В августе 1870 года в Шанхае на французский почтовый пароход садится меланхоличный банкир. Его цель — Берлин. Там, в прусской столице, он должен стать директором ещё молодого и маленького банка, основанного за несколько месяцев до того. Называется он, не без скромности, Deutsche Bank.

Герману Валлиху 36 лет. Он родом из ортодоксальной еврейской семьи в Бонне. Пройдя банковское обучение, он сначала работал в Париже, а затем решил перебраться на остров Реюньон. Вулканический остров лежит в Индийском океане, в семистах километрах к востоку от Мадагаскара. По поручению парижского банка Comptoir d’Escompte Валлих должен заниматься денежными делами креолов — поселенцев французского происхождения, которые с помощью африканских рабочих обрабатывают огромные сахарные плантации. Валлих ходит в походы. Валлих ест ананасы и пальмовые сердцевины. Валлих смотрит, как африканцы исполняют сегу — танец, «полный оригинальности и особой грации», как он позже напишет. «Этот танец вдохновляет не искусство, а страсть и любовь».

Но в тропиках Валлих не находит счастья. Старожильческие семьи, которым он даёт кредиты, мало смыслят в делах. Череда неурожаев, отмена рабства, конкуренция со стороны европейского свекловичного сахара — всё это доставило им хлопот, так что Валлих занят главным образом взысканием долгов. И постоянно возникают неприятности. Когда один знатный, но неплатёжеспособный должник вызывает его на дуэль, Валлих отвечает, что он к его услугам, но сначала пусть этот человек внесёт деньги.

Валлих — человек сдержанный, с аккуратным пробором, мягкими чертами лица и ухоженными усами. Наверное, он охотно был бы другим — более раскованным, непосредственным, не таким проклято добросовестным. С грустью пишет он в своих воспоминаниях, что растратил лучшие годы в тропиках: «Постоянная забота о вверенной мне сфере интересов состарила и сделала меня серьезным прежде времени и помешала мне принять участие в радостях юности и общения, которые подобают моим годам».

И в Шанхае, следующей остановке его странствий, Валлих не становится гедонистом. В плодородной дельте Янцзы английские купцы выстроили роскошную торговую метрополию, они ввозят опиум и вывозят шелк и чай. Свободное время они коротают за регатами, крикетом и скачками. Валлих почти не принимает в этом участия, он часто чувствует себя вялым, тоскует по Европе и надеется, что французы отзовут его обратно в Париж. Вместо этого приходит предложение от новооснованного Deutsche Bank Actien-Gesellschaft.

На французском почтовом пароходе Валлих плывет единственным немцем. Когда он отплывает из Шанхая, на борту еще никто не знает, что Франция объявила Пруссии войну. Судно заходит в Гонконг. Весть быстро распространяется. Французы полны уверенности в победе, они выражают Валлиху свое сочувствие. Но когда в Сингапуре, на Цейлоне и в Адене приходят все новые сообщения о немецких победах, настроение меняется. Офицер снабжения объявляет, что отныне будет ежедневно съедать по три пруссака. Осторожный Валлих решает продолжать путь без французов. На рыбацкой лодке он переправляется в Суэц, садится на поезд до Александрии и на пароход через Средиземное море.

Итак, Берлин.

Валлих представлял себе возвращение в Германию иначе. Жизнь на чужбине пошла ему не особенно на пользу. Но к удобствам он привык — к гостеприимству креолов, к просторному дому в Шанхае, к прислуге, которая ждала там его распоряжений. В Берлине его никто не ждет. У него нет в городе ни друзей, ни родственников. Члены наблюдательного совета Deutsche Bank, нанявшие его, принимают его холодно и официально. Они не предлагают ему даже стакана сладкой воды. Валлих пишет впоследствии: «Когда вечером я возвращался в свой гостиничный номер, я мог плакать — так одиноко и покинуто я себя чувствовал».

Да и сам город производит на Валлиха унылое впечатление. Манго и пальмовых сердец здесь нет, зато есть еженедельный рынок на Жандарменмаркт, где торговки рыбой мешают сачками в заросших мхом чанах. Вокруг мостовые вымощены простым булыжником, из сточных канав поднимается отвратительный запах. Иностранных посетителей особенно поражают прусские военные, которые, как отмечает один проезжий, «краснощёкие, хрустящие, довольные» и при этом держатся чрезвычайно надменно. Когда офицеры выходят на прогулку, на берлинских тротуарах становится тесно.

Однако впечатление сословного общества, застывшего во времени, сильно обманчиво. Германия, стоящая на пороге основания империи, — это уже не та страна, которую Валлих покинул 16 лет назад. И особенно Берлин, метрополия, которой вскоре предстоит стать имперской столицей, меняется стремительно. Эти перемены едва заметны в похожем на провинциальный городок центре, где располагается Deutsche Bank. Тот, кто хочет увидеть пульсирующую жизнь, идёт гулять не по Унтер-ден-Линден, а отправляется на окраины, которые день за днём всё дальше вдаются в пригороды. В рабочие кварталы Веддинга или Фридрихсхайна, где большие семьи делят в доходных домах две-три комнаты и привечают ночлежников, которые работают с раннего утра до позднего вечера и нуждаются лишь в койке. Или в вилловые кварталы у Тиргартена, где нувориши-предприниматели и банкиры возводят среди старых деревьев роскошные особняки.

Или же в пустынный север, прозванный Огненной Землёй, потому что там дымят трубы. Нигде больше воздух не так плох, шум так не пронзителен. Когда в огромных фабриках к северу от Ораниенбургских ворот бьют паровые молоты — как сказано в одном современном романе, — то в окрестных жилых домах дрожат полы, звенят стёкла и дребезжат плафоны ламп. После работы тысячи почерневших от сажи рабочих отправляются домой, пешком по вылетным магистралям, которые ещё недавно были просёлочными дорогами.

Германия в 1870 году, когда вернулся Валлих, переживала последние годы долгого и мощного подъёма, начавшегося в середине века со строительства железных дорог. Для железных дорог требовались уголь и сталь из Рура, а также локомотивы из Берлина. Телеграфные линии связывали метрополии, подводные кабели пересекали моря. Коммуникация и товарооборот стремительно ускорялись, облегчая развитие других растущих отраслей промышленности.

Подъём не ограничивался одной Германией. Однако здесь перемены были особенно резкими: навёрстывалось то, что в других странах происходило на протяжении более длительного времени. Лишь в течение XIX века — и прежде всего после основания Таможенного союза в 1834 году — лоскутное одеяло из немецких региональных государств срослось в единое народное хозяйство. Торговые барьеры пали, цеховая обязательность была отменена, введена свобода промыслов, и всё более влиятельное бюргерство добивалось либеральной экономической политики.

Образцом служила Англия. Её промышленность хотели как минимум догнать, а ещё лучше — перегнать. Молодой Альфред Крупп был одним из первых, кто отправился на остров, чтобы тайком проникнуть на фабрики Манчестера и разведать их производственные секреты. Он путешествовал инкогнито, чтобы не привлекать внимания, называл себя бароном Шроппом — и можно задаться вопросом, действительно ли этот псевдоним служил маскировке. Другие предприниматели последовали за ним. Их мотивы были не чисто экономическими: они занимались догоняющим капитализмом на службе нации.

То же самое относилось и к Deutsche Bank, который обязан своим возникновением группе частных банкиров. В пафосном меморандуме они агитировали за свой проект. «Немецкий флаг несёт теперь немецкое имя во все части света», — говорится там, — «это был бы ещё один шаг к тому, чтобы прославить немецкое имя в дальних краях и, наконец, завоевать для Германии на поле финансового посредничества положение, подобающее тому, которое наше отечество уже занимает в области цивилизации, знания и искусства».

Deutsche Bank была призвана поддерживать нарождающуюся экономику за рубежом. До тех пор немцы во внешней торговле зависели от финансирования через кредитные институты Лондона, Парижа или Амстердама. Это было дорого и обременительно. Банк должен был из Берлина построить международный бизнес и освободить отечественную экономику от этой зависимости. Фирменным знаком была избрана могучая птица, до удивления похожая на имперского орла.

Однако поначалу Deutsche Bank не производил большого впечатления. Его история началась как роман Чарльза Диккенса: на втором этаже доходного дома на Французской улице. Лестничная клетка была гнилой, здание обветшалым, предыдущий арендатор — баварская кофейня — только что съехал. В «берлинской комнате», мрачной проходной, соединявшей передний корпус и боковое крыло, находился так называемый кабинет директоров; здесь стояли письменные столы директоров-основателей.

Когда Валлих осенью 1870 года приступил к своей должности, он застал там лишь одного угрюмого немца-американца, которому работа в банке настолько не нравилась, что он вскоре уволился. Другого директора звали Георг Сименс, дипломированный юрист без какого-либо опыта в банковском деле. Вдобавок ко всему, Сименса только что призвали на военную службу. А эта война с Францией всё затягивалась. Из французских Арденн обер-лейтенант Сименс писал полевую почту в Deutsche Bank: «Я очень сомневаюсь, что скоро вернусь в Берлин».

Пока Валлих ждал возвращения коллеги, он просматривал бухгалтерские книги. Из пяти миллионов талеров акционерного капитала было внесено лишь два миллиона. Больше члены наблюдательного совета не выделили, поскольку полагали, что директора ещё недостаточно подготовлены к ведению дел. Валлих удивлялся: Deutsche Bank, недоукомплектованный персоналом и недокапитализированный, несмотря на гордое имя, был делом довольно скромного размаха. И, возможно, Валлих также задавался вопросом, что за человек этот Георг Сименс, который хоть и происходил из знатной семьи — он приходился двоюродным братом предпринимателю Вернеру Сименсу —, но мало что смыслил в банковском деле.

В мае 1871 года немецкие войска возвращались с войны. Основание империи и долгожданная победа породили эйфорию, которая дала дополнительный импульс и без того бурно развивающейся экономике. Национальная гордость и экономический подъём подстёгивали друг друга, и экономика вступила в перегретую финальную фазу, которая, однако, не воспринималась таковой. Репарационные выплаты французов, произведённые золотом, укрепили немцев в ошибочной вере в то, что бум будет длиться бесконечно. Любимым объектом инвесторов стало акционерное общество, сокращённо АО, — правовая форма, подходящая для предприятий с высокой потребностью в капитале. В так называемые годы грюндерства, с 1871 по 1873 год, — при содействии закона об акционерных обществах, который позволял учреждать их без государственного разрешения — возникло почти тысяча акционерных обществ.

Словно грибы, эти АО вырастали из земли. Пивоварни, ремесленные мастерские, ипподромы скупались по высоким ценам и выводились на биржу по ещё более высоким. Некоторые из этих «акционерных обществ» не имели долговременной ценности и служили лишь цели получения курсовой прибыли. Но и предприниматели, которым предстояло великое будущее, получали столь необходимые им деньги и закладывали основу для последующих успехов.

В Мюльхайме начинает работу прокатный стан полосового железа Августа Тиссена. Это зародыш концерна Thyssen.

Из маленькой моторостроительной фирмы под названием Langen, Otto und Roosen в Кёльне возникает Gasmotoren-Fabrik Deutz AG. К ним присоединяется начальник производства из Штутгарта, обладающий большими способностями, но с которым нелегко управляться. Его зовут Готлиб Даймлер.

В Мюнхене Габриэль Зедльмайр, наследник известной пивоварни Spaten, предоставляет помещения и финансовые средства, чтобы молодой профессор по имени Карл Линде мог построить холодильную машину, которая охлаждает пиво лучше любого ледникового погреба. Годы спустя из этого проекта возникнет предприятие со своенравным апострофом: Gesellschaft für Linde’s Eismaschinen.

В Ганновере один еврейский банкир из конкурсной массы производителя мягкой резины собирает акционерное общество, которое производит плащи и грелки. Фирму он называет Continental. Или точнее: Continental-Caoutchouc- und Gutta-Percha Compagnie.

Типичный финансист — Генрих Квисторп. Около тридцати предприятий он выводит на биржу в кратчайшие сроки. Попутно застраивает виллами берлинский Вестенд. Затем его «Ферайнсбанк Квисторп и Ко.» терпит банкротство, репутация разрушена. Квисторп бежит в Парагвай, основывает колонию для немецких поселенцев, которые сражаются с москитами и болотной лихорадкой, возвращается в Берлин, умирает в нищете. Но некоторые из нарядных грюндерских вилл, которые он спроектировал в Вестенде, в тенистых аллеях, названных в честь вяза, клёна и акации, стоят и поныне и удостаиваются от риелторов прекраснейшей поэзии премиальной недвижимости. И к долгосрочному успеху «Химической фабрики на акциях (бывш. Э. Шеринг)» Квисторп тоже приложил руку. Эрнст Шеринг, владелец аптеки на Шоссештрассе, с его помощью вышел на биржу. Из многочисленных предприятий, которые запустил серийный основатель Квисторп, одно впоследствии станет мировым концерном. Разве это действительно такой уж плохой баланс?

Некоторые из предприятий, недолго процветавших в годы грюндерства, носят названия, звучащие столь дивно вычурно, будто они взяты из романов. Вольгастская красильная лесопилка. Центральный базар гужевого транспорта. Маркское торфодобывающее товарищество. Первая немецкая генеральная клееварня. Северогерманские ледяные заводы, бывш. Болле. Всё — дутое предприятие, как скажут потом. Но можно сказать и иначе: никогда больше капитализм не доставлял немцам столько удовольствия.

Георг Сименс, директор-основатель Дойче Банка, возвращается из войны как раз вовремя, чтобы ещё застать перегибы грюндерской лихорадки. Но занимает его другое. В марте 1872 года он пишет любовное письмо. Портрет молодой женщины он положил рядом с листом бумаги. Чтобы, как он пишет, иметь перед глазами её «хорошенькое личико». Элизе Гёрц, 21 года, дочь майнцского юриста. Сименс познакомился с ней в родительском доме. Поначалу он не произвёл на Элизе большого впечатления. Неуклюжий поклон. Насмешливое замечание о её вышивке. Странно запоздалое приглашение на танец на балу юристов, которое она отклоняет, потому что все вальсы уже розданы. Он резко отворачивается. Она бросает на него возмущённый взгляд, который он уже не забудет. Он просит её руки. И шлёт удивительные письма, в которых объясняет себя и свою деятельность в Дойче Банке.

«Ты скоро сам заметишь, что я воистину несчастное дитя человеческое, — пишет он в этот мартовский день в Берлине, — с большими, очень большими планами и замыслами, снедаемый жгучим желанием совершить нечто прекрасное и значительное, и со слабой силой, далеко отстающей от желаний. Это несоответствие между фантазией, которая питает и взращивает во мне планы и мечты, и физической и моральной силой, необходимой для их осуществления, делает меня порой невыразимо несчастным. В эпоху „Бури и натиска“ было несколько поэтов, которые переживали нечто подобное».

Сименса прерывает на письме деловой партнёр. Затем он возвращается к рабочему столу. Он читает письмо и пугается. Не был ли он слишком беспощаден к себе? Нет, невеста должна знать, что его волнует. Как он чувствует. Почему он сомневается в себе. Впрочем, он может найти в себе и много хорошего: «Если я произвожу впечатление незавершённого, то отчасти это объясняется тем, что у меня более высокие цели, чем у других».

Но действительно ли этот директор банка Сименс видит себя духовным детищем эпохи гениев? Потомком чувствительных поэтов, страдавших от жизни? Неужели это рождение Deutsche Bank из духа юного Вертера? Вряд ли. «Буря и натиск» у Сименса — синонимы неукротимого и ещё не удовлетворённого честолюбия. Он хочет достичь великого и действовать в мировом масштабе. И он не боится рисковать. Вместо того чтобы писать полные чувств романы в письмах, он планирует экспансию банка.

С точки зрения наблюдательных советов и инвесторов, планы Сименса приемлемы лишь отчасти. Как частные банкиры они имеют собственные деловые интересы. Они хотят избежать того, чтобы с Deutsche Bank у них вырос конкурент. Крупным и влиятельным банк может стать разве что за границей, внутри страны он должен оставаться маленьким и скромным. И Герман Валлих тоже притормаживает, когда коллега Сименс в очередной раз придумывает идею и хочет купить слабое финансовое учреждение в Рио-де-ла-Плата.

В конечном счёте Сименс может настоять на своём. В последующие десятилетия банк выходит далеко за пределы своего первоначального предназначения — поддержки внешней торговли — и начинает действовать во всех областях банковского дела, обслуживает частных клиентов внутри страны и инвестирует в амбициозные зарубежные проекты — от южноафриканских золотых приисков до Анатолийской железной дороги. Как домашний банк и акционер, банк финансирует немецкую промышленность и оказывает всё большее влияние на народное хозяйство.

Возможно, Сименс уже предчувствует это будущее развитие, когда пишет своё письмо Элизе. Во всяком случае, он много на себя берёт. Он заканчивает оборотом, который уже совсем не похож на несчастного поэта: «Я на пути к тому, чтобы стать влиятельным, и если ты немного поможешь мне, то через десять лет ты сможешь стать очень уважаемой женщиной, ради которой будут стараться не только ради тебя самой, но и ради меня. Могло бы тебе это понравиться?»

Да, ей это нравится. В мае 1872 года Элиза Гёрц и Георг Сименс женятся. Они въезжают в скудно обставленную квартиру неподалёку от Тиргартена. В то время Сименс ещё не был богатым человеком. Ради должности в Deutsche Bank он пошёл на потерю в жалованье. 1500 талеров в год он получает, сегодня это было бы примерно 35000 евро. Многие берлинцы живут на более широкую ногу, чем банковский директор Сименс. Ибо грюндерская лихорадка принимает всё более гротескные черты.

В течение двух-трёх лет в Пруссии возникает столько же новых железоделательных заводов, доменных печей и машиностроительных фабрик, сколько за всё предыдущее столетие. Рабочая сила становится редкой, зарплаты растут, и легко заработанные деньги хочется тратить и вкладывать. Возможностей предостаточно. Помещики и офицеры, адвокаты и врачи, каменщики и извозчики — все они участвуют в акционерных обществах, чтобы быстро разбогатеть.

Однако подъём порождает не только победителей. Бурно растущие крупные города больше не дают пристанища новоприбывшим. Арендная плата стремительно растёт, потому что грюндерские деньги влияют на цены на недвижимость. Летом 1872 года на Блюменштрассе в Фридрихсхайне судебный пристав освобождает квартиру одного столяра. Взволнованные соседи приходят бедняку на помощь, разбивают оконные стёкла домовладельца. Полиции требуется несколько дней, чтобы восстановить общественный порядок.

Один из тех, кто жаждет покоя и порядка, в начале года усталый и измученный отправляется в английский морской курорт. Бушующую в Германии грюндерскую лихорадку Альфред Крупп презирает — «я не биржевой спекулянт, а фабрикант», — говорит он, — и страдает от самых разных болезней, настоящих и мнимых. По совету врачей ему следует отдыхать несколько месяцев. Однако морской курорт Торки поначалу ему совершенно не нравится. В Эссене, наверху на холме, где он как раз строит себе виллу, позднее лето было жарким. Здесь же, на южном побережье Англии, стоит туман и идёт дождь. Круппа раздражает, что в такую рань приходится топить печь, чтобы не замёрзнуть.

Вместо того чтобы прогуливаться по променаду, он проводит дни в доме на возвышенности, который снял для семьи, и пишет длинные письма руководству в Эссен. То он вмешивается в текущие дела и сердится на служащего, нарушившего договор: «Этот случай настолько серьёзен, что ни о какой уступке не может быть и речи». То снова вспоминает ранние годы. Возможно, это широкий вид на море заставляет его предаваться воспоминаниям. Почти элегически он пишет: «Из маленького зародыша фабрики, где сырьё покупалось в розницу, где я был прокуристом, корреспондентом, кассиром, кузнецом, плавильщиком, коксоотбойщиком, ночным сторожем у цементной печи и ещё много кем, где одна лошадь спокойно выполняла все перевозки, где десять лет спустя воду для первой установленной паровой машины ведрами носили из пруда в выкачанный колодец, потому что прокладка труб была слишком дорога, — из этого зародыша и выросло наконец нынешнее предприятие».

Почему Крупп начинает оглядываться назад именно в этот момент? Фирма «Фридрих Крупп», которую он принял в 14 лет после смерти отца, постепенно становится ему чужой. Он всегда вёл её в одиночку, одержимо и с трудовой яростью, никогда не зная покоя. Сначала финансируемая родственниками и друзьями, он вкладывал прибыль во всё более крупные установки, в новые продукты и технологии. В гигантский паровой молот по имени «Фриц», весом в пятьдесят тонн, который с помощью цепного механизма поднимали вверх, чтобы затем с удивительной точностью обрушить на обрабатываемую литую сталь.

Фабрики Круппа к тому времени занимают большую часть города Эссен, в центре которого прабабка когда-то владела бакалейной лавкой. Фирма в эти годы финансово успешнее, чем когда-либо: она производит валки, железнодорожные рельсы, бандажи для локомотивов. И пушки. Для Турции, для России, для прусской армии, которая с помощью тяжёлых орудий выиграла войны против Дании, Австрии и Франции.

Но что дальше? Крупп, предприниматель, сидит в одиночестве на вершине иерархии, которая постоянно обрастает новыми ступенями. Под ним — прокура (коммерческое руководство), под ней — начальники отделов, руководители производств, старшие мастера, мастера и рабочие. Одна из главных забот Круппа — что сотрудники, за которыми он больше не может следить лично, станут ленивыми и вялыми. Другая — что затешутся социалисты и профсоюзные деятели. Не доверяет он и руководству. Ему хочется всё улаживать самому, поэтому он пишет письма. «Где контроль, если пожар может вспыхнуть незамеченным?» — спрашивает он, узнав о пожаре на фабрике. «Всякое несчастье — это всегда следствие недостатка осторожности и равнодушия».

Вероятно, Крупп и сам знает, что у него больше нет сил управлять этим огромным предприятием. Откуда же иначе взяться изнеможению, которое проявляется в смутных недугах. (Синдром выгорания — так это сегодня называют.) Последние зимы Крупп проводил в Эссене уже неохотно, снова и снова он бежал на курорты и списывал на здоровье всё удлиняющиеся отпуска. Как же ему совместить два противоборствующих импульса — контролировать и отпускать?

У Круппа появилась идея. В Торки, на английской Ривьере, где зимой цветут камелии, эта идея превращается в одержимость. Он, всегда пытавшийся всё зафиксировать письменно, хочет составить производственный регламент. Всеобъемлющий текст, который сделает все письма ненужными. Он называет этот текст «Генеральный регламент». Или же, совершенно без иронии, своим опусом. Он смотрит на море, он видит перед собой фирму. Такой, какой он её когда-то создал. И он пишет такие красивые и ясные фразы, как эта: «Ворота, двери, замки, дорожки, водостоки, каналы, мостовые — всё должно быть всегда в порядке».

Вопросы, на которые Крупп пытается найти ответ, встают и перед другими предприятиями, которые бурно растут. Строительная контора телеграфов Siemens & Halske, основанная 1847 года в берлинском заднем дворе, за несколько десятилетий превратилась в разветвлённую мировую фирму. Она прокладывает телеграфные линии по всей Европе, в России и в Персии, она укладывает подводные кабели в Средиземном море и через Атлантику. Во время грюндерского бума в Siemens уже работало свыше 1500 сотрудников, а дочерние предприятия были в Лондоне и Санкт-Петербурге.

Тем не менее основатель Вернер Сименс сопротивляется тому, чтобы передавать ответственность служащим. Идею семейной фирмы он эксплуатирует до предела, занимая важные должности родственниками. К счастью, их у него много — одиннадцать братьев и сестёр, а родители рано умерли, так что ответственность лежит на нём. Шестеро из девяти братьев вовлечены в дела предприятий. (Две сестры остаются в стороне.)

Один брат, Вильгельм Сименс, руководит филиалом в Лондоне.

Там же некоторое время работает и номер два, Фридрих.

Карл, номер третий, строит российский бизнес в Санкт-Петербурге.

Номер четвёртый, Вальтер, руководит филиалом в Тифлисе и вместе с братьями приобретает медный рудник на Кавказе.

Когда Вальтер умирает молодым, Отто, номер пятый, берёт на себя руководство филиалом в Тифлисе.

Ганс, номер шестой, основывает стекольную фабрику в Дрездене, финансируемую Вернером.

В марте 1872 года Крупп возвращается из Англии в Рурскую область. «Главный регламент» всё ещё не готов. Правление должно дополнить текст, отредактировать и, ради наглядности, разбить на разделы. Однако мужчины в Эссене затягивают работу. По сути, они не желают никакого заводского устава, уж точно не такого, который урезал бы их свободу. И название им тоже не нравится. Поэтому Крупп предлагает «Статут». В конце концов из «Главного регламента» получается «Главное регулирование».

Что ещё происходит в «бумовом» 1872 году? Густав Фрейтаг публикует первый том своего гигантского труда «Предки», Феликс Дан работает над не менее монументальным «Борьбой за Рим», а Ансельм Фейербах завершает вторую версию «Битвы амазонок». Великие исторические сюжеты занимают образованное бюргерство. А вот телеграфных столбов, паровых молотов и переливающихся красным сточных вод красильных фабрик в искусстве и литературе тщетно искать.

Лишь один человек отправляется, чтобы как следует разглядеть эти буйно разрастающиеся индустриальные ландшафты. Адольф Менцель, берлинский художник, прославившийся монументальными изображениями Пруссии времён Фридриха Великого, в мае 1872 года едет в Верхнюю Силезию и с альбомом для набросков устраивается на железопрокатном заводе. Завод входит в состав «Объединённой королевской и Лаурахютте» — нового акционерного общества, созданного могущественным горно-металлургическим предпринимателем графом Гуго Генкелем фон Доннерсмарком.

По своему детальному реализму, точной передаче игры света и тени «Железопрокатный завод» Менцеля не слишком отличается от «Флейтового концерта Фридриха Великого в Сан-Суси», но вот предмет изображения — совсем иной. Люстра из «Флейтового концерта» превращается на заводе в раскалённую добела крицу, жар которой отражается на напряжённых лицах рабочих. Позже Менцель скажет, что, рисуя гигантские маховики и железные болванки, он боялся, «как бы, чего доброго, не быть прокатанным вместе с ними».

«Главный регламент для фирмы „Фрид. Крупп“» готов. 30 сентября 1872 года Крупп держит в руках первые двенадцать экземпляров этого труда. Хотя текст был тщательно отредактирован, он отражает предпринимателя во всей его раздражающей противоречивости. Тут и педантичное предписание, что сотрудникам в конторе надлежит воздерживаться от чтения газет. И одновременно Крупп впервые набрасывает здесь свою новаторскую и щедрую социальную политику, пишет об «учреждении больничных касс, касс взаимопомощи и пенсионных касс, больниц и приютов» для работников. А также предвосхищает систему рационализаторских предложений, предписывая руководству предприятия «с благодарностью принимать» идеи сотрудников по улучшению работы. Читаешь и видишь: Крупп не только требует, но и поощряет. Один экземпляр «Главного регламента» отправляется кайзеру Вильгельму I, с собственноручным посвящением предпринимателя: «Предназначенный изначально для внутреннего процветания существующего — а также служащий отпору социальным заблуждениям».

Существующий порядок процветал недолго. В мае 1873 года рухнула Венская биржа. В сентябре за ней последовал Нью-Йорк. И наконец, в октябре — Берлин. Начало положило банкротство «Ферайнсбанка» Генриха Квисторпа. За ним быстро последовали другие фирмы. Германия пережила жестокую рецессию, массовый спад экономической активности, который продлился до конца десятилетия.

Однако, возможно, психологические последствия были ещё более серьёзными и долгосрочными, чем экономические. Консервативные силы, которые уже давно испытывали окрашенную антисемитизмом неприязнь к либеральному капитализму, к финансовым рынкам и так называемому спекулянтству, почувствовали себя правыми. Другие же — в том числе и те граждане, которые были обязаны своим возвышением либерализации, — были глубоко обескуражены. Жалобы на ужасное положение вещей вошли у предпринимателей в привычку. Они сетовали на скудные прибыли и ужасную конкуренцию, на строптивых рабочих и недозагруженные заводы. И они не переставали жаловаться даже тогда, когда дела уже давно пошли на поправку.

Типичное немецкое предприятие — дитя эпохи грюндерства. Но только в годы после краха сформировались те определяющие черты, которым суждено было пережить XIX век. Ибо потрясение было глубоким, оно питало навязчивое стремление к порядку, к безопасности и предсказуемости, к изоляции и исключению. Это проявлялось не только в экономической политике кайзеровской империи, но и в том, как фирмы, пережившие биржевой крах, перестраивались заново. Ответом на дикую вакханалию лет бума стало то, что некоторые экономисты впоследствии назвали организованным капитализмом: всё всегда должно быть в порядке.

Летний дом семьи Валлих стоит до сих пор. Его видно справа, если ехать из Берлина в Потсдам, сразу после Глиникского моста. Весёлая башенная вилла в итальянском стиле, теперь выкрашенная в кремовый цвет. Однако история этого дома глубоко печальна и насквозь немецка. Герман Валлих и его жена Анна, оба еврейского происхождения, приобрели дом в 1878 году, когда Валлих ещё был директором Дойче Банка. После смерти Германа дом перешёл к сыну Паулю, который жил там с семьёй и был слишком привязан к родине, чтобы спасаться от национал-социалистов. Ареста он избежал лишь бегством в Кёльн, где бросился с моста Гогенцоллернов в Рейн. «Моя дорогая, — написал он своей жене Хильдегард в прощальном письме, — тебе не нужно противиться тому, чтобы теперь вывесить на старом доме у Глиникского моста флаг со свастикой. Власть, которой я подчинился, — это мировая держава».

Хильдегард удалось покинуть Германию незадолго до начала войны, она эмигрировала в Калифорнию, кухарка и две прислуги остались. После войны вилла сначала стала лазаретом для русских солдат, а затем детским домом выходного дня. Дом был возвращён потомкам Валлихов в 1994 году, однако семья не могла позволить себе восстановление и продала его берлинскому строительному подрядчику, чьи планы возвести на участке современные городские дома провалились из-за отказа властей. Вилла пришла в запустение. Скульптуры были похищены, оконные стёкла разбиты, инвестор грозился снести дом.

В 2000-е годы поместье наконец купили Матиас Дёпфнер, глава медиахолдинга Axel Springer, и инвестиционный банкир Леонхард Фишер. Они провели дорогостоящую реставрацию виллы и превратили её в музей. В ноябре 2009 года они пригласили сотни гостей на праздник, который был посвящён новейшей истории. В речах речь шла о Холодной войне, о Глиникском мосту и о благе воссоединения. Канцлера Ангелу Меркель попросили сказать несколько слов. Она начала издалека: «Перикл однажды сказал…» А вот Валлихов — семью столь основательно забытого директора-основателя Deutsche Bank, которая некогда владела этим домом, — в этот дождливый ноябрьский вечер не упомянул никто.

Когда бум уже близится к концу и в Берлине говорят о великой афере, предприниматель Альфред Крупп строит себе дом. В доме 269 комнат, и стоит он на холме к югу от Эссена, высоко над Бальденайзее. За несколько лет до этого Крупп приобрёл там поместье Клостербушхоф. Чтобы никто не мешал, предприниматель постепенно докупил окрестные леса и поля. Говорят, он выбрал этот холм не для себя, а для своей почти на двадцать лет младшей жены Берты, которой не жилось в вилле на территории завода — шум, плохой воздух.

Первые наброски нового здания, которое Крупп хотел возвести на месте Клостербушхофа, он сделал ещё в 1864 году. Грубые угольные рисунки показывают два строения, одно больше другого, соединённые галереей. Крупп постоянно спорит о своих идеях со сменяющими друг друга архитекторами, ибо эти идеи необычны для того времени. Песчаниковый фасад монументален, но без завитушек. Внутренние каркасы, колонны и лестницы — всё из железа. Вдобавок — сводчатая стеклянная крыша над Верхним залом; ощущение, будто живёшь в зале ожидания огромного вокзала.

Стекло, железо и сталь — Крупп использует материалы, знакомые ему по промышленности. Он хочет здание, которое воплощает технический прогресс, а не искусство, он презирает всё орнаментальное. Ни неоренессанс, ни необарокко, ни неоготика не должны проникнуть в его дом. В одном письме Крупп критикует архитектуру своей эпохи, которая «понапрасну расточает ресурсы на внешний вид, форму и стиль», и добавляет: «Не могу достаточно рекомендовать строгость».

Тем не менее размах и затраты превосходят всякую меру. Песчаник везут из Шантийи — тот самый материал, что барон Осман использовал в Париже. Для окружающего парка Крупп желает большие старые деревья. Предприниматель, однажды написавший, что его нетерпение — это «крокодил», которого не обуздать, не желает ждать, пока вырастет лес. Поэтому в Мюльхайме и Гельзенкирхене выкорчёвывают целые аллеи и на специально сконструированных телегах для перевозки деревьев везут на Хюгель. Дубы, платаны и каштаны. Ореховые деревья — из Кеттвига. Особые надежды Крупп возлагает на отопительную систему. Он желает такого микроклимата в помещениях, чтобы при закрытых окнах воздух был таким же свежим и приятным, как весенний день на улице. По железным трубам в комнаты должен подаваться свежий воздух.

Разумеется, строительство затягивается. Каменотёсы из Франции, обладающие особым мастерством в обработке песчаника, исчезают, когда император Наполеон III объявляет Пруссии войну. А позже, когда коробка здания уже готова, грунт под чудовищной массой материалов проседает, эркер отходит от стены и оседает. Крупп не может в это поверить, он ищет виновных среди своих архитекторов. В язвительно-злых письмах он обвиняет их, сводя счёты со всем цехом зодчих.

10 января 1873 года семья наконец въезжает. Но заказчик остаётся недоволен. Больше всего его раздражает проклятая отопительная система. Залы слишком холодны, на лестнице сквозняк, и железные трубы то и дело задувают кухонные запахи в жилые комнаты. Через полгода после въезда Крупп составляет обширный список расходов и недостатков. К этому моменту биржи Вены и Нью-Йорка уже рухнули. Берлин последует вскоре. И отопление на Хюгеле давно уже не единственная проблема Круппа. Его предприятию нужны деньги. Очень много денег.

Великий кризис, начавшийся в 1873 году с биржевого краха в Вене, застал немцев совершенно врасплох. Страна, в отличие от более старых экономических наций — Англии, Франции или Голландии, — имела меньше опыта со спекулятивными пузырями; здесь не знали тех жестоких макроэкономических обвалов, которые следуют за периодами фантастических излишеств. Шок, вызванный кризисом грюндерства, надолго определил облик немецкой экономики.

Правда, собственно спад ограничился лишь первыми шестью годами после краха. Но поскольку за короткими фазами оживления снова и следовали спады, даже в 1880-е годы всё ещё говорили о кризисе, о Долгой депрессии. Лишь мощный бум, наступивший в середине 1890-х годов и продлившийся до Первой мировой войны, положил конец этому свинцовому времени.

На самом деле, когда разразился кризис, экономика находилась в начале глубокого и болезненного структурного сдвига. Тяжёлая промышленность в Сааре, Руре и Верхней Силезии — бизнес по добыче железа, угля и стали — пережила стремительный подъём, подпитываемый расширением сети железных дорог. С грюндерским крахом этот зенит был сначала пройден: было вложено слишком много инвестиций, произведено слишком много продукции, нанято слишком много людей, рынок оказался насыщен. К тому же патриархальный стиль руководства некоторых предпринимателей больше не соответствовал требованиям дел, которые становились всё более сложными, диверсифицированными и международными.

Новые же отрасли промышленности — химическая, электротехническая и машиностроение, которым предстояло расцвести к концу века, — ещё не созрели; их обороты и количество рабочих мест были слишком малы, чтобы компенсировать временные потери тяжёлой промышленности. Правда, бизнес таких фирм, как Bayer, Hoechst и BASF, благодаря высокому спросу на искусственные красители достиг определённых масштабов и впоследствии оказался устойчивым к кризисам. Однако исследования и разработки поначалу были ещё слабо организованы. Создание хорошо оснащённых лабораторий, сотрудничество с университетами и техническими вузами, целенаправленное соединение научной работы и практического применения в бизнесе — всё это было ещё впереди.

В области электротехники, в свою очередь, лидировала семейная фирма Siemens. Она действовала не только в Германии, но и в России, Англии и других странах. Однако в строительстве телеграфных линий бизнес стагнировал. В 1870-е годы фирма всё больше сосредотачивалась на прокладке подводных кабелей — авантюрном предприятии, отмеченном всевозможными неудачами. Великая эра электрификации — повсеместное снабжение целых городов и стран электроэнергией, грандиозная организационная задача, требовавшая огромного капитала и профессионального менеджмента, — ещё не наступила.

В зачаточном состоянии находилась автомобильная промышленность, которой лишь после Второй мировой войны предстояло стать ведущим сектором немецкой экономики. Карл Бенц, Готлиб Даймлер и Николаус Август Отто были ещё молоды, когда разразился кризис; они разрабатывали технические основы и, при постоянной угрозе взрыва, доводили до ума двигатели, будущий успех которых было совершенно невозможно предвидеть. Соответственно, плохо задокументированы эти начинания, которые осуществлялись в мастерских, задних дворах и садовых домиках, не привлекая особого внимания общественности.

Поскольку предприятия, о которых здесь идёт речь, находились на совершенно разных стадиях развития, экономический спад затронул их не в равной степени. Не для каждой из этих фирм после 1873 года сразу встал вопрос о существовании. Но почти всем им в последующие годы пришлось пересмотреть свои деловые стратегии и переориентироваться в изменившихся условиях. Они боролись за обороты и заказы, за повседневный бизнес и одновременно сталкивались с фундаментальными вопросами.

1870-е годы были напряжённым временем, отмеченным крупными общественными дебатами — «еврейским вопросом» и культуркампфом против католиков. Но тема, которая больше всего занимала предпринимателей, была социальным вопросом: последствия промышленной революции для общества в целом и для рабочего класса в особенности, который в стремительно растущих городах страдал от нехватки жилья, неблагоприятных условий труда и проблем со здоровьем.

Карл Маркс, пророк переворота, жил в 1873 году в Лондоне. В читальном зале Британского музея он работал над послесловием ко второму изданию первого тома «Капитала», и, словно дитя, радовался дурным вестям из Германии. Кризис снова на подходе, писал он, он вдолбит диалектику счастливчикам Священной Германской империи и откроет «практическому буржуа» противоречия капиталистического общества.

Предприниматели действительно тоже видели эту противоречивость, они понимали, что кризис присущ сущности свободного рынка, и это им совершенно не нравилось. От грюндерской лихорадки они нажились, но теперь, когда маятник качнулся в другую сторону, либеральный порядок казался им диким, необузданным и опасным для общества. Особенно они боялись реакции рабочих на сокращение зарплат и увольнения, угроза революции бесконечно обсуждалась в предпринимательских кругах, она влияла на их мышление и действия.

Стремясь обезопасить и собственное дело, многие предприниматели совершили прощание с либерализмом laissez-faire. Они возложили вину за крах, к которому сами же и приложили руку, на «капиталистов» и «спекулянтов», на «биржевых жуликов» и «биржевых евреев». Словно они никогда не мыслили иначе, они теперь утверждали, что необходимо урезать свободный рынок и создать стабильные структуры. Они объединялись в более крупные единицы, в крупные предприятия, картели и союзы, и искали близости к сильному государству, которое также отворачивалось от либерализма и упорядочивающе и охранительно вмешивалось в немецкую экономику.

Несколько цифр, отражающих масштаб кризиса.

Из девятисот акционерных обществ, основанных после 1870 года, грюндерский крах пережили едва ли 200.

Цены на сырьё резко упали. На заводе Gutehoffnungshütte в Оберхаузене стальные рельсы, прутковое железо и листовое железо летом 1874 года стоили лишь вдвое меньше, чем годом ранее.

В берлинских машиностроительных предприятиях в 1873 году было занято около 35000 человек, четыре года спустя — менее половины.

И один случай смерти: в октябре 1873 года в городском рве Штральзунда нашли мужчину с перерезанными венами. Пенсионер по фамилии Ридель вложил состояние в 20000 талеров в банк Quistorps Vereinsbank в Берлине и потерял его из-за кризиса.

Наблюдательный совет Commerz- und Discontobank в Гамбурге, основанного в 1870 году, как и Deutsche Bank, сожалеет, что из-за развития дел не может выплатить дивиденды. Один прокурист совершал спекулятивные сделки и тщетно пытался скрыть убытки. Каждый банковский кризис порождает таких персонажей — авантюристов, чьи дела идут хорошо до тех пор, пока не грянет крах. Однако этот человек остаётся анонимным. В отчёте Commerzbank говорится весьма сдержанно: «Пункт обмена валют принёс нам за 1873 год убыток в размере 180933,44 рейхсмарки. Когда мы учреждали его в 1872 году, намерением было вести фондовые операции самого надёжного рода, что, однако, было сорвано образом действий лица, призванного руководить этим пунктом, и уже в конце прошлого года мы приняли решение снова закрыть это учреждение».

Берлинское акционерное общество «Унион» по чугунолитейному и машиностроительному производству ликвидируется в 1875 году. Десятью годами ранее машиностроитель Эмиль Ратенау основал эту фирму на Берлинской Шоссештрассе. В бывшем танцевальном зале ресторана «Белла Виста», в окружении старых деревьев, он разместил небольшую фабрику, выпускавшую паровые машины, а также сценические конструкции для Королевской оперы; там же был построен корабль для «Африканки» Джакомо Мейербера.

Сам Ратенау вовремя продал свою долю. Когда предприятие пришлось закрыть, он был всего лишь наёмным директором. Несмотря на это, он впадает в тяжёлый кризис. Ему 37 лет, и он не знает, чем ему заняться. Чтобы найти новые идеи, он ездит на всемирные выставки. В Вену. В Филадельфию. В Париж. То он увлекается одним проектом, то другим. Так Эмиль Ратенау годами ищет своё призвание, пока наконец, в минуту просветления, не приобретает немецкий патент на лампу накаливания Томаса Алвы Эдисона.

Крупп обращается к кайзеру. Он хочет получить от государства десять миллионов талеров. Эта ссуда необходима ему, пишет он Вильгельму I в письме, чтобы обеспечить свою дееспособность: «Так моё предприятие будет защищено от злоупотреблений со стороны капиталистов». В хорошие времена Крупп реинвестировал прибыль в предприятие, приобрёл чугунолитейные заводы и угольные шахты, а также приобрёл долю в руднике в Бильбао. Теперь же, когда цены падают, а спрос рушится, предприниматель не может оплатить даже приблизительно свои долги.

Трудности Круппа не уникальны. Соперники — «Дортмундер Унион», «Бохумский союз» или «Феникс» — тоже страдают от огромных инвестиций, сделанных в годы бума, и от обострившейся международной конкуренции, поскольку теперь все предприятия, будь то в Валлонии или Йоркшире, пытаются сбыть свою промышленную продукцию по низким ценам.

Что отличает Круппа от других предпринимателей: он твёрдо убеждён, что государство должно вмешаться, чтобы его спасти. Он думает о пушках, которые сослужили армии добрую службу в войнах против Австрии, Дании и Франции. И о жилых кварталах, которые он построил для своих рабочих, — пионерском социальном проекте, не имеющем себе равных в Германии по масштабу и амбициям.

Как раз сейчас возникла самая красивая колония Кроненберг — посёлок к западу от эссенской фабричной территории, 1400 квартир в трёхэтажных домах, плюс симпатичный парк посередине, магазин, трактир с кегельбаном и музыкальный павильон — и всё это лишь для того, чтобы превратить рабочих, занятых у Круппа, в лояльных и послушных начальству «круппианцев», в образец для всего немецкого пролетариата, который должен стать невосприимчивым к посулам социализма.

В кризисе проявляется характер человека. Крупп считает себя предпринимателем-исключением. Поскольку он уже на подъёме не подчинялся принципам деловой логики, он полагает, что и на спаде должен быть от них освобождён. Предприятие Круппа, по его мнению, — национальный институт. И он предупреждает о том, что может случиться, если этот институт, которому никогда не было дела до дивидендов, а только до общего блага, попадёт в руки иностранных инвесторов.

В самом деле, будущее предприятия в 1873 году крайне неопределённо. Крупп поручает переговорщикам не вести себя слишком униженно. «Гордо и дерзко» должны они держаться в столице, в Берлине. Его люди знают лучше. Чтобы хоть чего-то добиться, требуются бесчисленные хождения с поклонами. Ибо правительство рейхсканцлера Отто фон Бисмарка, в то время ещё придерживавшееся экономического либерализма, совершенно не заинтересовано в том, чтобы спасать беспроцентными ссудами гигантское предприятие, которое взяло на себя непосильную ношу. Лишь в конце марта 1874 года консорциум во главе с Прусским государственным банком изъявляет готовность предоставить кредит в десять миллионов талеров. Не беспроцентный, а на рыночных условиях. (Пять процентов.) С коротким сроком. (Всего девять лет.) И при условии, что представитель банка войдёт в правление в качестве доверенного лица.

Крупп не разочарован, нет, хуже: он воспринимает эти условия как поражение, как личное унижение, и на него находит ужасная тоска: как такое вообще могло с ним случиться? А если уж случилось однажды, не может ли это повториться в любой момент? Но предприятие выживает. Государственных денег в конечном счёте оказывается достаточно, чтобы провести Круппа через кризис.

Не всем приходится туго. Для газомоторного завода Deutz в Кёльне финансовый 1875/76 год становится рекордным. Никогда прежде он не продавал больше моторов — 634 штуки. Коммерческий директор Николаус Август Отто изобрёл газовый двигатель, который используют прежде всего ремесленные мастерские. Технический директор Готлиб Даймлер присоединился из Карлсруэ, чтобы наладить промышленное производство.

Отто и Даймлер — идеальная пара, можно было бы подумать, ведь оба позже войдут в историю как пионеры автомобилестроения. Но эти двое руководящих сотрудников, которые делят между собой внушительный двухквартирный дом напротив территории завода и чьи дети играют друг с другом, — они терпеть друг друга не могут. Они соперничают везде, где только могут. В делах. И при сборе урожая овощей в длинных садах, которые тянутся за обеими половинами дома до самого берега Рейна.

BASF, сокращённо от Баденская анилиновая и содовая фабрика, тоже продолжает получать прибыль. В разгар кризиса достраивается дворец основателя. Основатель запланировал строительство ещё во времена бума. Его зовут Фридрих Энгельхорн, свой дом он называет, без особой выдумки, «Пале Энгельхорн».

Энгельхорн — предприниматель из Мангейма, который в молодости вёл дело по газовому освещению. При производстве газа возникают побочные продукты, которые можно использовать для получения каменноугольных красителей. В Англии один химик почти случайно натыкается на очень привлекательный фиолетовый цвет, так называемый «мовеин», пригодный для окрашивания шёлка и хлопка. Из Франции вскоре приходит красно-синяя «маджента». Химики по всей Европе соревнуются за то, чтобы вывести на рынок следующий цвет.

Энгельхорн — один из первых немецких предпринимателей, вступивших в новый бизнес. (Bayer в Вуппертале и Hoechst под Франкфуртом — ранние конкуренты.) В старом цинковом заводе на мангеймском Чумном холме он производит мадженту, фиолетовый, синий и другие цвета для текстильной промышленности. Один химик, посетивший семью Энгельхорнов, сообщает после этого, что «весёлая ватага девушек сияла в новейших анилиновых цветах». Мир становится цветным.

BASF обосновывается в Людвигсхафене, на участке к северу от тогда ещё крошечного города, площадью 13 гектаров, удачно расположенном на берегу Рейна, который можно использовать как транспортный путь, отстойник для сточных вод и мусорную свалку. Сам Энгельхорн остаётся жить на противоположном берегу Рейна, в Мангейме, городе-квадрате, чьи кварталы обозначаются буквами и цифрами. Историю успеха предпринимателя Энгельхорна поэтому можно пересказать и в квадратах. Ведь Энгельхорн часто переезжает: из скромной квартиры в C4 в бельэтаж уже более просторного дома Мюлердорфа в G7, затем в директорскую виллу расположенной на окраине города газовой фабрики в K6. И с каждым новым квадратом, который занимает Энгельхорн, он живёт немного красивее, чем прежде. Наконец, прибыли BASF позволяют ему возвести здание именно там, где все мангеймцы хотели бы иметь дом. A1. Прямо напротив замка.

Палаццо Энгельхорн отнюдь не скромно. Оно возвышается над окружающими барочными постройками. Строго симметричный фасад ориентируется на дворцы итальянского Ренессанса. Над круглоарочными окнами первого этажа Энгельхорн велел установить несколько портретных голов. Римских богов среди них нет, только прусские военачальники Роон и Мольтке. И лысый Бисмарк с усами, которые, высеченные в камне, выглядят ещё более крепкими и внушительными, чем в действительности. Кое-что ещё даёт мангеймцам повод для разговоров. Говорят, Энгельхорн устроил в роскошном интерьере — Серебряный зал, Зеркальный свод, внушительная лестница с колоннами и мозаичными полами — тайное убежище. Чтобы в случае переворота иметь возможность спрятаться от революционеров. Так рассказывает один рабочий, участвовавший в строительстве. Возможно, эта история не соответствует действительности. Но дух времени она передаёт верно.

«Мир хижинам! Война дворцам!»

Когда Георг Бюхнер в 1834 году распространял свой призыв в листовке «Гессенский сельский вестник», он думал о крестьянах и ремесленниках и о дворянской верхушке. Сорок лет спустя всё ещё говорили о хижинах и дворцах. Но хижины были теперь доменными печами тяжёлой промышленности, в которых надрывался пролетариат, а дворцы — это были роскошные виллы Круппа, Борзига и Энгельхорна.

Уже тогда предпринимателей упрекали в том, что они предали свои буржуазные корни и ориентировались на расточительный образ жизни высшей аристократии. Так называемый тезис об аристократизации спорен, ибо нувориши-предприниматели вполне сохраняли свои буржуазные привычки. Они были добросовестны, работали много дней с раннего утра до поздней ночи, предпочитали сытную, а не декадентскую еду, пили приличные, но не слишком дорогие вина, часто отклоняли дворянские титулы и вместо этого становились коммерции советниками. Лишь немногие дети этих нуворишей из хозяйственных бюргеров вступали в брак с семьями князей и графов.

Верно, однако, то, что преуспевающие предприниматели эпохи грюндерства накопили деньги, которые нужно было тратить. И что они оторвались от жизненного мира рабочих. Ещё в 1860-е годы многие предприниматели жили в виллах, стоявших прямо на территории фабрики, совсем как берлинский фабрикант красок Трейбель в романе Теодора Фонтане «Фрау Женни Трейбель». Непосредственное соседство создавало эмоциональную близость, возможность ежедневных встреч, отношения, которые часто были отмечены взаимной лояльностью. Но чем крупнее становились предприятия, тем менее уместной казалась вилла на заводской территории. Дети страдали от плохого воздуха, жёны предпочитали жить в зелёных кварталах, которые повсеместно возводились на городских окраинах.

Итак, прибыли фирм финансировали возведение роскошных строений, приобретение старых рыцарских имений и огромных поместий. Возникали мавританские залы и ботанические сады с экзотическими орхидеями. Телеграфные установки, а позднее и телефоны дали предпринимателям возможность отдавать распоряжения на расстоянии. Так некоторые патриархи превратились в мифически отрешённые фигуры, по-прежнему могущественные, но странным образом невидимые. Что должны были думать эссенские рабочие о том, что старый Крупп в своей вилле, на холме в двадцати километрах оттуда, велел установить «главные часы», по которым должны были тикать все часы крупповских фабрик?

Роскошные виллы с одной стороны, обнищание — с другой. Во время кризиса сотни тысяч людей потеряли свои места, заработная плата рабочих на некоторых крупных предприятиях была сокращена вдвое. Жилищное строительство, которое предприниматели вели как средство привязать рабочих к фирме, временно прекратилось, даже у Круппа. Вдобавок — репрессии. Многие фирмы использовали кризис, чтобы уволить рабочих, которых они считали строптивыми. Забастовочная активность, оживлённая в период грюндерского бума, резко оборвалась — слишком велик был страх за рабочие места.

В этой катастрофической ситуации рабочее движение шаг за шагом сплачивалось. Долгое время его руководство было раздробленным и разобщённым. Существовали две группы — марксистские эйзенахцы и умеренные лассальянцы, которые стояли друг против друга непримиримо. Но с каждым конгрессом, на котором встречались представители обеих групп, в Берлине, Эйзенахе и Кобурге, росло понимание того, что необходимо искать компромиссы.

Один из самых известных социалистов, представитель эйзенахского крыла, сам является предпринимателем. Его зовут Август Бебель. В Лейпциге он содержит мастерскую с десятью работниками. В ней изготавливают дверные и оконные ручки из буйволиного рога. Но ещё более, чем буйволиный рог, Бебель известен своими выступлениями в качестве депутата Социал-демократической рабочей партии. В рейхстаге он цитировал «Гессенского сельского вестника» — «Мир хижинам! Война дворцам!» — и навлёк на себя гнев Бисмарка. Рейхсканцлер направляет прокуроров, которые возбуждают дела против Бебеля и других социалистов. Вскоре Бебель отбывает двухлетнее тюремное заключение в Хубертусбурге. Государственная измена и оскорбление величества.

Хубертусбург — это бывший охотничий замок в Саксонии, который используется как лечебница для душевнобольных женщин и как школа для слепых. Там же сидят и несколько политических заключённых. Соседом Бебеля по камере является его соратник Вильгельм Либкнехт. Оба радикала получают разрешение посадить в тюремном саду редиску. Вскоре во время ежедневной прогулки по двору они устраивают состязание: каждый хочет быть первым, кто соберёт урожай овощей. Бебель пишет в своих мемуарах: «Семена взошли великолепно, ботва мощно пошла в рост, но желанная редиска так и не показалась». Примерно то же самое произойдёт и с ними обоими в отношении желанной революции.

Кстати об овощах: между Даймлером и Отто постоянно возникают споры. Отто должен изобретать, Даймлер — внедрять, но когда Даймлер внедряет, Отто вмешивается, а когда Отто изобретает, вмешивается Даймлер.

Даймлер и Отто — это могла бы быть история чудесной дружбы, но в действительности всё скорее как в стихотворении Эрнста Яндля:

Владелец фирмы, сахарный наследник по имени Ойген Ланген, вынужден составить «инструкцию», чтобы принудить Даймлера и Отто к гармонии. «Положение обоих директоров является координированным», — говорится в ней. «Поэтому при осуществлении равномерно принадлежащих прав необходимы определенные ограничения и подчинение, в особенности же дружеские коллегиальные отношения при постоянном взгляде на достижение общей цели».

За один миллион талеров Deutsche Bank берет на себя часть Deutsch-Belgische La Plata Bank в Монтевидео и Буэнос-Айресе. Институт должен финансировать экспорт южноамериканской кожи в Европу. Deutsche Bank верит в хороший бизнес, он считает «коммерческие отношения между одним из крупнейших складов шерсти и кож в мире и такой промышленно развитой страной, как Германия» в высшей степени солидными и устойчивыми к кризисам. Тут же переворот в Уругвае приводит к власти новое правительство, которое больше не желает обслуживать свои кредиты.

Не намного лучше обстоят дела в Азии. Deutsche Bank обеспечил свой тамошний капитал серебром. Когда цены на серебро рухнули вследствие глобального экономического кризиса, банку пришлось снова закрыть два только что открытых отделения. (Годовой отчет об этом: «Наши филиалы в Шанхае и Иокогаме страдали от различных невзгод».) На удивление хорошо, напротив, развивается скучный бизнес с немецкими вкладчиками сберегательных касс, которые и впредь очень усердно депонируют свои деньги в Deutsche Bank. Мыслить глобально, действовать локально: путь к мировому банку еще далек.

2 июля 1874 года информационное агентство Reuters сообщает, что судно налетело на айсберг и затонуло вместе с командой. Это «Фарадей», кабельное судно фирмы Siemens, построенное в Ньюкасле. По заказу специально учреждённого акционерного общества, Direct United States Cable Company, «Фарадей» должен проложить подводный кабель, который соединит ирландское западное побережье через остров Новая Шотландия с американским Нью-Гэмпширом.

