будут использовать эти общества как средство распространения своего культурного видения рационального, антирелигиозного общественного порядка. В этом динамичном процессе 1920-х годов эти организации будут бороться за сохранение своего контроля, отдельной идентичности и автономии. Эти общества расширят свою гражданскую и общественно-просветительскую деятельность, способствуя сохранению того русского идеала общественного долга и гражданского духа — общественности — через революционный разлом в ранней советской России. Наряду с издателями, научные общества были важнейшими компонентами в распространении науки среди российской публики и в поддержании ограниченной, но жизнеспособной «публичной сферы» в новой советской научной области.

Большевистская революция 1917 года коренным образом изменила административный, институциональный и финансовый ландшафт, в котором приходилось действовать научным обществам. После большевистской революции все научные общества в России финансировались преимущественно советским государством и подлежали регистрации и проверке со стороны Главнауки — Научного отдела Наркомпроса (Народного комиссариата просвещения) и Народного комиссариата внутренних дел (Наркомвнудел или НКВД). Государство требовало, чтобы научное общество направляло в Главнауку свой устав, список членов и различных отделов, а также смету ежегодных расходов. Смета включала средства, запрашиваемые у Наркомпроса. Затем Наркомпрос направлял эти материалы в НКВД со своим зарегистрированным одобрением объединения. НКВД вел подробный учёт того, какие общества были зарегистрированы государством, и их ежегодного финансового состояния[96].

Затем сложились парадоксальные, но симбиотические отношения: бывшие независимые добровольные общества оказались под крылом Главнауки, получая от советского государства финансовую поддержку. Новое государственное финансирование позволяло этим обществам продолжать свою научную и общественную работу, а руководители этих организаций по-прежнему поддерживали независимую деятельность вне поля зрения государства. Фактически Главнаука была ключевым покровителем дореволюционных научных групп, помогая им пережить потрясения большевистской революции и войти в 1920-е годы. Не раз Главнаука и её глава Ф. Н. Петров напрямую вмешивались, чтобы помочь дореволюционным научным группам, иногда перед лицом едких политических обвинений в адрес старых групп со стороны конкурирующих советских организаций, таких как ВСНХ (Высший совет народного хозяйства). Петров, старый член партии большевиков, твёрдо верил в поддержку публичного научного обсуждения в Советской России. Он вступил в Социал-демократическую партию в 1896 году, вместе с Лениным участвовал в организации революции, а затем стал важным членом Совета народных комиссаров СССР. Он был ключевым сторонником роли науки в формировании советской культуры.

Наркомпрос в целом, а также Петровская Главнаука, преследовали определённые цели. Они были заинтересованы в финансировании и регистрации тех обществ, которые особенно активно продвигали программы массового просвещения. Поэтому некоторые общества стремились популяризировать свою просветительскую деятельность и работу по массовому просвещению, чтобы получить крупные денежные субсидии от Наркомпроса. Многие из этих обществ занимались популяризацией науки ещё до революции. В послеоктябрьский период некоторые из них пытались показать, что новому государству необходима работа этих организаций для повышения научного уровня рядового советского гражданина.

Примером такого взаимодействия служит заявление в Наркомпрос от московского Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии. В смете на 1918/1919 год общество запросило у Наркомпроса 50 000 рублей на свою научно-популяризаторскую деятельность, включавшую публичные курсы, лекции, образовательные экскурсии и научно-популярные издания. Риторика, использованная в этой бюджетной заявке, показывает, как эти общества умело применяли лозунги, которые сами чиновники Наркомпроса придумали для продвижения советского культурного просвещения:

Общества риторически встроились в систему государственного патронажа и преуспели финансово в этой новой игре. В своих бюджетных заявках они активно использовали такие формулировки, как «Мы можем выполнить важные просветительские задачи», что перекликалось с языком официальных заявлений Главнауки.

Главнаука Наркомпроса была весьма щедра на финансирование этих научных обществ, и переводимые суммы были значительными, учитывая финансовый и административный хаос в период Гражданской войны в России. Смета петроградского Русского общества любителей мироведения на 1919 год составляла 115 500 рублей. После пересчёта общего бюджета чиновниками Главнауки до 90 891 рубля общество получило от Наркомпроса 58 000 рублей[98]. Таким образом, в 1919 году общество получило 63,8 процента своего общего бюджета от Научного отдела Народного комиссариата просвещения[99]. Остальная часть бюджета покрывалась за счёт членских взносов, подписки на журналы и платы за публичные мероприятия.

Время от времени общества запрашивали дополнительное финансирование, помимо ежегодного бюджета, на новые проекты или конкретные публичные лекции и выставки. Используя популярность астрономии среди русского народа, Общество мироведения в 1923 году ходатайствовало о выделении средств на строительство увеличенного телескопа для обсерватории в Одессе. Общество запросило у Наркомпроса 3 500 рублей, надеясь провести публичные наблюдения астрономического противостояния планеты Марс в августе 1924 года[100]. Научные группы, такие как Общество мироведения, пополняли свои бюджеты и обосновывали свои запросы, подчёркивая перед чиновниками Наркомпроса просветительскую ценность этих дополнительных проектов.

После большевистской революции другие сложившиеся петроградские научные общества продолжили свою работу по популяризации науки среди широких слоёв населения. В мае 1918 года секретарь Русского технического общества (РТО) запросил государственные субсидии у Наркомпроса для поддержания деятельности общества. Он также, осознавая важность риторических стратегий, утверждал, что РТО занималось культурным просвещением на протяжении предшествующих пятидесяти лет и достигло больших успехов.

Значительная часть деятельности организации включала распространение информации и организацию неформальных дискуссионных встреч. Техническое образование для публики было важным аспектом изначальной повестки общества. Общество создало ряд школ для рабочих на различных промышленных предприятиях. Под руководством Е. Андреева ряд специализированных школ предлагал публике техническую подготовку в различных областях. Они включали курсы по полиграфической технологии, основным понятиям в электричестве и различные технические навыки[101]. Главнаука была особенно заинтересована в обществах, которые могли предложить техническое образование рабочим вне традиционных школ, и РТО умело демонстрировало новому государству, как оно может предоставлять эти услуги.

Секретарь РТО жаловался, что во время войны общество было разорено государственными военными налогами и другими сборами. Он также утверждал, что обществу необходим кредит в размере приблизительно 100 000 рублей[102]. В июле 1918 года Наркомпрос ответил на этот запрос, поручив своей финансовой комиссии направить 20 000 рублей техническому обществу на второе полугодие 1918 года[103]. В президиум общества входило несколько ключевых петроградских научных деятелей, включая минералога и академика А. Е. Ферсмана и профессора химии М. А. Блоха. В 1919 году общество занималось организацией курсов для взрослых по технологическим темам и изданием популярных технических работ. РТО было озабочено применением новых технологий в сельском хозяйстве, отмечая в своем отчете за 1919 год, что необходимо популяризировать методы мелиорации или улучшения земель (либо путем осушения, либо с помощью надлежащих методов орошения). Наконец, общество считало необходимым распространять полезные знания о муниципальном планировании и надлежащем строительстве зданий путем публикации общедоступных норм[104]. РТО выполняло несколько утилитарных задач для Главнауки за пределами компетенции типичных учебных заведений и в других отношениях было полезной организацией для чиновников Наркомпроса, тем самым укрепляя положение общества в главном государственном органе поддержки.

С введением новой экономической политики (НЭП) в 1921 году и началом хозрасчета в целом большевистское государство ввело повсеместное сокращение государственных расходов и субсидий для добровольных организаций. Фабрикам и организациям было предписано вести строгий баланс. Была введена смешанная экономика, в которой государство владело и управляло командными высотами, в то время как значительная часть легкой промышленности и розничной торговли была приватизирована. Хотя многие научные общества пострадали от сокращения государственных субсидий, государство по-прежнему оставалось главным финансовым спонсором этих организаций[105]. Например, Петроградское общество естествоиспытателей продолжало свою работу после большевистской революции. Его послереволюционный исполнительный комитет возглавлял академик И. П. Бородин[106]. После перехода к НЭПу общество лишилось субсидируемого железнодорожного транспорта для своих экскурсий и типографских субсидий, которыми оно пользовалось в период военного коммунизма (1918–1920), когда большая часть централизованной экономики управлялась государством. Тем не менее, благодаря другим государственным субсидиям и средствам от публичных лекций, экскурсий и популярных изданий, общество смогло пережить трудный переход к НЭПу[107].

После введения НЭПа Русскому обществу любителей-исследователей природы потребовалось увеличение финансирования. В ноябрьском 1921 года обращении ко всем членам в журнале общества его директор заявил, что необходимо увеличить членские взносы, и попросил о пожертвованиях от отдельных членов. Государственная субсидия, по большей части, покрывала издание журнала и содержание штатных сотрудников. Помимо новой научной работы, общество расширило свою культурно-просветительскую деятельность и поэтому имело больший годовой бюджет[108].

Однако даже в условиях НЭПа государственные субсидии составляли подавляющую часть операционных средств Русского общества любителей-исследователей природы. В 1923 году 73 процента общего бюджета организации обеспечивались субсидиями Наркомпроса; 12 процентов поступало от членских взносов, 10 процентов — от продажи журнала и других популярных изданий, и 5 процентов — от популярных лекций. Показатель в 73 процента государственного финансирования действительно представлял собой небольшое снижение государственных субсидий; инфляционное давление также сыграло роль в необходимости новых средств. Поэтому директор общества утверждал, что членские взносы должны быть повышены на предстоящий финансовый год[109]. Повышение взносов вызвало временный отток членов в течение 1924 года. За год число членов сократилось с 849 до 639. Кроме того, общество подсчитало, что примерно 350 членов не уплатили взносы полностью за 1924 год. Общество полагало, что это не повлияет на работу организации. Они подчеркивали, что общество покинет лишь небольшое число наиболее активных членов. Они также были уверены, что получат большую часть своих операционных расходов от Главнауки[110].

Таким образом, влияние НЭПа не обязательно означало, что государство откажется от добровольных научных организаций в России. Более того, сохранялась определённая преемственность с более ранним периодом 1917–1920 годов. Обычные описания эпохи НЭПа обычно рисуют картину отказа государства от общественных организаций по мере того, как оно возвращало в Россию некоторую долю частной экономики. Однако эта картина может не быть хорошей аналитической рамкой для понимания этого периода, особенно учитывая, что устоявшиеся научные организации смогли установить тесные патронажные связи с определёнными советскими учреждениями. Главнаука была основным источником финансирования научной интеллигенции, и добровольные научные организации значительно выиграли в период с 1917 по 1928 год благодаря тесным рабочим отношениям, которые они активно культивировали.

Наряду с положительным эффектом советских государственных субсидий пришло и некоторое вмешательство государства в работу научных обществ. Общественные научные организации взаимодействовали с различными советскими учреждениями, некоторые из которых были благосклонны, а некоторые — не очень. С начала 1918 года Русское общество любителей изучения природы настаивало на сохранении своего частного статуса, даже несмотря на то, что оно было зарегистрировано в Главнауке и получало государственные субсидии. В отчёте за 1922 год общество жаловалось в Главнауку, что его широкая научно-популяризаторская деятельность свёртывается, поскольку общество было обязано по требованию Петроградского губполитпросвета (Губернского органа политического просвещения) принимать участие в политико-просветительской работе в Петрограде[111]. Общество потребовало, чтобы Главнаука вмешалась и защитила его от местного губполитпросвета.

Научно-технический отдел (НТО) ВСНХ также критиковал Главнауку за поддержку дореволюционных научных обществ и их просветительской работы. В целом эта критика отражала нараставшую и важную борьбу за власть между этими двумя учреждениями на протяжении 1920-х годов, которая привела к тому, что к 1928 году НТО вытеснил Главнауку и взял на себя юрисдикцию над некоторыми из её научно-исследовательских институтов[112]. НТО ВСНХ считал, что Главнаука придерживалась почти «башенного из слоновой кости» подхода к научным исследованиям и народному просвещению. Пол Джозефсон отметил растущее советское недоверие к фундаментальной науке в этот период, указывая, что чиновники ВСНХ жаловались на то, что Главнаука фактически сохраняла дореволюционное отношение к важности теоретической науки, игнорируя при этом более прикладную науку и производство[113]. Что касается популяризации, ВСНХ резко критиковал поддержку Главнаукой культурно-просветительской деятельности научных обществ и педагогов в 1920-е годы. ВСНХ был больше озабочен популяризацией, которая могла бы принести немедленную утилитарную выгоду советскому государству, экономике и рабочим, и выступал за распространение полезных технических идей, связанных с производством и промышленностью.

Филиалы ВСНХ вмешивались в дела обществ в некоторых ключевых промышленных районах, содержащих ценные природные ресурсы. Некоторые научные общества активно изучали регион вокруг крупного провинциального центра. После Октябрьской революции 1917 года ВСНХ осознал, что такие общества могут предоставить столь необходимую информацию о промышленных, сельскохозяйственных и минеральных богатствах этих районов. Тем не менее, научные общества постоянно жаловались чиновникам Наркомпроса, прося защиты.

Показателен один случай, когда Наркомпрос успешно вмешался в защиту общества на Урале от ВСНХ. В марте 1920 года А. В. Луначарский, нарком просвещения, получил письмо от председателя Уральского общества любителей естествознания. Это было одно из старейших и наиболее авторитетных публичных научных обществ в Европейской части России, базировавшееся в Екатеринбурге. Председатель общества напрямую пожаловался Луначарскому, что Уральский научно-технический отдел ВСНХ практически решил национализировать его общество и включить его различные учреждения в уже существующие советские организации. Председатель подчеркнул пятидесятилетнюю приверженность своего общества широкому кругу научных и просветительских мероприятий[114]. Год спустя Луначарский и Наркомпрос успешно вмешались в защиту Уральского общества. 21 июля 1921 года Наркомпрос официально засвидетельствовал Уральское общество как научное учреждение при Главнауке, Научном отделе Наркомпроса. Наркомпрос позволил обществу вести свои дела с относительной независимостью, безусловно, вне юрисдикции ВСНХ. Это привело в ярость чиновников ВСНХ, которые считали, что Главнаука укрывает буржуазных активистов от работы на экономический рост нового советского государства. Этот пример демонстрирует, что научные общества имели сильную патронажную поддержку на самом верху советской культурной иерархии. Они могли напрямую обращаться к Луначарскому, наркому просвещения, который лично занимался конкретными спорами в каждом отдельном случае. Подобно Петрову, Луначарский считал, что старая научная элита как в столицах, так и в провинции может помочь поднять культурный и технический уровень советского народа.

Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) также постоянно контролировал функционирование ранее существовавших научных обществ и время от времени вмешивался, чтобы подчинить их новым советским учреждениям. Поскольку НКВД отвечал за официальную регистрацию научных обществ в советском государстве, он пытался тщательно контролировать их бюджеты и дела. Иногда Главнауке приходилось вступаться за общества. Например, в циркуляре, направленном в Главнауку в июле 1923 года Петроградским губернским исполнительным комитетом, Наркомпрос был проинформирован о том, что НКВД пересматривает уставы Русского общества любителей изучения природы. НКВД заявил, что нет необходимости в таком обществе ввиду существования множества аналогичных обществ, таких как Ассоциация физиков и Математическое общество. Поэтому НКВД предложил объединить это любительское общество с одним из других существующих обществ[115]. Подобные планы «реорганизации» вызывали сильный страх у многих обществ, члены которых опасались, что они могут быть поглощены новой головной организацией, более подходящей советским политическим чиновникам.

В опровержение НКВД Петров, директор Главнауки, утверждал, что это русское общество естествоиспытателей-любителей существовало с 1909 года, насчитывало около одиннадцати сотен действующих членов и ряд провинциальных отделений. Более того, он указал, что оно субсидировалось Главнаукой и выполняло ряд значительных работ и мероприятий. По словам директора, не существовало других аналогичных организаций, вопреки мнению, выраженному НКВД в его докладе[116]. Главнаука умело использовала риторические конструкции «образовательной полезности для государства», чтобы защитить эти организации от внешнего вмешательства. И здесь Петров, старый большевик на влиятельном посту директора Главнауки, напрямую вмешался в дела критически важных научных обществ, чтобы спасти их из лап других советских институтов. Таким образом, и Луначарский, и Петров искусно конкурировали с другими советскими учреждениями в бюрократических междоусобицах 1920-х годов.

Ещё одно сражение разгорелось в январе 1923 года, когда НКВД направил письмо заместителю наркома просвещения М. Н. Покровскому[117] с запросом о решении относительно подтверждения и восстановления Общества распространения естественно-исторического образования[118]. Это естественно-историческое общество было основано в Санкт-Петербурге в 1907 году и возглавлялось профессором Б. Е. Райковым, видным педагогом-естественником и представителем петербургской интеллигенции. Райков и В. А. Вагнер редактировали журнал общества «Естествознание в школе». В ответе от сентября 1923 года в Административный отдел НКВД Иванов (из Научного отдела Наркомпроса) успешно доказывал, что общество готовит учителей естествознания и популяризирует естественно-исторические знания. Он отметил, что наряду с центральной организацией общество насчитывает пятьсот постоянных членов и двадцать членов-корреспондентов в других городах. Он полагал, что Общество распространения естественно-исторического образования является уникальным в Российской республике по своей способности объединять педагогов, учёных-естественников и преподавателей высших учебных заведений[119]. По сути, ответы Иванова на жалобы НКВД могли решить судьбу многих выдающихся научных и образовательных учреждений, имевших долгую и славную историю служения обществу в России, начавшуюся задолго до Октябрьской революции 1917 года.

Главнаука получала ряд жалоб от различных научных обществ на вмешательство НКВД. Однако именно НКВД отвечал за проверку регистрации и финансовой поддержки различных организаций. Учитывая свою роль советского учреждения, НКВД, по понятным причинам, стремился отказать в поддержке некоторым организациям, которые казались излишними или дублирующими друг друга. Однако НКВД, с одной стороны, также с опаской относился к сохранявшейся откровенно независимой позиции дореволюционных добровольных обществ. Главнаука же, с другой стороны, была щедрым покровителем научных обществ в двадцатые годы. Во многих отношениях, особенно в плане государственного финансирования, покровительство Главнауки представляло собой заметное улучшение по сравнению с дореволюционным периодом, когда царское Министерство народного просвещения оказывало этим обществам незначительную финансовую поддержку. Эти группы не только имели государственного финансового покровителя в лице Главнауки; у них также был защитник от НТО ВСНХ и внезапных проверок НКВД. В этот «золотой век» советской науки в эпоху НЭПа Главнаука не только защищала фундаментальные научные исследования в Советской России от посягательств государственных чиновников, но, что более важно, смогла защитить широкие культурно-просветительские усилия учёных, обществ и издателей.

Научные общества в провинции запрашивали государственные субсидии у Главнауки и также получали щедрое финансирование благодаря своей способности лоббировать Наркомпрос. Даже в сложных условиях первых лет советской власти эти общества могли поддерживать свою просветительскую деятельность. Большевики рассматривали их как важные культурные организации, которые необходимо поддерживать и развивать финансово. В свою очередь, научные общества в провинциальной России продолжали оставаться важными проводниками гражданской культуры в послереволюционную советскую эпоху. Они объединяли различные социальные классы, которые вряд ли могли бы смешаться в других сферах. Они продолжали поддерживать чувство общности и общего видения в этих регионах. Эти научные организации предоставляли Наркомпросу опору в существующих культурных кругах, охватывающих интеллигенцию в провинциальных условиях России. Молодое советское государство рассматривало эти общества как ключевых игроков, которых необходимо было привлечь на свою сторону и поддерживать в то время, когда политическое положение большевиков в этих районах было шатким. Большевикам не хватало квалифицированных кадров в провинции, и они полагались на старую научную интеллигенцию и её сети.

К 1918 году Главнаука успешно начала регистрировать провинциальные общества в Наркомпросе и завоевывать благосклонность Госбюджета, выделяя обществам средства деловым образом ежегодно. Весной 1918 года Главнаука активно вовлекала всё больше провинциальных организаций в свою административную сеть. В мае 1918 года В. Т. Тер-Оганесов — в то время заведующий финансово-счетным отделом Главнауки — разослал важный административный циркуляр, касающийся региональных научных обществ по всей Российской республике. В циркуляре говорилось, что Главнаука просит все региональные научные организации и общества прислать чиновникам Наркомпроса ежегодные бюджетные отчёты и организационные документы за период с 1915 по середину 1918 года. В циркуляре добавлялось, что затем эти общества должны быть официально зарегистрированы в НКВД. Тер-Оганесов упомянул, что только после этого Главнаука сможет дать указание Госбюджету переводить государственные субсидии провинциальным обществам (обычно распределяемые через местные Губнародобразы, или Губернские отделы народного образования)[120].

Даже в трудный период Гражданской войны в России Главнаука продолжала свои усилия по регистрации и патронажу местных научных обществ. Общества, в свою очередь, лоббировали своего покровителя, представляя тщательно составленные бюджетные предложения с подробным описанием своей ежемесячной деятельности и финансовых потребностей. Как и в случае с обществами в Москве и Петрограде, складывались симбиотические отношения, благодаря которым Главнаука обеспечивала этим организациям стабильность, защиту и финансирование, а взамен общества соглашались регулярно отчитываться о своих счетах и деятельности перед этими новыми государственными институтами. Провинциальные общества также лоббировали местные советы, которые заменили все городские думы. После 1917 года при местных советах существовали отделы народного образования, которые финансировали научные общества при условии, что те заявляли о популяризации науки среди рабочих и других классов за пределами интеллигенции. Учитывая политическую нестабильность и крах дореволюционных местных покровителей, старые научные организации (например, в Северном Поволжье) увидели в этом шанс получить государственные субсидии. Они быстро зарегистрировали свои общества и запросили крупные государственные дотации.

Провинциальные научные общества множились во многих географических регионах России: например, на юге (Воронеж), востоке (Екатеринбург и другие уральские города) и северо-востоке (особенно на севере Волги, такие как Ярославль, Кострома, Рыбинск и Ростов-Великий). На юге России в 1919 году Общество естествоиспытателей при Воронежском государственном университете запросило 40 000 рублей у Наркомпроса на первое полугодие финансового года. Общество просило финансирование на печать своих протоколов, различные научно-просветительские лекции, экскурсии и исследовательские проекты, такие как изучение малярии в регионе[121]. Организация подчеркивала перед чиновниками Наркомпроса практическое применение своей работы, в частности, как эта работа может стать образцом для других научных обществ в этой области. Другие научные общества в Воронеже также ежегодно направляли в Главнауку бюджетные отчеты для получения финансирования, особенно в поддержку биологической и медицинской информации, которую они могли предоставить как местной общественности, так и Советскому государству.

В восточной России, особенно на Урале, различные общества служили центрами популяризации науки. Уральское общество любителей естествознания было неразрывно связано со строительством публичных научных выставок и музеев. Екатеринбург был известен высокой концентрацией научных обществ, занимавшихся объединением ученых со специалистами для содействия пониманию региональных особенностей этой области и ее экономики. Промышленный характер Екатеринбурга, а также его сеть, связывающая с окружающими природными богатствами Востока, делали его идеальным местом для ученых, чтобы популяризировать утилитарные достоинства техники. Хотя у общества возникли проблемы с местным отделением ВСНХ до НЭПа, к 1922 году оно уже энергично занималось внешкольными научно-просветительскими задачами. Общество снова было занято сбором артефактов и образцов для археологических и минералогических экспонатов своего музея. Музей был провинциальным центром изучения месторождений полезных ископаемых и природных ресурсов. Энтомологическая секция общества провела ряд исследовательских проектов в регионе и опубликовала несколько популярных брошюр по борьбе с вредителями. Наконец, экскурсионное бюро только в 1922 году провело более тридцати экскурсий для региональной публики[122]. Общества естествоиспытателей в Екатеринбурге были эклектичны в своих занятиях и научных интересах и, вероятно, больше, чем где-либо еще в России, были сосредоточены на изучении региональной культуры и ресурсного потенциала. Региональные научные организации были важны как для ВСНХ, так и для чиновников Наркомпроса благодаря тем знаниям, которыми они обладали о местных природных ресурсах и промышленном потенциале. Советские политические органы, естественно, видели в региональных научных обществах прекрасный потенциал для поддержки секуляризационных и модернизационных целей государства.

Наиболее развитые и старейшие провинциальные научные организационные структуры находились на северо-востоке России, особенно в районе Ярославской губернии и других городов Северного Поволжья. По этой причине я сосредоточусь на Ярославле как на примере, демонстрирующем, как эти институты более конкретно соотносились с развивающимся государством. Естествоиспытатели региона основали первые научные музеи и общества в провинциальной России. Они организовали отделения во многих городах, включая Ярославль, Кострому, Рыбинск и Ростов-Великий, а их члены ездили в Москву и Санкт-Петербург и имели многочисленные зарубежные связи. После 1917 года они энергично и методично лоббировали Главнауку чтобы получить финансовую и материальную поддержку. Записи показывают, что даже во время анархии Гражданской войны Ярославское естественно-историческое общество направляло в центральные государственные органы подробные бюджетные запросы. В них особенно подробно описывалось, как это финансирование, в свою очередь, принесет пользу государственной кампании по внешкольному научному просвещению. Кроме того, они показывали, как могут предоставить государству ценный культурный ресурс в провинциальных районах, где коммунистическая власть еще не укоренилась прочно.

Ярославское естественно-историческое общество запросило у Главнауки 100 000 рублей на 1918 и 1919 финансовые годы. Эта сумма равнялась бюджетам некоторых крупных городских обществ. Общество умело запрашивало средства во время Гражданской войны, утверждая, что может оказать социальную услугу молодому большевистскому режиму:

Выполнение советским государством этой бюджетной заявки дополнительно подтверждает, какое значение большевики придавали этим провинциальным научным организациям.

В январе 1917 года Ярославское общество совместно с Ярославским физико-математическим кружком успешно открыло в Ярославле народный университет[124]. Общество договорилось, чтобы учёные из естественно-исторического музея читали лекции в народном университете. Несколько членов общества прочитали научно-популярные лекции во вновь основанном университете осенью 1917 года и зимой 1918 года[125]. Эта деятельность обеспечила обществу благосклонность чиновников Главнауки.

Ярославское общество также лоббировало финансирование в местном совете. 18 июня 1918 года местный совет в Ярославле направил представителя для наблюдения за работой Ярославского естественно-исторического общества, чтобы подтвердить необходимость запрашиваемой суммы в 5000 рублей[126]. Представитель доложил совету, одобрив необходимость этих средств. Впоследствии, 16 сентября 1918 года, общество направило в Главнауку обширный отчёт, документирующий его историю и цели, прежний финансовый бюджет и спонсоров, а также предполагаемые потребности на второе полугодие 1918 года и первую половину 1919 финансового года[127]. Два месяца спустя, 13 ноября 1918 года, Главнаука ответила, что одобрила выделение 47 390 рублей обществу на его операционные расходы до середины 1919 года, и официально перевела средства 2 декабря 1918 года[128].

В 1918 году общество приступило к реорганизации Ярославского естественно-исторического музея. В течение этого года Ярославский губернский исполнительный комитет передал музею ещё одно здание в городе. Общество решило, что музей должен стать более современным и также служить образовательным центром для всего региона. В музее был организован специальный научно-популярный отдел. Общество открыло в музее аудиторию для публичных научных лекций, а его сотрудники проводили по четыре-пять экскурсий в день для школьников со всего Верхнего Поволжья. Вмешательства со стороны местного губисполкома почти не было, и общество могло продолжать свою деятельность так же, как и до 1917 года.

Общество считало, что популяризация науки и её методов может повлиять на преподавание естественных наук в школах. Летняя биологическая станция общества организовала программу посещений для учителей, чтобы они могли получить более глубокие практические знания об исследовании и изучении природных процессов. В 1918 году общество запросило у Наркомпроса 20 000 рублей государственных субсидий для укрепления своих программ для учителей естествознания. Оно также запросило дополнительные 25 000 рублей на организацию Ярославского ботанического и зоологического садов для улучшения их публичных экспозиций. В садах были представлены разнообразные флора и фауна бассейна Верхней Волги, а также обширная коллекция насекомых и бабочек[129].

В течение 1920 и 1921 годов, с целью распространения и популяризации естественно-исторических знаний, общество начало проводить краткосрочные курсы для населения. Курсы длились в среднем около шестидесяти часов в течение определённого периода, и на каждом курсе обычно обучалось шестьдесят взрослых слушателей. Они становились всё более популярными по мере развития 1920-х годов и стабилизации политической обстановки в стране. Занятия на курсах включали прослушивание научно-популярных лекций, участие в практических научных лабораторных работах, а также различные экскурсии на природу. Экскурсии были разделены на секции, посвящённые различным представителям флоры и фауны леса и других природных зон окрестностей Ярославля. В течение 1920 года естественно-исторический музей общества посетило более восьми тысяч человек, и это число продолжало расти после 1921 года.

После 1921 года Ярославский музей продолжал получать государственные субсидии и даже пользовался щедрыми пожертвованиями частных лиц на сумму 75 000 рублей[130]. На протяжении всего НЭПа обществу приходилось полагаться на членские взносы, некоторые частные средства и доходы от лекций и краткосрочных курсов, за которые оно взимало плату с публики. Тем не менее оно по-прежнему могло получать крупные субсидии от Главнауки Наркомпроса, которая выступала его главным покровителем на протяжении 1920-х годов. НЭП не означал, что провинциальные научные общества будут предоставлены сами себе и будут полагаться в основном на частные пожертвования. Однако по мере развития десятилетия чиновники Наркомпроса стали более озабочены тщательным документированием всех описей имущества обществ, биографий членов и финансовых расходов. В период НЭПа между новым покровителем (Главнаукой) и клиентом (провинциальными научными обществами) сложились позитивные, хотя и напряжённые отношения. Научные общества выигрывали от субсидий Главнауки и её защиты от посягательств других советских учреждений. Эти организации сохраняли независимость, чтобы продолжать свои научные исследования и просветительскую деятельность. Однако постепенно рука постоянно расширяющегося центрального государства начала всё пристальнее следить за их мельчайшими местными делами и провинциальными отчётами. Неизменный успех устоявшихся местных научных организаций был парадоксальным: их способность сохранять независимость и получать государственные субсидии свидетельствует лишь о постепенной советизации культурных организаций в провинциальной России в период НЭПа; однако финансовая зависимость от государства одновременно вела к постепенной советизации к концу 1920-х годов.

Начиная с 1922 и 1923 годов Главнаука рассылала циркуляры провинциальным научным организациям с требованием зарегистрировать свои уставы и пересмотренные положения в губисполкоме (губернском исполнительном комитете). Главнаука просила направлять в губернские исполнительные комитеты обзор их ключевых задач и деятельности, особенно в области просвещения[131]. К 1924 году Главнаука потребовала, чтобы все члены местных научных обществ, музеев и библиотек заполнили подробные анкеты. Заполненные анкеты показали, что очень немногие из этих естествоиспытателей на самом деле были членами Коммунистической партии. Главнаука рассылала циркуляры в местные отделы Наркомпроса, находившиеся при местном губисполкоме, следя за тем, чтобы местные советские власти проверяли членство, деятельность и партийную принадлежность участников обществ[132].

Главнаука ясно дала понять в своих циркулярах местным организациям, что никакого финансирования или институциональной поддержки не будет предоставлено при отсутствии этих заполненных анкет, а также обязательных бюджетных отчётов. В декабре 1924 года Главнаука усилила свои административные требования, потребовав от этих обществ гораздо более детальной документации. Петров, глава Главнауки, разослал циркуляр всем обществам в Российской Республике, в котором говорилось, что финансирование и дальнейшая государственная регистрация будут зависеть от успешного и своевременного представления новых ежегодных отчётов. Ответы на циркуляр Петрова были примечательны тем, насколько детальными были их описи, перечислявшие практически всё имущество и оборудование, вплоть до офисных стульев. Кроме того, офис Петрова рассылал шаблоны форм, чтобы направлять общества в том, как организовывать эти описи и ежегодные отчёты (отчёты о деятельности и счета). Это необычайно пристальное внимание к деталям и контролю над имуществом вскоре стало характерной чертой большевистского государства по мере того, как его бюрократия укреплялась на местах[133].

До тех пор, пока они не испытывали огромного вмешательства в свою повседневную деятельность, провинциальные научные общества продолжали играть в административную игру, требуемую Главнаукой, чтобы обеспечить себе существенное финансирование. К середине 1920-х годов провинциальные научные общества, такие как Ярославское общество естествоиспытателей, начали отправлять письма в местные губисполкомы, уведомляя их о своей просветительской деятельности и о том, как их работа ориентирована на публичные лекции, курсы и выставки. В письме от января 1926 года в Ярославский губисполком от местного общества был приложен список публичных лекций его членов. Некоторые из них представляли общий интерес, например, обзоры флоры и фауны региона, в то время как другие касались более узких научных тем, таких как экология растений[134]. Общество рассылало объявления о публичных мероприятиях в местные газеты, предлагая редакторам время от времени краткое изложение практических публичных лекций. 7 июня 1926 года было отправлено письмо А. Н. Зеверову, редактору местной газеты «Северный рабочий», с просьбой рекламировать публичные лекции и выставки общества и его музея[135]. Затем список лекций обычно появлялся в газете, иногда в популярном разделе под названием «Новости науки и техники». Такие утилитарные публичные лекции, которые, безусловно, имели внутреннюю научную ценность, снискали обществу расположение местных советских властей[136].

Многие региональные газеты имели научные разделы, популярные среди читателей. Хотя их интриговали зарубежные достижения в авиации и новости астрономии, читатели также сосредотачивались на научных вопросах, актуальных для местной губернии. Ярославский губернский исполнительный комитет издавал свою газету под названием «Власть труда». Эта популярная и дешёвая четырёхстраничная газета имела раздел под названием «Местная жизнь», в котором публиковались объявления о местных научных кружках, включая кружки астрономов-любителей, авиаторов и натуралистов. Газета также печатала статьи по науке и технике, а также статьи, касающиеся местной промышленности, экологических проблем в регионе и географии Ярославской области[137].

Гражданская активность местных научных организаций трансформировалась для Главнауки в работу, служащую новому большевистскому государству. Публичная лекция 1926 года об использовании воды, прочитанная В. Ярославским из Ярославского естественно-исторического общества и рекламировавшаяся в местной газете, включала подробные указания о том, как правильно кипятить питьевую воду. Эта публичная лекция сопровождалась подробными диаграммами и графиками, чтобы упростить концепции для обычного зрителя. В конце лекции другие члены общества, находившиеся в переполненном зале, дали публике рекомендации о том, как применять полученные на лекции знания. Они раздавали местным жителям листовки с подписями, которые, очевидно, были одержимы гигиеной и обеспокоены загрязнением воды местными фабриками. Поскольку бумага была дорогой, местным жителям приходилось делиться раздаточными материалами; и хотя специалисты жаловались, что жителям, к сожалению, приходилось бороться за копии, этот инцидент отражал интерес публики к научному анализу своего повседневного окружения[138].

Особой популярностью у жителей пользовались лекции, посвящённые местной экологии и биологии. Порой лекторы жаловались, что в небольшом зале не хватает мест для всех любознательных граждан, интересующихся экологическими вопросами. Провинциальные естествоиспытатели также читали лекции на такие темы, как воздухоплавание и астрономия, которые пользовались популярностью у россиян по всей стране. Однако естествоиспытатели также стремились удовлетворить интерес местных обывателей к пониманию окружающей их природы, способствуя тем самым воспитанию гражданской и региональной гордости. В годовом отчёте общества за период с августа 1924 по сентябрь 1925 года упоминалось обилие лекций, прочитанных естествоиспытателями и посвящённых научным темам, представляющим местный интерес. Таким образом, общество могло подражать крупным центральным обществам, одновременно определяя собственный образ и научную миссию в провинции.

В зале Ярославского общества, рассчитанном примерно на сто человек, местные жители с интересом слушали лекции с такими названиями, как «История ярославского речного берега», «Изучение растительного и животного мира Северной Волги для натуралистов-любителей» и «Местная экология и природные ресурсы бассейна реки Волги». Несмотря на кажущуюся обыденность тем, они давали простым гражданам и любителям природы научное понимание окружающей их среды. Б. А. Федченко, биолог, читавший лекции для общества, отметил, что в 1925 году лекции по местному краеведению захватывали аудиторию; слушатели полагали, что теперь могут понять техническую значимость этих тем применительно к экологии своей губернии. Он связывал лекции с большим интересом к экскурсиям на природу, которые проводил музей и образовательный отдел общества[139].

Осенью 1925 года многие экскурсии, организованные Ярославским обществом, преследовали образовательные цели, одновременно предоставляя местным жителям возможность увидеть определённые растения и животных в их естественной среде обитания. В сентябре 1925 года натуралисты и руководители экскурсий провели несколько групп на ботанические экскурсии вверх и вниз по Волге от Ярославля до Костромы. Участники плыли на лодках и совершали прогулки на природе в различных точках вдоль реки; они даже помогали определять и собирать растения для музея в Ярославле. Федченко отметил, что участники садились на лошадей, чтобы отъехать подальше от берегов Волги в поисках определённых участков, которые, по мнению натуралистов, содержали редкие виды растений. Участники выражали энтузиазм по поводу этих приключенческих и познавательных поездок, во время которых они многое узнали об экологии этого района. Ярославское общество также расширило эти экскурсии, ориентируясь на школьников, которые были частыми посетителями музея. Однако местные учителя и специалисты также часто посещали экскурсии, чтобы расширить свои научные знания[140].

В конечном счёте, помимо удовлетворения местных интересов, провинциальные общества понимали, что им необходимо лоббировать центральные органы Главнауки, предоставляя доказательства успешности своих программ массового просвещения. Начиная с 1925–1926 годов, Ярославское общество естествознания стало направлять вместе со своими годовыми отчётами подробные отчёты о своей просветительской деятельности в разделе под названием «популяризаторская деятельность». В циркуляре от 26 февраля 1926 года, адресованном научным организациям Ярославской области, чиновники Главнауки ясно дали понять этим обществам, что они должны подробно освещать свою «просветительскую работу». Местным научным обществам были разосланы новые анкеты, касающиеся публичной деятельности, с разделами, в которых спрашивалось: (1) какие научно-популярные издания вы выпустили в этом году; (2) на какую читательскую аудиторию рассчитаны ваши издания — «широкие массы»; (3) какие публичные лекции вы провели; (4) опишите вашу деятельность в отношении публичных выставок, краткосрочных курсов и экскурсий; (5) проанализируйте социальные категории и интересы ваших слушателей, зрителей и читателей (достаточно ли среди них рабочих и красноармейцев?)[141].

Внимание чиновников Главнауки к «социальным категориям» и «общественной полезности» было характерно для советских 1920-х годов и предвещало более жёсткие времена, которые наступят при Сталине. Анкеты Главнауки были частью общей тенденции к проведению социологического анализа в политических целях и для организационного контроля со стороны режима. Эта тенденция была особенно заметна в провинциальных районах, где контроль большевиков после революции 1917 года был более шатким. Какими бы контролирующими ни были эти бюрократические запросы, провинциальные общества реагировали на них благосклонно, поскольку хотели сохранить свою деятельность и получить доступ к государственному патронажу. Это было верно, даже несмотря на то, что многие члены не были ни членами Коммунистической партии, ни политическими сторонниками большевистской революции. Общество находило финансирование щедрым в послереволюционную эпоху и, учитывая общие советские политические ограничения, хотело продолжать благоприятные рабочие отношения с Главнаукой.

Ярославское общество естествознания всегда оперативно отвечало и тем самым снискало расположение чиновников Наркомпроса. Более того, чиновники Наркомпроса понимали, что это старейшее провинциальное научное общество в России и что его действия будут служить примером для других местных научных организаций. В марте 1926 года общество направило в Главнауку подробный перечень своей популяризаторской деятельности за 1925/26 год. Этот перечень включал примеры публичных лекций на популярные темы, такие как астрономия, а также списки более практических научных лекций по агрономии и борьбе с болезнями в регионе[142]. В двадцатые годы, вместо того чтобы избрать путь конфронтации, они выбрали административное сотрудничество, сохраняя при этом независимый контроль над своей публичной деятельностью и научными исследованиями.