На борту «Фарадея» находятся также Карл Сименс, брат основателя Вернера Сименса, и Людвиг Лёффлер, лучший инженер фирмы. Вернер, в свою очередь, остался в Берлине. Когда он получает это известие, он как раз направляется в Королевскую академию наук, где его должны назначить действительным членом — само по себе большая честь. Перед заводом Siemens в Лондоне уже собрались семьи команды, чтобы вместе скорбеть. В Берлине Вернер ещё надеется, что это ложное сообщение.

С тяжёлым сердцем он покидает виллу в Шарлоттенбурге. И идёт пешком через Тиргартен. Академия находится на роскошной улице Унтер-ден-Линден. Там президент Академии чествует его как немецкого учёного и исследователя — и как энергичного предпринимателя. Президент Академии говорит: «Твои телеграфные провода опутывают земной шар. Твои кабельные пароходы бороздят океан. Под шатрами кочевников, вооружённых луком и стрелой, чьи пастбища пролетают твои послания, твоё имя произносят с суеверным трепетом».

Днём позже Сименс узнаёт, что в Америке ничего не знают о морской катастрофе. Брат Карл подаёт весть: сообщение агентства было запущено конкурентами, «Фарадей» лишь застрял в тумане, однако работа продвигалась плохо. Теперь Вернера ничто не держит в Берлине. Он едет в Ирландию, чтобы присутствовать при работе. В своих воспоминаниях он живо описывает, что происходит после того, как «Фарадей» вышел из бухты Баллинскеллигс, чтобы проложить участок до Новой Шотландии. Кабель рвётся и теряется на глубине шести тысяч метров. Карл выбрасывает поисковый якорь — безнадёжное предприятие. Затем, после семи часов поисков, происходит чудо: кабель удаётся поднять.

Но на этом история ещё не заканчивается. Кабель рвётся снова, на этот раз окончательно. И когда месяц спустя предпринимают следующую попытку, его снова теряют в шторме у берегов Ньюфаундленда. Что бы сказал на это Оскар Уайльд? Потерять один кабель можно назвать неудачей; потерять сразу два кабеля — это уже халатность.

Рихард Вагнер завершает в ноябре 1874 года «Гибель богов» — последнюю часть грандиозного цикла. 26 лет и три месяца он работал над «Кольцом нибелунга». Композитор соединяет в нём древнескандинавские и средневерхненемецкие сказания. На премьере в Байройтском фестивальном театре два года спустя певцы облачены в чешуйчатые доспехи и рогатые шлемы. Джордж Бернард Шоу — первый критик, проводящий параллель с экономической современностью. Там, где другие рецензенты видят лишь первобытность, Шоу усматривает в действии механизмы индустриального капитализма. Социалистическая интерпретация борьбы за власть и богатство с тех пор прочно утвердилась в истории толкований: «Кольцо нибелунга» как великий театр горного дела. Подземный мир Альбериха превращается в шахту, где в саже горбатятся гномы, Валгалла — в величественную виллу «Хюгель». А Альфред Крупп, худой, с белой бородой, в цилиндре, входит в роль верховного бога Вотана.

28 декабря 1874 года, между Рождеством и Новым годом, этот самый Крупп пишет письмо своим рабочим. В нём он подчёркивает, что желает удерживать верных работников даже в тяжёлые времена. И указывает на усилия, которые предприятие предпринимает для улучшения жизни круппианцев. Только что на заводской территории открылся «Центральный пункт продаж» — заводской универмаг с бакалейной лавкой, ателье и столовой. Крупповская пекарня расширена на двенадцать печей и три тестомесильные машины. И всё же: основное послание письма — не рождественское. Крупп объявляет о снижении заработной платы и завершает предупреждением, что любое проявление недовольства будет считаться основанием для увольнения, Эссен, Литейный завод литой стали, подписано Крупп.

Эйзенахцы и лассальянцы объединяются. На съезде в Готе договариваются об общей партийной программе. В Лондоне бранятся двое сварливых стариков — Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Они возмущены, чуют предательство, злятся на каждую запятую. И это при том, что вновь основанная Социалистическая рабочая партия Германии в своих целях почти не отступает от чистого учения. Возможно, старых спорщиков расстраивает сам процесс. Ибо в борьбе за общность, в способности к единению проявляется черта характера, которая сохранится у социал-демократов. Они готовы к примирению, переговорам и компромиссам.

В то же время Сименс предпринимает ещё одну попытку. Прокладка трансатлантического кабеля удаётся, но на этот раз кабель оказывается с дефектом. Только в августе повреждение устраняют. Месяц спустя связь устанавливается. Биржевые маклеры в Нью-Йорке и Лондоне устраивают гонку: они отправляют депеши по кабелям Сименса и по кабелям конкурентов. Депеша Сименса оказывается быстрее на час. Триумф. Наконец-то.

В беде и капиталисты идут на компромиссы. Соединяются две могущественные фракции: крупные землевладельцы на востоке империи и тяжёлая промышленность на западе. Они требуют защитных пошлин, чтобы оградить себя от дешёвого импорта из-за границы. У этого межотраслевого объединения интересов есть красивое название, звучащее как заголовок развлекательного романа: «Рожь и железо».

В феврале 1876 года промышленники основывают Центральный союз немецких промышленников. Его цель — прежде всего «борьба с доктриной свободной торговли, которая предаёт труд разорению в пользу иностранного труда». Но Союз занимается и колониальной политикой, и — всё больше — социальным вопросом. Растущая организованность наёмных работников требует, чтобы работодатели объединялись и договаривались.

Уверенно Центральный союз влияет на политику. Следственная комиссия рассматривает тему защитных пошлин. Анкеты и протоколы редактируются Центральным союзом. Кроме того, Союз пишет множество экспертных заключений. И законопроектов, которые политики принимают почти дословно. С отвращением наблюдает Бебель, социал-демократический депутат, за новым типом: лоббистом, который в фойе рейхстага набрасывается на парламентариев. В духе «Ржи и железа» рождается современная система союзов.

У союза есть лицо: пронзительный взгляд. Выдающийся подбородок. Светлые волосы резко зачёсаны назад. Генрих Аксель Бюк, по происхождению крестьянин из далёкой Восточной Пруссии, становится управляющим сначала Союза по защите общих экономических интересов в Рейнской области и Вестфалии, а затем Центрального союза немецких промышленников. Это необычный карьерный скачок, ведь рожь и железо в середине 1870-х годов ещё не так уж близки друг к другу.

Свою политическую принадлежность Бюк меняет так же быстро и непринуждённо, как и место работы. В годы грюндерства он — фритредер и поддерживает отмену пошлин на чугун. Но с наступлением кризиса человек, который будет руководить Центральным союзом тридцать лет, превращается в протекциониста и выступает за защитные пошлины. Это биографическое развитие, своего рода линька, которую Бюк проходит не в одиночку: в Долгой депрессии многие хозяйственные бюргеры отбрасывают либеральные убеждения, которые кажутся им более нецелесообразными.

Бюк написал мемуары, они позволяют заглянуть в нутро этого первого крупного лоббиста. Однако взгляд этот невесёлый. Бюк жалуется на тяжёлую работу, на ранние подъёмы, на нехватку времени, которое он может уделить семье. Всю жизнь Бюк считает себя недооценённым в финансовом плане, вероятно, справедливо. Неустанно он представляет интересы предпринимателей, которые зарабатывают во много раз больше, чем достаётся ему. Он неоднократно бывает гостем на вилле «Хюгель». Он ходит на охоту с Фридрихом Альфредом Круппом, сыном Альфреда, и после сообщает, что молодой Крупп — хороший, но не страстный охотник.

Более интересную встречу Бюк описывает очень подробно. Писатель Рихард Демель становится его сотрудником. Это тот самый Демель, чьё эротическое стихотворение «Venus Consolatrix» позже по распоряжению Берлинского верховного земельного суда должно быть подвергнуто цензуре. Демель, авангардный лирик и одновременно часть богемы художников, которая для своего существования зависит от скучных офисных работ, дарит начальнику экземпляр своего первого поэтического сборника. Бюк пугается: лирика отталкивает его, вызывает у него отвращение. В то же время он очарован необычным служащим, который пишет стихи вроде этого: «И молча приподняла она красную оборку / и возилась с шёлковыми тесёмками, / и распахнула платье из белого плюша…»

Когда Демель в один прекрасный день перестал выходить на работу, Бюк велел разыскать лирика, он поручил это другу Демеля, который отыскал поэта в Италии — у того там кончились деньги. Бюк оплатил обратную дорогу. Жена Демеля, поэтесса-сказочница Паула Оппенгеймер, объяснила управляющему союзом, что её муж ненавидел свою работу в союзе. Временами ему даже приходила в голову мысль симулировать перелом ноги, лишь бы не ходить в контору. К удивлению, Бюк проявил понимание. Перед своим исчезновением Демель был занят составлением большой таблицы, которую ему приходилось снова и снова копировать, — так вспоминал Бюк: «Работа, убивающая дух, совершенно неподходящая для мыслящего, научно образованного человека».

Должно быть, и собственную работу Бюк временами считал убивающей дух. На последних страницах своих мемуаров он пишет, что оглядка назад не доставляет ему радости и что он рад уйти из жизни. Так заканчивается честное самоизложение великого лоббиста. Если верить издательству, которое рекламирует книгу утверждением, что она даёт представление о становлении современной системы союзов, то можно было бы заключить: система союзов, возможно, важна и влиятельна, но счастливой она не делает.

В один серый февральский день 1876 года изобретатель Николаус Отто отправляется на прогулку. Бродя по промышленным предместьям Кёльна, он проходит мимо заводской трубы. И видит, как чёрный дым, вырываясь из трубы, смешивается с окружающим воздухом словно во вращательном движении и, бледнея, расплывается в нём.

Отто думает о двигателе и думает, что газовая смесь в нём должна вести себя подобно тёмному дыму, который, выходя из трубы, растворяется в окружающей белизне. Он пишет: «Рассеивай взрывчатую смесь в предварительно втянутом или оставленном в цилиндре воздухе — тогда образуется смесь, как сегодня тебе показывает дым. У места выхода из трубы она густая, а по мере удаления оттуда всё более и более разреженная».

Идея, которая пришла Отто на прогулке, в этот зимний день ещё не созрела. Но сформулированный здесь принцип ляжет в основу двигателя внутреннего сгорания — такого, каким его будут производить далеко в XXI веке. Смесь воздуха и топлива всасывается в цилиндр, там сжимается поршнем и воспламеняется искрой. Сгорание заставляет газ расширяться, толкает поршень вниз и преобразует энергию в механическую работу. Отработанный газ выбрасывается, и процесс начинается заново.

Схема новой машины, названной четырёхтактным двигателем, возникает в мае 1876 года, владельцем патента является «Газомоторен-Фабрик Дойц». Отто желает, чтобы новый двигатель назвали его именем. Даймлер, разумеется, против, он говорит: «Новый дойцкий двигатель». Отто настаивает на своём. Двигатель называется «Новый двигатель Отто». Или просто «двигатель Отто». (Даймлер: «Оботтобоже!»)

В том же мае 1876 года, через сто лет после Декларации независимости Соединённых Штатов, американцы устраивают в Филадельфии Всемирную выставку. Они хотят отпраздновать свой подъём до статуса великой экономической державы: швейные машинки. Пишущие машинки. Автоматические телеграфные системы. И томатный кетчуп от Генри Дж. Хайнца.

Выставка открывается заказным произведением Рихарда Вагнера. Создатель эпической «Кольца нибелунга» запросил пять тысяч долларов и прислал за это старомодный марш, музыкальное бряцание оружием, помпезное и мало изощрённое. Выступление немцев выглядит столь же незатейливо. Там есть и нечто новаторское, безусловно: искусственные красители фирмы «Байер», газовые двигатели Отто и пушка от Круппа, весом восемьдесят тонн и с восьмиметровым стволом, которую американцы с почтением называют «monster cannon». Однако среди привезённых экспонатов встречаются также шварцвальдские часы с кукушкой, добропорядочная пейзажная живопись («Рыбаки при надвигающейся грозе»), мраморный бюст прусского генерала Мольтке и марципановые торты кёльнской фирмы «Штольверк».

Это выступление — причудливое собрание разрозненных вещей, отражающее состояние нации в середине 1870-х годов, этот особенно вычурный шпагат Германии между традицией и современностью, между мелким торгашеством и манией величия, между бидермайеровским уютом и всемирно-экономическими амбициями. Профессор машиностроения, отправившийся в Филадельфию, разочарован. В десяти письмах, опубликованных в «Nationalzeitung», Франц Рело обращается к родине. Немецкие товары воспринимаются в США как «дёшево и плохо», пишет профессор, они сляпанные на скорую руку и плохо скопированные, слишком явно проглядывает намерение наводнить заграницу дешёвкой.

Своей беспощадной критикой Рело развязывает дискуссию, которая будет иметь долгое эхо. Многие немцы воспринимают мысль о том, что они могли опозориться в глазах других наций, одновременно как позор и как стимул. В последующие годы предприниматели значительно усиливают свои старания. Они вкладывают средства в дорогие станки, в обучение персонала и в сотрудничество с университетами. Они выстраивают профессиональные структуры — не только на уровне руководства, где хорошо обученные служащие берут на себя управление, но и в администрации, и в исследованиях.

Уже десятилетие спустя международная конкуренция будет выглядеть совершенно иначе. Чтобы защитить собственную продукцию от импорта из-за границы, англичане вводят обозначение происхождения товара. Желаемый эффект не наступает, напротив: немцы превращают «Made in Germany» в знак качества, который отныне считается свидетельством добротности. Было бы преувеличением приписывать этот скачок в развитии исключительно критике одного профессора машиностроения. Но доля истины в этом ощущении есть: чтобы собраться с силами для национального рывка, в Германии всегда требуется немного самобичевания.

Одно американское изобретение, представленное на Всемирной выставке, распространяется с бешеной скоростью. Это телефонный аппарат, разработанный учителем глухонемых Александром Грэмом Беллом. Фирма Siemens & Halske воспроизвела аппарат и продемонстрировала его на частном ужине генерального почт-директора. Первая в Германии телефонная связь установлена: она соединяет кабинеты генерального почт-директора и директора телеграфа, которые отныне чаще звонят друг другу.

И это только начало. Вскоре Siemens приходится выпускать до двухсот телефонов ежедневно, чтобы удовлетворить спрос. Вернера Сименса раздражает множество людей, использующих телефон для «болтовни». Своему брату Вильгельму он пишет в Лондон: «Телефонное надувательство сейчас в Германии в полном расцвете, и я могу сказать: мы больше не избавимся от духов, которых призвали! Сегодня поступило около 100 писем с требованием поставки телефонов, и так происходит ежедневно».

На выборах в рейхстаг в начале 1877 года в избирательном округе Эссен побеждает бывший рабочий Круппа по имени Герхард Штёцель. Старый Крупп, который боится социалистов в собственных трудовых коллективах больше всего на свете, глубоко потрясён. Он должен высказаться, он должен написать своим рабочим — он так делает всегда, когда его что-то волнует. Текст под названием «Слово к сотрудникам моих промышленных предприятий» печатается и распространяется на предприятии. Причём «Слово» — это сильное преуменьшение. Это почти три тысячи слов, в которых Крупп мысленно проигрывает, что произойдёт, если социалисты возьмут на себя руководство заводами Круппа. Высокие стандарты качественного производства. Благородная корпоративная культура. Деловые связи за рубежом. Всё это придёт в упадок. Крупп идёт ещё дальше. В апокалиптической фантазии страха он представляет себе революционное будущее. «Всю собственность и наследство» ниспровергатели отменят, «каждый трон и всякую твёрдую государственную власть». Даже брак и семья прекратят своё существование, и «всё, что веками создавалось доброго, облагораживалось, освящалось», будет уничтожено «огнём и мечом».

Бюк страдает адски. У генерального секретаря Центрального союза приливы крови к голове — и тем не менее он должен выступать с речами, агитируя за защитные пошлины. Он говорит во Франкфурте, он говорит в Берлине, он говорит в Кёльне. Одно место у его виска периодически так накаляется, что он уже не может ясно мыслить. У него такое чувство, говорит он, будто кто-то положил ему на голову лист бумаги.

В начале февраля предстоит особенно важное выступление. Собрание промышленников в Доме архитекторов в Берлине. Состояние Бюка немедленно ухудшается. Врач прописывает ледяные компрессы, которые нужно менять днём и ночью, и предупреждает, что это мероприятие может его убить. С тяжёлым сердцем добросовестный Бюк прощается с семьёй. Он едет в Берлин. Он занимает номер в «Кайзергофе» и заказывает ведро со льдом, чтобы охлаждать висок. Несмотря на его состояние, речь, произнесённая перед шестьюстами гостями, имеет успех. Начальник имперской канцелярии присутствует, чтобы затем доложить Бисмарку, — неожиданный знак благосклонности. Поддерживает ли канцлер требования Центрального союза?

Отто фон Бисмарк — в отличие от сменивших его канцлеров кайзеровской эпохи — остаётся известен немецкой публике и по сей день. Есть улицы и площади, названные в его честь. Памятники и конная статуя в Бремене. Маринованные куски сельди, которые он так любил есть. И множество биографий. Кем же был этот Бисмарк на самом деле? Великим государственным деятелем или гнусным оппортунистом? Рассудительным стратегом или безжалостным властолюбцем? Решительным он был, безусловно, но и чудовищно обидчивым. Со своими политическими противниками Бисмарк боролся чрезвычайно решительно — и далеко за рамки тактически необходимого.

Этот Бисмарк поляризовал общество уже тогда, он делает это и сегодня. Одни уважают его за то, что он объединил Германию и удерживал её вместе в бурные времена. Другие ненавидят его за то, что он втиснул немцев в жёсткий корсет прусского юнкерско-помещичьего консерватизма. И за то, что он лишил молодую нацию возможности преодолеть авторитарные структуры устаревшего общественного порядка и прийти к подлинной демократии. Путь немцев при Бисмарке называли «революцией сверху».

Здесь нас прежде всего должен интересовать тот крутой поворот в экономической политике, который совершил рейхсканцлер в годы после грюндерского краха. Со времени основания империи в 1871 году он сотрудничал с национал-либералами, крупнейшей фракцией в парламенте. Скорее из тактических соображений, нежели по внутреннему убеждению, он либерализовал экономику, поддерживал свободную торговлю, расширял свободу промыслов и облегчал учреждение акционерных обществ. Однако когда вслед за грюндерским крахом требования консервативной политики стали звучать всё громче, Бисмарк проявил восприимчивость. Особенно привлекательной ему показалась идея защитных пошлин. Он надеялся увеличить резко упавшие из-за кризиса государственные доходы и — в том числе перед лицом самоуверенных союзных государств — расширить свой манёвр. К тому же он устал от либералов, которые своими настойчивыми требованиями всё новых и новых свобод действовали ему на нервы.

Закон, касающийся таможенного тарифа Германской таможенной территории и доходов от пошлин и налога на табак, был принят в июле 1879 года голосами консервативных партий и католического Центра. Защитные пошлины дали двоякий результат: заметный рост цен, прежде всего на продукты питания. И возможность для многих промышленных предприятий получать более высокую прибыль и вкладывать средства в собственную продукцию, не подвергаясь конкуренции мирового рынка.

К этому же времени относится ещё один закон, который часто упоминают в одном ряду с защитными пошлинами.

11 мая 1878 года некий экономист, безработный и душевнобольной, выстрелил из окна на Унтер-ден-Линден в проезжавшего мимо в карете кайзера, который лишь чудом выжил. Не имея доказательств, Бисмарк обвинил социал-демократов в организации покушения. Он распустил рейхстаг и разжигал страх перед новыми покушениями. Это подействовало. На новых выборах осенью консерваторы набрали голоса, либералы и социал-демократы потеряли.

Закон, который Бисмарк первым делом провёл через вновь избранный парламент, вошёл в историю как «Закон против социалистов». Все союзы, собрания и публикации, имевшие своей целью «ниспровержение существующего государственного или общественного строя», были запрещены. Тысячи социал-демократов отправились в изгнание. Другие подверглись преследованиям и арестам.

На этом Бисмарк ещё не остановился. В последующие годы к кнуту добавился пряник: медицинское страхование, страхование от несчастных случаев, а также пенсионное страхование по инвалидности и старости. Поскольку законодательство 1880-х годов предвосхитило некоторые элементы современного государства всеобщего благосостояния, его часто описывали как прогрессивное. Однако у него была и властно-стратегическая цель. Канцлер хотел превратить рабочих в лояльных граждан государства и изолировать социал-демократов.

При этом Бисмарк ориентировался на предпринимателей тяжёлой промышленности, которые на своих предприятиях уже давно установили нечто подобное. Больничная касса и пенсионная касса появились у Круппа ещё в 1850-х годах, за ними последовало строительство заводских жилых домов. И здесь забота шла рука об руку с подавлением и надзором, с запретом членства в социалистических партиях. Никто из работающих на предприятии, писал однажды Крупп, не должен осмеливаться восставать против его «благожелательного режима».

То, что Исключительный закон против социалистов и защитные пошлины в учебниках истории часто рассматриваются вместе, объясняется не только их одновременностью. Оба знаменуют собой новую экономическую ориентацию Бисмарка, государство, которое не колеблясь вмешивается в экономику, в торговую политику, рынок труда и социальное законодательство. Укрепление государственной власти совпало с ростом крупных предприятий и картелей, которые через союзы оказывали влияние на политику. Результатом стало то, что несколько могущественных институтов, взаимодействовавших друг с другом многообразными связями, приобрели значительное влияние на процессы принятия экономических решений и ограничили силы свободного рынка.

Можно было бы предположить, что предприниматели либеральных взглядов сопротивлялись бы этому развитию. Что потеря свободы была бы для них досадой. Однако соответствующие голоса отсутствовали. Вернер Сименс, например, некогда заседал в прусском парламенте от либеральной Прогрессистской партии. Будучи предпринимателем, ориентированным на международный рынок, он был фритредером, но с возрастом всё больше восхищался Бисмарком, отходил от прежних убеждений и принимал также протекционистскую таможенную политику.

В чём же причина того, что предприниматели столь охотно обменяли свободу на более регламентированное существование? Шок от грюндерского краха был глубок, он питал потребность в безопасности, в организованном капитализме, который устоял бы и в кризисах и обуздал бы революционные силы. К тому же экономика в начале 1880-х годов медленно восстанавливалась. Казалось, будто только отказ от либеральной рыночной экономики и позволил наступить подъёму. Предприниматели, чьи фирмы вышли из кризиса окрепшими, снова обрели ориентиры. И они инвестировали. И основывали новые предприятия.

Карл Линде, профессор Мюнхенского технического университета, шесть лет работал над совершенствованием своей холодильной машины. Заказчиками выступают пивоварни, которым для брожения и хранения пива требуются прохладные помещения. Машины Линде стоят на Carlsberg в Копенгагене, на Heineken в Роттердаме и на Guinness в Дублине — все пивоварни с большим будущим. Бизнес-модель Линде остаётся консервативной. Он не производит машины сам, а лишь выдаёт лицензии на их строительство. И это приносит ему успех.

Тем не менее в кризисные годы профессор никак не может решиться оставить постоянное место в Мюнхене. Лишь в июне 1879 года он вместе с группой инвесторов основывает Висбаденское общество льдомашин Линде, располагавшее одной комнатой, одним сотрудником и небольшими деньгами: 200000 марок уставного капитала. Поначалу Линде не слишком верит в успех. Для обеспечения старости и на случай потери трудоспособности он уступает патентные права. Первые месяцы, кажется, подтверждают опасения предпринимателя. В делах царит «почти гнетущая тишина», сухо отмечает Линде. Видно: от грюндерской лихорадки изобретатель холодильной техники совершенно свободен.

Несколько господ собираются в Мюнхене, чтобы основать страховую компанию. Только один, Карл Тиме, разбирается в страховом деле, но для основания ему нужны деньги. Деньги есть у других: баварского инвестора Теодора фон Крамер-Клетта. И Вильгельма Финка из частного банка Merck, Finck & Co. Страховое дело в то время было сильно раздроблено. Компании, которые существовали, специализировались на различных видах несчастий. Тиме сначала предложил страхование от града, затем подумывал о страховании от огня, пока наконец не наткнулся на перестрахование — сложное дело. Ведь первичные страховщики могут лучше оценить риски, лежащие в основе их страховок, и переложить их на перестраховщика. Потенциал у этого бизнеса в Германии всё же есть, конкуренция невелика. В апреле 1880 года Мюнхенское перестраховочное общество начинает свою работу в двух комнатах на углу Театинер- и Маффайштрассе, как раз там, где о дорогих несчастьях узнают заблаговременно: в этом здании размещается также Мюнхенская биржа.

Гамбургский аптекарь Пауль Карл Байерсдорф получает патент на медицинские пластыри и основывает фирму Beiersdorf.

Сын каменщика Август Бернац и военный инженер-строитель Георг Вайс открывают гидротехническое дело Weis & Bernatz, которое впоследствии будет называться Bilfinger Berger.

В эти годы всё это мужчины, которые создают многообещающие предприятия. Исключение составляет Маргарете Штайфф, владелица магазина фетра в швабском Гинген-на-Бренце. Она нанимает швей, которые изготавливают игольницы в форме слонов. Так зарождается сектор мягких игрушек.

Ойген Ланген, сахарозаводчик и владелец «Дойцской моторной фабрики», предпринимает последнюю попытку. Он пишет Отто проникновенное письмо, умоляя не считать Даймлера своим противником: «Неужели вы оба — огонь и вода и никогда не сможете сдружиться, ни в делах, ни в частной жизни, несмотря на то что у вас общие интересы?»

Они не могут, и Лангену приходится делать выбор. Даймлер или Отто? Он выбирает Отто, изобретателя двигателя Отто, с которым проработал дольше, чем с Даймлером. Не желая терять блестящего техника Даймлера, он предлагает тому отправиться в Россию, чтобы разведать для «Дойца» новый рынок.

Даймлер едет в Петербург. Он совершает прогулку на пароходе по Неве и делает карандашные наброски речных пейзажей и православных церквей — человек, который в делах бывает так груб, обладает очень тонкой рукой. Во время поездок на санях по заснеженной России Даймлер видит волков, медведей и, как он подсчитывает, «тысячу» глухарей. Через Москву он едет в Киев и Одессу, становится свидетелем антисемитских бесчинств, стёкла его пролётки разбивают.

Через два месяца Даймлер возвращается из царской империи. Отто тем временем пригрозил, что сам уйдёт, если Даймлер не покинет предприятие окончательно. Итак, Даймлер получает уведомление об увольнении. Он вне себя от ярости. Рукописные заметки в так называемой «марательной книге», глубоко запрятанной в архиве «Мерседес-Бенц» и с трудом поддающиеся расшифровке, читаются как монолог безумца. «Ад, побеждаешь ты, лживая контора, учреждение по отуплению. Они сделали мою жену больной, я тоже должен, от горя, что она совершила такую самоубийственную ошибку, стал стариком».

Годами Даймлер судится с Лангеном об условиях расторжения контракта, он требует не только высокого выходного пособия, но и компенсации за овощи и фруктовые деревья, которые посадил в кёльнском саду и которые, как он пишет, «только теперь начинают приносить доход владельцу». Тем временем он уже продолжает работать над будущим автомобиля. В Бад-Канштатте под Штутгартом, на краю курортного парка, Даймлер покупает виллу. Инженера Вильгельма Майбаха он забирает с собой из Кёльна. Как и замысел превратить двигатель в настоящий автомобиль. На вилле имеется оранжерея с зимним садом. Вскоре жители Бад-Канштатта слышат громкий стук, доносящийся из оранжереи: предродовые схватки «Даймлер-Моторен-Гезельшафт».

В другой вилле становится всё тише. Берта Крупп, урождённая Айххофф, расстаётся со своим мужем. Поводом послужила помолвка их общего сына Фридриха Альфреда с Маргаритой фрайин фон Энде. Ибо Альфред Крупп противится этому браку, он отвергает союз с дворянством и, кроме того, говорит он, сын ещё слишком молод. Берта ставит ему в вину это упрямство — в этом биографы единодушны.

Один американский журналист по имени Уильям Манчестер реконструировал эту разлуку. Его книга The Arms of Krupp[1], вышедшая в 1968 году, насчитывает почти тысячу страниц, она многословна, богата анекдотами, полна мнений, занимательна и, если верить потомкам Круппов, полна полуправды. Книга эта, в своей барочной пышности, и сегодня заслуживает прочтения.

В последний раз, как сообщается, Берта пытается переубедить строптивого мужа. «Нет», — кричит он, это его последнее слово, он не желает больше говорить о женитьбе. Слуга сообщает Круппу, что Берта укладывает вещи, она собирает всё подряд, не только одежду, но и всё своё имущество. Он бежит к ней. Она не удостаивает его ни взглядом. Когда все чемоданы упакованы, она в последний раз спускается по большой каменной лестнице. «Не делай глупостей, Берта, подумай, что ты творишь», — кричит он ей вслед в отчаянии.

Что делает старый человек в одиночестве в самом большом особняке на одну семью в Германской империи? Иногда он рано утром едет верхом в Дюссельдорф, чтобы поискать общества. По ночам он не спит. Он всегда боялся ночи, теперь он превращает её в день. Сидя в постели, он пишет письма друзьям и родственникам. Крупп в вилле «Хюгель» был словно призрак, который бродил по собственному замку. Так красиво формулирует это Уильям Манчестер. А по-английски это звучит ещё красивее: «A living ghost, haunting his own castle».

Призрак, которого Крупп боялся всю свою жизнь, — это коммунизм. Сочинения Карла Маркса он, вероятно, почти не читал. Возможно, ему даже не известно имя философа, который рано покинул Германию и живёт в Англии. Но мысли, которые вынашивал Маркс, в 1870-е годы проникли в коллективное сознание. Они отражаются не только в надеждах рабочих вождей, мечтающих о грядущей революции, но и в кошмарах сверхбогатых промышленников.

При этом Крупп мог бы даже согласиться с марксовым анализом. Исчезновение традиционного ремесла он пережил на собственном предприятии. Взрастание безликого промышленного пролетариата. Обоюдное отчуждение, которое несёт с собой утрата личной связи между работодателем и работниками на крупных предприятиях. Опасность обнищания Крупп тоже осознаёт, именно поэтому он даже в кризис платит лучшую зарплату, чем другие. Да и сама мысль о том, что кризис относится к сущностному ядру разнузданного капитализма, ему знакома. Он ведь и не считает себя капиталистом; всю жизнь он хочет создать нечто более стабильное, что должно пережить и его самого, и все кризисы.

А грозящая революция? Маркс и Энгельс в своих сочинениях снова и снова заявляют, что время для переворота созрело. И Крупп тоже, на свой лад, — теоретик переворота, который самым разным образом расписывает гибель существующего порядка. Каждый рабочий, не явившийся на службу, каждый заказ, выполненный неверно, каждый инструмент, лежащий не на своём месте, — для него указание на хрупкость целого. Будь мы психоаналитиками, пришлось бы предположить, что Крупп жаждет полной потери контроля как ничего другого.

Когда старый Крупп уже давно умер, на фирме решили-таки разузнать: на выборах в рейхстаг 1903 года социал-демократы получают 31,7 процента — лучший результат на тот момент. Уже давно их можно сдерживать, только напряжённой коалицией буржуазных сил. Но кто же, собственно, голосует за этих социал-демократов? Неужели в конечном счёте собственные рабочие?

Управление предприятия поручает проанализировать тайное голосование в избирательном округе Эссен. Вывод оказывается сложным. Управление соотносит друг с другом число приезжих, динамику численности персонала и результаты выборов. Или что-то в этом роде. Только чтобы прийти к научно мало обоснованному, зато тем более однозначному результату: множество голосов за социал-демократов никак не может исходить из собственного дома.

Если сотрудники Круппа действительно не социал-демократы, то это, возможно, связано с репрессивной политикой предприятия: члены партии и профсоюзы на заводе не допускаются. Но, безусловно, свою роль играют также прибыли предприятия и соответствующее развитие заработной платы. Фирма Krupp, которая в середине 1870-х годов едва не обанкротилась, в выборном 1903 году получает прибыль в 11,5 миллиона марок. Этот результат объясняется прежде всего высокой маржой в бизнесе с вооружениями.

Прибыли проявлялись не только на Хюгеле, где виллу оснащали всё большей роскошью — теннисными кортами, гобеленами и библиотеками с деревянными панелями, — но и в социальной политике предприятия, в крупповской библиотеке, в крупповском образовательном обществе, наконец, в строительстве поселения Маргаретенхёэ, первого немецкого города-сада, прекрасного ансамбля двухэтажных жилых домов, подаренного Маргаритой Крупп для попечения «о менее обеспеченных классах», притом далеко превосходящего потребности менее обеспеченных.

Таким образом, предприятие создаёт новый тип: благонамеренного, лояльного и политически бесправного рабочего, так называемого круппианца, которому от избытка благодарности даже в голову не приходит выступать против своего работодателя. Krupp, Krupp, Krupp — предприятие определяет всё существование круппианца, он просто не может иначе, как день и ночь думать о Krupp, говорить о Krupp и видеть Krupp во сне. Один давно прослуживший сотрудник, которого социологи позже опрашивали о его трудовой жизни, засвидетельствовал: «Ну, принцип был таков: что у Krupp, то остаётся у Krupp. Круппианец живёт у Krupp, покупает у Krupp».

Великого краха не случилось. Капитализм кайзеровской эпохи оказался более гибким, чем полагали его противники. Некоторые требования социал-демократов были выполнены: запрещены воскресная и ночная работа, введено социальное страхование. А зарплаты, сильно упавшие во время кризиса, снова выросли. Уровень жизни широких слоёв населения постепенно улучшался — не в последнюю очередь благодаря работе эффективных предприятий, которые сделали потребительские товары доступными для всех.

Фердинанд Лассаль уже рано сожалел о непритязательности пролетариев, которые довольствовались плохим куском колбасы, как собаки, вместо того чтобы идти на баррикады. К концу века колбаса, которую ел рабочий, была уже не такой плохой, и некоторые из более обеспеченных рабочих зарабатывали достаточно, чтобы позволить себе гораздо больше.

Немецкий пролетариат к этому времени уже не был однородной группой. Будь то в оплате труда, в образовании или в общественном статусе, возникли значительные различия между простыми рабочими, с одной стороны, и квалифицированными рабочими или мастерами, с другой, которые часто брали на себя надзорные или даже руководящие функции. Постоянно растущая группа служащих, в свою очередь, добавляла ещё один уровень к многослойным отношениям между трудом и капиталом. Поскольку служащие считались продолжением руки предпринимателя, они навлекали на себя ненависть рабочих. В то же время более образованные рабочие видели в переходе в класс служащих перспективу, которая ослабляла революционное рвение.

Идеи Маркса, конечно, воспринимались и распространялись, культивировалась революционная риторика, и по-прежнему существовали радикальные социалисты, державшиеся за идеал классовой борьбы. Однако в целом зарплаты и возросший уровень жизни оказывали сдерживающее воздействие. От бурно развивающейся экономики выигрывал тип партийного или профсоюзного функционера, который на публичных выступлениях бил в марксистские барабаны, но в случае необходимости вёл прагматичные переговоры и был готов отказаться от мечты о всеобщем крахе ради маленьких шагов вперёд.

Вилла «Хюгель» будет взята штурмом гораздо позже. Рождество 1987 года: сталелитейный завод в Дуйсбург-Райнхаузене, построенный некогда Фридрихом Альфредом Круппом, сыном Альфреда, должен быть закрыт, тысячи рабочих мест упразднены. Ярость огромна, вся история Круппов снова оживает в головах. Разве круппианец не отказался когда-то от переворота и не подчинился фирме, потому что ему взамен пообещали лучшую жизнь?

Вилла «Хюгель» не очень-то подходит для протестов. Круппы там уже давно не живут, многие комнаты пустуют. Семья передала свои доли в компании фонду, который размещается на холме и открыл виллу для посетителей. Но теперь, когда труд чувствует себя преданным капиталом, ярость почти неизбежно обращается против тех, кто восседает наверху, на холме, — кем бы они ни были. Священник выходит к протестующим в Райнхаузене. Он в сутане и епитрахили, он поднимает руки и цитирует старый лозунг Георга Бюхнера: «Вилла на холме окажется в опасности лишь тогда, когда хижина в долине будет под угрозой».

И вот они едут туда и поднимаются по извилистой дороге, ведущей от станции S-Bahn на холм. Пятьсот круппианцев стоят перед виллой и разводят костёр — во-первых, потому что огонь так славно пахнет бунтом, а во-вторых, потому что зима и страшный холод. Снаружи, значит, греются рабочие, внутри заседает наблюдательный совет под председательством Бертольда Байца. Когда рабочие узнают внутри высокого Байца, который, в свою очередь, наблюдает за демонстрантами снаружи, они прорываются мимо заводской охраны в Нижний зал. И вот они стоят там и озадаченно оглядываются: люстры, высокие кессонные потолки и огромная картина маслом, изображающая Густава Круппа фон Болена унд Хальбаха в кругу семьи. Они задерживаются ненадолго. Вместо того чтобы завладеть виллой, демонстранты поворачивают обратно и едут домой.

Массовые протесты сначала возымели действие. В мае 1988 года при посредничестве земельного правительства социал-демократов был заключён компромисс, завод пока сохранили. Однако договорённость просуществовала недолго. Пять лет спустя традиционные металлургические и горнодобывающие предприятия Райнхаузена были окончательно закрыты; сегодня территорию использует дуйсбургский порт. Небрежно составленная мемориальная доска напоминает о столетней истории этого места. «Krupp 1883–1993», — написано там, великая немецкая история промышленности, а рядом, менее блистательно: «Logport: с 1998».

Однажды весенним субботним вечером 1879 года в шарлоттенбургской вилле зажигается свет. По углам танцевального зала на колоннах водяного отопления стоят четыре огромных молочных колпака, внутри которых горят электрические свечи. Приглашены 250 гостей, среди них историк Теодор Моммзен, бургомистр Макс фон Форкенбек с дочерьми, а также несколько депутатов рейхстага, которым новомодное освещение так по душе, что они полагают: и в парламенте должны быть такие же свечи.

Это вполне в духе хозяина. Вернер Сименс устроил бал не потому, что хотел танцевать. Его цель — продемонстрировать технологию, лицензию на которую приобрела Siemens & Halske. Свечи Яблочкова, названные по имени их изобретателя, русского инженера, работают на переменном токе, горят примерно полтора часа, после чего их нужно заменять. Ослепительный свет слепит гостей, его нельзя включить и выключить, и он больше подходит для общественных помещений, чем для частных домов. Тем не менее Сименс доволен праздником, который заканчивается только в половине третьего ночи. «Полный успех», — пишет он своему брату Карлу в Лондон.

Четыре месяца спустя, в июле, Сименс празднует ещё один приём. На сей раз он проходит не в бальном зале, а, по случаю времени года, в саду, и на сей раз используются другие лампы — дифференциальные дуговые лампы, сконструированные инженером Siemens Фридрихом фон Хефнер-Альтенеком. Снова свет слишком ярок, снова возникают технические проблемы, однако у новых ламп есть преимущество перед русскими свечами: их можно включать и выключать. Чем гости и занимаются, радуясь, как дети. Они снова и снова включают и выключают свет.

За десять лет до этого Сименс, изобретя электродинамический принцип, заложил основы эпохи электричества. Тем не менее освещение долго оставалось технической проблемой. Трудность, с которой столкнулись инженеры, заключалась в том, что свет хотя и можно было производить, но нельзя было разделять. Один генератор мог питать током только один источник света.

Электрические дуговые лампы тоже оказались неудовлетворительными. Ими можно было освещать променады, следить за портами и стройплощадками и даже вести войны — в Судане британцы использовали новую технику, чтобы застать повстанцев врасплох и обратить их в бегство. Но для повсеместного, недорогого снабжения жилых домов и офисных зданий, целых городских кварталов эти яркие светильники не годились.

Прорыв совершил американский инженер Томас Эдисон. Он применил угольные нити, которые служили электрическими проводниками для ламп накаливания. Свет лампы накаливания был приятным и мягким, без запаха и безвредным для здоровья. Но сколь неприметной была лампа накаливания, столь радикальными были перемены, которые повлекло за собой её широкое использование. Чтобы зажечь мир, компаниям нужно было строить электростанции. А для этого им требовалась поддержка инвесторов.

Эдисон был далеко впереди и в этом отношении. На Пёрл-стрит в Нью-Йорке, на южной оконечности Манхэттена, летом 1881 года была построена такая электростанция. Предприниматель приобрёл два здания и установил в них шесть паровых машин, которые, в свою очередь, приводили в действие шесть генераторов. Вскоре после этого электрический свет загорелся в деловом здании на Уолл-стрит, дом 23 — резиденции банка Drexel, Morgan & Co., который финансировал компанию Эдисона.

Собственно говоря, Вернер Сименс был бы для Эдисона идеальным европейским партнёром. Но главе Siemens & Halske было уже за шестьдесят, его занимали самые разные вещи — телефоны, трамваи и электрические лифты, — и он опасался финансового риска, который был бы связан с последовательным входом в осветительный бизнес. Кроме того, всемирная компания Siemens к тому времени стала настолько большой, что на самых разных иерархических уровнях вела собственную жизнь — от упрямого главного конструктора Хефнер-Альтенека до сотен инженеров, бухгалтеров и простых рабочих, которых Сименс почти никогда не видел, так что у предпринимателя, возможно, не хватило бы рычагов, если бы он захотел полностью переориентировать фирму на новый бизнес. В начале 1880-х годов компания переживала кризис идентичности. Компания Siemens переросла предпринимателя Сименса.

Крупп был первым предприятием-гигантом, которое появилось в Германии, колоссом, насчитывавшим уже во времена основания империи десять тысяч работников. Были ещё шахты в Дортмунде и Гельзенкирхене. И «Борзиг», берлинский производитель паровозов. С подъёмом конъюнктуры, начавшимся в середине 1880-х годов, с расцветом новых ведущих секторов — химической и электротехнической промышленности — подросли и другие гиганты: «Байер», «Хёхст», BASF и AEG, которые вскоре насчитывали по нескольку тысяч работников и непрерывно расширялись — сначала в Германии, а затем и за рубежом.

Рост редко был чисто органическим. Успешные предприятия сливались с конкурентами, чтобы устранить нежелательное соперничество. Или же они поглощали поставщиков и покупателей, так что в итоге контролировали значительные части цепочки создания стоимости и таким образом избавлялись от зависимостей. Кроме того, многие предприятия объединялись в картели, чтобы с помощью соглашений о ценах, объёмах сбыта и территориях сбыта снизить риски конкуренции.

Всё большее влияние на предприятия-гиганты приобретали банки, которые требовались для финансирования экспансии. Многие банки участвовали в капитале предприятий, которые они финансировали, и направляли своих представителей в наблюдательные советы. Deutsche Bank, Dresdner Bank и Disconto-Gesellschaft сами выросли в значительные организации, в так называемые универсальные банки, которые охватывали все сферы финансовых услуг и взяли на себя задачу упорядочения в немецкой экономике.

Гигантомания имела свою цену. Целью была стабильность, однако затраты и сложность чудовищно возросли. На предприятиях вырос совершенно новый класс занятых, а именно служащие, которые занимались управлением всё увеличивающегося аппарата. Предприятие-гигант — неповоротливое, лабиринтообразное и прямо-таки гротескное в своих разветвлениях — позднее стало местом действия большой литературы, например у Франца Кафки, работавшего юристом в страховой сфере. Или у швейцарца Роберта Вальзера, который некоторое время проходил обучение в банках и который сделал мечтательного и потерявшего ориентиры конторского служащего («его деятельность по существу исчезает на фоне других деятельностей») литературным персонажем.

Ориентацию терял и иной предприниматель. Стиль руководства, который по существу опирался на харизму или прошлые успехи основателя, давно уже не отвечал требованиям разросшейся структуры. На место основателя пришёл наёмный предприниматель, который, получив бизнес-образование и хладнокровно всё просчитывая, хотя и управлял обществом, но сам не был в нём финансово заинтересован. Предпринимателем-семьянином старой школы был Вернер Сименс. Конкурент, который появился у него в 1880-е годы и воплощал новый тип, звался Эмиль Ратенау.

Когда Сименс теперь пригласил на танцы в свою шарлоттенбургскую виллу, он уже давно был знаменит — человек, которого почитали и прославляли. Как предприниматель. Как изобретатель. Как учёный. Фотографии показывают приветливого бюргера в маленьких очках, с пышными бакенбардами и копной кудрей, которая выглядит так, будто находится под электрическим напряжением. Когда читаешь его мемуары или одну из многочисленных биографий, поражаешься, где он только не побывал. Как много он пережил. Кого он только не знал.

С самого начала: Вернер Сименс, родившийся в 1816 году сыном арендатора поместья, сначала растёт под Ганновером, затем на хуторе в Мекленбурге. После окончания школы он поступает на прусскую военную службу и проходит обучение на инженера. Родители умирают рано, один за другим. Вернеру тогда чуть за двадцать, у него девять братьев и две сестры, и он чувствует ответственность за младших, потому что старший брат для собственного удобства избрал жизненный путь паршивой овцы. Вернер заботится об образовании братьев, позволяет им жить у себя, даёт им дополнительные уроки математики.

Но Вернер хочет быть не просто кормильцем, но и изобретателем. Он пробует разные вещи, которые терпят неудачу. «Изобретательская спекуляция» — так он называет свою деятельность в этот начальный период. Когда ему удаётся позолотить серебряную чайную ложку с помощью гальванической реакции, это открытие делает его таким счастливым, что он тут же золотит ещё и карманные часы и с гордостью прогуливается с ними по городу.

В поисках великой идеи Сименс обращает внимание на стрелочный телеграф Чарльза Уитстона — аппарат, использующий электрические импульсы для передачи сообщений. У Сименса есть план, как можно улучшить эту машину. С ним он отправляется к шёнебергскому механику Иоганну Георгу Гальске. Принцип конструкции он демонстрирует с помощью нескольких сигарных коробок, кусочков железа и медной проволоки. После чего сначала заключается договор, затем получается патент и, наконец, основывается фирма.

Siemens & Halske, после первоначальных трудностей, добивается больших успехов. Фирма прокладывает линии от Берлина до Франкфурта и от Берлина до Ахена, а когда прусское телеграфное управление размещает заказы в других местах — в России. Также Индо-Европейскую телеграфную линию между Лондоном и Калькуттой строит Siemens. Предприятие зарабатывает на прокладке линий и на их обслуживании. В России сотрудников расставляют с интервалом в пятьдесят километров вдоль магистрали. Им разрешено носить форму: красно-синие фуражки, золотые пуговицы, золотые погоны. Телеграфные сторожа фирмы Siemens выглядят немного как игрушечные солдатики.

С новой сферой бизнеса — слаботочной техникой — связаны самые радужные надежды. Телеграфные линии и подводные кабели вызывают такое же восхищение, как много позже интернет. Пространство и время колоссально сжимаются, потому что сообщения за несколько минут преодолевают тысячи километров. Континенты сближаются, прежде всего старая Европа и стремительно развивающаяся Америка. Метрополии Берлин и Нью-Йорк, Лондон и Чикаго начинают пульсировать в едином ритме.

Путь в Новый Свет рискован и требует огромных финансовых средств. Компаниям приходится бороться с прожорливыми крысами и с бурями, с кабелями, которые теряются на морском дне или разрываются об острые края кораллов. Они зависят от рискового капитала и поэтому учреждают общества, по большей части в Лондоне, которые привлекают средства международных инвесторов. Siemens также учреждает такое акционерное общество, Direct United States Cable Company Limited, которое должно служить прокладке трансатлантического кабеля. И всё же предпринимателю трудно смириться с мыслью, что он зависит от инвесторов, от людей, которые зарабатывают на жизнь тем, что предоставляют деньги для предприятий других.

Себя Siemens видит прежде всего изобретателем и учёным. В делах он остаётся приверженным бюргерскому идеалу честного купца, который хозяйствует собственными средствами и не попадает в зависимость от внешних финансистов. Он испытывает ярко выраженную, окрашенную антисемитизмом неприязнь к финансовой индустрии англосаксонского образца, к спекулянтам, которым, по его мнению, нужна лишь прибыль, а не решение технических и научных проблем. В выборе объектов для ненависти Siemens неразборчив. То гнев обрушивается на «биржевых евреев» и на еврейство как таковое, то — на конкурентов вроде шотландского кабельного предпринимателя Джона Пендера. Или на Эдисона, которого Siemens называет типично американским «изобретателем-хватом», который «не имел времени и возможности обучиться и хочет быстро заработать деньги».

Когда Эдисон заливает светом тысячу лампочек зал Международной электротехнической выставки в Париже, Siemens демонстративно остаётся невозмутимым. Он хочет противопоставить американцу нечто своё, нечто лучшее, и мечтает составить конкуренцию Эдисону и на американском рынке. Поэтому он приобретает патент на конкурирующий продукт — лампу британского изобретателя Джозефа Уилсона Свона, которую он намерен усовершенствовать в своих исследовательских лабораториях: немецкое инженерное искусство побеждает американскую мишуру. Так это представляет себе Siemens.

Иначе обстоит дело с Ратенау, который тоже посетил эту выставку. Годами он искал идею, осматривал всемирные выставки и изобретения. Теперь поездки окупаются, ибо Ратенау видит не просто тысячу лампочек — он видит выключатели, патроны, предохранители, провода и разъемы, он видит, что Эдисон создал фундамент, чтобы зажечь мир.

Другие изобретатели, возможно, и наткнулись на идею лампы с угольной нитью до Эдисона — прежде всего Суон в Англии и, согласно немецкой легенде, некий чудаковатый механик по имени Генрих Гёбель, уроженец Ганноверского королевства, утверждавший, что еще в 1850-х годах смастерил лампу накаливания из флакона одеколона. Однако Эдисон — первый, кто представил промышленно пригодный продукт и вдобавок раздобыл финансирование для его применения.

Ратенау хочет приобрести патент на изобретение Эдисона — немедленно. Пусть Эдисон садится в лодку и приезжает в Европу, пишет тот Эмилю Ратенау — имя, которое в Америке не слишком на слуху. Эдисон, разумеется, не приезжает. Сложная корпоративная конструкция — европейские патентные права управляются несколькими дочерними компаниями — затрудняет переговоры. То, что Ратенау все же удается приобрести права, сперва для так называемого исследовательского общества, которое должно привлечь к продукту внимание, можно считать первым подтверждением его деловых качеств. Впоследствии он делает все, чтобы продемонстрировать лампочки во всем блеске — на Мюнхенской электротехнической выставке и в Старом придворном театре на площади Макс-Йозеф-Плац.

Сцена особенно подходит для демонстрации действия электрического света. Столетиями зрители переживали происходящее в полумраке, в мерцающем свете свечей и масляных ламп. Теперь Гамлет и братья Моор наконец стоят в лучах рампы. И только Вернер Сименс не рад этому театру. В письме своему брату Карлу он с возмущением пишет, что «эдисоновская жидовская компания» причиняет «много хлопот. Они устраивают грандиозный скандал со своими мюнхенскими историями».

Стремительный взлет Ратенау в немецкой экономике вполне вписывается в эпоху.

Фирма «Фридрих Крупп» нанимает в 1881 году финансового советника из Саксонии, некоего Ганса Йенке, которого рекомендовали как генеральный почтмейстер, так и прусский министр торговли. Нужен кто-то, кто сможет обуздать разрастающуюся бюрократию — и своенравного старого предпринимателя. Крупп по-прежнему обитает в огромной вилле и пишет письма фирме. Днём и ночью. Типичное письмо датировано так: «15.августа 1881 года, 3 часа утра».

На фирму «Байер» в Вуппертале, вышедшую на биржу как «Красильные фабрики бывш. Фридр. Байер и Ко», поступает молодой химик, которому впоследствии предстоит ею руководить. То, что он годится для более высоких задач, Карл Дуйсберг доказывает уже в первый рабочий день. Он подвергает грязную и запущенную лабораторию тщательной уборке.

У мужчин, которые в начале 1880-х годов вырастают до руководящих должностей, есть одна общая черта. Они не предприниматели, а служащие тех компаний, которыми руководят. По-английски: менеджеры. От них ожидают, что они наведут порядок. Письменная фиксация. Разграничение компетенций. Стандартизация процессов. Профессионализация управления. И чётко очерченная стратегия.

Существует знаменитая картина, на которой изображён Ратенау; она принадлежит кисти его родственника. Макс Либерман, немецкий импрессионист, приходится предпринимателю двоюродным братом, и известно, что художник Либерман не слишком жаловал предпринимателя Ратенау, так что картину едва ли можно назвать данью уважения.

Ратенау, с лысиной и закрученными усами, зажав циркуль между большим и указательным пальцами, явно не наслаждается процессом позирования. Он сидит широко расставив ноги, нетерпеливо повернувшись к художнику, почти сполз на край стула, словно хочет сказать: он, мол, согласился сидеть смирно, в какой-то мере понимает, что в этом есть смысл, но всё же ему нужно как можно скорее вернуться к текущим делам.

Для импрессионистской живописи своего кузена Либермана, да и для культуры как таковой у Ратенау нет чутья. Когда его жена Матильда, склонная к изящным искусствам, берёт его с собой в театр, уже на следующий день он не помнит, какую пьесу смотрел. С нарождающимися тогда течениями в искусстве, литературе и музыке, с тем коренным переломом, который заставляет живописцев сомневаться в предметности, композиторов — в учении о гармонии, а поэтов — в осмысленности языка, он, конечно, ничего поделать не может. Этот Эмиль Ратенау отнюдь не разносторонен в своих интересах, он хочет быть всего лишь управляющим. Его огромное преимущество перед Сименсом в том, что он не считает, будто фирмы, которыми руководит, непременно должны ему принадлежать. В своей открытости требованиям нового времени Ратенау воплощает авангард.

Ратенау начинает скромно. В подвале на берлинской Шадовштрассе он оборудует небольшую установку, которая снабжает светом два расположенных поблизости клуба, точнее: дюжиной лампочек накаливания, которые начинают неприятно мерцать, когда новое освещение празднуют с многочисленными гостями. Одному знакомому, которому он демонстрирует установку несколькими днями позже, Ратенау рассказывает о «ненасытной жажде электричества человечества», которую он предвидит, и добавляет: «Вместо этих подвальных помещений с их оглушительным шумом я вижу высокие, просторные гигантские залы с многотысячесильными машинами, которые автоматически и бесшумно снабжают миллионные города светом и энергией».

Удивительно, что этот до тех пор незначительный предприниматель предвидит развитие, в которое никто другой не желает верить, — ни банки, которые поначалу лишь неохотно снабжают Ратенау капиталом; ни город Берлин, который соглашается лишь на договор, где, как говорит бургомистр, весь риск лежит на Ратенау; и даже не Вернер Сименс, который находится в гораздо лучшем положении, чтобы вести дела с электростанциями, и сначала уступает дорогу Ратенау.

Планы Ратенау смелы во многих отношениях. Просторные гигантские залы, которые он видит перед собой уже в начале 1880-х годов, станут реальностью лишь десятилетия спустя — в бескомпромиссной промышленной архитектуре, которую художник Петер Беренс разрабатывает для Ратенау: монументальные здания из бетона и стекла, своей простотой производящие почти сакральное впечатление и потому часто называемые «храмами индустрии» или «соборами труда».

Ратенау новаторски подходит и к финансированию своей всё более расширяющейся деятельности. Edison-Gesellschaft, позднее Allgemeine Elektricitäts-Gesellschaft, выступает в роли холдинговой компании, занимается финансированием и управлением, учреждает совместно с банками и другими местными партнёрами операционные компании, в которых сама держит лишь миноритарные доли. Таким образом, она получает выгоду от дивидендов, но сохраняет в своих руках достаточно финансовых средств, чтобы предпринять следующий шаг экспансии. К концу века электростанции Ратенау стоят не только в Берлине, но и в Барселоне и Севилье, в Баку и Буэнос-Айресе. Феликс Пиннер, биограф Ратенау, описывает запутанную структуру AEG как «финансовую и трастовую систему», систему, основанную по большей части на заёмном капитале и оказывающуюся более гибкой и динамичной, чем семейная фирма Siemens & Halske, управляемая собственниками.

Сименс недооценил конкурентов. В марте 1883 года он договаривается с Эдисоном и Ратенау. От планов по созданию собственной лампочки накаливания он отказался. Он пришёл к убеждению, — пишет теперь Сименс, — «что Эдисону в первую очередь важны не биржевые махинации, а крупные технические достижения». А Ратенау? Конечно, Deutsche Edison-Gesellschaft возглавляют евреи, — объясняет Сименс, — «но вполне дельные».

Соглашение между Сименсом и Ратенау относится к тому типу договоров, которые и другие конкуренты заключают между собой, чтобы ослабить конкуренцию. Сименс признаёт патент на лампочку накаливания фирмы Эдисона и уступает Ратенау на первых порах строительство электростанций. Взамен Ратенау обязуется закупать всё оборудование по установленным ценам у Siemens & Halske. Таким образом Сименс и AEG намереваются поделить между собой рынок.

Один профессор пытается узнать больше о том, как компании, которые на самом деле являются конкурентами, объединяются друг с другом. Фридрих Кляйнвехтер преподаёт в Университете имени Франца Иосифа в буковинских Черновцах — новом учебном заведении на окраине Габсбургской империи, архитектурно привлекательном и весьма удалённом. Профессор пишет промышленникам, которых он знает, и просит их либо ответить самим, либо переслать его письма другим промышленникам. Цены, объёмы производства, рынки сбыта: Кляйнвехтера интересуют сговоры, которые заключают компании. Книга, над которой он работает, уже имеет название. Она должна называться «Картели».

Кляйнвехтер — друг картелей, он видит в них «детей нужды», наилучший ответ на зачастую неожиданные колебания конъюнктуры. Предпринимателя, который конкурирует с другими предпринимателями и не может договориться с ними о спросе и ценах, профессор сравнивает с домохозяйкой, которая стирает бельё для семьи, не имея ни малейшего представления о том, нужны ли на самом деле новые рубашки или чулки.

Кляйнвехтер публикует свою книгу в конце 1883 года. Он наблюдает, как предприниматели тем или иным образом объединяются и создают всё более крупные образования, и задаётся интересным вопросом: что, если в итоге останется лишь одно-единственное гигантское предприятие?

Кляйнвехтер не видит в этом проблемы. Он полагает, что различные части предприятия будут конкурировать друг с другом, и экономическая динамика таким образом сохранится. Профессор в своём анализе не так уж и неправ. Он рано распознаёт, что в империи развивается нечто новое — взаимодействие группы значимых предприятий, которые, хотя и находятся в конкурентных отношениях друг с другом, тем не менее договариваются самым разнообразным образом и срастаются в более крупную структуру.

Первая электростанция Ратенау возникает неподалёку от Жандарменмаркта на Маркграфенштрассе. «Воздушным гигантским залом» Маркграфенштрассе не назовёшь — на это не хватает денег. Ведь видение Ратенау о гигантских электростанциях, бесшумно снабжающих города-миллионники, не разделяется инвесторами. К тому же генераторы слишком малы и слабы для масштабного энергоснабжения, постоянно случаются аварии. А участвующие банки разочарованы, потому что ожидаемая прибыль не появляется сразу. Когда город Берлин, выступающий заказчиком, требует, чтобы электростанцию, как и договаривались, расширили и оснастили большим капиталом для снабжения электричеством других частей Берлина, на грани финансового краха оказывается не только дочернее предприятие, но и Немецкое общество Эдисона. Ратенау спасает Deutsche Bank.

К середине 1880-х годов Deutsche Bank — уже не мелкое учреждение. В кризисные годы осторожный Герман Валлих уберёг банк от авантюр. Он пережил грюндерский крах лучше других и впоследствии, благодаря поглощению терпящих бедствие конкурентов и осторожному расширению бизнеса, вырос в один из крупнейших банков Германии.

Ей также удалось установить тесные отношения с промышленностью. В ведущей роли Deutsche Bank разместил облигационный заём фирмы Krupp и организовал выход на биржу Friedr. Bayer & Co. С конкурентом из BASF Deutsche Bank также вступает в дело. В 1886 году он приобретает долю в этой красильной фабрике.

Всего этого Георгу Сименсу, директору Deutsche Bank, ещё недостаточно. Этот человек, некогда объяснивший своей жене, что он «сгорает от жгучего желания совершить нечто прекрасное и значительное», долгое время страдал от строгих предписаний наблюдательного совета и от осторожности своего коллеги Валлиха. Однажды он даже предложил свою отставку, разочарованный тем, что не видел простора для осуществления того, что коллеги насмешливо называли его «идеями». Но теперь он уже давно стоит во главе банка, и оживляющаяся конъюнктура буквально требует, чтобы пошли на риск.

Во время поездки в Америку в начале 1880-х годов Георг Сименс получает представление о той динамике, которая может развернуться, когда встречаются финансовая и предпринимательская воля к созиданию. В письмах к жене он, наряду со всевозможными импрессионистическими наблюдениями («Гудзон — только по названию река, на самом деле это озеро, и больше всего он похож на Боденское озеро»), то и дело даёт понять, насколько сильно его впечатляет стремительное развитие Нового Света: «Эта страна только что выходит из состояния пустыни и сразу же переходит к высочайшей культуре».

Георг Сименс путешествует по приглашению Northern Pacific Railroad, железнодорожной компании, которая в жёсткой конкуренции с другими фирмами осваивает американский Запад. Чтобы отпраздновать открытие линии от Нью-Йорка до Портленда и Сиэтла, Сименс пересекает страну по рельсам, которые компания проложила при поддержке американских банков. Он видит бескрайние просторы Среднего Запада, прерию, бесконечные пшеничные поля и представителей племени абсароков, которые исполняют танцы для пассажиров поезда. В городах Сент-Луис и Миннеаполис он встречает благодарных граждан, они аплодируют представителям железнодорожной компании.

В Америке Сименс знакомится также с одним коллегой — это Джон Пирпонт Морган, великий банкир, изучавший математику в Гёттингене и тем не менее полагающий, что один плюс один даёт больше двух. В американской железнодорожной индустрии Морган наводит порядок, сливая конкурентов друг с другом и очищая таким образом рынок. То, что он опробовал на железных дорогах, он позже переносит на другие сферы бизнеса. Дж. П. Морган формирует эпоху так называемых «баронов-разбойников», возвышение гигантов вроде U.S. Steel, AT&T и General Electric. «Он любил, чтобы капитализм был аккуратным, опрятным и находился под контролем банкиров», — пишет Рон Черноу в своей книге о Морганах.

После возвращения из Соединённых Штатов Георг Сименс убеждает скептически настроенных коллег, что Deutsche Bank должен войти в Northern Pacific Railroad. Инвестиция оказывается злополучной: Northern Pacific Railroad поглощает гораздо больше, чем получает, и её приходится санировать за счёт средств Deutsche Bank. Однако как опыт обучения американское приключение того стоит. Сименс осознаёт силу капитала, который преобразует целые отрасли промышленности, создаёт гигантские компании и оказывает влияние на целые народные хозяйства.

Новое самоощущение Deutsche Bank проявляется в переустройстве немецкой электротехнической промышленности. Георг Сименс действует по образцу Дж. П. Моргана в Соединённых Штатах, который желал видеть свой капитализм «neat und tidy». Сименс тоже хочет навести порядок в отрасли, будущее значение которой он осознаёт раньше других. И он полагает, что порядок легче установить с менеджером Ратенау, чем с основателем Вернером Сименсом, который управляет всемирным предприятием Siemens & Halske как маленькой ремесленной мастерской и занимает ключевые руководящие посты своими братьями.

Deutsche Bank снабжает свежим капиталом предприятие Ратенау, оказавшееся в беде. Он отрывает его от американской компании «Эдисон» и предоставляет долю конкуренту — Siemens, так что два ведущих немецких электротехнических предприятия оказываются переплетены друг с другом. Но подлинная сила, стоящая за этой трансформацией, — сам Deutsche Bank, который возглавляет банковский консорциум, входит в наблюдательный совет и служит новому обществу домашним банком.

Deutsche Bank участвует даже в выборе названия. В те времена ещё не было принято давать компаниям вымышленные имена, чтобы разжечь фантазию инвесторов. Фирмы предпочитали выглядеть столь же серьёзно и солидно, как государственное учреждение. «Мы учредим более крупное всеобщее электрическое общество», — пишет Георг Сименс в одном письме. Основание Всеобщего электрического общества (Allgemeine Elektricitäts-Gesellschaft), которое банкир таким образом анонсирует, состоялось 23 мая 1887 года.

Пока предприниматель-мономан Ратенау ведёт с Deutsche Bank переговоры об основании AEG, его разносторонне одарённый сын работает над театральной пьесой. «Бланш Трокар» — так называется драма, которую сочинил 19-летний Вальтер Ратенау, чувствительная камерная пьеса о несчастливом браке во Франции. Он отправляет текст во франкфуртский театр и просит, чтобы его имя как автора осталось анонимным. К тому времени его отец уже знаменит. Осторожность оказывается излишней: пьесу так никогда и не поставят.

Фридрих Энгельхорн, основатель BASF, уходит в отставку. Он рассорился с химиками, которых некогда привлёк в компанию и сделал управляющими. Учёные хотят делать долгосрочные инвестиции и продолжать поиски искусственного синего — индиго, кропотливого дела, которое сулит огромные прибыли в далёком будущем, но до тех пор требует больших затрат. Химики одерживают верх над основателем, который утратил веру в синий цвет.

Один из внуков Энгельхорна впоследствии вспоминал о визитах к старому химическому предпринимателю, который к тому времени уже отошёл от дел: «Он часто купался вместе со своим деловым другом, неким господином Хартогенисом. В сильном течении Рейна плыть против потока было слишком трудно. Поэтому оба старых господина, носившие длинные бороды, упирались ногами в край плавательного бассейна, спиной к течению, их белые бороды плавали на поверхности воды, при этом они курили толстые гаванские сигары и обсуждали биржевые курсы».

В Эссене умирает Альфред Крупп. К концу жизни предприниматель стал легендой, которой дивятся посетители со всего мира — китайские дипломаты, турецкие генералы и Калакауа, последний король Гавайев. Какое-то время для Круппа и его гостей играет на фортепиано так называемый «Музыкальный компаньон». Это Энгельберт Хумпердинк, композитор позднеромантической оперы-сказки «Гензель и Гретель», который, имея в голове лейтмотивы своего учителя Рихарда Вагнера, наигрывает лёгкую салонную музыку.

Ещё один старик прощается. Со времени основания империи Вильгельм I. был германским кайзером, а до того — прусским королём. Политику он предоставил канцлеру Бисмарку; динамичное развитие экономики его либо не интересовало, либо он ничего о нём не знал. Вильгельм I., родившийся в XVIII веке, олицетворял старую Пруссию. Именно поэтому выпавший из времени кайзер в последние годы жизни стал вдруг абсурдно популярен. Он олицетворял частицу преемственности, он просто всегда был. Вильгельм I. умирает 9 марта 1888 года.

О том, насколько сильно изменилась экономика за время правления Вильгельма, можно судить по развитию картелей. Когда Пруссия в 1866 году вступила в войну против Австрии, в Германии их насчитывалось едва ли четыре. Двадцать лет спустя их уже более сотни, и постоянно возникают новые объединения.

Критики указывают на то, что участвующие предприятия заключают свои соглашения за счёт потребителей, которые платят более высокие цены, чем необходимо. И что они ущемляют всех тех конкурентов, которые не включены в соглашение. Тем не менее в империи преобладают сторонники, они верят в общеэкономическую пользу, в стабилизирующее влияние на ценообразование, на доходность предприятий и на сохранность рабочих мест. Особенно успешным примером считается Рейнско-Вестфальский угольный синдикат — объединение почти сотни шахт, которые создают общую сбытовую организацию и фиксируют цены и объёмы добычи. Но сговариваются не только промышленники на Руре. Химические фабриканты и производители древесной массы, бумажные предприниматели и производители кистей тоже картелируются.

Арно Хольц, поэт-натуралист, неудачливый и обедневший, живший в берлинском Веддинге («В лохмотьях висела его блуза, сосед одалживал ему сухой хлеб, а он бормотал: О Муза! И не ведал о своей нужде»), основывает так называемый Картель лирических авторов — объединение, в которое на короткое время входят также Райнер Мария Рильке и Гуго фон Гофмансталь. Цели поэтов не так уж сильно отличаются от целей угольного синдиката. С помощью фиксированных построчных гонораров они защищаются от демпинговых цен и от бесплатного переиздания в сборниках. Или, как говорится в манифесте группы: «Чудовищному перепроизводству литературно по большей части никчёмных антологий […] мы хотим противопоставить плотину, защищающую собственно производство!»

Наследником Вильгельма I. становится его сын Фридрих III., кронпринц, которого либеральные круги ждали долго. Слишком долго! Фридрих III. прибывает из Италии и поселяется в замке Шарлоттенбург. Из окна он видит, как мимо проезжает катафалк отца. Но и сам он уже почти при смерти и едва способен править. Рак гортани дал метастазы, врачи допустили ошибки, трахеотомия лишила его голоса. За своё короткое правление, продлившееся 99 дней, Фридрих почти не даёт импульсов империи. Всё, что он за это время сделал для немецкой экономики, можно уложить в одну короткую фразу: он возводит в дворянство Вернера Сименса.

Вернер фон Сименс узнаёт о пожаловании дворянства из газеты. Он жалуется друзьям и родственникам на это «фон», которое, по его словам, отныне отделяет его от братьев. Он охотно избавился бы от трёх букв. Но просьба о возвращении в бюргерское сословие, опасается Вернер фон Сименс, напрасно огорчит больного кайзера. В его письме сестре Софи есть доля кокетства: «Что касается глупого облагораживания, против этого действительно ничего не поделаешь».

Предпринимателю, которому уже за семьдесят, избалованному успехом и немного тщеславному, уже дважды доводилось позировать для портрета. Не Максу Либерману, импрессионисту, а Францу фон Ленбаху, консервативному «князю живописцев» из Мюнхена, который уже писал Бисмарка, папу римского и кайзера Вильгельма I. Сименс начинает задумываться о том, как его запомнят потомки. Его брат Вильгельм Сименс, успешный глава Siemens Brothers & Co. в Лондоне, стал предметом почтительной биографии. Вернер считает, что он тоже заслужил подобную дань уважения. Но кто должен стать автором? У Вернера есть идея: он советует братьям Карлу и Фридриху написать мемуары и сам принимается за то же самое.

В конце 1880-х годов, когда Сименс начинает работать над своими воспоминаниями, на фирму Siemens & Halske уже трудятся около четырёх тысяч человек — в Берлине, Петербурге, Вене и Лондоне. Готлиб Даймлер, напротив, только что начал всё заново, сперва лишь с одним сотрудником. Сотрудника зовут Вильгельм Майбах, штаб-квартира фирмы — садовый домик в Бад-Канштатте. Садовник, которому туда нет доступа, подозревает фальшивомонетчиков и вызывает полицию. Действительность не менее захватывающа: Даймлер и Майбах разработали быстроходный четырёхтактный двигатель с вертикальным цилиндром; из-за его прямостоячего положения они называют мотор «стоячими часами». Вопрос лишь в том, какой экипаж лучше всего подходит для «стоячих часов». Даймлер и Майбах сначала пробуют мотоцикл и мотосани, затем покупают карету и устанавливают двигатель туда. Наконец, в штутгартском Neuen Tageblatt появляется сообщение: «В последнее время немалый интерес вызвала лодка, плывущая по Неккару примерно с 8 человеками на борту, которая, словно движимая невидимой силой, с большой скоростью прокладывает себе путь по волнам вверх и вниз по течению».

Первая дальняя поездка на автомобиле удаётся не Даймлеру, а Берте Бенц, супруге инженера Карла Бенца, который в Мангейме, менее чем в ста километрах от Бад-Каннштатта, тоже работает над автомобилями. Берта Бенц и оба сына, Ойген и Рихард, 15 и 13 лет, 5 августа 1888 года садятся в патентный моторваген и отправляются в путь на Пфорцхайм. Сам предприниматель, по-видимому, ничего не знает о поездке; его жена спланировала её, чтобы придать вес изобретению своего неудачливого мужа.

В политике, в искусстве, в литературе, в музыке — повсюду уверенные в себе женщины начинают заявлять о себе и требовать места, которое до тех пор предоставлялось мужчинам. В экономике же большинству женщин остаётся лишь роль добропорядочной супруги, которая присматривает за прислугой и следит за воспитанием детей, так что муж в лучшем случае может засвидетельствовать, что его успех был бы невозможен без неё.

Случай Берты Бенц иной. Дочь из хорошей семьи вносит своё приданое в фирму мужа и стоит рядом с ним как советчица, из-за чего позже её объявляют истинной движущей силой, в идеализированных биографиях и телевизионных фильмах («Иногда ты пугаешь меня тем, как сильно ты в меня веришь». — «Я верю в нас, Карл, я верю в нас»). Драматической кульминацией неизменно оказывается та невероятная дальняя поездка, двенадцать часов по кочкам и камням, мимо добропорядочных баденских бюргеров, которые и сами не знают, чему им больше дивиться — моторизованному трёхколёсному экипажу или женщине в юбке, запачканной лёгким бензином, сидящей за рулём.

Иной путь (и не менее эмансипированный) избирает Хедвиг Пельцер, которая, едва достигнув 18 лет, выходит замуж за Августа Тиссена. Мужчина живёт на квартире у соседей, на несколько лет старше и при росте 1,58 метра не особенно высок, зато он основал многообещающую фирму, Thyssen & Co., и держится очень уверенно. Однако жизнь рядом с Тиссеном, на вилле «Фрошентайх», прямо рядом с территорией завода, не удовлетворяет молодую женщину. Она желает большего общества и, возможно, также большей нежности, ибо муж уходит из дома рано, возвращается лишь ночью, пренебрегает всем, что не связано с работой. Хедвиг Тиссен, урождённая Пельцер, спасается в лечебных ваннах, охотнее всего в Бад-Наухайме в Гессене, где у неё начинается роман с курортным директором, у которого очень красивое служебное звание: великогерцогский курортный комиссар. Вскоре Хедвиг беременеет. Август Тиссен добивается развода. Хедвиг получает ежегодное содержание в размере шести тысяч золотых марок и выходит замуж за курортного комиссара. Когда тот умирает несколько лет спустя, Хедвиг движется дальше, она сочетается браком с неким Франсуа Дельовом, капитаном-командантом 2-го Бельгийского егерского полка, переживает и его и сходится с бельгийским генералом Эмманюэлем де Нётером. В глубокой старости она умирает в 1940 году на авеню дю Конго в Брюсселе.

В последние годы перед смертью Вернер фон Сименс очень интенсивно занимается одной многообещающей фирмой — и это не его собственная. Визит, который он наносит в 1887 году братьям Маннесман в Ремшайд, мог бы стать сюжетом новеллы. Ибо стареющий предприниматель Сименс встречает там, в мастерской фабриканта напильников Рейнхарда Маннесмана, собственное прошлое.

Шестеро сыновей — все они, уже взрослые, живут в родительском доме. Они делят между собой деловые костюмы и наличные деньги, которые хранят в ящике в подвале. Чтобы по ночам, не вставая, выкрикивать друг другу идеи, они спят на одном этаже. Братья Маннесман разработали микрофон для только что изобретённого телефона и торпеду для прусского военно-морского флота. Оба новшества остались без успеха; инновация, которая сделает их знаменитыми, — это бесшовная стальная труба.

Уже столетиями люди пытались построить идеальное полое тело — из дерева, из свинца, из глины, а в XIX веке — из гнутого листового металла. Сварные швы не выдерживают повышенных требований промышленного производства: разрывы труб и взрывы, издержки огромны. Поэтому двое старших, Рейнхард и Макс, разрабатывают способ, который с помощью двух косо поставленных валков и оправки должен позволить изготавливать бесшовное полое тело из стали.

Рейнхард и Макс работают по ночам, когда работа в семейном предприятии затихает. Они эксплуатируют пробный прокатный стан, который прячут за дощатым забором. Секретность важна для братьев, они осознают значение своей работы. Когда они переписываются о бесшовной трубе, они переходят на французский: «Les nouvelles de la machine m’ont beaucoup intéressé.» А чтобы заявка на патент не привлекла слишком много внимания, они выставляют вперёд родственника, писателя по имени доктор Фриц Кёгель, который позже прославится как издатель первого полного собрания сочинений Ницше. Трюк срабатывает. Письмо, технически туманное и философски облачное по формулировке, не привлекает никакого внимания.

На самом деле способ косой прокатки технически чрезвычайно сложен, поэтому даже братья Маннесман, разработавшие этот способ в бесчисленных опытах, не могут сформулировать, как именно он работает. Вероятно, Вернер фон Сименс, посетив Ремшайд, уловил едва ли больше, чем основную идею. Но можно предположить, что братья Маннесман тронули старого предпринимателя эмоционально. Что он узнаёт в них себя.

Шестеро братьев в угаре изобретательской спекуляции — как это не могло напомнить ему о собственной семье, о Вильгельме, Фридрихе, Карле, Вальтере, Отто и Гансе, которые под его руководством тоже стали изобретателями и предпринимателями? После возвращения из Ремшайда Вернер пишет фабриканту напильников Маннесману патетическое письмо: «Для меня истинное наслаждение — ближе познакомиться с остроумным и грандиозным изобретением Ваших сыновей, которое навсегда обеспечит имени Маннесман почётное место в истории промышленного развития, и я буду рад, если это приведёт к прочным деловым связям».

Связь обретает очертания: Mannesmann должно стать акционерным обществом, сам Сименс — инвестор. Он привлекает к делу Deutsche Bank. И Ойгена Лангена из Deutz AG. Но переговоры в Берлине затягиваются. Доктор Фриц Кёгель, эстет, составивший патентную заявку, пишет серию писем матери, в которых жалуется на изнурительные беседы.

19 марта 1890 года: «Сейчас 12 часов, и мне, собственно, следовало бы лечь спать! — Но я не могу, хотя чувствую себя скверно, почти болен».

15 апреля: «К сожалению, всё ещё в Берлине, в бешеном деловом аврале. […] Ужасно!»

2 мая: «Нахожусь в самом пофигистском настроении на свете. Всё мне ужасно безразлично, даже то, что я должен стать директором Mannesmann-Röhrenwerke, Ремшайд».

Только после окончания рабочего дня философ обретает покой. Он играет «Хорошо темперированный клавир» Иоганна Себастьяна Баха и удивляется, «чем дальше, тем больше, что творится в голове у этого старого господина. С такой мощью и величием и одновременно с такой проникновенностью, что захватывает целиком. Какие современные вещи из музыки нашего века уже заложены в ней в зародыше».

16 июля 1890 года дурно темперированные переговоры наконец завершены. Deutsche Bank вносит десять миллионов рейхсмарок, кузены Георг и Вернер фон Сименсы также участвуют собственным капиталом. Однако Георг, директор Deutsche Bank и в целом не чуждый риску, на этот раз проявляет нервозность: «Дело Маннесмана сегодня состоялось после долгих проволочек и мучений», — пишет он Вернеру. «Надеюсь, оно и по существу сложится удачно, чтобы не опозориться с ним».

Daimler тоже становится акционерным обществом. Инженеру нужны деньги, чтобы запустить разработанные им двигатели в финансово затратное серийное производство. Он вносит в Daimler-Motoren-Gesellschaft станки, мастерские и патенты и получает за это треть акционерного капитала. Два фабриканта получают большинство в новом предприятии, и, поскольку Даймлер плохо вел переговоры, он теряет право принятия решений. Один из двух фабрикантов — человек по имени Макс Дуттенхофер — становится председателем наблюдательного совета. Договор, который Даймлер слишком поспешно подписал, предоставляет Дуттенхоферу право «не допускать ни одной сделки, выходящей за рамки обычного ведения дел, без его прямого согласия».

Конфликт между предпринимателем и капиталом вспыхивает быстро. Наблюдательный совет Daimler-Motoren-Gesellschaft желает, чтобы Даймлер строил стационарные двигатели для ремесленных мастерских — бизнес, сулящий быструю прибыль. Предприниматель же хочет долгосрочно работать над автомобилем и разрабатывать быстроходные двигатели внутреннего сгорания. Когда он понимает, что сидит не на том рычаге, он впадает — точно так же, как десятилетием раньше в Deutz — в типичную даймлеровскую ярость. «Вы, D, никогда не будете плясать под мою дудку, я никогда не буду плясать под вашу», — записывает он в черновик. «Стыдитесь, что лишили меня моей собственности».

Схожая участь постигает и братьев Маннесман. Руководители Deutsch-Österreichische Mannesmannröhren-Werke AG всё сильнее действуют на нервы представителям банков. Ибо массовое производство труб и в годы после основания остаётся проблемой: способ косой прокатки приходится постоянно донастраивать. Когда один из членов наблюдательного совета, берлинский банкир, совершает прогулку по территории завода, он натыкается на целое кладбище труб — горы бракованной продукции, не соответствовавшей высоким требованиям братьев.

Вдобавок ко всему Рейнхард и Макс Маннесман, а также эстет Кёгель, взявший на себя руководство берлинской штаб-квартирой, мыслят отнюдь не по-коммерчески. Они по-детски увлечены своим изобретением, принимают куда больше заказов, чем предприятие способно выполнить, и видят возможности применения повсюду. Mannesmann работает над трубами для перьевых ручек и уличных фонарей, для сидений и салфеточных колец. Даже в Африке стоят трубы Mannesmann — они служат телеграфными столбами. На фирму приходит телеграмма из Германской Восточной Африки: «Жирафы валят столбы, что делать?»

Два года спустя после выхода на биржу крупные банки решают вмешаться. Братья должны сложить с себя полномочия руководителей и сократить свои доли; их вытесняют из компании. Они уезжают в Америку, чтобы использовать оставшиеся у них зарубежные права на патенты. Они основывают Mannesmann Tube Company и Mannesmann Cycle Tube Works. Они размышляют об использовании гидроэнергии Ниагарского водопада. В Канадских Скалистых горах они отправляются на охоту. Лишь Макс Маннесман остаётся в наблюдательном совете семейного предприятия; он тяжелее всех переживает отстранение от власти. Почти ежедневно он пишет письма новому, назначенному банками, руководителю. «Гневный карандаш господина Макса», — говорят на Mannesmann. Новый руководитель жалуется в Deutsche Bank. Эта разросшаяся переписка, полагает он, мешает «бесперебойному деловому обороту».

В это время, в начале 1890-х годов, в Deutsche Bank работает уже около тысячи сотрудников. Как универсальный банк, он охватывает почти все сферы банковского дела. Он ведёт обычные операции с клиентами, принимает вклады и выдаёт кредиты. Но он также выполняет функции инвестиционного банка: снабжает предприятия капиталом, выпускает облигации и организует выход на биржу. Отчёты того времени отражают огромный размах финансовой деятельности — от открытия нового отделения банка в берлинском Моабите до расширения Анатолийской железной дороги и участия в золотых приисках Южной Африки. То, что Георг Сименс когда-то обещал — что он совершит нечто прекрасное и значительное, — давно уже сбылось. В то же время он задаётся вопросом, по силам ли ему ещё требования огромной организации. «Deutsche Bank становится для меня слишком большим», — пишет Сименс своей жене и в шутку добавляет: «Из меня вышел бы неплохой курфюрст Бранденбургский».

Как бы могущественны ни казались банки, экономика не находится у них под контролем. Успешные предприниматели располагают достаточным количеством источников финансирования, они могут сталкивать кредиторов друг с другом. И банкирам, которые, как правило, заседают в нескольких наблюдательных советах, не хватает необходимого отраслевого знания, технической компетенции, а также возможностей контроля, чтобы действительно руководить предпринимателями.

Даймлер, горько разочарованный тем, что кредиторы не разделяют его видение автомобиля, тем не менее добивается своего. Тайно он оборудует мастерскую: в пустующем зале бывшего канштаттского курортного отеля. Там, в своего рода увеселительном замке автомобилестроения, Даймлер и Майбах обманывают наблюдательный совет и продолжают работать над развитием двигателей внутреннего сгорания. Когда члены наблюдательного совета Daimler-Motoren-Gesellschaft узнают, что Даймлер, несмотря на свою работу на предприятие, трудится над собственным проектом, возникает конфликт, и Даймлеру приходится уйти. Впоследствии предприятие несет крупные убытки. Без человека, давшего ему имя, дела идут хуже, чем прежде.

Противостояние между трудным основателем и трезвыми банкирами типично для того времени. Однако промышленность и капитал нуждаются друг в друге, и в лучшем случае находится решение. Так происходит и здесь. Два года спустя после того, как Даймлер покинул предприятие, обе стороны снова объединяют усилия. Даймлер и Майбах возвращаются в Daimler-Motoren-Gesellschaft и продолжают развивать двигатели, над которыми они работали в увеселительном замке. В течение нескольких лет появляются грузовики, автобусы, двигатели для дирижаблей, а также первый моторизованный экипаж с таксометром, короче говоря: такси. Дело Даймлера обретает форму.

Подходит к концу жизнь Вернера фон Сименса. Он снова и снова удаляется в летний дом в Бад-Гарцбурге, чтобы работать над мемуарами. Писание оказывается более трудным, чем он думал, соавтора у него нет. В начале ноября 1892 года текст готов. Снова неприятности у Маннесмана. Ему приходится ехать туда еще раз. Утомительно. Первые экземпляры мемуаров отправляются заказчикам, на следующий день он жалуется на боль в горле, он слабеет все больше и больше. Почти кажется, будто Вернер фон Сименс лишь оттягивал смерть, чтобы успеть завершить книгу.

Мемуары Вернера фон Сименса, остроумные и живые, вплоть до второй половины XX века были весьма популярны. Он хотел остаться в памяти как изобретатель и учёный, а не как делец. Путешествие в Египет, охота на медведя на Кавказе, прокладка подводных кабелей в Атлантике — всё это подробно описано и отчасти напоминает столь популярные в ту пору приключенческие романы француза Жюля Верна, книгу «Путешествие к центру Земли», где предприимчивый гамбургский профессор в экспедиции в недра планеты встречает динозавров и гигантские грибы.

Повседневную же жизнь предприятия, зачастую утомительную организацию гигантского концерна, Сименс полностью обходит стороной. Даже непосредственные подчинённые почти не фигурируют в его описаниях. Всего несколько строк уделяет Сименс многолетним сотрудникам Карлу Фришену и Фридриху фон Хефнер-Альтенеку. Оба описаны как дельные чиновники, которые позволяли шефу сосредоточиться на «высшем руководстве» делами, на научных и социальных задачах, которые были ему «особенно близки».

Потомки долго следовали за Сименсом в этом самоизображении. Его прославляли как личность, как выдающегося представителя немецкой культуры и науки. Однако не позднее 1960-х годов взгляд изменился. Молодые историки, находившиеся под влиянием социальных наук, не проявляли интереса к героической историографии. Их интересовал общественный контекст, в котором действовали предприниматели, иерархические отношения, в которых они состояли, черты класса, который они олицетворяли. Как Сименс видел себя сам, что им двигало, о чём он мечтал — всё это вдруг показалось менее важным. Можно ли рассказать историю крупного предприятия, не отводя личности основателя главную роль?

В случае с Siemens это сделал в конце 1960-х годов один аспирант. Юрген Кока защищал докторскую в Свободном университете Берлина. Сименсом он занялся, потому что хотел описать социально-исторический феномен: возникновение класса служащих во второй половине XIX века. Ведь превращение мелких ремесленных мастерских в крупные промышленные предприятия породило новый тип, который тогда называли «частным чиновником». Чиновник был занят, как правило, организаторской, а не ремесленной работой, получал ежемесячное «жалованье», а не заработную плату, и пользовался не только многочисленными привилегиями, отличавшими его от рабочего, но и более высоким общественным статусом. В эпоху, когда на первый план выдвигался социальный вопрос, служащий служил продолжением руки предпринимателя, буфером между капиталом и трудом.

Но кто же относился к классу служащих? Прежде всего, это были работники, занятые коммерческой деятельностью — от управляющего директора до простого бухгалтера. Но и инженеры, и техники тоже были служащими. Особый феномен представляли собой те, кто оказался в нижней части этой структуры: простые конторские работники, вспомогательные чиновники и писцы, хорошо образованные, возможно, одарённые и способные на большее, но из-за переизбытка выпускников вузов не имевшие реальных шансов на продвижение. Потерянные существования в анонимности крупного предприятия.

Книга Кокки «Управление предприятием и служащие на примере Siemens 1847–1914» — это история нарастающей бюрократизации. Она начинается с первых коммерческих служащих компании — прокуриста Мейера и бухгалтера Хаазе — и заканчивается накануне Первой мировой войны, когда на фирме работало восемьдесят тысяч человек. Конечно, похожую историю можно было бы написать и о швейцарском банке или американском электротехническом предприятии. Однако управленческий аппарат на немецких крупных предприятиях вообще, и на Siemens в особенности, был ещё более развит, чем где бы то ни было.

Для этого были причины. Национальный рынок был слишком мал, спрос — слишком низок, чтобы полностью загрузить такое инновационное и быстрорастущее предприятие, как Siemens. Рано пришлось рискнуть и шагнуть за границу, приспосабливаясь к другим рынкам и их особенностям; это было сложно с организационной точки зрения. Кроме того, концерны были шире по своему профилю, чем англо-американские конкуренты; они действовали в различных продуктовых областях и отраслях, что также требовало более высокой степени организации. Интенсивная координация с деловыми партнёрами, конкурентами и банками — ещё одна отличительная черта немецкого капитализма — требовала дополнительных ресурсов. Короче говоря: административные издержки были выше, чем где бы то ни было.

Особая отличительная черта фирмы Siemens заключалась в том, что в электротехнике ей приходилось много работать с государственными заказчиками. Многолетнее сотрудничество с чиновниками отразилось на бюрократической корпоративной культуре: в чрезмерном использовании аббревиатур («WzwV» вместо «Werkstätte zur weiteren Veranlassung» — «Мастерская для дальнейшего распоряжения»), в мелочном настаивании на соблюдении служебной субординации, в педантичном разграничении компетенций, в письменной фиксации даже самых простых операций. Звучит как плохая шутка, но: чтобы перевезти партию джута из одного здания в другое, на Siemens в 1884 году требовалось шесть подписей.

Ещё одна характерная история встречается у Коки. Высший руководитель Вернер фон Сименс приветствовал нового сотрудника «отдела технической переписки» словами: «У нас не принято давать каждому новичку особые инструкции. Кто хочет работать, найдёт здесь достаточно работы». После этого сотрудник два месяца сидел совершенно без дела. Казалось, о нём самым гротескным образом забыли. Пока в один прекрасный день ему не пришлось замещать начальника отдела, ушедшего в отпуск.

Этот анекдот позволяет сделать выводы не только о корпоративной культуре, но и о характере основателя. Вернер фон Сименс, учёный и исследователь, не испытывал особого желания заниматься вызовами эффективного управления предприятием; чисто организационные вопросы он делегировал служащим, не предоставляя им, однако, реальной свободы принятия решений. В этом смысле огромный административный аппарат был также результатом пренебрежения, на которое предприниматель сознательно шёл, поскольку у него были другие приоритеты. В самом конце «Воспоминаний о жизни» Сименс ещё раз оглядывается назад. Он честен с собой. К руководству большой организацией, в которую выросла Siemens & Halske, он был способен лишь ограниченно, пишет он: «Мне для этого не хватало хорошей памяти, чувства порядка и последовательной, неумолимой строгости».

Вернер фон Сименс, когда он скончался 6 декабря 1892 года, оставил после себя виллу в Шарлоттенбурге и летний дом в Бад-Гарцбурге, а также рыцарское поместье в Бисдорфе, которое он купил, чтобы помочь одному погрязшему в долгах знакомому. И фирму, которая всё ещё пыталась соответствовать динамике стремительно растущей электротехнической промышленности. Через четыре года после смерти Вернера Siemens & Halske была преобразована в акционерное общество — правовую форму, соответствующую требованиям крупной и сложной организации.

Это был именно тот шаг, которому основатель всегда противился, поскольку опасался, что семья потеряет контроль над предприятием. Так в конечном счёте и случилось, но гораздо позже. Семья Сименс, которая поначалу сохраняла за собой весь акционерный капитал предприятия, шаг за шагом сокращала свою долю, так что влияние на компанию на протяжении десятилетий медленно угасало. Последнего председателя наблюдательного совета, носившего фамилию Сименс, звали Петер. Он был столь же разносторонен, как и его прадед: защитник природы, дирижёр-любитель, сторонник как ядерной энергетики, так и антропософии, который, тем не менее, находил время для классической семейной карьеры — от начала работы в Берлине через сбыт в Южной Америке, затем в правление в Эрлангене и, наконец, в наблюдательный совет в Мюнхене. В начале 1980-х годов Петер фон Сименс вышел на пенсию.

Антон фон Вернер, директор Академического училища изобразительных искусств, получает телеграмму с поручением, от которого не может отказаться: ему надлежит явиться в Белый зал Берлинского дворца, чтобы запечатлеть открытие рейхстага новым кайзером.

Вернер берёт с собой нескольких ассистентов, которые драпируют зал пёстрыми шёлковыми портьерами и бархатными накидками; он изучает свет и пропорции помещения, делает первый акварельный набросок. Пока художник ещё работает над ним, прибывает дворцовая гвардейская рота, за ней следуют фельдмаршал, кронпринц, императрица, канцлер, государственные министры и старые князья, которые уже были в 1871 году при провозглашении империи в Версале.

Наконец Вильгельм II выходит вперёд. Сначала он говорит тихо и запинаясь, его почти не слышно, затем всё более уверенно, и когда он так сильно и красиво выделяет слово «от меня» во фразе «Я намерен хранить мир со всеми, насколько это зависит от меня», что это — как сообщает очевидец — проносится «электрической искрой через всех слушателей», разражается шквал аплодисментов.

Вернер, ректор университета, славится точностью своих изображений исторических событий. Картина снова отнимет у него несколько лет. Множество мундиров со звездообразными орденами. Складки императорской мантии. Игра теней на мозаичном паркете. Некоторых из присутствующих Вернеру позже придётся приглашать к себе в ателье поодиночке, чтобы сделать подготовительные портретные этюды — от канцлера Бисмарка в белом кирасирском мундире до императора, который носит орнаментальный парадный шлем с орлом. Всё должно быть верно, всё должно быть в порядке.

Тем же летом 1888 года, когда художник-историк присутствовал на открытии рейхстага, американский банковский служащий по имени Джордж Истмен выпускает на рынок «Кодак» — первую камеру, предназначенную для фотографов-любителей. Она мала и удобна и позволяет пользователю запечатлеть любой момент одним нажатием кнопки. Фирма «Кодак», расположенная в городке Рочестер, штат Нью-Йорк, рекламирует её броским слоганом: «You press the button, we do the rest».

Вильгельму II было 29 лет, когда в 1888 году он вступил на престол. Он служил в прусской армии и приобрёл там пристрастие к роскошным мундирам, к военным парадам, к помпезно инсценированным традициям прусского двора. В историю он вошёл как безнадёжно обращённый в прошлое, наполовину смешная, наполовину трагическая фигура, в риторике часто слишком дерзкий, но в конечном счёте нерешительный и слабовольный, так что историки до сих пор спорят о том, насколько далеко на самом деле простиралось влияние императора в Вильгельминскую эпоху.

Неоспоримо, однако, определённое влияние на немецкие предприятия. Император был очарован возможностями техники. Он, который в искусстве не мог представить себе ничего более радикального, чем добропорядочная вернеровская историческая живопись, увлекался фотографией, читал специальные журналы по машиностроению, чувствовал себя в обществе промышленников, инженеров и профессоров уютнее, чем в кругу политиков. Он способствовал сращиванию науки и экономики, продвигая крупные исследования и расширение технических высших школ.

Особое внимание кайзера было приковано к оборонной промышленности, и прежде всего к концерну Krupp, который благодаря своей близости к армии и флоту выступал почти как государственное предприятие. Но и компании, работавшие в более новых отраслях, тоже вызывали его интерес. Кайзер занимался железными дорогами, беспроволочным телеграфом и первыми круизными лайнерами — всем, что отличало Германию от других наций. Хотя сам он за руль не садился, у него было несколько автомобилей Daimler-Motoren-Gesellschaft.

Кайзеру импонировал масштаб. Когда он вмешивался в дела предприятий — а случалось это не раз, — он выступал за консолидацию, желая, чтобы компании объединялись и сплачивали свои интересы во имя нации. Не случайно один американский журналист как-то назвал кайзера Вильгельма II «генеральным директором Deutschland G.m.b.H.».

Предприниматели из Deutschland GmbH были не так уж непохожи на кайзера: тот же честолюбивый напор, та же жажда экспансии, та же вера в прогресс и технику, но и то же консервативное, реакционное, мелочное — преувеличенное значение, придаваемое титулам и рангам. И та же приверженность архаичным на вид условностям отжившего общественного уклада. Философ Эрнст Блох говорил применительно к немецкой культуре об «одновременности неодновременного», об удивительном сосуществовании разных стадий развития — наблюдение, которое можно отнести и к экономике вильгельмовской эпохи. Старое и новое сталкивались напрямую. Или существовали бок о бок. Предприятия кайзеровского времени были одновременно очень неодновременными.

С чисто экономической точки зрения промышленность в эту пору чувствовала себя превосходно. Немецкая экономика росла быстрее других, валовой внутренний продукт между 1895 и 1913 годами удвоился, Германия догоняла ведущие мировые экономики, лишь американская была ещё динамичнее. Некоторые значимые компании, такие как Daimler-Motoren-Gesellschaft, Allianz Versicherungs-Aktien-Gesellschaft и Рейнско-Вестфальское электрическое общество, были основаны в правление Вильгельма II. Другие развивались дальше и скупали конкурентов.

Krupp, которым к тому времени руководил Фридрих Альфред Крупп, расширялся прежде всего в сфере вооружений, производя гигантские пушки, а также линейные корабли, крейсеры и подводные лодки для кайзеровской флотской политики — целенаправленного наращивания военно-морских сил, призванного сломить английское господство на морях. В 1912 году, когда Krupp отмечал свой столетний юбилей, численность персонала уже достигала около семидесяти тысяч человек.

Siemens и AEG росли в режиме кооперативной конкуренции, то работая сообща, то соперничая. Siemens строил электростанции в Мехико и Йоханнесбурге, AEG — в Севилье и Буэнос-Айресе. Скоростной вагон Siemens развил на испытательном треке 206 километров в час, AEG — 210. Siemens возвел на западе Берлина кабельный завод, AEG построила свой кабельный завод на Обершпрее на востоке. Все попытки Deutsche Bank объединить извечных конкурентов в одну монополию провалились. Но получалось и совместно: при поддержке кайзера Siemens и AEG основали совместное предприятие под названием Telefunken, чтобы догнать мирового лидера — английскую Marconi.

Даже Mannesmann, которым теперь управляли уже не буйные братья, а трезвые деловые люди, около 1900 года наконец выбрался из убытков и вырос в крупную, широко диверсифицированную фирму, которая сама производила сталь, необходимую для труб, и участвовала в угольных шахтах. К началу войны там работало пять тысяч человек.

Была еще и химическая промышленность — отрасль роста, которая до Первой мировой войны достигла девяноста процентов мирового рынка красителей. А фабрики производили не только краски, но и лекарства, проявители для пленки и удобрения. Важную долю в успехе химии и других новых секторов имели образовательные учреждения, технические высшие школы, которые поставляли предприятиям высококвалифицированные кадры.

Онаучивание производства принесло с собой новые миры труда — отлично оснащенные и эффективно спланированные крупные лаборатории красильных фабрик. К ним добавились Институты кайзера Вильгельма и Физико-техническое имперское ведомство — влиятельные организации, финансируемые частной экономикой и государством, служившие фундаментальным исследованиям. Никогда больше Германия не должна была породить столько блестящих ученых, как в это время, и эти ученые не были обитателями башен из слоновой кости. Они охотно ставили себя на службу промышленности.

Одновременно неодновременным был и мир труда. Ибо подавляющее большинство занятых, работавших на немецких крупных предприятиях, все еще трудилось в старой тяжелой промышленности, а не в новых лабораториях. Правда, заработная плата и условия труда с кризисных 1870-х годов постепенно улучшились. Однако социальный вопрос не терял своего значения — это стало ясно вскоре после того, как новый кайзер вступил на престол.

В мае 1889 года забастовали рабочие — сначала в Бохуме и Эссене, затем и в других промышленных центрах Рурской области; дело дошло до вооружённых столкновений с полицией. Канцлер Бисмарк придерживался жёсткой линии: он усматривал в этом угрозу для империи и полагал, что любые уступки сыграют на руку набиравшим силу социал-демократам.

Вильгельм II, к немалой досаде Бисмарка, встретился с депутацией рабочих и пообещал рассмотреть их требования. Он не желал начинать своё царствование, от которого ждал столь многого, с кровавых столкновений; он надеялся превратить рабочих в верноподданных императора. Потому и выступал за уступки. Либералом этот кайзер отнюдь не был. Но на заре его правления была принята социально-политическая веха: новелла к Промысловому уставу, расширившая охрану труда и учредившая факультативные рабочие комитеты.

Пока в империи ещё бастуют рабочие, летом 1889 года открывается Всемирная выставка в Париже. Главная её примета — сенсационное новое сооружение, поначалу проклинаемое, а затем встреченное тем более восторженно. Почти два миллиона человек платят несколько франков, чтобы подняться на Эйфелеву башню. Среди посетителей — русский царь, персидский шах и индиец, который учится в Лондоне и которого позже назовут Махатмой Ганди. В нескольких сотнях метров от всей этой суеты двое немецких экспонентов пытаются привлечь внимание к своей продукции. Это двигатели Готлиба Даймлера и Карла Бенца — двух предпринимателей, чьи имена впоследствии сольются воедино в результате слияния настолько тесно, что одного почти никогда не будут упоминать без другого. Лично, однако, их ничего не связывает — Даймлер и Бенц не разговаривают друг с другом. Ни в Германии, где они десятилетиями трудятся над одним и тем же делом — один в швабском Штутгарте, другой в баденском Мангейме. Ни в тени парижской Эйфелевой башни.

Умирает аптекарь. Его зовут Карл Леверкуз, и к северу от Кёльна он поставил посреди ландшафта фабрику красок. Его наследники продают фабрику более крупной фирме Bayer, которая в то время ещё обретается в Эльберфельде. Bayer интересуют не только старые клинкерные корпуса аптекаря, но и участок земли, который даёт больше простора, чем впадина Вупперталя. Скоро здесь возникнет огромная фабрика, а вокруг неё — целый город. И город этот будет называться не Байерхаузен, а Леверкузен.

В Эссене Фридрих Альфред Крупп, астматичный и считавшийся слабым сын Альфреда, с 1887 года является единоличным владельцем фирмы. Уже физически он не соответствует образу могущественного промышленника. Этот уже не очень молодой сын, близорукий, приветливый, застенчивый, постоянно склонённый вперёд, будто ему приходится вслушиваться в слова ещё более низкорослого человека, после смерти отца эмансипировался и врос в роль главы концерна. Он успешно сопротивляется попыткам председателя директората Ханнса Йенке прибрать руководство к своим рукам.

В своей большой книге о Круппах историк Лотар Галль проводит параллель между Фридрихом Альфредом Круппом и Вильгельмом II, которые оба родились в могущественных семьях и приняли на себя колоссальные задачи. Обоим присуще желание быть не просто наследниками, пишет Галль; в них сомневаются, над ними посмеиваются, им ничего не доверяют, и они выбирают бегство вперёд, ищут своё счастье в экспансии, в безоговорочном расширении своей власти.

Вильгельм II говорит: «Только один является господином в стране, и это я, никого другого я рядом с собой не потерплю».

Крупп говорит: «Моя воля, если я вообще должен быть владельцем фабрики, при любых и всяких обстоятельствах должна быть решающей».

Между Круппом и кайзером, родственными душами, с годами крепнут доверительные отношения. Крупп почитает кайзера, он посвящает его в свои планы, когда принимает важные решения, он предоставляет империи скидки с цен и отказывается от сделок за границей, если те противоречат внешнеполитическим интересам страны. Взамен он ожидает поддержки и протекции. Кайзер посещает Круппа на вилле «Хюгель» и на крупповском стрельбище в Меппене. Он любит эту фирму, он передаёт ей заказы, он считает её почти своей собственностью. И он назначает Круппа «Действительным тайным советником» — это гораздо более редкое отличие, чем обычный «коммерции советник» или «тайный коммерции советник».

В одном вопросе Крупп совершенно не согласен с кайзером. Он составляет докладную записку по вопросу о рабочих комитетах. Крупп вообще не может себе представить орган, который должен получить какое бы то ни было право на соучастие в управлении. Возражения, которые он выдвигает, разделяют и другие промышленники. Комитет создаёт «побочное правительство», говорит Крупп, подрывает авторитет работодателя и ставит под угрозу международную конкурентоспособность.

Крупп направляет докладную записку рейхсканцлеру. Бисмарк видит всё это совершенно так же. Он ободряет Круппа поговорить с кайзером и добавляет, что сам слишком устал, чтобы «пробивать это у кайзера». Спор между кайзером и канцлером обострился. Оба властных человека спорят не только о рабочих комитетах — речь идёт обо всём. Старый канцлер, так долго правивший рейхом, и молодой кайзер, желающий править сам, не могут ужиться друг с другом.

Кайзер принуждает канцлера к отставке. Канцлер отказывается. Кайзер велит вытащить канцлера утром из постели, вызывает его в Министерство иностранных дел и там делает ему выговор. Канцлер приходит в ярость, он так разгневан, что кайзер опасается, как бы канцлер не запустил в него чернильницей. Три дня спустя канцлер просит кайзера о своей отставке.

Антон фон Вернер, исторический живописец, идёт по бульвару Унтер-ден-Линден; он только что покинул Академию художеств, когда видит проезжающую мимо закрытую карету Бисмарка. Серьёзный и бледный, только что подавший в отставку рейхсканцлер сидит в экипаже, прижав к губам розу «Маршал Нил», и игнорирует толпу прохожих, которые приветствуют его и бегут следом. Исторический живописец возвращается в свою мастерскую на Потсдамской улице. Он всё ещё работает над картиной «Открытие рейхстага», занимается портретными головами князей Гогенлоэ-Шиллингсфюрста и Гацфельдта цу Трахенберга, затем наступает очередь графа цу Штольберг-Вернигероде. И пока аристократы позируют ему, в разговорах в мастерской речь идёт всегда только об одном: что же будет делать молодой кайзер без Бисмарка?

В декабре 1890 года Вильгельм II открывает многодневную школьную конференцию в Берлине. Приглашения разослал он сам, а не ответственный министр просвещения, он же произносит и вступительную речь. Уступать другим слово — не в его привычках. Канцлера он вытеснил с должности, теперь хочет править сам и полагает, что именно в сфере образования способен кое-что изменить.

Собственное обучение в гуманистической гимназии в Касселе далось Вильгельму II с трудом, тупая зубрёжка была ему тяжела. Гуманистический идеал, ориентирующийся на античность и рассматривающий образование как самоцель, он отвергает. Слишком много знать, слишком мало уметь, — говорит он в своей речи в Берлине: «Мы хотим воспитывать национальных немецких юношей, а не юных греков и римлян».

Лучше, чем о Фридерициануме в Касселе, император вспоминает организованные домашним учителем посещения мастерских и фабрик, и особенно его впечатлил пятидесятитонный паровой молот «Фриц», который он видел у Круппа в Эссене. Император желает подогнать систему образования под нужды промышленности. Так он надеется обеспечить Германии преимущество перед другими нациями. Его особый интерес обращён к техническим высшим школам, он часто их посещает, приглашает профессоров к себе, делает их своими советниками. Рентген показывает ему рентгеновские лучи, Линде — холодильную технику.

Долгое время технические высшие школы находились в тени университетов. Они произошли из профессиональных школ начала XIX века — политехникумов и ремесленных училищ — и неуклонно росли, привлекая всё больше и лучше подготовленных студентов. К числу первых технических учебных заведений, получивших университетский устав, относились Карлсруэ, Ахен, Дрезден и Берлин.

В старых университетах существовало сопротивление возвышению технических высших школ, чья практическая направленность противоречила классическому идеалу образования. Традиционалисты хотели помешать тому, чтобы технические школы, преподававшие такие прозаические вещи, как ветеринария, получили право присуждать докторские степени. В конце концов технари одержали верх, сошлись на обозначениях «доктор-инженер» и «дипломированный инженер» — названиях, с которыми университетские профессора смогли смириться лишь потому, что Dr.-Ing. писался не по-латыни как Dr. ing. и потому имел меньше престижа, чем Dr. phil. или Dr. iur. Вот до каких мелочей доходило в интеллектуальных элитах кайзеровской империи.

Успех технических высших школ был тесно связан с подъёмом новых ведущих секторов — химии, электротехники и машиностроения, — с той огромной притягательной силой, которую развивали эти многообещающие отрасли промышленности. Талантливые химики, инженеры и механики-тонких дел мастера, получавшие диплом о высшем образовании, могли рассчитывать найти хорошее место на предприятиях. В то же время технические высшие школы были гораздо больше, чем просто исполнителями воли экономики. Они соединяли подготовку к профессиональной жизни с серьёзным научным образованием.

Многие выпускники, устроившиеся в промышленности, продолжали поддерживать контакт с высшими школами, которые они посещали, со своими старыми профессорами и с сокурсниками, оставшимися в науке. Закономерно, что сотрудничество между предприятиями и техническими высшими школами интенсифицировалось. Эпохальные разработки, такие как производство индиго или синтез аммиака, без подобных коопераций были бы вообще невозможны.

Сотрудничество в равной мере определяло облик и науки, и экономики. Высшие школы получали финансовую и техническую поддержку, которую не мог обеспечить государство, и открывались для нужд экономики. В правлениях предприятий, в свою очередь, академики вытесняли старых самоучек, а профессора становились хорошо оплачиваемыми консультантами или членами наблюдательных советов. Лаборатории в BASF и Bayer выглядели как университетские учреждения. Вот только были они лучше профинансированы и роскошнее оснащены, имели даже библиотеки, приобретённые из наследственных собраний знаменитых учёных.

Докторские титулы распространялись в немецких компаниях — в том числе, кстати, и в менеджменте, где управление предприятием всё больше превращалось в науку, в дисциплину, которую следовало изучать, как математику или химию. Заслуженные предприниматели, отклонявшие возведение в дворянство, украшали себя вместо этого академическими аббревиатурами. Когда Карл Дуйсберг, сын вуппертальского ленточника, отмечал 25-летний юбилей своей службы в Bayer, юбилейное издание величало его «господином тайным советником, профессором, доктором философии, доктором медицины, доктором инженерии К. Дуйсбергом».

Некий пограничный житель между экономикой и наукой в 1892 году меняет сторону. Карл Линде, сперва профессор в Мюнхене, затем предприниматель в Висбадене, основатель общества холодильной техники, остался связан с университетом и неизменно просил деловых партнёров обращаться к нему «глубокоуважаемый господин профессор». Теперь, после более чем десяти лет предпринимательского бытия, профессор желает вернуться в башню из слоновой кости. Из заботы о здоровье — Линде жалуется на хронические головные боли, боли в желудке, переутомление —, но также и потому, что чувствует тоску по академической деятельности.

Сначала профессор переезжает в летний домик в Берхтесгадене, затем на первый этаж станции холодильных испытаний в Мюнхене, где он одновременно живёт и экспериментирует с низкими температурами. Линде снова читает лекции в университете, точно как 15 лет назад, так он когда-то начинал карьеру. Экономике он, однако, остаётся верен, он преследует самые разные деловые идеи, фабрики для вертолётов и сухого молока, кондиционируемый отель в Калькутте и, самый важный проект из всех, промышленное сжижение газов.