Петров из Главнауки, судя по всему, был весьма доволен ответами, полученными от местных научных организаций к 1926 году. В свою очередь, Петров предлагал местным обществам не только финансирование, но и возможности для диалога с чиновниками Наркомпроса по вопросам публичного научного просвещения. В циркуляре, разосланном в марте 1926 года специально местным научным обществам, Петров просил откликнуться, считают ли они полезным приглашать в Россию иностранных учёных для чтения публичных лекций на местах, популяризирующих новые темы в науке. Петров просил руководителей местных научных организаций направить в Главнауку свои мнения о преимуществах этого предложения, а также имена квалифицированных иностранных академических работников[143]. Отклик местных обществ был активным и весьма интерактивным. Ярославское общество сочло это прекрасной идеей и предложило списки иностранных учёных, например, знаменитого американского генетика Томаса Ханта Моргана, которые могли бы приехать в СССР для чтения как подробных научных, так и широких популярных лекций[144].

В период НЭПа научные общества заполняли и отправляли центральным чиновникам Наркомпроса подробные анкеты, включавшие профили их членов. Профили крупных и мелких деятелей этих организаций содержали сведения об их социальном, образовательном и политическом происхождении. Поскольку большевики были заинтересованы в сборе подробной социологической информации о членах дореволюционных организаций, анкеты обычно включали имя, партийную принадлежность (если таковая имелась), образование, место работы до и после 1917 года, а также нынешнюю институциональную принадлежность. Большинство членов Ярославского естественно-исторического общества, например, не были членами Коммунистической партии. Тем не менее, в коллегии общества, безусловно, состояли некоторые партийцы, занимавшие штатные должности в советских организациях, таких как рабфаки (рабочие факультеты/подготовительные школы) или различные техникумы. Многие происходили из образованных слоёв среднего класса с университетским образованием, но не все. Большинство занимавших руководящие посты в Ярославском обществе получили образование либо в Москве, либо в Санкт-Петербурге (в основном до революции), прежде чем вернуться в провинциальный Ярославль. Некоторые ассистенты, аспиранты и исследователи происходили из более скромных социально-экономических слоёв.

Происхождение типичной части членства указывает на широкий круг заинтересованных граждан. Крупные деятели Ярославского общества, занимавшие должности в коллегии, были хорошо образованны и имели разнообразную научную подготовку. Н. И. Шаханин, директор музея, был учителем биологии в средней школе в 1918–1920 годах, а затем преподавал в Ярославском университете. П. А. Богданович, работавший в музее на добровольных началах, преподавал математику в местных средних школах. В. П. Казанский, преподававший в Ярославском университете, был также специалистом-агрономом, который консультировал общество и помогал в организации экскурсий в сельскую местность[145].

Некоторые добровольцы Ярославского общества имели более смешанное образовательное и экономическое происхождение. В ответе на анкету 1924 года Елена Ф. Вичель (двадцати двух лет) указала, что работала в музее общества добровольным хранителем и интересовалась местным естествознанием. Её отец (умерший) был агрономом, но мать она указала как необразованную и проживающую в деревне. Елена была студенткой в начале 1920-х годов в Ярославском университете до его закрытия в 1924 году[146] и указала, что хочет углубить свои знания в области естественных наук, работая в музее[147].

Документы свидетельствуют о том, как образованные люди (например, учителя естественных наук) искали провинциальные учреждения для реализации своих научных интересов после революции. В. В. Шестакова, тридцати двух лет, из дворянской семьи, до революции и Гражданской войны работавшая учителем естествознания в Петербурге, теперь искала работу в Ярославском музее в качестве библиотекаря по естественным наукам. В анкете она указала, что получила образование в Санкт-Петербурге и испытывала трудности с поиском преподавательской работы (возможно, из-за своего классового происхождения). Поэтому она обратилась в общество в Ярославле[148]. Участь Шестаковой — пример тех интеллигентов с неоднозначным классовым происхождением, которые искали провинциальные организации, чтобы скрыть или «замаскировать» свои дореволюционные связи. Такие люди были нужны в провинциальных научных организациях и находили радушный приём в местных сообществах интеллигенции. Этот вывод подтверждается документами, показывающими высокий процент учёных, возвращавшихся в провинцию в эпоху после 1917 года. Кендалл Бейлз утверждал, что такая миграция учёных из центра на провинциальную периферию была типична в период Гражданской войны и сразу после неё. Бейлз объясняет это тяжёлыми условиями для учёных в центральных городах в 1918–1920 годах. Эта миграция высококвалифицированных учёных способствовала укреплению научно-исследовательских и организационных основ в провинциальных условиях[149].

При помощи хорошо образованного и квалифицированного персонала в период НЭПа научное общество в Ярославле организовало серию научно-популярных лекций, направленных на просвещение публики по основам научных тем[150]. Цикл лекций назывался «Азбука науки». Они также создали экскурсионное бюро для различных социальных и институциональных групп. Хотя в дореволюционную эпоху эти экскурсии были ориентированы главным образом на образованных интеллигентов из среднего класса, таких как школьные учителя, в 1920-е годы они предлагались студентам, школьникам, местной интеллигенции и рабочим, а также приезжим натуралистам, учителям и агрономам. На этом уровне революция действительно оказала демократизирующее влияние на клиентуру общества, сосредоточив его усилия на популяризации науки. Из 5 560 посетителей, зарегистрированных за первую половину 1922 года, 4 337 были студентами, включая учащихся специализированных школ. Кроме того, при музее существовал отдел, занимавшийся внешкольным образованием в области естественных наук для школьников. Музей получил рабочий бюджет (в основном от Главнауки) в размере 99 000 рублей на 1922 год из общего годового бюджета общества в 512 820 рублей (к 1922 году инфляционные цены значительно подняли бюджеты по сравнению с донэповской эпохой). Около 15–20 процентов самого бюджета музея затем расходовалось на «популяризаторскую деятельность», которая включала публичные лекции, специальные выставки и популярные экскурсии[151].

В 1921 году новым директором Ярославского музея стал Б. Е. Розов, который считал, что России необходимы как центральные, так и провинциальные музеи, просвещающие публику. Розов, лоббировавший выделение дополнительных средств на музей перед местными и центральными чиновниками, зафиксировал, что в период с 1920 по 1921 год местный музей посетило почти четырнадцать тысяч человек. По словам Розова, музей проводил научные экскурсии для всех социальных слоёв, включая красноармейцев, местных рабочих и студентов, а также членов советских объединений, таких как «рабочие клубы». Розов понимал, что служение Советской республике в качестве общественного учреждения было необходимо для существования музея. Сотрудники музея также занимались такими полезными практиками, как изучение местных сельскохозяйственных условий, поддержание естественных болот и ручьёв, а также исследование использования местных растений в лекарственных целях. Всё это тщательно фиксировалось руководством музея и ежегодно отправлялось в отчётах чиновникам Главнауки. Эти отчёты составлялись (сотрудниками музея) таким образом, чтобы подчеркнуть общественную полезность музея и гражданскую культуру как ключевые «советские атрибуты» общества. Общество и сотрудники музея даже организовали в этом районе метеорологическую станцию. В музее были экологические экспозиции для публики, а также готовились отчёты для местных чиновников о загрязнении реки Волги местными фабриками[152].

В 1923 году Ярославский естественно-исторический музей расширил свои экспозиции и штат, а к началу 1924 года у него появился новый директор — Н. И. Шаханин, ботаник с дипломом Петроградского университета. Шаханин окончил физико-математический факультет Петроградского университета, с 1918 года преподавал в Ярославле как инструктор по естественным наукам, а с 1922 года работал в музее. Главным хранителем музея был Н. В. Кузнецов, а ботаником коллекции — Е. А. Гаркави, имевшая диплом Донского университета. Многие из тех, кто был связан с музейным штатом общества, были хорошо образованными и опытными натуралистами и биологами[153].

Шаханин отметил, что музей предлагал экспозиции по широкому кругу областей, включая разделы, посвящённые птицам, моллюскам, минералогии, палеонтологии и энтомологии. В музее было выставлено более трёхсот видов чучел птиц, а также новый гербарий с брошюрами для посетителей, изучающих разнообразие растительной жизни Ярославской области. В период с октября 1924 по сентябрь 1925 года более пяти с половиной тысяч местных жителей приняли участие в природных экскурсиях, организованных музеем и проводимых его сотрудниками. В его зданиях читались публичные лекции, и музей осуществлял надзор за большим залом, вмещавшим около ста человек. В среднем, как зафиксировал музей, на более популярные лекции приходило примерно от восьмидесяти до девяноста человек, в то время как на более сложные научные презентации число слушателей было значительно меньше (примерно от двадцати до тридцати). Информация о местной флоре и фауне, а также об агрономических и экологических темах преобладала в публичных лекциях, но лекции по астрономии и воздухоплаванию, как и в центральных городах России, также привлекали большое количество посетителей[154]. Директор также отметил, что местные жители проявляли живой интерес к экологическим условиям Северной Волги и стекались на лекции, предлагавшие практическую информацию о загрязнении и болезнях в этом районе. В отличие от крупных центральных обществ натуралистов, местные биологи и химики могли предоставлять научную информацию, непосредственно актуальную для провинциальных россиян. Провинциальное научное общество стало центром притяжения для натуралистов, экологов, биологов и множества людей, интересующихся краеведением.

Хотя эти общества давали большевикам понимание местных культурных традиций, советское государство продолжало бюрократизировать эти структуры из центра, что приводило к напряжённости в отношениях между центром и периферией. Начиная с 1924 года Ярославский естественно-исторический музей стал филиалом Музейного отдела Главнауки[155]. Это была обязательная реорганизация, основанная на центральных административных предписаниях, и она означала, что сам музей, независимо от общества, должен был отправлять анкеты и отчёты о финансовых бюджетах обратно в Главнауку. К июлю 1925 года Естественно-исторический музей официально стал частью Ярославского государственного областного музея. Главный Музейный отдел Главнауки в Москве, возглавляемый Н. Бродской, отдал распоряжения об этих реорганизационных изменениях по всей провинциальной России. Это означало, что, хотя Ярославский музей по-прежнему был институционально привязан к Естественно-историческому обществу, он должен был размещаться вместе со всеми местными музеями Ярославской области в одном здании. Например, этот расширенный государственный музей, помимо естественно-исторического отдела, включал отделы древней истории и заповедный отдел[156]. Хотя Н. И. Шаханин остался руководителем естественно-исторического отдела, известный специалист по краеведению Н. Г. Первухин стал руководителем недавно расширенного областного музея в Ярославле[157].

Реорганизация в Музейном отделе Главнауки произошла в результате постановления Совета Народных Комиссаров (СНК) в начале 1924 года о централизации музейного дела в провинциальных областях. Это постановление предписывало местным отделам Наркомпроса подчинить естественно-исторические музеи, подобные Ярославскому, более крупным государственным музеям для конкретных регионов[158]. Эта перетасовка, проведённая Наркомпросом, создала способ для советских властей централизовать все музейные дела, буквально собрав их под одной крышей. Советские власти могли прославлять расширенный музей как эпицентр региональной культуры, поддерживаемый центральной инициативой и финансированием.

Советская централизация и реорганизация дореволюционных культурных институтов олицетворяла постепенный процесс советской бюрократизации в провинциальных областях. Этот процесс происходил медленно на протяжении всего НЭПа, а не внезапно после 1917 года. Однако это также было ранним признаком ещё большей централизации местных культурных учреждений, которая приведёт к серьёзным проблемам для провинциальных научных обществ, когда НЭП подходил к концу около 1927 года, а сталинская культурная революция уже маячила на горизонте. Хотя эту бюрократизацию культуры можно было бы истолковать просто как советские методы элементарного контроля (учёта), в действительности она привела к постепенной гегемонистской борьбе между государством и местной дореволюционной культурной элитой. Для местных интеллектуалов более детальные инвентаризационные процедуры стали связаны с долгосрочной борьбой с новым государством. Хотя научные общества и могли благополучно лавировать в рамках новых советских бюрократических ограничений при НЭПе, возможно, даже мирясь с этими методами, пока они получали щедрое государственное финансирование, эти непрочные отношения становилось всё труднее поддерживать после 1928 года.

Профессиональные педагоги и популяризаторы науки, такие как Рубакин, пережили Октябрьскую революцию 1917 года и продолжали издавать научно-популярные тексты в 1920-е годы. Эти популяризаторы получали финансирование от независимых и государственных издательств. Большевистские администраторы в Госиздате (Советском государственном издательстве) и Наркомпросе поддерживали печать научных текстов как марксистов, так и традиционных популяризаторов. Большевики прекрасно осознавали преобразующую роль, которую научные тексты могли сыграть в задуманной ими культурной революции последующих двух десятилетий. Однако радикальные популяризаторы и левые педагоги-естественники выступали против первоначальной поддержки большевиками старшего поколения популяризаторов и педагогов. Марксисты считали, что изучение «интересов» читателя бесполезно, поскольку вместо этого необходимо разрабатывать текстовые стратегии, формирующие читателя. Они представляли себе читателя, принимающего заранее заданный, априорный коммуникативный дискурс революционной культуры в послереволюционной Советской России.

Распространение научно-популярных изданий было наиболее значимым фактором в продвижении научной информации в России на рубеже XX века. Журнал был особенно дешёвым и доступным источником научной информации для российского обывателя. В эпоху до Первой мировой войны новые научно-популярные журналы всех типов предлагали русскому читателю отличное освещение мировых научных достижений. Издатели и редакторы ориентировали эти новые журналы на определённую читательскую аудиторию в зависимости от уровня сложности журнала. С одной стороны, например, естественно-научный журнал «Природа», основанный в 1912 году, привлекал образованного обывателя и читателей, более склонных к науке. С другой стороны, статьи в журнале «Природа и люди» (1890–1918) излагали сложные научные достижения в более доступной для массового читателя форме. Такие журналы, как «Природа и люди», включали статьи на популярные темы, например, о воздухоплавании[159] и захватывающих идеях К. Э. Циолковского о преодолении земного притяжения с помощью футуристических реактивных ракет[160]. Журнал издавался издательством Сойкина в Санкт-Петербурге и, как и другие популярные журналы, зависел как от рекламодателей, так и от разнообразной подписной аудитории.

В позднеимперскую царскую эпоху, до 1917 года, российские педагоги тщательно работали над созданием научно-популярных статей и текстов, упрощавших сложные научные теории. Они стремились проанализировать читателя и то, как он будет реагировать на новые научные статьи, книги и брошюры. Пионерскую работу в этой области в позднецарской России можно приписать библиографу и педагогу-популяризатору науки Николаю Рубакину, чьи труды предвосхитили современную теорию читательского восприятия. Работа Рубакина также указывает на ранние связи между российскими теоретиками читательского восприятия и популяризаторами науки. В конце XIX века Рубакин входил в различные комитеты по борьбе с неграмотностью, особенно в Санкт-Петербурге. В конце XIX — начале XX века он был автором сотен научно-популярных и образовательных статей, брошюр и календарей. Он и его коллеги олицетворяли старшее поколение дореволюционных популяризаторов, которые заботились об образовательных потребностях читателя. Когорта Рубакина вступит в конфликт с марксистскими учёными в 1920-х годах, которые наполняли свои труды идеологическим подтекстом.

Методология Рубакина по созданию научно-популярных произведений строилась вокруг его теории библиопсихологии, которая требовала рассмотрения читателя с психофизиологической и социологической точек зрения — то есть изучения воздействия книг на читателя с определённым социальным положением. Философия Рубакина подчёркивала восприимчивость и психику читателя[161] как основополагающие точки анализа, а автора, создающего тексты, — как вторичные[162]. Методологический подход Рубакина противоречил взглядам советских марксистских учёных, которые считали, что научно-популярные тексты должны иметь идеологическую составляющую. Марксисты преуменьшали значение читателя как реципиента, игнорируя важность индивидуального прочтения научно-популярного текста.

Раннее большевистское руководство — особенно Ф. Н. Петров из Главнауки, нарком А. В. Луначарский из Наркомпроса и другие в Наркомпросе — рассматривало распространение печатных научно-популярных текстов как неотъемлемую часть своей светской культурной революции. Подобно тому, как оно опиралось на уже существовавшие научные общества, Наркомпрос считал, что должен поддерживать публикацию Госиздатом произведений дореволюционных популяризаторов и педагогов. Государственные чиновники-большевики хотели получить тексты, которые бросили бы вызов религиозным предубеждениям публики по целому ряду научных вопросов, особенно касающихся эволюции и сотворения Вселенной. В 1920-е годы государство ещё не могло позволить себе натравить молодых радикальных марксистов на старшее дореволюционное поколение популяризаторов. Эти педагоги и редакторы были профессионально укоренены в своих дисциплинах, и государство нуждалось в их опыте для своих просветительских кампаний. Более того, старые большевики, такие как Луначарский и Петров, покровительствовали этим дореволюционным интеллектуалам и сопротивлялись любым попыткам очистить их общества.

Советский режим был согласен как с либеральными, так и с радикальными дореволюционными интеллектуалами в необходимости популяризации научных материалов, текстов и плакатов, независимо от используемых текстовых стратегий. Государство создавало климат, в котором государственные, кооперативные и даже некоторые частные издательства выпускали эклектичный научный материал, который не обязательно формировал нового советского «онаученного» гражданина априорным, марксистским образом. Эта разнообразная атмосфера была характерна для эпохи НЭПа. Труды дореволюционных популяризаторов, таких как Рубакин, продолжали пользоваться популярностью у читателей в двадцатые годы, и советские государственные чиновники признавали этот спрос снизу. Более того, редакторы, журналисты и учёные в период НЭПа не чувствовали себя скованными при написании на научные темы. По крайней мере, в 1920-е годы научные тексты не обязательно должны были быть наполнены классовым анализом или близоруким утилитарным видением. Дореволюционные редакторы и издатели научной литературы даже имели обыкновение бросать вызов радикальным марксистам и проявлять редакционную тенденцию к удовлетворению как потребностей, так и воображаемых интересов читателя.

Хотя научные публикации привлекали в основном городских россиян, эти читатели происходили из разных профессиональных и классовых слоёв. Российские городские читатели 1920-х годов не только обладали космополитическими вкусами, но и были очарованы технологическими достижениями других стран, видя себя частью европейского гражданства. Само советское государство поощряло это чувство космополитизма, особенно глобальное значение научно-технического развития. Однако всё чаще изоляционистские тенденции, медленно развивавшиеся в Советской России, противоречили этому взгляду, затрудняя примирение раннего большевистского технологического космополитизма с новой теорией «социализма в одной стране», которую сталинское государство в конечном итоге будет поддерживать более существенно.

Научно-популярная литература в области естественных наук и техники имела особое значение для советской власти с первых дней Октябрьской революции 1917 года. Популяризация естественно-научных и технических знаний была важным средством, с помощью которого, как считал молодой советский режим, можно было бороться с религией, формировать новую идеологию, основанную на научных принципах, и привлекать простого человека к научным и техническим знаниям. 16 августа 1918 года декретом Совнаркома был создан Научно-технический отдел (НТО) при ВСНХ. 9 октября 1918 года НТО создал государственное научно-техническое издательство (Гостехиздат) с центром в Москве и филиалом в Петрограде. Руководителем издательства был А. Г. Браун. Гостехиздат занимался изданием литературы по всем областям техники и промышленного производства, за исключением химической технологии и металлургии. Он выпускал научно-популярные технические руководства для рабочих, мастеров и инженеров, а также учебники для учащихся средних и высших технических учебных заведений[163]. К 1925 году средний тираж его изданий составлял от семи до восьми тысяч экземпляров на одно название. В период с 1921 по 1928 год Гостехиздат выпустил 996 книг общим тиражом более семи миллионов экземпляров[164].

В марте 1919 года на Восьмом съезде Российской коммунистической партии Центральный комитет утвердил специальное постановление «О партийной и советской печати». Печать должна была стать мощным средством пропаганды, агитации и организации информации для самой широкой аудитории. 20 мая 1919 года Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) издал декрет «О государственном издательстве». Вся издательская деятельность народных комиссариатов, отделов ВЦИК и других советских учреждений (поскольку она касалась общественно-политических и культурных вопросов) подчинялась новому государственному издательству (Госиздат). Издательская деятельность всех научных и литературных обществ, а также всех прочих издательств также подлежала контролю и регулированию со стороны Госиздата[165].

Первоначально созданный под эгидой Наркомпроса, Госиздат имел две основные задачи: издавать собственные книги и регулировать всю издательскую деятельность в Российской республике. Его возглавляла редакционная коллегия: Совнарком назначил В. В. Воровского её первым председателем. Объём издательской деятельности Госиздата быстро рос. В 1919 году он выпустил 9,6 процента всех книг в стране, а к 1920 году уже издавал 64 процента всех книг[166]. В июне 1919 года Госиздат создал научно-популярный отдел. Осенью 1920 года отдел запланировал серию научно-популярных книг для чтения для рабочих. С этими целями отдел пригласил учёных и научных специалистов для написания научно-популярных книг и брошюр, которые должны были быть написаны в доступном для советских рабочих стиле[167].

Однако после 1919 года издательская деятельность и количество печатаемых в стране книг сократились. Основной причиной спада была экономическая разруха, вызванная Гражданской войной в России. Многие типографии прекратили работу или не могли получить электричество для работы своих печатных станков. Не хватало ни чернил, ни бумаги из-за жесточайшего кризиса в стране. К середине 1921 года страна производила в двадцать пять раз меньше бумаги, чем в 1914 году до Первой мировой войны. На Девятом съезде Российской коммунистической партии различные ораторы отмечали, что необходимо направить все «производственные силы» на увеличение количества производства бумаги, улучшение её качества и наведение некоторого порядка в наборном и печатном деле в стране[168]. Производство бумаги не достигло довоенного уровня до 1928 года, хотя режим тратил значительные средства на импорт бумаги из-за границы, особенно после 1924 года[169]. Сопоставимая проблема в книгопроизводстве была официально поднята на Тринадцатом съезде партии в 1924 году[170]. Делегаты отметили, что в период НЭПа количество печатных станков и наборных машин резко сократилось. Общее производство книг не достигло довоенного уровня до 1925 года[171].

Разрушение различных дореволюционных сетей распространения после революции также затрудняло доставку книг читателям в раннюю советскую эпоху. Во время Гражданской войны распространение книг и газет было организовано Центропечатью (Центральным агентством печати). В период НЭПа Центропечать была заменена Контрагентством печати. Эта организация открыла множество газетных и книжных киосков в крупных городских центрах, особенно на железнодорожных станциях в городах и отдалённых районах[172]. После разрухи Гражданской войны распространение печатных изданий развивалось и расширялось, но медленными темпами. Количество советских книжных магазинов резко возросло в период с 1922 по 1924 год, но всё ещё составляло лишь половину довоенного уровня[173].

Отношения между государственными и частными издательствами после революции также были непрочными. В 1917 году государственные издательства выпустили лишь 11 процентов всех названий, изданных в России, но к 1918 году этот показатель удвоился до 21,5 процента. Между тем доля частных издателей упала с 80 процентов всех названий в 1917 году до 58 процентов в 1918 году[174]. В период военного коммунизма (1918–1920) экономические трудности привели к постепенной централизации издательской отрасли, поскольку типографские отделы различных комиссариатов были объединены в Госиздат. Однако к октябрю 1920 года в России всё ещё существовало около двухсот частных фирм. Это изменилось в конце 1920 года, когда советское правительство выступило даже против мелких частных типографий, но число частных издателей снова возросло в эпоху НЭПа[175].

К концу 1921 года ситуация изменилась в пользу частных фирм. В ноябре 1921 года Совнарком опубликовал декрет, разрешавший печатать и продавать книги частным и кооперативным издательствам. Декрет Совнаркома позволял лицензированным частным издателям владеть полиграфическим оборудованием, продавать свою продукцию по свободным рыночным ценам и (после получения специального разрешения) импортировать иностранные книги. Все рукописи должны были быть одобрены государством, и Госиздат сохранял за собой право выкупать по оптовым ценам все или любое количество экземпляров книги, напечатанной частным образом в России[176]. Хотя в 1922 году частные компании напечатали почти 25 процентов всех книг, их количество начало постепенно снижаться по мере приближения десятилетия к 1928 году[177]. Однако частные издательства значительно расширили ассортимент книг и журналов, доступных русскому читателю в 1920-е годы, и многие авторы в период НЭПа обращались к частным издателям для печати своих рукописей. Это расширение издательской деятельности особенно затронуло популяризаторов науки, инженеров и технических специалистов[178]. По мере развития десятилетия широкая публика, жаждущая информации на темы от астрономии до загрязнения воды, получила доступ к огромному множеству частным образом напечатанных научно-популярных книг и журналов.

В двадцатые годы кооперативные издательства были особенно активно вовлечены в создание научно-популярной и технической литературы для широкой аудитории. Кооперативные объединения, такие как «Начатки знаний», издавали труды дореволюционных популяризаторов науки, например, биолога В. В. Лункевича и педагога Н. Рубакина. Как и другие авторы, популяризаторы получали гонорары за свои публикации, что, безусловно, служило стимулом для учёных и исследователей писать научно-популярные произведения в эпоху НЭПа. Например, кооперативное издательство «Сеятель» выпустило серию научно-популярных работ на такие темы, как математика, физика и астрономия. Эта серия включала произведения для массового чтения как зарубежных, так и российских авторов, в том числе «Основы теории относительности» Альберта Эйнштейна или «Полёт на Луну» Я. И. Перельмана.

В период НЭПа издательские декреты советского государства предоставили частным издателям временный доступ на рынок. Это позволило старым, дореволюционным издательствам конкурировать с новыми советскими издательскими домами. Например, обширное частное дореволюционное санкт-петербургское издательство П. П. Сойкина вновь стало одной из наиболее активных фирм, занимавшихся публикацией научно-популярных трудов. Более того, в раннюю советскую эпоху оно стало финансово состоятельным и невероятно успешным. В двадцатые годы Сойкин выпустил несколько научно-популярных серий в качестве ежемесячных приложений к широко читаемому журналу «Вестник знания». Одна из этих серий называлась «Природа и люди» и содержала очерки, описывающие различные географические области мира, их флору, фауну и коренные народы. Примером может служить книга Элджина Лендта «В девственных лесах Амазонки» (1927). Читатели проявляли особый интерес к научно-популярным произведениям о мировой географии и экзотических местах, поскольку сами они никогда не могли бы их увидеть. И Сойкин, основываясь на маркетинговых исследованиях и опросах читателей, целенаправленно ориентировался на эти научные интересы.

В период НЭПа частные и кооперативные издательства печатали научно-популярные материалы самого разного толка — от биографий великих учёных до переводов западных научно-фантастических романов. Отдельные редакторы и издатели уделяли этому развитию особенно пристальное внимание. Среди них были такие важные дореволюционные фигуры, как Максим Горький, П. П. Сойкин и различные московские и петербургские профессора естественных наук. Они продолжили свою работу после 1917 года, завоевав важную репутацию сторонников массовой научной литературы.

Содержание материалов, выпускаемых этим множеством государственных и частных издательских источников, отличалось эклектичностью тематики. Западные учёные продолжали публиковать статьи в российских журналах, а их монографии переводились для новых серий, предназначенных для чтения неподготовленной аудиторией. По крайней мере, в 1920-е годы режим и различные издательства были готовы предлагать публике широкий спектр научной информации, включая работы иностранных учёных из западных капиталистических стран. Журналы и научные газеты стали наиболее читаемыми и доступными источниками научно-популярной информации в России в двадцатые годы. Журналы лучше всего подходили для предоставления различным социальным группам базовых сведений о различных аспектах естественных наук и техники. Кроме того, они были самой дешёвой и сжатой формой информации; они были частью более широкого жанра коротких публикаций, продвижению которых само советское правительство способствовало в 1920-х годах для быстрого распространения информации.

Научно-популярные журналы начали распространяться по всей России и другим республикам Советского Союза в двадцатые годы. Например, научно-популярный журнал под названием «Знание» издавался на Украине, в Донецком бассейне, и был очень популярен, особенно среди рабочих угольной и других добывающих отраслей промышленности. Многие научно-популярные журналы, ориентированные на рабочих, выходили в качестве приложений к провинциальным газетам. Научно-популярное приложение к свердловской газете «Уральский рабочий» называлось «Знание и труд». Другое приложение к газете «Северный рабочий», издававшейся в Ярославле, называлось «Обо всём понемногу — наука, техника и литература».

До НЭПа большинство советских журналов были связаны с конкретными организациями и имели небольшие тиражи. В период НЭПа Коммунистическая партия и комсомол (Коммунистический союз молодёжи) спонсировали издание новых литературных и научно-популярных журналов. Это, безусловно, позволило партии стать значимым фактором на культурной сцене в двадцатые годы[179]. Однако даже в тех журналах, которые имели большие тиражи, были обширные разделы, посвящённые научно-популярной тематике. Редакторы журналов чувствовали необходимость конкурировать с другими частными журналами, чтобы удовлетворить массовый спрос на доходчиво написанные статьи о научных открытиях, особенно о новых технологиях из Западной Европы и Америки.

Комсомол в 1920-е годы издавал ежемесячный журнал под названием «Молодая гвардия». В журнале был научно-популярный раздел, где публиковались статьи марксистских популяризаторов науки, таких как Б. М. Завадовский, на самые разные темы. Однако к 1923 году в журнале появился новый подраздел под названием «Новости техники», где новые машины и технические устройства со всего мира анализировались и демонстрировались в аполитичном ключе. В этом разделе анализировались преимущества новых технических устройств, созданных на Западе. На страницах этого комсомольского журнала западное техническое развитие почиталось и изображалось как нечто, чему должно подражать новое советское государство. Вместо того чтобы сосредотачиваться на динамике классовой борьбы, статьи подчеркивали такие важные темы, как модернизация и технологическое развитие, даже если это означало заимствование западных моделей.

Разнообразные научно-популярные журналы и газеты быстро распространялись в 1920-е годы и были ориентированы на разные социальные группы, а не только на коммунистов или образованных обывателей. Журналы предлагали различные уровни сложности в зависимости от предполагаемой читательской аудитории. Например, Ленинградский совет в двадцатые годы издавал научно-популярный журнал под названием «Наука и техника». «Наука и техника» была одним из самых популярных и широко читаемых научно-популярных журналов для рабочих в двадцатые годы. Это был еженедельник, стоивший десять копеек за номер. Будучи не только самым доступным по цене популярным журналом, но и благодаря формату коротких статей на одну страницу, написанных в доступном для большинства читателей стиле, он привлекал широкую аудиторию.

Начиная с 1923 года с еженедельным тиражом в 128 000 экземпляров, «Наука и техника» ставила своей целью познакомить читателя-рабочего с последними достижениями науки и техники в Европе и Америке. Как и другие научно-популярные журналы той эпохи, «Наука и техника» имела раздел под названием «Новости науки и техники». В этом разделе описывались новые научные эксперименты, открытия и технологические изобретения на более доступном для читателей языке. Концентрированное внимание к достижениям зарубежной техники в журнале, издаваемом государственным органом, было типично для 1920-х годов и не повторилось в следующем десятилетии.

Многие организации (помимо советов) издавали научно-популярные журналы в двадцатые годы. Издательство газеты «Гудок», органа Всероссийского центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС), выпускало ежемесячный научно-популярный журнал под названием «Искра науки». Журнал стоил сорок копеек в месяц для подписчиков «Гудка» и один рубль пятьдесят копеек для остальных. В журнале был раздел «Вопросы и ответы», где на вопросы, присланные в редакцию рабочими, отвечали научные специалисты. Другой раздел под названием «Советская промышленность и техника» был посвящен прикладным технологическим разработкам. Еще одна рубрика упрощала анализ научных тем, написанных видными академическими деятелями, такими как С. Ф. Ольденбург, секретарь Академии наук СССР. Журнал, поддерживаемый промышленными профсоюзами, делал упор на распространение научной информации для простого рабочего как форму внешкольного образования. Известные российские академики сотрудничали с такими газетами и журналами, стремясь связать новую Советскую академию с более широкой читающей публикой.

Более углубленное обсуждение научного и технического развития в Советской России двадцатых годов аналогичным образом продвигалось разнообразными журналами, представлявшими различные учреждения и коммерческие издательские проекты, как советские государственные, так и частные/кооперативные. Все они восхищались западноевропейским и американским технологическим развитием. Более того, они пытались захватить популярный интерес и воображение космополитичных городских читателей. Астрономия, авиаперелеты, космические путешествия и мировая география/путешествия приковывали внимание публики, как это одновременно происходило и на большей части Запада. Эти опубликованные материалы указывают на относительное отсутствие изоляции советской читающей публики в 1920-е годы в отличие от более поздних времен при Сталине. Даже на страницах коммунистических журналов было трудно различить разницу в научном, тематическом содержании по сравнению с беспартийными журналами того времени. В 1920-е годы читатели России из разных социальных групп были частью широкой европейской культурной среды, и их интересовали те же научные достижения и разработки, которые захватывали воображение западных людей.

Советские научные издания 1920-х годов предлагали публике международный, если не космополитичный, взгляд на меняющуюся природу новых технологий. В советские 1920-е годы процветали разнообразные издательские проекты. Линии политической активности были приглушены, если не игнорировались, в различных публикациях, чтобы захватить интерес читающей публики к науке и технике. В конечном счете, целью советского государства, которая совпадала с целью популяризаторов образования (многие из которых не были коммунистами), было поощрение интересов российских городских читателей для укрепления их увлеченности глобальной научной и технологической деятельностью. В этом процессе советское государство в период НЭПа привлекало некоммунистических издателей и популяризаторов, таких как Рубакин и Лункевич, которые были неотъемлемой частью этого культурного движения.

Оценка популярного интереса к науке среди российской массовой читательской аудитории 1920-х годов — задача сложная. В лучшем случае можно дать набросок тем, которые читатели находили наиболее увлекательными. Для определения популярных тем существенны три типа источников: необходимы общие опросы читателей и опросы, ориентированные на конкретную аудиторию; ценны опубликованные и неопубликованные письма редакторам и популяризаторам; также полезны отчёты чиновников Госиздата и Агитпропа (Агитационно-пропагандистского отдела ЦК Коммунистической партии), анализировавших читательские интересы в двадцатые годы.

Одними из самых интересных источников для оценки читательской реакции были отчёты, отправляемые в Москву активистами Коммунистической партии из отдела Агитпропа ЦК. Эти записи содержат откровенную оценку состояния библиотек за пределами столиц, а также того, как городские и сельские читатели реагировали на печатную продукцию. Чиновники Агитпропа были особенно заинтересованы в том, чтобы увидеть, действительно ли риторические конструкции и пропаганда партии доходят до масс и усваиваются ими. Многие из этих отчётов выявляют разочарование со стороны этих чиновников, особенно в сельской местности, где многие крестьяне уделяли мало внимания научным книгам.

Советы 1920-х годов проявляли огромный интерес к социологическому анализу общества. Этот период был особенно отмечен как время детального марксистского анализа различных организаций и групп. Социологи и статистики собирали данные о классовом составе всех типов организаций в советском обществе, включая правящую Коммунистическую партию. Исследователей интересовало социальное происхождение различных чиновников, студентов, рабочих физического труда, а также служащих[180]. Советские исследования читателя, проводившиеся рядом организаций, имели сходную направленность. Советских исследователей особенно интересовало влияние определённых типов средств массовой информации на конкретные группы или социальные категории населения, например, на рабочих или крестьян-читателей[181].

В период 1917–1920 годов, когда советское государство обладало почти полной монополией на издательское дело, издателям не приходилось особенно беспокоиться о конкуренции или требованиях читателей, как их дореволюционным коллегам. Во время Гражданской войны многие книги и газеты распространялись среди населения бесплатно. Однако с введением НЭПа издатели были обязаны продавать часть своей продукции с прибылью. В контексте этой смешанной экономики учёт прибылей и убытков не был полным и эффективным показателем способности издателя удовлетворять читательский спрос. Тем не менее, необходимость в период НЭПа продавать часть произведённой продукции отдельным читателям, безусловно, повысила осведомлённость чиновников о прежних экономических неудачах[182]. Первые советские исследования читателя, проведённые между 1923 и 1926 годами, собрали некоторый интересный материал, в основном от людей, добровольно делившихся своими мыслями по различным заданным им вопросам. В конце 1920-х годов эта бессистемная выборка мнений «снизу» была вытеснена политизированными исследованиями отдельных групп читателей, например, партийных кадров или корреспондентов прессы[183]. Однако более ранние исследования особенно ценны для оценки общественного интереса к научным и техническим темам[184].

В 1924 году была создана специальная комиссия для изучения российского читателя при библиотечном отделе Главполитпросвета. Комиссию возглавлял советский библиограф Л. Н. Троповский. Видными участниками деятельности комиссии были также Н. К. Крупская и М. А. Смушкова, возглавлявшая библиотечный отдел. Комиссия предложила провести централизованное социологическое исследование читательских интересов населения в Советском Союзе[185].

По инициативе комиссии исследования проводились преимущественно в следующих губерниях: Московской, Ленинградской, Нижегородской и Челябинской. Социологи изучали в первую очередь читательские интересы, но также анализировали причины выбора тех или иных книг и цели, которые читатели перед собой ставили. Эти исследования проводились в крупных государственных библиотеках на основе наблюдений, бесед с читателями и анализа опросов читательского мнения. Результаты исследований в Ленинградской области были опубликованы Б. В. Банком и А. Я. Виленкиным, двумя известнейшими социологами, изучавшими массового читателя в России 1920–1930-х годов[186].

К 1924 году Госиздат также спонсировал социологические исследования такого типа, и учёные начали изучать читателя-рабочего, проводя читательские опросы на различных московских и ленинградских фабриках и в учреждениях. Одно из первых серьёзных исследований было организовано Е. Виноградовой в 1924 году[187]. Виноградова хотела оценить популярность передвижных библиотек на двадцати пяти фабриках и в учреждениях (на рабочих местах) в Москве в течение десяти месяцев. Передвижные библиотеки были для читателей из низших слоёв лёгким способом получить доступ к материалам для чтения — библиотека приходила к ним на работу. Среди рабочих мест, где она проводила опрос, были мельницы, обувные фабрики и пожарные команды. Исследователи подсчитывали, сколько раз книга была прочитана и сколько времени читатели тратили на определённые книги. Они классифицировали художественную литературу по авторам, а научные труды — по отраслям знаний и авторам. «Наука» была общей категорией, включавшей общественные, политические, экономические и научно-популярные произведения.

Виноградова обнаружила, что 40 процентов всех книг, взятых читателями, были на научные темы, в то время как почти 60 процентов составляла художественная литература. Она выяснила, что популярность произведений на религиозные темы была гораздо ниже, чем на естественно-научные. Среди книг по естественным науками наиболее популярными были те, что посвящены происхождению мира, земли и человечества. Рубакин, Лункевич и Перельман оказались самыми популярными авторами книг по естественно-научной и географической тематике. Исследование показало, что дореволюционные популяризаторы науки были весьма популярны среди читателей по сравнению с их советскими и марксистскими коллегами. Естественнонаучные произведения были даже популярнее художественных произведений таких известных авторов, как Максим Горький. Естественнонаучные книги читали все возрастные группы, как мужчины, так и женщины[188].

Результаты этого опроса перекликаются с некоторыми открытиями, которые сделал сам книговед и популяризатор Рубакин как до, так и после революции. В ходе интенсивного изучения нескольких тысяч научно-популярных произведений, опубликованных в 1920-е годы, Рубакин обнаружил, что те из них, которые были написаны более простым языком, с учётом способностей читателя, пользовались гораздо большим спросом, чем более технические работы. Он утверждал, что более сложные произведения были менее популярны, поскольку в них использовались научные термины, непонятные более отсталому советскому читателю[189].

Научно-популярные журналы на протяжении 1920-х годов проводили собственные опросы читателей. Эти опросы были посвящены тому, какие социальные группы интересуются научно-популярной литературой. Журналы проводили такие маркетинговые исследования, чтобы лучше понять интересы и запросы читателей. Они также были заинтересованы в общей категоризации своих подписчиков и клиентуры. Конечно, некоторые журналы преследовали политические цели, возможно, желая показать, что их журналы читают рабочие, чтобы удовлетворить народнические тенденции советского режима. Тем не менее, эти опросы дают интересный социологический портрет читательских вкусов.

Например, осенью 1925 года научно-популярный журнал «Наука и техника» провёл масштабный опрос своих читателей, получив двадцать одну тысячу заполненных анкет, что на тот момент составляло примерно 17 процентов его тиража[190]. Девяносто пять процентов заполнивших анкету были подписчиками журнала. Редакторы предположили, что большинство их читателей — городские жители, поскольку уровень подписки рос в промышленных и городских районах. Кроме того, на научно-популярные журналы и книги всегда больше подписывались городские читатели. Респонденты опроса были разделены на следующие категории: рабочие — 36 процентов, служащие — 31 процент, студенты — 25 процентов, крестьяне — 5,5 процента и прочие — 2,5 процента. Редакторы утверждали, что это не совсем точно отражает социальный состав их читательской аудитории, поскольку журнал получил ряд анкет, заполненных одним рабочим от имени нескольких менее грамотных рабочих. Например, один металлист с Воткинского завода на Урале прислал свою анкету за себя и десятерых своих товарищей по работе со следующим комментарием: «Мы все рабочие и читаем журнал коллективно. После этого мы вместе обсуждаем, что для нас наиболее важно проанализировать более тщательно, а что представляет общий интерес». Среди рабочих, ответивших на анкету, самую большую группу (48,5 процента) составляли металлисты, 22,8 процента — электротехники, 17,4 процента — транспортники, 8,2 процента — деревообработчики и 3,1 процента — работники химической промышленности. Сорок четыре процента всех респондентов были из Ленинградской области, а 56 процентов — из других регионов Советского Союза. Число читательниц журнала было невелико. Тридцать семь процентов читателей были в возрасте от 26 до 35 лет. Пятьдесят процентов всех читателей имели то, что классифицировалось как среднее образование (профессиональное училище, технические курсы, вечерние курсы, средняя школа и т. д.). Таким образом, по мнению редакторов, большинство читателей журнала составляли рабочие, с образованием выше среднего, преимущественно молодые мужчины[191]. Поскольку редакторы того периода обычно старались завысить процент читателей-рабочих, нельзя с уверенностью утверждать, что рабочие составляли явное большинство читателей. Более того, число читателей, которые были служащими и студентами, было весьма значительным. Вместе эти две подгруппы также представляли большой процент тех, кто читал научно-популярную литературу, согласно статистическим данным этого журнала.

Конкретные научные интересы читателей оценить было гораздо сложнее. Почти 20 процентов читателей указали, что их любимым разделом были «Новости науки и техники», состоявшие из коротких заметок о новых достижениях в науке. Те же читатели заявили, что их интересуют новости о научных успехах в Западной Европе и Америке. Ещё одним любимым разделом был тот, в котором обсуждались новые достижения в области медицинских наук. Почти все респонденты, независимо от профессии, просили расширить разделы, связанные с их собственной работой. Двадцатишестилетний инженер-станкостроитель из Ленинграда писал: «Было бы хорошо, если бы вы завели в своём журнале небольшой раздел, который охватывал бы широкий круг специальных ремёсел, таких как резка стекла или закалка металлов». Сорокаоднолетний учитель из Рязани добавил следующее: «Хотелось бы, чтобы в конце года журнал давал краткий систематический обзор различных важных научных течений в СССР; это было бы полезно моим ученикам». Тридцатилетняя женщина-врач с Кубани добавила: «Хотелось бы, чтобы вы публиковали статьи о материнстве и правильной гигиене в воспитании детей». Наконец, двадцатиоднолетний крестьянин из Псковской губернии писал: «У вас нет раздела о научных разработках в области сельского хозяйства. В журнале нет ничего о новых машинах, которые могли бы помочь тем из нас, кто работает в деревне. Для крестьян знание новой техники важно»[192].

Комментарии респондентов этого опроса указывают на постоянную потребность различных читателей научно-популярных материалов в актуальной информации. Научные статьи утилитарного и практического характера, способные улучшить повседневную трудовую жизнь людей, пользовались высоким спросом. Однако эта потребность не исключала интереса городских читателей к научным темам, не связанным с их работой. Например, публичные лекции по астрономии и литература по астрономии были чрезвычайно популярны среди горожан. Публика испытывала неподдельное восхищение тем, как устроен окружающий мир. Опрос показывает, что статьи о воздушных полётах и освоении космоса отмечались как особенно популярные среди постоянных читателей журналов. Тем не менее, преобладание ответов, касающихся практического материала, позволяет предположить, что читатели в первую очередь хотели знать, как наука и техника могут принести пользу их жизни и повысить эффективность их работы.

Как показывает опрос, служащие и студенты также были заядлыми читателями научно-популярных журналов. В опросе 1927 года, проведённом научно-популярным журналом «Искра», студенты составляли примерно 20 процентов всех респондентов, в то время как служащие — примерно 30 процентов. Кроме того, респонденты вновь указали на свою заинтересованность в статьях, связанных с их работой. Служащие особенно интересовались статьями на такие темы, как метрическая система и стандартизация, или темами, связанными с экономикой. Студенты особенно интересовались статьями о дарвинизме, эволюционной теории и марксизме. Врачи интересовались статьями на биологические и медицинские темы[193].

Опубликованные и неопубликованные письма в редакцию представляют собой ещё один инструмент для оценки реакции читателей на научно-популярные темы. Во многих научно-популярных журналах были разделы под названием «Переписка с читателями». Редакторы «Искры» считали, что эта рубрика является средством для читателей выражать своё мнение об изменениях, которые они хотели бы видеть в формате журнала. Многие письма в редакцию «Искры» были на такие темы, как эволюция человека, Земли и планет Солнечной системы. Эти просьбы перекликались с результатами опросов читателей, проводившихся в городских районах такими социологами, как Виноградова. Многие читатели писали с просьбой к редакторам рецензировать больше научно-популярных работ по астрономии. Они особенно интересовались книгами о звёздах и Луне. Многие читатели выражали интерес к тому, как эволюционировал человек и как развивалась Земля. Один читатель написал в письме в журнал в июне 1923 года: «Не могли бы вы рецензировать в вашем журнале книги, которые дают читателям базовый анализ современных эволюционных теорий развития человека и Земли? Мне особенно интересно узнать больше о наследственных влияниях и генетической изменчивости»[194].

В «Искре науки», как и в других подобных журналах, был раздел «Вопросы и ответы», где на присланные по почте вопросы читателей иногда отвечали научные журналисты, но также учёные, академики и профессора. Иногда известные учёные, такие как Ольденбург или Перельман, нанимались журналом, чтобы давать на эти письма убедительные ответы. Письма в редакцию охватывали ряд научных тем — от строения атома до электрической энергии. Многие письма приходили от читателей, у которых были вопросы, касающиеся их конкретной специальности и сферы деятельности. Иногда у читателей возникали вопросы о медицинских достижениях, связанных с определёнными заболеваниями. Сорокашестилетняя работница написала, что страдает зобом, и поинтересовалась, может ли врач объяснить ей, чего ей следует ожидать, если болезнь ухудшится[195]. Читатели обращались к экспертам, работавшим в этих журналах, серьёзно и лично по поводу научных или даже медицинских проблем, с которыми они сталкивались.

Многие рабочие писали письма в журнал с вопросами о своих любительских научных интересах, например, об астрономических наблюдениях. Некоторые хотели узнать, как можно наблюдать те или иные звёзды и планеты. Один рабочий спросил, когда и где можно наблюдать планеты Юпитер и Меркурий. В отношении Меркурия научный специалист объяснил, что положение Меркурия как первой из внутренних планет затрудняет его наблюдение, поскольку он часто теряется в лучах Солнца, что делает его наблюдение сложной задачей даже для специалистов-астрономов. Рабочий по фамилии Мельников спросил о природе космических лучей, падающих на Землю из межпланетного пространства. Он хотел знать, какое влияние эти лучи оказывают на земную поверхность[196].

Один из самых известных популяризаторов астрономических знаний, Я. Перельман, получал множество писем от своих читателей. Неопубликованные письма из личного дела Перельмана в архиве Академии наук ярко отражают характер интересов к научно-популярному чтению среди советской молодёжи в 1920-е годы. По словам Перельмана, многие письма, которые он получал от юных читателей, свидетельствовали об интересе к ракетам и возможности путешествовать в космос. Почти все эти письма содержали ссылки на идеи Константина Циолковского[197]. Будучи провинциальным школьным учителем физики из Калуги, Циолковский был провидцем в области ракетной техники и считается основоположником советской космонавтики. По мнению Перельмана, такие письма демонстрировали совершенную увлечённость, если не одержимость, русских читателей космосом.

В 1920–1930-е годы Перельман написал ряд научно-популярных книг в серии под названием «Занимательная наука». Эти книги использовались многими как пособия для самообразования. Они охватывали физику, математику, астрономию и химию. Профессор физики Московского государственного университета написал Перельману, сообщив ему, что «ваши книги интересуют не только моих студентов, но и школьников, и простых рабочих. В ваших книгах вы умеете предоставить массовому читателю новые, интересные факты». Один ленинградский рабочий написал Перельману, что его популярные книги по физике очень интересны и их читают многие его товарищи по работе. Этот рабочий особенно интересовался физикой и сказал, что многое узнал из книги Перельмана «Занимательная физика». Рабочие находили, что книги Перельмана излагают сложные научные принципы в более доступной для непрофессионала форме[198]. Эти труды предвосхитили современные научные тексты и курсы с такими названиями, как «Физика для поэтов», которые упрощают дисциплины для неподготовленного читателя.

К сорокалетию карьеры Перельмана как популяризатора науки (1899–1939) три крупных академика — А. Иоффе, С. Бернштейн и В. Смирнов — направили письмо издателю Перельмана, высоко оценив его культурную работу. Эти учёные считали, что книги Перельмана помогли распространить науку среди широкой аудитории русских читателей. В своём письме они писали: «Я. И. Перельман писал книги не для узкого круга любителей естественных наук, а для самого широкого круга читателей. Основная идея его работы — „усвоение науки“ — захватила интерес целого поколения русских читателей. Особенно полюбились произведения Перельмана нашей молодёжи. Общий тираж его книг исчислялся миллионами экземпляров»[199].

Доступность научно-популярных материалов в советской деревне в 1920-е годы была более проблематичной по сравнению с ситуацией в городах. В 1923 году лишь семь издательств выпускали книги для распространения в деревне, а к 1924 году это число увеличилось только до двенадцати. В 1924 году публикация книг для сельских читателей распределялась по следующим тематическим категориям (включая процент от общего числа изданных книг): сельскохозяйственная — 37,5 процента, общественно-политическая — 30 процентов, литературно-художественная — 17 процентов, научно-популярная — 15,2 процента и прочая — 0,3 процента[200].

Хотя научно-популярные книги составляли 15,2 процента всех книг, издаваемых для крестьянина-читателя, это не совсем точно отражает интерес крестьян к научным трудам. С одной стороны, по данным М. М. Слуховского, лишь 2,7 процента опрошенных крестьян-читателей в государственных социологических исследованиях интересовались книгами на естественно-научные и медицинские темы. С другой стороны, 20 процентов интересовались книгами на сельскохозяйственные темы, а 18 процентов — ремёслами и промышленностью[201]. Опросы отражали тенденцию среди крестьян-читателей требовать книги на практические темы, связанные с их сельскохозяйственным трудом.

В 1920-е годы И. Тарадин провёл исследование книжных фондов в Воронежской губернии. Он обнаружил, что в среднем 35,3 процента всех книг в личных собраниях крестьян составляли учебники для самообразования, 12,5 процента — научно-популярные книги на сельскохозяйственные темы и 36 процентов — книги религиозного содержания. По словам Тарадина, хотя доля религиозных книг в 36 процентов снизилась с 50 процентов после революции, это всё же указывало на то, что религиозные книги, изданные до 1917 года, составляли высокую долю всех книг, принадлежавших крестьянам. Лишь 2,2 процента книг в домашних собраниях крестьян до 1917 года были учебниками. Рост доли учебников, принадлежавших крестьянам, до 35,3 процента после революции был прямым результатом интереса крестьян-земледельцев к приобретению учебных текстов и брошюр, посвящённых сельскохозяйственным и садоводческим темам[202].

Чиновники Агитпропа также следили за читательскими интересами в деревне на протяжении двадцатых годов. Отдел агитации и пропаганды ЦК обучал различных людей опросу читательских интересов в России. Многое из этого было сосредоточено на деревне, где советская власть до 1928 года была довольно непрочной. Государственные чиновники были особенно озабочены тем, что читают крестьяне и могут ли они покупать книги в период НЭПа. В 1923 году чиновники Госиздата попытались снизить налоги на мелкие книжные ларьки, чтобы дать торговцам стимул снизить цены на книги для крестьян. Они также предоставляли крестьянам бесплатные книжные каталоги на сельскохозяйственных выставках в деревне[203].

Один из работников Агитпропа исследовал книжные рынки в Орловской области. Он выдавал себя за независимого книготорговца и спрашивал у покупателей, за чем они пришли. Он заметил, что крестьяне в основном интересовались научно-популярными книгами на следующие темы: свиноводство, садоводство и овцеводство. Большинство их покупок составляли научные книги по предметам, имеющим практическое применение в их сельскохозяйственной работе. Многие крестьяне говорили ему, что «у нас очень мало денег, кроме средств на пропитание и продовольствие. Большую часть излишков мы теряем на налоги». Он заключил, что они могут позволить себе мало книг. Более того, те, кто приходил посмотреть или купить книги, называли их курительными. Крестьяне объясняли: «Мы их покупаем, немного почитываем, а потом используем бумагу, чтобы курить табак»[204].

Исследователь Агитпропа Левин отметил, что крестьяне в этом регионе очень интересовались научными книгами, содержащими базовую медицинскую информацию об инфекционных заболеваниях. Левин полагал, что это могло быть связано с высоким уровнем сифилиса в этой местности и с тем, что фермеры были заинтересованы в получении дополнительных знаний о болезнях, поражающих животных. Он подвел итог своим наблюдениям, отметив:

Другой исследователь Агитпропа по фамилии Рога изучал читательские интересы в Петроградской области России в июле 1923 года. Наблюдения Роги за крестьянами под Петроградом были весьма схожи с наблюдениями Левина в Орле. Крестьяне особенно интересовались научными брошюрами по садоводству и животноводству. Но Рога утверждал, что большинство крестьян в целом видели мало пользы в научных книгах. Рога также отметил, что в этом регионе большинство книг покупалось в магазинах. По словам Роги, книгоноши стали гораздо более дорогим источником[206].

Еще один исследователь Агитпропа, путешествовавший по Орловской области России, обнаружил в этом районе несколько библиотек, но они находились в ужасном состоянии. Многие книги просто стояли на полках библиотек. Большинство библиотек содержали либо старую русскую классику (например, Тургенева), либо советскую полемическую литературу периода военного коммунизма, с очень небольшим количеством материалов, посвященных научно-популярным или практическим сельскохозяйственным темам. Исследователь полагал, что немногие крестьяне в той местности могли на самом деле позволить себе покупать книги. Крестьяне жаловались ему на свою бедность и выражали незаинтересованность в официальных советских изданиях, таких как газеты. Они повторяли, что не могут позволить себе книги, которые считались роскошью. Один крестьянин сказал ему, что «если бы мы жили в городе или центре, тогда всё было бы по-другому»[207].

Исследователь из Орла отмечал, что большинство крестьян по-прежнему жили слухами, особенно в отношении научных изобретений и новых технологий. Один крестьянин совершенно серьёзно спросил исследователя, правда ли, что «в Москве видели лодку, которая сама ездит по улицам». Исследователь отметил, что крестьянина интересовали только научно-популярные произведения, связанные с его ремеслом. Он сообщил, что большинство крестьян хотели читать лишь книги, которые могли бы рассказать им больше о разведении и посадке, «как вывести лучшую свинью и вырастить лучшие овощи», как выразился один крестьянин. Он заметил, что редко можно встретить крестьян, интересующихся научно-популярными или техническими работами, не имеющими практического применения[208].

В отличие от читательской аудитории сельской России, читатели в городских районах проявляли огромный интерес к научно-популярным и техническим книгам, журналам и брошюрам. Помимо спроса на статьи, связанные с их работой, и на темы, имеющие практическое применение в повседневной жизни, городская читающая публика проявляла интерес к самым разным увлекательным темам, таким как астрономия, исследование земного шара и космос за его пределами. Эти читатели проявляли неподдельный интерес к пониманию окружающего мира и обладали творческим импульсом к познанию Вселенной. Они были откровенны в вопросах, которые задавали учёным через рубрики журнальных опросов и разделы «вопросы и ответы». Содержание науки в публичной сфере обычно не было политизированным или назидательным, а также не ограничивалось прославлением достижений Советской России. Таким образом, большинство советских читателей получали доступ к технической информации и достижениям западной технологии, о которых сообщалось в хвалебных статьях и передовицах как коммунистических, так и некоммунистических журналов. Этот исходивший снизу массовый спрос на информацию о мировой технологии временно пережил Октябрьскую революцию и культивировался многими большевистскими лидерами, одержимыми западными научными достижениями.

Важной сквозной темой научно-популярных изданий 1920-х годов было создание нового научного и современного мира. В своей работе по семиотике русской культурной истории Юрий Лотман и Борис Успенский описывают динамику русского развития 1920-х годов как трансформационную, а не эволюционную, то есть как процесс, по сути бинарный по своей природе, отражающий двойственность русской культурной истории. Прошлое можно изобразить в мрачных тонах, чтобы оттенить яркость нового мира двадцатого века, особенно после Октябрьской революции[209]. Эмблемами нового мира должны были стать машина и современные технологические достижения.

Для большевиков популяризация науки предполагала активное распространение технических знаний, чтобы рассеять тьму в сознании масс, преобразуя их мышление и прививая трудящимся рациональный образ мысли. Она подразумевала привнесение города (современной техники, образования и рационального планирования) в деревню. Существовало уравнение между светом и знанием. Ленинская кампания электрификации была символом технического прогресса и неотъемлемой частью рационального, научного общества[210].

Сквозная тема «науки как просвещения» в научно-популярных изданиях включала также рационализацию производства в промышленности и сельском хозяйстве. В популярных журналах можно найти множество статей о советском тейлоризме[211]. Особенно широко в популярной литературе была представлена идея рационализированного научного земледелия. Научно-популярные журналы, такие как «Природа», публиковали статьи под названием «Прикладная ботаника». Многие научно-популярные серии, издававшиеся в 1920-е годы Госиздатом и частными издателями, включали брошюры о преобразовании сельского хозяйства с помощью науки. Метафора «невидимых существ» постоянно использовалась в брошюрах и журналах, объясняющих основы микробиологии. Ранее неизвестные болезни (скота и человека) теперь, как выяснилось, вызывались различными микроскопическими вирусами и бактериями, которые можно было излечить с помощью прикладных научных исследований. Многие популярные журналы и брошюры также подчеркивали важность гигиены и здоровья. Чистота и использование дезинфицирующих средств могли бороться с болезнями, и акцент на этих темах имел практическое значение. Санитария и гигиена изображались в популярных изданиях как достижения современного индустриального общества. Наука могла преобразовать советское общество с помощью новой этики, но также создать основу для более продуктивной промышленной и сельскохозяйственной экономики.

В научно-популярных изданиях технология изображалась как прогрессивная сила для общества и промышленности. Научно-популярные журналы содержали разделы о новых технологиях и изобретениях и о том, как их можно использовать в промышленности. Более того, западные технологические разработки в популярных журналах практически почитались. Это усиливало изображение западной (особенно американской) технологии в советских газетах двадцатых годов[212]. Фордизм и тейлоризм слились в Советской России в двадцатые годы, подчеркивая Америку как гигантский символ современности. Иногда «Америка» была символом того, как технология преобразует современную культуру[213].

В ленинградском журнале «Наука и техника» многие краткие заметки о технологии были посвящены в основном новым изобретениям или устройствам из Америки или Западной Европы. В одной статье 1926 года описывалась новая грандиозная гидроэлектростанция, строящаяся в Теннесси. В статье рассказывалось, насколько великолепна будет эта новая станция и как легко она сможет производить достаточно энергии для работы двух заводов. «Плотина, перекрывающая течение реки, будет длиной 1500 метров, а образовавшееся озеро будет иметь площадь поверхности 34 квадратных километра. Электростанция длиной 375 метров будет частью плотины, и после завершения строительства будет иметь восемнадцать турбин, вырабатывающих более 600 000 лошадиных сил»[214]. В другой статье описывалось, как компания в Испании (Овьедо) разработала метод извлечения железа из руды без использования доменной печи. Метод включал использование сжатого газа в качестве топлива и извлечение металла магнитным способом из силикатной смеси, остающейся после процесса горения[215]. Для усвоения читателями подчеркивались как достижения, так и применение западных технологий. В этих журналах заимствование достижений западной технологии изображалось как приемлемое для международного сообщества. Более того, это помещало Советскую Россию в контекст развивающейся глобальной технологической революции, а не вне ее из-за политических, государственных расхождений.

Статья 1923 года в журнале «Искра» была одной из многих в этом журнале, которая явно восхваляла скорость и технические характеристики великих американских автомобильных сборочных линий Форда. В двадцатые годы советские люди были очарованы западным конвейерным производством. В статье подчеркивалось, как Советы могут учиться на методах Форда в Детройте[216]. Даже толстый комсомольский журнал «Молодая гвардия» постоянно ссылался на Америку как на символ современной технологии. Короткие заметки об американской технологии заполняли раздел «Новости техники». Они варьировались от изобретений, которые можно было использовать в промышленности, до тех, которые могли повысить производительность сельского хозяйства. Одна статья под названием «Железный конь» описывала новый трактор, построенный в Америке, который мог заменить любую лошадь в способности пахать поля без остановки[217]. Юных читателей-коммунистов просили подумать о том, как это новое пахотное устройство, будучи однажды импортированным по всей России, может преобразовать сельскохозяйственную производительность. Примечательно, что этот комсомольский журнал содержит относительно мало упоминаний о советских технологических достижениях в производстве сельскохозяйственного оборудования. Вместо этого статьи сосредоточены на том, как слаборазвитые страны, подобные России, могут заимствовать передовые изобретения Запада.

Хотя заметки о западной технологии занимали большую часть этих журналов, по мере развития 1920-х годов некоторые из них начали публиковать разделы о советской технологии и изобретениях. Например, «Искра науки» имела раздел под названием «Советская промышленность и техника». До 1928 года записи в этих разделах все еще обсуждали применение западной технологии в советской промышленности. Одна статья в «Искре науки» описывала огромный морозильник, разработанный датским профессором, который мог сохранять большие количества рыбы замороженными. В 1927 году большой морозильник такого типа импортировался и строился в Баку, недалеко от Каспийского моря. В заметке описывалось, насколько это будет важно для рыбной промышленности в Кавказском регионе[218].

По мере развития 1920-х годов появлялось все больше статей, освещающих новые достижения советской науки и техники. В 1927 году «Искра науки» подчеркивала связи науки и советской промышленности в новых разделах, таких как «На пути индустриализации» и «Советская машина». Последний включал статьи, подчеркивающие достижения советской науки и ее применение в машинном производстве и технологии. В статьях также описывалось строительство крупных турбогенераторов. Значительная часть раздела была посвящена описанию технологических достижений, таких как мощные паровые турбины в советской промышленности в первое десятилетие после революции[219].

Накануне сталинской революции сверху научно-популярные журналы начали публиковать работы советских изобретателей, предвосхищая акцент на национальных технологических достижениях 1930-х годов в Советской России. Редакторы популярных журналов поощряли изобретателей-любителей и рабочих присылать описания своих новых проектов. Многие журналы создали разделы, посвящённые советским изобретениям, включая их критику со стороны научных специалистов. Многие из этих описаний проектов поступали от рабочих, стремившихся продемонстрировать собственные идеи. Проекты варьировались от новых барометров до различных типов турбинных двигателей. Учёные, хотя и поощряли изобретательство, обычно критически относились к этим новым изобретениям[220]. Тем не менее, редакторы и учёные явно стремились поощрять технологические инновации со стороны любителей.

В более поздний период, во время первой пятилетки (1928–1932), советский режим вложит огромные усилия в поддержку массового движения рабочих-изобретателей (движение рабочего изобретательства). Кендалл Бейлз утверждал, что это движение на самом деле мало способствовало поддержке хороших изобретательских проектов рабочих[221]. Одной из проблем было то, что дипломированные технические специалисты и инженеры не хотели отрываться от своей работы, чтобы оценивать огромное количество любительских проектов, присылаемых им[222]. Это понятно, учитывая низкое качество большинства изобретений. Однако многие специалисты публично не высказывались на эту тему, поскольку не хотели выглядеть политически нелояльными по отношению к сталинскому режиму, который настаивал на поддержке этого движения в политических целях. Некоторые специалисты смело заявляли о своём неприятии движения рабочих-изобретателей, утверждая, что не стоит тратить время на общественные проекты, которые не приносят дополнительного заработка или не имеют реального практического применения[223]. Джон Литтлпейдж, американский инженер, работавший в советской золотодобывающей промышленности, был возмущён требованиями режима к инженерам в этом отношении: «Один небольшой и неважный пример послужит, как и всё остальное, иллюстрацией того, как самые занятые и квалифицированные инженеры увязают в рутине и донимаются политическим контролем. Я имею в виду постоянную докуку так называемых изобретателей, людей с повреждённым рассудком, убеждённых, что они сделали какое-то удивительное механическое открытие, — тип людей, который, кажется, более многочислен в Советской России, чем где-либо ещё»[224].

Поддерживаемое государством движение рабочих-изобретателей после 1928 года кардинально отличалось от инициативы редакторов и популяризаторов науки в популярных СМИ эпохи НЭПа. В двадцатые годы привлечение изобретений рабочих журналами было направлено на установление формы диалога между учёным/педагогом и любителем. Разделы в популярных журналах не делали акцента на практическом применении любительских изобретений и не сосредотачивались на том, как советские рабочие могут превзойти изобретателей капиталистического Запада. Вместо этого в этих разделах подчёркивалась важность любительского вдохновения в создании новых технологий и устройств. Даже несмотря на то, что специалисты, оценивавшие проекты, присланные любителями, обычно сомневались в их потенциальном применении, в ответах никогда не ставилась под сомнение ценность побуждения любителей изобретать устройства и размышлять о том, как они могут технически работать, основываясь на определённых научных принципах. Цели редакторов и учёных в середине 1920-х годов были, прежде всего, образовательными.

Переписка между учёными и читателями в 1920-х годах не подчёркивала важность рабочих-изобретателей как высшего класса и не исключала примеров западной технологической изобретательности. Более того, в начале и середине 1920-х годов (в отличие от 1930-х) редакторы никогда не утверждали, что эти изобретатели и их работы представляют собой нечто исключительно русское. Передовые статьи подчёркивали необходимость как понимать зарубежные технологии, так и совершенствовать их основы. Многое из этого редакционного содержания изменится в конце 1920-х — начале 1930-х годов, когда в популярных СМИ стал больше подчёркиваться приоритет «советской технологии». К середине 1930-х годов сталинская культура добавила националистический компонент в публичный дискурс между учёными и непрофессионалами, пытаясь разрушить космополитическую перспективу, которую советские читатели использовали в 1920-х годах как рамку для понимания глобальных технологий.

Воздушные полёты были особенно популярной темой в массовых научных СМИ на рубеже веков. В городах по всей России журналы о самолётах и авиации пользовались огромной популярностью у читателей[225]. В послеоктябрьский период многие новые журналы были органами различных научных и добровольных авиационных обществ. Эти журналы охватывали широкий круг тем, некоторые из них были посвящены конкретным типам воздушных судов, например дирижаблям. Другие были общими научно-популярными журналами о воздушных полётах, как, например, московский журнал «Воздухоплавание», основанный в 1922 году. Эти журналы издавались во многих советских городах, в таких разных регионах, как Ленинград, Новгород и Новониколаевск. Советский режим также поддерживал в 1920-х годах пять ключевых авиационных институтов, которые активно публиковали свои труды для широкой публики. Некоторые из этих институтов спонсировали публичные лекции и выпуск популярных журналов и брошюр. Эти конкретные институты находились в Воронеже, Казани, Киеве, Москве и Харькове. Различные авиационные институты хорошо осознавали практическую важность популяризации воздушных полётов, а также то, насколько сильно эта тема занимала российскую общественность.

В 1920-е годы авиация была не просто популярна, а стала настоящей манией в Советской России. Такие профессора, как Н. А. Рынин в Ленинграде, были популяризаторами авиационной и космической литературы[226]. В период НЭПа государственные и общественные организации популяризировали изучение авиации и воздушные путешествия самыми разными способами. Безусловно, и советское государство, и добровольные общества были заинтересованы в развитии авиации для целей военной обороны[227], и создание гражданского воздушного флота в годы НЭПа было важной задачей для режима. Система воздушного транспорта могла использоваться для интеграции Советского Союза и перевозки продуктов и припасов в отдаленные уголки империи. Существовало также массовое увлечение развитием авиации. Множество статей в научно-популярных СМИ были посвящены анализу и осмыслению новых летательных аппаратов, и публика с жадностью поглощала журналы, посвященные авиации.

Эта авиационная мания была неотъемлемой частью европейского и международного явления. В Европе сообщения о воздухоплавательных достижениях становились популярными новостями и ожидались задолго до их свершения — во многом так же, как в 1960-е годы телерепортеры освещали ракетные полеты США и СССР. До Первой мировой войны популярные авиашоу в США и Европе способствовали формированию международного интереса к тому, как авиационные технологии могут изменить отношения человека с миром природы. Достижения современной авиации были тесно связаны с националистическими и патриотическими настроениями. В своей работе о немецкой авиации и массовой культуре Питер Фриче убедительно доказывает, что в Германии как до, так и после Первой мировой войны технологические изменения и национализм пересекались в процессе развития авиации. Многие страны впоследствии стали конкурентами в создании более быстрых и крупных самолетов[228].

Пример немецкой авиации хорошо иллюстрирует повсеместную связь между технологическим развитием, модерностью и национальным государством. Однако после большевистской революции в Советской России авиация не приобрела тех националистических тенденций, которые Фриче видит в Германии. Из-за иного социально-политического контекста националистический подъем, характеризующийся акцентом на русские культурные темы при Сталине, стал свойственен советской авиации лишь в 1930-е годы. Отчасти это запоздание объясняется неразвитостью советской авиации в 1920-е годы, что привело к ориентации на зарубежные модели. Но главным образом это было связано с увлечением советской публики западными технологиями в целом в 1920-е годы. Советская Россия не отгораживалась от западного технологического развития в 1920-е годы, и читатели с жадностью поглощали новости о западных и международных достижениях в области полетов.

Одним из самых популярных советских журналов об авиации в двадцатые годы был «Самолет». «Самолет» был ежемесячным научно-популярным журналом, посвященным авиации, издаваемым «Обществом друзей воздушного флота» (ОДВФ), которое в 1920-е годы насчитывало более 100 000 активных членов. Журнал был основан в 1923 году и имел тираж более пятнадцати тысяч экземпляров в месяц. Статьи в «Самолете» были весьма разнообразны по тематике. Редакция журнала стремилась обсуждать широкий круг вопросов, связанных с авиацией: «Цель нашего журнала — не только обсуждение постройки самолетов или самого Воздушного Флота. В конечном итоге мы хотим распространять знания об авиации: о конструкции самолетов, их многостороннем применении, их истории и развитии в различных странах»[229]. Статьи в журнале подчеркивали, насколько важны самолеты для гражданского использования. После Первой мировой войны авиационные заводы по всему миру освободились от бремени оборонных заказов и смогли начать подготовку самолетов для мирного времени. Популярные статьи акцентировали внимание на международном использовании самолетов в различных областях: пассажирские перевозки, почтовый транспорт, аэрофотосъемка и наблюдение за стихийными бедствиями с высоты[230].

Еще одним популярным журналом, издававшимся в 1920-е годы, была «Авиация и химия», выпускаемая Союзом обществ авиации СССР. Некоторые разделы этого журнала действительно были посвящены национальной обороне и авиационной промышленности, но многие статьи подчеркивали применение самолетов в гражданской экономике. Самолеты смогут перевозить большое количество пассажиров и посылок на дальние расстояния по всему Советскому Союзу. Множество других статей в этом популярном журнале описывали аэрофотосъемку и ее практическое применение в сельском хозяйстве, лесном хозяйстве и геологии[231]. Авиационная технология в целом представлялась как вклад в практические достижения, способные принести пользу советской публике.

Хотя многие популярные авиационные журналы 1920-х годов были органами различных советских всесоюзных или национальных обществ, они по-прежнему уделяли большое внимание достижениям зарубежной авиации. Эти популярные журналы были наполнены как сообщениями о подвигах иностранных пилотов, так и о постройке новых самолетов за рубежом. Это восхваление иностранных достижений стало одним из самых увлекательных аспектов этих журналов для массового читателя. В некоторых статьях обсуждались новые маршруты полетов и рекордные перелеты на дальность, совершенные на Западе. В 1923 году был организован и выполнен 24 000-километровый перелет над частями Западной Европы. В «Самолете» даже был целый раздел под названием «Авиация за границей». В двадцатые годы этот раздел был в значительной степени заполнен статьями о дирижаблях (цеппелинах). Частично это было пересказом материалов западной прессы. Статьи в «Самолете» воспроизводили сообщения американской прессы о перелете немецкого цеппелина ZR-3 из Берлина в Америку в 1924 году. Читатели были очарованы возможностью трансатлантических перелетов на новых «воздушных кораблях»[232].

Лишь в 1930-е годы достижения советских лётчиков стали доминировать в популярных журналах и средствах массовой информации. К тому времени развитие советской авиации изображалось как великие свершения для страны. В популярных журналах 1936 год характеризовался как год «стахановской социалистической авиации». Летом 1936 года Чкалов, Байдуков и Беляков совершили свой исторический беспосадочный перелёт на советском АНТ-25[233]. В 1936 году Левановский и Левченко совершили перелёт из Лос-Анджелеса в Москву[234], а Молоков пролетел вдоль арктического побережья СССР[235]. Однако в 1920-е годы международные авиационные достижения освещались с той же частотой, что и аналогичные российские успехи. Эти события захватывали российскую аудиторию, которая ещё не подвергалась «затемнению» информации, которое впоследствии будет характеризовать освещение зарубежной техники, например, космической гонки и запусков американских ракет. Более того, сталинские 1930-е годы вскоре стали поворотным моментом, когда популярная пресса начала освещать авиационные достижения во всё более националистическом, триумфальном ключе. Освещение международных авиаперелётов в эпоху НЭПа чётко отличало культурную сферу первого десятилетия советской власти от 1930-х годов и последующего периода.

Авиация была не единственным популярным увлечением в Советской России 1920-х годов. Исследование космоса также было популярной темой в средствах массовой информации. Часть этого интереса в России возникла ещё до революции 1917 года и была связана с философскими идеями Николая Фёдорова. Смутные представления Фёдорова о космических путешествиях как способе достижения бессмертия были в основе его мистической и научной утопии, и его идеи были популярны среди многих российских интеллектуалов.

Фёдорова беспокоило перенаселение Земли, и он искренне верил, что единственный способ ослабить это мальтузианское давление — исследовать и колонизировать космос[236]. В 1870–1880-х годах Фёдоров помогал ряду молодых учёных финансировать их обучение. Многие из этих учёных приехали в Москву для изучения различных научных и философских тем. Одним из таких учеников был К. Э. Циолковский, студент-математик из Калуги, который впоследствии стал учёным-провидцем и одним из первых, кто проанализировал возможность космического полёта с использованием ракетного двигателя[237]. По словам В. Львова, Циолковский узнал о возможности космических путешествий из бесед с Фёдоровым, став его величайшим учеником[238]. Виктор Шкловский также описывает, как Фёдоров надеялся, что молодой математик популяризирует идею космического полёта среди российской публики. Шкловский приводит слова Фёдорова, сказанные однажды Циолковскому: «Я буду заниматься с тобой математикой, а ты поможешь человечеству строить ракеты, чтобы мы наконец смогли узнать больше, чем Земля, и чтобы мы могли увидеть нашу Землю. Людям нужен далёкий взгляд, потому что только те люди, которые думают о будущем, являются настоящими и современными»[239].

В советский период биокосмисты стали преданными последователями основных идей Фёдорова, поскольку их верования сосредоточились на межпланетных полётах и бессмертии. Помимо Циолковского, другими последователями Фёдорова в советский период были Валериан Муравьёв (редактор журнала Алексея Гастева[240] в Центральном институте труда), Леонид Красин и даже известный геохимик и популяризатор науки В. И. Вернадский[241]. Биокосмисты распространяли идеи Фёдорова и Циолковского в популярных средствах массовой информации для жаждущей публики, которая охотно поглощала статьи о космических путешествиях.

Наряду с Циолковским и биокосмистами, вероятно, самым известным популяризатором космических путешествий и астрономии в 1920-е годы был профессор физики Я. И. Перельман. В 1910-е годы Перельман был редактором научно-популярного журнала «Природа и люди». После революции он служил в Народном комиссариате просвещения, работая в отделе школьной реформы. Он также стал редактором популярного журнала «В мастерской природы», в котором публиковал множество статей о ракетной науке и космических путешествиях.

Перельман считал Циолковского, изобретателя и учителя физики из Калуги, пионером-теоретиком космического полёта в Советской России после 1917 года. Благодаря редакторской инициативе Перельмана теории и чертежи Циолковского о ракетах публиковались в научно-популярных журналах в двадцатые годы. Рисунки его ракетных кораблей появились в его научной повести «Вне Земли», которая первоначально была опубликована в журнале «Природа и люди» в 1918 году. Ранее, в 1903 году, Циолковский опубликовал в журнале «Научное обозрение» статью под названием «Исследование мировых пространств реактивными приборами». В своей статье теоретик предположил, что полёт в межпланетном пространстве возможен с помощью ракеты. Он считал, что такая ракета может двигаться вперёд с огромной скоростью за счёт сгорания топлива. Согласно его расчётам, ракета должна была двигаться со скоростью одиннадцать километров в секунду, чтобы преодолеть силу земного притяжения[242].

В 1920-е годы Перельман популяризировал теории Циолковского в своей книге «Межпланетное путешествие». Перельман защищал идею космического полёта от скептиков, отмечая, что когда-то люди считали невозможным и сам воздушный полёт. Он предлагал русскому читателю элементарный анализ гравитационных сил и того, как их можно преодолеть с помощью снаряда, движущегося с высокой скоростью[243]. Для Перельмана техническое решение проблемы космического полёта было теоретически разработано Циолковским и другими европейскими учёными, «а то, над чем сегодня работают в теории, завтра может быть воплощено на практике»[244].

Сам Циолковский активно занимался популяризацией идей о космических путешествиях. В 1920-е и 1930-е годы он печатал брошюры в собственном издательстве в Калуге, где жил и преподавал. Его частная типография стала весьма необычным предприятием в сталинской России 1930-х годов. В это время россиян особенно увлекали дирижабли, настолько, что Циолковский посвящал написанию популярных брошюр на эту тему не меньше времени, чем ракетным полётам. Он опубликовал популярный атлас дирижаблей, проанализировав их конструкцию и функции. Он также выпустил несколько популярных брошюр о собственных изобретениях, которые включали схемы ракет и других устройств[245].

Ракетная наука и космические путешествия были лишь частью более общего интереса русского читателя научно-популярной литературы двадцатых годов к астрономии, космосу и исследованию Солнечной системы. Они также проявляли особый интерес к исследованиям планет и Солнечной системы. Научные общества организовывали публичные диспуты в Ленинграде и Москве о планете Марс, которые собирали огромную аудиторию. Также наблюдался всплеск числа астрономов-любителей, вступавших в различные организации в крупных городах России. Изучение формирования других планет Солнечной системы увлекало россиян начала 1920-х годов. Марс был особенно горячей темой в этот период. В 1921 году в Московском политехническом музее А. А. Михайлов прочитал цикл популярных лекций о Марсе, которые пользовались большой посещаемостью у москвичей. Он помог Московскому обществу любителей астрономии организовать только за первую половину 1921 года более двадцати научно-популярных лекций на астрономические темы в Политехническом музее. Эти лекции заполняли главный зал Политехнического музея, где жаждущие знаний граждане изумлялись и представляли себе историю планет. Члены общества даже отмечали, с каким нетерпением зрители ждали в длинных очередях, чтобы занять хорошие места в главном зале музея в день выступления, которое обычно включало впечатляющие фотографии звёздных конфигураций[246].

К. Л. Баев, известный русский астроном, написал и отредактировал огромное количество популярных статей по астрономии в журналах двадцатых годов. Он прочитал несколько наиболее популярных лекций в Москве в Политехническом музее. Его статьи появлялись как в коммунистических журналах — например, «Молодая гвардия», — так и в беспартийных изданиях, таких как «В мастерской природы». Многие его статьи были посвящены формированию и составу планет Солнечной системы. Некоторые его статьи были посвящены истории и рассматривали различные научные концепции развития планет в Солнечной системе.