Идея приходит Линде после того, как пивоварня Guinness в Дублине заказала установку для сжижения углекислоты. В лекциях в университете он начинает вслух размышлять о сжижении воздуха, ему грезится нечто, что он называет «кислородной машиной» — установка, которая сжижает газы и таким образом производит кислород для промышленного использования. На станции холодильных испытаний Линде наконец удаётся при температурах минус 190 градусов Цельсия получить голубую жидкость, которая выливается в большой жестяной бак. Вскоре предприниматель строит новый производственный цех на юге Мюнхена и продаёт воздух литрами. Название продукта звучит немного как песня Франца Шуберта: это «Линде-воздух».

Во Франкфурте празднуют первую дальнюю передачу трёхфазного тока. Энергия для десятиметрового водопада, который на Международной электротехнической выставке начинает, казалось бы, внезапно журчать, поступает от трёхфазной машины на цементном заводе на Неккаре. AEG проложила линию, которая проходит через четыре земли: Вюртемберг, Баден, Гессен и Пруссию, и для этого установила 3100 телеграфных столбов и 540 километров медной проволоки. Кайзер жертвует 10000 рейхсмарок, скорее символическое пожертвование. Общие расходы на это зрелище в десять раз выше.

Siemens & Halske работает над берлинской надземной железной дорогой, которая должна соединить Штралауэр Тор с Зоологическим садом. Образцом служит Нью-Йорк, где Ninth Avenue Elevated Railway, ласково называемая Ninth Avenue El, постоянно продлевается с юга на север, так что в итоге соединяет южную оконечность острова Манхэттен с Бронксом. Однако в Берлине есть проблема: трасса проходит мимо Мемориальной церкви кайзера Вильгельма — неороманской безвкусицы высотой 113 метров, которую Вильгельм II велел построить в память о своем деде Вильгельме I.

Прогрессивный технический энтузиазм и реакционное понимание искусства — здесь противоречия вильгельминского мировоззрения сталкиваются напрямую. Будущее или прошлое? Прогресс или традиция? Как решит кайзер? В марте 1893 года он запрещает строительство надземки у церкви, так что трасса должна заканчиваться на Ноллендорфплац. Решение для продолжения пути вскоре находится. Надземка делает глубокий поклон перед Мемориальной церковью: ей приходится уйти под землю и стать метро, когда она едет от Ноллендорфплац на запад, — и так она делает это по сей день.

Тоже в 1893 году: Фриц Габер отправляется в санаторий для нервнобольных и нуждающихся в отдыхе в Тюрингенском Лесу. Это первый, но не последний курс лечения для молодого химика, который позже, будучи профессором Технического университета в Карлсруэ и по поручению BASF, разработает синтез аммиака. Такие жалобы, как бессонница, головные боли, раздражительность, будут постоянно сопровождать Габера. Он объясняет их своей трудолюбивой жизнью, никогда не берет отпуск, работает и работает, часто допоздна. В письмах к друзьям он называет себя «так несчастливо нервным, что я совершенно не знаю, как себе помочь».

Габер — дитя своего времени. Нервная слабость, или неврастения, уже тогда признавалась типичной для эпохи болезнью, исследовалась в бесчисленных специальных публикациях и лечилась в санаториях. Клиническая картина размыта, причина быстро найдена. Видят связь с техническим прогрессом, со стремительными изменениями в мире труда, с повседневностью растущих мегаполисов. Виновата современная цивилизация, человек платит цену за движение вперед.

В крупных предприятиях мир труда стал совершенно иным по сравнению с семейными ремесленными мастерскими, которые ещё за полвека до этого определяли облик немецкой экономики. Рабочая неделя, возможно, и сократилась — это заслуга рабочего движения. Однако предприниматели ожидают, что потеря рабочего времени будет компенсирована повышением производительности. Повсюду возникают новые фабрики, призванные сократить транспортные пути, оптимизировать процессы и увеличить темп.

Первые консультанты по управлению появляются именно тогда, только называются они ещё иначе. Инженер по имени Фредерик Уинслоу Тейлор путешествует по Америке и читает лекции о том, как с помощью тщательного планирования добиться более продуктивного использования рабочей силы. Специализация. Строгий контроль. Зависящие от результатов составляющие заработной платы. Всё это ново, это называют Scientific Management, или научной организацией труда. Фредерика Тейлора в Германии зовут Алоис Ридлер, профессор машиностроения в Высшей технической школе Берлина; он пишет книгу, название которой быстро становится лозунгом: Schnellbetrieb[2].

Кайзер тоже пребывает в режиме «скоростного производства». Он даёт показывать себе фильмы, запечатлевшие спуск кораблей на воду и мчащийся на всех парах поезд. Подчинённые называют его Вильгельмом Внезапным, потому что он с невероятной скоростью развивает идеи и тут же отбрасывает их. Филипп, князь Эйленбург-Хертефельд, советник и близкий друг, пишет: «Бедный кайзер действует всем на нервы».

Тот, кто остаётся верен себе, — это Антон фон Вернер, исторический живописец. Пять лет он не торопился с «Открытием рейхстага в Белом зале Берлинского дворца Вильгельмом II 25 июня 1888 года», и вот наконец картина готова.

В январе 1895 года Карл Дуйсберг составляет докладную записку. В свой первый рабочий день в должности молодого химика он убирал лабораторию. Теперь он хочет навести более основательный порядок на «Байер». Его раздражает случайность, неупорядоченность, недальновидность, проявляющиеся в повседневной работе. Старые фабрики в Эльберфельде он находит примитивными, аппаратура, по его мнению, стоит там «вперемешку, как попало», ничто не находится на своём месте, всё на «Байер» делается «ex faustibus» — то есть наобум, импровизированно.

Внешне в тексте, который Дуйсберг представляет правлению, речь идёт о новой производственной площадке в Леверкузене, добрых десять километров к северу от Кёльна, где «Байер» приобрёл обветшавшую фабрику красок покойного аптекаря Карла Леверкуза. На деле же он хочет использовать Леверкузен, чтобы заново изобрести всё предприятие. «Докладная записка Дуйсберга о строительстве и организации фабрик красок в Леверкузене» — это инструкция по строительству современной фабрики как таковой, произведение прикладной литературы, учитывающее каждое движение руки в целях эффективного рабочего процесса.

В последующие годы вырастает Леверкузен — этот гигантский комплекс, который один посетитель назовёт «красивейшей химической фабрикой в мире». Что может быть красивого в химической фабрике? Это продуманная до мельчайших деталей организация доступного пространства. Функциональное и строго симметричное расположение зданий. Оптимизация транспортных путей. Чётко заданное архитектурой разделение труда. Стандартизация всех средств производства — от транспортных тележек до труб, вентилей, водопроводных кранов, винтов и резьб. Леверкузен, как пишет Вернер Плумпе в своей большой биографии Дуйсберга, — это результат «победы технико-научной рациональности над краткосрочной экономической».

В немецкой химической промышленности в то же самое время — как и на других предприятиях — происходит развитие от семейных фирм, управляемых основателями, к хорошо организованным крупным предприятиям. Крупными предприятиями руководят наёмные менеджеры, которые, хотя и не владеют акциями, действуют как собственники и планируют на долгосрочную перспективу. После основания фирмы «Байер» члены семей собственников Вескотт и Байер ещё десятилетиями были представлены в правлении и наблюдательном совете. Но на практике расширяющимся предприятием руководит Дуйсберг — прокурист, задача, с которой семьи основателей уже не в силах справиться.

Дюйсберг — типичный хозяйственный бюргер своего времени, буржуазно-консервативный, как и другие предприниматели. Он почитает Бисмарка, социал-демократы внушают ему страх, в сфере внутрифирменной социальной политики он щедр, насколько позволяют доходы. Несколько раз он ездит в Америку, которая одновременно и восхищает, и отталкивает его. Он много работает и хорошо живёт, но не роскошно. Дорогой розовый «Вдова Клико», предложенный ему по особой цене, он отклоняет с замечанием, что в принципе не пьёт вино, которое стоит пятьдесят марок. Возможность купить Пикассо Дюйсберг упускает. Он любит только предметную живопись.

Но на предприятии этот добропорядочный делец обладает особым даром, чутьём на требования научного крупного производства. Рано он понимает, что химики достигают лучших результатов, если работают не поодиночке, а сообща. Он проектирует лабораторные помещения нового типа — просторные залы с перегородками, названные: боксовые системы, в которых десятки учёных могут как оставаться наедине с собой, так и работать в командах. Каждый бокс оснащён письменным столом, холодильником, мойкой и прочими рабочими материалами.

Архитектура помещений меняет повседневную жизнь в Bayer — и инновационные процессы. Дюйсберг поручает химикам, работающим в крупных лабораториях, узко очерченные области задач. У каждого своё исследовательское поле, он следит за патентными заявками конкурентов и пытается оптимизировать собственную деятельность. То, что Вернер фон Сименс когда-то назвал «изобретательской спекуляцией» — прекрасное свободное экспериментирование, включающее ложные пути и неожиданности —, уступает место целенаправленному подходу. Опираются на существующие продукты и процессы.

Что в этом новом рациональном мире труда что-то теряется, Дюйсбергу и самому совершенно ясно. Не хватает удовольствия. Одному молодому химику из богатой семьи он решительно советует не менять должность в университете на вероятно лучше оплачиваемую работу в Bayer. В промышленности, полагает Дюйсберг, дело не в большом научном опыте, а в решении весьма практических проблем: «Если бы мне пришлось выбирать и мои денежные обстоятельства позволяли бы мне свободный выбор, я бы ни минуты не колебался, чтобы оставить эту изматывающую нервы мучительную работу в технике и посвятить себя химическим исследованиям».

Фриц Габер, молодой химик, приходит к тому же выводу. В декабре 1894 года он становится ассистентом в Техническом университете Карлсруэ. Работу в промышленности он не может себе представить, его пугает перспектива, как он однажды сказал, «двенадцать часов в день при жалованье в 400 талеров» перегонять бензол.

Стефан Георге пишет: «Приди в покинутый, безжизненный парк и взгляни:/Сиянье дальних, улыбчивых побережий,/Нежданная лазурь чистых облаков/Озаряет пруды и пёстрые тропинки,/Возьми там глубокую желтизну, мягкую серость…» Химическая структура красок, чью красоту поэт вызывает в своей лирике «искусства для искусства», к этому времени, середине 1890-х годов, уже давно расшифрована, краски лишены чар. Ибо сотни химиков во Франкфурте, Вуппертале и Людвигсхафене работают над тем, чтобы выводить на рынок всё новые продукты, заменяющие природный краситель растений: приди в новопостроенную фабрику и взгляни, ализариновый красный и малахитовый зелёный, возьми нафталиновый жёлтый и палатиновый хромовый коричневый…

Одной краски не хватает: нежданной лазури. Ежегодно империя ввозит растительное индиго на сумму двадцать миллионов марок, чтобы окрашивать одежду и другие изделия в насыщенный синий цвет. Между тем химическая структура индиго уже давно известна. В письме техническому директору BASF Адольф Байер, профессор из Мюнхена, как бы между прочим записал формулу и в следующем предложении спросил: «А как поживает Ваша супруга?»

Промышленное производство индиго в начале 1880-х годов было ещё делом далёкого будущего; компании потребовалось ещё 17 лет, чтобы разработать готовый к выходу на рынок продукт. BASF называет его «BASF rein Indigo» и учреждает собственную лабораторию индиго, целый отдел, который не занимается ничем, кроме индиго. Но что теперь, когда эпические поиски нежданной лазури завершены? Дальнейшие цветовые соединения при снижающейся марже принесут лишь инкрементальные улучшения. Ещё более жёлтый жёлтый, ещё более зелёный зелёный, ещё более розовый розовый.

Акционерное общество по производству анилина, берлинская фабрика красок, открывает совершенно новую сферу деятельности. Оно патентует химический концентрат под названием «Родиналь», который можно использовать в фотолаборатории в качестве проявителя плёнки. Для сбыта фотопродукции фирма с конца 1890-х годов использует легко запоминающуюся аббревиатуру Agfa.

Bayer тоже находит новую опору. В основе лежит не великое видение, а холодная мысль об эффективности. Речь идёт о том, чтобы найти прибыльное применение химическим отходам, образующимся при производстве красок. Некоторые из этих отходов можно переработать в лекарства, поэтому на предприятии создаётся собственный фармацевтический отдел. Два продукта, оба разработанные ещё до рубежа веков, становятся всемирно известными. Один продукт химики Bayer называют аспирином, сокращённо от ацетилсалициловой кислоты, вещества, которое снижает жар, облегчает боль и подавляет воспаления. Другой — это средство от кашля, основанное на синтезе диацетилморфина, очень успокаивающее, прямо-таки эйфоризирующее. Для этого средства химики тоже находят красивое название. Поскольку, принимая это средство от кашля, чувствуешь себя героически, его называют героином.

BASF, крупнейшая и могущественнейшая из немецких фабрик красок, занимается разработкой искусственного удобрения. Запасы так называемой чилийской селитры, природного азотного удобрения, в Южной Америке, по-видимому, подходят к концу; говорят, что когда-нибудь разразится мировой продовольственный кризис, если химикам не удастся разработать метод синтеза. Исходная ситуация очень похожа на ситуацию с индиго. Химиков, имеющих идеи, как можно фиксировать азот из воздуха, предостаточно, но ничего, что сулило бы промышленное массовое производство.

Итак, здесь BASF находит свой следующий проект. Снова задействуются целые отделы, привлекаются профессора, заключаются консультационные договоры, подаются патенты, и снова большие деньги вкладываются в долгосрочный поиск с неопределённым исходом. В конце этого поиска стоит сотрудничество с профессором, которого попытка разработать синтез аммиака, а тем самым и метод производства искусственного удобрения, снова и снова доводит до нервного срыва. Профессора зовут Фриц Габер.

Искусственное удобрение BASF. Сжиженный газ Линде. «Мерседес» Даймлера. Высокоскоростные поезда Siemens и AEG.

Истории успеха кайзеровской эпохи часто основывались на единичных достижениях; у истоков предприятий стоял кто-то один — смелый, гениальный или одержимый. Однако в дальнейшем процессе различные силы объединялись, чтобы довести инновацию до промышленной зрелости. Экономика и наука сотрудничали и сообща способствовали успеху долгосрочных проектов.

Результатом такого сотрудничества в конечном счёте стало научно-промышленное крупное предприятие — аппарат, в котором отдельный человек вносил лишь малый вклад в успех целого. Ведь многие из учёных и инженеров, находивших применение в промышленности, занимались там не самостоятельными исследованиями, а были включены в команды. Они работали над тем, чтобы сначала сделать уже совершённые изобретения промышленно пригодными, а затем непрерывно их оптимизировать. Этот метод работы — процесс инкрементальных инноваций — существенно способствовал долголетию немецких концернов. Многие достижения кайзеровской эпохи ещё сто лет спустя составляли основу бизнеса.

Итак, в экономике вильгельмовской Германии не было недостатка в техническом и организационном интеллекте. Но предпринимателей, которые бы предусмотрительно задумывались об общественных последствиях технологических перемен, почти не было. Упрямо и целеустремлённо, наивно и оппортунистически они возводили инвентарь совершенно иного будущего. При всём техническом понимании последствий прогресса они оставались странно лишёнными фантазии и обращёнными в прошлое. Гротескно, но отнюдь не нетипично то, что Крупп задумал в Эссене к столетию фирмы: постановку аллегорического рыцарского турнира, действие которого происходит во времена Максимилиана I.

В знаменитой «речи из канавы», произнесённой по случаю открытия Берлинской Аллеи Победы, кайзер обрушился на то современное искусство, которое, вместо того чтобы воздавать должное прекрасному, изображает нужду ещё более отвратительной, чем она есть на самом деле. Вытеснение было тем принципом, который господствовал в вильгельминизме: прошлое идеализировали, чтобы не замечать социальных и чисто эстетических последствий индустриализации.

Возможно, Антон фон Вернер, исторический живописец, был бы сегодня общеизвестным именем, если бы в своих столь безупречных по мастерству полотнах он запечатлел блоховскую неодновременность, определявшую вильгельминистскую эпоху. Вместо «Открытия рейхстага» художник мог бы написать «Профессор Карл Линде объясняет кайзеру холодильную технику». Или: «Кайзер осматривает радиостанцию на берлинском Павлиньем острове». Или даже: «Кайзер посещает Технический университет в Шарлоттенбурге, чтобы даровать техническим высшим школам Пруссии право присуждать докторские степени». Но когда долгий XIX век подходил к концу, Антон фон Вернер, любимый художник кайзера, всё ещё отставал от современности на десятилетия. Он работал над эпическим полотном «Военный совет в Версале», изображавшим Бисмарка в кругу его прусских генералов. Эта картина висит сегодня, основательно забытая искусствоведением, в Академии руководства бундесвера в Гамбург-Ниенштедтене.

Кайзер посещает Технический университет в Шарлоттенбурге, чтобы даровать техническим высшим школам Пруссии право присуждать докторские степени. Поскольку он любит подбирать мундир к случаю, а в некоторые дни меняет мундиры по нескольку раз, в этот 18 октября 1899 года кайзер облачён в мундир прусского инженерного корпуса. Его сопровождают императрица и пятеро старших сыновей. В привычно бойкой речи кайзер указывает на специально изготовленные бронзовые статуи, стоящие перед порталом университета. Это фигуры Альфреда Круппа и Вернера фон Сименса в натуральную величину. Оба предпринимателя покоятся в могиле всего несколько лет, но их уже провозглашают классиками, покровителями отечественной промышленности. Взирая на грядущее, кайзер, как часто бывает, ищет опору в минувшем. Если помнить только об этих двоих, говорит он, то немецкая техника навсегда устоит в международной конкуренции.

Последнее Рождество перед концом XIX века Георг Сименс проводит с султаном Абдул-Хамидом II в Константинополе, столице Османской империи. Стоит лютый холод, снежная буря метёт над Босфором, и директору Дойче Банка предстоит обговорить сделку, которая ему совсем не по душе.

Дойче Банк должен предоставить погрязшей в долгах империи кредит в двести тысяч турецких лир под такую процентную ставку, на которую, по мнению Сименса, можно было бы купить и добротные немецкие дома. Но дело не чисто финансовое: сам кайзер проявляет к нему интерес, посол сидит у Сименса на шее, и банковский директор знает, что по возвращении в Берлин «политических канканов» не миновать, если он вернётся ни с чем.

В качестве ответной услуги Дойче Банку обещана предварительная концессия на строительство Багдадской железной дороги — железнодорожной линии, которая должна пройти из Анатолии через Таврские горы и по месопотамскому Двуречью до самого Багдада, а затем дальше, до Басры и Кувейта, на побережье Персидского залива. В договоре, который представлен Сименсу, однако, прописано немногое: ни гарантии, подлежащие выплате со стороны турецкого государства, ни окончательный маршрут. Коллегам в Берлин Сименс пишет с пренебрежением, что договор — «всего лишь бумажка». Эту бумажку он подписывает к радостному празднику в сочельник.

Deutsche Bank, некогда основанная для поддержки немецких предприятий за рубежом, к рубежу веков, когда Сименс подписывал договор в Константинополе, действовала на всех континентах. Она не только профинансировала Анатолийскую железную дорогу, соединившую Стамбул с Анкарой, но и преследовала деловые интересы в таких далеких мегаполисах, как Шанхай, Йоханнесбург и Буэнос-Айрес. Тяжелые потери банк понес на Среднем Западе США, где Northern Pacific Railroad едва не обанкротилась и ее пришлось спасать с огромными затратами — неудача, которая особенно занимала банковского директора Сименса, поскольку он принимал большое участие в этом предприятии. Несмотря на Готардский тоннель, говорил он, «Америка ближе к нам, чем Италия».

Эпоха, в которую Георг Сименс действовал от имени Deutsche Bank, часто называется историками «Первой глобализацией». Новые средства связи и сокращение транспортных путей в значительной степени способствовали международной взаимосвязанности, которая к концу этого периода снова заметно усилилась. Большой широкий мир, открытый и нанесенный на карту до последних уголков, сжался до весьма обозримого земного шара. В десятилетия перед войной возникло нечто вроде глобального сознания.

В низших слоях это сознание проявлялось прежде всего в повышенной мобильности. Германия стала целью польских иммигрантов, которые находили работу на шахтах Рурской области, в то время как в то же самое время миллионы немцев покидали империю, чтобы на корабле добраться до Америки — исход, который настолько беспокоил правительство, что оно хотело направить больше эмигрантов в новые немецкие колонии, чтобы они не были потеряны для отечественной экономики.

В высших слоях бюргерства и дворянства, в свою очередь, путешествовали больше и дальше, чем когда-либо. Образовательные поездки, исследовательские поездки, деловые поездки, увеселительные поездки. Сам Вильгельм II подавал пример. Из-за затратных поездок, которые он предпринимал со всем придворным штатом, его называли «кайзер-путешественник». Во время своего большого путешествия на Восток осенью 1898 года кайзер-путешественник взял с собой, среди прочего: императрицу, обер-гофмейстера, обер-гофмаршала, обер-шталмейстера, статс-секретаря, двух лейб-медиков, пять генерал- и флигель-адъютантов, трех начальников кабинетов, трех придворных дам и восемьдесят девственниц, слуг и лейб-жандармов.

Предприниматели тоже начали брать более длительные и роскошные отпуска. Все лучше оснащенные гранд-отели в Ницце, Риме и Санкт-Морице располагали новейшими средствами связи, так что бизнес в пути не должен был останавливаться. Вместе отправились в Египет три главы Bayer: Карл Дуйсберг, Генри Теодор Бёттингер и Фридрих Байер младший. Фридрих Альфред Крупп проводил месяцы на Капри, райском острове в Неаполитанском заливе, где занимался морскими исследованиями и создавал общительный круг друзей, который по темпераменту явно отличался от эссенского общества. Готлиб Даймлер познакомился с вдовой Линой Хартманн и отправился с ней в свадебное путешествие, на Всемирную выставку в Чикаго, куда же еще.

И ещё — Америка. Если предприниматели-основатели предыдущего поколения ещё ездили в Англию, чтобы почерпнуть там идеи, а при случае и украсть их, то теперь предприниматели отправлялись за Атлантику, осматривали фабрики на Среднем Западе и составляли себе представление о прекрасном новом потребительском мире в Чикаго и Нью-Йорке. Coca-Cola, Nabisco, Kellogg’s — многие американские фирмы были устроены совершенно иначе, чем диверсифицированные немецкие крупные предприятия: они сосредоточивались на одной отрасли или даже на единственном продукте, который широко сбывали.

Германия тоже стала ведущей торговой нацией: с 1895 по 1913 год стоимость экспорта выросла на 180 процентов. Быстро растущие предприятия в химической, электротехнической и машиностроительной отраслях осваивали новые рынки сбыта. Bayer владел за рубежом собственными дочерними компаниями, производственными площадками и сбытовыми организациями; до восьмидесяти процентов оборота достигалось там. Но и Krupp — концерн, связанный с империей как никакой другой, — продавал свои вооружения по всему миру. Первые три немецкие подводные лодки, изготовленные на кильской верфи «Германия», были заказаны Россией.

Поскольку одной лишь Германии как рынка было недостаточно, предприятия сделали ставку на производство дорогостоящих качественных товаров, конкурентоспособных на международном уровне, — рождение великой экспортной нации. Многие предприниматели, значительную часть оборота получавшие за рубежом, полагали, что переплетение международной экономики в долгосрочной перспективе приведёт к гомогенизации. Что даже отсталые страны, вроде колоний в Африке, догонят индустриализованные нации. И что глобализация принесёт процветание и мир.

Но существовал и ещё один нарратив, набиравший силу в предвоенное время, в политике и в части экономики. Согласно ему, Германская империя находилась в жестокой борьбе на вытеснение и соперничала с другими нациями за скудные ресурсы, за политическое, военное и экономическое превосходство — короче говоря, за мировое господство. В этом нарративе Германия была претендентом, новичком, который, до сих пор обделённый, должен был громко заявить о себе.

Внешняя политика при Вильгельме II всё больше отходила от ориентированной на равновесие и обеспечение безопасности союзной системы Бисмарка. Новое мышление проявлялось в расширении флота, в форсированном императором и гросс-адмиралом Альфредом фон Тирпицем перевооружении военно-морских сил и в колониальной политике, в знаменитой формулировке рейхсканцлера Бернхарда фон Бюлова: мы, мол, никого не хотим заслонять, но и для себя тоже требуем места под солнцем.

Таким местом стала теперь Османская империя, которая к концу XIX века находилась в упадке и именно поэтому пробуждала вожделение иностранных держав. Багдадская железная дорога считалась любимым проектом императора. Но и немецкая общественность была очарована этой дорогой, которой предстояло пересекать пустыни, горы и речные долины — ландшафты, словно из приключенческих романов Карла Мая. В своём «Ориент-цикле», опубликованном в 1880-е годы, этот много читаемый автор опубликовал путевой роман, чьё название предвосхищало планируемый маршрут. Роман назывался «От Багдада до Стамбула».

Географически обозримым, почти тесным, предстаёт мир, который описывает молодой автор по имени Томас Манн. Его «Будденброки» выходят в феврале 1901 года. Два тома в кожаном переплёте с золотым тиснением на корешках, по цене двенадцать марок. Книга поначалу вообще не продаётся, но в Любеке вызывает сенсацию. Манн написал историю упадка одной именитой купеческой семьи. Семья — его собственная, отрасль — торговля зерном, и поскольку действие сосредоточено на нескольких улицах в Старом городе, немало членов любекского общества узнают в ней себя. Великий немецкий роман о бизнесе — это всё что угодно, только не роман о мировой экономике.

Всемирная фирма Siemens & Halske встречает новое столетие открытием телефонной станции. Там работают женщины, у которых почти нет опыта в соединении телефонных разговоров — откуда ему взяться, профессии телефонистки ещё не существует и в помине. Уже в первый понедельник утром телефонистки совершенно не справляются, происходят сбои и ошибочные соединения. Пока одна из телефонисток не срывает с головы наушник и не начинает кричать. Крик заражает коллег, все воют и визжат, а посреди этого стоит директор, ломает руки и в отчаянии восклицает: «Бедные мои девочки! Бедные мои девочки!»

Первую немецкую женщину, получившую докторскую степень по химии, зовут Клара Иммервар. Она родом из Бреслау, и ей тридцать лет, когда в декабре 1900 года она защищает диссертацию на тему «Определение растворимости труднорастворимых солей». Сопротивление, с которым она сталкивается в науке, где доминируют мужчины, откладывает отпечаток на её характер. Молодую женщину-химика мучают сомнения в себе, она пишет своему научному руководителю, что ей нужны «все её немалые силы, чтобы вообще справляться с существованием».

Георг Сименс изнурён. Он руководил Deutsche Bank почти тридцать лет, и большинство дел уже передал другим. Но Багдадской железной дорогой он занимается по-прежнему — деликатным предприятием, требующим долгих переговоров и дальних поездок. Из Министерства иностранных дел Сименс получает целые пакеты газетных вырезок о сложностях, сопутствующих задуманной железной дороге. На них размашистым почерком кайзера выведено имя адресата: «Господину фон Сименсу». Кайзер поспешно возвёл его в дворянство за заслуги перед Багдадской дорогой, хотя строительство ещё отнюдь не гарантировано.

Ибо проект немецкой Багдадской железной дороги совершенно не нравится за границей. Дорога мешает русским, которые, наступая с севера, хотят контролировать выход к Чёрному морю. Она мешает французам, которые кредитуют Османскую империю и потому считают её французской сферой влияния. И она мешает британцам, чей торговый путь в Индию проходит через порт Кувейт и Персидский залив.

Георг фон Сименс, директор банка, прекрасно осведомлён обо всех этих чувствительных моментах. Ему не интересна немецкая одиночная игра, он хочет застраховать дело от политических рисков, снова и снова ведёт переговоры с французами и, кроме того, намерен привлечь англичан. Лондон — самый могущественный финансовый центр мира, и Сименс надеется на капитал тамошних банков, ибо строительство требует средств, далеко превосходящих максимум Deutsche Bank.

В начале 1901 года Сименс снова едет в британскую столицу, беседует там с представителями банков, которые настроены скептически. «The sick man of the Bosporus» — так пренебрежительно говорят в Сити о турках. Ничего не добившись, Сименс уезжает обратно. Вообще-то ему действительно стоило бы отдохнуть. Но строительство дороги он считает последним делом своей жизни. Он пишет жене: «Я уже десять раз отказывался от Багдадской дороги и двадцать раз брался за неё снова».

На общем собрании Немецкого электрохимического общества в апреле 1901 года химик Иммервар встречает мужчину, которого знает уже давно. Профессор Фриц Габер родом из еврейской семьи в Бреслау. Как и она. Он перешёл в христианство. Как и она. Он изучал химию. Как и она. И он хронически нервный. Как и она. Сразу после конференции оба едут в Бреслау — «как принц и принцесса из сказки», так чувствует это Габер — и вскоре женятся. Это могло бы стать началом плодотворных любовных отношений, немецким аналогом Марии и Пьера Кюри, супругов-физиков, получивших Нобелевскую премию за совместные работы по радиоактивности. Однако здесь всё складывается совсем иначе.

Летом 1901 года Георг Сименс оставляет Багдадскую железную дорогу и едет в Стрезу. В этом городке на Лаго-Маджоре у него есть вилла с видом на Борромейские острова. Целыми днями он проводит внизу, в купальне, кормя рыб. Когда он наконец едет в Цюрих, чтобы снова начать переговоры с французами, у него начинается желтуха. Он быстро теряет вес, ничего не хочет есть, говорит: «Всё на вкус и запах как табак».

Для истории Deutsche Bank Георг Сименс имеет выдающееся значение, никакая другая отдельная личность — за исключением, пожалуй, Германа Йозефа Абса — не оказала на её своеобразие столь устойчивого влияния. С честолюбием, мужеством и волей к созиданию Сименс превратил банк, который изначально должен был сводиться к тому, чтобы помогать немецким фирмам за границей, в ведущий экономический институт. Но в отличие от многих своих преемников, которые из-за выдающегося значения банка относятся к себе слишком серьёзно, Сименс всегда смотрел на собственную деятельность с самоироничной дистанции.

О своём состоянии он говорит мало в эти последние дни, он не хочет поднимать шума вокруг смерти. Когда Элиза, зная, что это ненадолго, берёт его за руку, он успокаивает: «Не сейчас». Только однажды, за несколько дней до конца, он теряет самообладание. Он думает о своей дочери Доре, самой младшей, ей едва девять лет, и он шепчет: «Мой бедный ребёнок!» Георг фон Сименс умирает 23 октября 1901 года.

Фридрих Альфред Крупп, наследник престола в доме Круппов, умирает год спустя и при совершенно иных обстоятельствах.

Возможно, не выдержав давления, требующего от предпринимателя вновь и вновь доказывать свою состоятельность, он создал на острове Капри параллельный мир. Вдали от семьи, от предприятия стальной магнат посвящает себя морским исследованиям, составляет зоологический словарь для личного пользования и даёт своё имя многочисленным моллюскам — от веслоногого рачка Gaetanus kruppii до червеобразной улитки Kruppomenia minima.

Давление, которое на нём лежит, — экономическое и политическое. Крупп стоит к кайзеру ближе, чем едва ли не любой другой предприниматель, его фирма получает выгодные военные заказы, производит линкоры, броневые плиты и пушки. Как депутат рейхстага от консерваторов Крупп становится одновременно и пропагандистом, и бенефициаром флотской политики — одного из ключевых элементов немецких притязаний на мировое господство. Фридрих Альфред Крупп — не какой-то рядовой предприниматель, он один из богатейших людей страны и объект ненависти для всех, кто отвергает вильгельмовский империализм.

В социал-демократическом «Vorwärts» появляется статья — образчик кампанейской журналистики, скомпилированный из итальянской местной прессы. В чём же провинился предприниматель? Во-первых, это возможно платонические, возможно сексуальные отношения с крестьянским сыном с Капри по имени Джованни Санджорджо, которому Крупп устраивает работу в разных европейских отелях класса люкс — в берлинском «Бристоле», в лондонском «Савое» — и шлёт странные послания вроде этого: «Дорогой Джованни, большое спасибо за Ваше милое письмо от 5-го числа месяца. У меня всё хорошо, и я надеюсь, что боли в ноге не доставляют Вам слишком много страданий. Я был бы очень рад снова Вас увидеть».

Во-вторых, это встречи в пещере, которая находится на участке Круппа на Капри. Там Крупп выставляет напоказ дурашливое веселье, которое в других местах скрывает. В своей переписке он загадочно говорит о «заседаниях», об «артистически-макаронических сборищах». Сам Крупп выступает при этом в роли «Padre Generale», своего рода председателя наблюдательного совета общества. Словно он пародирует собственную профессиональную жизнь. Что именно он «наблюдает» в пещере, не зафиксировано. Однако в пользу безобидности говорит то, что наряду с местными рыбаками и парикмахерами в них участвуют также директор франкфуртской фирмы Degussa и несколько сотрудников Круппа.

«В своей роскошно обставленной вилле, — пишет „Vorwärts“ 15 ноября 1902 года, — он предаётся с молодыми людьми острова гомосексуальным сношениям». Немецкая полиция конфискует все экземпляры газеты, и Крупп подаёт уголовный иск. Но историю уже не замять. Предприниматель должен опасаться, что скандал фатально скажется на репутации семейной фирмы. Через неделю после того, как «Vorwärts» опубликовал эту историю, он умирает от инсульта. По крайней мере, так дирекция объясняет внезапную смерть.

На похороны в Эссен прибывает сам кайзер. В дикой, импровизированной речи он заявляет, что «истинно немецкого мужа» Круппа «оскорбили в его чести» — формулировка невольного комизма. И кайзер намекает, что предприниматель мог покончить с собой, ибо возлагает вину на журналистов: «Это деяние со всеми его последствиями есть не что иное, как убийство».

Позднее кайзер высказывается более двусмысленно. Крупп, мол, вёл себя легкомысленно, был наивен и неосторожен. Кайзер знает, о чём говорит: он сам знаком с давлением необходимости играть роль и соответствовать идеалу мужественности своей эпохи. Свою парализованную руку, увечье, с которым он появился на свет, он скрывает всю жизнь. И его самого то и дело сталкивают с более или менее завуалированными намёками на то, что он питает гомосексуальные склонности и потому проводит менее мужественную политику, чем его предшественник Бисмарк. Именно поэтому — так, по крайней мере, гласит глубинная психологическая интерпретация — кайзер так старается рассеять любые сомнения в своей власти: лишь один является господином в стране, никого не терплю я рядом с собой.

Идеал истинно немецкого мужа — это навязчивая идея вильгельминизма: верящий в авторитеты, зацикленный на иерархии, одержимый статусом тип, который часто карикатурно изображал писатель Генрих Манн, брат Томаса Манна. В одном из ранних романов, «Погоня за любовью» 1903 года, Манн добавляет ещё одну характерную черту, которая переживёт кайзеровскую эпоху: особое отношение к автомобилю. «Низкий, жестяной, ядовито лакированный», — так описывает автор автомобиль. И так — водителя: «Железного человека охватила страсть проноситься по миру. Когда он правил, он сидел, вытянув шею, жёлтый и дикий под варварским кожаным шлемом».

Гораздо более нежной и поэтичной эта любовь предстаёт у одного дельца в Ницце. Эмиль Еллинек — не вильгельминист, а венец, сын видной семьи еврейских учёных. Разочаровав родителей, ожидавших, что он станет раввином или профессором, Еллинек сколотил состояние на табаке и страховом деле и проводит много времени на Лазурном Берегу. Там, на юге Франции, где дороги серпантином спускаются с гор к синему морю, Еллинек влюбляется в автомобиль.

Из каталога он узнаёт о продукции некоего Готлиба Даймлера и отправляется в Бад-Каннштатт, чтобы нанести визит автомобилестроителю. Машины приводят Еллинека в восторг — сначала он заказывает в Ниццу модель с двухцилиндровым двигателем, затем ещё две, это первые дорожные автомобили с четырьмя цилиндрами. Однако у Еллинека есть и предложения по улучшению: он желает получить более мощный двигатель и более лёгкое шасси с низким центром тяжести.

Вильгельм Майбах, изобретательный инженер Даймлера, следуя указаниям Еллинека, разрабатывает обтекаемую модель, внешний облик которой определяет радиатор в виде пчелиных сот из маленьких трубочек, придающий автомобилю неповторимое лицо. Еллинек настолько восхищён, что называет машину в честь своей дочери и заказывает 36 штук. Он выставляет «Мерседес» на гонки — они намного быстрее конкурентов — и основывает Mercédès Société Française d’Automobiles в Париже. Название остаётся, почему бы и нет. До тех пор на заводе Даймлера прозаически говорили о «моторных экипажах» и «ремённых повозках», а теперь автомобиль получил красивое девичье имя, знакомое по знаменитому приключенческому роману «Граф Монте-Кристо».

Это Еллинек также настоял, чтобы Даймлер отказался от опасного калильного зажигания и использовал запальник другого производителя. Производителя звали Роберт Бош, он год проучился в Америке, у Эдисона в Нью-Йорке, а после возвращения устроил ремесленную мастерскую в заднем доме одной штутгартской табачной лавки. Бош делает то, что востребовано: прокладывает телефонные линии, ремонтирует пишущие машинки и со временем сосредотачивается на производстве запальников. Магнето с разрывным устройством Бош непрерывно совершенствует, пока оно не начинает намного превосходить калильный вариант.

Впоследствии мастерская точной механики и электромеханики, позже Robert Bosch GmbH, разрабатывает для автопроизводителей и другие продукты: фары, гудки и генераторы. Коммерческий успех штутгартского машиностроителя основан на том, что автопроизводители вроде Daimler заняты прежде всего двигателями и кузовами и не сосредотачиваются на аксессуарах. Bosch — первый крупный поставщик автомобильной промышленности.

Роберта Боша отличает ещё кое-что. В политическом ландшафте немецких предпринимателей, которые в большинстве своём мыслят национал-либерально или консервативно, он стоит слева. Он симпатизирует социал-демократам, воплощает редкий тип, заметно отличающийся от патриархального «хозяина в доме». Бош платит более высокие зарплаты, чем другие, вводит восьмичасовой рабочий день и не видит проблемы в том, что его рабочие вступают в социалистические профсоюзы. Он охотно ведёт переговоры с Немецким союзом металлистов о зарплатах, рабочем времени и мерах рационализации, выстраивая социальное партнёрство. (Впрочем, во время большой забастовки на заводе Боша в 1913 году предприниматель вступает в трудовой конфликт и отвечает локаутом.)

У Боша есть и личные контакты с социалистами. Некоторое время предприниматель живёт этажом ниже Карла Каутского, ведущего теоретика социал-демократии, на Штутгартской Ротебюльштрассе; они питают друг к другу дружеские чувства. Вполне возможно, что соавтор «Эрфуртской программы», требующей обобществления крупных предприятий, время от времени стучался к предпринимателю, чтобы спросить, не осталось ли у него масла или пары яиц.

Близость к социал-демократии давалась Бошу не всегда легко, часто он оказывался меж двух стульев. Дело не только в других предпринимателях, которые считали его предателем общего дела. Социалистам тоже было непросто с работодателем, который совершенно не соответствовал образу капиталистического эксплуататора. Бош всё это понимает. Членом Социал-демократической партии он так и не стал. Потому что, как он говорил, «предприниматель с социальным пониманием» там бы только мешал.

Готлиб Даймлер, Вильгельм Майбах и Роберт Бош были ранними образцами породы: влюблённые в детали немцы, к тому же швабы, превратившие терпеливое и непрерывное совершенствование в культурную технику. Много позже, в 1970-е годы, один менеджер по маркетингу придумал слоган, ставший настолько известным, что даже американцы могли цитировать его по-немецки: Vorsprung durch Technik.

Преимущество, которое многие немецкие предприятия завоевали к рубежу веков, объяснялось и дефицитом. Страна не предлагала массового рынка — и предприниматели обратили недостаток в добродетель. Они сделали ставку на дорогую качественную продукцию, прежде всего на станки, изготовляемые малыми сериями и ориентированные на разнообразные потребности широкой и интернациональной клиентуры. В центре внимания было стремление к техническому совершенству.

Тогда же наметилось и кое-что другое. Компании, занимавшиеся экспортом, стремились оставить как можно больше производства в Германии. Потому что они создавали рабочие места и вносили вклад в социальный мир. И потому что считали немецких специалистов, справедливо или нет, лучшими в мире. Заводы за границей возникали лишь там, где того требовала географическая близость. При всей своей интернациональности предприниматели не становились космополитами, они оставались глубоко немецкими. Или даже швабскими.

Весной 1903 года члены правления Bayer Карл Дуйсберг и Фридрих Байер-младший пересекают Атлантику. У них большие планы: они посещают верфи в Филадельфии, доменные печи в Питтсбурге, пивоварни в Сент-Луисе и химические фирмы по всей стране. В бестактной речи в Нью-Йорке Дуйсберг объявляет о строительстве собственного завода Bayer на Гудзоне — и заявляет, что компания не желает полагаться на местного партнера, поскольку немецкая техника, как ни крути, превосходит американскую.

Скепсис Дуйсберга типичен для отношения предпринимателей к Новому Свету. Они считают себя лучше и смотрят свысока на американцев, которые вечно хотят что-то продать — и свои товары, и самих себя. Однако мир потребления таит в себе и очарование: капитализм там доставляет больше удовольствия, кажется более чувственным, роскошным и громким. Вопреки всей неприязни, когда немцы смотрят через Атлантику, в этом есть доля восхищения.

Особенно впечатляет Нью-Йорк: башни банков на Уолл-стрит, большие роскошные отели, универмаги на Пятой авеню. Пять лет спустя Дуйсберг снова едет в Америку. Он пишет: «Без мрамора — не только внутри, как раньше, но и снаружи, без бронзы на дверях, окнах, лестницах и лифтах теперь не обходятся даже самые высокие небоскребы в 40 и 48 этажей». И спрашивает: «Чувствуют ли люди себя от этого счастливее? Я не думаю. Напротив, счастье, на мой взгляд, находится в обратном квадратичном отношении к простоте».

Принц Генрих Прусский, брат кайзера, тоже посещает Соединённые Штаты — 25 городов за 18 дней, плотная программа. Когда он возвращается на пароходе компании Hapag, то хочет отправить благодарственную телеграмму президенту Теодору Рузвельту. Однако радиостанция на острове Нантакет отказывается передавать сообщение. Пароход оснащён радиоаппаратурой AEG, а американская радиостанция использует технику компании Marconi — британского лидера рынка, который предписывает своим станциям принимать только радиограммы с судов Marconi.

Беспроволочный телеграф, сокращённо — радио, только что разработанный в Англии, имеет огромное значение для пассажирского судоходства. Не менее важен он и для военных — для беспрепятственной связи между линкорами или армейскими подразделениями. Сам кайзер проявляет большой интерес к новой технологии и побуждает немецкие фирмы заняться этим делом. Первым опытам по установлению радиосвязи между Глиникским мостом и башней замка на Павлиньем острове он присутствует лично и поручает AEG оснастить военно-морской флот новой техникой. Неустанно он размышляет, как одолеть английских конкурентов.

То, что сразу два отечественных предприятия работают над разработкой по отдельности, чрезвычайно раздражает Вильгельма II. Он неоднократно призывает Siemens и AEG объединёнными силами атаковать английского конкурента. Наконец, 27 мая 1903 года дело доходит до этого: обе фирмы решают объединиться в Общество беспроволочной телеграфии Telefunken, сокращённо — Telefunken, и кайзер, которого извещают об этом, набрасывает заметку на полях телеграммы: «Ну наконец-то! Слава Богу!»

Ещё одно любимое детище кайзера тоже продвигается вперёд. Концессия на линию от Коньи через Мосул и Багдад до Басры передаётся консорциуму под немецким руководством. Помимо Deutsche Bank, которому принадлежит сорок процентов, в нём участвуют, среди прочих: французский Banque Impériale Ottomane, Венский банковский союз и Швейцарское кредитное учреждение. Англичане по-прежнему отсутствуют.

Во время своей поездки в Америку в 1903 году Карл Дуйсберг, член правления Bayer & Co., вынашивал честолюбивый план. Подобно тому, как банкир Дж. П. Морган превратил раздробленную американскую сталелитейную промышленность в гиганта под названием U.S. Steel, Дуйсберг хотел сформировать из полудюжины крупных немецких фабрик по производству красителей мощное единое целое. Он говорит о прекращении давления на цены. Об экономии средств при закупке машин. О решении изнурительных патентных споров. И о лучшей переговорной позиции по отношению к набирающим силу профсоюзам.

Конкуренты не убеждены: если смешать все краски, получится тёмно-серый цвет. Во Франкфурте и Людвигсхафене опасаются потери идентичности и предпринимательской свободы. Дуйсберг тоже знает, что слияние таит в себе опасности. Он пишет, что устранение конкуренции может легко вызвать «застой прогресса, успокоенность и распущенность». В итоге достигается минимальное решение. Agfa, Bayer и BASF объединяются в тройственный союз — не слияние, а всего лишь объединение интересов. И всё же: гигант заявляет о себе, тройственный союз — предшественник I.G. Farben.

В августе 1904 года императорские охранные отряды в Германской Юго-Западной Африке подавляют восстание племён гереро. Бегущих загоняют в пустыню, где они умирают от жажды и голода. Командующий Лотар фон Трота объявляет, что каждый гереро, который немедленно не покинет немецкую колонию, будет застрелен. Десятки тысяч погибают в результате истребительной войны.

Преступления в Юго-Западной Африке, в Восточной Африке, в Камеруне — это издержки агрессивной колониальной политики, которую проводят консервативные и национал-либеральные силы. Известные банкиры и промышленники также поддерживают стремление рейха к мировому господству и вступают в Немецкое колониальное общество. Фридрих Альфред Крупп на раннем этапе финансирует экспедицию Германского восточноафриканского общества. Колониалист Карл Петерс, печально известный своей жестокостью, благодарит его, объявляя одну из вершин в восточноафриканском нагорье, высотой 2500 метров, «горой Круппа».

Однако экономические надежды, которые возлагались на приобретение колониальной империи, не оправдываются. Экспорт в страны Европы или в Соединённые Штаты для крупных компаний чаще всего привлекательнее, чем торговля с так называемыми подопечными территориями. А если деловые люди всё же извлекают выгоду из колониальной политики, то это, как правило, не «Сименсы», «Круппы» или «Линде», а менее значительные предприниматели, такие как табачный торговец Адольф Людериц, который первым заявил немецкие притязания на Юго-Западную Африку, или судовладелец Адольф Верман, экспортировавший в Камерун дешёвый шнапс и оружие и нажившийся на геноциде в Юго-Западной Африке, организовав перевозку войск на своих кораблях. Особый случай представляют братья Маннесман, которые, покинув трубный завод, открывают для себя североафриканский султанат Марокко, накапливают там массу земельной собственности и прав на разработку недр и своим дерзким поведением держат в напряжении министерства иностранных дел в Берлине, Лондоне и Париже — запутанный кусок мировой истории, ныне преданный забвению.

История Маннесманов в Марокко начинается так, как заканчиваются другие истории. Со свадьбы. Рейнхард, старший из шести братьев, потерпев неудачу в попытке наладить производство труб в Америке и находясь в поиске новых идей, знакомится с дочерью вуппертальского врача. Он женится на Марии Луизе Айген, по прозвищу Титта, в январе 1906 года. Рейнхарду пятьдесят, Титте 22, медовый месяц они проводят в Марокко — не типичное место для отпуска, но выбранное с умыслом, потому что Рейнхард подозревает там залежи руды, сырья, в котором немецкая промышленность испытывает огромную потребность.

Маннесман ссылается на принцип наибольшего благоприятствования, согласованный с Марокко в 1880 году, который должен позволять всем иностранцам на равных преследовать экономические интересы в стране. Именно для того, чтобы настоять на этих интересах, в предыдущем году там побывал кайзер и проехал верхом на белом коне по улицам Танжера — провокация, вызвавшая международный кризис, ибо французы заявляют права на эту страну и получают поддержку от британцев, которые взамен хотят получить свободу рук в Египте. Кризис — позднее названный Первым марокканским кризисом, ибо за ним последует и Второй — был с трудом урегулирован.

И вот Рейнхард и Титта Маннесман прибывают в Танжер: знаменитый предприниматель и его юная жена, за которыми с подозрением наблюдает французская пресса, уже истолковывающая покупку фруктового сада с фиговыми, персиковыми и апельсиновыми деревьями как признак немецких устремлений к мировому господству. Рейнхард и Титта не прячутся, они любят производить фурор, насмехаются над своими соотечественниками, которые, как пишет Титта своей матери, из страха перед нападениями не решаются даже «высунуть нос за ворота», и путешествуют в западной одежде по местностям, которых почти не видел ни один европеец: он — в светлом тропическом костюме, она — в амазонке с жёлтой длинной курткой, бриджах и высоких сапогах. Особенно рискованной была вылазка к грозному берберскому князю, которому Маннесман, прежде чем войти в шатёр, положил у входа мешочек с золотыми монетами. «У этого Маннесмана есть манеры, — скажет потом берберский князь, — он может прийти снова».

В преследовании своих деловых целей Маннесман действует не менее напористо. Он учит немного арабский и разыскивает учёных знаменитой мечети Карауин в Фесе, чтобы получить от них заверение, что строительство рудников не противоречит предписаниям Корана. Местным сановникам он делает дорогие подарки, и в коррупции он тоже изобретателен: он выписывает светло-серого слона из зоопарка Хагенбека — древний символ владыческой власти, как описано в известной балладе Генриха Гейне: «Утеха и гордость Махавасанта — это его белый слон».

Немецкие купцы в Танжере и Касабланке относятся к Маннесманам с подозрением, их раздражает дерзкое поведение новоприбывших, и они удивляются тому, что Райнхард получает от султана концессии на разработку рудников. Кроме того, купцов настораживают сотрудники Маннесмана — тёмные личности, как говорят, которые сомнительными средствами, от принуждения до подлога документов, отстаивают интересы предпринимателя. Один немецкий дипломат в Касабланке телеграфирует в Берлин, что этот Райнхард Маннесман — алкоголик и националист, «фантастический пангерманец», и приписывает ему прямо-таки «болезненное возбуждение».

В самом деле, Министерство иностранных дел не испытывает симпатии к возбудимому Райнхарду Маннесману. Чиновники не верят, что концессии султана устоят перед международным арбитражем. И они не хотят без нужды провоцировать французов. Во французском обществе Union des Mines Marocaines, которое вскоре формируется и тоже заявляет права на марокканские горные участки, участвуют и немецкие фирмы Krupp и Thyssen.

Берлин настаивает, чтобы Маннесман договорился с французами. Маннесман, который стремится к монополии в Марокко, сопротивляется. Вдобавок осложняет дело то, что он остаётся не один. Вскоре к нему присоединяется брат Макс и тоже ищет полезные ископаемые. Отто и Роберт приобретают земли. Альфред привозит на корабле, который очевидцы сравнивают с Ноевым ковчегом, племенных свиней, ангорских овец и зебу-быков в Северную Африку. Братья занимаются в Марокко не только горным делом. Они разбивают виноградники и оливковые плантации, строят мельницы и дороги и становятся любимцами многих местных жителей, потому что оставляют часть добавленной стоимости в стране. Министерству иностранных дел эта помощь в развитии безразлична. Просто этих Маннесманов в Марокко слишком много.

Приключения Райнхарда Маннесмана — путешествия по внутренним областям страны, скупка земельной собственности, встречи с местными сановниками, насильственные конфликты между европейцами и повстанцами — задокументированы в письмах, которые жена Титта пишет своей матери в Вупперталь.

«Сида Абдрахман — первый гражданский и военный чиновник, — так она описывает встречу с губернатором Восточного Марокко. — Он живет в совершенно роскошном шатре, таком же большом, как весь наш дом, обшитом розовым ситцем и устланном прекраснейшими восточными коврами и матрасами. Сам он очень красивый мужчина, много путешествовавший и очень образованный. Пир, который нам подали, был поистине княжеским. Только есть приходилось всё руками, и паша, чтобы оказать мне особую честь, постоянно совал мне лучшие куски своими собственными княжескими пальцами в рот».

Вскоре после этого письмо из Феса: «Вот уже полгода я замужем и нахожу, что жизнь становится всё прекраснее. Единственное, о чем я жалею, — что не вышла за Рейнхарда гораздо раньше. […] На днях я была одна у церемониймейстера в его гареме. Сид Бен Йейш живет в чудесном доме, который занимает целую улицу. У него две официальные, довольно хорошенькие жены, но по меньшей мере 50 прекрасных черных и белых рабынь, которые полностью в распоряжении своего господина. Я теперь немного объясняюсь по-арабски с помощью жестов и нахожу эти визиты в знатные гаремы весьма забавными».

Затем еще одно письмо: «Из бешеного светского круговорота Танжера, после того как мы дали образцовый бал на 100 человек, мы бежали на несколько дней в самую глухую глушь, чтобы отдохнуть. В великолепнейшем климате Зенаты, в 5 км от моря, мы чудесно отдохнули. Когда мы прибыли в Касабланку и во время визита к консулу высказали намерение поохотиться внутри страны, он решительно воспротивился. Как всегда, мы и на этот раз не дали себя убедить и отправились с 5 верблюдами и нашими новыми красивыми лошадьми в мятежную область. Все купцы Касабланки смотрели на это разинув рты».

Несколько месяцев спустя, когда французские военные бомбардируют Касабланку и подавляют марокканское восстание, — всего лишь открытка с двумя строчками: «Здесь случилось ужасное, наши слуги и лошади мертвы. Бедная, бедная страна!»

В Калифорнии, на расстоянии полумира, мощное землетрясение сотрясает город Сан-Франциско. Итальянский тенор Энрико Карузо накануне вечером пел в опере дона Хосе в «Кармен», и теперь землетрясение застает его в отеле, вырывая из сна. Проклятая Америка! Карузо покидает Сан-Франциско на первом попавшемся корабле и никогда больше не возвращается.

Землетрясение в апреле 1906 года — глобальная катастрофа, она затрагивает не только итальянских теноров, но и немецких страховщиков. Среди компаний, несущих ответственность за ущерб, — 31 иностранная. Затронуты, в частности, Allianz и Münchener Rück, две фирмы, тесно связанные между собой: Карл Тиме и Вильгельм Финк, основатели Münchener Rück, в 1890 году учредили Allianz.

Поначалу страховщики занимают позицию, что ущерб, причинённый землетрясением, не покрывается страховкой от огня. Однако бизнес в Америке слишком важен для Allianz и Münchener Rück, чтобы можно было бросить пострадавших на произвол судьбы, — репутационный ущерб был бы огромен. То, что говорит основатель Тиме на общем собрании Münchener Rück, относится и к другим немецким предприятиям, нашедшим в Новом Свете важный рынок сбыта для своей продукции: «Я не отказываюсь от Америки».

Кайзер беседует с американской газетой New York Times и поносит Англию. Страна деградировала, говорит он репортёру, и заслуживает наказания, война будет, он буквально жаждет её — не ради самой войны, а потому что война неизбежна. Fit to print? Чтобы сохранить мир в Европе, Times решает не предавать высказывания кайзера огласке.

В действительности мысль о том, что война придёт, бродит во многих немецких головах; считается, что она может оказать очистительное действие, более того, что война чуть ли не желательна, чтобы разрубить множество узлов, которые не распутать дипломатией, — в Северной Африке, Османской империи и на Балканах.

Маннесманы тоже полагают, что для защиты своих марокканских притязаний, возможно, потребуется применить военную силу. Они разворачивают мощную кампанию, основывают газету Deutsche Marokko-Zeitung, которая должна влиять на журналистов в Германии, и вступают в союз с Пангерманским союзом, с фёлькише-правыми, которые громогласно требуют агрессивной внешней политики. Рейнхард ловко выставляет себя смелым и предприимчивым дельцом, пошедшим на значительный риск ради отстаивания национальных интересов. Там, где он наталкивается на сопротивление политиков, он плетёт некое подобие легенды об ударе ножом в спину: мол, трусливые берлинские чиновники, испугавшись конфронтации с Францией, ударили его, Рейнхарда Маннесмана, законно приобретшего марокканские концессии, в спину.