В целом русские астрономы писали много статей в популярных изданиях о работах американских исследователей. Сам Баев считал гипотезу геолога Томаса Краудера Чемберлина и астронома Фореста Рея Моултона, оба профессора Чикагского университета, важным инструментом для понимания того, как сформировалась Земля. Их гипотеза о туманностях была частью хорошо известных исследований, проведённых в Ликской обсерватории в Калифорнии на горе Гамильтон. В ходе этих исследований систематически фотографировались большие и малые туманные объекты, которые сегодня мы знаем как галактики[247]. Баев и другие российские специалисты с готовностью переносили эти исследования на страницы популярных изданий для ознакомления астрономов-любителей в Советской России. Они высказывали мнение, что российские астрономы-любители должны быть в курсе открытий, сделанных на Западе.

Практически каждый научно-популярный журнал 1920-х годов имел раздел, в котором перечислялись любительские наблюдения астрономических явлений. В журнале «В мастерской природы» был раздел под названием «Звёздные явления». Читатели могли прислать дату своего наблюдения и описание того, что, по их мнению, они видели, простым языком. Эти разделы позволяли наблюдателям-любителям начать диалог с учёными-экспертами, которые время от времени обсуждали природу этих наблюдений на страницах журналов. Эта аэронавтическая и астрономическая литература способствовала диалогу между любителями и учёными и помогала воспитывать активный интерес к науке у неспециалистов. В свою очередь, эта литература отражала силу воображения городского русского читателя, позволяя ему представлять мир и космос за его пределами. Читатели полагались на международную базу информации о технологических разработках, включая исследования, проводимые за пределами социалистической России.

Популяризация географии была особенно важна для дореволюционных учёных и советских исследователей в 1920-е годы. Многие популяризаторы науки, начиная с позднеимперского периода, были по образованию геологами или геохимиками. Среди них были геолог В. Обручев, знаменитый геохимик В. Вернадский и известный минералог А. Ферсман. Эти специалисты были видными, уважаемыми российскими учёными, а их научно-популярные работы и лекции ценились публикой. Они писали об огромных минеральных ресурсах и природных богатствах Российской империи. В их научно-популярных сочинениях проявлялись националистические настроения и прославление огромного ресурсного потенциала русской земли. Многие научно-популярные журналы конца XIX — начала XX века также были наполнены статьями об исследовании мира. Эти статьи захватывали воображение русских читателей и пробуждали в них желание узнать больше о недавно открытых областях и народах по всему земному шару. Научно-популярная литература по географии, в частности, демонстрирует как информативную, так и воображаемую составляющую, особенно потому, что читатели были очарованы романами, например Толстого, в которых описывались отдалённые территории Российской империи. Русские читатели проявляли живой интерес к путешествиям как русских, так и иностранных исследователей, антропологов и геологов.

Популярная печать была полна статей по географии, которые сосредотачивались на двух основных темах. Первая охватывала описание природных ресурсов и обширных ландшафтов Российской империи. Эта тема сочетала научное описание огромного потенциала ископаемых ресурсов, а также прославляла природные богатства Российской империи. Вторая тема касалась исследования российского ландшафта и земного шара. Акцент на глобальных исследованиях подчёркивал важность мировой географии, одновременно захватывая воображение публики темами далёких земель и народов. В русских популярных журналах позднеимперского периода описания мировых исследований также включали поверхностный этнографический анализ, пронизанный евроцентристскими описаниями коренных народов.

Многие популярные географические журналы позднеимперского периода несли в себе смешанные послания и знаки. С одной стороны, такие статьи предоставляли русским читателям сложные геологические и географические заметки и анализ отдалённых районов мира — например, рельефа острова Формоза или джунглей некоторых частей африканского континента. Эти описания вырастали из эклектичных наблюдений и анализов растительного и животного мира, минералогических образований и топографических особенностей. Во многих популярных журналах, за исключением академического «Природы», геологический анализ всегда перемежался с разновидностью псевдоэтнографии. Редакторы этих журналов считали необходимым включать описания народов этих областей в экзотической манере, определяя их как отличных от цивилизованных европейцев или русских. В статье, описывающей геологию и географию острова Формоза, редакторы «Вокруг света» дали читателям подробный отчёт о рельефе, флоре и фауне, а также минералогическом составе этой области. Однако они рисовали образы людей, населявших остров, как «диких туземцев», которые были совершенно озадачены западной одеждой и обычаями[248].

Многие из этих статей были посвящены иностранным исследователям и их подвигам, окрашивая евроцентристские описания отдалённых областей и народов мира. Статьи часто описывали научный анализ русских натуралистов и путешествия русских туристов. В отношении этих популярно-географических журналов наблюдалась странная двойственность: в то время как они просвещали, они также укрепляли образы «другого», поощряя колониальные и имперские реакции на эти встречи[249]. Например, в некоторых из первых номеров популярного журнала «Естествознание и география» в 1890-х годах появилась серия статей, описывающих географию и народы Сибири. Как и Русский Север и Кавказ, Сибирь была отдалённым местом и популярной темой для читателей, живших в крупных городских центрах Европейской России. Многие из этих статей были неглубокими этнографическими трактатами. В статье об исследовании юго-западной Сибири К. Носилов описал лодочную экспедицию в Семипалатинск, где его свита наткнулась на «дикие племена» коренных сибиряков, живших вдоль водных путей. Его отчёт о встречах с местными киргизами, коренным монгольским народом этой области, описывает их исконную политическую ориентацию как откровенно деспотичную и иерархичную, даже несмотря на то, что у них были контакты с «другими цивилизациями»[250].

Статья в «Вокруг света» за 1895 год описывала русского натуралиста и его свиту во время поездки на Суматру. Статья уделяла время описанию «диких батаков», которые веками практиковали каннибализм. Что интересно, автор этой статьи провёл несколько месяцев, живя рядом с этими народами и среди них, и вначале описал их как не настолько «нецивилизованных», как обычно думали европейцы. Автор заключил свою статью, сказав, что после месяцев жизни среди батаков у него ни разу не возникло с ними серьёзных недоразумений. Однако тон его статьи подражал «цивилизованному туристу» XIX века, передвигающемуся среди туземного народа, которого он классифицировал для публичного потребления в России. Частое использование автором таких фраз, как «дикие туземцы», укрепляло в сознании читателя культурно сконструированную дистанцию между «цивилизованным» и «нецивилизованным» миром[251].

Тематические статьи того периода часто описывали кругосветные исследовательские поездки и экспедиции на периферию обширной Российской империи. В отличие от статей, подобных тем, что публиковались в «Естествознании и географии» и были проникнуты колониальной этнографической перспективой, многие другие предлагали более глубокий научный и географический анализ мест, которые большинство российских граждан никогда не отважились бы исследовать. К началу века научно-популярный журнал Академии наук «Природа» ввёл специальный подраздел по геологии и минералогии. А. Е. Ферсман, один из членов редакционной коллегии журнала, всегда настаивал на том, чтобы публика понимала важность этих новых дисциплин. Академический журнал публиковал более содержательный раздел «Географические новости» и помещал комментарии об исследованиях по всему земному шару.

Ещё до Русской революции 1917 года Ферсман, будучи редактором статей на эти темы, создавал националистический образ богатства и потенциальной мощи России как страны. В редакционной статье в марте 1915 года в «Природе» Ферсман утверждал, что ископаемые богатства страны могут влиять на промышленность, культуру и даже военную мощь всего её народа. Многие статьи, которые он редактировал или писал сам, развивали эту общую точку зрения более подробно. В статье начала 1915 года, описывающей природные богатства Галиции, недавно захваченной Русской армией у Австро-Венгерской империи, Ферсман пытался показать, как ресурсы этого нового владения могут повлиять на геополитическое значение России. По мере роста нефтяной промышленности и развития технологий, облегчающих добычу, Галиция к началу века превратилась в богатый источник нефти. Ферсман полагал, что Галиция, Буковина и весь Карпатский регион богаты не только нефтью, но и другими важными природными ресурсами, и что эта территория должна быть далее освоена российскими промышленными инвесторами[252].

Будучи редактором географических очерков в «Природе», Ферсман поощрял других геологов и исследователей писать популярные статьи для русского обывателя, описывающие экзотические окраины Российской империи. Незадолго до начала Первой мировой войны профессор Машашек, интересовавшийся морфологией горных пород и горообразования, опубликовал в «Природе» множество популярных статей, описывающих его поездки и исследования к востоку от Ташкента, в Ферганской области. Его серия статей предлагала читателям фантастические образы и подробные описания этого края, а также научный анализ его геологического строения[253].

Многие статьи также описывали экспедиции исследователей и географов на север России, особенно в районы вокруг Архангельска. Профессор Л. Л. Иванова написала серию статей, описывающих экспедиции учёных на судне «Рюрик» по арктическому северу, когда они отплывали из Архангельска. Описания профессора Ивановой подробно рассказывали о рельефе, почве и растительности. Люди были любопытны к этим далёким северным пределам и к тому, какая фауна и флора их характеризуют. Очевидно, Иванова воспользовалась естественным чувством приключений у русских читателей, следивших за этими экспедициями, подробно освещая новости об исследовательских миссиях в эти отдалённые районы. Однако её статьи временами могли быть весьма специфичными, написанными в сухом, бесстрастном научном стиле. Она описывала местность буднично, заявляя, что «суровый климат района „Новой Земли“ содержал очень мало разнообразия растительной жизни, и мы обнаружили изобилие низкорослых трав»[254]. В целом, эти серии статей представляли собой превосходные сжатые версии подробных научных исследовательских поездок для русского читателя.

Новости и информация об исследованиях, безусловно, захватывали русского читателя в позднеимперский период. Научно-популярные журналы, такие как «Естествознание и география», публиковали статьи о рельефе и культурах периферии обширной Российской империи. «Вокруг света», самый популярный из российских журналов, освещавших глобальные исследования, публиковал описания российских и мировых экспедиций, антропологических миссий, географический и геологический анализ, а также путевые заметки россиян, посетивших дальние страны. И «Естествознание и география», и «Вокруг света» публиковали статьи о регионах, недавно колонизированных Российской империей. В 1860-х годах в «Вокруг света» появилось несколько статей, описывающих экспедиции на Кавказские горы и в прилегающие районы. Особенно популярная серия статей, вышедшая в 1864 году, описывала экспедиции князя А. И. Барятинского и его свиты, когда они пересекали Кавказский хребет, анализируя как рельеф, так и коренные народы, с которыми они встречались[255]. Серийные выпуски его экспедиции привлекали читателей и завлекали подписчиков, которые с нетерпением ждали новостей о свите в следующем номере.

Это увлечение географическими экспедициями со стороны массового читателя продолжилось после Первой мировой войны и через революционный рубеж. Журналы продолжали удовлетворять спрос на новости об исследованиях, на описания рельефа империи России, а также на фантастические истории о вновь открытых землях. Советские геологи, такие как Владимир Обручев, который первоначально сопровождал этнологов в конце XIX века в поездках в Среднюю Азию, подчёркивали важность изучения геологических отложений новой советской империи и доведения этой информации до широкого круга читателей. Как пропагандист геологии, он считал, что минимум знаний по геологии и физической географии необходим каждому культурному человеку. В научно-популярных журналах 1920-х годов географические/геологические экспедиции всегда отмечались и освещались в статьях.

После большевистской революции акцент ещё больше сместился в сторону изучения «малоизвестной» географии империи Советской России. Популярные журналы советских 1920-х годов последовательно делали упор на изучение огромных минеральных запасов России с точки зрения их потенциальной полезности. Советское государство видело в этих геологах глашатаев прославления и природного геологического богатства новых советских земель. Интересы государства совпали с интересами популяризаторов в распространении информации о минеральных богатствах и природных ресурсах Советской России.

Ферсман вновь активно включился в создание серии научно-популярных книг и статей по минералогии и геохимии. Он также был секретарём Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС), органа Российской академии наук. Повторяющаяся тема «производительных сил страны» была частью всеобъемлющей большевистской кампании публичной модернизации. Необходимость определить полезность российского ландшафта была неразрывно связана с большевистскими представлениями о покорении природы после 1917 года. Такая национальная гордость за минеральные богатства России предвосхитила более откровенно националистическое изображение научных достижений в советской прессе в сталинские 1930-е годы.

Акцент на утилитаризме и ресурсном потенциале советского ландшафта также отразился в фокусе на краеведении в 1920-е годы. Научно-популярные журналы и бюллетени 1920-х годов, такие как журнал Максима Горького «Наука и её работники», периодически перечисляли различные организации по краеведению, созданные в революционный период и период Гражданской войны, которые способствовали распространению и популяризации науки. Краеведение пропагандировалось как часть кампании, призванной побудить читающую публику понять географическое разнообразие СССР. Число этих обществ не только огромно выросло (со 160 учреждений в 1917 году до 516 к 1923 году), но и их акцент сместился в сторону изучения природных производительных ресурсов, местной демографии и экономики[256]. Они популяризировали исследования фауны, флоры и минеральных богатств российской периферии. Хотя эти краеведческие организации состояли в основном из любителей, Академия наук рассматривала их как базу для популяризации научных исследований и научного мировоззрения[257]. В 1918–1920 годах, в годы Гражданской войны в России, большое количество учёных были вынуждены покинуть крупные городские столицы и перебраться в провинциальные города, такие как Ярославль или Екатеринбург. Это перемещение учёных в провинциальные районы способствовало установлению новых контактов между некоторыми крупными учёными и многими краеведческими организациями[258].

Редакторы как частных, так и государственных журналов связывали темы утилитаризма и ресурсного потенциала с главными интересами нового советского государства. Популярный журнал «Искра» разработал серию статей о региональных минеральных богатствах страны. Они представили эту серию следующим примечанием: «Редакция хотела бы пойти навстречу нашим читателям и поддержать их естественное желание расширить свой кругозор. В следующей серии статей мы надеемся, что они получат более ясное представление о природных богатствах СССР. Поэтому на регулярной основе мы надеемся публиковать серию статей, которые будут информировать наших читателей о наших региональных природных ресурсах и о том, как мы можем использовать эти ресурсы на благо нашего народного хозяйства»[259]. Эта заявленная цель является примером редакционного процесса, сочетающего интерес к пропаганде солидного научного анализа с националистическими обертонами, усиленными большевистской риторикой сверху.

Ряд статей, опубликованных в «Искре», были написаны такими экспертами-геологами, как Обручев. Во многих статьях обсуждались минеральные ресурсы СССР и их практическое хозяйственное использование. Первая статья в серии, написанная Обручевым, называлась «Ископаемые богатства Сибири: их современное использование и значение». Обручев информировал своих читателей об огромных количествах ценных металлов на обширных просторах Сибири, отмечая большие запасы золота, серебра, цинка и железа. В 1927 году он утверждал, что предварительные оценки запасов угля значительно превышают запасы в остальной части СССР. Он также подчеркивал огромные залежи графита в Тунгусском бассейне. По словам Обручева, этот бассейн мог бы удовлетворить мировой спрос на графит на долгие годы вперед. Обручев считал, что, за исключением золота, эти ресурсы не разрабатывались в значительных масштабах[260].

В журнале Максима Горького «Наука и её работники» публиковались статьи о конкретных районах Советского Союза и исследованиях, проводимых различными организациями по месторождениям полезных ископаемых. Многие статьи описывали отдаленные районы, такие как полярный север, богатый углем, графитом, нефтью и драгоценными металлами. Журналы, подобные горьковскому, фокусировались на конкретных советских научно-исследовательских институтах и подчеркивали масштабный характер их работы в отдаленных районах. Исследования полярного севера после революции проводились тремя организациями Российской академии наук. КЕПС проводила исследования климата и водных путей. Русская полярная комиссия организовала экспедиции на Северный Урал, в которых участвовали такие исследователи, как братья Кунецовы. Третьей организацией была Комиссия Академии по изучению племенного состава населения России (КИПС), которая исследовала и изучала различные народы северных регионов России. Наконец, Научно-технический отдел ВСНХ был заинтересован в добыче огромных ресурсов Севера для промышленного использования[261]. Журнал Горького был наполнен статьями и отчетами, основанными на деятельности этих комиссий. Как редактор, Горький настаивал на том, чтобы эти заметки о государственных исследованиях были написаны в популярной, доступной форме для среднего и образованного русского читателя.

Наряду с этой утилитарной перспективой, многие статьи и научно-популярные книги 1920-х годов, посвящённые исследованиям и географии, отличались воображаемым, даже беллетристическим качеством. В отличие от возвеличенных утилитарных тем, эта воображаемая составляющая исчезнет в 1930-е годы. Различные популяризаторы писали статьи о фантастических путешествиях в вымышленные и даже реальные земли в таких газетах, как «Пионерская правда» и «Комсомольская правда», и в научно-популярных журналах, таких как «Вокруг света», «Пионер», «Смена» и «Техника — молодёжи». Беллетризованные географические рассказы были поразительно единообразны по тону и привлекательности, как в коммунистических, так и в некоммунистических изданиях, уцелевших после революции. Эта единообразность свидетельствует о том, как журналы, поддерживаемые различными институциональными спонсорами, пытались бороться за интерес активных российских читателей.

Публиковавшиеся в 1920-е годы с продолжением научно-фантастические романы Обручева — прекрасный пример произведений, которые побуждали многих, особенно юных, читателей лучше понимать своё географическое окружение через воображаемое повествование. Первый из этих научно-фантастических романов, озаглавленный «Плутония»[262], описывает путешествие в неведомую землю, куда попадают через отверстие во льдах Арктики, чтобы достичь её подземной пустоты. Воображаемая земля представляла собой подземный мир рек, озёр, вулканов и странной растительности, мир с собственным солнцем — Плутоном, населённый чудовищными животными и первобытными людьми. Другой популярный научно-фантастический роман Обручева, «Земля Санникова», был основан на исторических событиях. В 1810 году промышленник Яков Санников, проводивший изыскания близ Северного Ледовитого океана, заметил вдали на горизонте горы неведомой земли. В последующие годы он наблюдал различные поднимающиеся очертания. В 1886 году в той же местности геолог Э. Толль также увидел на горизонте не нанесённую на карту землю. В 1900 году Толль на корабле «Заря» организовал экспедицию для поиска и исследования этой земли, но он и его корабль погибли в Северном Ледовитом океане.

Герои романов Обручева находят острова, живут на них и наблюдают за существованием и бытом их обитателей; в «Земле Санникова» это онкилоны[263]. Из таких романов с продолжением читатель мог получить представление о многих научных проблемах, с которыми сталкивались географы в таких местах, как северная Сибирь. Позже, в 1920-е годы, Обручев опубликовал серию научно-популярных статей об исследовании Северного Ледовитого океана. Он полагал, что такого рода научно-художественные рассказы дают стимул будущим поколениям заниматься исследованиями и способствовать дальнейшим географическим изысканиям. Утопическое сочеталось с практическим в этом жанре научно-популярных романов, захватывая воображение юных городских читателей, особенно когда их мысли устремлялись к неизведанным водам и местам. Эти романы дополняли уже существовавшую литературу, приглашая читателей узнавать о землях в отдалённых уголках советской империи. Более того, эта литература, возможно, косвенно подготовила советскую молодёжь к волюнтаристским и утопическим кампаниям «штурма» природы сталинских 1930-х годов.

Тема борьбы науки с религиозным и суеверным поведением была популярной среди редакторов научно-популярных журналов в Советской России 1920-х годов. Идея борьбы науки с религией была знаковой для большевистской культурной революции 1920-х годов, и Ленин выражал эту точку зрения весьма пылко. Редакторы популярных журналов считали, что антирелигиозные статьи должны идти рука об руку с теми, которые подчёркивали важность естественных наук для читателей. Научно-популярные журналы служили ключевым средством в более широких усилиях по борьбе с суевериями в Советской России путём распространения научных достижений и прогресса.

А. В. Немилов, редактор популярного журнала «Человек и природа», полагал, что если он собирается делать акцент на естественно-научных статьях в своём периодическом издании, то он также должен распространять важность материалистической философии: «Революционная работа должна быть антирелигиозной. Она должна подчёркивать, что мир материалистичен, что в развитии нет духа или тайной мистической составляющей. Более того, природа может быть покорена человеком»[264]. Редакторы таких журналов, как «Человек и природа», считали, что просвещение в 1920-е годы означало сделать науку доступной для публики. Редактор Немилов полагал, что дореволюционная российская интеллигенция не благоволила распространению антирелигиозной пропаганды и была слишком идеалистична в своём представлении о распространении «чистой» науки. Однако в 1920-е годы существовала тесная взаимосвязь, с одной стороны, между большевистскими антирелигиозными идеями и, с другой стороны, мессианским представлением о распространении «науки», пропагандировавшимся дореволюционной элитой в России. В статье 1926 года в журнале «Человек и природа» И. Эльяшевич утверждал, что Ленин считал тактически допустимым использование антирелигиозных материалов, написанных буржуазными авторами, даже если в них не подчёркивалась классовая борьба, а только развивалась важность наук. По словам автора, Ленин доказывал, что научное просвещение — это путь к борьбе с религией и что большевики должны использовать все доступные ресурсы[265]. Эта линия большевистских рассуждений утверждала, что редакторам не обязательно было открыто пропагандировать материализм или антирелигиозные темы; было достаточно развивать представления об основных научных объяснениях происхождения Земли и человечества.

Редакторы научно-популярных журналов полагали, что статьи об эволюции человека и эволюции Земли способны отвратить читателей от религиозных объяснений и предоставить доказательства естественного, органического развития. В статье 1925 года в журнале «Человек и природа» С. М. Селиванов обсуждал важность объяснения с помощью неопровержимых фактических данных того, как образовалась Земля. Он утверждал, что изучение газообразных образований и вулканического развития даёт читателям необходимые знания для формирования прочного, научного понимания эволюции. Сам Селиванов курировал работу любительских научных обществ и особенно интересовался теми, кто занимался астрономией. Он страстно верил в общедоступность научной информации о новых астрономических открытиях, надеясь, что такие знания приблизят людей к пониманию сугубо естественных процессов, стоящих за формированием звёзд, различных планет и Земли[266].

Другие популярные журналы на протяжении 1920-х годов публиковали серии статей по истории антропологических исследований и доказательствам эволюционного развития. Статьи в журнале «Искра науки», научно-популярном издании издательства «Гудок», переносили читателей к открытиям антропологов рубежа веков в различных частях Африки и Европы. Статьи, как правило, сопровождались фотографиями черепов различных ранних предков человека или человекообразных обезьян. Во многих статьях высоко оценивалась сложность и изощрённость работ американских и западноевропейских специалистов. В статье 1925 года в «Искре науки» американский учёный Генри Фэрфилд Осборн был удостоен похвалы за свои открытия и анализ ископаемых останков человека[267]. Для публики это было неопровержимым доказательством против любой креационистской теории, поскольку основывалось на авторитете западных специалистов.

В популярных журналах, таких как «Искра», авторы пытались объяснить органическую эволюцию с градуалистской точки зрения. Г. Азимов дал читателям подробное объяснение того, как Земля была впервые заселена одноклеточными и многоклеточными организмами, которые в конечном итоге эволюционировали в более сложные живые существа[268]. Авторы не только приводили объяснения палеонтологической летописи как доказательства эволюционных изменений, но и пытались показать конкретные связи между различными животными в эволюционной цепи[269]. Некоторые авторы показывали, как специалисты идентифицируют ископаемые останки, чтобы точно определить, как эволюционировали различные виды. Большая часть их анализа была пронизана дарвиновскими концепциями, даже если они прямо не ссылались на Дарвина. Теории Дарвина, как правило, были скрыты в их популярных текстах[270]. Использование различных дарвиновских терминов, таких как «выживание наиболее приспособленных» и «борьба за существование», было распространённым приёмом среди популяризаторов; эти фразы стали тропами для объяснения метафорической и буквальной силы современной концепции органической эволюции.

Из всех возможных способов использования научных аргументов против религии эволюционная теория и доказательства были, пожалуй, самым убедительным оружием в научно-популярных СМИ. Большевистские активисты-антирелигиозники также проницательно осознали потенциал эволюционной теории в борьбе с религиозной доктриной. Учёные позднецарского и раннесоветского периода, хотя и с разными целями, с некоторым успехом работали над тем, чтобы донести науку и дарвинизм до народа. В менталитете большевиков антирелигиозная доктрина (и нападки на креационистскую теорию) должна была стать мощным средством создания светской, научной культуры.

^{_{Обложка журнала «Искра», № 5, август 1923 г.}}

^{_{Титульная обложка широко читаемого научно-популярного журнала 1920-х годов, издававшегося Политико-просветительным отделом СССР.}}

^{_{«Борьба за атом» — роман, опубликованный с продолжением в журнале «Искра», № 1, апрель 1923 г. В «Искре» печаталось с продолжением множество научно-фантастических романов, таких как этот, написанный авторами Винолией и Ноксом; они пользовались популярностью у советских читателей в 1920-е годы. Как и многие другие, этот роман был переведён с английского на русский язык.}}

^{_{Обложка брошюры «Рабочая революция и наука»}}

^{_{Лев Б. Каменев, «Рабочая революция и наука», обложка брошюры 1925 года, изданной Московским городским советом. В 1920-е годы для видных большевиков, таких как Каменев, было не редкостью писать базовые политизированные учебные пособия на научно-популярные темы для рабочей аудитории.}}

^{_{«Полёт над землёй и водой дирижаблей/цеппелинов», «Наука и техника», № 3, январь 1926 г. Этот журнал часто публиковал рубрики с новостями о научных и технических достижениях. Новости о дирижаблях и воздушных полётах были весьма популярными темами среди советских читателей 1920-х годов.}}

^{_{«Искра», № 6, июнь 1928 г.}}

^{_{К концу 1920-х годов этот журнал стал органом Всесоюзного общества «Техника — массам» и издавался под эгидой Госиздата. Эта обложка была зловещим, но повсеместным символом прихода советской техники к массам. Эмблема научного прогресса со времён Ленина, здесь электрификация стала ещё более показательной для сталинского индустриального рывка.}}

_{^{Памятное мероприятие, посвящённое смерти Константина Циолковского}}

_{^{Это фото сделано осенью 1939 года в центральном парке Калуги на памятном мероприятии, посвящённом смерти Константина Циолковского в сентябре 1935 года. Анонимная картина, которую держат участники, изображает повторение первомайских торжеств 1935 года на Красной площади — в тот день Циолковский выступил с записанным на плёнку радиообращением к нации о будущем советского космического полёта. Циолковский был великим популяризатором космических полётов в России начала XX века. Архив Российской академии наук (АРАН), ф. 555, оп. 2, д. 161, л. 3.}}

Подлинное понимание революционного значения эволюционной мысли и теорий Дарвина объединяло представителей разных идеологий и поколений в российском научном сообществе как в царскую, так и в советскую эпоху. Популяризаторы науки, придерживавшиеся различных политических и научных взглядов, верили в необходимость распространения идей Дарвина в публичной сфере. В дореволюционный период учёным приходилось бороться с церковью, цензорами и имперским режимом, чтобы публиковать научно-популярные труды по эволюции и дарвинизму. С другой стороны, были и те, кто популяризировал критику теорий Дарвина и опасался распространения эволюционных идей за стены академических учреждений. Однако в советскую эпоху различные научные мыслители использовали идеи Дарвина и эволюционную теорию в целом для множества политических и аполитичных целей. Как большевики, так и учёные-некоммунисты применяли антикреационистскую мысль и антирелигиозную пропаганду в качестве инструментов борьбы с живучестью суеверий и ненаучных верований.

В додарвиновскую эпоху в России идея эволюции получила поддержку учёных, представлявших широкий спектр дисциплин в области естественных наук[271]. В 1840–1850-х годах ряд профессоров Московского университета заинтересовались изучением эволюционного развития органического мира. Профессор Карл Ф. Рулье был, вероятно, первым биологом-эволюционистом в России, распространявшим идеи об изменениях различных видов с течением времени. Рулье и его коллеги заложили основы для восприятия в России более развитой дарвиновской эволюционной теории[272].

В 1845 году Рулье, заведующий кафедрой зоологии Московского университета, прочитал цикл публичных лекций по эволюционной теории, морфологии и привычной деятельности животных. Его лекции пользовались большой популярностью и принесли ему общественное признание. Александр Герцен, русский социалист, был впечатлён лекциями Рулье и написал статью, рекламирующую их в «Московских ведомостях»[273]. Михаил Катков, редактор «Московских ведомостей», опубликовал половину второй лекции Рулье дословно[274]. Б. Е. Райков, петербургский педагог-естественник, утверждал, что в лекциях ясно говорилось о том, что животные находятся в непрерывном историческом процессе изменений и эволюционного развития. Хотя план лекций был заранее одобрен Министерством народного просвещения, публичное выступление и опубликованное содержание встревожили министра народного просвещения князя Ширинского-Шихматова. Министр рассматривал лекции как прямое оскорбление Священного Писания. Лекции и книга Рулье на эту тему получили разрешение на публикацию при условии, что он изменит свои выводы, признав, что его научные аргументы «имеют ценность лишь постольку, поскольку согласуются со словом Божиим»[275]. Рулье был очень осторожен в своих лекционных записях, которые он литографировал для студентов, утверждая, что человек произошёл не от животных, а отдельно от обезьяноподобных предков[276].

В период интеллектуального прогресса 1860-х годов русские учёные продолжали развивать и распространять эволюционные идеи органического развития. И. И. Мечников и Александр Ковалевский принадлежали к группе русских учёных, чьи исследования связывали сравнительную эмбриологию морских беспозвоночных с теорией эволюции Дарвина. Ковалевский был пионером эволюционной эмбриологии, которого позже похвалил Дарвин в книге «Происхождение человека и половой отбор» (1871)[277]. Мечников, микробиолог и иммунолог, разработал объяснение того, как организмы защищаются от воспаления, вызванного разрушительными клетками[278].

Первоначально Мечников критиковал дарвиновскую теорию конкуренции «выживания наиболее приспособленных». Позже он стал одним из самых ярых его сторонников в России. Он также занимался популяризацией теорий Дарвина и к началу века опубликовал научно-популярный труд под названием «Изучение природы человека». Книга была отредактирована Н. А. Умовым, профессором физики Московского университета, и представляла собой популярное изложение органического развития гуманоидов от обезьян[279].

В 1860-х годах новости о недавно опубликованном «Происхождении видов» Дарвина публично анализировались в журналах, издаваемых научными обществами, такими как Московское общество испытателей природы. Теория Дарвина также упоминалась на занятиях по биологии в Москве и Санкт-Петербурге. Профессор С. С. Куторга в Санкт-Петербургском университете призывал студентов на своих многолюдных лекциях обратить особое внимание на новаторскую теорию Дарвина. Кроме того, ряд молодых русских учёных завязали активную переписку с Дарвином. Такие, как В. О. Ковалевский, палеонтолог, стремились включить теории Дарвина в свою конкретную область науки[280].

Александр Вучинич утверждал, что в 1870-х годах теории Дарвина подверглись усиленной критике. С публикацией «Происхождения человека» Дарвина в 1871 году число противников эволюции, атакующих трансформистские идеи, в России возросло. Нападки на теории Дарвина исходили от широкого круга интеллектуалов, таких как защитники российского самодержавия, теологи, консервативные учёные и философы[281]. Антидарвинистские аргументы популяризировались в России в 1870-х годах в консервативном журнале «Русский вестник». Редакторы переводили современные английские антиэволюционистские эссе для массового читателя. В число этих эссе входила атака Джона Тиндаля на теорию пангенезиса и на представление о том, что все виды произошли от одного первичного организма. Михаил Погодин, консервативный публицист и защитник российского самодержавия, критиковал материалистическую основу современной науки[282].

Хотя в этот период популярные формы антиэволюционистской критики усиливались, это не угасило встречного интереса образованных россиян к теориям Дарвина. На рубеже веков в России большими тиражами печатались научно-популярные брошюры, разъясняющие теории Дарвина. Эти брошюры писались не только учёными, заинтересованными в популяризации эволюционной мысли. Некоторые популяризаторы занимались образованием взрослых и не имели специальной научной подготовки. В своих собственных научно-популярных трудах книговед Николай Рубакин сосредоточил значительные усилия на популяризации дарвиновской эволюционной теории. В 1880-х годах Рубакин читал рабочим на бумажной фабрике своего отца под Санкт-Петербургом лекции на научные темы, такие как эволюционная теория, а в 1891 году стал одним из руководителей Комитета по борьбе с неграмотностью. Книга Рубакина «История русской земли» иллюстрирует, как он пытался распространять эволюционную теорию на популярном уровне. В этой книге Рубакин обсуждал растительную и животную жизнь в море и ввёл понятие видообразования. Очевидно, что он использовал отчётливо дарвиновские эволюционные концепции, не называя их таковыми. Рубакин комментировал, как новые виды раков, мидий, морских водорослей и других морских обитателей, казалось, появлялись все сразу. Таким образом, он задавал своим читателям вопрос: откуда появились эти новые виды, как и почему? По мнению Рубакина, появление новых видов на Земле происходило не мгновенно, а в течение огромных промежутков времени — сотен тысяч лет. Он считал, что ни один вид растений или животных не появился внезапно из ниоткуда, а произошёл от ранее известного вида в результате очень медленного процесса эволюции[283].

Другим популяризатором биологической мысли на рубеже веков был историк науки В. В. Лункевич (1866–1941). Хотя первоначально Лункевич не занимал академической должности, в последнее десятилетие своей жизни он стал заведующим кафедрой дарвинизма Московского педагогического института[284]. Многие его ключевые биологические статьи выходили до революции как в популярных, так и в научных журналах, например в «Русском богатстве». Главный труд его жизни, «Основа жизни», первоначально публиковался в виде серии очерков в популярных журналах. Подобно Рубакину и другим, Лункевич полагал, что дарвинизм объясняет некоторые ключевые факторы видообразования: адаптивные механизмы, естественный отбор и борьбу за существование. Однако Лункевич публично утверждал, что дарвинизм не может объяснить сложность живых организмов. Он выступал за эволюционную теорию, которая была бы синтезом концепций Дарвина и новых теорий, выдвинутых учёными в области экспериментальных наук[285].

В период между 1908 и 1910 годами ряд обществ, учёных и редакторов приняли участие в торжествах, посвящённых пятидесятилетию публикации дарвиновского «Происхождения видов». Эти торжества способствовали дальнейшей популяризации идей Дарвина и эволюционной теории в целом в России. Многие популярные журналы, такие как «Естествознание и география», публиковали статьи на дарвиновские темы. Редакторы «Вестника знания» посвятили дарвиновским торжествам целый номер журнала. Они опубликовали различные статьи, которые давали массовому читателю обзор эволюционных теорий Дарвина[286]. В 1910 году журнал выпустил недорогое издание «Происхождения видов», а также часть «Происхождения человека»[287].

Вучинич показал, как различные учёные общества отдавали дань теориям Дарвина, спонсируя публичные лекции российских учёных. В 1908 и 1909 годах Московское и Петербургское общества естествоиспытателей проводили публичные лекции и собрания в честь Дарвина. Газеты, такие как «Русские ведомости», публиковали юбилейные статьи, посвящённые эволюционной мысли Дарвина. В январе 1909 года в статье в «Русских ведомостях» физиолог растений К. А. Тимирязев описал свой визит к Дарвину в его дом в Англии. Тимирязев отметил, что Дарвин признал важный вклад в эволюционную теорию, сделанный такими российскими учёными, как Ковалевский и Мечников[288].

Сам Тимирязев написал множество популярных брошюр о революционном значении теорий Чарльза Дарвина. Он был одним из первых, кто пропагандировал и распространял дарвинизм в России, особенно в своих публичных лекциях в нескольких российских музеях. Он считал биологическую теорию Дарвина одним из величайших достижений общественной мысли XIX века. В своей книге «Дарвин и его теория» (1882) Тимирязев сделал теории Дарвина доступными для образованного российского обывателя. Он также публиковал популярные статьи о дарвинизме в «толстом» журнале «Отечественные записки».

Тимирязев перевёл на русский язык дарвиновское «Происхождение видов» и снабдил книгу вступительной статьёй с анализом эволюционной теории. Он полагал, что ключ к пониманию Дарвином основ отбора лежит в прочтении работы Мальтуса о народонаселении, особенно мальтузианской концепции выживания ограниченного числа организмов из общего напряжённого состояния. Тимирязев считал, что именно работа Мальтуса привела Дарвина и Альфреда Рассела Уоллеса независимо друг от друга к схожим выводам[289].

В период между 1908 и 1910 годами, в ознаменование пятидесятилетия публикации Дарвином «Происхождения видов», Тимирязев опубликовал серию статей, в которых пропагандировал дарвинизм и публично защищал его от нападок более консервативных естествоиспытателей. Была опубликована серия лекций Тимирязева под названием «Исторический метод в биологии». В этих очерках Тимирязев пытался выявить проблемы морфологии и физиологии и предлагал пути их решения через изучение исторического процесса происхождения формы и функции. Тимирязев продолжал популяризировать эволюционную мысль и в послереволюционной России.

Распространение эволюционной теории продолжало оставаться важным для многих учёных и педагогов в России после 1917 года. В советскую эпоху учёные были особенно заинтересованы во включении эволюционной теории во все программы средних школ в качестве основы для понимания развития животных и человека. Как либеральные педагоги, так и марксисты в двадцатые годы верили в силу эволюционной теории как прогрессивной научной силы, противостоящей религиозным объяснениям сотворения мира. Советское государство, в особенности Главнаука Наркомпроса, поддерживало эту программу и финансировало научные организации, пропагандировавшие эволюционное мышление и антирелигиозную деятельность.

Б. Е. Райков был одним из видных педагогов-естественников и представителем дореволюционной петроградской интеллигенции, занимавшимся популяризацией эволюционной мысли. Райков работал над четырёхтомной серией, в которой анализировалась биолого-эволюционная теория в додарвиновскую эпоху. По мнению Райкова, рост трансформистских идей в России до Дарвина поддерживался разнородной группой интеллектуалов в различных областях естественных наук[290]. Райков отвечал за написание научно-популярных статей о развитии ламаркистской и дарвинистской мысли в России. Он опубликовал несколько трактатов с критикой креационистских теорий[291].

В 1907 году, за десять лет до революции, Райков был одним из ключевых основателей Русского общества распространения естественно-исторического образования. Организация Райкова пережила бурную Русскую революцию 1917 года, а также Гражданскую войну и продолжала действовать в эпоху НЭПа. После 1917 года Райков и его общество играли важную роль в движении за включение эволюционной теории в программы средних школ[292]. Наркомпрос энергично поддерживал организацию Райкова и способствовал популяризации эволюционных идей. Главнаука порой даже спасала организацию Райкова из лап НКВД, рассматривая её как важнейшую площадку для публичного научного просвещения. НКВД же стремился подчинить организацию Райкова эгиде новых советских научных объединений.

В России после 1917 года Русское общество распространения естественно-исторического образования Райкова продолжало готовить учителей естествознания и популяризировать знания об эволюционной теории. Райков выступил с вступительной речью на общем собрании общества в послеоктябрьскую эпоху в 1918 году. Собрание состоялось в Петрограде 20 декабря 1918 года, и Райков произнёс речь под названием «Эволюционная теория и школьное преподавание: средство борьбы с проблемами в обучении биологическому методу». Послание Райкова учителям было призывом внедрить эволюционную теорию в средние школы. Он особенно подчёркивал важность использования логических примеров для объяснения эволюционных теорий, чтобы сделать их более естественно понятными для учащихся[293].

На заседании общества 24 января 1919 года Ю. П. Фролов, научный сотрудник лаборатории И. П. Павлова, выступил с ещё одним аргументом в пользу преподавания эволюционной теории в средних школах. В своём докладе Фролов утверждал, что «преподавание естественных наук в средних школах должно включать объяснение того, как виды животных изменяются с течением времени: мы должны распространять идею эволюции». Фролов считал, что эволюционная теория также может помочь объяснить учащимся различные структурные и функциональные различия органов у высших и низших видов животных. Он утверждал, что преподавание основ эволюционной мысли абсолютно необходимо для любой разнообразной научной программы и что преподавание эволюционной теории поможет разрушить власть религии над многими учащимися[294].

Общество Райкова было неотъемлемой частью движения за образование взрослых, и здесь его программа также хорошо вписывалась в повестку Главнауки по популяризации эволюционной теории во внеклассной сфере. 20 декабря 1918 года Наркомпрос помог открыть Институт образования взрослых в Петрограде. Члены Русского общества естествознания играли решающую роль в лекционной деятельности института, а Наркомпрос выделил три миллиона рублей на бюджет института в 1919 году. Райков в основном работал в Научно-экскурсионном отделе Секции образования взрослых Наркомпроса и, вместе с другими членами общества, считал, что организованные научные экскурсии являются лучшим способом для взрослых изучать естественные науки. Они организовали экскурсионные программы с Петроградским зоологическим и геологическим музеем, а также с Петроградским ботаническим садом. В этих экскурсиях большой упор делался на демистификацию явлений природы и на поиск естественных и научных объяснений эволюционных феноменов[295]. Райков успешно лоббировал чиновников Наркомпроса, чтобы они финансировали все эти программы образования взрослых.

Общество продолжало свою просветительскую деятельность и в 1920-е годы. В 1922 году Райков объездил различные регионы России с лекциями об эволюции и преподавании естествознания в школах. Он выступал на различных педагогических конференциях, в которых участвовали учителя; его речи и материалы этих собраний, как правило, освещались в популярной прессе и ведущих педагогических журналах, таких как «На путях к новой школе» — органе научно-педагогической секции Государственного учёного совета Наркомпроса. В марте 1922 года Райков принял участие в Московской конференции преподавателей естественных наук, где выступил с программной речью о важности использования биологического метода в преподавании эволюции. По мнению Райкова, учителям необходимо было использовать больше конкретных примеров на уроках и сосредоточиться на изучении морфологии при анализе того, как животные со временем изменяют свою структурную организацию. Он полагал, что это сделает эволюционные концепции более убедительными для скептиков[296].

В 1923 году Райков и другие члены Русского общества распространения естественно-исторического образования помогли организовать первый Всероссийский съезд по естественно-историческому образованию. Съезд открылся в Петроградском университете 10 августа 1923 года; в нём приняли участие почти полторы тысячи делегатов со всех концов России. Это было крупнейшее собрание российских естествоиспытателей и педагогов, когда-либо созванное для обсуждения распространения естественно-научных и эволюционных учебных программ в школах и на курсах для взрослых[297].

На этом съезде вновь подчёркивалась важность методики преподавания. Делегаты считали, что курс естествознания должен включать эволюционную теорию как основу для понимания органических изменений. Они также единогласно подчеркнули необходимость использования экскурсий и лабораторных экспериментов в курсах естественных наук. На съезде ведущие учёные зачитали ряд научных докладов, разъясняющих, какие научно-популярные тексты являются лучшими в различных новых областях, особенно в эволюционной теории[298].

В послеоктябрьский период марксистские популяризаторы, такие как Б. М. Завадовский, также стремились распространять эволюционную теорию и идеи Дарвина. Завадовский был ключевым научным пропагандистом в «Союзе воинствующих безбожников», а также писал статьи для газеты «Безбожник». Завадовский был профессором Свердловского коммунистического университета в Москве в 1920–1930 годах, а также основателем и директором Биологического музея имени К. А. Тимирязева. В двадцатые годы Тимирязевский научно-исследовательский институт стал прибежищем для многих марксистских пропагандистов науки[299].

Для марксистов биологические теории Дарвина помогли сформировать новую социальную мораль, основанную на материалистическом мировоззрении. С публикацией Дарвином «Происхождения видов» в 1859 году в биологической мысли произошли радикальные изменения, дополнившие те трансформации в социологии, которые разработал Маркс. Однако некоторые радикальные интеллектуалы конца XIX века, такие как Пётр Кропоткин, весьма критически относились к дарвиновской теории естественного отбора. Они считали, что мальтузианские составляющие теории Дарвина противоречат любой социальной теории, основанной на идеях альтруизма. Кропоткин выдвинул теорию взаимопомощи в противовес дарвиновской борьбе за существование. Ведущие российские социологи XIX века, такие как М. М. Ковалевский и Н. К. Михайловский, также выражали крайнюю оппозицию любому виду социального дарвинизма. Многие радикальные интеллектуалы полагали, что сотрудничество, а не конкуренция является лучшим механизмом преобразований[300].

Тем не менее марксисты начала XX века считали, что теории эволюции Дарвина подчёркивают причинные, материальные факторы органического развития. В популярных брошюрах марксисты, такие как Завадовский, указывали на параллели между дарвиновским объяснением биологического процесса и марксовым научным объяснением социального процесса. Подобно тому, как Дарвин нашёл объяснение происхождению органических форм в материальных условиях их развития, так и Маркс противопоставил метафизическим объяснениям свою теорию развития — диалектический материализм[301].

В различных коммунистических педагогических журналах 1920-х годов публиковались статьи о важности преподавания эволюционной теории для борьбы с религиозными суевериями. Множество статей было напечатано в журнале Центрального бюро пролетарского студенчества под названием «Красное студенчество». Марксистские педагоги утверждали на страницах этого журнала, что антирелигиозные активисты должны быть вооружены лучшей пропагандой, а преподаватели естественных и гуманитарных наук обязаны быть на переднем крае снабжения активистов учебными материалами. Марксисты были особенно озабочены тем, чтобы вооружить антирелигиозных пропагандистов брошюрами по эволюции и дарвинизму[302].

На страницах этих педагогических журналов активисты обсуждали различные проблемы, с которыми они сталкивались при распространении эволюционного учения в университетах. Марксистские педагоги жаловались на отсутствие антирелигиозных студенческих ячеек в советских школах. А. Лукачевский, член Центрального совета Союза воинствующих безбожников, утверждал, что многие студенты в Советской России с пренебрежением относились к антирелигиозной деятельности, будучи более озабочены своей потенциальной карьерой, особенно те, кто изучал естественные науки[303]. Другие, поддерживавшие точку зрения Лукачевского, жаловались, что «буржуазные» профессора в области социальных и гуманитарных наук продолжают распространять среди студентов высших учебных заведений идеалистические философии, препятствуя усвоению студентами эволюционной теории. Н. Челианов утверждал, что многие профессора философии использовали кантианский подход к объяснению истории идей. Челианов полагал, что поддержка теории априорного знания представляет собой потенциальную угрозу для эволюционных теорий и научно-материалистической философии в целом[304].

Даже комсомольский журнал «Молодая гвардия» постоянно публиковал статьи об эволюции и дарвинизме. Время от времени журнал предлагал библиографические программы для преподавания эволюции в школах и для самостоятельного изучения читателями дома. Журнал особо выделял программы домашнего чтения, составленные Завадовским, которые охватывали различные аспекты эволюционной мысли. В свои курсы домашнего чтения Завадовский включал работы Тимирязева о Дарвине, книги о развитии органического мира и о происхождении человека от обезьяноподобных предков[305].

Хотя марксистские педагоги ставили дарвинизм во главу угла эволюционной теории, их в первую очередь интересовало, как различные теории биологического развития могут обосновать научно-материалистическую философию. В статьях в целом подчеркивалось, как естественные науки могут подкрепить теории Маркса об общественных изменениях с течением времени. Иногда марксисты утверждали, что, хотя Дарвин предложил обоснованную теорию изменений в органическом мире, другие биологи-теоретики, такие как Ламарк, могут быть привлечены для борьбы с креационизмом. В статье 1923 года в «Молодой гвардии» профессор А. Н. Бартенев утверждал, что и Ламарк, и Дарвин предоставили марксистам биологический метод, позволяющий учить людей тому, что история органического развития должна иметь материалистическую основу и что духовные объяснения творения нелепы[306]. По сути, ламаркистские (свидетельством чему является ламаркианство Райкова) и дарвиновские эволюционные концепции в советские 1920-е годы совпадали.

Следовательно, дарвиновская и марксистская концепции развития не всегда совпадали. С одной стороны, дарвиновское понимание механизмов эволюции сосредотачивалось на постепенном процессе изменений во времени. Это понятие было частично заимствовано из ньютоновской концепции изменения в механике как непрерывного процесса. С другой стороны, марксистская или гегельянская теория предполагала прерывистый механизм изменений, основанный на понятии диалектики[307]. Теории Дарвина также не содержали никакого телеологического компонента, а лишь механизм изменений и описание того, как развиваются новые организмы. Он не постулировал никакого учения об определенных целях, имманентно присущих природе.

Тем не менее, из всех научных концепций именно эволюционная теория смогла объединить всех либеральных и радикальных мыслителей в России, особенно в 1920-е годы. Даже такие разные в политическом и интеллектуальном плане люди, как Райков и Завадовский, могли прийти к консенсусу относительно необходимости распространения эволюционной теории, поскольку материалистическая основа эволюционных теорий давала критику любой трансцендентальной причинности и религиозного креационизма. В этом смысле для русских мыслителей эволюция была одним из самых ярких проявлений естественно-научной материалистической мысли. По этой причине русские консервативные мыслители XIX века, такие как Победоносцев и Погодин, беспокоились о популяризации дарвиновской мысли в России, видя, что она делает акцент на позитивизме, рационализме и научном материализме в ущерб зависимости от религиозной веры. Напротив, и либералы, и радикалы считали дарвинизм великим триумфом научной и светской мысли. Марксисты 1920-х годов, такие как Завадовский, могли поддерживать движение Райкова за внедрение эволюционного учения в школы и, что более важно, в общественное обсуждение. На этом пересечении марксисты и либералы могли временно сойтись на поле битвы в своем стремлении сделать эволюционную теорию основой антирелигиозной деятельности. Однако этот союз не продлится долго, так как сталинская революция сверху предоставила арену для молодых радикалов, чтобы критиковать умеренную дореволюционную научную элиту — поколение Райкова, Лункевича и Рубакина.

В дореволюционный период двумя важными составляющими социал-демократических программ рабочего образования были антирелигиозность и дарвинизм. Интеллигенты, руководившие рабочими кружками, подчеркивали важность тем, которыми сначала заинтересовались сами: «происхождение Вселенной» и «происхождение видов»[308]. После Октябрьской революции популяризация естественно-научных знаний была важным средством, с помощью которого, как считала молодая советская власть, можно было бороться с религиозными идеями и суевериями. В течение 1920-х годов антирелигиозная кампания Коммунистической партии отошла от грубых нападок на религию в сторону научного просвещения. Коммунистическая партия и Союз воинствующих безбожников[309] стали поддерживать распространение научной информации как один из главных элементов своих антирелигиозных программ. Популяризаторы науки, такие как Завадовский, были активны в Союзе воинствующих безбожников и энергично поддерживали кампанию по распространению науки среди российского населения. Роль этих специалистов-ученых в антирелигиозных кампаниях, как правило, упускалась из виду. Неудачи партии в сфере антирелигиозной пропаганды сделали ее более зависимой от популяризаторов науки и более склонной играть второстепенную роль в этом процессе, поскольку она все больше беспокоилась о результате.

В послеоктябрьский период и период Гражданской войны большевистское государство не разработало четкой скоординированной программы пропаганды против религии. Вместо этого борьба в основном была сосредоточена на разоблачении реакционной роли церкви и выполнении правительственного декрета от января 1918 года об отделении церкви от государства и школы от церкви[310]. Комиссия во главе с Емельяном Ярославским, прикрепленная к Центральному комитету, координировала выполнение этого декрета в годы Гражданской войны[311]. Фактическая задача развертывания антирелигиозной кампании в 1918 году изначально находилась в руках Наркомата юстиции, который организовывал научные лекции и диспуты, а также занимался подготовкой плакатов и листовок. Он также издавал один из первых журналов под названием «Революция и церковь», содержавший пропагандистские статьи таких ключевых большевистских светил, как А. Луначарский. Красная Армия и Наркомат просвещения также принимали участие в антирелигиозной пропаганде после большевистской революции[312].

Первая официальная партийная позиция по антирелигиозной пропаганде была сформулирована в программе VIII съезда партии в марте 1919 года: «Партия стремится к полному разрушению связи между эксплуататорскими классами и организацией религиозной пропаганды, содействуя фактическому освобождению трудящихся масс от религиозных предрассудков и организуя самую широкую научно-просветительную антирелигиозную пропаганду»[313]. Только после Гражданской войны антирелигиозные кампании стали более организованными и систематическими. К 1922 году в Москве и Петрограде появилось несколько недолговечных научно-популярных и антирелигиозных журналов, в том числе «Наука и религия» под редакцией Михаила Горева. Это было первое советское издание, подчеркивавшее роль науки в антирелигиозной кампании. Горев предварил первый номер 1922 года заявлением о целях, в котором говорилось, что журнал попытается объединить все социальные группы, решительно порвавшие со старым миром и осознавшие важность научного прогресса. В этом первом номере «Науки и религии» за 1922 год были опубликованы статьи, критикующие Русскую православную церковь за то, что она не предоставила свои ценные собрания золота и серебра для помощи голодающему крестьянству во время голода. Горев подчеркивал, что одной из важных причин голода было нежелание крестьян применять более научные подходы к сельскому хозяйству. В заключение он спросил своих читателей: «Не лучше ли, освободившись от чар старого религиозного порядка, выступить вперед и довериться науке?»[314]

В конце 1922 года в Москве появилась еженедельная газета «Безбожник», заменившая «Науку и религию». Ее редактором был Е. Ярославский, и она сыграла решающую роль в антирелигиозной пропаганде. Одно из ключевых редакционных заявлений Ярославского подчеркивало важность более долгосрочной научно-просветительской кампании по искоренению религии в России. В январе 1923 года в Москве начал выходить «Безбожник у станка», антирелигиозный журнал под редакцией М. М. Костеловской (московской антирелигиозной активистки). Он делал упор на разоблачение классовой роли религии и критиковал научно-образовательный подход за то, что он не извлек пользы из надлежащего классового анализа. По мнению Костеловской, популяризация науки была «буржуазной» образовательной программой и мешала активистам показывать, как религиозные верования конструируются элитными социальными группами[315].

Эти дебаты между конкурирующими журналами высветили важный вопрос: следует ли вообще привлекать научное просвещение к антирелигиозной кампании? Костеловская утверждала, что привлекать науку к этой картине опасно, потому что это только поможет усовершенствовать религиозные верования, позволив им адаптироваться к научным открытиям и примириться с ними[316]. Однако, по мнению Ярославского, религию можно было устранить только с помощью пропаганды, основанной на достижениях науки. В конце концов партия поддержала позицию Ярославского, подчеркнув, что следует найти активистов для одновременного продвижения антирелигиозной и научно-просветительской работы[317].

К 1923 году в акцентах антирелигиозной пропагандистской кампании партии произошёл сдвиг: она отошла от грубых нападок на религию и перешла к научно-просветительской пропаганде. Коммунистическая партия начала критиковать грубые антирелигиозные методы, такие как осмеяние рождественских торжеств, устроенное комсомолом в декабре 1922 года. В начале двадцатых годов сельские комсомольские группы иногда устраивали подобные саркастические антирелигиозные празднества и карнавалы, грубо высмеивая Русскую православную церковь и религиозность крестьян, что вызывало гнев многих крестьян, опасавшихся агрессивного вмешательства комсомола в деревне[318]. По мнению таких партийных лидеров, как Ярославский, эти насмешливые методы лишь оттолкнут истинно верующих и в конечном счёте приведут к провалу антирелигиозного движения. Замена этих тактик научно-просветительскими методами, с точки зрения Ярославского, была бы гораздо эффективнее.

В 1923 году Центральный комитет партии выступил с заявлением в поддержку смягчения антирелигиозной деятельности, сделав упор вместо этого на научное просвещение: «Принять все меры, чтобы не оскорблять религиозные чувства, перенеся центр тяжести работы на научное объяснение происхождения религиозных праздников, особенно Пасхи»[319]. На XII съезде партии в 1923 году партия в специальной резолюции указала на необходимость подчеркнуть, что антирелигиозная кампания может быть успешной, только опираясь на научное образование, чтобы помочь искоренить как неграмотность, так и религиозное рвение: «Но партия не должна забывать, что вся наша антирелигиозная агитация и пропаганда не затронет массы до тех пор, пока долгосрочные образовательные программы, делающие упор на естественно-научные знания, не будут полностью организованы в городах и сельской местности»[320].

Глава Агитационно-пропагандистского отдела ЦК Я. Яковлев выразил эту точку зрения ещё раньше, в февральском циркуляре 1922 года партийным организациям. Ссылаясь на «Общую директиву по антирелигиозной пропаганде, постановление X съезда партии ЦК», Яковлев отметил, что антирелигиозные пропагандисты должны использовать научные знания в качестве своего ключевого инструмента, и что активисты должны быть готовы вести широкую научно-просветительскую кампанию[321]. Он призвал антирелигиозных пропагандистов сосредоточиться на научной программе, включающей следующие две темы: происхождение Земли и Солнечной системы, а также происхождение и развитие органической жизни и человека. По мнению Яковлева, антирелигиозные пропагандисты также должны были проходить подготовку в кружках и на курсах, сосредоточенных на следующих двух темах: естественные науки, включая краткий курс по изучению эволюции органического и неорганического мира, и история научного материализма[322].

На сентябрьском 1923 года совещании Агитпропа по антирелигиозной пропаганде Ярославский предложил, чтобы программа антирелигиозной пропаганды включала популярные лекции по физике и другим естественно-научным дисциплинам[323]. Комитет считал, что «антирелигиозная пропаганда должна в первую очередь распространять элементарные естественно-научные и агрономические знания для борьбы с технической отсталостью»[324]. Комсомолу теперь было поручено заняться распространением научной информации в деревне. После 1923 года молодёжная организация выполняла эту задачу через научные читательские кружки, где активисты поощряли крестьян использовать научные методы ведения сельского хозяйства с помощью агрономов. Комсомольские активисты организовывали циклы лекций на научные темы, создавали атеистические читательские кружки и проводили антирелигиозные вечера с участием своих естественно-научных кружков[325]. Эти события сделали партию и комсомол более зависимыми от преподавателей естественных наук, которые могли писать убедительные технические брошюры на различные темы, включая основы эволюционных теорий.

Программа научного просвещения комсомола включала цикл лекций, посвящённых таким темам, как эволюция Земли и происхождение видов. Комсомольским лекторам предписывалось подчёркивать внутренние противоречия между научными теориями и религиозными учениями, содержащимися в Библии. Даже этот менее конфронтационный, долгосрочный, научно-просветительский подход часто отталкивал крестьян[326], и некоторые крестьянские общины решительно выступали против комсомольских научных лекций. Крестьяне сохраняли прочные духовные ценности и регулярно совершали религиозные обряды, иногда отражая эклектичные верования. Русская сельская религиозная вселенная включала в себя различные «подсистемы» — старообрядческую, православную, языческую, магическую, чудотворную[327]. Эти религиозные подсистемы выжили, несмотря на согласованные усилия Коммунистической партии и комсомола искоренить религию с помощью науки[328].

Исследование народных ценностей в Тверской губернии в 1920-е годы иллюстрирует, как христианские и языческие обычаи сливались в народной религиозности в деревнях. Большевистская атака на религию в тверской газете, которая часто критиковала христианскую догматику, упускала из виду центральное значение народной веры. Некоторые крестьянские религиозные обряды и обычаи были основаны на глубоко укоренившихся верованиях. Попытки большевиков бороться с религиозными ценностями с помощью научных объяснений природных явлений не увенчались успехом в российских деревнях[329].

Этнографические отчёты таких антропологов, как В. Г. Богораз-Тан, свидетельствуют о том, что народная религия в 1920-е годы в России процветала[330]. Наряду с живучестью народной религии историки также отмечают рост влияния христианских сект в провинции и сельской местности в двадцатые годы. А. Ангаров подсчитал, что численность членов христианских сект за период 1917–1927 годов увеличилась почти в четыре раза[331]. В общих рамках крестьянского консерватизма по отношению к научной и политической пропаганде климат в деревне для восприятия новых религиозных идей в годы НЭПа был весьма благоприятным[332].

В таких районах, как Ярославль на Верхней Волге, агитпроповские активисты-антирелигиозники читали лекции на утилитарные научные темы наряду с общеобразовательным научным материалом: например, «Эволюция органического мира» и «Происхождение растительной жизни на Земле». Местный Агитотдел (Агитационный отдел) Губкома (Губернского комитета партии) обнаружил, что более практические научные лекции, например на медицинские темы, пользовались у местного населения большей популярностью. Серия лекций о последствиях холеры, организованная Ярославским агитпроповским отделом, собирала много слушателей. Жители Верхней Волги были обеспокоены распространением эпидемии в 1920-е годы. Лекции о болезнях, поражающих человека и животных, или практические темы, например о том, как очищать воду, неизменно привлекали участников на мероприятия Агитпропа[333].

Однако работники Агитпропа постоянно сталкивались с большим количеством проблем, чем успехов. Протоколы заседания Комиссии ЦК по пропаганде за июль 1923 года весьма красноречиво свидетельствуют о проблемах, с которыми партия столкнулась в антирелигиозной пропаганде по всей Советской России. Работник Агитпропа Шайневич утверждал, что на Украине и в западных областях России антирелигиозная пропаганда была успешной лишь среди небольших слоёв населения. В большинстве случаев активисты своими научными лекциями отталкивали основную массу крестьян. Красинов отметил, что журналы Коммунистической партии слабы и не содержат достаточного материала по вопросам научного просвещения. Галкин выступал на заседании дольше всех, и его речь особенно показательна: «Антирелигиозная кампания на местах почти не ведётся; а там, где она ведётся в деревне, например в Череповце, активисты используют старые, устаревшие тексты. В Новгороде, например, антирелигиозные пропагандистские материалы выглядят как старые толстые журналы XIX века. В целом положение с антирелигиозной пропагандой в провинции очень плохое. У нас нет действенных средств для борьбы со священниками на местах. Партии необходимо снабдить губернские комитеты партии современной научной литературой»[334].

Отчёты, которые политические и пропагандистские инструкторы Агитпропа в провинции периодически направляли в центральные органы, подтверждают эти проблемы. В августе 1926 года А. Сайкин, политический инструктор, работавший в Смоленской губернии, отметил, что во время агитационных мероприятий и публичных лекций крестьяне и рабочие в Смоленске горячо и весьма часто осыпали коммунистических активистов разнообразными жалобами относительно научной пропаганды[335].

Большая посещаемость мероприятий Агитпропа не обязательно отражала интерес крестьян к лекциям по естественно-научной пропаганде. Напротив, во многих случаях крестьяне приходили на популярные лекции, чтобы высказать свои претензии к партии и яростно доказывать, что наука не может заменить их религиозные обряды. В отчёте об антирелигиозной пропаганде в различных центральных губерниях за октябрь 1923 года активисты признавали, что в Рязани, Смоленске и других районах на популярных лекциях основное внимание сосредоточивалось на религиозных вопросах. В Рязани публичные диспуты с крестьянами затягивались на часы, и крестьяне обрушивали на пропагандистов сотни вопросов и критических замечаний. В отчёте отмечалось, что в Костромской губернии на более чем тридцати научных и антирелигиозных лекциях между активистами и участниками возникали продолжительные споры[336]. Парадоксально, но, к огорчению партии, научные лекции Агитпропа становились сферами публичного протеста, аренами для народных дебатов, трибунами для выражения религиозного рвения в то время, когда государство открыто подавляло политические дискуссии.

Активисты жаловались на бесконечные споры между лекторами и священниками, которые приходили на научные лекции Агитпропа, чтобы публично пожаловаться на то, как их преследовали и избивали коммунистические агитаторы. Священники в целом выступали против научных объяснений происхождения Вселенной и человека и пытались бороться с такими аргументами, высказывая креационистские убеждения. Особенно на лекциях Агитпропа священники яростно опровергали научную критику церковного учения[337].

В 1920-е годы местные агитпропы начали оценивать свою научную пропаганду, и результаты оказались обескураживающими для центральных чиновников. В 1927 и 1928 годах в Ярославской губернии агитпроповский отдел местной партийной организации оценил свою деятельность за предыдущие несколько лет. Он установил, что агитпроповские брошюры на научные темы никогда не продавались на рынках или в книжных киосках. Вечерние курсы и лекции никогда не привлекали более двадцати человек за раз, и большинство из пришедших уже были членами партии. Антирелигиозные активисты постоянно пытались организовать научные лекции в различные религиозные праздники, особенно на Пасху, но находили мало участников. Одна из лекций, регулярно читавшихся местными активистами, называлась «Возможно ли с научной и естественной точки зрения воскресение мёртвого человека (а именно Иисуса)?» Эта конкретная лекция, естественно, приводила в ярость местное духовенство[338].

На заседании Ярославской агитпроповской коллегии в июле 1927 года несколько активистов были обескуражены проблемами, с которыми они столкнулись в области научной пропаганды. Товарищ Муратов утверждал, что «уже некоторое время я читаю лекции на антирелигиозные темы среди сезонных рабочих на фабриках. Однако общее настроение большинства рабочих одновременно негативно и повсеместно: „антирелигиозная пропаганда порождает хулиганство“». Он оптимистично (или наивно) полагал, что «массы всё ещё требуют разоблачения религии», но откровенно признавал, что этого будет нелегко добиться. Он отметил очень низкую численность и качество учителей естествознания в сельских школах как главную проблему в деле завоевания доверия публики к научным объяснениям. Товарищ Кашников добавил, что «нашими самыми большими препятствиями в антирелигиозной работе, кажется, является наше невнимание к использованию самого широкого научного аппарата в нашей борьбе. Всё время мы продвигаемся вперёд, но нам нужно предпринимать более решительные действия»[339].

Заседание в Ярославле завершилось резкими и критическими замечаниями агитпроповского чиновника по фамилии Егоров, который руководил местным антирелигиозным сектором. Он утверждал, что партия создала множество ячеек антирелигиозных работников, однако им нужно больше толоча или толков (больше напора). Он предположил, что, возможно, антирелигиозные работники могли бы поучиться у добровольных научных обществ, таких как ОСО-Авиахим (Общество содействия обороне и авиационно-химическому строительству)[340], и тому, как они проводят свои популярные лекции. Антирелигиозные активисты хотели подражать деятельности специалистов-естественников и привлечь их на свою сторону в борьбе. Они находили обескураживающим тот факт, что лекции естествоиспытателей и научные музеи были популярны в провинциальных районах, в то время как агитпроповские научные лекции воспринимались с пренебрежением[341].

В период с июля по октябрь 1927 года Ярославский агитпроповский отдел, ведавший антирелигиозной и научной пропагандой, начал собираться после каждой лекции в губернии для «оценки» различных проблем. Одной из основных проблем было отчуждение, которое люди испытывали в ответ на жёсткий идеологический материал. Они постоянно соглашались с тем, что менее догматичные, более практические научные лекции были бы более приемлемы для местной публики. Нехватка хорошо подготовленных руководителей в области естественных наук, работающих на партию, была ещё одной из обсуждавшихся проблем[342].

Агитпроповские активисты сосредоточились на перспективе того, что их «слабый активизм» можно оживить, объединившись с беспартийными активистами, такими как члены Союза воинствующих безбожников и преподаватели естественных наук. Товарищ Каменский, антирелигиозный активист, утверждал, что «мы всё ещё очень мало знаем об антирелигиозной пропаганде…. Нам нужно учитывать антирелигиозную работу беспартийных активистов, таких как Союз безбожников, а также научных обществ»[343]. В заключение товарищ Егоров предложил, чтобы чиновники агитпропа координировали свою работу на местах с существующими антирелигиозными и научными добровольными обществами[344].

На национальном уровне Ярославский пришёл к аналогичным выводам. В 1924 году, в координации со своей антирелигиозной газетой, Ярославский помог сформировать Общество друзей газеты «Безбожник», наиболее важное добровольное объединение противников религии. Это общество было одной из ключевых добровольных групп, участвовавших в распространении как научной, так и антирелигиозной пропаганды в городах и сёлах России в двадцатые годы. В июне 1925 года организация стала Союзом безбожников[345], а в 1929 году — Союзом воинствующих безбожников[346].

Впервые собравшись в апреле 1925 года в Смоленске, Первый всесоюзный съезд безбожников заслушал доклад, в котором утверждалось, что безбожники должны работать в полном контакте с партийными и комсомольскими организациями. Многие делегаты повторяли позицию Ярославского о том, что добровольные группы безбожников должны работать в тесном контакте с партийными активистами. Хотя лишь 18 процентов делегатов этого съезда были членами партии, 34 процента составляли члены комсомола[347].

На этом Первом всесоюзном съезде безбожников Т. Гагарин в своем докладе подчеркнул необходимость насытить антирелигиозную пропаганду естественно-научным, материалистическим мировоззрением. Как и партия, безбожники верили в создание научно-просветительской программы, которая стала бы основой менее воинственной антирелигиозной кампании. Гагарин рекомендовал включить в обсуждения в крестьянских антирелигиозных кружках определенные темы, связанные с распространением науки: (1) научное, рациональное объяснение развития жизни на Земле и происхождения человека; (2) наука и техника на службе человечества; (3) вера в науку и агрономию; и (4) вера в науку как ключ к борьбе с болезнями[348].

В докладе Т. Варбанчика о болезнях подчеркивалась необходимость внушить крестьянам мысль о том, что наука может успешно бороться с недугами. Таким образом, наука могла принести некоторые утилитарные выгоды сельскохозяйственным общинам. Ее подход заключался в том, чтобы показать делегатам съезда необходимость объяснить крестьянам, что наука открыла природу, способы предотвращения и лечения многих болезней, что инфекция малярии, например, передается человеку через укус определенного комара, обитающего в стоячих водах[349]. Заведующая Смоленским губернским отделом народного образования, учительница по фамилии Лебедева, выступила с докладом об антирелигиозной работе в школах и на курсах для взрослых. Она считала, что необходимо приложить особые усилия для распространения естественно-научных тем в школьных программах[350]. Она подчеркнула, что без базового естественно-научного образования антирелигиозная пропаганда будет «гласом вопиющего в пустыне».

Различные резолюции, принятые на Всесоюзном съезде безбожников в Смоленске в январе 1926 года, подчеркивали необходимость популяризации науки как части более широкой просветительской антирелигиозной кампании. Безбожники ходатайствовали через партийных чиновников о предоставлении нескольких залов в этнографическом и археологическом музее для создания постоянной антирелигиозной выставки. Экспозиция должна была быть посвящена борьбе с суевериями с помощью научных знаний и включала следующие темы: (1) борьба науки и веры в истории, (2) научные объяснения происхождения Земли, (3) использование барометра и громоотвода в научной борьбе с религиозными суевериями, (4) развитие жизни на планете: эволюция человека и животных, (5) наука и сельское хозяйство, (6) развитие понимания того, как микробы переносят болезни, и (7) значение химии и физики, особенно в отношении таких практических вопросов, как явление кипения и необходимость стерилизации жидкостей и поверхностей[351].

В течение двадцатых годов ячейки «Союза безбожников» распространились по всей Советской России. На Верхней Волге, к северо-востоку от Москвы, как и в Смоленске на западе России, безбожники разрабатывали развернутые программы распространения науки и антирелигиозной доктрины. К концу десятилетия в Ярославской области они насчитывали, по их утверждениям, более одиннадцати тысяч членов, из которых семь с половиной тысяч приходилось только на города Ярославской губернии. Они особенно гордились своей совместной работой с партийными агитпроповцами[352]. «Союз безбожников» в Ярославле помог организовать подробные циклы лекций по таким научным областям, как эволюция неорганической и органической материи. Особенно в православные праздники они атаковали креационизм лекциями, описывающими развитие Вселенной и эволюцию форм животной и растительной жизни[353].

Руководители безбожников поддерживали тесный контакт с местными губкомами в провинциальных областях, таких как Ярославская[354]. Кроме того, партийный Агитотдел контролировал антирелигиозную деятельность в различных губерниях. В Ярославле он отметил, что семинары по подготовке безбожников в октябре 1927 года содержали множество практикумов по естественно-научной мысли, и добровольные активисты поддерживали контакт с коммунистами-популяризаторами науки. Партийные активисты были обеспокоены низким числом тех, кто действительно заканчивал курсы, а также меньшим, чем ожидалось, количеством тех, кого впоследствии можно было бы использовать в качестве руководителей антирелигиозных ячеек (конечная цель). Тем не менее, естественно-научные программы безбожников получили похвалу от местных руководителей партийного Агитпропа[355].

Один из секретарей ярославских «Безбожников», известный только как Шалыгин, настойчиво призывал чиновников агитпропа Коммунистической партии использовать свои ресурсы для создания экспонатов, музеев и мастерских с целью распространения естественно-научной мысли в регионе. Атеисты лоббировали в местном губкоме выделение средств на поддержку научных лекционных циклов, создание гербариев и аквариумов в местных музеях, а также мастерских для подготовки активистов. Самое главное, Шалыгин подчёркивал, что антирелигиозным активистам необходимо координировать свою деятельность с местными учёными-естественниками и физиками, а также убеждать геологов, натуралистов, эволюционных биологов и других учёных добровольно уделять время своим антирелигиозным организациям. Шалыгин считал, что обращаться к сочувствующим учёным и практично, и экономно: «В целях экономии практично использовать на этих выставках специалистов из местных университетов и научных организаций»[356].

«Союзу безбожников» удавалось привлекать радикально настроенных учёных-специалистов на свои собрания, но он не привлёк большинство менее политизированных учёных в провинции. На этих собраниях такие марксистские популяризаторы науки, как Завадовский (профессор биологии Свердловского университета) и И. Д. Страшун, подчёркивали, что популяризация естественных наук — лучший метод искоренения суеверий среди населения. На Всесоюзном съезде безбожников в апреле 1925 года Страшун прочитал лекцию о том, как активисты должны уметь объяснять людям, что болезни человека, животных и растений имеют биологические причины, а не являются следствием какой-либо духовной ущербности. Он считал, что лекторы-популяризаторы науки, особенно в сельской местности, должны учить крестьян инфекционным заболеваниям и тому, как они распространяются микробными бактериями и вирусами, невидимыми человеческому глазу. Страшун также призывал связывать болезни с социально-бытовыми условиями, утверждая, например, что туберкулёз — это болезнь городского пролетариата. Страшун также подчёркивал важность преподавания практических научных принципов сельским жителям России[357].

На том же съезде Завадовский выступил с докладом под названием «Естествознание и религия». Завадовский критиковал западных учёных, которые всё ещё верили, что душа является главным двигателем человеческой воли. Например, Альфред Уоллес, один из наиболее известных соратников Дарвина, был готов принять идею о том, что человек произошёл от обезьяноподобных предков, но всё ещё верил, что душа дана от Бога. Ещё более озадачивающими для Завадовского были научно-популярные статьи в современных западных журналах, написанные учёными, которые не видели диаметральной противоположности между наукой и религиозными доктринами[358].

Как марксисты, Завадовский и Страшун сходились во мнении, что популяризация науки должна быть проникнута идеей классовой борьбы и должна подчёркивать диалектико-материалистическую теорию. Завадовский возглавит яростную атаку на старшее поколение популяризаторов науки как до, так и во время сталинской «революции сверху». Однако он и его коллеги всё же поддерживали точку зрения Е. Ярославского о том, что «научно-просветительский подход» к антирелигиозной пропаганде был уместен в деле искоренения суеверий в 1920-е годы.

Эти марксисты также были согласны с теми членами «Союза безбожников», кто поддерживал такой подход к пропаганде. Как свидетельствуют материалы их съездов, в середине 1920-х годов они активно проводили программу научного просвещения в качестве своего главного инструмента. Однако агитпроп и добровольные атеисты обнаружили, что российская публика в провинциальных районах невосприимчива к пропагандистским лекциям, независимо от тактического подхода. Напротив, граждане чаще посещали научные лекции и музеи, не связанные с Коммунистической партией или радикальными атеистами, и предпочитали взаимодействовать с учёными, которые могли обучить их практическим методам. Даже те радикальные атеисты, которые решили приглушить политическую риторику, сосредоточившись на научном просвещении, всё равно обнаруживали, что в некоторой степени конкурируют с менее политизированными учёными и популяризаторами старшего поколения. Российская публика, особенно в провинциальных городах, где происходила большая часть успешной популяризации науки, предпочитала посещать популярные лекции по астрономии, авиаперелётам и исследованиям, поскольку они предлагали более творческие подходы к пониманию окружающего мира.

В то время как лекции партии и «Безбожников» казались запятнанными политическим подтекстом, местные натуралисты и учёные предлагали публике способ понять своё непосредственное окружение без каких-либо доктринальных условий. Это ещё больше раздражало как марксистских популяризаторов науки, так и антирелигиозных активистов. Хотя поддержка Завадовским постепенной антирелигиозной кампании Ярославского соответствовала общей ограниченной терпимости НЭПа, эта поддержка не означала примирения между радикалами и старой научной интеллигенцией. Действительно, та ограниченная свобода, которой пользовались дореволюционные просветители в середине 1920-х годов, вскоре должна была стать ещё более призрачной по мере усиления критики со стороны активистов. Это усиление критики стало особенно заметным после 1928 года, когда государство сверху и радикалы снизу зажали дореволюционных учёных в политико-доктринальные тиски.

Изменения 1928 года, связанные со сталинской революцией сверху, создали серьёзную ситуацию для советской науки. В период сталинской культурной революции либеральные учёные и общества подверглись жёстким нападкам со стороны левых профессоров и организаций. Однако некоторые из этих радикальных сил уже укрепились в различных марксистских институтах до 1928 года и безуспешно пытались спровоцировать как поколенческий, так и идеологический конфликт. Многие ключевые марксистские популяризаторы науки, участвовавшие в этой кампании, например Завадовский, работали в Тимирязевском институте в Москве в середине 1920-х годов. В эпоху после 1928 года марксистам удалось перевести авторитетных просветителей в области науки в оборону, поскольку сталинская культурная революция создала трагическую ситуацию для советской науки в целом.

Хотя в исторической литературе этому обычно уделяется мало внимания, московский Тимирязевский институт был центром радикального наступления на старшее поколение просветителей в области науки. Директором института был академик С. Г. Навашин, а заместителем директора — А. К. Тимирязев (физик, марксистский полемист, сын знаменитого К. А. Тимирязева, скончавшегося в 1920 году). Около ста сотрудников института ежегодно получали щедрые государственные оклады и дотации[359]. Этот институт и его сотрудники, наряду с другими добровольными коммунистическими объединениями, сыграли важную роль в развёртывании атаки на публичную науку как до, так и во время культурной революции.

Конечной целью института было, в сущности, распространение механистического взгляда на диалектический материализм. Сотрудники института консультировали Коммунистическую партию по вопросам популяризации новейших достижений научных исследований[360]. Институт оказывал помощь Московскому райкому партии, проводя научные лекции для партийных активистов. Помимо периодических лекций для партийных объединений, сотрудники института также проводили систематические научные курсы для партийных активистов[361].

В 1924–1925 годах институт продолжал свою работу по политическому и научному просвещению среди партийных активистов. Сотрудники института публиковали статьи в научно-популярных журналах, а также в некоторых коммунистических газетах. В газете «Комсомольская правда» был раздел под названием «Наука и техника». Популяризаторы науки из института регулярно публиковали в этой газете статьи на популярные естественно-научные темы, такие как дарвинизм[362]. Сотрудничество института с Коммунистической партией обеспечивало ему идеологическую санкцию и политическое покровительство в бурные времена — например, накануне сталинской революции сверху в конце 1920-х годов.

В популяризаторском отделе института работало несколько марксистских популяризаторов науки. Они не только писали научно-популярные труды, но и разрабатывали методологию марксистской популяризации науки. Одним из таких людей был биолог Б. М. Завадовский, руководивший научно-популяризаторской работой института. Другой ключевой сотрудник, Б. Г. Андреев, редактировал и рекомендовал к изданию научно-популярные работы, а также читал научно-популярные лекции. Андреев помогал редактировать естественно-научный отдел журнала «Рабфак на дому»[363]. Он также писал краткие статьи по химии и физике для коммунистических энциклопедий и сборников, таких как «Малая советская энциклопедия». Андреев участвовал в цикле естественно-научных лекций на радио, где читал лекции по химии и физике. Он помогал редактировать и писать ряд научно-популярных работ и брошюр, в том числе «Химия — друг крестьянина» и «Физика на службе человечества»[364].