Марокко в эти годы не знает покоя, один конфликт следует за другим. Французские войска. Испанские войска. Восстания берберов. И Маннесманы всегда в самой гуще. Там, где министерство иностранных дел стремится к компромиссу, братья ищут эскалации. Возможность войны — как продолжения экономики иными средствами — Маннесманы и их правые сторонники принимают как неизбежное зло. В мировоззрении пангерманистов экономическая экспансия и военное завоевание и без того являются лишь разными стратегиями для достижения одной и той же цели.

Депутат Вильгельм Арнинг, бывший врач Восточноафриканских охранных войск, сформулировал это в рейхстаге так: «Немецкий купец трудолюбив, умён и предприимчив. Его деловая хватка в высшей степени проявляется в фабричном деле и особенно в машиностроении. На этой основе вырастают все эти „terrible Germans“, которые ведут борьбу не на жизнь, а на смерть с англичанами и американцами за господство на мировом рынке. […] К таким людям относятся и братья Маннесман из Ремшайда, которые не побоялись ни личной опасности, ни потери миллионов, чтобы завоевать для немецкой промышленности и немецкой торговли обширную новую область».

Совершенно особую борьбу ведёт Фриц Габер, профессор в Карлсруэ. Он заключил договор с BASF на разработку способа получения искусственного азотного удобрения. Предприятие приобретает патент и выплачивает Габеру за сотрудничество ежегодную сумму в шесть тысяч марок. Расходы на персонал и материалы также берутся на себя. Сначала Габер работает над так называемым дуговым методом. Дальше этого он не продвигается. Поэтому он сосредотачивается на синтезе аммиака — подходе, который BASF поначалу считает малоперспективным.

Габер работает как одержимый, с раннего утра до двух часов ночи, он страдает от раздражённого желудка, от проблем с кожей, он находится в конфликте с реальными и воображаемыми врагами, приходит в ярость от мнимых унижений и в то же время жаждет признания. Прежде всего это профессор Оствальд в Лейпциге и профессор Нернст в Берлине, два корифея своей области, они встречают честолюбивого младшего коллегу с высокомерием преуспевших. Габеру нужно сначала немного «отлежаться», пишет Оствальд одному коллеге.

Но потом — день в марте 1909 года. Фриц Габер сообщает коллеге. Звучит это так, будто он зовёт его выпить. Он кричит: «Спускайтесь, есть аммиак!»

Синтез аммиака — триумф для Габера и поражение для его жены. Клара Иммервар, первая в Германии женщина — доктор химии, ведёт хозяйство Габера; сын Герман ещё мал, часто болеет и требует много внимания. Что Иммервар охотнее была бы химиком, чем просто домохозяйкой и матерью, она даёт понять достаточно ясно. Через месяц после того, как Габеру удался синтез, она рассылает письмо с чёрной каймой. Она оплакивает собственную карьеру. «То, что Фриц приобрёл за эти 8 лет, — это, и даже больше, я потеряла, — пишет она своему научному руководителю, — а то, что от меня осталось, наполняет меня самой глубокой неудовлетворённостью».

Недоволен и Ратенау. Разносторонне одарённый сын основателя AEG к этому времени уже разменял пятый десяток, он член правления Berliner Handels-Gesellschaft, заседает в многочисленных наблюдательных советах и потому известен также под прозвищем «Aufsichtsrathenau» («Ратенау Наблюдательный»). Но как еврей и интеллектуал он всё равно остаётся чужаком, он нигде не чувствует себя своим — ни в экономике, ни в культуре — и подумывает уйти в политику. Из дирекции Handelsgesellschaft он со временем выходит, покупает старый замок в Бранденбурге, пишет статьи, дико скачущие в выборе тем, — об искусстве, об эстетике, о морали и о формировании элит в немецкой экономике.

Текст, вышедший в декабре 1909 года, называется «Geschäftlicher Nachwuchs» («Деловая смена») и описывает, как предприниматели устраивают своё преемство, как они заполняют правления и наблюдательные советы, как мала группа, из которой рекрутируются те, кто принимает решения. Ведь это парадокс: пока предприятия кайзеровской эпохи стремительно растут, круг тех, кто ими распоряжается, кажется, делается всё уже. Несколько сотен мужчин, не больше, и чем больше власти и влияния у этих людей, тем меньше они доверяют другим нести ответственность. Полагая, что собственный опыт незаменим, чтобы совладать с возросшей сложностью, они допускают наличие нужной компетентности разве что в своём ближайшем окружении. Так однородная группа всё больше замыкается в себе и — как пишет Ратенау — стареет.

Статья «Деловая смена» — не научный анализ, а всего лишь набросанный от руки очерк, заострённое впечатление. И всё же в нём оживает то, что характеризует немецкую экономику вплоть до второй половины XX века. В стране поэтов и мыслителей, полагает Ратенау, ничто не недооценивается так сильно, как энтузиазм и сила молодёжи. А поскольку он умеет находить точные формулировки, он добавляет ещё кое-что. Он вспоминает древнюю историю о трёхстах спартанцах, которые в битве при Фермопилах сдерживали гораздо более многочисленную персидскую армию, и пишет фразу, которая останется в коллективной памяти: «Триста мужей, каждый из которых знает каждого, направляют хозяйственные судьбы континента».

Министерство иностранных дел отправляет Ратенау в Париж — он должен выступить посредником между французским «Союзом марокканских рудников» и братьями Маннесман. Статс-секретарь говорит Ратенау: «Воспользуемся случаем, чтобы приручить этих дикарей». Но дикие парни не дают себя приручить, они всегда выступают сообща, они приезжают, они уезжают, они снова приезжают, они срывают переговоры, они выдвигают новые требования. Разочарованный Ратенау пишет одному знакомому: «Сложнее всего, однако, обстоит дело с безумными братьями, которые сводят друг друга с ума, не выпускают из рук телефон и телеграф и всей душой и телом ведут закулисную политику — наполовину Шерлок Холмс, наполовину Монте-Кристо».

Почти неизбежно следует Второй марокканский кризис. В мае 1911 года французские войска занимают города Фес и Рабат — якобы для подавления восстания, но прежде всего для того, чтобы утвердить притязания на Марокко как на французский протекторат. Германская империя протестует против оккупации и отправляет к Агадиру старую канонерскую лодку, которая и без того находилась поблизости. Немцы утверждают, что лодка должна защищать местные интересы немецких коммерсантов. Подразумеваются прежде всего Маннесманы, которые скупили много земли и на юге Марокко.

Канонерская лодка, названная SMS «Пантера», бросает якорь у Агадира. В петиции, составленной «Германо-марокканским обществом» и братьями Маннесман, коммерсанты призывают правительство отправить в Северную Африку дополнительные корабли. Чтобы в случае войны быть на месте, сотрудники Маннесмана спешат в город, напиваются на публике и громко распевают франкофобские песни. Вскоре за ними следуют братья Отто и Роберт. Всеми средствами дикие парни пытаются спровоцировать французов, они требуют, чтобы в случае необходимости нашли предлог для развязывания желаемого конфликта: «Если немецкие военные корабли не высадятся, то нужно вынудить их к этому, создав инцидент».

И в Англии считают войну возможной, отношения с империей из-за кайзеровской флотской политики и без того уже натянуты. Решительно Лондон встаёт на сторону французов. Министерство иностранных дел, однако, ведёт переговоры. Германия признаёт французский протекторат над Марокко и получает взамен часть колонии Французская Экваториальная Африка — огромную, но экономически бесполезную территорию, которую пангерманисты презрительно называют «болотным Конго». Deutsche Marokko-Zeitung, направляемая Райнхардом Маннесманом, называет компромисс, предотвративший катастрофу, «невыносимым позором».

Позор становится поворотным пунктом в жизни одного учёного-философа, человека взбалмошного и своенравного, который, хоть и молод, бросил работу учителем гимназии и живёт в мюнхенском Швабинге на небольшое наследство. Компромисс, на который пошли немцы в марокканском кризисе, Освальд Шпенглер воспринимает как признак изнеженности, которую он вдруг начинает видеть повсюду в европейской культуре. Он принимается за работу над грандиозным трудом и пишет, что Запад стоит на пороге вступления в усталую конечную фазу, которую он называет цивилизацией, и что эта цивилизация отмечена бездуховным материализмом и апатичным пацифизмом, недостатком агрессивных сил самообновления. Идей для книги у него достаточно, не хватает только названия. В витрине одной мюнхенской книжной лавки он случайно видит шеститомный труд историка: «История упадка античного мира». Тут Шпенглеру приходит ещё одна идея. Он назовёт свою книгу «Закат Европы».

Историческая рыцарская игра, которую фирма «Фрид. Крупп» разучила к своему столетнему юбилею летом 1912 года, называлась «Здесь Св. Георгий! Здесь Варвара!» и должна была вписать фирму в великую традицию германского оружейного производства. Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, председатель наблюдательного совета, был запланирован в роли графа Людвига фон Хельфенштайна; он должен был выступить в полном доспехе — с латным панцирем, поножами и закрытым шлемом, в сопровождении 314 руководящих сотрудников, игравших советников и придворных шутов. Репетиции представления шли месяцами, общая стоимость празднования составила 35 миллионов рейхсмарок.

Прибывает кайзер. Он едет на автомобиле через украшенный гирляндами Эссен, сидит на заднем сиденье и машет ликующей толпе. Триумфальная арка. Мужской хор. Увертюра из вагнеровского «Риенци». В речах снова и снова цитируют Альфреда Круппа, восхваление труда как исполнения долга — девиз, подходящий для повседневной заводской жизни, но не для шумного праздника. Большое торжество навевает лёгкую скуку. Пока в полдень не распространяется весть о несчастье на шахте в соседнем Бохуме. Более ста рабочих погибли при сильном взрыве метана: задохнулись, сгорели, были завалены. Кайзер снова уезжает, чтобы посетить место трагедии. Рыцарская игра так и не была сыграна.

Это горное происшествие ещё долго занимает кайзера, который в своей политике сильно подвержен влиянию лично пережитого. Месяцы спустя, когда он присутствует на открытии Института кайзера Вильгельма по физической химии и электрохимии, он возвращается к этой теме.

В новых институтах кайзера Вильгельма, предшественниках позднейших институтов Макса Планка, выдающиеся учёные должны заниматься дорогостоящими фундаментальными исследованиями, которые не могут себе позволить ни промышленность, ни университеты. Директором института избран Фриц Габер, к тому времени уже всемирно известный благодаря своей работе с азотом.

И здесь торжества готовились долго. Первоначально Отто Ган, будущий первооткрыватель ядерного деления, должен был показать кайзеру радиоактивные препараты. Но препараты можно рассматривать только в темноте, а кайзера не хотят запирать в тёмную комнату. Поэтому Габер демонстрирует синтез аммиака. Материалы для презентации предоставлены BASF: синтезная печь с демонстрационным конденсатором и соединительными деталями, а также двенадцать баллонов с необходимой водородно-азотной смесью.

В своей речи кайзер высказывает пожелание. Он вспоминает о горной катастрофе и предлагает химикам разработать профилактический индикатор рудничного газа, чтобы предотвращать взрывы метана. В последующие месяцы индикатор рудничного газа занимает химиков по всей Германии. Габер принимается за работу, и вскоре он снова настолько истощён, страдая от «переутомления и депрессии», как он пишет, что врачи прописывают ему четырёхнедельный курс лечения в Карлсбаде. Тем не менее ему удаётся найти решение — трубку, способную акустически обнаруживать метан. Индикатор рудничного газа — возможно, последняя хорошая идея последнего немецкого кайзера.

Вольфганг Кёниг, берлинский профессор истории техники, написал книгу об отношении кайзера к модерну. (На обложке — Вильгельм II в белом мундире, в перьевой каске, верхом на коне, на заднем плане два автомобиля.) Кёниг приходит в ней к выводу, что кайзер никогда по-настоящему не оказывал стратегического влияния на промышленную политику — слишком импульсивным было его внимание, слишком порывистым, слишком определяемым произволом собственного опыта. Он интересовался техническими деталями не меньше, чем эффектными изобретениями, был способен увлекаться, давал импульсы промышленности и системе образования, однако, несмотря на отдельные оригинальные идеи, ему недоставало понимания сложности целого. Что же говорил о кайзере злого канцлер Бернхард фон Бюлов? Что ему следовало бы стать инженером-машиностроителем.

Вопрос о том, действительно ли Германская империя, и прежде всего кайзер, стремилась к войне, занимает историков и поныне. Не раз Вильгельм II в решающий момент отступал перед большой эскалацией — как во Втором марокканском кризисе, так и летом 1914 года, когда он по крайней мере временно пытался предотвратить надвигающееся столкновение в эмоциональных письмах своему кузену, русскому царю и «дорогому Ники».

Неоспоримо, что кайзер нёс ответственность за фатальное развитие событий. Он неоднократно провоцировал другие великие державы и восстанавливал их против Германии, отвергал бисмарковскую союзную политику и вместо этого пытался утвердить империю как мировую державу в конфликте с другими нациями. Он форсировал массовое увеличение военных расходов, разжигал по всему миру страхи перед немецким доминированием и внёс решающий вклад в гонку вооружений, которая принимала катастрофу как конечное следствие.

В этой политике видную роль играли известные предприниматели. В Немецком флотском союзе, влиятельной лоббистской организации, состояли не только представители ультраконсервативной тяжёлой промышленности, но и более либеральные предприниматели, которые как патриоты полагали, что должны поддерживать сильный немецкий военно-морской флот — и, кроме того, надеялись на выгодные заказы.

Перевооружение оказалось программой экономического подъёма, чьё действие распространялось далеко за пределы собственно оружейной промышленности. Одни предприятия выигрывали, потому что производили товары двойного назначения, служившие как гражданским, так и военным целям. Другие, изначально не имевшие отношения к армии, к концу века переориентировались на выпуск вооружений. Третьи были основаны специально для удовлетворения возросшего спроса на оружие. Взлёт знаменитых фирм, таких как Blohm & Voss и Rheinmetall (первоначально: Рейнское акционерное общество металлических изделий и машиностроения), был неразрывно связан с военными приготовлениями кайзеровской эпохи.

Исключительное положение занимал Крупп. Предприятие было своего рода императорским придворным поставщиком. Уже давно оно производило для Гогенцоллернов оружие — так же, как Королевская фарфоровая мануфактура — тарелки и чашки. При Вильгельме II. значение оружейного отдела возросло ещё больше. Крупп приобрёл Магдебургский завод Грусона и — поощряемый кайзером — Кильскую верфь «Германия», строившую линейные корабли, линкоры, а позднее и подводные лодки. В последнем финансовом году перед началом войны Крупп зафиксировал оборот в 406 миллионов марок, более трети которого составляли военные заказы.

Была ли грядущая война, столь отчётливо проступавшая в книгах заказов предприятий, неизбежной? Возможно, нет. Как раз по делу Багдадской железной дороги, яблоку раздора с начала века, в июне 1914 года был достигнут крупный переговорный успех — компромисс, предусматривавший участие лондонских банков, а также мирный выкуп французских долей Deutsche Bank. Ещё важнее: три великие державы обозначили сферы влияния вдоль планируемой трассы. Французы должны были действовать в Анатолии и Сирии, немцы — в Месопотамии, а англичане — между Багдадом и Персидским заливом. Османская империя, формально самостоятельная, фактически делилась — свидетельство того, что эскалация между европейскими державами не была предопределена. Что всё могло сложиться иначе. И что немцам, возможно, без войны досталось бы то, к чему всегда стремились руководящие элиты: рейх стал бы мировой державой. Политически. Культурно. И экономически.

Вильгельминизм канул в Лету вместе с Вильгельмом II. Ещё до войны кайзер перешагнул зенит своей власти, его престиж внутри страны и за рубежом был подорван из-за часто неловкого и агрессивного поведения. В годы войны он оказался безнадёжно неспособен справиться с ситуацией и в конце концов, после поражения, был вынужден отречься от престола. Политические и культурные потрясения, которые последовали за этим, трудно было бы представить более масштабными. Однако экономика сохранила удивительную верность себе. Существенные черты типично немецкого капитализма, проявившиеся в кайзеровскую эпоху, оказались успешными и долговечными.

Один из экономистов, аналитически исследовавших экономику кайзеровской эпохи, был родом из Австрии. Ещё до Первой мировой войны Рудольф Гильфердинг написал свой главный труд «Финансовый капитал». Гильфердинг был умеренным марксистом, он ввёл понятие «организованного капитализма», и, поскольку он, как и все марксисты, придавал капиталу решающее значение, он отводил универсальным банкам, таким как Deutsche Bank, руководящую роль. Однако большинство историков сходятся во мнении, что Гильфердинг переоценивал власть банков. Капитализм кайзеровской эпохи действительно был организован. Но организовывали его не одни лишь банки, а целый ряд акторов, которые — в интересах нации, в интересах общеэкономической стабильности, а также в собственных интересах — действовали во имя некоего единого целого. Но кто были эти акторы? Какой вклад они вносили? И как они видели самих себя и мир?

Государство под руководством Бисмарка после грюндерского краха совершило переход от либеральной системы к социальному и интервенционистскому государству и стало регулирующим образом вмешиваться в экономику, не затрагивая при этом внутрифирменную автономию предприятий. Вильгельм II. продолжил эту политику. В отличие от Бисмарка, он спорадически вмешивался в предпринимательские решения, поскольку рассматривал крупные предприятия как общественное достояние, как исполнителей своих экономических и империалистических амбиций.

В кайзеровскую эпоху крупные предприятия выросли в гигантские организации. Ради стабильности они интегрировали поставщиков и покупателей или объединялись с конкурентами в картели, заключали соглашения о ценах, производстве и рынках сбыта и таким образом ограничивали конкуренцию. Кроме того, многие компании расширялись за рубежом и выделялись там высококачественной продукцией. Повышенные расходы они покрывали за счёт профессионального менеджмента и значительного административного аппарата. Так возник широко диверсифицированный, бюрократический и, как правило, также котирующийся на бирже крупный концерн, управляемый менеджерами-предпринимателями и поддерживаемый банками и другими институтами, которые образовывали надёжный круг акционеров.

Так называемые универсальные банки с 1880-х годов начали расширять связи с крупными концернами, приобретали пакеты акций и выпускали облигации. Через места в наблюдательных советах и права голоса они получали влияние на предприятия, которым, помимо прочего, служили в качестве головных банков. Такие люди, как Георг Сименс из Deutsche Bank, там, где они проявляли своё влияние, способствовали консолидации, видя свою задачу в упорядочивании экономики в целом. В зачаточной форме здесь начала складываться хозяйственная и кадровая взаимосвязь между банками и промышленными предприятиями, которая должна была определять систему вплоть до конца XX века: АО «Германия».

Также и союзы — Центральный союз немецких промышленников (ЦСНП) и более либеральный Союз промышленников — набирали силу. Отправной точкой стали успешные выступления ЦСНП за пошлины, которые должны были защитить рожь и железо от иностранной конкуренции. Вскоре после этого в центр усилий выдвинулась борьба против набиравших силу профсоюзов. Работа в союзах сводила вместе представителей разных предприятий и отраслей и способствовала тому, что промышленность концентрировала своё влияние.

Наука и экономика при Вильгельме II интенсифицировали свои связи. Бурно развивавшиеся технические высшие школы сотрудничали с предприятиями и занимались ориентированными на промышленность и продукт исследованиями. Но и фирмы поддавались влиянию высших школ, рекрутировали там свои лучшие кадры и создавали учреждения, устроенные по образцу академических институтов. Опора производства на науку сказывалась на методах работы. На смену определявшейся случайностями исследовательской работе, которую Вернер фон Сименс однажды назвал «изобретательской спекуляцией», всё чаще приходили инкрементальные инновации — непрерывная оптимизация существующих продуктов и процессов.

В кайзеровскую эпоху нерешённым оставался социальный вопрос. Хотя рабочий класс в целом выигрывал от подъёма, от государственной социальной политики и заводского попечительства, жизненная ситуация большинства рабочих оставалась шаткой. Особенно неквалифицированные рабочие влачили существование аутсайдеров — как в финансовом, так и в общественном плане. В надежде на революционный переворот к социалистам примыкали не только простые рабочие. Квалифицированные рабочие и другие лучше обеспеченные слои тоже открывали для себя социализм — разочарованные, в частности, тем, что их не допускали к участию в предпринимательских решениях. Это должно было измениться лишь после окончания войны, когда предприниматели, в очередной раз из страха перед революцией, пошли на далеко идущие уступки и с помощью тарифных договоров и рабочих комитетов положили начало социальному партнёрству.

Предприниматели. Менеджеры. Банкиры. Инвесторы. Представители союзов. В кайзеровскую эпоху людей, определявших направление развития предприятий, было не так уж много. Они туманно говорили о великом целом, подразумевая экономику, нацию, общее благо. А будь они философски образованны, они, возможно, привлекли бы ещё и таких мыслителей, как Гегель или Фихте, противопоставивших англосаксонскому либерализму собственную идею общности. Но при всём идеализме немецких предпринимателей направляли всегда и их собственные интересы.

Формирующим оказалось потрясение от грюндерского краха — осознание того, что в бурях конъюнктурных обвалов можно потерять всё: деньги, власть и уважение. После 1873 года многие предприниматели отказались от своих либеральных взглядов и проявили готовность ради стабильности мириться с ограничениями. Они принимали известную потерю индивидуальной свободы действий, поддерживая сильное государство и договариваясь с конкурентами и другими участниками самыми разными способами. Они шли и на финансовые потери. Невостребованную прибыль предприниматели часто откладывали про запас — как запасы на чёрный день, вместо того чтобы распределять её между собой и другими вкладчиками. Заводская социальная политика, напротив — средство ослабить революционные силы в коллективе, — была во многих предприятиях щедрой, а в некоторых случаях даже роскошной.

Подобные и иные уступки служили сохранению власти элиты, состоявшей по большей части из старых мужчин, которые доверяли друг другу и имели сходные представления о мире и об экономике. Они встречались в пресловутых задних комнатах, возможно, попыхивая сигарами, где без лишних сложностей и высоких транзакционных издержек заключали далеко идущие соглашения. В конечном счёте это было экономическим эквивалентом «революции сверху», которую Бисмарк осуществил в ходе основания империи: небольшая элита действовала созидательно, не допуская широкую общественность к участию в процессах принятия решений.

В этом-то и заключался недостаток системы. Мужчины, сходно мыслившие и сходно действовавшие, постоянно подтверждали правоту друг друга; не хватало необычных идей, которые, как правило, рождаются на обочине. Это единомыслие проявилось затем и во всеобщем изумлении, когда разразилась великая война — экономическая элита, которая должна была бы знать лучше, поскольку была существенно причастна к перевооружению, вовсе не учитывала катастрофу в своих планах и была почти не готова к ней. Ещё 31 июля 1914 года Роберт Бош писал в письме: «Я, вообще говоря, ещё не теряю надежды, что до войны не дойдёт».

Так и вышло.

Когда Бош писал своё письмо, кайзеровская Австро-Венгрия уже объявила войну Королевству Сербия. Последовали новые объявления войны, и в течение нескольких дней вся Европа оказалась в состоянии войны друг с другом. Карл Гельферих, человек, который в качестве представителя Deutsche Bank вёл переговоры по столь многообещающему соглашению о Багдадской железной дороге, объявил о своём уходе из финансового сектора. Он предчувствовал, что отныне экономика будет подчинена примату политики, и хотел быть там, где принимаются большие решения. Не у Багдадской дороги. И не в правлении Deutsche Bank. Он положил председателю правления папки на стол и заявил, что покидает банк: «Здесь всё равно больше нечего делать», — сказал он. — «Будет поле руин».

Летом 1914 года, когда разразилась война, уже готовый участок Багдадской железной дороги вёл из Коньи в Бургулу в Восточной Анатолии, а затем круто поднимался на высоту 1500 метров. Трудоёмкие туннельные работы в суровых горных хребтах Тавра и Амануса продвинулись далеко вперёд, другие участки пути до Алеппо и в месопотамское Двуречье были завершены. В Багдаде, в свою очередь, немецкие инженеры начали строительство в противоположном направлении; там уже существовал вокзал и отделение Deutsche Bank, которое совместно с британскими банками намеревалось разрабатывать огромные нефтяные месторождения Месопотамии.

«Строительство Багдадской железной дороги было одним из тех достижений экономического империализма, которые можно оценивать только положительно», — писал позже историк Голо Манн в своей «Немецкой истории XIX и XX веков». Незавершённое сооружение и впрямь было внушительным, произведением инженерного искусства, которое при более счастливых обстоятельствах, возможно, стало бы столь же знаменитым, как Эйфелева башня или Великая Китайская стена. До 35000 человек одновременно были заняты на строительстве дороги — больше, чем при возведении пирамид в Гизе, — от простых армянских рабочих до немецких инженеров Philipp Holzmann AG и представителей международных банков, финансировавших этот сложный проект.

Даже без Deutsche Bank, который после Первой мировой войны уже не участвовал, дорога постепенно была достроена — вся трасса от Коньи до Багдада. Однако сегодня значительные её участки заброшены. Войны в Ираке и Сирии положили конец этой линии. Осталось лишь несколько вокзалов — скромные кирпичные здания в один-два этажа, стилизованные под вильгельминские жилые дома, дополненные османским орнаментом. И, конечно, сами рельсы, изготовленные из эссенской крупповской стали, теряющиеся в скудных ландшафтах. Осиротевшие и забытые, как ноги статуи фараона в знаменитом стихотворении Перси Шелли:

Летние месяцы перед началом войны Вальтер Ратенау проводит в Фрайенвальде, маленьком городке в пятидесяти километрах к северо-востоку от Берлина. Сын основателя и председатель наблюдательного совета AEG купил там, в Маркише Швайц, классицистский особнячок — двухэтажный, окружённый высокими старыми деревьями, бывшее загородное поместье одной из прусских королев.

В саду цветут розы. Нет, розы «струятся», так пишет Ратенау одной подруге, и по ночам ему приходится закрывать окно, потому что липа переполняется ароматом и дурманит, работать он не может.

В середине июля — очередное письмо: деревья, пишет он теперь, стоят, «отягощённые сине-зелёной листвой; они приняли свои плоды и начинают грезить об осени».

И вот в конце июля председатель наблюдательного совета отправляет последнее послание. О том, что полная листва дрожит и словно задумывается о конце лета, пишет он: «Ах, конец настал, дни отступают; во всех мыслях есть что-то от прощания».

В те дни действительно что-то подходило к концу, и, возможно, это было не только разгарье лета, с которым Ратенау прощался в своём несколько манерном описании природы, но и долгий XIX век, эпоха невероятного подъёма, в течение которой Германия из феодальной аграрной нации выросла в индустриализованную экономическую державу, отмеченную несколькими могущественными предприятиями, такими как AEG, на которых работали тысячи людей и которые многообразно влияли на политику и общество.

Война, которая теперь началась, — в отличие от коротких и географически ограниченных конфликтов, которые вела бисмарковская Пруссия с Данией, Австрией и Францией, — была тотальным событием, охватившим все слои и сферы жизни. Ратенау предсказывал ещё раньше, что эту войну, если она придёт, нельзя будет выиграть одними военными средствами. Судьба армий, сражавшихся на поле боя, зависела от производства вооружений, а значит, и от экономики. Лишь немногие предприниматели сами ушли на войну. Однако своей деятельностью они несли долю ответственности за жизнь и смерть на фронте.

Что промышленники жаждали этой войны, что она служила по сути интересам капитала — это вряд ли можно доказать. Война экономически неоправданна, считал Ратенау, и в этом был согласен со многими другими предпринимателями. Слишком сильно переплелись они с мировой экономикой, построив заводы и филиалы за границей. Даже консервативные тяжёлые промышленники, такие как Гуго Стиннес, до начала войны полагали, что всё то, чего война должна была добиться — утверждение Германии как мировой державы, — можно достичь и экономическими средствами.

Тем не менее перестройка на военную экономику прошла быстро. Вместо поездок за границу предприниматели курсировали в Берлин; их собеседниками были чиновники и министры, а также генералы Пауль фон Гинденбург и Эрих Людендорф, которые в 1916 году приняли Верховное командование армии и под конец войны правили как диктаторы. Тесные связи сказывались на политических убеждениях. Даже интернационалисты в короткий срок становились сторонниками так называемого сепаратного мира с аннексиями, агрессивной аннексионистской политики, направленной на подчинение других европейских государств и возложение на них военных издержек.

Военный энтузиазм предпринимателей сопровождался высокими прибылями. Ведь для многих концернов химической, электротехнической и тяжёлой промышленности война оказалась чертовски выгодным делом. Жаловались, конечно, на нехватку рабочей силы, на потерю производственных площадок во враждебных зарубежных странах, на дотошных бюрократов в столице. Однако военная экономика приносила и огромные преимущества: гарантированный сбыт продукции, выгодную маржу и значительные субсидии на исследования, разработки и производство.

Катастрофической война оказалась для общественной репутации крупных предприятий. Даже в 1917/18 финансовом году, когда поражение уже вырисовывалось и многие граждане голодали, предприятия всё ещё получали прибыль. Промышленники, считавшие себя добрыми патриотами, вдруг оказались в одном ряду со спекулянтами, чернорыночниками и прочими предателями. Стереотипный образ корыстного и беспринципного концерна-гиганта, часто рисуемый в контрасте с добропорядочным средним предпринимателем, — его истоки восходят к последним годам Первой мировой войны.

Вступление Германии в войну происходит 1 августа 1914 года. Суббота. Несколько сотен тысяч человек собрались перед Берлинским дворцом. В основном это мужчины, в соломенных шляпах с репсовыми лентами, которые ревностно, но напряжённо поют патриотические песни, пока наконец не приходит спасительная весть о мобилизации. Августовское переживание — то всепоглощающее чувство общности, которое охватывает присутствующих, — дело довольно буржуазное. Это представители среднего класса, приветствующие войну как катарсическое переживание, как очистительную грозу, как разрешение невыносимого напряжения между традицией и модерном, от которого страдало вильгельмовское общество.

Ратенау же плачет. Он не считал эту войну возможной, он предупреждал о ней, даже предвосхитил в своих сочинениях идею европейского сообщества и смело набросал проект таможенного союза, который должен был связать враждующие державы Европы: «Сольётся экономика, — писал он, — сольётся и политика». И вот председатель наблюдательного совета, вернувшийся из своего бранденбургского поместья в Берлин, навещает знакомую аристократку, к тому же жену генерала, и видит конец света. Он сидит молча, и слёзы текут по его щекам.

В тот же вечер кайзер выходит на балкон Берлинского дворца. Толпа ещё больше прежнего. «Если дело дойдёт до борьбы, все партии прекращают существование!» — говорит он. «Сегодня мы все — немецкие братья». Подлинные адресаты этих слов — не ликующие горожане, а рабочие. Во имя нации они должны отложить конфликт с властями. Уже на следующий день свободные профсоюзы следуют призыву: они заявляют, что на время войны отказываются от забастовок. Социал-демократическая партия поступает так же, её фракция в рейхстаге единогласно голосует за утверждение военных кредитов.

Однако так называемый «бургфриден» — не компромисс между классами, не «ты — мне, я — тебе». Ведь летом 1914 года уступки идут лишь от представителей рабочего движения. Заключая «бургфриден», они идут на чреватый последствиями риск. Чем дольше длится эта война, чем чудовищнее бремя и страдания, тем сильнее конфликты между прагматиками, ищущими взаимопонимания с элитами, и радикалами, отвергающими войну и стремящимися к перевороту.

4 августа немцы вступают в Бельгию. Они осаждают город Льеж. Его фортификационные сооружения знамениты. Весь город опоясывает кольцо из двенадцати бронированных фортов из массивного бетона. Для штурма фирма «Фрид. Крупп» поставила оружие — пять гигантских орудий, доставленных в Бельгию по железной дороге. Гарри граф Кесслер, будущий биограф Ратенау, находится в Бельгии. Ошеломлённый, он наблюдает за тем, как применяются эти орудия. Капитан и обер-лейтенант сидят в укрытии в двух километрах и передают цифры и команды по полевому телефону — «точь-в-точь как банкир телефонирует приказы на покупку и продажу на биржу».

Снаряды глубоко врезаются в бетонные основания фортов, попадают в склад боеприпасов, который взрывается, — гибнут 350 бельгийских солдат. Первое указание на то, что эта война будет совершенно иной, чем все предыдущие конфликты. Социолог Макс Вебер говорит о «машинной войне». Отныне значение имеет не мужество и сила отдельного солдата, а применяемая техника — оружие, транспорт, средства связи.

К завоеванию Льежа решающий вклад вносит пушка Круппа, прозванная «Толстая Берта». Тем не менее война идёт не по плану. В Бельгии солдаты встречают более упорное сопротивление, чем ожидалось. Они расстреливают тысячи мирных жителей, они поджигают университетскую библиотеку Лёвена с ценными рукописями и книгами. Британцы объявляют себя покровительницей Бельгии, вступают в войну и устанавливают в Ла-Манше и Северном море морскую блокаду — заграждение из мин и патрульных катеров, которое прерывает торговлю. Немецкое народное хозяйство, чья промышленность зависит от импорта сырья, оказывается отрезанным от большей части мира. Так мировая война превращается в мировую экономическую войну.

В начале августа Ратенау является в военное министерство. Один из сотрудников указал ему на угрожающую нехватку сырья, и Ратенау, как опытный член наблюдательных советов, знакомый со всеми ключевыми отраслями промышленности, быстро понимает: без селитры из Чили, без каучука из Бразилии, без меди из США эту войну просто не вести. Ратенау допускают к военному министру, его антикризисную стратегию незамедлительно претворяют в жизнь. Председатель наблюдательного совета AEG берёт на себя руководство вновь созданным Отделом военного сырья.

Всего несколько летних дней — и жизнь Ратенау делает этот неожиданный поворот. Он не хотел войны, в маркском замке он смотрел в окно и писал меланхоличные письма. Теперь, несколькими месяцами позже, Ратенау снова смотрит в окно, но на сей раз это окно военного министерства. Он видит две старые пушки в тени клёна на газоне, а на заднем плане — высокую фабричную трубу; образ, который в равной мере символизирует ту колоссальную задачу, что он на себя взял. Ратенау — писатель, член наблюдательных советов, политический советник — руководит совершенно новым ведомством, которое, будучи связующим звеном между армией и промышленностью, должно организовать снабжение сырьём, необходимым для ведения войны.

Сколь неожиданной и внезапной ни была бы военная карьера Ратенау, она всё же вписывается в образ сложной, порывистой личности. Председатель наблюдательного совета считается экзотической фигурой в немецкой экономике, уже одна его внешность выбивается из ряда — он высок и строен, и когда современники описывают его, в их словах часто звучит нечто антисемитское. Роберт Музиль, который позже изобразит Ратенау в романе «Человек без свойств», хочет разглядеть в его черепе нечто «финикийское». «Маленький смело изогнутый нос. Раздвинутые губы. Не знаю, как выглядел Ганнибал. Но я подумал о нём».

Что, помимо прочего, раздражает общество: этот невероятно разносторонний и умственно подвижный человек не поддаётся классификации. Еврей, вращающийся в высших кругах прусского дворянства. Богатый наследник, порой отстаивающий почти социалистические идеи. И сложный мыслитель, проявляющий себя как решительный делец, видящий свою задачу в том, чтобы примирять противоположные экономические интересы: будучи занятым членом наблюдательных советов, он продвигает слияния, служащие монополизации. Ратенау, вмещающий в себя столько противоречивого, желает, чтобы экономика растворилась в некоем большем целом.

Столь же многослойно и то, что Ратенау излагает на бумаге. Его книги, выходившие в берлинском издательстве С. Фишера, находят признание, они, вне сомнения, блестящи. Но понимает ли кто-нибудь, что он хочет сказать? Ратенау описывает всё более механизированный мир. Он делит мир на «людей мужества» и «людей цели». Люди мужества — это старые аристократы, люди цели — все остальные, экономически успешные, но лишённые внутренних ценностей, наживающиеся на механизации. Ратенау полагает, что грозит омертвение души, ибо люди цели вытесняют идеалистичных, но утративших силы людей мужества. Решение Ратенау ищет в этике Фихте, в еврейской мистике, в сочинениях Спинозы, в идеалах старого прусского духа — и, словно всего этого мало, он говорит о царстве души, о процессе самообретения, который должен освободить нацию от оков машинного века.

Честолюбие Ратенау выражается в названиях его книг — каждое произведение есть крупный бросок, всеобъемлющий анализ: «К критике времени». И «К механике духа». И «О грядущих вещах». Однако по сути эти тексты говорят меньше об обществе, которое они якобы описывают, чем об авторе, который обобщает противоречия собственного существования и пытается смелыми скачками их преодолеть. Одни читатели впечатлены энциклопедическими познаниями, которые здесь вплетаются, другие насмехаются над тщеславием, скрывающимся за башнями мысли. Критика часто бывает слишком резкой. Познания Ратенау простираются далеко за пределы того, что занимает других предпринимателей, он мыслит политику, культуру и экономику в совокупности, проницательно видя вещи, о которых другие не подозревают даже подсознательно.

Так и в этой войне. Ратенау рано указал на то, что немецкие элиты, возглавляемые самим кайзером, рекрутируются из слишком узкого круга прусских дворян. Что их образ мыслей основан на ограниченном опыте. Что им недостаёт чутья к сложности современности. Именно эта ограниченность проявляется теперь в немецком ведении войны. Предполагалось, что это будет короткий процесс — такой же простой и однозначный, как некогда победа над Францией, — ни для чего иного не было предусмотрено. И кайзер крикнул солдатам на прощание: «Вы будете дома прежде, чем опадут листья».

Жестокие действия немцев в Бельгии объясняются также тем, что им необходимо было быстро продвинуться во Францию. Военные следуют плану Шлиффена — секретному документу, которому почти десять лет, ориентирующемуся на битву при Каннах и окружение Ганнибала и предусматривающему серповидное завоевание Северной Франции, чтобы затем, одержав победу на Западе, поспешить на другой фронт и помочь союзным австрийцам одолеть русских.

Уже в начале сентября, через месяц после начала войны, план проваливается. Немецкое наступление останавливается на Марне, недалеко от Парижа. Сражение ещё продолжается — жестокая, кровавая битва, в которой падает полмиллиона солдат, когда поступает приказ об отступлении. Западный фронт застывает на 750-километровой линии, от Ла-Манша до швейцарской границы, — ужасающая позиционная война, которую артиллерист и художник Отто Дикс резюмирует так: «Вши, крысы, проволочные заграждения, блохи, гранаты, бомбы, норы, трупы, кровь, шнапс, мыши, кошки, газы, пушки, грязь, пули, миномёты, огонь, сталь — вот что такое война!»

В Восточной Пруссии, напротив, крупная победа. В конце августа немецким войскам под командованием генерала Пауля фон Гинденбурга и его начальника штаба Эриха Людендорфа удаётся одолеть гораздо более многочисленную русскую армию — победа, ставшая знаменитой под названием «Танненбергское сражение». Царская империя тем самым не разбита. Но Гинденбург уже подаёт знак и внушает немцам ложное представление: что эту войну можно выиграть немецкими добродетелями — силой воли, дисциплиной, храбростью и долей гениальности. И что для этого нужен лишь сильный человек во главе. Или двое.

В течение нескольких недель в сентябре Ратенау на пустом месте создаёт ведомство, которое сначала занимает четыре комнаты в военном министерстве. Потом двадцать. Потом шестьдесят. К концу войны в Сырьевом отделе будет работать около 2500 чиновников. Кроме того, Ратенау учреждает так называемые сырьевые общества, которые во всех важных отраслях промышленности отвечают за учёт, закупку и распределение необходимых для войны ресурсов.

«Организация должна покрывать свою территорию, как паутина: из каждой точки должна вести прямая и проходимая линия к центру», — писал когда-то Ратенау. Именно такую паутину он теперь и плетёт. Сырьевой отдел — это паук, который с помощью сырьевых обществ — Kriegsmetall AG, Kriegsfell AG, Kriegsleder AG, Kriegswollbedarf AG — раскидывает свою сеть над всей экономикой.

Ратенау верит в сильное государство, которое направляет экономику в интересах общего блага. Поэтому Сырьевой отдел. Но он верит и в свободное предпринимательство. Поэтому сырьевые общества, которые финансируются на частной основе и управляются представителями предприятий. Ратенау пытается соединить противоположные идеи плановой экономики и рыночной экономики в одной конструкции. Проще говоря: государство задаёт параметры, предприниматели получают прибыль.

Совершенно новыми эти идеи не были. Организация отражала опыт, который Ратенау приобрел за долгие годы работы в экономике. Будучи занятым членом наблюдательных советов, он поддерживал переплетение немецких предприятий, убежденный, что планомерное взаимодействие приносит больше пользы обществу, чем разнузданная конкуренция. Теперь он использовал войну, чтобы продвинуть развитие, которое считал настолько неизбежным, что полагал: оно определит и последующую мирную экономику.

А что, если в конце концов останется лишь одно-единственное предприятие? Этот вопрос еще в 1880-е годы задавал себе австрийский экономист Фридрих Кляйнвехтер, и Ратенау, философ среди хозяйственных бюргеров, двигался в том же направлении. Он видел перед собой платоновский идеал совершенного предприятия, в котором отделы хотя и сохраняют свою самостоятельность, но совместно работают на достижение высшей цели. Сырьевое хозяйство было вариантом АО «Германия» в понимании Ратенау.

Одним из важнейших сырьевых обществ, учрежденных Ратенау, было «Военное химическое акционерное общество» (Kriegschemikalien AG). Оно сформировалось 28 сентября 1914 года в берлинских помещениях организации, которой для описания своей цели требовалось три родительных падежа: «Союз для защиты интересов химической промышленности Германии». Корни этой отрасли лежали в производстве красителей, но теперь она стала частью военной экономики. В списке акционеров, наряду с Hoechst, Bayer и BASF, внесшими по четыреста тысяч марок, значились и такие взрывоопасные названия, как «Акционерное общество динамитных заводов Нобель», «Заводы взрывчатых веществ доктора Р. Нансена» и «Объединенные кёльнско-роттвайльские пороховые фабрики».

Первая задача «Военного химического акционерного общества» не могла быть более важной для продолжения войны. Армии требовались боеприпасы. Затяжная позиционная война, которой никто не ожидал, требовала множества артиллерийских снарядов, непрерывного огня из всех орудий, чтобы сдерживать продвижение противника. Для производства боеприпасов и взрывчатки была необходима чилийская селитра — то самое азотсодержащее нитратное соединение из Южной Америки, которое использовалось также в производстве удобрений и которого теперь не хватало, поскольку морской путь был блокирован.

В Берлине вспомнили, что фабрики красителей разработали способ Габера — Боша, процесс получения искусственного азота. Ратенау обратился к BASF, которая в ответ дала «селитряное обещание». В течение полугода в Оппау под Людвигсгафеном был построен завод белой соли, названный так потому, что искусственная селитра была бела, как соль. Государство субсидировало строительство шестью миллионами марок.

Белая соль вместо индиго — немецкая химическая промышленность творит мировую историю. Если бы предприятия не нарастили столь массово производство натриевой селитры, полагают историки, Германия проиграла бы войну уже на раннем этапе. Задним числом: быстрое поражение было бы лучше для всех. В том числе и для немецкой экономики.

17 ноября 1914 года у Гуго Стиннеса важная встреча в Берлине. Он вручает канцлеру Теобальду фон Бетман-Гольвегу докладную записку. Записка представляет собой список пожеланий, она даёт представление о том, на что Стиннес и его коллеги надеются для промышленности в случае победы. Бельгия. Французские угольные и рудные районы. Превращение целых стран в немецкие вассальные государства. Доступ к населению Восточной Европы как к дешёвой рабочей силе. И в придачу несколько колоний в Африке.

Записка появляется не вовремя. Только что армия во Фландрии потерпела неудачу, пытаясь преодолеть вражеские оборонительные рубежи и прорваться к Ла-Маншу. Погибло более ста тысяч солдат, в том числе те юные добровольцы, которые близ деревни Лангемарк — храбро или безрассудно, в зависимости от точки зрения — бежали под вражеский пулемётный огонь и при этом, как говорят, пели «Песнь Германии».

В Берлине утвердилось понимание того, что эту войну, как бы храбро её ни вели, выиграть нелегко. Подумывают о компромиссах, о соглашениях, которые хотят заключить либо с Россией, либо с Францией, чтобы не противостоять врагу сразу на двух фронтах. В промышленности, напротив, дело обстоит прямо противоположным образом. Многие предприниматели поначалу скептически относились к тому, отвечает ли война интересам Германии. Но теперь, когда война уже идёт, они мечтают о быстрых победах, о дешёвой рабочей силе и обильных сырьевых ресурсах, об аннексиях и репарациях. И они требуют, чтобы великая битва была доведена до конца.

В концерте аннексионистов голос Штиннеса — один из самых громких. Он выступает в Берлине как посол, как человек, представляющий интересы всей экономики — на деле же он стоит за консервативную тяжёлую промышленность Рура. Штиннес происходит из предпринимательской семьи из Мюльхайма. Опираясь на семейное наследство, он ловко связал доли в электростанциях, сталелитейных заводах и угольных шахтах в разветвлённую империю. До сих пор знаменито Рейнско-Вестфальское электрическое предприятие, сокращённо RWE, которое Штиннес и Тиссен в 1904 году получают под свой контроль, чтобы снабжать электроэнергией энергожадный промышленный регион Рура. Штиннес построил гигантские электростанции, часто по соседству с шахтами, которые тоже ему принадлежат, так что шахты и электростанции снабжают друг друга углём и энергией и извлекают друг из друга выгоду.

Промышленник Штиннес действует в схожем контексте, что и Ратенау: он работает на стыке частного хозяйства и публичного сообщества, он поддерживает контакты с политикой. Правда, он не отличается ни разносторонностью, ни интеллектом, и не пишет философских текстов, приписывающих собственным действиям высший смысл. Успех собственных предприятий — для него достаточный смысл. Некоторые, кто видит полнобородого и крепко сложенного Штиннеса впервые, принимают его за крестьянина.

Свои взгляды Штиннес отстаивает с жаром. Однако взгляды эти гибки. Ещё 1911 года, после Второго марокканского кризиса, он активно выступал за мир — с тем аргументом, что притязания на мировое господство можно осуществить и экономически. Он указывал на международную экспансию собственных предприятий: как он постепенно завоёвывает Италию, закрепляется в Швеции и Испании и оседает в Нормандии. Дайте Германии три или четыре года мира, говорил он, и Европа будет у неё в экономическом кулаке.

Теперь, три года спустя, ситуация выглядит иначе. Предприниматели, которые так убеждённо заявляют, что рейх ведёт оборонительную войну, владеют всевозможным имуществом во враждебных зарубежных странах, чьё будущее поставлено на карту — от Northern Union Mining Company Штиннеса в Ноттингемшире в центральной Англии, огромных земельных владений братьев Маннесман в Марокко до отделения Deutsche Bank на лондонской Олд-Брод-стрит.

Тем легче Штиннесу и его соратникам выступать за агрессивное ведение войны. Они видят себя жертвами и одновременно замечают, что военная экономика может более чем компенсировать потери, которые они понесли за границей. Полевые орудия Круппа и подводные лодки верфи «Германия». Азотные установки Линде и взрыватели для миномётов Боша. Снаряды Дортмундского союза Штиннеса. Едва ли найдётся крупное предприятие, которое не смогло бы так или иначе расширить свой бизнес в годы с 1914 по 1918. Неудивительно, что противники войны считают, будто предприниматели и затеяли всё это дело.

В декабре 1914 года, за три недели до сочельника, Карл Либкнехт, социал-демократический депутат и представитель левого крыла, просто остаётся сидеть в рейхстаге, когда все остальные встают, чтобы одобрить очередные военные кредиты. Либкнехт отказывается подчиняться фракционной дисциплине и голосует против собственной партии. В выступлении, которое не было внесено в протокол — настолько скандальным оно тогда казалось —, депутат формулирует, кого именно он считает виновным в катастрофе. По его мнению, германскому промышленному и банковскому капиталу речь идёт «о капиталистическом господстве на мировом рынке».

На деле мировой рынок отодвигается в далёкую даль, капитал возвращается в империю.

Deutsche Bank, основанный в 1870 году с объявленной целью следовать за германским флагом «во все части света», сворачивает этот флаг. Отделение в лондонском Сити? Пока что закрыто. Филиалы в Гонконге, Сингапуре и Калькутте? Законсервированы. Даже дочернее общество в нейтральной Южной Америке, представленное в Аргентине, Бразилии, Чили, Уругвае, Перу, полностью отрезано от берлинского центрального управления, трансатлантический подводный кабель перерезан.

Тем активнее Deutsche Bank сосредотачивается на внутреннем рынке: он открывает новые филиалы в Ханау вместо Иокогамы, участвует в финансировании Обществ военного сырья, наживается на операциях с военными займами — то есть с теми ценными бумагами, которые граждане приобретают для финансирования войны. Крупные банки размещают эти займы, зарабатывают на комиссиях и на росте курса, когда перепродают бумаги с прибылью частным инвесторам.

Особенно в первые годы военные займы очень популярны, они считаются надёжным, доходным и к тому же морально ценным вложением — сочетание определений, которое, собственно, должно было бы насторожить. Рекламируют их тоже новаторски. Фриц Эрлер, представитель стиля модерн, продвигает военные займы с запоминающимися мотивами: искусство открывает для себя стальную каску. В общей сложности половина всех немецких домохозяйств участвует в финансировании войны, таким образом собирается почти сто миллиардов марок, один только Deutsche Bank эмитирует бумаги на сумму 6,5 миллиарда марок. Но кто всё это будет возвращать?

Германия полагается на победу и считает, что военные долги должны быть оплачены побеждёнными противниками — совсем как в 1870-е годы, когда французы выплачивали своё поражение золотом. Это опасная ставка. Чем больше немцы вкладывают в войну, тем меньше у них стимула идти на компромиссы, и со временем наступает определённая потеря чувства реальности, подпитываемая пропагандой Верховного командования армии, которое, несмотря на все неудачи, снова и снова сулит долгожданный «победоносный мир». Эта война не может быть проиграна, потому что она не должна быть проиграна.

Трезвую картину рисуют письма, которые служащие Deutsche Bank отправляют в берлинскую центральную контору — весточки издалека, написанные фельдфебелями и ефрейторами, с ностальгией вспоминающими лучшие времена в депозитной кассе. «Нам в России живётся, по сути, отвратительно», — пишет один банковский служащий, сражающийся на Восточном фронте. «Снабжение хромает из-за поистине невероятно плохих дорог. Буквально утопаешь по самые голенища сапог в грязи».

Другой откликается из окопов в Бельгии: «Едва я разместил свою группу в оборудованных убежищах и выставил наблюдательные посты, как тут же началась стрельба. […] Так идёт 3 дня и ночи, потом 3 дня отдыха и снова 3 дня в окопах».

Почти мольбой звучит вопрос, который в марте 1915 года некий Герман Штульц, находясь на полевой службе в Польше, отправляет в Deutsche Bank: «Как долго ещё продлится война? Неужели вы не можете на это ответить!» И затем этот Штульц пишет фразу, которая передаёт историю немецкой войны гораздо точнее, чем пропаганда армейского командования: «Ежедневно мы берём новых пленных, но у него [врага] всегда находятся новые силы, чтобы ввести их в бой».

Немцы одержимы надеждой на единственное чудо-оружие, которое должно принести перелом.

В апреле 1915 года химик Фриц Габер и офицер Макс Бауэр въезжают в облако хлора — эксперимент на самих себе, проведённый на полигоне в Ване под Кёльном, чтобы доказать действенность нового боевого вещества, отравляющего газа, от которого ждут, что он внесёт движение в застывший фронт. Оба, химик и полковник, тяжело заболевают; доказательство получено.

Соображения о применении химического оружия, само по себе запрещённого международным правом, возникают уже с первых недель войны. Экспериментировали с самыми разными веществами. С Ni-снарядами, основанными на своего рода чихательном порошке. И с ксилилбромидом, слезоточивым газом, которым начиняют гранаты. Ничего из этого не действует. Часто противник даже не замечает применения новейшего оружия.

Число выдающихся учёных, так или иначе причастных к газовой войне, поразительно: Эмиль Фишер (Нобелевская премия 1902 года за работы о сахарах и пуринах). Вальтер Нернст (Нобелевская премия 1920 года за исследования в термохимии). Густав Герц (Нобелевская премия 1925 года за опыты в квантовой физике). Отто Хан (Нобелевская премия 1945 года за открытие деления ядра).

В конце концов именно Фриц Габер (Нобелевская премия 1918 года за синтез аммиака) делает возможным первое по-настоящему опустошительное применение отравляющего газа. Директор Института кайзера Вильгельма вспоминает, что при производстве красителей на BASF образуются хлорные отходы, которые годятся в качестве оружия — высокотоксичного боевого вещества, при вдыхании образующего соляную кислоту и разрушающего ткань лёгких. Есть у Габера и предложение о применении: хлорный газ следует разлить в стальные баллоны и при подходящем ветре выпустить на вражеские войска. Консервативным военным, называющим такой способ ведения войны «нерыцарским», Габер возражает: яд может сократить войну и тем самым спасти человеческие жизни.

Первая хлорная атака происходит 22 апреля. Громадное облако, охряно-жёлтое, клубясь, наплывает на позиции противника. Французы и канадцы, стоящие напротив немцев, бегут из окопов. Хрипя, давясь, харкая кровью, они мечутся без цели, зовут на помощь, катаются по земле; немецкие солдаты продвигаются вперёд, прижав к лицам пропитанные химикатами повязки. Без труда они занимают вражескую позицию.

Атака под Ипром, которую некоторые немцы праздновали как «победу, богатую хлором», считается переломным моментом. Именно там, во фламандском городе, со Средневековья славящемся как центр торговли сукном, начинается история оружия массового поражения. Однако решающего преимущества Германия этим не получает, ведь вскоре противники начинают применять совершенно аналогичное оружие. Начинается гонка вооружений, не знающая победителя, а только десятки тысяч погибших; число жертв газовой войны остаётся спорным. Зато точно исследовано происхождение боевых отравляющих веществ, применявшихся немцами. Они названы по цветным крестам, служившим для маркировки. Они называются «Белый крест», «Жёлтый крест», «Синий крест» и «Зелёный крест», а предприятия, которые их производят, — это Bayer, Hoechst и BASF.

В феврале 1915 года Ратенау начинает постепенно отходить от дел в Отделе военного сырья. Полгода он строил и возглавлял это ведомство, теперь он назначает преемника, который должен продолжать дело в его духе. Вопрос о том, не продлил ли он своей работой войну, которую изначально отвергал, преступно долго, он себе не задаёт. Но он устал, он жаждет покоя и пишет глубоко печальные письма: «Я вижу, как набухают почки, и не желаю весны. Сна и забвения! Когда же мир снова станет радостным?»

Клара Иммервар, жена химика Фрица Габера, застрелилась в ночь с 1 на 2 мая. Тринадцатилетний сын находит мёртвую мать. Покончила ли Иммервар с собой из табельного оружия мужа, отчаявшись от жестокости его газовой войны? Была ли она великой пацифисткой, подавшей своей смертью сильный знак? Или же она была просто и банально несчастлива в браке? И к тому же ревновала к более молодой Шарлотте Натан, на которой Габер позже женится? Источники неоднозначны, показания родственников, прислуги, коллег расплывчаты и противоречивы. Достоверно известно лишь то, что Габер на следующий день оставил сына наедине с мёртвой матерью и снова уехал на фронт, туда, «где свистят пули», как он пишет одному коллеге, и где у него нет времени «смотреть по сторонам, размышлять и погружаться в свои чувства».