Ещё одним популяризатором, работавшим в штате института, был М. А. Гремяцкий, профессор биологических и естественных наук Московского университета. Гремяцкий в течение многих лет писал научно-популярные книги и брошюры. Среди его работ такие книги, как «Жизнь: её природа и происхождение», а также «Как появился человек на Земле?». Гремяцкий читал публичные лекции на научно-популярные темы и давал редакционные консультации институту по вопросам научно-популярных изданий. Он был редактором отдела биологических наук в журнале «Рабфак на дому»[365]. Гремяцкий и другие популяризаторы также помогали различным издательствам, рецензируя научно-популярные книги. В число этих издательств входили Госиздат, «Молодая гвардия» и библиографический отдел Главполитпросвета[366].

Популяризаторский и пропагандистский отдел института выпустил несколько серий научно-популярных работ. В число серий, подготовленных институтом, входили «На пути к материализму (Пособия для самообразования)» и «Библиотека материалиста». Тираж этих популярных изданий составлял в среднем пять тысяч экземпляров на одно название. Публикации варьировались от работ по дарвинизму, таких как «Дарвинизм и теория естественного отбора» Б. М. Козо-Полянского, до работ по наследственности, включая «Повторение себя в потомстве» М. С. Навашина[367]. Эволюционные темы, а также теоретические элементы и составляющие дарвинизма были критически важным компонентом издательских целей редакционного коллектива института.

В период НЭПа известные дореволюционные популяризаторы, такие как Н. А. Рубакин, В. В. Лункевич, Б. Е. Райков и Я. И. Перельман, подвергались нападкам со стороны марксистских пропагандистов, сосредоточенных в институте. Все, кто подвергся нападкам, были видными деятелями научного просвещения, которые после 1917 года прилагали большие усилия для продолжения своей деятельности. Радикальные популяризаторы считали, что научно-популярные труды должны быть проникнуты диалектико-материалистической перспективой. Особенно усиленной критике со стороны более догматичных советских пропагандистов науки на протяжении 1920-х годов подвергался Рубакин. Первая из этих атак была написана популяризатором неустановленной личности в статье 1920 года в журнале «Книга и революция». Под псевдонимом Перископ автор утверждал, что коренные недостатки брошюр Рубакина заключаются не в фактических ошибках или технических оплошностях, а в его неизлечимо порочном подходе к задаче быть популяризатором советской эпохи[368].

Перископ полагал, что ошибки Рубакина повторяют элементарные просчёты тех «наивных людей, которые, разговаривая с детьми или иностранцами, коверкают язык в надежде, что так будет понятнее». По мнению Перископа, эта грубо сработанная «фальсификация» «народного языка» звучала ужасно в научно-популярном произведении. (Перископ в своих нападках широко использовал советскую фразеологию, например «народный язык», чётко не объясняя, что означает этот идеологически нагруженный термин.) Перископ считал, что упрощённые работы Рубакина положительно сбивают с толку, если дать их «более развитым советским массам» 1920-х годов[369].

В своём собственном анализе популярных текстов Рубакин критиковал откровенно политизированные конструкции публичной культуры и массового читателя, создаваемые Перископом и другими радикальными коммунистами. Он провёл собственный анализ советского массового читателя, наблюдая за читательскими привычками и проводя социологические опросы о восприятии научно-популярных текстов. Результаты этих исследований он опубликовал в серии статей в 1927 году. В ответ на нападки марксистских аналитиков Рубакин утверждал, что словоупотребление является важным фактором при создании научно-популярного текста, и доказывал, что по меньшей мере 60 процентов научных терминов, используемых в работах известных популяризаторов науки (как русских, так и иностранных), таких как Тимирязев, Бельше и Фламмарион, недоступны для понимания среднему русскому читателю. Поэтому он обвинял многих советских популяризаторов, подобных Перископу, в том, что они не проводят серьёзных исследований психологии массовой читательской аудитории научной литературы. Изучив несколько тысяч научно-популярных книг, изданных в СССР в двадцатые годы, Рубакин пришёл к выводу, что они не дают читателям того, что те хотят. Он снова обнаружил слишком много непонятных для простого читателя слов. Большинство работ было написано для образованных людей, а не для широкой публики[370].

Профессиональные просветители и исследователи читательской рецепции, особенно те, кто пережил потрясения революции 1917 года, начали вовлекать советских популяризаторов в фундаментальные дебаты по широкому кругу вопросов, имевших образовательные и политические последствия для простого россиянина. По мнению Рубакина и других дореволюционных популяризаторов, советский читатель менялся, и по мере изменения читателя могло меняться и содержание самого текста. Согласно этой точке зрения, содержание существует лишь постольку, поскольку оно воздействует на читателя; то есть суть книги не в ней самой, а в её функциональной зависимости от восприимчивости читателя[371].

Коммунистические популяризаторы в Советском Союзе двадцатых годов не желали принимать эту идею о способности читателя самостоятельно расшифровывать научно-популярный текст. Они видели в методологии Рубакина предоставление слишком большой инициативы отдельному читателю, что принижало роль автора и содержание текста (особенно политическое содержание). Этот методологический спор имел широкие политические последствия, выходившие за рамки дискуссий популяризаторов науки. Рубакин и другие дореволюционные просветители фактически оспаривали советское марксистское убеждение, что читателями могут руководить просвещённые, политизированные интеллектуалы или партийные бюрократы. Рубакин считал, что читателей, напротив, следует заинтересовывать, если не пестовать, чтобы они понимали новые научные концепции на своих собственных условиях. Более того, Рубакин полагал, что это профессиональная задача, а не политический вопрос; иными словами, написание популярных образовательных и научных трактатов должно осуществляться теми, кто изучал читателя и проводил научные исследования в соответствующей дисциплине. В конечном счёте, эти дебаты оспаривали вторжение в образовательные дисциплины тех марксистов, которые казались неспособными профессионально понять образовательные и психологические проблемы недостаточно развитого читателя.

Советские популяризаторы, возглавляемые сотрудниками Тимирязевского института, продолжали свои нападки на Рубакина, поскольку он был самым ярким представителем дореволюционных популяризаторов науки. Со своей базы в институте Завадовский, вероятно, сформулировал самую сильную атаку. В серии статей о принципах популяризации естественных наук (опубликованных в 1923 году) Завадовский включил критику работ Рубакина. Хотя он признавал, что Рубакин был одним из пионеров в этой области, Завадовский утверждал, что Рубакин недостаточно хорошо разбирается во многих научных вопросах, о которых пишет[372].

В более поздней работе под названием «Неудачи популяризатора» Завадовский утверждал, что такие авторы, как биолог Лункевич[373] и Рубакин, которые были популярны в период Гражданской войны и сразу после неё, бесполезны для советского читателя середины двадцатых годов. Он утверждал, что Лункевич остался на уровне разъяснителя анекдотических фактов и полностью упустил из виду прогрессивную или идеологическую сторону науки. Он считал, что объяснения Рубакина являются вульгаризацией научных фактов, и указывал на научные ошибки в его работе. Наконец, он полагал, что в популярных работах Рубакина присутствует извращение языка, попытка «фальсифицировать» русский язык под видом народного языка[374].

Лункевич написал более шестидесяти научно-популярных работ за свою долгую и плодотворную карьеру. Его «Основа жизни» представляла собой двухтомную биологическую энциклопедию для массового читателя, включавшую различные иллюстрации. Марксисты утверждали, что он склонен использовать устаревший материал и чрезмерно упрощённый язык. В действительности работа Лункевича была хорошо проработана и ориентирована на тех, кто обладал как элементарными навыками чтения, так и базовыми научными знаниями.

Советские радикалы также критиковали иностранных авторов старшего поколения. Их критика была обусловлена идеологическими установками, но также отражала тонкую провинциальную, националистическую тенденцию в их марксистском подходе[375]. Произведения В. Бельше, немецкого биолога и талантливого популяризатора, переводились на русский язык как до, так и после Октябрьской революции. Однако марксисты критиковали его книги — например, «Эрнст Геккель» — за то, что они не сочетали научно-популярное изложение с социологическим анализом эпохи. По мнению таких критиков, как Завадовский, Бельше был совершенно нечувствителен к социальным проблемам в Германии того времени и к тому, как они влияли на развитие науки. Более того, его критики вменяли Бельше в вину главный грех — попытку сочетать веру в дарвинизм с верой в Бога. Действительно, в своей «Религии нашего времени» Бельше защищал дарвинизм, сохраняя при этом религиозную веру в Бога.

Сторонники поколения Рубакина утверждали, что его научно-популярные работы увлекали начинающего читателя и играли важную роль в знакомстве читателей с основными научными понятиями. Библиотекари особенно возражали против критики Завадовским работ Рубакина, заявляя, что в их массовых библиотеках произведения Рубакина пользовались наибольшим спросом среди читателей. Эти отдельные отзывы библиотекарей подтверждались социологическими исследованиями научных вкусов читателей в советских библиотеках. Опрос, опубликованный в советском библиотечном журнале «Красный библиотекарь», оценивавший использование книг в московской библиотеке, обслуживавшей фабричных рабочих, показал, что в 1923–1924 годах спрос на популярные работы Рубакина о природе и географии был выше, чем на произведения любого другого автора, включая таких литературных деятелей, как Толстой и Горький[376]. Опрос также показал, что работы Рубакина читали и стар и млад, мужчины и женщины, и что Рубакин оказывал значительное влияние на новых читателей, некоторые из которых перечитывали его книги по нескольку раз. Опрос выявил, что книги, написанные Лункевичем и Перельманом, также пользовались популярностью среди рабочих. Работы более политизированных советских популяризаторов науки, таких как Завадовский, в этом конкретном исследовании почти не упоминались читателями[377].

Завадовский утверждал, что прискорбно, что библиотекари и читатели всё ещё ценят книги Рубакина, Лункевича и других дореволюционных популяризаторов. Он считал, что читателям необходимо обратить внимание на работы К. Тимирязева или Е. Елачича[378], писателей, которые, по мнению Завадовского, предоставляли читателю более современную научную аргументацию[379]. Однако библиотекари были одними из лучших судей читательских вкусов, поскольку они ежедневно общались с читателями и советовали им, какие книги читать. Таким образом, утверждения Завадовского прямо опровергались некоторыми опросами читателей[380].

Популяризатор науки М. Гремяцкий[381] критиковал то, как Завадовский анализировал работы Рубакина и других представителей старшего поколения. Гремяцкий, хотя и был сотрудником Института имени Тимирязева в Москве, был одиноким голосом, оспаривавшим утверждения Завадовского в этом радикальном учреждении. Гремяцкий утверждал, что критика Завадовским Рубакина была односторонней и не указывала на достойные аспекты научно-популярных работ Рубакина. Кроме того, он утверждал, что Завадовский не принимал во внимание широкую популярность книг Рубакина и то, что начинающий читатель особенно тянулся к ним. Гремяцкий указывал, что Рубакин и Лункевич были единственными популяризаторами, обслуживавшими рабочего и крестьянского читателя. Работы Рубакина, по мнению Гремяцкого, содержали интересные факты и хорошие, обоснованные выводы, доступные для понимания среднему читателю. Гремяцкий считал, что критиковать дореволюционных популяризаторов науки за непонимание идеологической стороны науки было проблематично, если читающая публика требовала их работ. Однако он добавил, что более тщательно проработанные научно-популярные произведения советских учёных вскоре затмят старых дореволюционных писателей. В отличие от Завадовского, Гремяцкий считал, что терпение — это добродетель и что время покажет положительные тенденции советской популяризации науки[382].

В двадцатые годы марксистские пропагандисты начали открыто критиковать тех популяризаторов, которые не наполняли свои опубликованные работы идеологией. Эта кампания имела лишь ограниченный успех. Библиотекари, педагоги и даже другие пропагандисты (такие как Гремяцкий) фактически защищали работы старшего поколения. Что более важно, как показали опросы читателей, рабочие особенно тяготели к популярным произведениям Рубакина, Лункевича и других представителей их поколения. Некоторым из этих основных читателей требовалась популярная работа, написанная упрощённым языком, чтобы они могли полностью понять излагаемые научные доводы. Марксистские или политизированные активисты науки ещё не могли вытеснить старую дореволюционную когорту, занимавшуюся научно-популярным образованием, которая всё ещё была профессионально состоятельна и пользовалась любовью читателей. Однако такие пропагандисты, как Завадовский, должны были стать ключевыми фигурами в радикальных организациях — например, ВАРНИТСО (Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству), — которые после 1928 года добились большего успеха в разгроме дореволюционных популяризаторов. Хотя дореволюционная научная интеллигенция временно, в период НЭПа, успешно отражала критику со стороны марксистских популяризаторов, в конечном счёте множество радикальных учёных, учреждений и обществ, координируемых через сталинскую культурную революцию, предприняли шквал успешных профессиональных атак на Рубакина и ему подобных. Более того, Завадовский и другие развернули публичную атаку в прессе, имевшую разрушительные последствия.

Культурная революция стала трагедией для советской науки и педагогов-естественников, которые только что пережили потрясения первого десятилетия советской власти. Осуждение и аресты учёных, начавшиеся в 1929 году, обычно побуждали их противников объявлять целые отрасли науки «буржуазными» и «реакционными». Некоторые из осуждённых учёных были лидерами целых научных школ. В этом социальном контексте в 1929 и 1930 годах произошли трагические события чисток в Академии наук СССР и подобные им потрясения[383]. Во время этой первой крупной чистки Академии учёных критиковали за чрезмерную озабоченность «чистой наукой». Любая форма «академического индивидуализма» также осуждалась как буржуазный пережиток, подлежащий искоренению[384]. В 1930 году был обнародован новый устав Академии, в котором говорилось, что все научные исследования будут оцениваться по их полезности для решения практических задач. В уставе также указывалось, что Академия наук СССР должна приступить к программе строгого централизованного планирования[385].

Культурная революция привела к усилению «спецеедства» в отношении старой буржуазной технической интеллигенции[386]. В те годы было проведено несколько показательных процессов, по которым проходило несколько тысяч инженеров. Большинство из них обвинялись в систематическом саботаже советской экономики в интересах западных капиталистических стран. Многие из этих специалистов получили образование в царский период и занимали должности в царских министерствах и учебных заведениях[387]. Однако ни один из процессов не получил такой огласки, как Шахтинское дело 1928 года. Этот юридический фарс был направлен против ряда инженеров, которых окрестили «саботажниками и вредителями», и положил начало кампании, направленной не только против старых специалистов, которые могли быть враждебно настроены к советской власти, но и против тех, кто был просто политически нейтрален или безразличен[388].

Радикальные популяризаторы науки уже начали выстраивать линию фронта в середине двадцатых годов, но не смогли заручиться достаточной поддержкой, чтобы провести чистку среди старшего поколения популяризаторов. Поскольку научные общества, например, могли получать институциональную и финансовую поддержку от Главнауки или других крупных советских покровителей, они могли отражать атаки марксистских радикалов до 1928 года. Кроме того, эти общества сформировали сложные симбиотические отношения с советскими культурными и образовательными учреждениями, выполняя, по мере необходимости, важные образовательные задачи для государства. Однако в период культурной революции политико-культурный штурм в научной сфере был усилен и возглавлен новыми радикальными объединениями технических специалистов и учёных, включая членов ВАРНИТСО, некоторые из которых не пользовались большим уважением в своих областях.

В редакционные коллегии научно-популярных журналов, например, проникли и оказывали на них влияние различные марксисты. В 1928 году научно-популярный журнал «Искра» стал органом всесоюзного добровольного общества «Техмасс». Новая редакционная коллегия состояла из Завадовского и В. Свердлова (президента Всесоюзной ассоциации инженеров), которые стремились привить читателям научно-материалистическую точку зрения. В редакционной статье 1928 года Завадовский и Свердлов писали, что журнал будет освещать ряд научных и технологических тем, тесно связанных с социалистической реконструкцией промышленности и экономики. Они отметили, что особое внимание будет уделяться решениям XV съезда партии, что означало объединение вопросов культурного просвещения с планами развития народного хозяйства СССР[389]. Хотя Завадовский ранее пользовался институциональной поддержкой в Институте имени Тимирязева, вскоре он сформирует ВАРНИТСО как радикальную сеть для начала наступления на крупные научные организации.

Ещё одним примером того, как марксисты проникали в научно-популярные журналы и общества, является судьба обществ любителей астрономии в период культурной революции. Многие выдающиеся астрономы (например, Николай Козырев, 1908–1983) начинали как любители, но Вартан Т. Тер-Оганесов (1890–1963), едва получивший учёную степень в Петроградском университете в 1916 году, после 1917 года занимал должности в Наркомпросе и был делегатом ВЦИК. Тер-Оганесов использовал своё положение, чтобы продвигать любительские общества как перспективные пути для движения выдвиженчества молодых энтузиастов астрономии в период сталинской культурной революции[390]. Старшее поколение профессиональных астрономов и любителей считало политизацию астрономии Тер-Оганесовым отвратительной[391]. В 1930 году Тер-Оганесов стал редактором популярного любительского астрономического журнала «Мироведение», который он превратил в марксистский орган для критики астрономов, не рассматривавших науку через политическую призму[392].

Марксистские педагоги-естественники в этот период также критиковали тех преподавателей, которые не связывали естественно-научное образование с практическими задачами экономики. Начались дебаты, противопоставлявшие марксистов тем, кого обвиняли в пропаганде лишь чистой научной материи, оторванной от потребностей общества. Уже в 1927 году несколько видных ленинградских педагогов-естественников, объединившихся вокруг Б. Е. Райкова в Ленинградском педагогическом институте, были обвинены в приверженности этой узкой буржуазной концепции образования. В начале десятилетия Райков пользовался финансовой и институциональной поддержкой Наркомпроса. Чиновники Главнауки видели в нём ключевую фигуру в распространении эволюционных концепций в школах и поддержке внешкольного образования в области естественных наук. Они даже защищали основанные им организации от нападок НКВД. Однако на заседании президиума Научно-педагогической секции Наркомпроса в 1927 году Н. К. Крупская открыто раскритиковала Райкова и ленинградскую группу: «Мы боролись с ленинградскими естественниками по вопросу о материале по естествознанию в программе средней школы: ленинградцы полностью оторвали естественно-научное образование от промышленности. Кроме того, преподавание эволюционной теории не должно рассматриваться как самоцель в курсе естественных наук»[393].

Крупская была особенно резка в своей критике тех, кого она называла «чистыми эмпириками». Её критика также выявила озабоченность некоторых членов партии в Москве независимой позицией Райкова и его ленинградской группы. Эти дебаты, ставшие известными как «дело Райкова», освещались в ряде педагогических журналов в период культурной революции, особенно в наркомпросовском журнале «На путях к новой школе», и были характерны для более широких нападок на дореволюционную научную интеллигенцию. В результате этой критики Райков в конце концов был арестован в 1931 году. К счастью, впоследствии он был освобождён советскими властями[394].

Учитывая изменившуюся политическую конъюнктуру 1928 года, Райков и другие научные эксперты больше не могли рассчитывать на поддержку, если продолжали «отрывать» науку от практических целей. Наркомпрос больше не мог поддерживать отдельных лиц и общества, которые просто распространяли «науку ради науки». Некоторые из критических выпадов против старой научной интеллигенции исходили изнутри самой Главнауки, поскольку в воинственный период покровитель начал отмежёвываться от своего подопечного. Однако старые дореволюционные педагоги и популяризаторы науки не собирались сдаваться без боя. Они продолжали изобретать сложные риторические стратегии, чтобы выжить в меняющихся политических течениях советской политики, даже при Сталине.

В период сталинской культурной революции (1928–31) редакторы научно-популярных журналов совершенно недвусмысленно подчёркивали нечто совершенно иное, нежели прежнюю цель широкого, общедоступного просвещения в области наук. Воинствующие редакторы и марксистские учёные считали необходимым связать естественно-научное образование с потребностями индустриально развивающейся экономики. Этот акцент стал ключевым на протяжении всего периода и достиг апогея в постановлении ЦК от 15 августа 1931 года, в котором подчёркивалась необходимость для рабочих нового советского государства, по словам Сталина, «овладеть техникой». Сталинская фраза повторялась в бесчисленных редакционных статьях, практически во всех газетах и на повсеместных плакатах, расклеенных по всей стране.

Наука в широком смысле была поглощена узконаправленным, но более мощным и утилитарным символом прогресса — прикладной технологией. Хотя большевики подчёркивали полезность технологии с 1917 года, они сохраняли признательность за творческий импульс науки. Процветали журналы, публиковавшие научные фантазии, прославлявшие подвиги авиационного героизма, документировавшие чудеса астрономических и планетарных открытий и связывавшие Россию с глобальной технологической революцией. Однако с началом грандиозной сталинской индустриальной революции научно-популярная литература сосредоточилась на таких темах, как практическая сторона науки — как наука может принести пользу конкретным социальным группам, например рабочим, и как Советский Союз строит новую экономическую систему. Этот новый утилитарный и экономический акцент не обязательно разрушил усилия по популяризации науки; на самом деле, практическая наука пользовалась беспрецедентным спросом у нового поколения малограмотных рабочих из сельской местности. Но журналы начали избавляться от своих более творческих составляющих, выбирая статьи и редакционные материалы, которые увязывали технологические открытия с потребностями расширяющейся плановой коммунистической экономики.

Например, научно-популярный журнал «Природа и люди» в октябре 1931 года сменил название на «Революция и природа». Редакторы выступили с пространным полемическим заявлением о том, что новой задачей журнала станет начало «войны за популяризацию социалистической техники». Задача социалистических рабочих, по мнению этих редакторов, заключалась в овладении техникой, как столь чётко сформулировал товарищ Сталин в своей партийной речи. С помощью технических достижений советский народ сможет покорить природу, а также выполнить промышленные пятилетние планы. Таким образом, технологическая борьба с природой также стала заметной темой в популярных журналах этого раннесталинского периода[395].

Первый номер «Революции и природы» с новым названием и направленностью открывался пространной редакционной статьёй под заголовком «Техника — массам». Редакторы подчеркнули новый пропагандистский тезис Сталина: «Техника в период реконструкции решает всё». Более ранняя фраза «Техника — массам» стала лозунгом, связывающим пропаганду науки и техники с индустриализацией в ходе Первой пятилетки. Из партии исходил новый, острый вектор дискурса, обращённый к народу: все должны овладеть технической грамотностью, а не просто иметь смутное общее представление о научном просвещении. Редакционная статья «Революции и природы» весьма решительно подчёркивала эту новую ориентацию: «Рост нашей новой промышленности зависит от повышения уровня технического образования и грамотности рабочего класса»[396]. Наделение рабочих инструментарием науки было лейтмотивом большинства популярных статей, превозносивших достижения советской техники. В этом смысле акцент журнальных статей делался на науке как демократической и утилитарной силе и даже как альтернативе более академически ориентированной науке капиталистического Запада. Такой подход резко отличался от более космополитичного содержания и подхода к науке и технике в начале — середине 1920-х годов.

В период культурной революции радикальные коммунисты взяли под контроль редакционные коллегии многочисленных журналов и в ряде случаев кардинально изменили их содержание. Популярный журнал «Мироведение» под редакцией Тер-Оганесова к 1930 году стал рупором не только диалектико-материалистической философии, но и утилитарного применения астрономии. Ранее журнал довольно долго сохранял независимую позицию как сторонник важности любительской астрономии. «Мироведение» отличалось эклектичным тематическим подходом, посвящая себя распространению знаний о новых астрономических открытиях мировых специалистов, одновременно поддерживая работу начинающих учёных-любителей. Он предоставлял своим читателям добротный, но доступный научный анализ и информацию об астрономических наблюдениях, метеорологии и звёздных конфигурациях. Напротив, новая редакционная ориентация вызвала проблемы и конфликт между радикальным редактором и старшими членами любительского сообщества[397]. Преданные члены Русского общества любителей мироведения в знак протеста покинули организацию, когда она приобрела политизированную направленность.

Популярный журнал «Искра» также изменил своё направление, хотя и не столь кардинально, как «Мироведение». Подобно другим журналам после 1930 года, «Искра» откликнулась на призыв Коммунистической партии и начала подчёркивать важность практического применения технологических открытий. В редакционной статье 1930 года под названием «Большевистская пятилетка в четыре года» главный редактор журнала объяснил важность интенсификации промышленности и темпов развития в период первой пятилетки. Ответственность журнала перед советским обществом, следовательно, заключалась в сосредоточении на индустриализации страны[398]. За 1930 и 1931 годы примерно 45 процентов всех статей журнала были опубликованы в обширном разделе под названием «Техника, труд и производство».

Другие редакторы популярных журналов, такие как редакторы «Революции и природы», также начали превозносить статьи, посвящённые прикладным технологическим разработкам. В некоторых из них обсуждалась важность новых металлов и их производства в различных частях Советского Союза. В одной статье рассматривалось развитие производства алюминия и различные промышленные центры, участвовавшие в этом начинании. В статье описывалось, как в Днепропетровске и Ленинграде новые промышленные центры смогли производить и испытывать прочность алюминиевых компонентов[399]. Некоторые статьи анализировали применение научных открытий для развития военной техники. Статья в «Революции и природе» была посвящена тому, как советская артиллерия, авиация и военно-морской флот будут развиваться в будущем благодаря инвестициям советского государства в вооружения[400].

Популярные журналы уделяли огромное количество печатных страниц новым советским технологическим открытиям и их непосредственной полезности. Редакторы «Искры» отводили много места в своём журнале большому разделу под названием «Новости науки и техники», который обычно содержал статьи на самые разные темы — от авиационной техники до электротехники. Основные технологические достижения, как правило, освещались в полноформатных, выделенных статьях — например, открытие нового сахарного завода в Смоленской области в 1931 году[401]. В этой статье обсуждались новые методы рафинирования сахара, а также описывались различные вакуумные устройства, используемые для нагрева и сушки сахарных растворов. Иконография фотографий была, как правило, ясной и прямолинейной: рабочие, осознающие важность технологических достижений, вместе с инженерами и директорами заводов. В данном случае рабочие узнавали о важности новой вакуумной технологии для рафинирования сахара на Смоленском сахарном заводе в Шевренковском районе. Непосредственное практическое технологическое образование было посылом статьи и сопровождающих её фотографий[402]. Подобные статьи превозносили советские промышленные и технологические достижения и предлагали фотографии рабочих вместе с инженерами, чтобы создать визуальные образы того, как технология разрушила классовые барьеры в СССР. По сравнению с научной литературой 1920-х годов, которая явно подчёркивала западные технологии, советские технологические достижения в период первой пятилетки были заметно представлены и показаны как совместный продукт учёных-специалистов и рабочих.

Многие научно-популярные журналы эпохи первой пятилетки имели раздел, посвящённый исключительно изобретениям и их применению в технологических инновациях. В журнале «Революция и природа» этот раздел назывался «Ценность изобретения». В годы первой пятилетки в этом разделе публиковались статьи, в основном о советских изобретателях, и подчёркивалась важность поощрения отечественного научного изобретательства. Такие журнальные разделы продвигали идею о том, что рабочие должны быть самыми смелыми изобретателями. В отличие от научно-популярных изданий двадцатых годов, издания тридцатых годов ставили зарубежные технологические достижения на второе место, после советских открытий. Изобретательство казалось уже не столько частью образовательного процесса, сколько площадкой для того, чтобы трудящиеся классы могли преуспеть в процессе открытий. Рабочих показывали на фотографиях и описывали в редакционных статьях как тех, кто затмевает бывшую техническую интеллигенцию в роли носителей научного потенциала. Хотя Сталин произнёс свою знаменитую речь в июле 1931 года, положив конец недоверию к так называемым «буржуазным специалистам», новая политика не помешала редакторам научно-популярных изданий подчёркивать, как рабочие могут учиться у специалистов, чтобы создать и переосмыслить новый тип инженера.

Статья в журнале «Революция и природа» превозносила важность семинаров, организованных различными московскими заводами для поощрения рабочих на производстве делиться своими идеями по технологическим изменениям с инженерами и техническими специалистами. В этой статье особенно восхвалялся завод «Борец» в Москве за организацию бесед и семинаров, призванных побудить рабочих демонстрировать свои изобретения и призывать «специалистов» критиковать их работу[403]. Однако многие иностранные технические специалисты, работавшие в России, отмечали, что это оказывало огромное давление на советских инженеров в первые сталинские годы, вынуждая их критиковать множество посредственных проектов и чертежей, созданных рабочими-изобретателями-любителями[404].

Многие статьи и заметки в разделе «Искры» «Новости науки и техники» были посвящены советским изобретателям и их проектам. Акцент в таких статьях делался на изобретателях-любителях, которые пришли с производства и, следовательно, находились на переднем крае перемен, поскольку из практического опыта знали, что на самом деле нужно на заводах. Эта редакционная стратегия вписывалась в сталинскую риторику того периода и подчёркивала «овладение техникой рабочим классом». В отличие от статей, появлявшихся в 1920-х годах, новые статьи и редакционные материалы не обязательно подчёркивали важность обучения у специалистов. Вместо этого формально обученные технические специалисты рассматривались скорее как полезные критики нового класса практиков (специалистов, получивших ускоренное повышение), которые в конечном счёте должны были вытеснить технических специалистов после того, как культурная революция пройдёт свой законный путь.

Наконец, редакторы считали, что журналы должны подчёркивать важность природных богатств и ресурсов страны. Огромные просторы Советской империи были богаты всем — от нефти до драгоценных металлов. Статьи, посвящённые важным национальным сокровищам, помещались на видное место в начале номеров. Кроме того, видных академиков призывали и просили писать статьи с националистическим тематическим содержанием. Сталинизм придавал большое значение максимальному извлечению выгоды из огромных ресурсов империи, подчёркивая необходимость повелевать и покорять природу. В одной из передовых статей журнала «Революция и природа» академик А. Е. Ферсман написал очерк под названием «Вся наша земля», в котором исследовал металлические ресурсы Урала. Тезис таких статей, последовательно излагаемый словами и иллюстрациями, был основан на идее использования потенциала российских ресурсов, а не просто на понимании их природы и ценности.

Эти националистические очерки не были столь замкнутыми и исключительными, как те, что появятся в середине — конце тридцатых годов. Научные тексты эпохи культурной революции всё ещё содержали периферийные комментарии о западной технологии и ресурсах, но их ценность уже не подчёркивалась так, как в середине 1920-х годов. Благоговение перед Западом и ощущаемая необходимость учиться у западных учёных и инженеров явно отсутствуют в текстах популярных журналов, издававшихся в период культурной революции. Это отсутствие намекает на то, что должно было произойти, — на растущую волну риторических и популярных статей, прославляющих богатство Советской империи. Эта волна должна была полностью отделить Россию середины 1930-х годов от международных связей, столь важных для построения научных и технологических сетей. В период сталинской культурной революции акцент на достижениях советской технологии и изобретательства положил начало медленному процессу исключения комментариев о достоинствах западных достижений. Вскоре обсуждение западного научного и технического мира исчезло со страниц публичных изданий на долгое время.

В период новой экономической политики (НЭПа) Коммунистическая партия и советское государство (в частности, Научный отдел Наркомпроса — Главнаука) щедро финансировали просветительские усилия многих научных обществ, учреждений и издательств, избегая при этом серьёзного политического вмешательства в их работу. С окончанием НЭПа в 1928 году советское государство оставалось основным источником финансирования этих обществ и их просветительской деятельности. Однако радикальные коммунистические фракции и группы интеллигенции тогда предприняли агрессивную атаку на авторитет дореволюционной интеллигенции. Хотя инициатива исходила снизу, эти группы поддерживали партийные резолюции и директивы сверху, которые требовали, чтобы вся просветительская деятельность подкрепляла социалистическую реконструкцию экономики[405].

В период сталинского Великого перелома молодые воинствующие коммунисты успешно проникли в редакционные коллегии научно-популярных журналов при молчаливой поддержке более радикальных чиновников Наркомпроса и центрального Агитпропа. Их усилия повторяли аналогичные процессы во всех дисциплинах, особенно в некоторых важных центральных и региональных педагогических журналах. Ларри Холмс показал, что после осени 1928 года как на центральном, так и на провинциальном уровнях чистки редакторов и педагогов сопровождались изменениями содержания статей в педагогических журналах. Кроме того, научные и образовательные периодические издания всё чаще выделяли статьи, имеющие отношение к социальным и производственным задачам[406].

На протяжении всей культурной революции росли напряжённость и конфликты между молодыми воинствующими активистами и старыми профессорами в науке. В научной сфере конкретные учреждения, лучшим примером которых является ВАРНИТСО, помогли консолидировать атаки на дореволюционные общества и послужили авангардом для дальнейшей критики. Атаки на дореволюционную интеллигенцию значительно ограничили масштаб и характер публичного обсуждения научных вопросов в 1930-е годы. ВАРНИТСО начало диктовать старым, устоявшимся учреждениям параметры научно-технического просвещения масс.

Повседневные тактики выживания научной интеллигенции высвечивают человеческую драму эпохи. Их борьба проявляет и подчёркивает такие базовые человеческие эмоции, как зависть новых активистов к старой научной элите и презрение радикальных коммунистов к тому, как советский режим покровительствовал этим специалистам в начале десятилетия. Это презрение побуждало молодых коммунистов-активистов по собственной инициативе подрывать симбиотические отношения, сложившиеся между режимом и дореволюционной научной интеллигенцией, усложняя тем самым то самое наступление, которое также было начато сверху.

В период Великого перелома педагоги-естественники из числа большевиков, объединённые в ВАРНИТСО и другие организации, критиковали тех преподавателей, которые не связывали научное образование с практическими хозяйственными задачами. Даже внутри Главнауки, прежде покровительствовавшей научным обществам, эти педагоги открыто бросали вызов своим коллегам, обвинявшимся в пропаганде материала и точки зрения, оторванных от насущных экономических и промышленных нужд. ВАРНИТСО открыто пресекало процесс публичных дебатов и обсуждений научного образования в этот период. Как только Сталин запустил риторические конструкции практической полезности, различные педагоги-естественники использовали эти модели для достижения собственных целей, одновременно выполняя указания сталинского государства.

На протяжении всего периода культурной революции ВАРНИТСО возглавляло кампанию против либеральных дореволюционных учёных, педагогов и научных обществ[407]. История этой организации в некотором смысле отражает историю научного образования в целом в конце 1920-х — 1930-х годах в СССР. С самого начала существования нового государства коммунистические организации взаимодействовали и сталкивались с уже существовавшими добровольными и учёными обществами, порождая институциональные и идеологические конфликты. Ещё 27 апреля 1927 года группа левых профессоров собралась, чтобы набросать контуры того, что вскоре стало ВАРНИТСО. Эти коммунисты, обладавшие особенно высокими связями внутри большевистской партии, настаивали на том, чтобы всё научное образование и популяризация были увязаны с практическими хозяйственными задачами первой пятилетки. В их число входили Б. М. Завадовский, В. М. Свердлов, М. М. Завадовский (заведующий кафедрой биологии Московского государственного университета), а также А. Н. Бах (директор Карповского химического института). 26 сентября 1927 года они и их единомышленники подписали декларацию о создании новой организации для продвижения научного образования на производственных площадках и распространения технических знаний среди масс. В декларации также говорилось, что одной из главных функций группы является объединение и организация социалистического мышления среди научных и технических работников Советского Союза. Большевики оказали прямую поддержку их усилиям, и постановление Совета Народных Комиссаров (СНК) от 13 февраля 1928 года одобрило декларации и формирование организации, которая стала известна как ВАРНИТСО[408].

В число первых основателей и сторонников ВАРНИТСО входили представители научно-технической интеллигенции, занимавшие особенно высокие должности в образовательных и промышленных учреждениях. Более радикальные профессора Тимирязевского института, такие как Б. М. Завадовский, критиковали дореволюционные общества и популяризаторов в дебатах 1920-х годов. Целью радикалов было привлечь специалистов на сторону механистического, марксистского мировоззрения, сотрудничать с советским правительством и Коммунистической партией в строительстве социализма и распространять научно-техническую информацию среди советских масс. Таким образом, ВАРНИТСО и его члены помогли создать несколько коммунистических добровольных технических обществ, в частности «Технику — массам» («Техмасс»), предлагавших рабочим с ограниченными навыками политизированные занятия по естественным наукам на фабриках после рабочего дня.

С самого своего основания ВАРНИТСО использовало революционную риторику классовой борьбы и международного противостояния, чтобы дистанцироваться от других массовых научных организаций. Его организационная группа утверждала, что наука и техника являются инструментами в борьбе между двумя мировыми системами — капитализмом и социализмом. В рамках этих усилий общество также поощряло аспирантов естественно-научных специальностей вступать в их группу и участвовать в пропаганде организации. В письме народному комиссару просвещения Луначарскому в декабре 1927 года группа молодых аспирантов-коммунистов заявила, что Главнаука должна поддержать финансирование ВАРНИТСО, чтобы соединить научное просвещение с промышленными задачами. Студенты жаловались, что «у нас есть ряд хороших научно-исследовательских институтов с приличным оборудованием, однако нам не хватает учёных, занимающихся прикладными исследованиями. Мы должны сосредоточить работу наших учебных отделов и научно-исследовательских институтов на нуждах сельского хозяйства, промышленности, народного здравоохранения и санитарии»[409]. Эти студенты хотели переориентировать акцент научного просвещения на утилитарные нужды развивающейся экономики[410]. Студенты также воспользовались растущей тенденцией критики прежней поддержки Главнаукой дореволюционных «буржуазных» обществ.

Вопрос практической пользы научных исследований и образования подчёркивался в большевистской риторике эпохи сталинского «великого перелома»[411]. Хотя порой это звучало фальшиво, многие организации чувствовали, что им необходимо либо отдавать дань большевизированному термину практичность, либо использовать его как средство привлечения внимания к своей организации. В эпоху НЭПа эти общества должны были оправдывать свои запросы на финансирование перед чиновниками Главнауки, подчёркивая свои «культурно-просветительские» усилия. Теперь же, в период культурной революции, они ощущали давление, вынуждавшее их убеждать государственных чиновников в том, что их общества также способны выполнять более утилитарную задачу — содействовать развитию сталинского промышленного комплекса.

ВАРНИТСО возглавило атаку на институциональную власть Академии наук как оплота старого буржуазного строя и учреждения, пользующегося привилегированной поддержкой Главнауки[412]. В обращениях, направленных в Главнауку в 1927 и 1928 годах, чиновники ВАРНИТСО утверждали, что академия монополизирует международные контакты и финансирование научных конференций и экспедиций на территории Советского Союза. В апреле 1927 года члены-основатели ВАРНИТСО составили письма, отправленные Ф. Н. Петрову, главе Главнауки, настаивая на том, что «Академия наук является правой организацией, сосредоточившей в своих руках слишком много власти». ВАРНИТСО предупреждало Петрова и Главнауку, что академия выступает против «советизации» и будет развивать контакты только с теми западными учёными, которые поддерживают альтернативные социально-экономические системы власти[413]. Общий тон заседаний апреля 1927 года свидетельствовал о мстительном отношении к привилегированной академии и о чувстве, что новые коммунистические организации должны положить конец её доминированию над научными учреждениями в СССР[414].

ВАРНИТСО постепенно заручилось поддержкой некоторых умеренных чиновников Наркомпроса, таких как Петров, который был открыт для различных мнений. Кампания ВАРНИТСО обрела практическую почву, когда она нацелилась на тех чиновников Наркомпроса, которые контролировали финансирование, а также направление политики в области научного образования. Петров также присутствовал на некоторых первых организационных собраниях ВАРНИТСО весной 1927 года и тоже повторял аналогичную критику академии как привилегированной организации старой буржуазной элиты[415]. Трудно оценить, пересматривал ли Петров, сторонник менее идеологизированного научного образования в эпоху НЭПа, свою позицию или просто потакал молодым радикалам. Однако ВАРНИТСО успешно оказывало давление на Главнауку и её руководителей, которые считали, что им необходимо реагировать на назревающие идеологические дебаты.

Агрессивная конкуренция ВАРНИТСО с другими учреждениями за ограниченные средства и поддержку отражала не только идеологическое неприятие молодым радикальным поколением стандартов дореволюционной буржуазной научной элиты, но и зависть радикалов к академическим привилегиям старшего поколения[416]. Более того, ВАРНИТСО лоббировало профессиональные интересы своих собственных членов. Это было особенно важно для химиков и других учёных из нескольких отдельных дисциплин, входивших в ВАРНИТСО[417]. Эти подгруппы учёных выступали в роли идеологических бойцов как против других дисциплин в науке, так и в качестве политических агентов, защищающих и продвигающих потребности и интересы своих членов в противовес некоммунистическим учёным. Например, химики в ВАРНИТСО утверждали, что их исследования имеют практическое применение для развивающейся сталинской индустриальной экономики, в отличие от работы учёных-теоретиков, которых они критиковали за уход в свои изолированные лаборатории. Хотя к 1928 году ВАРНИТСО насчитывало менее тысячи членов, в это число входило много видных учёных-прикладников, инженеров и учёных-марксистов. В течение следующих двух лет организация быстро расширилась до трёх тысяч членов. К концу 1932 года она могла похвастаться членством, превышающим одиннадцать тысяч человек[418].

Продвигая политические интересы своих членов, общество наполнило свою научную пропаганду риторикой «практической хозяйственной» значимости сталинской первой пятилетки. Члены ВАРНИТСО призывали всех лиц и организации внести вклад в индустриальную реконструкцию СССР. В достижении этой цели ВАРНИТСО с самого своего основания стремилось оказывать содействие Агитпропу. Тесные связи, сложившиеся между двумя ведомствами, помогали ВАРНИТСО выполнять необходимые задачи партии, одновременно позволяя ему использовать партийные инициативы в своих собственных целях. В 1928 году Агитпроп запросил у ВАРНИТСО материалы, пропагандирующие утилитарное и экономическое значение науки и техники. А. И. Криницкий, глава Агитпропа, призвал членов ВАРНИТСО подчеркивать связи между научным знанием и социалистической идеологией и попросил ВАРНИТСО помочь в организации технических кружков и станций на заводах для обучения рабочих. Криницкий хотел, чтобы организация участвовала в обучении малоквалифицированных рабочих основам науки непосредственно в цехах и в выпуске практических брошюр для различных курсов. Эта программа хорошо вписывалась в планы коммунистических педагогов объединить все образовательные усилия с потребностями в восполнении технических знаний малоквалифицированных заводских рабочих[419].

ВАРНИТСО развернуло в массовой печати кампанию против основных, «буржуазных» научных обществ и их просветительской работы. Эта кампания достигла апогея на заседании Центрального бюро ВАРНИТСО в Москве в марте 1931 года, на которое большинству крупных до- и послереволюционных научных и добровольных обществ Москвы и Петрограда было предложено прислать своих представителей. ВАРНИТСО надеялось использовать это заседание для осуждения некоммунистических педагогов и учёных, одновременно продвигая интересы своих собственных членов и повестку Коммунистической партии. Однако большинство этих немарксистских организаций — включая Общество любителей естествознания, Общество испытателей природы, Ленинградское общество распространения естественно-исторического образования Райкова и другие — отказались попасться в эту ловушку и не прислали никого на собрание.

На заседании Завадовский из ВАРНИТСО выступил с критическим докладом «О перестройке работы научных обществ»[420]. За немногими исключениями, утверждал он, большинство научных обществ по-прежнему оставались «цитаделями буржуазной интеллигенции». Более того, их главной целью оставалось занятие чисто научными исследованиями. Завадовский настаивал, чтобы такие общества теперь продемонстрировали свою значимость для индустриального и общего экономического развития России[421]. После заседания Завадовский и его коллеги продолжили атаку в различных периодических изданиях и ежедневной прессе. В статье в газете «За коммунистическое просвещение» Завадовский утверждал, что такие общества, как Общество испытателей природы, утратили право на финансирование от советского правительства и даже право на существование из-за своей сосредоточенности на теоретической работе в ущерб задачам народного просвещения, хозяйственной полезности и индустриального развития[422]. Кроме того, он прямо заявил, что лишь немногие из их членов происходят из рабочих или крестьян. Наконец, он призвал революционную интеллигенцию перестроить научные организации, открыв их для масс и посвятив их делу «социалистической реконструкции»[423]. Его предложение перекликалось с призывами других членов ВАРНИТСО объединить многие из несотрудничающих обществ в новые организации, лишив их тем самым независимого статуса и угрожая всем им в конечном счёте исчезновением. ВАРНИТСО стремилось нарушить хрупкий баланс между патроном (Главнаука/Наркомпрос) и клиентом (дореволюционные общества), который был столь деликатно выстроен симбиотически в эпоху НЭПа. В конечном счете, эта дестабилизирующая попытка положила начало битве между коммунистическими активистами и старой дореволюционной интеллигенцией, которая ранее пользовалась институциональной поддержкой советских государственных лидеров в период НЭПа. Члены ВАРНИТСО использовали риторические конструкции Коммунистической партии против своих соперников, призывая их создавать добровольные общества с утилитарными платформами и рабочими в качестве членов.

Завадовский, А. Н. Бах (директор Карповского химического института) и другие члены ВАРНИТСО постоянно направляли письма Сталину и другим членам Политбюро по вопросу о «старых буржуазных научных» педагогах. В письме Сталину 1931 года эти профессора-коммунисты утверждали, что, пока ВАРНИТСО помогает строить социализм, «меньшевистские враги государства и старые интеллигенты» всё ещё таятся в старых буржуазных научных обществах[424]. В своих просьбах о финансовой помощи они всегда подчеркивали, как ВАРНИТСО продвигает науку и технику, которые будут поддерживать как рабочих, так и промышленные нужды советского государства[425]. Они решительно протестовали против продолжающегося финансирования Главнаукой многих старых обществ.

Должностные лица ВАРНИТСО также лоббировали Наркомпрос, чтобы оказать давление на дореволюционные научные общества. Они были особенно обеспокоены тем, чтобы общества активно вербовали рабочих и крестьян[426] и демонстрировали свидетельства прямого и немедленного вклада в преобразование экономики страны. В то же время сталинское государство и Коммунистическая партия официально выдвинули аналогичное требование, чтобы все добровольные научные и технические общества вносили практический вклад в экономическое развитие. На Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности (февраль 1931 года) представители Коммунистической партии провозгласили: «Большевики должны овладеть техникой… Техника в период реконструкции решает всё». ВАРНИТСО стало ведущим проводником нового курса на оказание давления на добровольные научные общества с целью принятия ими утилитарных задач[427].

Многие из старых, устоявшихся обществ отреагировали обучением рабочих и новых специалистов, а также проведением краткосрочных научных курсов непосредственно в заводских цехах. Затем они представляли в ВАРНИТСО отчеты о своих попытках помочь «социалистическому строительству». Эти отчеты свидетельствовали о прямом давлении ВАРНИТСО на эти организации и о способности ВАРНИТСО ассоциировать себя с публичной политикой партии и риторическими конструкциями, спускаемыми сверху. Для дореволюционных научных обществ и педагогов ВАРНИТСО было идеологической угрозой, конкурентом за средства Главнауки и носителем партийной линии, направленной против «чистой науки». В 1920-е годы чиновники Наркомпроса, такие как Луначарский, напрямую и лично вмешивались, чтобы поддержать бюджетные потребности и претензии дореволюционных обществ. После 1928 года продолжать такую бюджетную политику Главнауке стало трудно, особенно потому, что сама Главнаука находилась под давлением с двух сторон: со стороны отделов Коммунистической партии, таких как Агитпроп, и со стороны новых коммунистических добровольных организаций, таких как ВАРНИТСО.

Ряд дореволюционных обществ ответили ВАРНИТСО попыткой улучшить свое положение в этом ведомстве, демонстрируя усилия по сотрудничеству. Например, в 1931 году Московское общество испытателей природы написало ВАРНИТСО письмо с объяснением, что «с 1929 года оно участвует в ряде научно-просветительских мероприятий, преследующих утилитарные хозяйственные цели»[428]. Его члены успешно распространяли научную информацию среди населения и участвовали в различных публичных образовательных лекциях и курсах по анализу минеральных богатств страны. Другая организация, Российская ассоциация физиков, отреагировала на атаки ВАРНИТСО аналогичным образом. В апреле 1931 года вице-президент ассоциации профессор В. Романов настаивал, что его организация не занимается исключительно теоретическими проблемами: «На последнем съезде мы рассматривали вопросы, направленные на ориентацию физики на индустриальное развитие и подготовку коммунистических кадров в области физических наук»[429]. Романов также утверждал, что президент ассоциации А. Ф. Иоффе предпринял тщательную реорганизацию, чтобы исправить то, что ВАРНИТСО характеризовало как замкнутость физиков и отсутствие прикладных исследований. Прямых архивных доказательств утверждения Романова о том, что Иоффе действительно провел такое «тщательное расследование», нет, но и Романов, и Иоффе знали, что должны позиционировать ассоциацию именно так, чтобы отразить критику со стороны ВАРНИТСО и других коммунистических организаций. Многие другие общества утверждали, что они активно занимаются культурно-просветительской работой, консультируя рабочих на московских заводах по практическому применению новых теоретических разработок. Тем не менее, многие другие научные общества, включая Московское общество испытателей природы, возражали ВАРНИТСО, что вовлечение рабочих и крестьян в работу организации является более сложным делом, чем ВАРНИТСО готово было признать[430].

В период сталинского «великого перелома» научные общества, за немногими исключениями, стремились показать, что они не являются замкнутыми бастионами старой научной интеллигенции и сторонниками исключительно чисто научных исследований. Они хорошо понимали, насколько решающими были их усилия для продолжения государственного финансирования. Они были крайне чувствительны к открытой публичной критике со стороны ВАРНИТСО, учитывая, что эта критика могла отражать сдвиги в политических тенденциях советского режима сверху. Научные общества с давней традицией, восходящей к дореволюционной эпохе общественной независимости, теперь испытывали особые трудности с легитимацией своего существования. Они были подавлены шквалом критики, обрушившейся на них в эпоху сталинской культурной революции и «великого перелома». Более того, теперь им приходилось конкурировать с новыми коммунистическими добровольными обществами, которые делали упор на народное просвещение рабочих и подчеркивали утилитарные цели, связанные с расширением советского промышленного комплекса. В конечном счете, такие коммунистические организации, как ВАРНИТСО, воздействовали на партийную и государственную бюрократию в погоне за собственными бюджетными потребностями в прямой конкуренции с уже существовавшими научными обществами. ВАРНИТСО успешно сочетала идеологическое оружие культурной революции со своими политическими навыками во внутренней борьбе для достижения своих целей в области финансирования и ресурсов.

В свете этих сложных междоусобных войн культурная революция предстаёт более нюансированным и запутанным процессом, включающим государственные директивы сверху, воинственность снизу и агрессивную борьбу за институциональную гегемонию и контроль над финансированием и ограниченными ресурсами. ВАРНИТСО эффективно использовало риторические заявления советского государства о «практичности» в своих интересах, агрессивно атакуя дореволюционные «буржуазные» научные общества. В некотором смысле критика ВАРНИТСО в адрес повесток старых обществ в отношении практичности звучала неискренне, учитывая, что в 1920-е годы эти общества были связаны с целями народного образования и гражданского служения. Однако, как утверждало ВАРНИТСО, эти общества по-прежнему управлялись интеллигентами и недостаточно занимались предоставлением технических консультаций промышленным рабочим. В качестве альтернативы ВАРНИТСО породило множество технических ассоциаций, например «Технику — массам» («Техмасс»), которые более усердно обучали рабочих на фабриках основам естественно-научных знаний. Обществами ВАРНИТСО по-прежнему руководили в основном интеллектуалы — хотя и истинные коммунисты, — но они были в большей степени ориентированы на сталинское требование конкретно увязать научное просвещение с промышленной производительностью.

Даже к концу культурной революции, в конце 1931 года, руководители Коммунистической партии продолжали подчёркивать важность популяризации технических знаний для советских рабочих. Такие партийные лидеры, как Николай Бухарин, были серьёзно обеспокоены технической неграмотностью, особенно среди рабочего класса, и подчёркивали необходимость более широкого технического образования за пределами формальных учебных заведений[431]. Таким образом, призыв ВАРНИТСО к «практичности» в образовании взрослых был подхвачен руководителями партии с наступлением тридцатых годов. Милитанты эффективно вписали вопрос утилитаризма в техническом и естественно-научном образовании в технологическую повестку партийных лидеров. Короче говоря, ВАРНИТСО восприняло призыв сверху и умело использовало его как для укрепления собственного положения по отношению к правительству, так и для усиления риторических стратегий партии. Несмотря на попытки старых обществ риторически приспособиться к критике со стороны радикалов, реальные последствия этой тенденции для общедоступного научного образования оказались разрушительными для дореволюционных обществ, но одновременно преобразующими для новых радикалов.

Пока ВАРНИТСО сосредоточивало свои атаки на городских центральных институтах, аналогичный конфликт постепенно разворачивался и в провинции. Хотя, возможно, и не с той же идеологической интенсивностью, его конечные последствия были столь же разрушительны для преподавателей науки за пределами городского мейнстрима. Провинциальные научные общества также вели шаткое существование в эпоху НЭПа, лоббируя финансирование в Главнауке, но сохраняя при этом некоторую относительную независимость. Ярославские общества естествоиспытателей были особенно успешны в отстаивании своего дела, тем более что они представляли собой одни из старейших и наиболее хорошо организованных дореволюционных добровольных научных обществ в российской провинции. Их ликвидация в ходе культурной революции отразила то, как политическая напряжённость той эпохи оказала смертоносное воздействие на научные организации за пределами столичных городов.

Ярославские провинциальные общества естественной истории хорошо финансировались в эпоху НЭПа и создали сильные отделения в таких городах, как Ростов, Рыбинск и Кострома. Однако к концу двадцатых годов Главнаука требовала от этих организаций всё более тщательной документации. Кроме того, наступающее государство занималось реорганизацией таких обществ, встраивая их в новые централизованные бюрократические структуры. Несмотря на относительную независимость, научные общества на протяжении 1920-х годов подвергались бюрократическим перетасовкам со стороны советского государства. Кроме того, каждое оборудование инвентаризировалось, все бюджеты тщательно анализировались Главнаукой, а все члены обществ были обязаны ежегодно отчитываться о своей деятельности. Этот процесс централизации ещё более усилился в период 1928–1931 годов. По мере нарастания сталинской революции сверху другие пересекающиеся советские институты, как внутри Наркомпроса, так и за его пределами, начали предъявлять провинциальным обществам всё больше требований. Сталинские институты вмешивались в способность обществ принимать самостоятельные решения и в конечном счёте подрывали их жизнеспособность как независимых поставщиков гражданской культуры в России. Более того, постепенный советский контроль перерос в гегемонистскую борьбу за власть между центральным государством и научными организациями на периферии.

Летом 1918 года Народный комиссариат просвещения (Наркомпрос) создал Центральное краеведческое общество. Целью этой организации и её многочисленных местных отделений было объединение учёных, интересующихся региональными вопросами, привлечение их к просвещению местных сообществ и дальнейшее изучение ресурсного потенциала различных географических районов. Краеведческое движение пересекалось с тенденцией популяризации науки в усилиях советского государства привлечь региональных специалистов к широкому распространению науки среди населения. По мере развития двадцатых годов краеведческое движение оказалось перегружено требованиями, особенно со стороны таких институтов, как ВСНХ, сосредоточить свою работу на анализе местных ресурсов в более утилитарных и промышленных целях.

Три одновременно действовавших фактора оказывали давление на провинциальные общества естествоиспытателей в Северном Поволжье, что в конечном итоге привело к их ликвидации в 1931 году. Одним из факторов было требование уделять больше внимания освоению и изучению региональных ресурсов. Официальное название Ярославского естественно-исторического общества было изменено в 1924 году (утверждено Главнаукой Наркомпроса) на Ярославское естественно-историческое и краеведческое общество. В ноябре 1930 года вековая функция и обозначение общества — естественная история — были удалены, и оно было переименовано в Ярославское городское областное краеведческое общество. Оно продолжало существовать под этим названием до апреля 1931 года, когда общество было официально распущено Центральным бюро краеведения при Наркомпросе[432]. Вторым, не менее разрушительным фактором, повлиявшим на ярославское общество, было давление со стороны местных и центральных объединений «производительных сил». Эти организации, имевшие прочные связи с ВСНХ, оказывали давление на местные научные общества, требуя уделять больше внимания использованию природных ресурсов и прикладным научным исследованиям. Наконец, третьим фактором давления стало то, что сами представители Главнауки ощущали необходимость заставить провинциальные общества более четко следовать централизованным директивам. Главнаука требовала, чтобы эти добровольные научные организации участвовали в утилитарных начинаниях, имеющих очевидную прямую связь с развивающейся экономикой.

К концу 1920-х годов местные ассоциации по изучению производительных сил возникли по всей провинциальной России. Наиболее активная на севере Волги — Ассоциация по изучению производительных сил Ярославской губернии — занималась региональными исследованиями начиная с 1923 года. Однако по мере развития десятилетия эти местные ассоциации конкурировали за финансирование и легитимность наряду с Ярославским естественно-историческим обществом. Организации «производительных сил» обращались к местным исполнительным комитетам, утверждая, что они раскрывают информацию, которая будет полезна местным и центральным промышленным учреждениям так, как не могут быть полезны чисто научные изыскания. Ярославское общество по изучению производительных сил было особенно активно в гидробиологическом анализе бассейна Северной Волги. В период с 1924 по 1926 год один из исследователей общества, В. И. Кошелев, предпринял исследование, посвященное истории отраслей промышленности, развивавшихся вдоль реки, и тому, как они использовали водный путь в качестве практического ресурса и основы для экономического развития[433]. Потенциал природных ресурсов был критически важен для этих организаций, поскольку они проводили масштабные обследования горных пород, ископаемого топлива и местных месторождений в этом районе. К 1927 году местные инженеры и профессора (связанные с организацией) лоббировали выделение средств из местного бюджета для продолжения изучения «производительности» региона. Профессор Ярославского университета Б. С. Грезе в 1927 году начал исследование рыбной промышленности на севере Волги. Его особенно интересовало, насколько устойчивым будет этот рыбный промысел в долгосрочной перспективе. Документы показывают, что эта организация особенно активно обращалась за финансированием в Губернский центральный исполнительный комитет, а также в Губернский партийный отдел (Губкоммунистотдел), аргументируя с необходимым риторическим мастерством, что эта организация более полезна для промышленных нужд государства, чем старые общества естествоиспытателей[434].

Эти организации «производительных сил» создавали местные программы, призванные конкурировать с более широкими добровольными научными обществами за финансирование со стороны региональных советских государственных и партийных органов. Более того, они облачались в риторическую одежду сталинских тем использования и ресурсного потенциала этого региона. В период с 1928 по 1932 год местные научные общества, такие как Ярославское естественно-историческое общество, были вынуждены более непосредственно участвовать в сталинских программах индустриализации и коллективизации. Центральные директивы сверху сделали изучение «производительности» российской провинции наиболее важным элементом повестки любого общества, если оно хотело выжить как общественный институт.

Начиная с начала 1929 года Ярославское естественно-историческое общество начало отправлять письма в Главнауку и местные власти, такие как губисполкомы, информируя их о том, что теперь они читают лекции и проводят семинары по научным темам, имеющим отношение к народнохозяйственным и местным экономическим планам. Эти письма содержали призывы, аналогичные тем, которые научные общества крупных городов направляли в ВАРНИТО, чтобы продемонстрировать свое сотрудничество с экономическими целями государства. В 1929 году ярославские естествоиспытатели провели в этом районе серию лекций для местных инженеров и управляющих фермерскими хозяйствами о важности химических удобрений и пестицидов для сельского хозяйства. Они разработали серию технических и научных лекций для местных фабричных рабочих. Большинство лекций для рабочих в прошлом были призваны восполнить их базовые научные знания — широкие семинары по математике, физике и даже астрономии (все еще популярной теме среди трудящихся)[435]. Однако после 1928 года старые общества пытались приспособиться к меняющимся веяниям и лоббировать государственные учреждения, используя новую риторику экономической полезности и промышленной производительности.

К концу 1930 года непрерывный поток центральных директив от чиновников отдела Главнауки Наркомпроса определил практическую программу деятельности, которой общества должны были заниматься, чтобы остаться на плаву. Их некогда благосклонный покровитель, Главнаука, также капитулировал перед движущими силами сверху и снизу, увязывая научное образование с экономической производительностью. К зиме 1931 года Главнаука развернула кампанию по обеспечению соответствия научных обществ программе строгих требований. В феврале 1931 года ведомство разослало циркуляр всем провинциальным научным обществам и региональным музеям СССР с просьбой предоставить подробный отчет и описание своей деятельности к 1 марта 1931 года. Главнаука потребовала, чтобы добровольные научные организации просвещали местную общественность о важности советского военно-промышленного комплекса в годы первой пятилетки, роли Красной Армии в кампании по коллективизации и борьбе с классовыми врагами в местных регионах[436]. Примерно через неделю М. П. Потемкин, глава Центрального бюро краеведения в Москве, направил директиву всем местным краеведческим организациям с еще более утилитарным и столь же принудительным требованием. Потемкин настаивал на том, чтобы краеведческие общества и естествоиспытатели разрабатывали выставки и семинары, восхваляющие недавние промышленные достижения СССР. Им особо предписывалось сосредоточить внимание на выставках, которые рассматривали бы промышленные мощности, а также потенциал природных ресурсов местного региона[437]. 20 февраля 1931 года отдел Главнауки Наркомпроса направил региональным научным и краеведческим организациям директивы, касающиеся необходимости вести агитацию за партию в местных колхозах. Наркомпрос утверждал, что эти группы должны проводить технические семинары и лекции о внедрении машин и химических удобрений[438].

Прижатые к стене, общества незамедлительно отреагировали на критику, организовав популярные семинары и научные лекции, ориентированные на те социальные группы, которые поддерживал режим. Организация ярославских естествоиспытателей приложила огромные усилия, чтобы описать чиновникам Главнауки свои лекции для советских рабочих и краткосрочные курсы, организованные для красноармейцев в этом районе. Хотя фактические темы не всегда были связаны с утилитарными, промышленными темами, общество тем не менее предлагало краткосрочные курсы для определенных социальных групп, на которые ориентировался Наркомпрос. Поскольку общество всегда популяризировало астрономию в своей обсерватории, оно установило специальные ночи, предназначенные исключительно для рабочих, чтобы наблюдать за звездами и консультироваться с местными специалистами-астрономами[439].

Но их прежний покровитель, Главнаука, уже не мог прийти им на помощь, особенно в финансовом отношении. Бюджетные документы свидетельствуют о непрерывном потоке жалоб от провинциальных научных организаций в финансовый отдел Главнауки, начиная с 1929 года и вплоть до их ликвидации в 1931 году. Записи показывают, что эти общества держались на волоске в период культурной революции.

В письме от 25 января 1929 года Ярославского общества в Главнауку содержится жалоба на нехватку средств для выплаты заработной платы. В письме говорится, что если правительство прекратит субсидирование общества, то оно потеряет не только учёных, но и предметы первой необходимости для своих учреждений. Чиновники общества утверждали, что за три месяца после 1 октября 1928 года общество получило лишь двадцать восемь рублей из запрошенной в Главнауке бюджетной сметы[440]. Очевидно, это было время не только идеологических перемен, но и финансовых лишений. К смете на 1929–1930 годы, отправленной в Главнауку, прилагалась служебная записка с протестом против нехватки средств, выделяемых местным научным обществам на Верхней Волге. Они особенно упрекали правительственных чиновников за состояние, в которое пришло общество из-за отсутствия финансирования: сотрудникам музея не выплачивалась зарплата, страдали экспозиции, а лекции становились всё менее посещаемыми. Обществам приходилось больше полагаться на свой добровольный научный штат, который должен был сосредоточиться в основном на образовательной деятельности, а не на элементарном содержании помещений[441].

К середине 1930 года финансовые трудности стали наименьшей из забот Ярославского общества. Первая фронтальная атака последовала из Центрального бюро краеведения в Москве. Утверждая, что как организация Наркомпроса оно имеет юрисдикцию над Ярославским обществом, бюро заявило, что общество следует распустить, а его членов включить в состав более централизованной подсекции, базирующейся в Иванове (крупном промышленном центре к востоку)[442]. Центральная ивановская организация согласилась с оценкой бюро, добавив, что Ярославское общество ориентировано на узкие, ограниченные исследования флоры и фауны, не имеющие отношения к более широким экономическим и промышленным темам всего Верхневолжья[443]. Эта резкая критика хорошо вписывалась в риторический пыл эпохи первой пятилетки в отношении экономической полезности и в сталинскую тенденцию к более централизованным организациям.

Уничтожение некоторых провинциальных обществ было также связано с общей бюрократической реорганизацией после 1929 года. В период с 1929 по 1936 год Ярославль входил в состав Ивановского промышленного областного обкома (или областного партийного штаба), в то время как старые губкомы (или губернские организации Коммунистической партии) поглощались обкомами (областными партийными структурами). Перетасовка в культурной, научной и региональной сферах могла отражать более широкие геополитические реорганизации, происходившие в самой партии. Эти реорганизации были критически важны в эпоху, когда партия в Москве становилась всё более подозрительной к местной самостоятельности.

Местное областное общество попыталось дать отпор, проведя членское собрание в начале августа. 8 августа 1930 года оно направило в Ивановское краеведческое управление меморандум в свою защиту. Члены, подписавшие меморандум, утверждали, что общество никогда не было «организовано на очень узкой основе» и что его работа имеет региональный и экономический охват, сосредоточенный на исследованиях в областях за пределами города Ярославля[444]. К сожалению, Ивановское центральное бюро отказалось прислушаться к этим мольбам о сохранении независимости Ярославского общества и не одобрило запрос[445].

3 ноября 1930 года Ивановское центральное бюро переименовало Ярославское общество естествоиспытателей в Ярославское городское областное краеведческое общество[446]. Секция естествознания вновь созданного общества в январе 1931 года обратилась за помощью и присоединением к Всероссийскому обществу любителей природы в Москве. Местные естествоиспытатели утверждали, что, хотя они всегда интересовались «краеведением», на самом деле они были более тесно связаны со всеми российскими естествоиспытателями, изучающими свои различные местности[447]. Однако записи не показывают ответа на это обращение. Провинциальным естествоиспытателям становилось всё труднее отбиваться от краеведческих групп и пытаться присоединиться к другим крупным организациям естествоиспытателей в Москве, которые продолжали пользоваться государственной поддержкой. Главнаука, некогда поддерживавшая любительские научные общества, казалось, полностью оставила провинциальных естествоиспытателей и научные общества на произвол централизованных краеведческих организаций внутри Наркомпроса.

В ноябре 1930 года сама Главнаука разослала циркуляр всем региональным научным обществам в провинции, предупреждая их, что они должны попытаться присоединиться к центральным организациям, базирующимся в Москве, или рисковать полной ликвидацией. Подписанный и, предположительно, написанный И. Канчеевым, помощником директора Главнауки, циркуляр утверждал, что провинциальные научные организации должны осознать, что «нынешнее движение по централизации всех научных и культурных организаций в Советской России будет служить цели максимального привлечения наших научных работников к участию в великой задаче социалистической реконструкции промышленного сектора»[448]. Это заявление, вероятно, как никакое другое, ясно говорит о том, насколько далеко была готова зайти сама Главнаука, находившаяся под огромным давлением, чтобы поддержать централизаторские тенденции к концу культурной революции. Это заявление было далеко от тех времен, когда Главнаука вмешивалась в начале 1920-х годов, чтобы помочь этим обществам сохранить свою местную независимость.

Не имея больше ни центральных, ни местных покровителей, к которым можно было бы обратиться за помощью, старейшая провинциальная научная организация в России была окончательно распущена 25 апреля 1931 года постановлением центрального аппарата Наркомпроса, которое было приведено в исполнение местным Ярославским отделением Комиссариата просвещения. Приказ о ликвидации, затронувший все отделения естествоиспытателей на Верхней Волге, завершался требованием передать все имущество организации (и оставшиеся бюджетные средства) местному бюро Наркомпроса[449]. Общество предприняло последнюю апелляцию к самому Наркомпросу в конце апреля, но она не возымела действия, и общество было официально упразднено[450].

После 1929 года, когда партийные политические организации перестраивались из центра, провинциальные научные общества оказались подчинены Наркомпросом более крупным областным организациям. Эта масштабная реорганизация отражала степень контроля центра над периферийными организациями в тот период. В более раннее время местная наука и публичная культура в российской провинции были важным компонентом развивающегося гражданского общества. Однако к началу 1930-х годов эти сообщества провинциальных научных просветителей почти иссякли, а их гражданские задачи были насильственно привязаны к утилитарным предприятиям. Став конвейерными лентами для пропагандистских кампаний Коммунистической партии, научные общества больше не представляли собой остатков независимой гражданской активности — той роли, которую они отстаивали в двадцатые годы.

В то время как ВАРНИТСО и советское государство атаковали центральные научные общества, местные общества одновременно находились под давлением, вынуждавшим их связывать свою публичную деятельность с экономическими и утилитарными целями. Тем временем, в период культурной революции, Агитационно-пропагандистский сектор Коммунистической партии возродил свою собственную научно-просветительскую кампанию в провинции, иногда даже пытаясь использовать помещения этих местных научных обществ для своих радикализированных и более политизированных целей. В провинции это стало особенно заметным, и местные ячейки Агитпропа подчеркивали не только утилитарные цели, но и антирелигиозность как ключевое оружие в своей атаке на так называемые «отжившие и суеверные ценности» публики. Массовая агитационная деятельность в этом направлении с треском проваливалась на местах, поскольку партийные ячейки отправляли в центральные и региональные штабы откровенные отчеты о критических проблемах. Эти неудачи выявляют неэффективность партии в научной пропаганде в отдаленных регионах и объясняют, почему Коммунистическая партия стала настолько зависима от коммунистических добровольных обществ в период 1928–1934 годов для осуществления публичного научного просвещения.

Начиная с конца 1928 года Ярославский губком (Губернский комитет партии) в сотрудничестве с губернским Союзом безбожников начал разрабатывать планы совместной антирелигиозной деятельности и строительства солидного местного антирелигиозного музея. Губком был особенно заинтересован в этом аспекте научного просвещения, надеясь, что в случае успеха музей сможет проводить агитационно-пропагандистские лекции на научные темы. Члены губкома считали, что в музее необходимы два крупных научных отдела. Один отдел должен был заниматься исключительно неорганическими науками, такими как география, геология и эволюция Земли. Другой отдел должен был заниматься органическим миром и сосредоточиться на эволюции животных, растений и, конечно же, Homo sapiens. Акцент первого отдела был бы направлен на развенчание религиозных и суеверных представлений о неорганическом мире и на замену суеверий теориями геологического развития и эволюции. Направленность второго отдела заключалась бы в распространении эволюционных теорий органического мира, особенно дарвинизма, для привития материалистического мировоззрения среди местного населения[451].

Все эти планы основывались на двух предпосылках: что местные партийные активисты в губкоме смогут успешно организовать хороший «научный» музей, цикл лекций и публичные выставки для использования в качестве антирелигиозной пропаганды; что они смогут самостоятельно подготовить новых партийных активистов для успешного проведения научно-популярных лекций на базовые темы для публики. Как свидетельствуют партийные документы, обе предпосылки с треском провалились. Для начала местные партийные активисты совместно с антирелигиозными группами начали собирать технические и медицинские схемы, плакаты и оборудование (например, скелетные муляжи и микроскопы) для преподавания различных научных дисциплин в публичных мастерских. Они надеялись создать гербарии и аквариумы для организации публичных выставок. Однако из-за нехватки средств и квалифицированных научных кадров местный губком в ноябре и декабре 1928 года начал давать указания активистам Коммунистической партии вместо этого полагаться на местных натуралистов, а также использовать часть государственного естественно-исторического музейного отдела в агитационных целях. По сути, даже местные члены «Лиги безбожников» предлагали региональным партийным руководителям опираться на существующий персонал научных музеев и лекторов, отмечая, что создание новых учреждений может быть затруднительным[452]. Не было ни средств, ни научных кадров, ни импульса в местных ячейках Агитпропа для проведения столь масштабной научно-просветительской деятельности. Более того, все эти усилия казались излишними, если в Государственном музее, реорганизованном в 1924 году в Ярославле, уже имелись подробные научные экспозиции.

По мнению местных партийных активистов, всё, что требовалось, — это придать уже существующим научным экспозициям более идеологизированную, политизированную направленность при объяснении различных природных явлений. Один из первых антирелигиозных музеев, финансируемых самой Коммунистической партией, открылся в Ярославле, но лишь гораздо позже, в октябре 1938 года, в разгар сталинских чисток, когда он был построен на территории старой церкви Ильи Пророка[453]. Однако местные безбожники (члены «Лиги безбожников») открыли небольшой атеистический музей уже в апреле 1930 года. Хотя безбожники утверждали, что располагают обширными экспонатами по естествознанию и истории атеизма в СССР, этот и другие их небольшие, наспех созданные музеи не могли сравниться с региональным естественно-историческим музеем, который десятилетиями привлекал преданных посетителей[454]. Первоначальные естественно-научные музейные экспозиции, разумеется, никогда не были скованы политической риторикой.

Незадолго до того, как безбожники открыли свой маленький музей в Ярославле, местный отдел Агитпропа губкома начал кампанию по подготовке местных естественно-научных активистов, которые могли бы участвовать в антирелигиозной деятельности для партии. В конце 1928 — начале 1929 года они организовали научные семинары для старых и новых партийных рекрутов в Ярославской и Ивановской областях. Курсы для тех немногих, кто их посещал, были интенсивными. Из общего объема в 288 часов занятий почти 140 были посвящены исключительно темам естественных наук, а лекционные темы варьировались от астрономии до общей биологии[455]. Программа подготовки местных партийных активистов была разработана для обучения лидеров в провинции через последовательность курсов, в значительной степени сосредоточенных на темах неорганической и органической эволюции. Часть 1 касалась основ физико-химических законов природы, атмосферных явлений, а также строения и эволюции Вселенной. Часть 2 семинаров, которую обычно вели активисты Коммунистической партии, не имевшие углубленной подготовки в науках, была посвящена эволюции форм животной, растительной и человеческой жизни на Земле. На семинарах использовались короткие научно-популярные тексты и брошюры, доступные среднему обывателю, например, брошюра Азимова «О происхождении жизни на земле». Инструкторы обычно помогали участникам в чтении коротких научных брошюр и выступали скорее в роли проводников, чем преподавателей естественных наук[456]. Иногда они пытались привлечь более продвинутых студентов Ярославской высшей партийной школы для преподавания курсов математики, географии и физики, чтобы заинтересовать рабочих и других лиц в посещении курсов партийных активистов[457].

В этих так называемых «естественно-научных учебных курсах» было множество проблем. Партийные активисты жаловались на нехватку материалов для чтения для всех участников; уровень образования слушателей был низким; усвоение ключевого материала было удручающе слабым. Участники приезжали только из городов, так как было трудно привлечь людей из сельской местности, которых затем можно было бы отправить обратно в деревню для ведения пропаганды. Активисты отмечали, что посещаемость никогда не превышала 60 процентов от числа записавшихся, поскольку большинство курсов проводилось по вечерам, и большинство участников не могли уйти с работы пораньше, чтобы посетить все занятия. После работы они уставали, поэтому не могли внимательно слушать и часто засыпали во время лекций[458]. Члены Агитпропа жаловались, что на семинары приходило мало женщин, и численность групп, как правило, не превышала тридцати человек. Кроме того, лишь немногие действительно завершали обучение. Даже сами руководители семинаров признавали, что они не были подготовленными преподавателями естественных наук и могли выступать лишь поверхностными инструкторами по темам, которые считали чрезмерно техническими, учитывая свой образовательный уровень. Иногда сотрудники Агитпропа, выполнявшие роль преподавателей, были заняты другой местной партийной работой; поэтому учебные семинары периодически прерывались[459]. Несмотря на то, что Коммунистическая партия провозглашала себя провозвестницей «онаученной культуры» будущего, немногие из вовлеченных активистов могли утверждать, что хорошо разбираются в своих предметах или даже в основах научного анализа.

Начиная с 1930 года Агитпроп-сектор Ярославского окружкома (Окружного комитета партии) попытался сосредоточить свое внимание на городах и фабриках региона. Они создавали ячейки и научные семинары на текстильных фабриках и других предприятиях Верхневолжского бассейна. Многие вечерние лекции и курсы были направлены на объединение науки и антирелигиозной теории. Некоторые из них были посвящены более утилитарным темам, связанным с экономикой первой пятилетки, но такие научные лекции были редки[460]. На заседании культпросвета Ярославского партийного комитета в сентябре 1930 года один активист признал, что «разочарование рабочих в научных агитационных программах можно объяснить высоким уровнем неграмотности на текстильных фабриках Волги»[461]. Другой утверждал, что «мы организуем эти семинары по науке и религии, но мало кто из рабочих приходит, поскольку они не имеют прямого отношения к их профессии или досугу»[462]. В ответ один из членов комитета заявил, что Коммунистическая партия должна сочетать агитационный лекционный материал с мероприятиями в рабочих клубах, чтобы более эффективно привлекать интерес рабочих. В противном случае, полагал он, попытка партии создать научных, антирелигиозных активистов на местах провалится[463].

В первые зимние месяцы 1931 года местные партийные активисты и руководители, обеспокоенные плохими результатами агитационных лекций, начали организовывать самоанализ работы Агитпропа. Отчеты этих исследований выявили неспособность активистов Агитпропа обратить рабочих на фабриках, разбросанных по всему Северному Волжскому региону. Работники Агитпропа откровенно критиковали собственные неудачи, признавая даже проблемы с привлечением новых членов в саму Коммунистическую партию. В неделю с 3 по 9 февраля 1931 года местный сектор Агитпропа провел опрос своей деятельности на различных фабриках вокруг Ярославля. Активисты заявили, что их работа была в значительной степени неэффективной, особенно среди рабочих. Они были особенно обеспокоены нехваткой квалифицированных руководителей и инструкторов для семинаров на политические, научные и антирелигиозные темы[464]. Глава сектора Агитпропа в Ярославле товарищ Григорьев утверждал: «Наша работа в секторе Агитпропа в провинции настолько слаба, что у нее нет ни направления, ни руководства. Мобилизация более широких сетей отсутствует, и мы не уделяем достаточного внимания добровольным научным организациям, которые могли бы нам помочь».

В апреле 1931 года Ярославский партийный комитет поручил своему Агитационно-массовому сектору изучить результаты научной пропаганды на отдельных фабриках и доложить местным партийным руководителям. На текстильной фабрике «Красный молот» в Ярославле активисты вынуждены были признать, что рабочие не посещают лекции по научной пропаганде, а попытки привлечь рабочих к руководству антирелигиозными ячейками провалились. Агитпроповские активисты были особенно разочарованы тем, что инженеры и учёные составляли лишь небольшой процент антирелигиозного пропагандистского сектора партии и не вызывались регулярно в качестве инструкторов в своих цехах[465].

Эти самообследования служат ярким свидетельством того, что Коммунистической партии приходилось полагаться на независимые добровольные объединения для научно-технического образования, особенно на фабриках. Трагическая ирония заключается в том, что эти самообследования проводились весной 1931 года, в то же время, когда местные дореволюционные научные общества подвергались нападкам и распускались как «буржуазные пережитки» прошлого. С роспуском старых научных обществ в сочетании с неспособностью партии привлечь рабочих и других лиц к своей агитационной работе, чиновники Агитпропа начали полагаться на радикальные технические добровольные общества, сформированные инженерами и техническими специалистами коммунистической ориентации. Успехи, особенности и проблемы этих радикальных групп являются эпилогом долгой истории научно-технической популяризации в России, которая начала угасать в раннюю сталинскую эпоху. Новые рабочие, хлынувшие в города в годы первой пятилетки, интересовались утилитарными техническими лекциями, которые способствовали их шансам на социальную мобильность. Они всё ещё были увлечены захватывающими импульсами научных тем, но не имели терпения к научным лекциям Агитпропа, которые, по их мнению, неуместно смешивали образование с политической риторикой.

В период сталинского «великого перелома» коммунистические просветители в области науки требовали от учёных не только активизировать добровольную просветительскую работу, но и глубже включиться в содействие промышленному развитию СССР. Государство считало, что научно-популярное просвещение должно слиться с утилитарными потребностями Коммунистической партии в строительстве промышленного сектора экономики. Первоначально радикальные учёные и пропагандисты атаковали старые дореволюционные добровольные общества за то, что те не помогали социалистическому строительству экономики. Однако в конечном счёте они организовали собственные массовые организации, вне сферы ведения Агитпропа, для содействия экономике и выполнения других задач, в том числе обучения рабочих. В 1928 году было организовано общество «Техника — массам» («Техмасс») — новая коммунистическая добровольная организация, призванная содействовать образованию рабочих, чтобы более эффективно интегрировать их в заводскую среду первой пятилетки. Эта организация должна была конкурировать с дореволюционными научными обществами в своей попытке обучать массы технологическим вопросам. Она также должна была продвигать массово-культурную риторику партии о передовой технологии как вездесущем символе советской модернизации.