Перед южным побережьем Ирландии немецкая подводная лодка топит британский пароход. Ущерб огромен. Среди пассажиров, погибших вместе с RMS Lusitania, находятся и 128 американцев. Поскольку немцы после этого опасаются, что Соединённые Штаты могут вступить в войну, они пока прекращают подводную войну. И ещё одно последствие имеет эта атака. Некоторые из жертв заключили договоры с американскими страховщиками жизни, которые, в свою очередь, перестрахованы у немецких страховщиков. Гибель Lusitania обходится Munich Re в 680000 марок.

Гуго Стиннесу достаточно. Ему приходится читать так много докладных записок, замечает предприниматель в июне 1915 года, что он просто не может удержать в голове все подробности. Петиции, обращения, тезисные документы — немецкие мыслители исписываются до изнеможения, им постоянно приходится оправдываться. До войны они находились в постоянном обмене с зарубежными коллегами, теперь же эти же самые коллеги объявляют их военными преступниками: Гёте и Бетховен с одной стороны, разрушение библиотеки в Лёвене с другой — образ двуликой нации Германии, высокой культуры и варварства, появляется здесь впервые.

Писательская лихорадка направлена прежде всего против Англии, мировой державы, перед которой одновременно чувствуют и превосходство, и ущербность. Одна книга, которая стоит за многие другие, называется «Торговцы и герои», она принадлежит перу экономиста Вернера Зомбарта, автора большого труда по истории хозяйства. Зомбарт объявляет войну оборонительной борьбой против англосаксонского капитализма, который своим бездушным мышлением в категориях затрат и выгод угрожает завоевать мир и которому идеалистичные немцы противопоставляют свою готовность к жертвам.

Образ бесстрастной нации торговцев — Англии — это гротескное искажение. Изображение Зомбарта не соответствует действительному ходу войны, огромным потерям, на которые идёт и королевство. Скорее оно говорит кое-что о самих немцах, которые догадываются, что эту войну, рассуждая рационально, не выиграть, и поэтому патетически превозносят собственную храбрость. С песнями молодые солдаты при Лангемарке бежали навстречу гибели: умереть, чтобы победить — таков немецкий догмат веры.

Лангемарк, Ипр и Верден — это места, которые в Германии и сегодня ассоциируются с Первой мировой войной. На самом же деле война захватила гораздо более широкие круги и затронула также регионы, которые тогда считались периферией. Народы, находившиеся в зависимости от ведущих воюющих держав, были втянуты в конфликт или преследовали в тени событий собственные цели.

Османская империя вступила в войну на стороне немцев и австрийцев. На полуострове Галлиполи к западу от Дарданелл её войска нанесли жестокие потери австралийцам и новозеландцам, сражавшимся под британским командованием. Одновременно правительство младотурок начало депортацию армянского меньшинства. Оно подозревало армян в сговоре с русскими. Сотни тысяч погибли во время маршей смерти. Немецкие союзники закрывали на это глаза, поскольку не хотели ставить под угрозу собственные военные цели в регионе.

Deutsche Bank также в мельчайших подробностях осведомлён о событиях в Османской империи. Франц Гюнтер, вице-президент Анатолийской железнодорожной компании, в нескольких письмах указывает банку на жестокости — и выражает при этом потрясение, которого не хватает другим представителям деловых кругов в схожих смертоносных ситуациях. «Надо далеко углубиться в историю человечества, чтобы найти нечто подобное по звериной жестокости», — пишет он 17 августа 1915 года — и определяет геноцид следующим образом: «Похоже, правительство хочет истребить целый народ под корень, ибо только к этому могут вести их действия, и если так пойдет дальше, это им удастся слишком хорошо. Всего насчитывается около 2 миллионов армянских жителей, из них, по имеющимся данным, уже погибло 25 %».

Несколько месяцев спустя Гюнтер отправляет в Берлин фотографию, на которой запечатлены сотни армян, полуголых и запертых в вагоны для мелкого скота Анатолийской железной дороги. С горькой иронией он пишет председателю правления Deutsche Bank: «Уважаемый господин фон Гвиннер! Прилагая к письму, посылаю Вам картинку, изображающую Анатолийскую железную дорогу как носительницу культуры в Турции. Это наши так называемые бараньи вагоны, в которых, к примеру, 880 человек перевозятся в 10 вагонах».

Каждые две недели Deutsche Bank рассылает сотрудникам, находящимся на фронте, заводскую газету. Почти всегда информационный листок открывается сообщением о смерти. На первой странице значится: «Из призванных на защиту Отечества служащих нашего банка геройской смертью пали нижепоименованные господа». К Новому 1916 году это ландштурмист Рудольф Апель, прежде работавший в депозитной кассе, и Вильгельм Конле, мушкетер из гамбургского филиала.

В течение следующего года таких сообщений приходит всё больше, и всё чаще они приходят из-под Вердена. В маленьком городке на Маасе, окруженном мощной крепостью и потому имеющем стратегическое значение, Германия ищет решающей битвы. Десять месяцев длится жестокая битва; сначала немцы захватывают территорию, потом снова её теряют, так что линия фронта в итоге почти не меняется. Более трехсот тысяч солдат погибают — число, объясняющееся не только огромной численностью задействованных войск, но и ударной мощью применяемого оружия. Верден — это ад, кровавый насос, костедробилка, всё сразу, а также полигон для исследовательских и опытно-конструкторских отделов военной промышленности.

Например: огнемёт — чудовище, выбрасывающее горящую жидкость на расстояние до сорока метров на вражеские позиции; его создание восходит к работе берлинского инженера по имени Рихард Фидлер. Основатель компании Fiedler Flammenapparate GmbH когда-то выступал со своей техникой на народных гуляньях.

Истребитель Fokker, серийно выпускавшийся на Fokker Flugzeugwerke GmbH в Шверине и оснащенный пулемётом, который, будучи синхронизирован с воздушным винтом, стреляет через плоскость пропеллера. Истребители Fokker настолько превосходят противника, что некоторое время союзники говорят о «напасти Fokker», пока не разрабатывают собственные модели, кладущие конец немецкому превосходству.

Гранаты «Зелёный крест» фирм Bayer и BASF, цилиндрической формы, наполненные сладковато-гнилостно пахнущими легочными отравляющими веществами, которые действуют надёжнее, чем трудноуправляемые облака хлора Фрица Габера. Практичным образом немецкая химия разрабатывает не только газ, но и маску. Большие круглые окуляры, хоботообразный фильтр, грубая кожа из козлиной шкуры: противогаз становится символом радикального обесчеловечивания, которое испытывают в окопах столь многие солдаты. Они стали чужды сами себе.

В июле 1916 года Карл Дуйсберг, председатель правления Bayer & Co., отправляется на запад. Он везёт с собой целую ручную тележку с экспонатами и изображениями — театральную повозку, как он говорит, — чтобы прочитать в брюссельском зале Сената доклад о вкладе химической промышленности в военные усилия. Присутствующим военным и чиновникам доклад настолько нравится, что Дуйсберга просят выступить ещё раз через несколько дней. Но больше всех доволен сам Дуйсберг. Опьянённый собственным успехом, он надеется, что ему позволят показать свои экспонаты однажды и самому кайзеру. (До этого не доходит.)

Дуйсберг, выходец из мелкобуржуазной среды, получивший образование химика и быстро поднявшийся по карьерной лестнице в Bayer & Co., благодаря международной направленности своей компании поддерживал самые разнообразные контакты за рубежом, путешествовал по Америке, заводил дружбу с учёными со всего мира и отдыхал в фешенебельных отелях — как в «Вальдхаузе» в Сильс-Марии, так и в «Гранд-Отеле дю Кап-Мартен» на Лазурном Берегу. Но во время войны председатель правления превращается в националиста, в лоббиста химической промышленности, который с чрезмерным рвением выступает в политике за применение отравляющих газов.

Определяющее значение имеет знакомство с тем самым офицером Генерального штаба Максом Бауэром, который вместе с Фрицем Габером въехал в облако хлора. Бауэр возглавляет немецкое артиллерийское управление. В Льеже он руководил применением пушек Круппа. Он же инициировал использование химических боевых веществ. Этот самый Макс Бауэр, фанатичный националист, завоёвывает доверие предпринимателей, потому что держится как свой в доску и любит позлословить насчёт неповоротливой берлинской бюрократии. Штиннес, Тиссен и Крупп фон Болен унд Хальбах — все они поддерживают контакт с Бауэром, который обеспечивает им доступ к самым верхам и помогает получать выгодные заказы.

Между Дуйсбергом, предпринимателем, и Бауэром, офицером, во время войны складываются особые отношения, выходящие за рамки деловой дружбы. Под влиянием Бауэра Дуйсберг политически активизируется, он публично выступает за агрессивное ведение войны, организует в Леверкузене кинозал для снабжения работников завода пропагандой. И он добивается расположения Бауэра, боготворит его. Биограф Дуйсберга Вернер Плумпе подробно цитирует необычные письма, которые предприниматель пишет полковнику. Они звучат почти как любовные.

В публичных выступлениях Дуйсберг выражает желание иметь больше руководства в Берлине, «политики кулака», как он говорит, вместо «политики лайковых перчаток». Председатель правления Bayer & Co. в этом не одинок. Особенно тяжёлая промышленность в Руре утверждает, что нужен хозяин в доме, военный диктатор, который действует на войне так же решительно и энергично, как они сами в собственной компании.

В августе 1916 года желание сильной руки сбывается. После того как Румыния, важная для ведения войны из-за своих запасов нефти, вступила в войну на стороне противника, кайзер Вильгельм II. — который и сам так хотел бы быть сильной рукой — назначает успешного на востоке генерала Пауля фон Гинденбурга начальником Верховного главнокомандования. Гинденбург — восточнопрусский дворянин, почти семидесяти лет, интеллектуально простоват и вернулся на службу из отставки только из-за войны. Но поскольку генерал даже в самых трудных ситуациях излучает спокойствие, он кажется неуверенным немцам крепкой, харизматичной личностью.

Подлинным мозгом нового руководства является первый генерал-квартирмейстер Гинденбурга Эрих Людендорф, рискованный военный стратег, однако без всякого чутья на тонкости политики. В сентябре 1916 года Людендорф ставит цель удвоить производство боеприпасов и утроить выпуск пулемётов и орудий. Этот план, названный «программой Гинденбурга», амбициозен, если не сказать нереалистичен, и он идёт за счёт населения. Немцы вынуждены приносить новые жертвы ради войны, которую уже почти невозможно выиграть.

О том, что программа Гинденбурга провалится, предприниматели, собственно, должны были бы знать. Однако она даёт им ряд преимуществ. Они получают больше рабочих рук, больше средств на новые станки и фабрики — ресурсы, которые оседают в их балансовых отчётах. Военными спекулянтами предприниматели себя, тем не менее, считать не желают. Долго, слишком долго они держатся убеждения, что своим ростом производства способствуют победоносному миру. И что первый генерал-квартирмейстер, этот гениальный малый, выиграет войну для Германии. Если же сомнение всё-таки порой их одолевает, они поступают как Гуго Стиннес, который говорит: «А Людендорф всё равно победит!»

Нехватка рабочих рук представляет собой величайшую проблему для программы Гинденбурга. Предприниматели требуют принудительной рекрутации сотен тысяч рабочих из Бельгии. Моральных сомнений у них нет. В октябре 1916 года делегация выезжает в Брюссель. Тамошний генерал-губернатор полагает, что бельгийские рабочие — неквалифицированные, немотивированные и, возможно, склонные к бунту — не смогут помочь немецкой экономике; эта оценка впоследствии окажется верной. На это Стиннес с характерной самоуверенностью: «Если мы, промышленники, берём что-то в свои руки, то мы заботимся обо всём. Пусть нам предоставят людей, мы уж заставим их работать».

К работе привлекают и женщин. В военной экономике они берут на себя задачи, которые до тех пор были зарезервированы за мужчинами. На фирме «Фрид. Крупп» одних только работниц насчитывается около двадцати тысяч; они роют котлованы, разгружают вагоны, собирают снаряды. С точки зрения всего общества, женский труд, возможно, служит эмансипации, изменению ролевой модели, однако каждый отдельный случай малоприятен. Дочь шахтёра описывает свой опыт на шахте в Гельзенкирхене столь же неуклюже, сколь и впечатляюще: «Там добывали аммиак, а из этих остатков делали нафталин. Это было в таких ямах, плавало в такой воде, из которой потом делали нафталиновые шарики. Потом нам выдавали такие странные сапоги, мы должны были залезать туда и вылавливать это вилами из этого щёлока».

Рейхстаг принимает Закон об отечественной вспомогательной службе. Он предусматривает, что все не участвующие в войне мужчины в возрасте от 17 до 60 лет подлежат принудительному призыву на работу в военной экономике. Однако закон содержит и уступки работникам. На предприятиях военной промышленности с численностью более 50 человек должны быть созданы комитеты, которые будут соучаствовать в принятии решений по зарплате и условиям труда. Кроме того, создаются примирительные комитеты, в которых капитал и труд представлены на паритетных началах. Для профсоюзов, которые здесь впервые признаются законными партнёрами по переговорам предпринимателей, это большой шаг. Этим компромиссом они обязаны не предпринимателям, а реакционным генералам, военным стратегам, которые принимают социальный прогресс как сопутствующий ущерб.

Война Людендорфа имеет и другие побочные эффекты. Всё чаще предпринимателей считают наживающимися на войне, даже паразитами, их завидуют и враждебно встречают. Ибо только теперь, зимой 1916/17 года, спустя два с половиной года после начала войны, английская морская блокада проявляет себя в полную силу. Продовольствия становится мало, немцы питаются вегански. Брюква. Суп из брюквы. Пирог из брюквы. Котлеты из брюквы. Один из тех, кто разбирается в питании, начальник саксонского продовольственного управления, позже вспоминает, что только его семья за эту одну зиму съела от пяти до шести центнеров брюквы.

В ту же зиму кайзер отдаёт приказ о неограниченной подводной войне. Немецкие подводные лодки, изготовленные, в частности, на крупповской верфи «Германия» в Киле, получают приказ топить иностранные торговые и пассажирские суда без предупреждения. Цель — отрезать британцев от импорта из-за океана. Этот торгашеский народ, якобы не готовый к жертвам, должен быть принуждён к капитуляции. Американцы вступают в войну. Соотношение сил смещается всё дальше в пользу объединённых врагов, и всё, что немцы с тех пор предпринимают, происходит под знаком приближающегося поражения. Будь то в сводках Верховного главнокомандования или в информационном бюллетене Deutsche Bank — скорый победоносный мир по-прежнему обещают немцам. Но отчаяние, лежащее в основе этого вынужденного оптимизма, проявляется всё более открыто.

В апреле 1917 года левые социал-демократы откалываются от большинства и основывают в готском «Народном доме „У мавра“» собственную партию. В Независимой социал-демократической партии (НСДПГ) собираются противники войны и марксисты. НСДПГ поддерживает яростные стихийные стачки, которые в том же году вспыхивают на важных для войны предприятиях — на AEG, на Knorr-Bremse и на Лойна-верке, новом аммиачном заводе BASF.

В июне — авианалёт на Лондон, самый разрушительный на тот момент: гибнет более 160 человек. Дальние бомбардировщики прилетели из Бельгии через Ла-Манш; они происходят с Готского вагоностроительного завода, ремесленного предприятия, основанного в 1880-е годы для изготовления деталей каруселей для ярмарок.

Этот налёт — результат поразительной эскалации. Немецкая военная промышленность развивает в эти годы весь инструментарий современной воздушной войны. В начале — разведчики, привязные аэростаты, поднимающиеся над фронтом, чтобы собирать сведения о вражеских позициях. И архаично выглядящие цеппелины из Фридрихсхафена — киты воздуха, медленные и могучие, — позволяющие не только наблюдать за противником, но и сбрасывать бомбы.

К этому добавляются истребители. Быстрые, верткие монопланы и бипланы сопровождают более крупные бомбардировщики и атакуют вражеские самолёты. Целые эскадрильи этих агрессивных лётчиков выходят в небо, ведомые пилотами, которые соревнуются друг с другом за наибольшее число сбитых врагов — и за ордена, которые за это получают. Манфред фон Рихтгофен, Красный барон, отличается особенно. И юное лётное дарование по имени Герман Геринг.

А «Гота» G.IV, применённая в июне над Лондоном, — довольно неповоротливый тяжёлый самолёт. До пятисот килограммов бомб он может взять на борт. Дальние бомбардировщики должны поражать стратегические цели, промышленные объекты и густонаселённые районы, опустошать и деморализовать; они — предвестники Второй мировой войны, которая разрушит целые большие города.

Вновь и вновь немецкой промышленности удаётся получать преимущества с помощью новых технологий, и вклад в это вносят не только специализированные оружейные фирмы вроде Fokker, но и самые громкие имена. Siemens и AEG строят самые разные самолёты — как истребители-монопланы, так и дальние бомбардировщики. Двигатели поставляют Daimler и Benz, а также недавно основанные Bayerische Motoren Werke, сокращённо BMW. Krupp разрабатывает зенитные орудия. Вальтер Ратенау выступает движущей силой основания Deutsche Luft-Reederei, предшественницы Lufthansa, которая строит самолёты для военных перевозок. Ещё в 1918 году архитектор создаёт используемый по сей день логотип — журавля, динамично взмывающего в диагональ. Птица становится символом немецкого умонастроения в этот последний военный год, мечтой вознестись надо всем, что стоит на пути.

Затем следует падение: воздушные налёты недостаточно эффективны, чтобы ещё повлиять на ход войны, стратегические цели не достигаются, и в конечном счёте и здесь берут верх более значительные ресурсы противника. Последним немецким козырем становится Fokker Dreidecker — триплан, который благодаря своей экстремальной манёвренности должен компенсировать скоростное преимущество врага. Однако в апреле 1918 года, когда Рихтгофен, Красный барон, сбит на триплане над Северной Францией, противник уже располагает втрое большим количеством самолётов. Даже небо было потеряно для немцев.

Последняя идея есть у Людендорфа.

Он хочет избавить народ от усталости, которая, как он считает, играет на руку врагу. Исправить положение должно новое средство — кинематограф. 4 июля 1917 года генерал пишет меморандум военному министерству. Для счастливого завершения войны, полагает он, совершенно необходимо, «чтобы кинематограф действовал с наивысшей настойчивостью везде, где ещё возможно немецкое влияние. Следовательно, надлежит изучить: 1. как этого влияния можно достичь и 2. какие средства для этого применить».

Людендорф замышляет типично немецкое предприятие. Слаборазвитая киноиндустрия должна быть объединена путём слияния в вертикальный концерн: производство, прокат и дистрибуция — всё сконцентрировано в едином акционерном обществе, финансируемом крупными банками и государством. Вскоре основывается Universum-Film AG, более известная под аббревиатурой Ufa. Наблюдательный совет возглавляет Deutsche Bank, стартовый капитал составляет 25 миллионов марок, а цель предприятия, согласно Людендорфу, — «планомерное воздействие на массы».

В США немецкое влияние радикально пресекается. В октябре 1917 года Министерство юстиции США учреждает Office of Alien Property Custodian — трастовую компанию, в которой вскоре работают семьсот сотрудников. Эта компания должна конфисковать американскую собственность воюющей стороны. Речь идёт о больших деньгах.

До войны предприниматели вложили в США огромные суммы, очарованные огромным рынком, массовым производством и методами изготовления, динамикой роста, превосходившей немецкое развитие. «Я не отказываюсь от Америки», — сказал однажды глава Münchener Rück.

Теперь средства крупнейшей экономики мира финансируют войну союзников — и трастовое бюро ставит своей задачей разорвать любые связи с немецкой экономикой. Сотни адвокатов, аудиторов и детективов проверяют бухгалтерские книги затронутых фирм. Некоторые из этих фирм — предприятия одного человека, основанные уроженцами Германии, которые импортировали с родины шёлк, фотобумагу или ручки для зонтов. Другие — филиалы и дочерние компании крупных концернов.

Показательна история фармацевтического концерна E. Merck из Дармштадта. Ещё в начале 1890-х годов Георг Мерк, внук основателя, эмигрировал в Нью-Йорк, чтобы руководить там Merck & Co. Он принял американское гражданство и превратился из Георга в Джорджа. Однако связь с родиной сохранялась. Недоверчивые адвокаты Custodian Office установили, что Джордж отправляет деньги в Дармштадт, и решили, что восемьдесят процентов фирмы следует отнести к немецкой собственности.

Эта доля была конфискована и выставлена на аукцион. Джордж Мерк объединился с инвестиционными банками Goldman Sachs и Lehman Brothers и заплатил 3,75 миллиона долларов. Отделившись от гессенских корней, концерн превратился в американского фармацевтического гиганта. Обе компании — Merck & Co. в Нью-Джерси и Merck KGaA в Дармштадте — существуют и поныне, они действуют на одних и тех же рынках, и когда из-за совпадения названий возникают судебные споры, название процесса звучит как бракоразводная драма: Merck против Merck.

Тяжёлый удар постигает и Bayer & Co. На аукционе в январе 1918 года фирма под названием Sterling Products Company приобретает всё американское имущество компании. В него входят 1200 патентов. Завод на реке Гудзон. Производство аспирина. И товарный знак. С этих пор знаменитый крест Bayer обретает сразу два дома: один в Леверкузене, а другой в Уилинге, Западная Виргиния.

Иначе обстоит дело с Deutsche Bank. У неё нет собственного филиала в Америке, она сотрудничает с тамошними финансовыми институтами. Летом 1914 года банк отправляет в Нью-Йорк представителя по имени Гуго Шмидт. В то время Америка ещё мало связана с конфликтом. Но после того, как немецкая подводная лодка потопила «Лузитанию», настроения резко меняются. «Газеты буквально воют от ярости», — пишет Шмидт в письме в берлинскую центральную контору.

Когда США вступают в войну, Шмидта арестовывают, его офис обыскивают агенты Секретной службы. Они натыкаются на сто миллионов долларов наличными и обращаемыми ценными бумагами — огромную сумму, которая порождает вопросы. Шмидта и Deutsche Bank обвиняют в том, что они по поручению рейха финансировали деятельность тайного агента, прожигателя жизни по имени Боло-паша, который несколькими месяцами позже был схвачен в Париже и казнён. В январе 1918 года Шмидт вместе с группой из 35 других немцев должен отправиться в исправительно-трудовой лагерь в Джорджию. Возмущённая New York Times сообщает, что заключённые, проплывая мимо статуи Свободы, якобы торжествующе смеялись и затянули «Стражу на Рейне»: «Разносится клич, словно раскат грома, словно лязг мечей и грохот волн…»

В последний раз немцы торжествуют весной 1918 года: они воспользовались коммунистической революцией в России и заключили с Владимиром Ильичом Лениным мир, который обеспечивает рейху господство над обширными частями Восточной Европы. Теперь они сосредоточиваются на Западе, здесь должен быть нанесён решающий удар, прежде чем американцы смогут реализовать своё превосходство. Далее следует уже знакомый сценарий. Немцы добиваются нескольких первоначальных успехов, они продвигаются вперёд и верят, что стоят у самой цели. Вспыхивает эйфория, и непоколебимый Гуго Стиннес пишет: «Успехи на фронте чудесны. Я не верю, что французы и англичане выдержат после этого удара ещё два, которые, несомненно, последуют».

Когда же была проиграна эта война, которая с самого начала была авантюрой? Уже в сентябре 1914 года, когда план Шлиффена провалился на Западе? Или в сражениях под Верденом, где погибли сотни тысяч, так и не добившись решающего прорыва? Или осенью 1916 года, когда британцы применили новое чудо-оружие — танк, которому немцам нечего было противопоставить? Или в 1917 году, когда в войну вступили США и провалилась программа Гинденбурга? Или всё же лишь в битве под Амьеном в августе 1918 года, когда армия понесла столь сокрушительные потери, что даже Людендорф заговорил о «чёрном дне»?

Кайзер наносит последний визит в Крупп, эссенское предприятие, которое он знает как никакое другое. Вильгельм II. не раз заискивал перед рабочими. Теперь он надеется вновь воодушевить утомлённых круппианцев. Он привёз с собой весь реквизит: мундир гвардейского полка. Несколько орденов, в том числе Большой крест Железного креста. Мундир с золотыми галунами и аксельбантами. Парабеллум. И венгерский топорик, так называемый чакан, который кайзер носит с собой вместо трости.

Перед двумя тысячами человек Вильгельм II. выступает в рабочем посёлке Фридрихсхоф. Его бронзовый бюст стоит позади него в подтверждение его величия — когда-то его изготовил известный скульптор для Всемирной выставки в Париже. В последний раз кайзер выкладывает всё, весь багаж военной риторики, в последний раз он произносит благодарность «дорогим друзьям с заводов Круппа» и переходит к англосаксам, нации торгашей, которую он считает виновной во всех страданиях. Он противопоставляет друг другу два мировоззрения — немецкое и англосаксонское: одно, по его словам, основано на доброй воле, верности и доверии, другое же — на деньгах и жадности.

Кайзер говорит сорок минут — слишком много для рабочих. В конце он призывает всех присутствующих держаться, продолжать борьбу, каждый, говорит он на манер Марии-Антуанетты, должен исполнить свой долг: «Ты — у своего токарного станка, я — на своём троне», и завершает призывом: «Кто этого хочет, пусть ответит „да“». Отклик оказывается разочаровывающим. Адъютант кайзера, наблюдавший за рабочими, пишет позднее, что пафос вызвал у круппианцев лишь усталость: «Лица застыли, и чем больше распалялся кайзер, тем очевиднее становилось неприятие».

29 сентября Людендорф сдаётся. Он просит правительство начать переговоры о перемирии. Однако вину на себя он не берёт, а заявляет, что те партии, которые прежде высказывались за мир на основе взаимопонимания, должны взять на себя правительственную ответственность и «теперь расхлёбывать кашу, которую они нам заварили». Такова знаменитая формулировка, внушающая мысль, будто война была проиграна не на фронте, а в тылу, где либеральные и социал-демократические политики ударили в спину доблестным солдатам.

Предприниматели до конца оставались верны генералам. Они верили в победу и целиком посвятили себя военной экономике. Война оградила промышленность от превратностей свободной конкуренции, гарантировав ей цены и сбыт. Она ещё больше ускорила существовавшие процессы концентрации и укрепила крупные предприятия за счёт среднего класса. Переплетение государства и промышленности в годы с 1914 по 1918 заметно усилилось.

С окончанием войны, однако, возникает совершенно новая ситуация. Отношения с военными, которые обеспечивали предприятия заказами, обесценились, и экономика оказалась лицом к лицу с иным общественным устройством. В послевоенные годы немецким предпринимателям пришлось столкнуться с резкими переменами: они должны были защищать свои дома, своё состояние и свои фирмы от притязаний тех, кто требовал не только политического, но и экономического нового начала. Это им, вопреки ожиданиям, удастся хорошо.

Самая знаменитая книга Ратенау называется «О грядущих вещах», она вышла в берлинском издательстве С. Фишера. Председатель наблюдательного совета написал эту книгу в замке в Фрайенвальде, там, где стоят старые деревья, там, где цветут струящиеся розы. В последние отчаянные месяцы войны многие солдаты брали с собой на фронт этот картонный переплёт — 345 страниц, для которых рядом с противогазом, ремнём и пулемётом ещё находилось место. Вероятно, именно название так привлекало солдат, что они непременно хотели прочесть эту книгу. Война проиграна, общество на краю гибели, народ героев уничтожен. Немцы мечтают о вещах, которые наступят после.

Субботний вечер в Мюльхайме-на-Руре. Август Тиссен, его сын Фриц и другие промышленники арестованы по обвинению в государственной измене. Член дортмундского Совета рабочих и солдатских депутатов утверждает, что проник в отель «Фюрстенхоф» через боковое окно и, переодевшись официантом, подслушал там тайное совещание. Присутствующие якобы высказались за вторжение французов, чтобы положить конец мятежу.

Предпринимателям это должно было казаться вывернутым наизнанку миром. В полночь их сажают в поезд до Берлина, а на следующий день представители рабочего движения доставляют их в ту самую Королевскую следственную тюрьму в Моабите, где несколькими годами ранее сидел социалист Карл Либкнехт. Август Тиссен, 76 лет, один из богатейших немцев, проживающий в замке Ландсберг, забыл в поезде своё шерстяное одеяло; он обращается к одному из простых рабочих, встречавших его на вокзале, и просит принести одеяло. На что тот отвечает: «За кого вы меня принимаете? Я — берлинский полицей-президент».

Через четыре дня тюремное наваждение заканчивается. Расследование показывает, что предприниматели в момент предполагаемого преступления находились в самых разных местах — в Хамборне, в Оснабрюке, в Дуйсбурге, — только не в отеле «Фюрстенхоф». Бургомистр Мюльхайма специально приезжает, чтобы заявить: мир в городе окажется под угрозой, если Тиссены останутся под стражей. Владелец отеля, в свою очередь, говорит, что в «Фюрстенхофе» никакой встречи не было, а официант признаётся, что просто выдумал эту историю в порыве революционного рвения.

Промышленники возвращаются в Мюльхайм. Там их с ликованием приветствуют консервативные бюргеры. Социал-демократ Фридрих Эберт, председатель Совета народных уполномоченных и, тем самым, новый глава правительства, направляет письмо с извинениями за «неслыханный инцидент». Старый предприниматель Август Тиссен, кажется, просто пропускает эту историю мимо ушей. Не так, как мы увидим, его сын и преемник Фриц, человек сложного характера.

Пусть сам инцидент — арест могущественных промышленников на основании показаний официанта — и казался неслыханным, он был типичен для непосредственного послевоенного времени. Гнев рабочего класса против вильгельмовских элит был направлен в особенности против предпринимателей, которые постоянно взывали к победе и наживались на перевооружении. В одночасье могущественные господа увидели себя оспариваемыми, враждебно встреченными, столкнувшимися с работниками, которые хотели участвовать в принятии решений на предприятиях или даже захватить руководство. И промышленников занимала не только личная судьба. Они спрашивали себя также: чего именно хочет эта революция? И кто должен управлять экономикой, если не мы?

Однако страхи оказались беспочвенными. Представители революции, которые вскоре взяли контроль в свои руки, проявили удивительную умеренность, они скрупулёзно обращались с возможностями, которые им выпали. Некоторые историки описывают революцию 1918/19 годов как незавершённую — начинание, широко задуманное и многообещающее, но так и не доведённое до конца, поскольку возобладали умеренные силы, которые переняли аппарат рухнувшей империи, вместо того чтобы обновить общество с нуля.

Это касалось администрации, армии — и экономики тоже. Ведущие социал-демократы и профсоюзные деятели, добившиеся успехов в старом порядке, опасались поставить достигнутое на карту, если позволят увлечь себя революцией. Они решили сотрудничать с промышленностью. Предприниматели сохранили контроль над своей собственностью и сделали ради этого некоторые уступки профсоюзам. Отношения труда и капитала были поставлены на новую основу.

То, что немецкий капитализм сохранился в своих существенных особенностях, что предприниматели отделались испугом, было, однако, заслугой не только готовности к компромиссу со стороны представителей работников, но и устойчивости структур, созданных в кайзеровскую эпоху. Многие крупные предприятия пережили потрясения начала 1920-х годов относительно невредимыми. Другие даже вышли из них окрепшими.

Своё начало революция берёт в конце октября 1918 года. Война к тому времени уже давно проиграна. Матросы германского флота отказываются выполнять приказ о самоубийственной атаке на английскую эскадру. Они бунтуют, бесчинствуют, захватывают корабли. Однако восстание проваливается, зачинщиков арестовывают и доставляют в тюрьму в Киле, а остальные матросы сходят на берег и объединяются с рабочими верфи «Германия», которую Фридрих Альфред Крупп некогда приобрёл в рамках кораблестроительной программы.

Восставшие освобождают заключённых, объявляют всеобщую забастовку, учреждают Совет рабочих и солдатских депутатов и берут власть в городе на Балтике. Теперь речь идёт уже не просто о положении дел на флоте. Верховное главнокомандование сформировало в Берлине гражданское правительство, которое обещает реформы и включает в свой состав социал-демократов, не лишая при этом старые элиты власти. Восставшим этого недостаточно. «В Киле революция, — лаконично записывает один инженер верфи „Германия“. — Когда уйдёт кайзер — спрашивает весь мир».

Волнения быстро распространяются. На верфи Blohm & Voss, крупного гамбургского судостроителя, рабочие громят заводскую столовую и берут на себя управление предприятием. Оккупированы Эльбский тоннель и ратуша, а Генрих Лауфенберг, автор «Истории гамбургского рабочего движения», избирается председателем Совета рабочих и солдатских депутатов. Представление «Тангейзера» Рихарда Вагнера в опере приходится прервать во время молитвы Елизаветы, потому что снаружи, на Даммторштрассе, раздаются выстрелы.

Схожим образом, бурно, обстоят дела и в других немецких городах: повсюду возникают Советы рабочих и солдатских депутатов, заседающие в ратушах и прочих административных зданиях, которые были захвачены без труда. Сопротивления почти нет — старые власти слишком ошеломлены. Виттельсбахи, правившие в Баварии со Средневековья, бегут в предгорный замок, а бородатый журналист по имени Курт Эйснер вступает в должность баварского министра-президента. Вильгельму II тоже приходится уйти. Пока он ещё колеблется, канцлер Макс Баденский объявляет об отречении. Собственные генералы советуют кайзеру бежать в изгнание. Сначала, удивлённый, он переводит взгляд с одного на другого — так сообщает один из присутствовавших, — затем его взгляд становится жалобным, умоляющим. Словно ребёнка, они уводят кайзера и отправляют его в Голландию.

Есть нечто пьянящее в той открытости исхода, что присуща событиям этих дней. Так, по крайней мере, ощущает это поэт Райнер Мария Рильке, который в одном мюнхенском отеле присутствует на публичной дискуссии. Профессор Макс Вебер спорит с возбуждённым анархистом Эрихом Мюзамом, со студентами, рабочими и солдатами; речь идёт о войне и мире, о стране, о совершенно новом общественном устройстве — и говорят совсем свободно и простодушно, окрыляющий опыт после долгих лет, когда столь многое утаивалось и всякая критика властей подавлялась. Рильке, сам по себе не социалист, пишет потом подруге: «Чад из пива, дыма и народа входил в тебя не неприятно, его едва замечали — так важно это было и так превыше всего ясно и насущно, что наконец могли быть сказаны вещи, до которых давно дошёл черёд».

Совсем иначе переживают эти первые ноябрьские дни предприниматели. Этот опыт действует на них не освобождающе, а угрожающе. Десятилетиями триста мужей, которые — вольно перефразируя Ратенау — господствуют в экономике, трудились над тем, чтобы обезопасить себя от непредвиденных обстоятельств, от анархических сил разнузданных рынков, равно как и от опасности насильственного переворота. Теперь же кажется, что порядок, эта твердыня, которую они сообща возвели, рушится в считанные дни.

В архивах фирм кошмар утраты контроля почти не зафиксирован; нет ни одного протокола, который отражал бы растерянность в виллах и кабинетах правлений. Но есть многозначительные намёки.

Карл Дуйсберг, председатель правления Bayer & Co., бежит из Берлина и укрывается в Леверкузене, поскольку, как он опасается, его безопасность в столице больше не гарантирована.

Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, председатель наблюдательного совета Krupp, спешно сообщает дирекции, что всегда рассматривал своё «так называемое частное состояние» лишь как резерв для предприятия — это звучит почти так, будто он хочет опередить революцию, объявив свою собственность общим достоянием.

На ламповом заводе Siemens & Halske рабочий совет объявляет, что отныне руководство должно подчиняться желаниям рабочих. Карл Фридрих фон Сименс опасается «распространения русского большевизма» и пишет одному члену правления, что смотрит на положение дел не слишком оптимистично: на улицах стреляют, а на предприятиях «воцарился изрядный хаос».

9 ноября социал-демократ Филипп Шейдеман, повинуясь скорее наитию, нежели плану, выходит на балкон здания рейхстага и провозглашает республику. Парламентская демократия — это форма правления, которой Германии ещё только предстоит найти себя. В Совете народных уполномоченных действуют две партии: умеренные большинства социал-демократы, более сильная сила, чей председатель Фридрих Эберт возглавляет совет. И левые независимые социал-демократы, отколовшиеся в 1917 году от большинства, потому что больше не желали поддерживать политику «гражданского мира».

Левые стремятся к обобществлению средств производства. Полного единства среди них нет. Большинство высказывается за то, чтобы сначала социализировать тяжёлую промышленность, а затем обдумать дальнейшие шаги. Другие, в том числе Карл Либкнехт и Роза Люксембург, выступают за полную экспроприацию частного хозяйства и, как следствие, за установление постоянной власти рабочих и солдатских советов.

Однако социал-демократы большинства испытывают почти панический страх перед российскими порядками. Они ведь знают, что большевики убили своих врагов, лишили парламент власти и установили жестокую диктатуру, и опасаются, что нечто подобное может произойти в Германии. Эберты и Шейдеманы — убеждённые демократы, они видят себя, согласно часто употребляемой формулировке, «конкурсными управляющими кайзеровской империи» и хотят сначала сохранить части старой системы, чтобы затем дать избирателям решить, желателен ли новый общественный строй.

В самом деле, есть веские доводы не рисковать экспериментами. Страна стоит перед огромными вызовами. Не хватает сырья и продовольствия. Миллионы солдат возвращаются с проигранной войны, и их нужно интегрировать в трудовую жизнь. Предприятия, которые в предыдущие годы были сосредоточены на военной экономике, начинают всё заново. Многие социал-демократы большинства полагают поэтому, что для обобществления не может быть более неподходящего момента, чем эта зима 1918 года.

В споре обе социал-демократические партии идут на компромисс. С одной стороны, они заявляют, что хотят национализировать такие отрасли промышленности, как горнодобывающая, которые по своему развитию уже созрели для этого. С другой стороны, они передают выработку решения специально созданной социализационной комиссии. В эту комиссию назначаются не только представители рабочих, но и экономисты, и даже предприниматели. Это всё равно что попытаться заручиться согласием собственников на их же экспроприацию. Что там говорил Ленин? Если немцы хотят взять штурмом вокзал, они покупают перронный билет.

В нужде предприниматели находят неожиданного партнёра: профсоюзы. 15 ноября представители обеих сил подписывают документ, известный как Соглашение Штиннеса — Легина. В качестве подписавшихся перечислено множество организаций, больших и малых, от Генеральной комиссии профсоюзов до Имперского союза фортепианной промышленности. Однако в конечном счёте этот труд принадлежит нескольким мужам, которые заново выстраивают отношения между капиталом и трудом.

Понятно, что побуждает предпринимателей вступить в сговор с профсоюзами. Хуго Штиннес, тяжёлый промышленник из Мюльхайма, рано осознал, что соотношение сил изменилось. И что он должен привлечь противника на свою сторону, чтобы сохранить собственную власть и упредить экспроприацию. Вместо того чтобы ждать какого бы то ни было правительственного решения, он идёт навстречу представителям рабочих, человеку по имени Карл Легин, председателю Генеральной комиссии профсоюзов Германии.

Об отношениях между Штиннесом и Легином написано много, возможно, они основаны на личном уважении, на обогащающем опыте того, что с противником, вопреки ожиданиям, можно вполне разумно поговорить. Однако со стороны Штиннеса здесь присутствует и расчёт. Предприниматели уже так рады, что в ситуации, когда их существование поставлено на карту, профсоюзы принимают их как партнёров по переговорам и законных собственников. Но что побуждает вождей рабочего движения действовать заодно с промышленностью?

История немецких профсоюзов начинается в годы после революции 1848 года. Рабочие бастовали и объединялись в союзы, чтобы бороться за повышение заработной платы и улучшение условий труда. Союзы были неоднородными, рыхлыми объединениями, которые в зависимости от отрасли и региона имели совершенно разную направленность. Существовали либеральные и дружественные предпринимателям профсоюзы, гирш-дункеровские профессиональные союзы, а также свободные профсоюзы, связанные с социал-демократией. Именно свободные профсоюзы в конечном счёте одержали верх. Даже суровые «Исключительные законы против социалистов» и связанный с ними запрет не смогли помешать их подъёму, напротив: когда разразилась война, свободные профсоюзы насчитывали более двух миллионов членов.

С увеличением численности росли и требования к организации. Уже в 1890 году профсоюзы основали головную организацию, которая должна была выполнять координирующую роль. Эта головная организация, названная Генеральной комиссией, избрала председателя — человека, который стал профессиональным профсоюзным деятелем. Карл Легин был гамбургским токарем, рано поседевшим, алкоголиком, но трудолюбивым, добросовестным, одержимым работой. Его склонность к составлению трезвых статистических отчётов не очень-то сочеталась с революционными фантазиями о ниспровержении строя.

Легин не нашёл себе жены, и у него было мало друзей — человек, чья замкнутость, возможно, была связана и с особенностью его положения. Как профсоюзный босс он сидел между всех стульев. Ведь не только предприниматели не желали предоставлять председателю Генеральной комиссии никакой власти. Члены профсоюзов тоже не доверяли головной организации и насмехались над Легиным, который совершал деловые поездки и составлял цифры, тем самым лишь подтверждая то, что и так было известно: что мир несправедлив. И за это он ещё и требовал себе жалованье.

При этом Легин со временем всё более робко отстаивал идеал бесклассового общества, он опасался репрессий, он не хотел ставить под угрозу то, чего профсоюзы добились под его руководством. И война лишь усилила этот страх. Легин предвидел запреты, возврат к тяжёлым временам «Исключительных законов против социалистов». Он был убеждён, что маленькие успехи, которых он добивался в согласии с предпринимателями, служат интересам рабочих больше, чем хаотическая революция. Будущее социализма Легин видел не в великом перевороте, а в постепенных успехах на переговорах.

Закон об отечественной вспомогательной службе, принятый в 1916 году, был одним из таких шагов, и Соглашение Стиннеса — Легина теперь опиралось на него. Предприниматели признали профсоюзы представителями интересов рабочего класса. Они обязались вновь принимать бывших кадровых работников, возвращающихся с войны, они согласились на введение восьмичасового рабочего дня. Предприятия с численностью более пятидесяти сотрудников были обязаны создавать рабочие комитеты. А паритетно сформированный орган, названный Центральным рабочим сообществом, должен был обеспечить долгосрочное сотрудничество между работодателями и работниками в масштабах всей экономики.

С заключением соглашения Штиннеса — Легина в ноябре 1918 года предприниматели сделали первый шаг, опасность немедленной экспроприации, казалось, миновала. Но на своих предприятиях они столкнулись с огромными задачами. Чтобы создать рабочие места для возвращающихся постоянных работников, им пришлось уволить сотни тысяч человек. Женщины, столь востребованная рабочая сила в последние военные годы, снова были отправлены по домам. То же самое касалось иностранных подневольных рабочих.

Не менее сложным оказался и переход от военного производства к мирной экономике. Этот перелом благоприятствовал тем крупным предприятиям, которые в последние военные годы накопили прибыль. Теперь они использовали эти средства, чтобы освоить новые сферы бизнеса — или вернуться к своим истокам. Перековать мечи на орала: Krupp, разбогатевший в середине XIX века на строительстве железных дорог, снова начал выпускать локомотивы и вагоны. BASF вспомнила, что процесс Габера — Боша был когда-то разработан для производства удобрений, а не взрывчатки. Daimler-Motoren-Gesellschaft, в прошлом поставщик авиационных двигателей, сосредоточился на автомобилях — а поскольку заводы всё равно были загружены не полностью, на предприятии Daimler в Зиндельфингене начали выпускать также спальные гарнитуры.

Allianz обнаружила интересный новый продукт. Ещё в ноябре 1918 года фирма запустила страховку, обеспечивающую защиту от общественных беспорядков. «Страховка от мятежа» быстро превратилась в важную опору компании. Ведь мятежи не утихали в последующие недели и месяцы. С наступлением нового года революция вступила во вторую фазу. События первого полугодия 1919 года были отмечены насильственными столкновениями, которые всё больше приобретали характер гражданской войны. Если говорить языком страховщиков: больше материального ущерба, больше вреда здоровью.

Всё началось с рождественских боёв. Подразделение недовольных матросов, расквартированное в Берлинском замке, которое должно было служить революции в качестве стражи порядка, потребовало повышения жалованья и взяло в заложники коменданта города от СДПГ. Фридрих Эберт заключил пакт со старым армейским командованием, чтобы обезопасить себя от попыток левого переворота. Поэтому он призвал на помощь военных, войска штурмовали замок. Убитые с обеих сторон.

Основа для эскалации заложена. Независимые социал-демократы выходят из правительства. В последующие месяцы разочарованные левые пытаются всеми силами довести до конца полуначатую революцию: протесты, грабежи, дикие забастовки — и всё это довольно хаотично, то анархически жестоко, то скорее безобидно. Радикалам не хватает руководства, организации и ясного представления о том, как именно следует проводить экспроприацию.

В Эссене рабочий и солдатский совет ненадолго берёт социализацию горной промышленности в свои руки, назначает комиссию и занимает административное здание Горного союза в Эссене. Народным комиссаром назначают судью по фамилии Эрнст Рубен, который утверждает, что благодаря своему юридическому образованию кое-что понимает в угольном деле. Рубен занимает кабинет в здании Горного союза. Когда ночной сторож застаёт его там во время вечернего обхода, судья заявляет, что капитализм теперь в его руках, и предлагает изумлённому охраннику сигарету. Несколько дней спустя революция освобождает кабинет.

Поскольку рабочие недовольны достигнутым, протесты множатся. Всеобщие забастовки в Средней Германии, в Берлине и в Руре. В апреле до трёхсот тысяч горняков в регионе прекращают работу. Бастующие требуют: введения шестичасовой смены в подземных выработках, всеобщего повышения заработной платы на 25 процентов, признания рабочих и солдатских советов и установления дипломатических отношений с ленинским советским правительством.

Социал-демократы большинства, ставшие сильнейшей партией на выборах в Национальное собрание в январе 1919 года и возглавившие правительственную коалицию, подавляют сопротивление. Поскольку за короткое время они не смогли создать боеспособную армию, они опираются на старые военные элиты. И на так называемые фрайкоры. Это добровольческие отряды бывших фронтовиков — зачастую националистически настроенных, озлобленных и готовых к насилию, — которым теперь поручено бороться с революцией. Правые отряды действуют против бастующих чрезвычайно жестоко. Тысячи гибнут в кровавых боях. И вместе с ними умирает и левая надежда на демократизацию экономики.

В последовавшей контрреволюции предприниматели принимают самое деятельное участие. В начале января несколько ведущих промышленников встречаются в Аэроклубе на Шёнебергском берегу; они пригласили Эдуарда Штадлера, основателя организации под названием Антибольшевистская лига; тема его доклада: «Большевизм как мировая угроза». Штадлер, будучи военнопленным, пережил Октябрьскую революцию в России, и теперь он — по крайней мере, так написано в его мемуарах — обрушивает на господ «боевую речь». Он живо живописует, как радикальные большевики прогнали умеренных меньшевиков. Он предупреждает, что в Германии может произойти то же самое, и предсказывает крах экономики.

Тишина. Пока наконец, как пишет Штадлер, не поднимается невысокий человек, по всей внешности скорее похожий на «среднего коммерсанта», чем на крупного промышленника, но с темно сверкающими глазами и очевидной властностью. Если немецкая промышленность и банки не в состоянии собрать «страховую премию» против указанной угрозы, говорит Гуго Стиннес, то они не заслуживают называться немецкой экономикой.

Стиннес, Сименс, Фёглер. Это те же самые люди, которые в ноябре заключили пакт с профсоюзами, чтобы обезопасить себя слева, и которые теперь поддерживают правые боевые отряды миллионными суммами. В последующие месяцы основываются самые разные организации для борьбы с социализмом. Вероятно, предприниматели не знают, как именно используется страховая премия. Но можно предположить, что они сознательно мирятся с убийствами и кровопролитием.

Публицист Штадлер, к примеру: через два дня после своего выступления в Аэроклубе он встречает капитана по имени Вальдемар Пабст. Он говорит с капитаном о Карле Либкнехте и Розе Люксембург. Они опасны, считает он, особенно Люксембург. Пабст незамедлительно приказывает арестовать обоих спартакистов, допросить и расстрелять.

И много описанная Мюнхенская советская республика тоже заканчивается под градом пуль контрреволюции.

Первая советская республика, провозглашённая в начале апреля 1919 года, — это власть мечтателей. В числе её представителей — драматург Эрнст Толлер, поэт Эрих Мюзам и экономист Сильвио Гезель, который годами жил в плодоводческом кооперативе в Бранденбурге и хотел ввести новую валюту, постоянно теряющую в цене и тем самым препятствующую образованию непроизводительных состояний. Идея находит отклик у вольнодумцев, но имущие слои в ужасе. «Предостерегаю вас от экспериментов», — телеграфирует президент Рейхсбанка из Берлина.

Через неделю Первое советское правительство сменяется Вторым, которое выступает более трезво, жёстко и радикально и ориентируется на Россию. На короткое время в Мюнхене воцаряются настоящие коммунисты. Затронута и местная промышленность: сотрудники крупных предприятий формируют рабочие дружины и становятся на службу революции. Иному предпринимателю из числа грюндеров теперь нельзя и показаться на собственном предприятии.

Руководство Münchener Rück, уже тогда одного из важнейших немецких страховщиков, на короткое время передаётся одному революционеру, бывшему сотруднику по имени Кристиан Фронер, соавтору пасквиля с барочным названием: «Как и почему было уничтожено моё существование. Правдивый роман об интригах и махинациях в рабочих залах Мюнхенского перестраховочного общества с сокрушительными разоблачениями деловых приёмов администрации этого концерна на великокапиталистической и частномонополистической основе».

Вторая советская республика просуществовала ненамного дольше Первой. В начале мая тридцать тысяч солдат, направленных берлинским правительством, занимают Мюнхен. Среди них — и кровожадные фрайкоры, охотящиеся на политических противников. Среди жертв — Фронер. Временный руководитель Münchener Rück, проживавший на Пауланерплац, 27, военным судом в Хофбройхаусе признаётся виновным, расстреливается на улице и грабится. Убийцы забирают его золотое пенсне, кошелёк, часы и трость.

Эрнст Толлер, мюнхенский революционер в отставке, пишет экспрессионистское стихотворение о кровавом конце советской республики — это плач: «Обречённые на смерть тела / упрямо напружинились / против союза / грубых угнетателей». Мюнхенские хозяйственные бюргеры, напротив, радуются как дети: они стоят с театральными биноклями на балконах и аплодируют грубым угнетателям. Вильгельм Кисскальт, член правления Münchener Rück, комментирует убийство Фронера совершенно недвусмысленно: «Какое счастье!»

Насколько велика была на самом деле столь часто поминаемая опасность большевистской революции в Германии? Историки, занимавшиеся событиями 1918 и 1919 годов, полагают, что риск был переоценён. Большинство рабочих, как утверждается, придерживались умеренных взглядов и требовали лишь демократизации экономики: социализации тяжёлой промышленности, а также участия в управлении через производственные советы; коммунистическая же экономическая диктатура советского образца якобы не имела шансов на большинство.

Публицист Себастьян Хаффнер, написавший яростную книгу о незавершённой революции, выносит — от лица многих — уничтожающий приговор социал-демократам большинства, которые, по его мнению, из страха перед мнимой большевизацией предали собственные идеалы: «Немецкая революция 1918 года была социал-демократической революцией, подавленной социал-демократическими вождями: событие, едва ли имеющее себе равных в мировой истории».

Однако оценка Хаффнера и других комментаторов основана на последующем изучении источников, которые не были доступны социал-демократам Эберта. Пусть левые и были без руководства, некомпетентны, раздроблены и лишь отчасти действительно радикальны, — всё же они производили на правительство достаточно опасное впечатление, а правительство не располагало сильными войсками и считало себя вынужденным полагаться на поддержку реакционных сил.

Схожим образом обстояло дело и с предпринимателями. У них было достаточно оснований чувствовать себя под угрозой. Пусть большинство рабочих и проявляло готовность к компромиссу, радикалы — будь то у Тиссена в Хамборне, у BASF в Лойне или у Maffei в Мюнхене — были громче и заметнее, чем сдержанное большинство. Опыт революции и страх перед большевизмом надолго отпечатались в сознании промышленников. В последующие годы они, правда, примирились с демократией. Однако особенно консервативные тяжелопромышленники тосковали по кайзеровской эпохе, по упорядоченным иерархиям, предсказуемым оборотам и надёжным прибылям. Они лавировали между оппортунизмом и оппозицией и сохраняли контакты с теми национально-консервативными группировками, которые добивались насильственного возвращения к старым структурам.

Оппортунистом не был Фриц Тиссен, старший сын Августа Тиссена, который в 1920-е годы стал одним из ранних покровителей Адольфа Гитлера — в то время, когда большинство крупных промышленников ещё смотрели свысока на этого грубого пивного оратора — и который затем, годы спустя, когда Гитлер стал канцлером, отрёкся от национал-социализма, бежал за границу, был арестован, пережил войну в концентрационном лагере, только чтобы быть классифицированным американцами как нацист и снова заключённым в тюрьму — экстремальная судьба, совершенно выбивающаяся из рамок немецкой истории предпринимательства.

Фриц Тиссен, родившийся в 1873 году, рос одним из четырёх детей промышленника Августа Тиссена. Ему было двенадцать, когда родители расстались. Мать вышла замуж за своего любовника, уже упоминавшегося великогерцогского курортного комиссара Бад-Наухайма. Развод стал ужасным несчастьем для детей, писал позже Август Тиссен своей бывшей жене, не ища вины в себе самом.

На самом деле Август внёс большую лепту в напряжённость внутри семьи Тиссен. Предприниматель, ростом всего 1,58 метра — тяжёлая голова, изогнутый нос, хищная внешность — был типичным основателем тяжёлой промышленности, титаном вроде Альфреда Круппа, упрямым и неумеренным. Он начал с прокатного стана в Мюльхайме, затем по кусочкам скупил огромное горнодобывающее предприятие, включавшее шахты, сталелитейные заводы и долю в RWE.

Этот Август Тиссен трудоголик и до абсурда бережлив, его вилла «Хюгель» называется замок Ландсберг — средневековый горный замок, похожий на крепость, который он не может наполнить жизнью, потому что ему не хватает сердечности, гостеприимства и даже чувства семьи. Собственных сыновей — и в этом старый Тиссен похож на старого Круппа — он считает изнеженными и некомпетентными, до глубокой старости цепляясь за свою руководящую роль.

Под чрезмерно критичным взглядом отца Фриц страдает больше других, ведь как старший сын он принимает на себя роль преемника, изучает горное дело, служит в семейной фирме, пока не начинается война. Судьбу — вступить в большое наследство в тяжелые времена — Тиссен разделяет с другими преемниками: например, с сыновьями Стиннеса, которые после смерти отца развалили его империю. Или с Куртом Дюйсбергом, который работает на Bayer & Co., ничем особенно не выделяясь, и в конце концов пишет мемуары с показательным названием: «Всего лишь сын».

Фриц Тиссен хочет быть больше, чем просто сыном. Он считается интровертом и неловким, однако развивает в себе упорную сопротивляемость. Помолвку с Амелией цур Хелле, дочерью состоятельных бюргеров, отец не желает принимать, он находит её «симпатичной, но незначительной», что является достаточным основанием, чтобы противиться браку. Сын добивается своего.

В компании Фрицу Тиссену приходится обороняться не только от отца, но и от ведущих менеджеров, которым Август доверяет больше. Отношения отца и сына тяготят обоих, всю жизнь они пишут друг другу полные ненависти письма. Несколько раз Фриц грозит уйти из фирмы. Однажды он заявляет отцу, что «в официальной форме отказывается и далее работать с тобой после твоих, достаточно часто слышанных, любезных заявлений», и саркастически продолжает: «Я полагаю, что это заявление станет истинным облегчением после всего того, что ты находишь во мне предосудительного, в полную противоположность тебе самому, где всё совершенно», а отец, который всегда должен оставить за собой последнее слово, пишет Генриху, младшему: «Если я скоро умру, прошу Фрица не появляться на моей могиле».

Экономический журналист Ханс Отто Эглау на основе этого большого материала написал биографию. «Фриц Тиссен — покровитель и заложник Гитлера» — это роман воспитания предпринимателя, который в годы Веймарской республики становится крайним националистом. Это развитие — результат цепи унижений. Некоторые из них носят личный характер, другие — политический, и так их воспринимает не только Тиссен. Миллионы немцев, которые в первые послевоенные месяцы были ещё открыты для демократического нового начала, в последующие годы резко поворачивают вправо.

Версаль превыше всего.

В мае 1919 года Тиссен, сын промышленника, едет в городок под Парижем. Он входит в состав немецкой делегации, которой предстоит обсуждать там договор с союзниками. Надеялись на знание Тиссеном лотарингской тяжёлой промышленности, на его связи с французскими промышленниками. Однако вскоре выясняется, что обсуждать нечего. Ни Тиссену, ни кому-либо другому не удаётся поколебать условия, которые союзники согласовали заранее. В Германии документ, возлагающий на империю единоличную вину за войну, считают не договором, а диктатом.

Договор предусматривает, что Германия теряет значительные территории на востоке и западе империи: Эльзас и Лотарингию с одной стороны, Познань, Западную Пруссию и Мемельскую область — с другой. Плюс колонии. Общая сумма подлежащих выплате репараций ещё не установлена, но первоначальный взнос в 20 миллиардов золотых марок оставляет немцам мало надежды. Кроме того, договор содержит многостраничный и весьма точный перечень подлежащих передаче материальных ценностей. 40 миллионов тонн угля в год. Бóльшую часть торгового флота. 150000 железнодорожных вагонов и 5000 локомотивов. Даже количество домашнего скота, которое Германия должна поставить во Францию и Бельгию, расписано до последней дойной коровы.

Потеря Лотарингии особенно тяжело бьёт по промышленности. Уголь из Рура и железная руда из Лотарингии — они словно брат и сестра, ведь для производства стали нужно и то и другое. После победы во Франко-прусской войне 1871 года рурские промышленники возвели в Лотарингии крупные предприятия, например, сталелитейный завод в Аженданжене — гордость Августа Тиссена, более современный, чем всё, что можно было найти где-либо ещё в Европе. Следовательно, французы в переговорах о репарациях делают всё, чтобы раздробить Германскую империю и получить контроль над рурским углём.

Фриц Тиссен отправляется в Веймар, где 22 июня 1919 года Национальное собрание должно голосовать по договору. Промышленник пытается убедить знакомых ему депутатов голосовать против. Однако буржуазные политики убеждены, что поверженная империя, военно ослабленная и экономически разорённая, нуждается в мире с союзниками. Национальная гордость, считает разочарованный Тиссен, уступила место политике. Многие немцы думают точно так же.

В ноябре 1919 года Гинденбург выступает перед парламентской следственной комиссией и вливает яд в раны. Он ссылается на неназванного по имени английского генерала, который якобы сказал, что немцы в войне были побеждены не врагом, а «заколоты в спину» противниками в тылу.

Удар в спину. Ноябрьские преступники. Ложь о военной вине. Позорный Версальский мир.

Истории, которые рассказывает себе националистическая правая, сгущаются в антисемитскую картину мира: Германия как жертва заговора, подстроенного евреями с Уолл-стрит и откуда-то ещё, поддержанного так называемыми политиками-исполнителями, которые подчинились диктату иностранного финансового капитала и предали собственную нацию.

Этот нарратив культивируют различные группировки, вышедшие из фёлькише-движения. Остатки Пангерманского союза и Немецкой отечественной партии. Недавно основанная Немецкая национальная народная партия. «Стальной шлем». И бывшие члены фрайкоров, официально распущенных по Версальскому договору, которые продолжают существовать в самых разных формах.

Однако попытка правого путча в марте 1920 года, возглавленная генералом Вальтером фон Лютвицем и чиновником Вольфгангом Каппом, с треском проваливается. Правительство Эберта переезжает в Штутгарт, профсоюзы призывают ко всеобщей забастовке, вся империя останавливается, даже старая вильгельминская администрация отказывается подчиняться. Через четыре дня путчисты сдаются.

В июле 1920 года двое мужчин сходятся в споре. Оба участвуют в переговорах в бельгийском курортном городе Спа в качестве экспертов. В очередной раз немцы обсуждают с союзниками Версальский договор и, в частности, поставки угля, поскольку они не в полной мере выполнили согласованные обязательства.

Один из них — Стиннес, консервативный тяжелый промышленник, другой — Ратенау, который как представитель экспортно ориентированной электротехнической промышленности выступает за более либеральную внешнюю политику.

Оба знают друг друга давно. До войны они участвовали в переплетении электротехнической и тяжелой промышленности: Ратенау — от AEG, Стиннес — от RWE. И оба — харизматичные личности, которые просто не могут не выделяться в однородной экономической элите, они не вписываются в картину. Ратенау, интеллектуал-еврей, уж точно нет. Но и Стиннесу присуще нечто неортодоксальное. Небрежная одежда. Борода лесоруба. Темные глаза. В одной статье английской прессы говорится: «Оденьте его в пустынные одежды, и он мог бы сойти за бедуина».

На переговорах Стиннес ведет себя грубо и недипломатично. Два миллиона тонн угля в год он считает неприемлемыми. Он предупреждает союзников, что они не смогут вымогать требуемое количество силой, даже если оккупируют весь Рурский бассейн. Впечатление, которое этот грубый промышленник производит на заграницу, сокрушительно. Британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж замечает, что у него было чувство, будто он «впервые встретил настоящего гунна».

Совершенно иначе — Ратенау. Председатель наблюдательного совета AEG, красноречивый и искушенный в светских делах, высказывается за то, чтобы сначала пойти навстречу требованиям союзников. Оккупация Рура французами нанесет тяжелый ущерб немецкой экономике, полагает он. А уголь французы все равно добудут, будь то политическими или военными средствами, так что выполнение нелюбимого договора безусловно предпочтительнее.

Эту позицию Ратенау разделяет с ведущими политиками правительства Веймарской республики. В Спа в любом случае берут верх прагматики, немцы уступают. Штиннес приходит из-за этого в страшную ярость. Ещё во время конференции он заявляет, что будет атаковать ратенаускую готовность к компромиссам и при этом не остановится и перед антисемитской риторикой. Несколько дней спустя он публично заявляет, что некоторые делегаты в Спа «из чуждой психики сломили немецкое сопротивление недостойным требованиям».

В декабре 1920 года умирает Карл Легин. Семьи он не оставил. Но Штиннес, предприниматель, с которым он заключал соглашение, называет его именем собственный пароход. Что ещё остаётся от первого великого профсоюзного босса Германии?

Максимально хорошая жизнь для всех рабочих.

Так сам Легин описывал цель своей деятельности. Он был прагматиком, профсоюзным двойником социал-демократического канцлера Фридриха Эберта. Как Эберт делал ставку на коалицию с буржуазными либералами, так Легин надеялся на отношения с предпринимателями. Он представлял прежде всего интересы более квалифицированных рабочих, специалистов и мастеров, которые полагали, что из своей компетентности могут выводить право на соучастие в управлении. То же самое право Легин требовал и для самих профсоюзов. Он желал, чтобы они играли свою партию в концерте немецкой экономики, внося вклад в успех целого.

В конечном счёте предприниматели обманули многие надежды. Уже вскоре Штиннес начал ставить под вопрос восьмичасовой рабочий день, пока политики в кризисном 1923 году не прислушались к нему и не вернули десятичасовой рабочий день. Дольше продержался закон о производственных советах, который предусматривал создание рабочих комитетов на предприятиях с числом занятых более пятидесяти человек. Особенное возмущение предпринимателей вызвал параграф, дававший работникам право направлять двух представителей в наблюдательные советы акционерных обществ. («Сначала старые маразматики очень удивлялись пролетариям», — заметил один наблюдатель.) Однако уже вскоре Deutsche Bank и другие фирмы перенесли важнейшие решения в подкомитеты, в которых работники представлены не были. В конце концов, хотели оставаться сами по себе.

Сегодня соглашение Штиннеса — Легина считается основополагающим документом социального партнёрства. Оно действительно было новаторским, потому что запустило многое из того, что в итоге должно было утвердиться. По отношению к социальной рыночной экономике 1950-х годов оно находится в таком же положении, как Веймар к Боннской республике: предыстория, из которой впоследствии можно было извлечь уроки.

Два других судна, кстати, которые Штиннес спускает на воду в 1920 году, называются «Пауль фон Гинденбург» и «Эрих Людендорф».

Экспорт в 1920/21 финансовом году снова растёт — удивительный, но недолговечный бум. Поддерживающе действует ещё умеренная на тот момент инфляция. Марка недооценена, немецкий товар за границей дёшев. Велосипедные покрышки из Эссена, индиго из Людвигсхафена, жидкий кислород из Мюнхена.

Банки, оттеснённые на задворки в Лондоне и Нью-Йорке, открывают для себя новое экономическое пространство. Коммунистам в Москве тоже нужны деньги иностранных институтов, и, поскольку их репутация на капиталистических финансовых рынках не самая лучшая, русские оказываются особенно надёжными заёмщиками.

Тяжело приходится автопроизводителям. После долгих лет военного производства они отстали от международных конкурентов и с трудом осваивают выпуск легковых автомобилей. На Daimler в Штутгарте временно переключаются на бойкий бизнес по производству пишущих машинок. Большим успехом это не становится. Адольф Гитлер, человек, предпочитающий немецкую продукцию, пишет «Майн кампф» на американской «Ремингтон», а не на Daimler.

Штиннес. Снова и снова Штиннес. Дикие годы с 1918 по 1923 — его время.

В Saturday Evening Post, влиятельном в ту пору американском журнале, в сентябре 1921 года появляется первый большой портрет; он кладёт начало потоку статей, в которых Штиннеса называют «немецким Крёзом», «неофициальным кайзером» и «диктатором немецкой промышленности». Этот заметный предприниматель удовлетворяет журналистскую потребность в таком хозяйственном лидере, о котором можно хорошо писать. Подобного в запутанной структуре «Германии с ограниченной ответственностью» доселе не видывали — немецкого Рокфеллера.

При этом столь заметное освещение в прессе объясняется не только личностью Штиннеса, его решительной манерой держаться, плохо сидящими костюмами, бедуинской внешностью. Штиннес контролирует к тому времени огромное количество предприятий и использует инфляцию, чтобы брать всё новые и новые кредиты, стоимость которых вскоре обесценивается, так что их можно легко обслуживать. Из вертикально интегрированного рурского концерна — уголь, сталь и RWE — он формирует абсурдно разветвлённую империю, включающую роскошные отели, автомобильные заводы и Deutsche Allgemeine Zeitung. Особенно помпезным выглядит объединение Siemens-Rheinelbe-Schuckert-Union, сообщество интересов, которое, впрочем, просуществовало недолго. В Германии у этого предпринимателя есть только одно имя. Его называют королём инфляции.

Вальтер Ратенау — светский противник Стиннеса — становится сначала министром по восстановлению, а затем министром иностранных дел. Всплывает старая цитата Ратенау из эссе 1909 года о том, что триста мужчин определяют экономическую судьбу континента. Теперь Ратенау приходится защищаться от антисемитов, которые намеренно искажают его слова. Они утверждают, будто он имел в виду триста евреев.

Allianz и Münchener Rück дают друг другу слово. Они подписывают договор, связывающий их на долгий срок. Супруги решают, что больше не будут конкурировать друг с другом: Allianz становится первичным страховщиком, Münchener Rück — перестраховщиком. А также что их руководители должны входить в наблюдательные советы другой компании. И что Rück увеличивает свою долю в Allianz до 25 процентов. Договор заключается сначала на пятьдесят лет. С опцией продления до 31 декабря 2020 года.

Взрывается силос для удобрений на заводе BASF. Глухой грохот слышен даже в Мюнхене, 561 человек погибает, а на месте катастрофы в Оппау под Людвигсхафеном зияет кратер шириной сто метров и глубиной двадцать метров.

23 июля 1922 года Ратенау приглашён на ужин к американскому послу. Рабочий ужин. Снова речь идёт об угле, который Германия должна поставлять. Ратенау просит Штиннеса присоединиться. Противники заключили мир. Они сходятся во мнении, что теперь уже галопирующую инфляцию необходимо обуздать, а марку стабилизировать, однако экономика сможет выдержать болезненный разрыв, только если союзники снизят репарационные требования. «Политик выполнения» Ратенау изменил своё мнение. По крайней мере, так позже вспоминает Штиннес. На это указывает и заметка, найденная после смерти Ратенау на его письменном столе, где написано: «Невыполнимо».

Штиннес и Ратенау покидают дом американского посла около часа ночи. Они идут в отель «Эспланада», где остановился Штиннес. Там они продолжают разговор. До четырёх утра. Затем Ратенау отвозят обратно на виллу в Грюневальде. На следующее утро Ратенау убивают на Кёнигсаллее. Преступники, сидя в автомобиле, который догоняет машину Ратенау, стреляют и бросают ручную гранату. Они члены организации «Консул», группы, вышедшей из самого печально известного из всех фрайкоров: «Свастика на стальном шлеме, чёрно-бело-красная лента, мы — бригада Эрхардта».

Штиннес осуждает убийство. В письме знакомому он пишет, что евреи «нуждаются в помощи, и каждый порядочно мыслящий человек должен её оказать». Пока всё ясно. Однако в том же письме Штиннес делает странную оговорку, типичную для антисемитских предрассудков консервативной хозяйственной буржуазии. Евреи, пишет он, играли в кайзеровскую эпоху роль, которая не соответствовала их «процентной доле в народе».

В январе 1923 года происходит то, чего долго опасались: французское правительство отдаёт приказ о вторжении, потому что Германия задержала репарационные поставки. Французские и бельгийские войска переходят Рейн и занимают Рурскую область. Правительство в Берлине призывает к пассивному сопротивлению — в Германии вновь воцаряется некое подобие «гражданского мира» между социал-демократами и консерваторами, между профсоюзами и предпринимателями. Последние к вторжению подготовлены как нельзя лучше. В величайшей спешке Стиннес перенёс штаб-квартиру могущественного Рейнско-Вестфальского угольного синдиката в Гамбург, где у него роскошный отель. Все документы, которые могли бы дать французам цельное представление об угольном бизнесе, хранятся теперь весьма изысканно — в отеле Atlantic на берегу Аусенальстера.

Героем пассивного сопротивления становится другой предприниматель. Фриц Тиссен в переговорах с оккупантами отказывается поставлять уголь во Францию, ссылаясь на предписание немецкого правительства не сотрудничать с французами. Тиссена арестовывают, везут в Майнц и отдают под французский военный трибунал. Курьёзно: это уже второй арест Тиссена — и не последний.

Перед судом Тиссен произносит лишь одну фразу: «Я хочу сохранить верность своей стране», — а когда его спрашивают, всё ли это, подтверждает кратким «Да». Многие немцы готовы видеть в немногословии предпринимателя истинно германскую силу воли. Когда Тиссен выходит на свободу, рабочие на Руре приветствуют его ликованием — те самые, что несколькими годами ранее хотели его экспроприировать. Хвалит его и Август Тиссен, позже он напишет: «Я бесконечно радовался, когда ты своим благородным, смелым поведением в прошлом году завоевал сердца, любовь и уважение всей Германии», — лишь затем, чтобы, типично для этих сложных отношений, выразить сыну сожаление, что «этот славный щит ты вынужден был запятнать своим недостойным выступлением против собственного отца».

Французам нужно нечто большее, чем уголь: они хотят надолго ослабить Германию, политически и экономически, они надеются, что сепаратистский Рейнланд отделится от рейха и станет буферным государством под французским влиянием. До этого не доходит. Но финансирование пассивного сопротивления оказывается немцам не по силам. Чтобы и дальше платить рабочим зарплату и возмещать убытки предпринимателям, правительство вынуждено печатать деньги. В июле 1923 года инфляция полностью выходит из-под контроля. Доллар стоит уже миллион рейхсмарок.

Безумие гиперинфляции запечатлено в многочисленных образах и анекдотах, прочно закрепившихся в коллективной памяти. Банкноты, служившие обоями или детскими игрушками. Профессор-романист Виктор Клемперер описывал в своём дневнике, как его жена заказала чашку кофе, цена которого, пока она его ещё пила, выросла с шести до двенадцати тысяч рейхсмарок.

Деньги утратили свою функцию меры стоимости, средства обмена и расчётной единицы; они больше не давали опоры законопослушным немцам, которым уже тогда приписывали особое отношение к деньгам. Инфляция ударила по буржуазному среднему классу особенно сильно: он потерял своё состояние — и доверие к республике.

И на предприятиях инфляция имела абсурдные последствия. Некоторые страховые компании нанимали вспомогательных работников, единственной обязанностью которых был пересчёт денег. Хранилища крупных банков больше не вмещали всю бумажную массу. Расходы на персонал для управления денежными потоками выросли до неимоверных размеров. Некоторые промышленные предприятия получили от Рейхсбанка лицензию на эмиссию собственных банкнот, чтобы выплачивать зарплаты и вести дела. В BASF эта чрезвычайная валюта имела собственное имя — её называли анилиновым долларом.

И всё же предприниматели не были в числе проигравших от инфляции. Напротив: их состояние ведь лежало не столько на банковских счетах, сколько было вложено в реальные ценности — в заводы, недвижимость и акции. Даже консервативные предприниматели, не столь авантюрные, как король инфляции Стиннес, использовали обесценивание денег и расширялись: они поглощали более мелких конкурентов и форсировали вертикальную интеграцию. Страховая компания Allianz выросла в formidable концерн, скупая региональных конкурентов и нишевых игроков. В письме сотрудникам от ноября 1923 года правление выражало сожаление по поводу повсеместной нужды и рисовало катастрофическую картину немецкой экономики. Только чтобы лаконично добавить: «Наше собственное развитие было мощным».

Ранние годы Веймарской республики можно описать почти так же. Крупные предприятия потеряли зарубежную собственность, пошли на уступки рабочим и перестраивали свой бизнес в тяжелейших условиях. Доходность была намного ниже довоенного уровня, один кризис сменял другой. Революция. Контрреволюция. Инфляция. Гиперинфляция. Утрата старого порядка давила тяжким грузом. Хорошая новость? Они всё ещё существовали и выходили из кризисных лет — относительно, пусть и не абсолютно — окрепшими. То, что один социолог сказал о последствиях инфляции, было справедливо и для начала 1920-х годов в целом: произошла концентрация в немногих сильных руках.

Этим чудесным выживанием, которое в конце войны едва ли можно было предвидеть, предприниматели были обязаны не только собственным заслугам. В критических ситуациях им везло, и они находили партнёров в лице профсоюзов и социал-демократов, разделявших их заинтересованность в экономической стабильности. И всё же в этой истории есть и свидетельство их заслуг. Структуры, созданные для подстраховки на все случаи жизни, оказались устойчивыми; они работали в вильгельмовском порядке так же, как и в неразберихе молодой демократии. Последовавшие за этим годы процветания лишь укрепили предпринимателей в их осознании этой устойчивости: они научились справляться с самыми разными обстоятельствами.

В ноябре 1923 года Германия возобновляет поставки угля. С помощью денежной реформы правительство Густава Штреземана берёт инфляцию под контроль. Рентная марка обеспечивается земельной собственностью немецкой экономики. Психологически важно: что стоимость рентной марки — при обменном курсе 4,20 к доллару США — соответствует довоенной золотой марке и тем самым отсылает к более стабильному времени кайзеровской империи.

Фриц Тиссен едет со своей женой Амели в Мюнхен. Там он встречается с Людендорфом, генералом мировой войны, который служит покровителем правых боевых отрядов, и передаёт ему щедрое пожертвование в сто тысяч золотых марок. Людендорф знакомит промышленника с молодым человеком. Молодого человека зовут Гитлер. Несколько дней спустя, 8 ноября 1923 года, этот Гитлер предпринимает попытку путча, которая с треском проваливается. Тем не менее он производит на промышленника неизгладимое впечатление. Тиссен становится ранним сторонником национал-социалистов, первым по-настоящему значительным предпринимателем, который финансирует партию внушительными суммами. Это было воспоминание о революции, которое его мотивировало, — так говорит Тиссен много позже —, ужасное чувство, что зимой 1918 года Германия была на пути к анархии и что «кого угодно могли без оснований посадить в тюрьму или застрелить».

Председатель правления BASF посещает Метрополитен-музей и потрясён. Карл Бош часами бродит по залам. Там выставлены древнеримские саркофаги. Импрессионизм Ренуара и Мане. Знаменитая брейгелевская «Жатва»: крестьяне, собирающие осенью ярко-жёлтое зерно. Но где же Дюреры и Кранахи? Где Гольбейны? Когда Бош покидает музей, спускаясь по широкой парадной лестнице на оживлённую 5-ю авеню, он говорит сопровождающему его в поездке сотруднику: дома всё время хочется верить, что без Германии земля не может существовать, что мы, так сказать, пуп земли, — а тут возник великолепный музей, который совершенно не принимает немцев в расчёт.

Метрополитен-музей, основанный состоятельными ньюйоркцами и за несколько десятилетий разросшийся до грандиозного собрания, сопоставимого с Уффици и Лувром в старой Европе, показывал, как стремительно совершилось возвышение Америки. Экономическая мощь новой мировой державы вдруг, словно кто-то отдёрнул занавес, стала видна повсюду. Нью-Йоркская фондовая биржа сменила Лондон в качестве главной биржи. В Голливуде большие студии производили роскошные фильмы, которые завоёвывали и европейские кинотеатры. А в Детройте, штат Мичиган, неподалёку от Великих озёр, стояли заводы, построенные Генри Фордом, — уже тогда легендарные благодаря первому серийному автомобилю, модели T, которая стоила всего 290 долларов, так дёшево, что её могли позволить себе сами рабочие, стоявшие у конвейера.

Немцы, всё ещё тяжело страдавшие от последствий войны, воспринимали Америку одновременно как шанс и как вызов. Капитал с Уолл-стрит, который благодаря плану Дауэса потек в Европу, внушал мысль, что материальное благосостояние, которым пользовались американцы, возможно и в Германии — при условии, что будут скопированы производственные методы США, оптимизация рабочих процессов, введённая Фредериком Тейлором ещё в конце XIX века, и конвейерные линии, которые Форд уже несколько лет использовал в Детройте. В немецких крупных предприятиях тогда много говорили о «рационализации» — уродливом слове, пробуждавшем прекраснейшие надежды. Более высокая производительность и более высокая заработная плата при меньшем рабочем времени. Автомобили, радио и стиральные машины для всех.

В то же время новый мировой порядок был испытанием. Радио, грампластинка и кино сделали возможным массовое распространение американской развлекательной культуры — от Чарли Чаплина до чарльстона —, которая подрывала консервативные ценностные представления. Ещё более угрожающим в экономическом плане казалось растущее присутствие американских компаний, которые пережили войну без ущерба и теперь, имея за спиной бурно растущий внутренний рынок, расширялись в Германии. Они строили заводы, приобретали доли в фирмах и ставили под вопрос самоощущение отечественной промышленности.

До войны немцы видели себя будущей экономической державой, они создали предпринимательскую культуру, которую считали превосходящей, и долго полагали, что после войны и, опираясь на прочную базу в Центральной Европе, продолжат завоевание зарубежных рынков. Вместо этого им теперь приходилось прилагать огромные усилия, чтобы на международном уровне не отставать. Они возобновляли старые контакты. Они сокращали избыточные мощности, созданные в военные годы. Они внедряли новые технологии и повышали эффективность. Крупные предприятия объединялись в ещё более крупные, чтобы оставаться конкурентоспособными на мировом рынке.

Годы с 1924 по 1929 вошли в историю как «Золотые двадцатые», период процветания, в который немецкой экономике временно удалось достичь успехов довоенного времени. Можно утверждать, что Веймарская республика уже тогда находилась на пути, по которому Федеративная Республика затем после Второй мировой войны пошла с большей убеждённостью. Если бы Густав Штреземан, сначала канцлер, затем министр иностранных дел, со своей спорной «политикой выполнения» добился успеха, Германия, следуя либеральному нарративу прогресса, могла бы встать на путь в сторону Запада. Вместо этого — крах и мировой экономический кризис. Национал-социалисты, пришедшие затем к власти, имели другие планы на страну. Так «Золотые двадцатые» остались интермеццо, коротким и мимолётным, как сон — и навсегда запятнанные катастрофой, которая последовала.

Три месяца проводит Карл Бош осенью 1923 года в Америке. Он посещает не только Метрополитен-музей, но и зоопарк в Бронксе. Он видит настоящее чудо природы — Ниагарский водопад — и рукотворное — заводы Форда в Детройте. В отеле «Плаза», на углу 5-й авеню и Сентрал-Парк-Саут, он ест устриц. Но прежде всего Бош составляет представление о конкурентах: о DuPont, Allied Chemical и Dow Chemical, об американских фирмах, которые пытаются использовать последствия войны и наверстать преимущество, созданное немецкими красильными фабриками до войны.

Американцы активно вербуют лучших специалистов — в том числе и четырёх химиков из Леверкузена, которых задерживают по пути в США с чемоданом, набитым документами и чертежами. Вынужденно Bayer & Co. сотрудничает с Sterling Products, той самой дотоле ничтожной компанией в Западной Виргинии, которая на аукционе приобрела конфискованные активы Bayer и понятия не имеет, что с ними делать. Даже Бош, председатель правления BASF, переживает странный опыт: в Уилмингтоне он осматривает фабрику по производству индиго, того самого синтетического синего, которое BASF разрабатывала долгие годы; фабрикой руководит химик, прежде работавший в Людвигсхафене.

Бош говорит с американцами о возможном сотрудничестве, о сочетании немецких исследований и американской финансовой мощи. Он утверждает, что трансграничное переплетение крупнейших химических компаний мира могло бы предотвратить опасность новой войны и обуздать демонов национализма. Но американцы не хотят. Они ссылаются на строгое антимонопольное законодательство — и на общественное мнение в США. К немцам больше не питают добрых чувств, уж точно не к производителям отравляющих газов и взрывчатых веществ, которые стоили жизни тысячам американских солдат. Незадолго до Рождества Бош покидает Америку. Он разочарован и встревожен. Что, если с Hoechst, Bayer и BASF в химии скоро произойдёт то же, что с Дюрером, Кранахом и Гольбейнами в Метрополитен-музее?

На родине тем временем многое изменилось: гитлеровский путч провалился, рентная марка введена, инфляция обуздана. Создан международный комитет, который должен урегулировать нерешённый вопрос немецких репараций. Главу комитета зовут Чарльз Г. Дауэс, американский банкир, политик и композитор-любитель, написавший «Мелодию ля мажор», популярную салонную пьеску, известную также как «Мелодия Дауэса».

План Дауэса, представленный в апреле 1924 года, представляет собой попытку пойти навстречу немцам и учесть реальную экономическую мощь страны. Ежегодная сумма выплат на первое время устанавливается в один миллиард рейхсмарок. Американский юрист занимает новосозданную должность «репарационного агента»; он должен следить за тем, чтобы требования выполнялись, но экономика страны не была разрушена. К этому добавляется международный кредит в восемьсот миллионов марок — своего рода стартовое финансирование, которое сигнализирует банкам Уолл-стрит, что в Германию снова можно инвестировать.

Итак, Германия получает деньги из Америки. Немцы используют эти деньги, чтобы выплачивать репарации Англии и Франции. Англичане и французы, в свою очередь, могут погашать за их счёт свои военные долги перед американцами, которые затем выдают Германии новые кредиты, и так далее, и тому подобное. Вот тот хоровод, что лежит в основе «золотых двадцатых», вот та мелодия Чарльза Г. Дауэса.

В октябре 1924 года Фриц Ланг едет в Нью-Йорк. Режиссёр к тому времени уже известный человек. Он снял сенсационные работы, которые — фантазийные, мрачные и технологически новаторские — превращают немое кино в экспрессионистский театр. Однако сейчас он в командировке по поручению Ufa, крупнейшей европейской кинокомпании, основанной во время войны Людендорфом и к тому моменту контролируемой промышленностью и крупными банками. Одному лишь Deutsche Bank принадлежит тридцать процентов, он же назначает председателя наблюдательного совета — человека по имени Эмиль Георг фон Штаусс.

Ufa — странный гибрид, отражение молодой Веймарской республики. Самые разные силы — художественные, политические, коммерческие — раздирают компанию, и в её гигантских студиях, крупнейших в Европе, старый немецкий городок с фахверковыми домами и остроконечными фронтонами («Носферату») соседствует с берлинской роскошной гостиницей («Последний человек»), легендарное сокровище дракона («Нибелунги») — с современным большим городом («Улица»). Однако у художников и финансистов Ufa есть одна общая черта: желание противопоставить что-то своё могущественным голливудским студиям. Поскольку внутренний рынок слишком мал для фильмов, производство которых стоит миллионы, Ufa хочет закрепиться и в США. Немецкое качество против американской массовой продукции — повторяющаяся мыслительная фигура в экономической истории.

Фриц Ланг должен составить впечатление о производственных методах Warner Brothers и United Artists. В отчёте для наблюдательного совета он пишет об американском увлечении мужчинами Дикого Запада: будет нелегко, говорит он, составить конкуренцию ковбоям с револьверами с помощью Зигфрида и Нибелунгов. Ещё большее впечатление на Ланга производит световая игра большого города Нью-Йорка. Он запрокидывает голову и записывает: «Над автомобилями и надземными железными дорогами вздымаются башни в синем и золотом, в белом и пурпурном, выхваченные прожекторами из тьмы ночи».

Американская мечта Боша тем временем лопнула. Но у него есть ещё одна идея, как может развиваться немецкая химия. Уже некоторое время BASF занимается синтетическим заменителем нефти — всё более важного энергоносителя мировой экономики. Процесс называется гидрогенизация угля, его разработал учёный по имени Фридрих Бергиус: бурый или каменный уголь, обоих в Германии в достатке, под высоким давлением превращают в жидкие углеводороды, чтобы получить искусственное топливо. Такова теория. Однако дело ещё не доведено до совершенства. Для промышленного внедрения процесса требуются огромные инвестиции, которые даже BASF, крупнейшая из красильных фабрик, не может осилить в одиночку. Поэтому Бош вновь обращается к старой идее: он хочет объединить всю немецкую химию в единое предприятие.

И тяжёлая промышленность Рура стоит перед трудными решениями. За годы войны были созданы огромные избыточные мощности, а затем несколько лет жили за счёт отложенных прибылей. Инфляция — это безумное время, когда долги исчезали словно по волшебству и даже самые дотошные бухгалтеры теряли ориентировку — затуманила взгляд на истинное положение дел в отрасли. Теперь туман рассеивается.

Для концерна Стиннеса уже слишком поздно. Основатель Хуго Стиннес скончался в апреле 1924 года от воспаления лёгких. До самого конца он пытался приспособить своё предприятие, построенное на заёмном капитале, к изменившейся экономической ситуации; он объяснял сыновьям, которым предстояло продолжить его дело: «Мои кредиты — это ваши долги». Однако санация не удаётся, обязательства составляют около двухсот миллионов марок, консорциум банков берёт на себя это «совокупное произведение искусства» и разбивает его. Доля в RWE переходит к государству Пруссия, большая часть горно-металлургических активов достаётся англо-американской финансовой группе. От империи «немецкого Рокфеллера» в итоге остаётся немногое.

У Круппа особенно огромные убытки несут сталелитейный завод в Эссене и верфь «Германия» в Киле. Что делать? Вынужденно берут деньги в Нью-Йорке — заём в десять миллионов долларов, размещённый Goldman Sachs. «Ворота, двери, замки, дороги, каналы, сточные канавы, мостовые — всё должно быть всегда в порядке», — провозгласил некогда Альфред Крупп в своём «Генеральном регламенте». Теперь на тех самых воротах и дверях висят документы, удостоверяющие, что все товарные запасы фирмы заложены и являются собственностью американских инвесторов.

Двенадцатимиллионный долларовый заём, который конкурент Тиссен получил от банкирского дома Dillon Read, сопровождался чётким посланием. Банкиры с Уолл-стрит считали, что тяжёлой промышленности Рура следует придать структуру, которую было бы легко объяснить американским инвесторам. Английский термин — «траст» — входит в немецкий язык.

«Трест» (в словаре Duden также: Vertrustung, Vertrusten, Vertrustetwerden) представляет собой более глубокую форму объединения, чем картель. В то время как фирмы, объединяющиеся в картели, заключают договорённости о ценах или рынках сбыта, оставаясь при этом самостоятельными, фирмы, входящие в трест, теряют свою независимость. Цель треста, как правило, заключается в том, чтобы использовать эффект масштаба, снизить себестоимость единицы продукции и завоевать доминирующее положение в какой-либо сфере бизнеса. Трест — это организационная форма массового производства, и крупнейшая организация из всех находится в Питтсбурге. Это чудовище называется U.S. Steel, его восхищаются и боятся уже из-за его размеров; это комбинация из десятков сталелитейных фирм, которые в начале века были объединены в трест под надзором знаменитого банкира Джона Пирпонта Моргана.

В ноябре 1924 года представители важнейших немецких химических фирм встречаются в Леверкузене. Они тоже говорят о тресте. Уже давно фирмы связаны друг с другом через картелеподобное объединение по интересам, теперь из этого должно получиться нечто большее. Однако предприниматели не могут прийти к согласию. Они спорят перед ужином, они спорят за ужином, они спорят после ужина. К счастью, вилла главы Bayer Дуйсберга — в ней 36 комнат — предоставляет достаточно мест для уединения как сторонникам, так и противникам. Bayer, Cassella и Kalle уходят в бильярдную, Hoechst, Weiler-ter-Meer, Agfa, Griesheim и BASF сидят в баре.

Особенно двое мужчин вступают в конфликт этим вечером, и обоих зовут Карл.

Один из них, Карл Дуйсберг, работает в Bayer уже сорок лет. Изначально он начинал как химик и разработал несколько красителей. Но его настоящая сила заключается в организации. Леверкузен, красивейшая химическая фабрика в мире, — его творение. Создание существующего объединения по интересам когда-то было инициировано им. Теперь же он тормозит процесс, потому что опасается, что Bayer в случае полного слияния может потерять влияние. Глава Bayer видит себя теперь своего рода «Юпитером Тонансом» химической индустрии — так пишет биограф Дуйсберга Плумпе, — и это уже о многом говорит: Дуйсберг, громовержец-верховный бог, постарел и стал немного помпезным.

Другой, Карл Бош из BASF — на 13 лет моложе, сдержанный человек, который избегает публичности и проводит свободное время, собирая редких жуков и глядя на звёзды —, скорее учёный, чем организатор, сформированный прошлыми успехами предприятия, которое снова и снова вкладывалось в долгосрочные крупные исследовательские проекты: сначала поиск индиго, затем разработка искусственного удобрения. Эту историю успеха Бош хотел бы продолжить синтезом минерального масла, и он считает, что для этого ему необходимо слияние.

То, что в конечном счёте побеждает Бош, объясняется также сложной ситуацией за рубежом. До войны Германия имела девяностопроцентную долю мирового рынка в производстве красителей, теперь лидирующая позиция была утрачена. Есть две возможности: можно попытаться оптимизировать объединение заинтересованных сторон, упорядочить организацию, снизить издержки и таким образом снова добиться успеха. Это видение Дуйсберга, оно трудоёмко и немного скучно. Или же работать над следующим большим проектом, грандиозным проектом, колоссальным усилием, которое одним махом восстановит немецкое инновационное преимущество. Такова идея Боша.

Проект Боша хорошо вписывается в своё время. В течение нескольких лет в архитектуре, искусстве, науке происходят эпохальные события, которые берут начало в поздней кайзеровской эпохе и теперь могут свободно развиваться. Бертольт Брехт порывает с условностями классического театра, Вальтер Гропиус создаёт архитектуру будущего, Арнольд Шёнберг разрабатывает на основе двенадцати соотнесённых друг с другом тонов собственный метод композиции. Идея создания искусственной альтернативы ископаемому топливу кажется столь же радикальной и смелой, она обещает совершенно по-новому выстроить мировую экономику; это, если угодно, проект модерна.

В редакционных помещениях Frankfurter Zeitung, тесных и запутанных, отчего их называли «Лисьей норой», в то же время возникает новый тип фельетона, культурного раздела, который посвящён не только прекраснодушию, но и захватывающей, многогранной и часто уродливой современности Веймарской республики. Мастером формы является Зигфрид Кракауэр, который занимается оригинальной социологией повседневности и попутно уделяет внимание также экономике. Длинные ноги Tiller Girls, гламурной танцевальной труппы, напоминают фельетонисту своими точно скоординированными движениями о фордизме. Tiller Girls, пишет Кракауэр, являются «эстетическим рефлексом рациональности, к которой стремится господствующая экономическая система».

Что же такое этот фордизм? Впервые о нём заговорили в марте 1925 года. Затем это понятие всплывает снова и снова — в докладах («Фордизм? От Фредерика Уинслоу Тейлора до Генри Форда»), в книгах («Фордизм. Об индустрии и техническом разуме») и в справочниках (статьи о фордизме и фордации встречаются в «Настольном словаре коммерсанта. Лексикон для торговли и промышленности»). Фордизм описывается в них как новый, пришедший из Америки метод производства, который соединяет тейлоровскую оптимизацию труда и использование конвейерных лент для повышения эффективности.

Левый журналист по имени Карл Грюнберг тайком проникает в берлинский филиал Ford Motor Company, чтобы выяснить, что это всё означает на деле. Он видит, как обрабатываемый предмет медленно «течёт» по цеху на транспортёрной ленте. И десятки рабочих — неквалифицированных и безликих, с контрольными номерами на груди. Они собирают готовые автомобили из деталей, доставленных из Америки, причём каждый выполняет лишь одну-единственную операцию. Один красит. Один затягивает болты. Один забивает заклёпки.

Журналист и сам не знает, чему больше удивляться. Унизительной тупости работы. Или высоким зарплатам, которые за неё платят. Или ошеломляющей скорости, с которой собирают автомобили: «В начале ленты лежат всего лишь несколько осей. Через несколько метров на них уже крепятся рессоры. Устанавливаются двигатель и радиатор, монтируются колёса, натягиваются шины, и в конце готовое шасси выезжает на испытательный полигон».

Текст Грюнберга отражает ту двойственность, с которой немцы относятся к американскому массовому производству. Слишком охотно верят обещанию: более высокая производительность = более высокая прибыль = более высокая зарплата = более высокая покупательная способность = более высокий спрос = более высокая прибыль — бесконечная восходящая спираль, в которой положительные эффекты усиливают друг друга и делают возможным перманентный бум, смягчающий классовые противоречия.

Однако фордизм пробуждает и глубоко укоренившиеся страхи. Профсоюзные деятели беспокоятся, потому что Генри Форд, давший имя фордизму, отвергает производственные советы и тарифные переговоры. Консервативные интеллектуалы, в свою очередь, указывают на то, что американские методы производства могут нанести ущерб национальной самобытности, ущерб немецкому ремеслу, ущерб немецкому качественному труду, да и вообще ущерб немецкой культуре. В американском массовом производстве и в демократическом волеизъявлении консерваторы видят две грани одного и того же развития — к декадентской всеядности, бездуховному обществу потребления, господству посредственности. Всё точь-в-точь как описано в шпенглеровском «Закате Европы».

Фирма Fried. Krupp, кстати, отказывается от крупного слияния в сталелитейной промышленности, которое рекомендуют американские кредиторы. В Эссене всегда считали себя чем-то особенным и полагали, что в силу великой традиции фирмы они освобождены от экономических ограничений. Так и теперь. Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, председатель наблюдательного совета, который, хотя и был женат на наследнице, в совершенстве усвоил фамильное высокомерие, пишет в письме Фрицу Тиссену: «Самостоятельное семейное предприятие, несмотря на более ограниченные средства, сможет преследовать некоторые особые технические задачи, развивать некоторые особые устройства, пусть и скуднее в трудные времена, но самобытнее, чем крупное сообщество с его далеко идущими целями».

Бог-громовержец охрип. Карл Дуйсберг, Юпитер-громовержец химической промышленности, всё ещё недоволен слиянием, он не хочет трестирования. Даже упорный катар гортани, которым он заразился, Дуйсберг приписывает проклятому объединению в трест. В январе 1925 года он пишет коллеге, что прошедший год был для него нехорош, «начался плохо и плохо закончился».

Фриц Ланг начинает съёмки «Метрополиса», вдохновлённый Нью-Йорком, мировым городом, который он посетил несколькими годами ранее. Метрополис Ланга разделён на две части. Маленькая верхушка во главе с крупным капиталистом живёт в роскошном городе-саде на верхних этажах небоскрёбов, тогда как большая масса людей — в подземном рабочем аду. А между ними — машинный зал, без окон и по-фордистски организованный, в котором безликие пролетарии, подчинённые ритму рационализации, управляют рычагами гигантских машин — образ, как из «Новых времен» Чарли Чаплина, только без комизма.

Если кино, как полагает фельетонист Кракауэр, отражает коллективные стремления, лежащие под поверхностью, то «Метрополис» воплощает очень немецкую мечту: гармоничное решение социального вопроса. Сын капиталиста влюбляется в работницу, случайно встреченную им, он следует за ней в подземный мир и в конце концов, преодолевая классовые противоречия, устанавливает социальный мир — работодатель и работники подают друг другу руки. Сентиментальный девиз фильма — «Посредником между мозгом и руками должно быть сердце» — немного напоминает мистическое желание Ратенау: чтобы царство души освободило человека от тягот машинного века.

Оригинальнее сюжета — затейливые декорации. Ланг занимает архитектора, который создаёт целый город из миниатюрных небоскрёбов, автомобилей и самолётов. И он использует хитрый зеркальный эффект, чтобы оптически вытянуть небоскрёбы вверх. Так Ланг переносит на экран тот миг, когда он сам, всего лишь маленький человек, запрокинул голову и смотрел на небоскрёбы Манхэттена: «Над автомобилями и надземками вырастают башни в синем и золотом».

Зато из виду этот человек-глаз Ланг теряет расходы. Над иными планами, длящимися в фильме всего несколько секунд, съёмочная группа работает по нескольку дней. Взрыв, разрушающий машинный зал Метрополиса, приходится готовить четыре недели, сама сцена длится полторы минуты. Задействовано более тридцати тысяч статистов. Ланг даже устанавливает видеотелефон, которым крупный капиталист пользуется, чтобы говорить со своими служащими. В действительности этого опередившего время устройства ещё вовсе не существует, а в фильме оно работает безупречно.

Elektrizität in jedem Gerät[4].

Так звучит слоган вездесущей в ту пору рекламной кампании. Siemens и AEG, которые до войны были такими же мировыми лидерами, как немецкая химия, отстали от американских конкурентов. Фирмы Westinghouse и General Electric располагают бóльшим капиталом и бóльшим рынком сбыта. Утюги и пылесосы, тостеры и стиральные машины становятся там предметами повседневного обихода.

Но и в Германии электрификация постепенно набирает ход, и это два гиганта — AEG и Siemens — то конкурируя, то сотрудничая, выпускают на рынок всё новые приборы. Маркетинг обретает всё большее значение и превращается в науку; выводы приходят из Америки: что для устойчивого построения бренда необходимо терпение. Что единый образ бренда оставляет у потребителя неизгладимое впечатление. Что несколько ключевых сообщений нужно закреплять в сознании постоянным повторением.

Первого маркетолога Германии зовут Ганс Домизлафф, человек, который, вероятно, предпочёл бы быть поэтом. Но ничто из созданного Домизлаффом в изящной словесности — ни лирика, ни проза — не имело такого успеха, как кампания, разработанная им для дотоле неизвестной табачной компании под названием Reemtsma; ничего более долговечного он не создал, чем поэзия ёмкого брендового обещания, которым он наделил сигарету R6: «Двойная ферментация».

Другой пионер массовой психологии, пишущий книги, публикует свой первый труд летом 1925 года. Mein Kampf поначалу продаётся вяло. Время для Адольфа Гитлера ещё не пришло.

Правительства в эти годы сменяются быстро, сроки полномочий коротки и полны кризисов. Постоянство обеспечивает министр иностранных дел Густав Штреземан. Он стремится выполнить требования союзников и укоренить Германию в англосаксонской мировой экономике. Несколько лет Штреземану это удаётся. Германия подписывает Локарнские договоры и вступает в Лигу Наций. Ещё важнее для молодой республики: в середине 1920-х годов экономика преодолевает кратковременный спад, и американские деньги продолжают поступать. И поступают. И поступают.

За свои усилия в репарационном вопросе Чарльз Г. Дауэс в 1925 году удостаивается Нобелевской премии мира. К тому времени он уже вице-президент США — и где бы он ни появлялся с помпой, почти всегда находится пианист, скрипач или целый оркестр, играющий в честь нобелевского лауреата мелодию Дауэса.

Зимой 1925 года некоторые из крупнейших предприятий тяжёлой промышленности объединяются в «Объединённые стальные заводы» — название, вероятно, неслучайно, отсылает к идеальному образцу. «Объединённые стальные заводы» — звучит как Соединённые Штаты.

Той же зимой происходит слияние в немецкой химической промышленности. Акционерное общество «И.Г. Фарбениндустри» — гигант. Более восьмидесяти тысяч сотрудников заняты ошеломляющим множеством химических продуктов: красителями, фармацевтикой, фотобумагой, пестицидами, искусственными волокнами и холоднотвердеющим клеем под названием каурит. Однако сохранять единство трудно, организация слишком разветвлена. Только в правлении «И.Г. Фарбен», которое возглавляет Карл Бош, заседают 83 члена. Наблюдательный совет под руководством Карла Дуйсберга с его 55 членами тоже не отличается особой сплочённостью.

В Нью-Йорке три кинобосса поднимаются на борт парохода. Metro-Goldwyn и Paramount оказываются быстрее Universal, потому что, прибыв в Шербур, спешат в Лондон, чтобы оттуда вылететь самолётом в Берлин. Финансовые проблемы Ufa к тому времени уже стали известны. Крупнейшая кинокомпания Европы приобрела многочисленные кинотеатры, кинокопировальные фабрики и продюсерские фирмы и надорвалась на дорогостоящих и художественно амбициозных крупных проектах; долги составляют 25 миллионов марок.

Чтобы получить столь необходимые многомиллионные кредиты от американцев, Ufa приходится пойти на уступки: она открывает свои кинозалы для фильмов из Голливуда. Эта сделка войдёт в историю кино как ключевой момент. Вскоре, к концу 1920-х годов, в немецких кинотеатрах будут показывать примерно столько же американских фильмов, сколько и немецких. В то же время попытка немцев сделать собственную качественную продукцию популярной у американцев проваливается. Это состязание сил на неравных условиях: шериф, размахивающий револьвером, одолевает Зигфрида, убивающего дракона.

Нефтяные боссы тоже приезжают в Германию.

Истоки этой отрасли лежат на Среднем Западе. В Кливленде, штат Огайо, Джон Д. Рокфеллер в середине XIX века основал нефтеперерабатывающий завод и расширил его до треста под названием Standard Oil, который добывал нефть по всему миру и контролировал производство, переработку и сбыт. Могущественная компания была раздроблена в 1911 году в результате антимонопольного законодательства. Одной из компаний-преемниц стала Standard Oil of New Jersey, по-прежнему чудовищно прибыльная и действующая по всему миру, крупнейшая фирма в мире.

Впрочем, в бизнес-модели есть сомнения. Мировые запасы подходят к концу — это констатирует группа экспертов, созванная президентом США; по их оценке, нефти осталось на шесть лет, пик добычи якобы уже пройден. Тем интереснее американцам то, что происходит в I.G. Farben в Германии. Фирма вложила многие миллионы марок в завод в Лойне под Лейпцигом, который должен производить искусственное топливо. Сто тысяч тонн в год. По цене, которая в долгосрочной перспективе кажется конкурентоспособной. Фрэнк Ховард, продакт-менеджер Standard Oil, едет в Людвигсхафен; американцу показывают, на что способны, и ещё чуть-чуть сверх того — и производят желаемое впечатление.

Standard Oil — концерн, чья культура определяется агрессивными сделками, а не исследованиями и разработками. Ховард впечатлён тем, что видит в лабораториях Людвигсхафена, — «миром исследований и разработок гигантского масштаба», как он докладывает своему шефу Уолтеру Тиглу. Шеф незамедлительно приезжает следом. Американцы дают объяснить себе процесс производства искусственного топлива, затем посещают расположенный неподалёку Гейдельберг — город поэтов и мыслителей. Они гуляют по окрестным холмам и мечтают о стране изобилия, где нефть никогда не кончится.

Рукопись романа Франца Кафки выходит посмертно в издательстве S. Fischer. Кафка не успел завершить историю шестнадцатилетнего Карла Росмана, которого родители отправляют в Америку. В Америке Кафка никогда не был; он пишет «Оклахома» с тремя «а», а мост соединяет у него Нью-Йорк и Бостон. В конце фрагмента, который друг и душеприказчик Макс Брод опубликовал в 1927 году под названием «Америка», Росман садится в поезд, уходящий в бескрайние просторы Запада: «Только теперь Карл понял величие Америки».

Ещё одна книга об Америке, автор — Гитлер. Исследователи творчества Гитлера называют неопубликованный текст «Второй книгой». Если в первой книге Гитлера, «Майн кампф», Соединённые Штаты почти не упоминаются, то во «Второй книге» они играют главную роль. Ибо Гитлер опасается преимуществ Нового Света в области размещения производства: огромные ресурсы, сама величина рынка сбыта. Именно поэтому он требует, чтобы немцы завоевали и заселили на востоке Европы жизненное пространство, подобное Америке, — точно так же, как когда-то за Атлантикой поступили европейские переселенцы. В географии Гитлера Америка — постоянная величина. В школьные годы он зачитывался произведениями Карла Мая — ещё одного автора, который писал о Диком Западе, никогда там не бывав.

Гитлер разбирается в автомобилях лучше, чем в Америке, он любит поговорить о распределительных валах и подвесках колёс, он поддерживает отношения с Якобом Верлином, мюнхенским руководителем отдела продаж Daimler, который снабжает его новейшими моделями Mercedes. Гитлер любит Mercedes. Однако в целом он разочарован немецкой автомобильной промышленностью, которая не выдерживает конкуренции с зарубежной, так что, как он пишет, «в нашей собственной стране американский автомобиль пугающе распространяется».

Попыток составить конкуренцию Ford и General Motors не занимать. Немецкие автопроизводители хотят выпускать маленький автомобиль для массового рынка. Однако многие модели с такими милыми названиями, как Koco, Sascha или Dixi, не могут утвердиться. Наиболее успешной пока является Adam Opel KG в Рюссельсхайме, она первой вводит конвейерную сборку и выпускает автомобиль, который мал и зелён, из-за чего его называют древесной лягушкой.

Для действительно недорогого малолитражного автомобиля раздробленная немецкая автомобильная промышленность ещё не созрела, слишком много средних предприятий, возглавляемых своенравными техниками, которые мыслят продуктоориентированно, а не ориентируясь на прибыль. В то время как американцы ставят на конвейер неквалифицированных рабочих, немцы нанимают квалифицированных специалистов, работающих на универсальных станках. Около четырёхсот человеко-часов требуется Ford для изготовления одного автомобиля, немцам нужно в десять раз больше.

К тому же в Германии отсутствует широкий средний класс, буржуазия пострадала от войны и инфляции, поэтому такие значительные фирмы, как Daimler и Benz, концентрируются на небольшой группе платёжеспособных клиентов, которые могут платить высокие цены. Они идут навстречу индивидуальным пожеланиям по дизайну и соответственно имеют множество моделей в ассортименте. Немецкая ориентация на премиальный сегмент автомобильной отрасли закладывается уже в 1920-е годы.

Наблюдательный совет Daimler возглавляет Эмиль Георг Штаус, сын учителя, удачно женившийся на богатой невесте и дорожащий дворянским титулом, приобретённым в 1917 году; он именует себя «Риттер фон Штаус». В Deutsche Bank этот Риттер фон Штаус сделал классическую внутрифирменную карьеру: начинал ассистентом директора-основателя Сименса, а впоследствии вошёл в правление банка. Своё предназначение он видит в том, чтобы сводить конкурентов посредством крупных сделок и тем самым придавать промышленности структуру — и в этом Риттер всецело следует традициям банка.

Будучи членом наблюдательного совета, Штаус участвовал как в учреждении путём слияния Mitropa — трансевропейской компании спальных вагонов, — так и в объединении Deutscher Aero Lloyd и Junkers Luftverkehr в Deutsche Luft Hansa AG. Однако в автомобильной отрасли большой бросок никак не удаётся: средние автопроизводители слишком своенравны, а Opel, лидер отрасли, не желает объединяться с фирмами, работающими менее эффективно и рентабельно.

В конечном счёте под руководством Deutsche Bank сливаются лишь два предприятия. Они хорошо подходят друг другу, поскольку оба выпускают автомобили высшего среднего класса. И оглядываются на схожую историю. Долгое время Готтлиб Даймлер и Карл Бенц, пионеры автомобильной промышленности, работали менее чем в ста километрах друг от друга, бились над одними и теми же проблемами — экономическими и техническими, — ни разу не перемолвившись словом. Теперь, в июне 1926 года, они всё же находят друг друга посмертно. Можно было бы назвать это почти романтикой: из Daimler и Benz возникает Daimler-Benz AG.

Тот самый Штаус, который сводит Daimler и Benz, пишет письмо режиссёру Фрицу Лангу. Он сожалеет, что не успел перед отъездом в отпуск заглянуть на киностудии Ufa, и обстоятельно добавляет: «Мне хотелось бы при этом случае перемолвиться с Вами и словом об экономической стороне фильма, которая внушает мне немалую тревогу».

Производственные расходы на «Метрополис» к этому моменту уже втрое превысили бюджет, и после полутора лет съёмок фильм всё ещё не готов. Штаусс возглавляет наблюдательный совет Ufa. Deutsche Bank, крупнейший акционер, участвует здесь не из экономических соображений — там знают, что кинокомпания не принесёт высокой доходности; речь, как это часто бывает в культуре, идёт о другом: о политике, престиже и влиянии. Ufa — патриотический проект, она должна помочь национальной киноиндустрии добиться мирового признания. Тем не менее в Deutsche Bank не готовы платить за это любую цену.

Ланг небрежно отвечает банкиру, что фильм он почти доснял, и, кроме того, уверен, что «Метрополис» «вернёт вложенный в него капитал с процентами и процентами на проценты». Чувствуется, что между строк читается негодование: как этот филистер из банка вообще смеет напоминать гению о деньгах. Между кредитором и художником завязывается типичный конфликт — две стороны, которые чего-то хотят друг от друга и в итоге расходятся недовольными. Так происходит и в этом случае. Выход Deutsche Bank из Ufa отчасти связан и с «Метрополисом». Фильм не окупает и близко вложенных в него 22 миллионов рейхсмарок.

«Вторая книга» Гитлера, написанная предположительно летом 1928 года, так и не выходит на рынок. Вполне возможно, что партийное издательство НСДАП отсоветовало автору публиковать её. «Майн кампф» продаётся всё хуже, вторая книга никому не нужна. Судьба национал-социалистов — и успех Гитлера как автора — зависит от экономического развития. Только когда Германии плохо, национал-социалистам хорошо.

В 1928 году немцам живётся так хорошо, как давно не жилось. Государство щедро вкладывает средства в инфраструктуру и культуру, в места отдыха и социальное жилищное строительство. Вводится страхование по безработице, рассчитанное максимум на 1,4 миллиона нуждающихся; конъюнктурные перспективы кажутся благоприятными, промышленность преодолела последствия войны и инфляции, Siemens, Mannesmann и I.G. Farben активно экспортируют, промышленное производство наконец снова достигает уровня 1913 года.

Однако фундамент, на котором зиждется процветание, непрочен. Американские кредиты, которые государство и промышленность привлекают для финансирования долгосрочных инвестиций, имеют короткие сроки погашения и должны регулярно замещаться новыми кредитами. Не только Яльмар Шахт, президент Рейхсбанка, предупреждает о рисках публичной и частной сверхзадолженности — они ведь и так очевидны. Но так бывает в любом буме. As long as the music is playing, you’ve got to get up and dance[5].

Танцующие чарльстон. С короткими стрижками. С папиросами в зубах. Появляется новый тип женщины: it-girl.