«Техмасс», как и другие радикальные организации эпохи культурной революции, искусно вписал обсуждение публичного научно-технического образования в более широкую борьбу за переориентацию просвещения на более утилитарные нужды развивающейся индустриальной экономики. «Техмасс» использовал популярные просветительские лозунги, риторически подчёркиваемые лидерами Коммунистической партии, а именно термины, связывающие научно-техническое образование с практическими целями. Некоторые организации считали необходимым отдавать дань большевизированному термину «практичность», но члены «Техмасса» не только искренне верили в служение обществу утилитарными способами, но и использовали эту платформу как средство привлечения внимания к своей конкретной организации. Ключевые члены ВАРНИТСО и «Техмасса», особенно Н. Крупская, поддерживали в 1920-е годы более радикальных педагогов, ратовавших за это движение «практичности образования». Затем решение 1930 года на съезде по политехническому образованию положило начало усилиям по соединению некоторых начальных школ с соседними заводами и колхозами. Деятельность «Техмасса» стала частью общего движения в области технического образования — проекта, особенно поддерживаемого режимом[466].

Хотя изначально они способствовали реализации массовых пропагандистских, образовательных и экономических задач партии, коммунистические добровольные общества, такие как «Техмасс», также обеспечивали основные потребности тех трудящихся, которые хотели получить больше руководства в областях, где они никогда не имели формального образования. В отличие от неприятия рабочими непрактичных лекций Агитпропа, они проявляли живой интерес к курсам и семинарам, которые могли помочь их карьере и дать техническое образование. Рабочие действительно посещали занятия, лекции и мероприятия, предлагаемые коммунистическими добровольными организациями. Они честно обсуждали свои потребности в письменных ответах на анкеты, и их стремления были зафиксированы в архивных документах этих новых организаций. Их ответы свидетельствуют о том, что у рабочих были свои собственные задачи, которые они хотели реализовать[467]. Они находили индивидуальные пространства даже в тех институциональных и культурных сферах, которые были созданы для них сталинским государством и коммунистическими интеллектуалами, где они могли выражать свои потребности[468]. Они даже находили способы критиковать советскую пропаганду, чётко формулируя свои собственные образовательные потребности перед коммунистическими специалистами.

Рабочие не только лавировали в сталинской системе; они также оспаривали культурные ограничения, налагаемые на них как активистами, так и советскими чиновниками[469], и находили способы напрямую выражать свои жалобы властям через письма или ответы на анкеты «Техмасса»[470]. Рабочие решительно указывали на непоследовательность советской образовательной политики и технической пропаганды. Новым коммунистическим техническим обществам даже пришлось постоянно пересматривать и перестраивать свои образовательные программы и тактику, чтобы соответствовать запросам рабочих.

Однако диалог был двусторонним: в конечном итоге государство переименовало «Техмасс» в общество «За овладение техникой», или ЗОТ (Всесоюзное общество за овладение техникой), чтобы направить его ресурсы на проведение массовой пропагандистской кампании «Партия и рабочие должны овладеть техникой… Техника решает всё». С упадком многих дореволюционных научных обществ и провалом агитпроповской работы советское государство осознало потенциал радикальных добровольных организаций для поддержки собственной кампании по популяризации науки. После 1932 года даже коммунистические педагоги-естественники, бывшие воинствующими членами этих организаций, оказались под жёстким контролем партии. Такие общества, как «Техмасс», были реорганизованы, получили новые названия и превратились в конвейер для сталинских культурных кампаний 1930-х годов.

В конечном счёте, в сфере массового технического образования и сталинской культуры произошёл ряд схождений, объединивших советское государство, активистов и общество. Рабочие, не имевшие формальной подготовки в конкретных областях, получали необходимые научные консультации и посещали вечерние технические курсы для повышения квалификации в этот бурный период. Модернистская, технологическая программа и видение различных коммунистов в добровольных организациях находили поддержку у целевой аудитории снизу и подкреплялись режимом сверху. Наконец, сталинское государство привлекло молодых коммунистических научных активистов для выполнения своих утилитарных задач по практическому техническому образованию, одновременно продвигая собственное культурное видение нового модернизированного, футуристического общества. Это сталинское видение делало упор на прикладную науку и на то, как Советский Союз станет технологически развитым обществом. Это было футуристическое культурное видение технологии, формирующей и поддерживающей советское общество. Сталинскую массовую культуру можно понять через призму сходящихся повесток, отражающих развитие как государства, так и общества. Движение за популяризацию науки формировалось и трансформировалось как сверху, так и снизу в раннюю сталинскую эпоху, когда угасали остатки дореволюционных научных организаций.

Ключевые члены ВАРНИТСО поддержали формирование добровольных обществ технического образования, таких как «Техмасс». Впоследствии ВАРНИТСО призвало различных профессоров-естественников принять активное участие в добровольной работе этого нового общества. Среди этих профессоров были М. М. Завадовский (биологический факультет МГУ), А. Н. Бах (директор Карповского химического института), а также А. И. Опарин (МГУ). Они поощряли рост коммунистических научных обществ как инструментов для распространения марксистской пропаганды и внедрения научного мировоззрения в сознание советских людей. «Техмасс» действительно был логическим следствием более широких планов и замыслов ВАРНИТСО по реструктуризации науки и народного просвещения в Советской России. Пытаясь искоренить дореволюционные научные организации, ВАРНИТСО одновременно культивировало развитие новых коммунистических, технически ориентированных добровольных групп. Рождение этих новых научных и технических обществ в сталинскую эпоху ознаменовало драматический поворот в истории движения за популяризацию науки в России.

В годы первой пятилетки сама Коммунистическая партия подчёркивала важность популяризации технической информации. Бухарин и Сталин, среди прочих партийных чиновников, написали в этот период ряд статей на эту тему. В статье 1931 года в газете «За индустриализацию» Бухарин описал озабоченность Центрального Комитета технической неграмотностью, особенно среди рабочих. Он утверждал, что отсутствие понимания базовых научных концепций среди рабочего класса помешает любому росту промышленного сектора. В качестве решения Бухарин предложил сделать техническое образование более доступным вне формальных учебных заведений, расширить заочные курсы и публиковать техническую информацию в популярной прессе[471].

Подобно Бухарину, многие члены Коммунистической партии в конце двадцатых — начале тридцатых годов призывали к необходимости финансирования организаций, которые лучше удовлетворяли бы технические и образовательные потребности рабочих на производстве. Более того, они утверждали, что партия должна поддерживать усилия тех популяризаторов науки, которые сосредоточились на технических нуждах нового рабочего класса. Н. Крупская и В. Свердлов были двумя важными членами Коммунистической партии, участвовавшими в массовом техническом просвещении в этот период. Они входили в организационную группу, сформировавшую добровольное общество «Техмасс». На ноябрьском 1927 года заседании организационного комитета общества Крупская утверждала, что такая общенациональная организация, как «Техмасс», необходима для распространения новейших достижений в области техники среди максимально широкой аудитории по всему СССР. Она заявила, что советские учёные и инженеры обязаны писать научно-популярные технические работы и выступать в качестве консультантов на заводах, отвечая на вопросы рабочих[472]. Она вторила другим членам партии, которые считали, что учёные должны служить рабочему классу, предоставляя практические технические советы трудящимся.

Первоначальный план общества включал организацию научно-популярных читательских кружков, лекций и консультаций на заводах по всем техническим предметам. Общество также организовало редакционную коллегию для установления тесных связей с издательствами с целью выпуска научно-популярных произведений. Коллегия особенно работала над созданием технических разделов в существующих популярных журналах, в первую очередь ориентированных на рабочих[473].

«Техмасс» был организован как всесоюзное добровольное общество для распространения и популяризации технической и научной информации, а ячейки общества создавались в первую очередь на заводах. Хотя организация базировалась в Москве, у неё было важное раннее отделение в Ленинграде. Впоследствии общество имело отделения в республиках по всему бывшему Советскому Союзу, включая Харьков, Минск, Тбилиси и Ашхабад. Поскольку ключевые члены ВАРНИТСО помогали организовать «Техмасс», они занимали большинство важных центральных должностей в штаб-квартире общества в Москве. Председателем организации был В. М. Свердлов, президент Всесоюзной ассоциации инженеров. Другими видными членами общества были биологи М. М. и Б. М. Завадовские, А. Н. Бах и Н. Крупская[474]. Согласно опросу 1928 года, большинство ведущих членов группы были членами Коммунистической партии и вступили в партию либо до, либо сразу после революции 1917 года, в эпоху Гражданской войны. Они также занимали значительные должности в советской профсоюзной структуре или в Наркомпросе, либо были директорами технических институтов[475].

С самого начала «Техмасс» занимался популяризацией научной и технической информации. В 1928 году Московское отделение общества организовало серию лекций на заводах, прочитанных различными учёными, включая Завадовских. Название серии научно-популярных лекций было «Значение науки в период строительства», что отражало ориентацию общества (и Коммунистической партии) в эту эпоху гипериндустриализации[476]. Цикл лекций, подготовленный для различных московских заводов, подчёркивал практическое применение технологической и научной теории. Лекции были посвящены технологическим применениям в различных отраслях промышленности, включая химическую, пищевую, металлургическую и текстильную[477].

Общество тесно сотрудничало с Московским губернским отделом политического просвещения по программе научных курсов для рабочих в народных университетах. Это были вечерние общие курсы по естественно-научным и физико-математическим темам. Общество работало с Московским комсомолом по распространению научной информации среди молодёжи города. Общество также налаживало связи с другими добровольными просветительскими организациями в городе для разработки программ научного образования[478].

Ленинградское областное отделение «Техмасса» стало одним из крупнейших филиалов общества. Оно было весьма активным на протяжении 1928 и 1929 годов, а к 1930 году насчитывало более пятидесяти тысяч членов. Ленинградское областное отделение делало упор на повышение квалификации рабочих и подготовку новых кадров на различных политехнических курсах, организованных обществом. Только в период с конца 1930 по начало 1931 года на этих курсах обучалось более одиннадцати тысяч новых, впервые пришедших студентов «Техмасса». Рабочие более чем 183 ленинградских заводов принимали участие в различных научных и технических курсах, проводимых «Техмассом», включая заводы «Красный путиловец», а также «Красный треугольник»[479].

В кружках «Техмасса» на ленинградских заводах инструкторы сталкивались с самыми разными показательными проблемами. Иногда рабочие оказывались не готовы к данному уровню научного обучения. Поскольку курсы проводились в основном на производственных площадках, занятия иногда проходили нерегулярно, а хороших учебников не хватало[480]. Несмотря на такие трудности, Ленинградский областной и городской комитет партии утверждали, что к концу 1931 года «Техмасс» зарегистрировал на своих курсах более сорока трёх тысяч слушателей[481]. Эта цифра, разумеется, не учитывает большое количество тех, кто посещал организованные лекции, технические вечера и кинопоказы.

На всесоюзных съездах «Техмасса», проходивших в Москве, среди делегатов велись открытые дискуссии о различных проблемах технического образования в сталинской России. В состав делегатов входили как коммунистические руководители организации, включая Свердлова, так и те директора и заводские мастера, которые имели более практический опыт решения проблем непосредственно на производстве. На съезде организации в Москве 28 февраля 1928 года Свердлов утверждал, что повышение уровня советского экономического производства — лишь часть проблемы, с которой столкнулся СССР. По словам Свердлова, экономические организации и учреждения в прошлом уделяли мало внимания техническому образованию и вопросам популяризации науки на уровне цеха[482]. И. Берман, генеральный секретарь «Техмасса», пошёл в этом беспокойстве ещё дальше, горячо доказывая, что производство полностью оторвано от технического уровня рабочих и крестьян в стране. В качестве примера он упомянул, что в деревню хлынут тракторы и другая новая сельскохозяйственная техника, а там не будет никого, кто умел бы её ремонтировать или правильно эксплуатировать[483].

Другие делегаты конференции, особенно учителя, управленцы и администраторы колхозов, были менее абстрактны в своих замечаниях и призывали делегатов понять насущные потребности рабочих и крестьян. Один делегат зачитал письма, присланные ему крестьянами и рабочими, в которых выражалось то, что, по их мнению, было необходимо в области советского массового технического образования вне формальных учебных заведений. В нескольких письмах указывалось на неспособность разобраться в сложных книгах по технике и даже в элементарных руководствах по ремонту механизмов[484]. Другой делегат — по фамилии Тимохов, мастер металлообрабатывающего завода, — утверждал, что технические книги и брошюры в библиотеках рабочих клубов при заводах, как правило, написаны не разговорным или доступным языком. Тимохов считал, что книги для металлистов рассчитаны на самых высококвалифицированных мастеров, а не на полуквалифицированных рабочих, которые тогда хлынули на заводы[485]. Свою критику он основывал на беседах с металлистами, а также на жалобах, которые те записывали и передавали ему и директорам заводов. Он утверждал, что даже когда рабочие клубы организовывали курсы, на них приходили только подмастерья мастеров. Стажеры, по словам Тимохова, чувствовали себя в такой обстановке запуганными, что только усугубляло отсутствие коммуникации между мастерами и новыми рабочими[486].

Рабочие и даже некоторые крестьяне в колхозах буквально засыпали местные власти и руководителей «Техмасса» жалобами и советами о том, как лучше составлять технические учебные материалы для населения. На февральской конференции 1928 года в Москве многие делегаты зачитывали участникам бесчисленные письма, присланные им. Один из делегатов воскликнул, что рабочие и крестьяне пишут представителям «Техмасса», жалуясь на отсутствие доступных учебников по общим темам естественных наук и техники. Делегат повторил прозвучавшие ранее на конференции заявления, сокрушаясь по поводу отсутствия конкретных руководств по обслуживанию механизмов в городе и деревне. Некоторые письма были анонимными, но другие — подписанными. Один делегат «Техмасса» зачитал серию анонимных писем, полученных им от крестьян. Одно типичное письмо от крестьянина гласило следующее: «Учёным и педагогам нужно делать книги и брошюры, которые имеют практическое применение и цель. Например, можно написать брошюры, инструктирующие нас, как строить лучшие и более эффективные колодцы и шахты»[487]. Другой крестьянин прислал письмо со следующим наблюдением и просьбой: «Нас интересуют статьи и даже брошюры, объясняющие, как можно точно построить шахты колодцев, а затем соединить их последовательно — пишите, пожалуйста, в ваших журналах о таких практических вещах, которые влияют на нашу повседневную жизнь. Инженерам нужно показать, как базовые занятия по математике и геометрии могут применяться к практическим строительным нуждам»[488].

Чтобы более эффективно удовлетворять образовательные потребности рабочих, организация решила ввести систему, при которой участники вечерних занятий, лекций и семинаров «Техмасса» заполняли бы анкеты с вопросами об основных данных, таких как возраст, квалификация и уровень образования. В конце анкеты было оставлено достаточно места, чтобы участники могли объяснить, почему они посещают занятия и каковы их образовательные цели. Ответы на эту анкету раскрывают стремления рабочих в это бурное время быстрой миграции полуквалифицированной рабочей силы в состав городских рабочих.

Большинство респондентов в среднем имели за плечами примерно пять-шесть лет обучения, и уровень письма и грамматического построения их ответов в целом низок. Многие из тех, кто приходил на занятия — возраст варьировался от позднего подросткового до начала тридцатых годов, — временно работали в тяжёлой промышленности, например, на металлообработке. Все респонденты были откровенны в своих требованиях и потребностях: многие хотели стать мастерами или квалифицированными металлистами, а некоторые выражали заинтересованность в обучении для работы на новых электростанциях. Многие указывали, что сезонная работа на заводах недостаточна для них в финансовом плане, и они хотели бы повысить свою квалификацию для получения постоянных должностей в конкретных отраслях. В их ответах выражалось желание освоить постоянное ремесло, а не переходить с одной работы на другую. Многие отвечали, что не удовлетворятся простым выполнением квалификационных требований для работы, а хотели бы продолжить обучение на вечерних курсах, найдя постоянную работу[489]. Эти рабочие отнюдь не были недальновидными и осознавали потенциал социальной мобильности, если они решат последовательно повышать своё образование. Однако они также демонстрировали энергичное стремление расширить свою базу научных и технических знаний.

Поскольку некоторые участники были полуграмотными, иногда один рабочий заполнял анкету от имени нескольких своих товарищей. Один такой ответ пришёл косвенным образом от М. К. Николовича, сезонного столяра-краснодеревщика с четырёхлетним образованием. Он ответил, что многие рабочие «хотели бы обучиться промышленной специальности, например, металлообработке, потому что эта работа была бы круглогодичной и интересной, тогда как наша работа в основном сезонная». Далее он сказал: «Если я получу квалификацию для работы на металлургическом заводе, я всё равно хотел бы продолжить своё техническое обучение по вечерам, особенно если оно будет проходить на заводе или рядом с ним»[490].

Многие респонденты, безусловно, хотели получить достаточно практических навыков, чтобы приобрести необходимую квалификацию, являвшуюся предпосылкой для получения постоянной работы по их выбору. А. И. Колобаев, шестнадцатилетний стажёр, не имел никакой специальной подготовки и всего четыре года формального образования, когда записался на вечерние курсы «Техмасса». Колобаев хотел научиться лучше работать на металлорежущем токарном станке, так как его отец был токарем с необходимой квалификацией. В своей анкете он ответил: «Я хочу узнать как можно больше о работе на токарном станке и получить квалификацию, чтобы заниматься этим ремеслом ещё какое-то время»[491]. Многие респонденты, хотя и стремились учиться, были, безусловно, одержимы и сосредоточены на получении необходимой квалификации, чтобы либо продвинуться по службе на заводе, либо уйти с фабричного цеха в новые университеты и техникумы для рабочих.

Виктор М. Куликовский, двадцативосьмилетний металлист с девятилетним образованием, хотел освоить более специализированную часть своего ремесла. Однако он был не вполне удовлетворён ограниченными знаниями в области металлообработки и пришёл на занятия «Техмасса», чтобы изучить больше научной теории, возможно, даже для поступления в продвинутое техническое училище или университет. В своей анкете он написал: «Я хочу продолжить своё заочное обучение и даже получить необходимую квалификацию для поступления в высшее техническое училище или университет»[492]. Куликовский размышлял о том, как рабочие, хотя и измотанные, всё же стремились учиться по вечерам на занятиях по естественным наукам, которые могли дать им базовую теорию, упущенную из-за того, что они не закончили начальное или среднее образование. Его энтузиазм перекликался с устремлениями других рабочих, которые также приходили на эти курсы не только для изучения прикладных наук, но и для посещения занятий на досуговые темы, такие как «технические аспекты фотографии», которые интегрировали химические и физические принципы в изучение фотографической техники. Курсы фотографии давали рабочим понимание того, как световые спектры и ионизация химических элементов влияют на фотобумагу и изображения. Таким образом, инструкторы «Техмасса» могли продвигать своего рода утилитарную физику и химию через посредство досуговой деятельности.

Разнообразие краткосрочных курсов и технической помощи, которую члены «Техмасса» предлагали рабочим по всему Советскому Союзу, было впечатляющим. Учебные программы варьировались от курсов, посвящённых базовым научно-образовательным темам, таким как алгебра или математический анализ, до более профессиональных, технических курсов, например, по технике электродуговой сварки. Они проводились в различных местах, включая заводские цеха после работы, местные школьные здания по вечерам и здания, предоставленные обществом. Подробные планы уроков и учебные программы, к сожалению, не сохранились в архивных записях, но существуют документы, свидетельствующие о широких программах обучения, а также об обширном характере предлагаемых курсов.

Ячейки «Техмасса» были созданы по всей промышленной России, а не только в крупных столичных городах Москве и Ленинграде. Например, к апрелю 1928 года активная ячейка была создана в городе Пензе. С одной стороны, эта ячейка разделила свои курсы на базовое дополнительное обучение: курсы алгебры, геометрии, физики и начальной арифметики. Однако, с другой стороны, она также проводила обширную техническую, профессиональную программу курсов, включая электродуговую сварку, свойства металлов и элементарные принципы электротехники. Хобби-курсы, включая фотографию, оказались популярными в Пензе, и курсы общества также встраивали технологические концепции в эту часть учебной программы. Согласно записям пензенской ячейки, курс по любительскому проявлению фотографий, прочитанный весной 1928 года, оказался особенно популярным среди местных рабочих, имевших ограниченный доступ к дорогому фотооборудованию или фотолабораториям, и на курс часто была очередь. На заводе «Революция» в Пензе также хорошо посещался рабочий изобретательский кружок. Местные инженеры (в данном случае добровольные члены «Техмасса») поощрялись советскими чиновниками к оценке любительских изобретений рабочих в эпоху раннего сталинизма. Обстановка мастерской на заводе «Революция» была особенно ценна для рабочих, которые могли получить экспертный совет по техническим недостаткам своих изобретений и предложений. Хотя мастерская работала по вечерам, она хорошо посещалась и способствовала живому взаимодействию между любителями и техническими специалистами[493].

На Средней Волге, с центром в Самаре, «Техмасс» образовал отделение своего общества в августе 1928 года. К январю 1930 года оно насчитывало 258 ячеек в различных окрестных городах и зарегистрировало более двадцати одной тысячи членов. В течение 1929–1930 годов оно проводило официальные лекции по технологии, технические семинары и краткосрочные курсы. В общей сложности на этих разнообразных мероприятиях было зарегистрировано более 123 000 студентов и посетителей. Члены организации были особенно полезны при создании Дома Техники в Самаре, который служил как штаб-квартирой для ячеек «Техмасса», так и центральным местом для проведения вечерних занятий и лекций. Дом Техники, спонсируемый добровольно членами «Техмасса», имел фотолабораторию (с фотооборудованием), средний по размеру зрительный зал и комнаты для семинаров и занятий[494].

В отдалённых районах России и в промышленных регионах других советских республик ячейки «Техмасса» развивались медленнее, чем в центральных промышленных столицах. Порой проблемы с руководством и организацией, а также с составом участников создавали препятствия для активистов. Например, в отделении «Техмасса» на Украине, образованном в 1929–1930 гг. и сосредоточенном в Харькове, несколько приезжих членов центрального аппарата обнаружили в 1930 году, что отделению не хватает чёткого организационного руководства. «Техмасс» был довольно широко представлен в этой части Украины, насчитывая почти 150 000 членов, распределённых по 300 ячейкам. Однако члены жаловались, что руководителями ячеек, как правило, были партийные работники, обременённые другими задачами и находившие мало времени для организации семинаров и лекций для местных заводских рабочих[495].

Ячейки «Техмасса» были организованы даже в промышленных районах Урала, например в городе Свердловске, где первая ячейка была создана в апреле 1930 года. В 1930 и 1931 годах набор членов был довольно низким по сравнению с другими промышленными центрами Советской России: общая численность Свердловского центра не достигала и десяти тысяч человек. От новых членов также поступали жалобы на слабое административное руководство ячейками на Урале[496].

Как и в случае с Украиной, центральные чиновники «Техмасса» командировались из Москвы в различные «проблемные» районы для решения вопросов между рядовыми членами и местным руководством. В 1931 году члены центральной администрации были направлены в уральское отделение в Свердловске. Их совет заключался в том, чтобы наладить более эффективные связи между ячейками «Техмасса» в других крупных промышленных центрах Урала. В данном случае они аргументировали необходимость координации деятельности между ячейками Магнитогорска и Свердловска. Они также предложили, что в таких районах, как Урал, где различные ячейки могут быть разбросаны на большие расстояния, остро стоит необходимость привлечения местных чиновников из Коммунистической партии и комсомола для оказания «Техмассу» финансовой и административной помощи[497].

Независимо от географического положения этих ячеек, разбросанных по всей Советской России в начале 1930-х годов, занятия «Техмасса» хорошо посещались рабочими и заполняли нишу помощи труженикам с ограниченным образовательным уровнем. Это было особенно актуально в отдалённых районах, где ячейки создавались в разрозненных городах на обширной географической территории. Многие рабочие в то время рассматривали эти курсы как путь с фабрики; и «Техмасс» мог предоставить им конкретные квалификации, во многом подобно тому, как это делал более ранний Рабфак (рабочий подготовительный факультет). Вечерние курсы «Техмасса» были очень привлекательны для тех рабочих, которые стремились продолжить обучение даже после получения достаточной подготовки для сдачи квалификационных нормативов.

М. В. Васильевич, восемнадцатилетний рабочий-совместитель, выразил намерения многих участников, написав в своей анкете на московских вечерних курсах: «Я уже прослушал курс подготовки по металлообработке, но определённо хочу продолжить учёбу»[498]. Васильевич, имевший всего четыре года формального образования, был лишь одним из многих участников, нуждавшихся в обучении, которое могла предложить такая добровольная организация, как «Техмасс». Он считал даже базовые коррективные курсы по химии, физике и математике важнейшими строительными блоками для продолжения своего образования. Васильевич находил рутину трудной, особенно посещение занятий после работы; однако он указывал, что это был единственный способ для нетрадиционных, работающих студентов получить доступ к качественному образованию[499].

Какими бы ни были проблемы и трудности, такие рабочие были готовы, по крайней мере временно, посещать вечерние курсы, чтобы улучшить свои шансы на постоянную занятость и лучшие перспективы в будущем. Тем не менее, у рабочих были конкретные и практические замечания по поводу того, как были организованы занятия и сессии, и они высказывали эти опасения в бесчисленных письмах, адресованных чиновникам добровольных научных обществ, а в некоторых случаях — в своих ответах на анкеты, касающиеся их опыта на курсах. Рабочие надеялись найти ценные образовательные ресурсы, которые напрямую и функционально принесли бы пользу их работе, и в целом поддерживали курсы, предлагаемые этими обществами. Однако партия в конечном счёте рассматривала эти добровольные общества как проводники как практических знаний, так и пропагандистских посланий о добродетелях советской социалистической индустриализации. Сталинское государство намеревалось поддерживать движения, поощрявшие утилитарное, технологическое просвещение рабочего класса. Коммунистическая партия также рассчитывала, что эти группы будут распространять и воспринимать новое видение общества, предлагающего технологии для всех в контексте быстро индустриализирующейся экономики. В этом смысле популярная технология прокладывала новое сталинское видение советского общества.

По мере реализации первой пятилетки повышение квалификации рабочих и подготовка промышленных кадров стали центральной задачей Коммунистической партии и Советского государства. Этот сдвиг в ответственности стал особенно важным из-за массовой миграции неквалифицированных крестьян в города и промышленность. Хотя начальное и среднее образование получило огромное распространение в раннюю сталинскую эпоху, пожилые крестьяне и рабочие не воспользовались этими формальными образовательными инициативами. В 1931 году для борьбы с технической неграмотностью Сталин и партия выдвинули пропагандистский лозунг «Большевики должны овладеть техникой». Рабочим (и специалистам) было сказано углублять свои знания в области науки и техники, чтобы помочь стране в её масштабном плане индустриализации. В 1931 году, особенно в Москве и Ленинграде, многие учреждения, включая «Техмасс» и ВАРНИТСО, включились в новое движение по распространению технического образования[500].

В соответствии с этой кампанией за массовое техническое образование партия разработала новый пропагандистский лозунг: «За овладение техникой». Этот лозунг возвестил о начале общенациональных усилий по всему СССР, которые широко освещались в прессе. Поэтому в 1932 году «Техмасс» сменил своё название на общество «За овладение техникой» (ЗОТ). ЗОТ продолжило работу «Техмасса», но теперь выполняло более конкретные поручения партии. В их задачи входило формирование технических кружков на заводах, целью которых было ознакомление рабочих с новой техникой. Партия также настаивала на том, чтобы при обучении рабочих подчёркивалось, как новые технологии могут быть применены в различных отраслях промышленности. К 1931–1932 годам партия начала процесс использования этих добровольных обществ для увеличения числа квалифицированных рабочих и специалистов в промышленности. Во многих отношениях с этого времени обучение и подготовка рабочих и специалистов стали главной задачей добровольных обществ[501].

В Ленинграде областной и городской комитеты партии поручили членам Коммунистической партии добровольно уделять время, чтобы помочь ЗОТ сформировать ячейки на различных заводах города. При поддержке партии к маю 1932 года Ленинградское отделение ЗОТ заявило, что насчитывает более шестидесяти восьми тысяч членов. Только в том же году ЗОТ организовало более шестидесяти восьми новых кружков на заводах, зарегистрировав тысячи учащихся. Ленинградское отделение ЗОТ подсчитало, что только за вторую половину 1932 года более тридцати тысяч человек приняли участие в лекциях ЗОТ, кинопоказах, технических курсах и различных других мероприятиях массового просвещения. Хотя ЗОТ выполняло функции, схожие с функциями прежнего «Техмасса», теперь оно было гораздо больше наполнено партийными кадрами и инициативами сверху[502].

Как и его предшественник «Техмасс», ЗОТ пыталось использовать более традиционные средства для распространения новой технической информации среди советских трудящихся. Общество работало с партийными и государственными издательствами, выпуская брошюры, книги и памятки о различных технологических процессах, стараясь по-разному воздействовать на конкретные секторы рабочей силы. Например, оно организовало совместное предприятие с издательством комсомола «Молодая гвардия» для создания серии технических энциклопедий, которые стали популярны среди молодых подмастерьев в определённых профессиях и отраслях промышленности. Тома, опубликованные в конце 1932 года, были посвящены целому ряду практических технических тем, таких как металлургия, станкостроение, транспортная промышленность, энергетика и основные химические процессы. Эти энциклопедии обычно связывали базовые научно-образовательные темы с практическими отраслями промышленности, подчёркивая, как продуктивные технические знания могут быть применены в советской экономике[503].

Что отличало деятельность ЗОТ от его предшественника «Техмасса», так это акцент на пропаганде популярных образов того, как советская технология вскоре превзойдёт возможности капиталистического Запада. У ЗОТ был особенно хорошо организованный подотдел — его «Агитмассовый» сектор, который к 1932 году имел связи с Агитационно-пропагандистским отделом ЦК Коммунистической партии. Чтобы привлечь интерес общественности, агитпроповский сектор ЗОТ организовывал вечера технических фильмов и дискуссий.

Агитпроповский отдел ЗОТ был особенно заинтересован в расширении своего кинематографического отдела для создания фильмов на самые разные технические темы. Для ЗОТ кинематограф был средством, с помощью которого можно было прославлять советскую технологию в раннюю сталинскую эпоху. Отдел сотрудничал с другими советскими учреждениями, создавая специфические типы технических фильмов, относящихся к различным секторам экономики. Действительно, все фильмы были посвящены применению технологии в отраслях советской экономики. Например, в самом начале отдел ЗОТ работал совместно с Наркомземом (Народным комиссариатом земледелия) над созданием серии фильмов о применении новой техники в сельскохозяйственном производстве. Со временем ЗОТ выпускал фильмы на различные технические темы, такие как «Авиация и воздухоплавание», «Бумажная и полиграфическая промышленность», «Гидротехника» и «Электрификация и СССР». Фильмы были агитационно-техническими постановками и, с точки зрения ЗОТ, имели как пропагандистское, так и образовательное значение[504].

К февралю 1933 года ЗОТ работал совместно с секцией «Техфильм» на «Мосфильме». Они выпускали новые короткометражные документально-образовательные фильмы о советских технологических достижениях. В свою очередь, ЗОТ сформировал собственный кинематографический отдел, в который на добровольной основе вошли члены «Техфильма»[505]. Представители «Техфильма» консультировали ЗОТ по созданию фильмов, имеющих широкую привлекательность и способных охватить темы, в которые советское правительство вложило огромные капитальные ресурсы. Члены ЗОТ сразу же решили сосредоточиться на электросварке, в которую только за годы первой пятилетки были вложены миллионы рублей, отметив, что учебные программы высших и средних технических учебных заведений включали теорию и технику электросварки лишь год или два. Темы, на которых делался акцент во время только что завершившейся первой пятилетки, такие как станкостроение и потенциал природных ресурсов, были особенно привлекательны для членов ЗОТ, которые считали, что такие темы легко перенести в документальное кино и сделать доступными для среднего рабочего, заинтересованного в освоении новых методов[506].

За показами фильмов ЗОТ обычно следовали дискуссионные вечера на местных заводах, где рабочим предлагалось высказать свое мнение о важности темы или подробнее изложить свою критику фильмов. Подобно анкетам «Техмасса», стенограммы этих обсуждений являются проницательным источником для оценки интересов и мнений рабочих относительно популяризации техники. Некоторые рабочие находили фильмы весьма поучительными, в то время как другие были обеспокоены тем, что они вообще не были ориентированы на образование. Эти участники жаловались, что фильмы лишь превозносят достоинства советской индустриализации вместо того, чтобы сосредоточиться на образовательном развитии.

Стенограммы одного конкретного дискуссионного вечера, состоявшегося 25 июля 1933 года на московском заводе «Сталь № 1», показательны. Шестьсот рабочих с трех заводов, уже посмотревших фильм под названием «Электросварка», заполнили актовый зал для участия в обсуждении. Добровольцы «Техмасса» были довольны посещаемостью, но обеспокоены критическим и полемическим характером взаимодействия между участниками и преподавателями. Заинтересованные рабочие посещали как кинопоказы, так и дискуссионные вечера; однако их интересовали в первую очередь те части, которые относились к их повседневной работе, а не кинематографические восхваления советских промышленных достижений. Практические технические фильмы привлекали новых рабочих, стремящихся восполнить пробелы в своем образовании. Рабочий с завода «Сталь № 1» сказал: «Я новичок в этом деле, и фильм подробно показал, как работают другие заводы, помимо моего собственного. После просмотра этого фильма мне стало легче продолжать осваивать новые методы сварки»[507].

Другие сварщики, однако, весьма критично отнеслись к образовательной ценности фильма. Один электросварщик заметил: «Я изучаю сварку цветных и дефектных металлов. Я пришел сюда на фильмы и вечерние занятия, чтобы узнать больше об этой технологии. Фильм ничего не рассказал мне об этой технологии, и я вообще ничему не научился»[508]. Инженер, посмотревший фильм, утверждал, что фактической информации о техническом процессе сварки было просто недостаточно. Он предложил создавать фильмы, которые были бы более поучительными и могли бы сопровождаться раздаточными материалами или руководствами при объяснении использования новых машин. Другие квалифицированные инженеры также приняли участие в критике усилий ЗОТ. Некоторые высказали мнение, что фильмы ЗОТ создавались не как учебные материалы, а скорее как кинохроника, превозносящая новые советские промышленные достижения[509]. Новый член кинематографического отдела ЗОТ завершил обсуждение, подведя итог тому, что он считал проблемами фильма, и перечислив жалобы рабочих на деятельность ЗОТ в целом. Он сказал, что «многим здесь сегодня очевидно, что эти фильмы, как правило, слишком „популярны“. Необходимо посмотреть фильм, который действительно повысит квалификацию наших рабочих. Нам не нужно слышать о „преимуществах“ электросварки в Советском Союзе, нам нужен фильм, способный дать рабочим техническое понимание процесса, о котором они хотят узнать больше»[510].

На других дискуссионных вечерах, следовавших за учебными фильмами ЗОТ, снова и снова раздавались подобные жалобы. 9 декабря 1933 года на московском станкостроительном заводе «Красный пролетарий» более ста рабочих критически обсудили показанный ранее фильм под названием «Станкостроительная промышленность в СССР». Перед началом обсуждения член Коммунистической партии прочитал краткую вступительную лекцию о важности кино в техническом обучении. Однако ни лекция, ни сам фильм не были хорошо приняты присутствующими рабочими. Один рабочий горячо утверждал, «что этот фильм на самом деле ничего толком не объясняет. Эти фильмы ЗОТ недостаточно подробно описывают, как правильно работать на новых станках, и большинство из нас извлекают из них очень мало пользы»[511]. Другой рабочий утверждал: «Мы требуем учебных фильмов, которые будут нас правильно обучать. Многие из станков, которые вы нам показываете, еще даже не существуют на нашем станкостроительном заводе. Поэтому все это неприменимо к нашей повседневной работе»[512]. Более квалифицированные и опытные рабочие высказывали мнение, что такие фильмы могут создать у новых рабочих ложное впечатление, будто уровень советского станкостроения гораздо выше, чем он есть на самом деле. Тем не менее, рабочие неизменно проявляли энтузиазм по отношению к лекциям, фильмам и дискуссионным вечерам — примечательный факт, учитывая их усталость в конце долгого рабочего дня на заводе. Столь же примечательна и та свобода, которую они чувствовали, смело критикуя любые попытки использовать технические занятия для восхваления советской технологии в ущерб образованию рабочих.

Хотя реакция рабочих на фильмы и лекции ЗОТ была различной, в целом они постоянно выражали жалобы относительно применимости фильмов к их рабочей среде. Многие считали фильмы слишком восхваляющими советскую промышленность, вместо того чтобы практически обучать фундаментальным процессам, связанным с новой технологией, которая могла бы более непосредственно повлиять на их жизнь. Другие жаловались, что фильмы плохо организованы и должны сопровождаться раздаточными материалами и брошюрами, более подробно описывающими машины. Даже члены Коммунистической партии и сами члены ЗОТ высказывали мнение, что фильмы должны быть более образовательными и практически поучительными. Члены партии были откровенны и открыто критиковали, предлагая, как учреждения могут учиться на критике рабочих, в то время как инженеры открыто критиковали пустую природу пропагандистских фильмов и брошюр, которые плохо подходили для технических образовательных семинаров.

Тем не менее, даже после провала собственных научных и антирелигиозных кампаний, Агитпроп увидел в ЗОТ окно возможностей для распространения советской технической пропаганды. То, что могло бы обернуться очередной неудачей, с точки зрения Агитпропа, достигло некоторого успеха. В этом отношении советское государство и Коммунистическая партия проявили умелую гибкость в использовании усилий добровольных групп, как и в эпоху НЭПа. Разница в данном случае заключалась в том, что члены «Техмасса» и ЗОТ обычно были связаны с целями государства, а не противостояли им, и в своей политической ориентации обычно были коммунистами. Хотя технически они представляли независимые радикальные добровольные объединения, их повестки дня совпадали с государственными.

Произошло и кое-что другое, чего не ожидали ни советское государство, ни массовые пропагандисты. Новые технические общества привлекли многих полуквалифицированных рабочих, которые находили эти общества полезными как аполитичное средство получения технического образования вне формальных институтов, для повышения своей квалификации и для постоянной интеграции в заводскую жизнь. Более того, многие из этих рабочих обнаружили, что новое сталинское «техническое видение» совпадает с их практическими образовательными потребностями. В некоторой степени произошло совпадение партийного видения с практическими потребностями на производстве.

Оглядываясь назад, можно рассматривать эти коммунистические добровольные общества с нескольких точек зрения. Их можно рассматривать либо как передаточные ремни промышленной пропаганды эпохи первой пятилетки, либо, альтернативно, как арены, на которых рабочие могли взаимодействовать со специалистами и получать техническую квалификацию, которой им не хватало. Таким образом, рабочие взаимодействовали с этими организациями по-своему утилитарно и «производительно». Более того, реакция и инициативы рабочих снизу побуждали как партийных, так и беспартийных специалистов подвергать сомнению свои образовательные методы, даже в то время, когда насаждение сталинских культурных норм сверху было подавляющим. Действительно, этот открытый диалог свидетельствует не только о замечательной способности рабочих определять свои собственные интересы в раннюю сталинскую эпоху, но и указывает на их способность в ограниченной форме взаимодействовать с властями за пределами государственной бюрократии. Когда кинопоказы ЗОТ стали все больше походить на застойные вечера Агитпропа, рабочие решительно заявили членам ЗОТ, что такой подход непродуктивен, и их услышали.

В конечном счете, с одной стороны, образовательные цели коммунистических организаторов в этих обществах были достигнуты в ограниченной степени. Они предлагали технические советы и образование нуждающимся людям, которые по разным причинам выпали из системы образования. С другой стороны, они служили идеологическим целям сталинского государства, в конечном итоге донеся до масс послание о том, что сталинская культура будет определяться не только экономическим прогрессом, но и «технологическим прогрессом» класса, обеспечивающего режим его базой поддержки со времен Революции 1917 года. Сталинская культура была направлена на создание индустриального общества, погруженного в модернистское технологическое будущее. Таким образом, «Техмасс» («Техника — массам») нес в себе этот двойной смысл: практическое технологическое образование для народа и пропагандистское видение технологически развитого СССР.