На одной фотографии Клеренора Штиннес запечатлена очень непринужденно, возможно, даже скучающе, в окружении мужчин во фраках с белыми бабочками. На ней самой — меховая накидка на плечах, под ней — светлое шелковое платье. Бутылки с шампанским и опустошенные бокалы стоят на столе, накрытом белой скатертью, над ним парят два воздушных шара — это танцевальный бал Берлинского сецессиона.

Клеренора, дочь покойного предпринимателя, осталась не у дел при разделе наследства: фирма была передана братьям Эдмунду и Гуго-младшему, которые довели долговую конструкцию до банкротства. Клеренора все еще ищет свое призвание. Один автопроизводитель спрашивает, не хочет ли она участвовать в гонках. Она выступает под псевдонимом — фройляйн Леманн, ибо фамилия со времен инфляции утратила добрую славу. Вскоре после этого она отправляется в кругосветное путешествие в сопровождении фотографа, двух механиков и двух терьеров по кличке Билли и Лилли. Спонсорство продумано до мелочей: путешествие оплачивают спонсоры. Фройляйн Леманн рекламирует немецкое качественное производство: автомобиль «Адлер», шины «Континенталь», зажигание «Бош».

В наблюдательном совете I.G. Farben нет ни одной женщины. Художник Герман Грёбер пишет портрет этого органа; картина становится известна под названием «Совет богов» — возможно, отсылка к одноимённому полотну фламандского барочного живописца Петера Пауля Рубенса. У Рубенса полуобнажённые боги так и пышут мускульной силой, у Грёбера — лишь несколько усталых мужчин в костюмах. А на переднем плане картины, сидя в креслах и повернувшись друг к другу, — два лысых верховных божества: Карл Дуйсберг и Карл Бош.

I.G. Farben долго вела переговоры со Standard Oil, и в 1929 году дело дошло до сделки: американцы приобретают зарубежные права на синтез минерального масла. Немцы получают взамен акции Standard Oil на сумму 35 миллионов — капитал, в котором остро нуждаются, ведь искусственное топливо, на которое I.G. Farben возлагает столь большие надежды, по-прежнему приносит гигантские убытки.

В июне 1929 года Клеренора Штиннес возвращается из кругосветного путешествия; она была в пути два года. В Сибири она пересекла замёрзший Байкал, в пустыне Гоби обратила в бегство разбойников, в Андах утоляла мучительную жажду охлаждающей жидкостью; теперь, наконец снова в Берлине, она видит, что Германия в её отсутствие тоже пережила кое-какие события: национал-социалисты на подъёме, грядёт грядущий кризис. Заводы Круппа в Эссене увольняют более шестисот рабочих, Deutsche Bank и Disconto-Gesellschaft сливаются, чтобы сократить персонал, а американский General Motors за 26 миллионов долларов приобретает восемьдесят процентов Adam Opel KG. Самый успешный немецкий автопроизводитель слишком много инвестировал и оказался в затруднительном положении. Глава GM Альфред П. Слоан едет в Германию, чтобы успокоить: Opel останется немецким и будет строить немецкие автомобили, использовать немецкие материалы и нанимать немецких мужчин. Слоан говорит: «Опираясь на сильнейшую мировую державу в автомобилестроении, завод Opel теперь сможет пройти через следующие трудные годы».

План Дауэса сменился планом Юнга. Новый план должен был облегчить немцам выполнение репарационных требований; он предусматривал ежегодную выплату в размере двух миллиардов золотых марок. Возмущение в Германии вызвал именно долгий срок выплат: то, что за войну, которую, по мнению немцев, они не начинали, придётся платить до 1980-х годов. Национальная оппозиция во главе с Альфредом Гугенбергом и Адольфом Гитлером инициировала народный референдум, играя на знакомых струнах: «Удар в спину», «Версаль», «Ложь о военной вине». Большинство тяжёлых промышленников также отвергали план, но не желали выступать публично заодно с национал-социалистами. Осмелился лишь один. На учредительном собрании в Берлине выступил Фриц Тиссен, живописуя неминуемую гибель: «Если план Юнга станет законом, то день, когда это произойдёт, придётся назвать днём погребения надежд Германии на свободу, независимость и будущее».

Надежда Республики умирает 3 октября 1929 года. Министр иностранных дел Густав Штреземан скончался в Берлине от инсульта.

Чёрный четверг. Чёрная пятница. Чёрный понедельник. Чёрный вторник.

Крах Нью-Йоркской фондовой биржи в последние дни октября положил конец немногим золотым годам Веймарской республики. Гитлер называл этот бум «ложным цветением» — словно успехи экономики были ненастоящими, биржевым надувательством, купленным нечистыми средствами. Однако Веймар можно рассматривать и как экономическую историю успеха. Промышленность вернулась к достижениям, отличавшим её до войны, и в бурные годы проявила способность к переменам и конкурентоспособность.

Вклад Америки в это догоняющее развитие не ограничивался одной лишь финансовой сферой. Немецкие предприятия использовали имевшиеся в их распоряжении средства, чтобы добиться повышения эффективности по американскому образцу, они вкладывались в конторскую технику и конвейерные линии, они применяли открытия тейлоровской научной организации труда, чтобы упростить рабочие процессы и увеличить производительность. Они объединялись в тресты, в гигантские организации, которые искали эффекта масштаба в духе американского массового производства.

Однако всё это они делали, не отказываясь от особенностей собственной культуры, они во многих отношениях оставались верны себе, например I.G. Farben, которая ждала от слияния прежде всего крупнотехнической реализации научных инноваций. Или автомобильная промышленность, которая из-за особенностей немецкого рынка сохранила ремесленное качественное производство и тем самым создала основы для будущих успехов. Или тяжёлая промышленность, которая — при всей своей неприязни к профсоюзам — допустила, чтобы сложились первые зачатки совершенно неамериканского социального партнёрства.

В Веймарской республике проявилось и кое-что ещё: промышленники, тосковавшие по кайзеровской эпохе, в хорошие времена учились жить с демократией. Они принимали многослойные властные структуры многопартийной системы, непредсказуемость демократического волеизъявления и даже балаган слишком частых смен правительства. Но когда мировая экономика вверглась в тяжёлый кризис, с которым не справилась политическая система, они оказались более чем готовы отказаться от республики.

В начале 1920-х годов глава BASF Карл Бош ездил в Америку, чтобы обсудить с американскими конкурентами возможности сотрудничества — в надежде, что трансграничное взаимодействие позволит создать не только благосостояние, но и прочный мир. Эта надежда к концу десятилетия окончательно рухнула. В кризис крупные нации отгораживают свои рынки, мировая торговля резко сокращается, деньги с Уолл-стрит иссякают, Соединённые Штаты больше не желают служить гарантом и маяком либерального мирового экономического порядка. Немцы оказываются предоставлены сами себе.

Этот разрыв особенно тяжело ударил по I.G. Farben. Она вложила сотни миллионов в продукт, который должен был заменить ископаемое топливо. Но в октябре 1930 года некий авантюрист по имени Колумбус Марион Джойнер при бурении в округе Раск натыкается на гигантское нефтяное месторождение Восточный Техас. Дальнейшие находки делаются в Бахрейне, и крупные компании начинают искать нефть на Аравийском полуострове. Цена тонны сырой нефти падает и падает и падает — катастрофа для химиков в Людвигсхафене, которые сделали ставку на истощающиеся запасы и растущие цены.

Стратегия, которую в итоге избрал Карл Бош, чтобы спасти синтез минерального масла, находилась в разительном контрасте с обещанием глобализации — открытых границ и свободных рынков. Фирме оставалось уповать на протекционистскую политику, которая защитит внутренний рынок от дешёвого импорта и отрежет промышленность от мировой экономики. И действительно: десять лет спустя после того, как Бош предпринял своё американское путешествие, в Германии к власти пришёл человек, доведший эту политику до крайности.

Эссен, апрель 1927 года. Прокуренный зал. Закрытое собрание. Адольф Гитлер выступает перед хозяйственными бюргерами. За его плечами уже череда выступлений в Рурской области. Он хочет привлечь на свою сторону представителей тяжёлой промышленности, настроенных критически к республике. «Вождь и масса» — так называется доклад. С привычным возбуждением Гитлер заводит песнь об упадке Германии. Демократия и марксизм, говорит он, разорвали страну на части, и только если масса под руководством вождя сольётся в единое целое, в народное сообщество, нация сможет вернуть себе исконную силу.

В зале сидят в основном предприниматели из среднего бизнеса и руководящие служащие. Возможно, многие из присутствующих пострадали в бурные послевоенные годы, потеряли работу или даже собственное дело, — во всяком случае, они могут узнать себя в гитлеровском повествовании об упадке. Крупная же промышленность в этот вечер представлена лишь одним человеком: Эмилем Кирдорфом, восьмидесяти лет от роду, титаном кайзеровской эпохи, который некогда инициировал создание Рейнско-Вестфальского угольного синдиката. Когда Гитлер заканчивает, легендарный Кирдорф поднимается на сцену, чтобы пожать оратору руку.

Несколько месяцев спустя эта неравная пара встречается вновь — крупный промышленник и бывший ефрейтор. Они ведут беседу продолжительностью четыре с половиной часа. Кирдорф просит Гитлера изложить свои мысли об экономике письменно. Гитлер принимается за работу. Подъём он изображает как ложное цветение; на самом деле, пишет он, экономика уже идёт на снижение, и он указывает на высокую внешнюю задолженность, зависимость от Уолл-стрит. Экономической программы у Гитлера нет, он полагает, что проблемы должны решаться политически.

«Путь к возрождению» посвящен Кирдорфу. Гитлер пишет подобострастно, что был бы счастлив, если бы «уважаемый тайный советник» распространил эту рукопись в своих кругах. Однако большого резонанса текст не находит, его быстро забывают. Пока в 1967 году один американский историк не находит уцелевший экземпляр в библиотеке Гутехоффнунгсхютте. Генри Эшби Тёрнер, автор книги «Крупные предприниматели и приход Гитлера к власти», пишет: «Тот факт, что почти все экземпляры исчезли, позволяет сильно подозревать, что большинство получателей доверили это печатное произведение своей мусорной корзине».

За мной стоят миллионы!

Ранняя поддержка Кирдорфа часто привлекалась для демонстрации того, что крупная промышленность впервые сделала возможным приход Гитлера к власти — интерпретация, которую также использует знаменитый фотомонтаж художника Джона Хартфилда: маленький фюрер, которому гигантский мужчина в костюме засовывает пачку банкнот в поднятую для немецкого приветствия руку.

Кирдорфы, Круппы, Тиссены своими пожертвованиями помогли национал-социалистам прийти к власти, — так гласит тезис, — и впоследствии диктовали фюреру политику. В основном марксистские историки аргументировали таким образом; идея о том, что смертоносный капитализм загнал немцев в войну и катастрофу, была им на руку. Но и американские власти, которые после войны пытались расследовать преступления нацистов, видели в промышленности решающую роль, вероятно, потому что переоценивали силу воздействия немецкого капитализма, который и без того внушал им подозрения.

При этом тезис о том, что предприниматели несут ответственность за приход национал-социалистов к власти, спорен. Отношения между Гитлером и промышленностью долгое время были сложными и неоднозначными, недоверие было взаимным. Гитлер считал крупных предпринимателей высокомерными, беспринципными и жадными до денег, однако полагал, что нуждается в их поддержке. Многие предприниматели, в свою очередь, как и консервативные элиты в целом, сначала смотрели на выскочку свысока, который подстрекал массы и окружал себя пролетарскими распутниками.

Окончательно ситуация изменилась лишь после того, как в начале 1933 года Гитлер был назначен рейхсканцлером и захватил власть. Теперь большинство предпринимателей признали, что наступило новое время, и заключили мир с Гитлером — одни с внутренним сопротивлением, другие охотно и даже с восторгом. У них были веские причины поддерживать новое правительство. Промышленники, правда, утратили своё влияние на политику, однако национал-социалисты предоставили им автономию внутри предприятий и разгромили профсоюзы. К тому же экономика при Гитлере стремительно восстанавливалась, многие крупные предприятия получали непрерывно растущую прибыль и извлекали выгоду — вплоть до последних лет войны — из гигантски раздутой военной промышленности.

Героев в этой истории нет: не было ни одного крупного промышленника, который за двенадцать лет национал-социалистического господства перешёл бы к активному сопротивлению, не было и такого, кто пришёл бы на помощь большому числу евреев и других преследуемых. (Оскар Шиндлер и Бертольд Байц, спасшие сотни жизней, не принадлежали к ядру тогдашней экономической элиты.) Немецким предпринимателям можно разве что поставить в заслугу то, что им удалось при радикальном, агрессивном правительстве сохранить традиционные организационные структуры — и собственную руководящую роль; это было приспособление, которое обошлось ценой любой моральной целостности.

Отношения между Гитлером и экономикой восходят к 1919 году. Тогда молодой вернувшийся с войны солдат посетил собрание Немецкой рабочей партии — одной из многих правых отколовшихся партий, нашедших приют в послереволюционном Мюнхене. Встречались в «Штернеккерброй», пивной в Старом городе; 41 человек слушал доклад на тему: «Как и какими средствами уничтожить капитализм?»

Докладчика звали Готфрид Федер, строительный подрядчик, занимавшийся финансовыми вопросами. Его идеи — антисемитские и антикапиталистические — хорошо вписывались в безумное время; он выступал за отмену процента и за национализацию банков. Гитлер взял слово. Что именно он сказал, не сохранилось, но известно, что после этого основатель партии Антон Дрекслер вложил ему в руки брошюру с характерным названием: «Моё политическое пробуждение».

Из Немецкой рабочей партии возникла НСДАП, и Гитлер, как её лучший оратор, поднялся до руководящей фигуры. Была составлена партийная программа, которая никогда не заменялась другой и формально сохраняла свою силу — хотя Гитлер впоследствии позаботился о том, чтобы её основательно забыли. В «Программе из 25 пунктов», опубликованной 24 февраля 1920 года, национал-социалисты требовали экономической политики, направленной прежде всего против крупных предприятий и универсальных банков. Отмена процента. Национализация всех существующих трестов. Участие работников крупных предприятий в прибылях. Передача универмагов в муниципальную собственность и сдача их в аренду по низким ценам мелким торговцам.

Гитлер был странным явлением в то время — мечтатель, неудавшийся художник, разочарованный фронтовик, возвратившийся домой, оторванный от корней и далёкий от бюргерского существования, но он искал контакта с «лучшими кругами». Особенно женщины помогали ему в этом: они по-матерински опекали молодого человека, который произносил фанатичные гневные речи в пивных города, но при обращении с дорогим фарфором оказывался совершенно беспомощным. Когда он входил в салоны Бекштайнов и Брукманнов, он неуклюже снимал свой чересчур большой тренчкот и вешал на крючок вешалки велюровую шляпу, хлыст из бегемотовой кожи и пистолетную кобуру. Историк Карл Александр фон Мюллер, видевший его тогда, писал впоследствии, что от Гитлера исходило «что-то странно неловкое», «и возникало неприятное чувство, что он сам это замечает и не прощает тебе того, что ты это заметил».

К числу именитых промышленников, которые финансировали Гитлера на раннем этапе, относились уже упомянутый Фриц Тиссен, а также Эрнст фон Борзиг, руководитель заводов «Борзиг» в Берлине — предприятия, чьи лучшие времена давно остались позади. В остальном это были скорее представители среднего класса, которые узнавали себя в программе НСДАП и охотно давали деньги. Историк Тёрнер называет следующие курьёзные фигуры: владельца аугсбургской семейной фирмы, торговавшей растительными маслами и пряностями; компаньона предприятия, производившего в Людвигсбурге дешёвый эрзац-кофе; руководителя швабской фабрики нижнего белья.

То, что многие предприниматели долгое время недооценивали Гитлера, что они не замечали радикальности его идей, было, возможно, связано с тем, что они не читали книг. Ведь в «Майн кампф», произведении, которое он написал в заключении в Ландсберге, он с брутальной откровенностью сформулировал, что намеревался сделать с Германией: воплощение радикальной антисемитской расовой идеологии и завоевание жизненного пространства на востоке Европы. То есть — войну.

Гитлер понимал, что не стоит делать могущественную промышленность своим врагом. Выступая перед предпринимателями, он по большей части начинал с «ноябрьских преступников». Он пробуждал воспоминания о революции 1918/19 годов, которая была травматичной для предпринимателей, и делал из этого вывод, что большевизм необходимо искоренить. Кроме того, он держался умереннее и либеральнее, чем был на самом деле. Он говорил, что хочет поддерживать экспортную экономику. В антисемитских выпадах он сдерживался, хорошо зная, что даже те промышленники, которые были склонны к антисемитизму, отвергли бы слишком жестокие действия.

Игра со сменой обличий, подстройка под соответствующую аудиторию давалась Гитлеру, и он развил в этом замечательные способности. Лютц Граф Шверин фон Крозиг, министр финансов при национал-социалистах, однажды написал, что Гитлер был гениальным актёром: перед рейхстагом он выступал как «мудрый государственный муж», перед женщинами — как «добрый, любящий детей отец», перед широкой массой — как «разбушевавшийся вулкан», а перед предпринимателями — как «человек умеренных взглядов».

Секретный документ, который Гитлер написал для предпринимателей, был создан летом 1927 года, когда экономика процветала. Добрых два года спустя рухнула Нью-Йоркская биржа — подтверждение для автора, который мог похвастаться тем, что предвидел крах. Последовавшая за этим Великая депрессия привела в промышленно развитых странах к массовому спаду производства, многочисленным банкротствам и шокирующему росту безработицы. Особенно сильно пострадала немецкая экономика, которая и в годы бума так и не обрела устойчивой стабильности. Несколько цифр: в период с 1929 по 1932 год валовой национальный продукт упал на 35 процентов, число безработных выросло с 2 до 5,6 миллиона, только в кризисном 1931 году 25000 фирм объявили о банкротстве.

Многие предприятия тихо и жалко прекращали своё существование, другие рушились с треском — это было время крупных экономических скандалов. Франкфуртское всеобщее страховое акционерное общество (Favag), основанное когда-то как страховщик стекла и выросшее в крупный концерн, потеряло миллионы на рискованных кредитных и ипотечных страховках и попыталось скрыть убытки. Репортёр Frankfurter Zeitung напал на след фальсификации баланса, и Favag пришлось поглотить более крупной Allianz.

Директор берлинской пивоварни Schultheiss, человек с потрясающей фамилией — Людвиг Катценелленбоген — и ещё более потрясающей женой, знаменитой актрисой Тиллой Дюрьё, в бедственном положении брал кредиты в разных банках, не уведомляя их о том, что он также в долгу и перед другими. В число тех, кого обманул Катценелленбоген, входил и Эмиль Георг фон Штаусс, член правления Deutsche Bank, отвечавший там за пивоварню.

Наконец, Фридрих Флик. Директор металлургического завода в Зигерланде, поначалу аутсайдер в Руре, использовал волатильность веймарских лет, чтобы скупить в Силезии и Центральной Германии горно-металлургический концерн, а затем, поглотив «Гельзенкирхенер Бергверкс-АГ», прорвался в самое сердце тяжёлой промышленности. В начале 1932 года Флик столкнулся с платёжными трудностями и был спасён государством, которое заплатило ему за его доли в Гельзенкирхене высокую цену в девяносто миллионов рейхсмарок — в прессе эту сделку называли «скандалом Флика».

Ответственность за кризис предприниматели искали не в себе, а в политике. Экономический коллапс они объясняли социальными расходами веймарского правительства, влиянием профсоюзов, высокими зарплатами и нехваткой капитала, и полагали, что правительству достаточно лишь снизить налоги, ограничить права работников и сократить бюрократию, чтобы добиться перелома — интерпретация, явно не учитывавшая всей глубины проблемы.

Мировой экономический кризис был выражением глобального дисбаланса, возникшего после войны. Сложная конструкция взаимных финансовых зависимостей после краха Нью-Йоркской биржи неизбежно должна была рухнуть. Немцы, в частности, полагались на краткосрочные кредиты Уолл-стрит для финансирования долгосрочных инвестиционных проектов — понятная, но рискованная политика, оказавшаяся в условиях кризиса фатальной.

Внутренний спрос был низок. Чтобы обслуживать внешний долг, Германии необходимо было добиваться положительного торгового баланса. Однако именно в этот момент внешняя торговля драматически рухнула. В условиях кризиса другие страны закрывали свои рынки, например США, которые ввели высокие пошлины в соответствии с принятым в 1930 году законом Смута-Хоули. Или Великобритания, которая отказалась от привязки к золотому стандарту и девальвировала собственную валюту, чтобы стимулировать экспорт.

Именно этого правительство канцлера Генриха Брюнинга, согласно закону о Рейхсбанке, делать не могло. Поэтому он сделал ставку на радикальную программу жёсткой экономии — экономическая ортодоксия, которая одновременно преследовала цель убедить союзников в том, что обессиленная Германия больше не в состоянии выплачивать репарации. Крупные сектора экономики поддерживали канцлера в политике строгой экономии. Но когда успехи не наступили, а кризис никак не хотел заканчиваться, предприниматели начали относиться к НСДАП всерьёз.

На выборах в рейхстаг в сентябре 1930 года национал-социалисты получают 18 процентов. Они становятся второй по силе партией после СДПГ и проводят в парламент 107 депутатов. Обновлённой экономической программы у партии по-прежнему нет. Но то, что фракция отстаивает в экономике, предпринимателям не может нравиться. Как раз те национал-социалисты, которые принадлежат к левому крылу партии, неоднократно голосуют вместе с коммунистами, поддерживают забастовки и вносят законопроект, направленный на экспроприацию «банковских и биржевых князей». Пауль Ройш, консервативный глава «Гутехоффнунгсхютте», говорит за многих своих коллег, когда заявляет: «Гитлер принесёт нам в округ мало радости».

В поисках умеренных национал-социалистов предприниматели натыкаются на Германа Геринга, сына дипломата и последнего командира истребительной эскадрильи Рихтгофена. Геринг помпезен и одержим статусом, тщеславен и падок на удовольствия, хвастун, но с буржуазными манерами, и с этим предприниматели могут мириться. Поскольку Геринг не пролетарий, поскольку он умеет быть приятным и, возможно, также потому, что он кажется более поддающимся коррупции, чем другие национал-социалисты, он становится фигурой проекции для всех, кто считает, что с этим Гитлером нужно как-то договариваться. Встречаются за ужином в берлинской квартире Геринга, пять комнат в Баварском квартале, то есть вполне по-бюргерски. Здесь Гитлер представляется хозяйственным бюргерам, которые любопытны и не боятся контактов, здесь он встречается с Ялмаром Шахтом и Эмилем Георгом фон Штауссом, здесь, на Баденше-штрассе, 7, национал-социализм делают салонным.

Курт Шмитт, генеральный директор Allianz Versicherungs-AG, также встречается с Герингом. За ужином в ноябре 1930 года Геринг заявляет, что евреям должно быть позволено беспрепятственно жить в Германии, но у них необходимо отнять избирательное право и право занимать государственные должности — взгляд, который директору Allianz, очевидно, кажется разумным. После ужина Шмитт говорит, что у Геринга хорошие политические идеи, ему следует помочь. Allianz выписывает чек на пять тысяч рейхсмарок. Она может себе это позволить, годовые страховые взносы исчисляются сотнями миллионов.

В январе 1931 года Геринг снова приглашает гостей, подают гороховый суп. На сей раз в гостях Фриц Тиссен. Йозеф Геббельс, присоединившийся к ним вместе с Гитлером, остаётся доволен Тиссеном: «Клёвый, — записывает он в дневнике. — Капиталист, но таких хозяйственных руководителей можно и потерпеть». И далее: «И как мужик впечатляет. Браво! Он тут наяривает так, что дым коромыслом».

Тиссен поддерживает усилия Геринга обратить деловые круги в национал-социализм. Однако пять комнат в Баварском квартале кажутся председателю наблюдательного совета «Объединённых сталелитейных заводов» недостаточно респектабельными; он называет их «жалкими» и полагает, что так не завоевать для дела промышленников, озабоченных своим статусом. Поэтому он финансирует дорогостоящий ремонт и передаёт конверты с деньгами — то пятьдесят, то сто тысяч рейхсмарок.

Общая сумма пожертвований Тиссена национал-социалистам неизвестна — сам Тиссен в неавторизованной автобиографии I Paid Hitler говорит о миллионе марок. Однако он долгое время остаётся исключением среди крупных спонсоров. Прочие тяжёлые промышленники предпочитают распределять свои средства между консервативными партиями: они поддерживают Немецкую народную партию, Немецкую национальную народную партию и католическую Партию Центра, надеясь на объединение буржуазных правых — большую фузию, как это принято в экономике.

Политические цели консервативных тяжёлых промышленников можно назвать. Они относятся к парламентской демократии скептически и надеются на решительный сдвиг вправо, возвращение к авторитарным структурам кайзеровской империи. Двенадцать предпринимателей во главе с Ройшем, главой завода «Гутехоффнунгсхютте», с 1928 года по очереди собираются в своих виллах, чтобы поохотиться и принять решение о совместных пожертвованиях. Поскольку встречи должны оставаться тайными, но тем не менее становятся известны общественности, вокруг так называемой «Рурской шкатулки» слагаются легенды о её мнимой влиятельности.

В конечном счёте, однако, влияние «Рурской шкатулки» оказывается меньше, чем можно было бы предположить. В вильгельмовском обществе предприниматели могли добиться влияния благодаря своим друзьям в политике и армии; в сложной и распадающейся демократии Веймарской республики возможности ограниченнее. Им не удаётся ни объединить враждующие партии буржуазных правых в коалицию, ни удержать в узде набирающих силу национал-социалистов, которые внушают им не совсем спокойствие.

Не крупная промышленность обеспечила возвышение Гитлера, а стремительно растущая масса сторонников, рекрутировавшаяся из всех слоёв общества — крестьян, ремесленников, самостоятельных предпринимателей, служащих, студентов — и готовая финансово поддерживать набирающую силу партию. Именно здесь проявляется модерность национал-социалистов. Они умело монетизируют энтузиазм своих избирателей: взимают членские взносы и плату за вход на выступления Гитлера, просят о вещевых пожертвованиях, заставляют работать на себя бесплатно. Движение зарабатывает даже на продаже предметов обихода. За долю в прибыли СА предоставляет своё имя потребительским товарам: маргарин СА называется «Борьба», сигареты СА — «Штурм», лезвия для бритья СА — «Штурмовик».

В 1930 году выходят «Служащие» — полевое исследование того самого фельетониста Зигфрида Кракауэра, который уже занимался фордистскими танцевальными па танцовщиц «Тиллер Гёрлз» и многими другими вещами. Кракауэр посетил несколько крупных берлинских предприятий, чтобы в беседах с секретаршами, бухгалтерами и продавцами изучить профессиональную группу, о которой, по его утверждению, повседневная жизнь известна меньше, чем жизнь экзотических племён в отдалённых регионах.

Кракауэр описывает, как новые технологии затрудняют идентификацию и чувство общности. («Шеф одной крупной фирмы сообщает посетителям, ожидающим перед его дверью, с помощью световых сигналов, следует ли им войти, подождать или уйти».) Он описывает эрозию буржуазного самосознания, вызванную инфляцией и кризисом. («Когда среднему классу жилось ещё лучше, некоторые девушки, которые теперь пробивают дырки, играли на домашних пианино этюды».) И он цитирует крики о помощи тех служащих, внезапно оставшихся без работы, которые прежде занимали высокие должности: «Раньше начальник производства с окладом 400 рейхсмарок. Пришлось продать мебель и шубу и сдать комнату. Мне 40 лет, я женат. Отец двоих детей (мальчик 3,5 года, девочка полгода). Без работы с 1.4.25».

«Служащие» не всегда воспринимались всерьёз как социологическое исследование — текст слишком эклектичен и анекдотичен, это коллаж из эссе, репортажа и сатиры, едва ли отвечающий научным требованиям. Но как документ эпохи эта великолепная книга ценна: она показывает, как кризис и рационализация подорвали самооценку большой социальной группы, определявшей себя через отграничение от пролетариата. И хотя Кракауэр ни словом не упоминает национал-социалистов, «Служащие» делают восприимчивость обычных немцев к обещаниям радикальной партии гораздо более наглядной, чем данные эмпирической науки.

1929, 1930, 1931: Кризис не желает заканчиваться, экономика не может выбраться из бедственного положения, надежда, которую снова и снова высказывают, что самое страшное уже позади, каждый раз оказывается ошибочной. Прошедший год был одним из худших вообще, пишет Вернер Кель, член правления Deutsche Bank, в январе 1930 года, но он полагает, что банки находятся на верном пути, чтобы снова поставить экономику на ноги, более того, он убеждён, что банки стоят на пороге исторического часа. Эта оценка не может быть более ошибочной, дела идут всё хуже и хуже, и если человек из Deutsche Bank в чём-то и прав, то лишь в том, что банкам предстоит «исторический час».

В начале любого банковского кризиса часто стоит событие, которое, взятое само по себе, кажется единичным: предприятие, которое, возможно, терпит убытки, кредит, который не может быть погашен, из-за чего банк-кредитор тоже попадает в финансовые затруднения и вызывает беспокойство, которое сначала охватывает другие банки, а затем и всю финансовую систему.

В июле 1931 года это Nordwolle в Дельменхорсте, которая не может расплатиться по своим долгам. Годами текстильная фирма беспечно инвестировала по всей Европе и прятала всё растущие убытки в балансе. Когда Якоб Гольдшмидт, глава Danatbank, которая является крупнейшим кредитором, узнаёт об убытках, он снова и снова восклицает: «Nordwolle пропала, Danatbank пропал, Dresdner Bank пропал, я пропал».

В самом деле, Гольдшмидт не может помешать тому, чтобы банкротство Nordwolle распространилось дальше. В золотые годы крупные банки слишком беспечно выдавали кредиты и сами финансировались за счёт иностранных средств, которые теперь, когда банки списывают всё больше сумм, быстро изымаются. Danatbank, Dresdner Bank и другие кредитные учреждения попадают в сложное положение, которое существенно не отличается от бедственного положения их клиентов. С Nordwolle конструкция финансовой индустрии приходит в движение.

В конце банковского кризиса часто стоит спасение государством, которое должно помешать банкам утащить за собой в пропасть всю экономику. Так и здесь: в ночь на 13 июля политики, банкиры и советники собираются в зале земель рейхсканцелярии, чтобы решить, как поступить с Danatbank. Вызывают чиновников, отправляют по домам и снова вытаскивают из постели, обсуждают самые разные идеи — одни нереалистичные, другие совершенно безумные. Чтобы помешать клиентам опустошить счета, утром сначала закрывают Danatbank, затем очередь доходит и до других банков — следуют три банковских выходных, в которые нечего праздновать. Последствия для финансовой индустрии огромны. Danatbank и Dresdner Bank принудительно сливают, так же как Commerzbank и Barmer Bankverein, государство получает контрольный пакет акций.

По меньшей мере столь же тяжело, как потеря независимости, весит кризис доверия. Драматург Карл Цукмайер, посетивший Берлин летом 1931 года, видит перед закрытыми банками «толпу возбуждённых, ругающихся или причитающих людей», которые трепещут за свои сбережения, и ему кажется, что он понимает, почему национал-социалистические требования «сломить процентное рабство» впитываются с такой жадностью.

Сам Цукмайер только что отпраздновал большой успех. Его драма «Капитан из Кёпеника» была впервые поставлена в Немецком театре. В ней бедняку удаётся с помощью раздобытого мундира завоевать доверие сограждан и быстро получить власть и деньги. В банковском кризисе всё теперь ровно наоборот: богатые крупные банки теряют деньги и власть; в кратчайший срок они растрачивают оказанное им доверие и стоят — метафорически выражаясь — в чём мать родила.

В январе 1932 года Гитлер принимает приглашение выступить перед членами Дюссельдорфского промышленного клуба. Поскольку интерес огромен, промышленный клуб арендовал большой бальный зал отеля «Парк-отель», записалось шестьсот человек. Уже днём перед отелем собираются левые противники Гитлера. Чтобы защитить окна от брошенных камней, дирекция отеля опускает жалюзи. Нервные предприниматели протискиваются мимо возбуждённых демонстрантов.

Гитлер входит в бальный зал через боковой вход. Он говорит два с половиной часа. Так называемый еврейский вопрос он не упоминает, его тема — возрождение Германии. Демократия, говорит он, разрушительна, а экономика нуждается в сильном государстве. Закончив, на сцену поднимается Фриц Тиссен, он пробует исполнить «фюрерский» жест, выходит нелепо, неловкое и жалкое «Хайль, господин Гитлер», которое другие промышленники воспринимают как подхалимство. Со своей открыто демонстрируемой поддержкой Тиссен остаётся исключением.

Журналистов на выступлении Гитлера нет. Предания сформированы описанием Отто Дитриха, пресс-секретаря национал-социалистов. Это рассказ о триумфе. Присутствовавшие промышленники, дескать, поначалу были настроены скептически, пришли лишь из любопытства и чтобы утвердиться в своём неприятии, но затем попали под влияние Гитлера и были настолько ошеломлены его экономическими выкладками, что мгновенно превратились в энтузиастов, — так сообщает Дитрих, — головы раскраснелись, сердца согрелись, затем раздались залпы аплодисментов: «Когда Адольф Гитлер закончил, он одержал победу».

Много позже, в середине 1950-х годов, тот же Отто Дитрих публикует свои мемуары, и то же самое выступление описывается совершенно иначе. На выходе из зала, объясняет он теперь, были получены «благонамеренные, но незначительные» пожертвования: «Кроме того, и тогда не могло быть и речи о сколь-нибудь заметной поддержке или финансировании политической борьбы Гитлера со стороны „экономики“ или даже „тяжёлой промышленности“».

Промышленность находит своего канцлера в 1932 году. Его зовут не Гитлер, а Франц фон Папен, католический консерватор и монархист, надменный, тщеславный, поверхностный, в исторических источниках часто пренебрежительно именуемый «выездным господином» (Herrenreiter). Но этот Папен, породнившийся с саарской денежной аристократией семьи керамических фабрикантов Villeroy & Boch, хорошо знаком экономическим элитам, и он формирует кабинет, так называемый кабинет баронов, который делает то, чего предприниматели уже давно требуют. Новое правительство снижает налоги на предприятия и урезает социальные расходы. Это взаимовыгодный обмен: в октябре могущественнейшие промышленники страны — Сименс, Крупп и другие — решают создать фонд в размере двух миллионов рейхсмарок, чтобы поддержать спорный кабинет баронов.

Экономическая политика Гитлера остаётся расплывчатой. У него нет причин связывать себя в экономике, полагает он, ведь программы, объединяющей достаточно голосов избирателей, вообще не существует. Он не хочет отпугивать ни левое крыло партии, представляющее интересы рабочих, ни промышленников, необходимых ему для перевооружения. Бездействует он, однако, недолго. Созываются комитеты, привлекаются эксперты, затем их отбрасывают и заменяют другими. То один советник может надеяться, что именно ему доверят определять экономическую программу национал-социалистов, то другой. Стиль руководства, который Гитлер вырабатывает в эти годы, становится отличительной чертой его политики — внешне неупорядоченный процесс, в котором не действуют никакие правила, не работают никакие инстанции, не властвуют никакие институты, а в конце концов решение принимает только один человек — он сам.

Один из многих советников, один из тех, кто надеется сформировать национал-социалистическую экономику, — Вильгельм Кепплер, совладелец фабрики в Северном Бадене, производящей фотожелатин. По поручению Гитлера Кепплер основывает исследовательский кружок — Кепплеровский кружок, который выпускает всевозможные докладные записки и пытается установить контакты с крупной промышленностью. Последнее удаётся лишь отчасти: в этом комитете не хватает действительно громких имён — там лишь несколько гамбургских коммерсантов, один член правления Siemens и двоюродный брат Кепплера, работающий юристом в Dresdner Bank. Тем не менее кружок приобретает значение, поскольку после прихода Гитлера к власти некоторые его члены входят в экономическую элиту; их зовут Пляйгер, Керль, Кранефус: в основном это представители среднего класса, производящие оснастку для горного дела, ткани для мужских костюмов или, скажем, желатин.

К этому перечню относится и Курт фон Шрёдер, совладелец одного кёльнского частного банка. Когда он присоединяется к Кепплеровскому кружку, он ещё никому не известен. В «Deutscher Wirtschaftsführer», современном ему справочнике более чем десяти тысяч предпринимательских персоналий, его имя отсутствует. Но у этого второразрядного банкира есть первоклассная вилла на тихом кёльнском Городском лесном поясе, гарантирующая анонимность. Там в первые дни января 1933 года встречаются Гитлер и Папен. Последний к тому времени уже смещён с поста канцлера и заменён генералом Куртом фон Шлейхером, и он размышляет, как с помощью Гитлера свергнуть этого Шлейхера. Так Папен становится стременем для Гитлера, а промышленники, поддерживающие Папена, — если уж оставаться в рамках этого образа — становятся стременами для стремени.

Многие хозяйственные бюргеры недооценивают Гитлера до самого конца. За несколько дней до 30 января 1933 года, когда рейхспрезидент Гинденбург назначает лидера НСДАП канцлером, Оскар Вассерман, председатель правления Deutsche Bank, заявляет, что национал-социалисты пришли к концу, у них кончаются деньги и у них больше нет «достаточного количества грузовиков, чтобы разъезжать и демонстрировать свою новую униформу».

Поворотный пункт в отношениях Гитлера и экономики — многократно описанное 20 февраля. Новый канцлер опаздывает. Костюм — сюртук и полосатые брюки-стрейземан —, который он надевал на предыдущие встречи с предпринимателями, он сменил на коричневую партийную униформу, и встреча проходит не в промышленном клубе, а в служебной резиденции Геринга, во дворце президента рейхстага. Канцлеру больше не нужно идти к промышленникам, они приходят к нему.

Гитлер коротко здоровается, садится во главе стола и начинает говорить. На этот раз — полтора часа. Надежды предпринимателей на подробности о предстоящей экономической политике не оправдываются. Но Гитлер всё же говорит нечто, что присутствующие могут истолковать как намёк: что экономику и политику разделить невозможно и что он, раз уж получил власть, из рук её не выпустит.

Важнее того, что было сказано в этот февральский день во дворце президента рейхстага, то, как это было сказано. Гитлер, который годами заискивал перед могущественными предпринимателями, пришёл не слушать. Напротив, он даёт гостям понять, что соотношение сил в результате захвата власти изменилось. Новое правительство оставит немецким предпринимателям их собственность. Но оно не будет проводить политику, подчинённую нуждам экономики, напротив: экономике придётся подчиниться политике.

Среди присутствующих — несколько важнейших предпринимателей страны. Альберт Фёглер из «Объединённых сталелитейных заводов» и Курт Шмитт из Allianz. Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, до тех пор не друг Гитлера, прибыл с длинным списком пожеланий, он основательно подготовился, чтобы выступить от имени промышленности. Он хотел поговорить об экспорте и об автономии экономики. Но когда Гитлер наконец заканчивает, тот отделывается парой дежурных фраз и краткой благодарностью.

Встреча построена по продуманной драматургии. Гитлер прощается и покидает помещение. Наступает очередь Геринга. Он говорит, что национал-социалистам для предстоящих выборов, которые должны легитимировать нового рейхсканцлера Гитлера в должности, нужны деньги. Много денег. Хвастливо Геринг добавляет, что предприниматели могут исходить из того, что это последние выборы на ближайшие десять лет. Или на ближайшие сто. Затем уходит и Геринг. Напоследок выступает Яльмар Шахт, бывший и будущий президент Рейхсбанка, опытный банкир, острый на язык и высокомерный. Он подготовил избирательный фонд в три миллиона рейхсмарок, говорит он с типичной развязностью: «А теперь, господа, к кассе».

I. G. Farben даёт четыреста тысяч рейхсмарок, Deutsche Bank — двести тысяч, другие предприятия — по сто тысяч. Впервые экономика столь щедро поддерживает Гитлера, тем самым внося решающий вклад в окончательный захват власти национал-социалистами. При этом финансисты по-прежнему полагают, что поддерживают не одного Гитлера, а коалицию правых партий и, в особенности, старого канцлера и нового вице-канцлера Папена, который ошибочно полагает, что сможет обуздать Гитлера.

До этого момента покровителями Гитлера были далеко не все предприниматели. Даже в момент его прихода к власти они предпочли бы другое правительство. Однако можно утверждать, что промышленность поддерживала те реакционные и антидемократические силы, которые действовали заодно с гитлеровскими национал-социалистами. Это и есть действительный вклад промышленности в победу режима. Крупные предприниматели, пишет Тёрнер на последних страницах своей книги, были близоруки в отношениях с Гитлером. И оппортунистичны. И не способны, да и не желали хоть как-то противодействовать возвышению национал-социалистов.

Превращение Германии в тоталитарную диктатуру произошло в течение нескольких месяцев. Гитлер использовал поджог Рейхстага как предлог, чтобы ликвидировать демократическое правовое государство, и в короткой последовательности провёл Указ о защите народа и государства и Закон о чрезвычайных полномочиях. Уже весной 1933 года возникли концентрационные лагеря, в которых политических противников без судебного решения удерживали и подвергали истязаниям. Некоторые из этих ранних лагерей были частными квартирами и пивными СА, импровизированными местами, просуществовавшими недолго; другие представляли собой тщательно организованные учреждения, такие как лагеря Дахау и Ораниенбург, вмещавшие тысячи заключённых и предвосхищавшие сущность более поздних концлагерей.

Что Крупп, Тиссен или Шмитт в то время были возмущены жестокостью национал-социалистов, нигде не зафиксировано. Напротив. Насилием против левых Гитлер выполнил обещание, которое он дал предпринимателям ещё раньше: искоренение марксизма. Даже более либеральные предприниматели, такие как Карл Фридрих фон Сименс, благосклонно «принимали к сведению укрепление внутриполитической ситуации». Ещё двумя годами ранее Сименс во время поездки в Нью-Йорк многословно дистанцировался от правоэкстремизма Гитлера. Теперь он подписывал свои письма немецким приветствием.

Уступить пришлось не только политическим левым. Были отстранены от власти и правые боевые отряды. Люди из СА выбивались из сил ради восхождения Гитлера, они сражались за него дубинками и ножами. Но когда фюрер полностью подчинил себе государство и другие институты, старые бойцы стали ему не нужны. Они угрожали важному для ведения войны союзу с военными и экономическими элитами.

Решение выступить против СА Гитлер принял летом 1934 года во время поездки по Рурской области, где он также посетил самое традиционное из всех немецких предприятий: Fried. Krupp AG. Среди ночи он сорвался с места, вылетел в Мюнхен и отправился дальше в Бад-Висзее, где СА проводила совещание. С хлыстом для верховой езды в руке, в половине седьмого утра фюрер стоял в гостиничном номере шефа СА и орал: «Рём, ты арестован».

В последующие дни были убиты более ста человек: Эрнст Рём и другие руководители СА. Консервативные сотрудники бывшего канцлера Папена, которым Гитлер также приписал планы переворота. Предшественник Папена Курт фон Шлейхер. Бывший баварский премьер-министр Густав фон Кар, националист, который помешал Гитлеру во время провалившегося «Пивного путча». И музыкальный критик по имени Вилли Шмид, ставший жертвой путаницы.

Несколько недель спустя Гитлер в публичном оправдании заявил, что он смог спасти страну в последнюю минуту от заговора — грубая ложь, которая, однако, удовлетворила большую часть населения. Гитлеру были благодарны за то, что банды головорезов исчезли с улиц. То же самое относилось и к крупной немецкой промышленности: предпринимателям было достаточно этих бойцов, которые, проникнутые революционным духом 1920-х годов, хотели бороться не только против коммунизма, но и против капитализма и которые после захвата власти создали много беспорядков на предприятиях.

В компании вернулся обманчивый покой, облегчение от того, что удалось невредимыми пройти через потрясения Веймарской республики и наконец обрести стабильность. И действительно, в правлениях и наблюдательных советах изменилось мало: по-прежнему несколько сотен мужчин задавали тон в экономике. Многие из них начали свою карьеру ещё в кайзеровскую эпоху и без ущерба пережили мировую войну, инфляцию и экономический кризис. Крупным исключением были те менеджеры-евреи, которые в результате захвата власти потеряли свои должности.

То, что в кабинетах правления вдруг появились бюсты Гитлера, что сотрудники в праздничные дни носили униформу, а заводские оркестры играли увертюру к «Мейстерзингерам» или песню Хорста Весселя, что «гитлеровское приветствие» вытеснило «доброе утро» даже на высшем уровне, что председателя правления вдруг стали называть «фюрером предприятия», а коллектив — «производственной общиной», — всё это воспринималось не как радикальная перемена, а скорее как дополнение к традиционной корпоративной культуре.

Предприниматели высоко ценили национал-социалистов за то, что те распустили профсоюзы и упразднили производственные советы. Переговоры о зарплате отныне велись без забастовок, в конфликтных случаях решение принимал так называемый «попечитель труда», по большей части проверенный партийный функционер, который решал в пользу работодателей. И тем не менее настроение среди работников было лучше, чем прежде; национал-социалисты умело внушили пролетариату новый образ себя. Чувство принадлежности к якобы бесклассовому «народному сообществу» облегчало отказ от повышения зарплаты, и многие рабочие на крупных промышленных предприятиях вроде Krupp или Thyssen теперь поддерживали уже не коммунистических политиков — бежавших, посаженных в тюрьму или мёртвых, — а фюрера Адольфа Гитлера.

Организация, заменившая профсоюзы, называлась Немецкий трудовой фронт (DAF) — спрут, который сначала завладел профсоюзным имуществом, а затем накопил и другие богатства. Поскольку членство было обязательным для всех работодателей и работников, DAF самым разнообразным образом вмешивался в экономику. Предпринимателей раздражала жажда власти Роберта Лея, грубого и часто пьяного главы DAF. Однако то, что финансировала эта организация — повышение квалификации, спортивные мероприятия и экстравагантную программу «Сила через радость», позволявшую работникам путешествовать по стране и за границу, — вписывалось в патриархальную социальную политику крупповского образца, которая всегда была нацелена на то, чтобы выбить из рабочих мечту о революции.

Итак, огромная поддержка, которую Гитлер получал в деловых кругах, объяснялась не только улучшением экономической ситуации, но и переменами в трудовых отношениях. Предприниматели вновь могли чувствовать себя хозяевами в собственном доме; социальный вопрос, занимавший их с 1870-х годов, казался решённым. Взамен лидеры экономики принимали государственное вмешательство, которое служило прежде всего перевооружению и было гораздо более масштабным, чем привыкли во времена Веймарской республики. «Ни в XIX, ни в XX веке немецкая экономика, — пишет историк Ханс-Ульрих Велер в своей „Немецкой истории общества“, — не подвергалась столь основательному управлению».

Кирдорф, великий старик угольной промышленности, который в 1927 году столь щедро поддерживал Гитлера, разослав своим друзьям-предпринимателям памфлет «Путь к возрождению», год спустя отвернулся от национал-социалистов и вышел из партии. Агрессивный антикапитализм правых, который, как писал Кирдорф, не так уж сильно отличается от «подстрекательства» левых, внушал ему страх. Кирдорф был не всегда согласен и с антисемитизмом национал-социалистов — у него были ценимые им еврейские деловые партнёры. Но когда Гитлер захватил власть, Кирдорф снова переменил мнение. Фюрер, по его словам, освободил предпринимателей «от убийственной классовой борьбы», и он попросил о восстановлении в партии. Гитлер проявил примирительность. Кирдорф получил обратно свой первоначальный членский номер — статусный символ в годы национал-социалистического господства. Чем ниже номер, тем лучше. Номер был 71032.

11 февраля 1933 года Адольф Гитлер открывает в Берлине Международную автомобильную и мотоциклетную выставку. Он говорит о пионерах Готлибе Даймлере и Карле Бенце, объявляет об инвестициях в дорожное строительство и о субсидиях для автоспорта, чтобы Германия, колыбель автомобильной промышленности, снова отличилась на международных гран-при.

Субсидии, по сути, могут достаться лишь одному-единственному предприятию. Это Daimler, который после слияния с Benz вырос в крупное производство: семь тысяч сотрудников, оборот в сто миллионов рейхсмарок и отличные связи с новым режимом. Почти всех ведущих национал-социалистов штутгартский автопроизводитель обеспечил служебными автомобилями, так что председатель наблюдательного совета в конце концов спрашивает: почему Генрих Гиммлер ещё не ездит на «Мерседесе»?

Когда Гитлер произносит свою речь, радио включает и один неудачливый инженер. Несколько лет назад он потерял место — как раз в Daimler — и занялся собственным делом. Он уже не молод, ему ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, и заказов у него маловато. Но то, что он слышит по радио, вселяет в него надежду. Фердинанд Порше, по прозвищу доктор П., отправляет Гитлеру телеграмму и расхваливает собственные способности. На удивление быстро отвечает рейхсканцелярия. Она пишет, что отдаёт себе отчёт в гениальной работе немецких автопроизводителей, — фраза, которую Порше истолковывает как приглашение. Поскольку у него самого нет мощностей, чтобы построить гоночный автомобиль, он объединяется с Auto Union AG, объединением саксонских производителей, до сих пор почти не игравших роли в автоспорте.

Группа посетителей, которой в мае позволено явиться в рейхсканцелярию, отнюдь не соответствует национал-социалистическим ожиданиям. Клаус-Детлоф фон Эрцен, директор Auto Union, женат на еврейке, Ханс Штук, гонщик, — на той, кого новый режим называет «полуеврейкой». Самого Порше финансирует владелец кинозала из Пфорцхайма по имени Розенбергер, и он тоже еврей — это не скрыть никаким древнегерманским именем Адольф.

Разговор длится 35 минут; господам сначала не удаётся переубедить нового канцлера, который предпочитает Daimler. Затем говорит Порше — не блестящий оратор, но человек, увлечённый своим делом. Он объясняет необычную идею — гоночный автомобиль с задним расположением двигателя — и втягивает Гитлера в профессиональную беседу. К концу разговора фюрер меняет своё мнение; аутсайдер получает часть субсидий — достаточно, чтобы бросить вызов Daimler. В дневнике одного очевидца есть такая запись: «Господин фон Эрцен обнимает д-ра П. и целует его».

В последующие месяцы создаётся P-Wagen — серебристый лёгкий автомобиль, обтекаемый, почти изящный. Берлинская бульварная газета B.Z. am Mittag проводит тест и пишет: «У опытного водителя чешутся руки и ноги, когда он чувствует под собой такую породистую машину». На Avus автомобиль устанавливает часовой мировой рекорд — 217 километров. Затем первый Гран-при. Тоже на Avus. Mercedes выбыл из-за технических проблем, машина Порше занимает лишь третье место. «Мы провалились на Avus, — пишет Геббельс в своём дневнике, — позор», и ставит жирный восклицательный знак. Однако соревнование на самой сложной немецкой гоночной трассе ещё впереди. Нюрбургринг. На этот раз Mercedes и Porsche борются за победу. P-Wagen отрывается. Лучше проходит повороты. Уносится вперёд. На знаменитой Северной петле заднемоторная компоновка доказывает своё превосходство. Гонщик Штук уверенно приводит «породистую машину» к финишу.

Триумф P-Wagen и поздний успех своенравного инженера Фердинанда Порше — это почти кинематографичный сюжет, который хорошо вписывается в широко распространённое представление о первых годах «Третьего рейха», этой якобы мирной эпохе, когда Гитлер делал целенаправленные и публично-эффектные инвестиции в моторизацию. Гитлер — так говорили немцы позже, когда им приходилось оправдывать свою роковую любовь к фюреру — построил-таки автобаны и снова запустил экономику.

На самом деле это представление неполно и вводит в заблуждение. Во-первых, в нём отсутствует жестокость, проявившаяся уже в ранние годы в притеснении, изгнании и убийстве политических противников — эскалация насилия, на которую Порше, увлечённый техникой инженер, и вместе с ним миллионы других немцев, охотно закрывали глаза. Во-вторых, экономический рост был неразрывно связан с перевооружением — сначала скрытым, а затем всё более открыто демонстрируемым, так что и годы с 1933 по 1936 едва ли можно назвать мирной экономикой.

Впрочем, конъюнктурная политика Гитлера не была изобретением национал-социалистов, она носилась в воздухе. В английском Кембридже экономист Джон Мейнард Кейнс работал над своим главным трудом, «Общей теорией занятости, процента и денег», в котором доказывал, что государство в кризисные времена должно стимулировать спрос с помощью кредитуемых государственных расходов, так называемого дефицитного финансирования. И в Германии были экономисты, мыслившие сходным образом. А инвестиции национал-социалистов, опиравшиеся на уже утверждённые средства предшествовавшего правительства, пришлись как раз вовремя. Германия находилась на пути ещё робкого оживления, когда начали действовать гитлеровские меры по созданию рабочих мест; только в 1933 году было инвестировано 1,5 миллиарда рейхсмарок.

При этом Гитлер постоянно держал в уме перевооружение; он рассматривал моторизацию масс как необходимую предпосылку для грядущей войны. Даже строительство автобанов, начатое ещё в Веймарской республике, имело для Гитлера военное значение. Он полагал, что вести войну на два фронта будет легче, если миллионы солдат можно будет перебросить с одного фронта на другой в течение нескольких дней. Гораздо больше, чем в автобаны и другие инфраструктурные проекты, государство вкладывало непосредственно в вооружение. В июне 1933 года ведущие национал-социалисты договорились об общей сумме в 35 миллиардов, которую предполагалось потратить в течение восьми лет. Это тоже было дефицитное финансирование. Ялмар Шахт, вновь возглавивший Рейхсбанк, разработал для военных расходов изощрённые кредитные инструменты.

Некоторые национал-социалисты в этот ранний период выступали за разукрупнение больших предприятий и особенно крупных банков, за возврат к доиндустриальной экономике, основанной на крестьянах, ремесленниках и прочих мелких предпринимателях — идеализированный Нюрнберг из вагнеровских «Мейстерзингеров». Гитлер же знал, что для военной экономики он зависит от мощностей Krupp, Siemens и I.G. Farben. Он оставил структуры промышленности нетронутыми, но не колебался принимать радикальные меры, если подозревал, что предприниматели идут своим путём, затягивают перевооружение или даже саботируют его.

Фанатичные национал-социалисты в хозяйственной элите, безусловно, встречались. Однако большинство матёрых предпринимателей проявляли себя скорее как беспринципные оппортунисты, которые шли в ногу со временем и участвовали во всём. Когда Гитлер в конце концов вверг Германию в безрассудную и смертоносную мировую войну, им пришлось сделать выбор. Либо они отказывались выполнять всё более радикальные требования режима, ставившего всё на карту, и тем самым подвергали опасности существование своих фирм. Либо они оставались — возможно, сомневаясь, но продолжая процветать — на избранном пути, что бы их там ни ждало. Они выбрали последнее.

У истоков национал-социалистической экономической политики стоит один человек из деловых кругов. Первое правительство Гитлера укомплектовано консерваторами, от которых правые буржуазные круги ждут, что они обуздают Гитлера. Один из таких обнадёживающих деятелей — медиапредприниматель из Немецкой национальной партии и бывший глава Krupp: Альфред Гугенберг, с закрученными усами и стрижкой ёжиком. Однако в должности министра экономики этот человек продержался недолго. На одной конференции в Лондоне он грубо потребовал возврата немецких колоний. Гитлер, мечтавший о жизненном пространстве в Восточной Европе, а не в Восточной Азии и Восточной Африке, использовал этот скандал, чтобы избавиться от соперника. В июне 1933 года Гугенберг ушёл в отставку.

Второй министр экономики Гитлера тоже предприниматель. Курт Шмитт превратил Allianz с помощью ряда поглощений в крупнейшую немецкую страховую компанию. Он рано установил контакты с национал-социалистами, приглашал Геринга на роскошные обеды в задней комнате ресторана на Унтер-ден-Линден и, как говорят в Allianz, забавлялся тем, что «щекотал» аппетит ненасытного любителя наслаждений.

Но теперь уже Геринг щекочет аппетит Шмитта: он предлагает его кандидатуру на смену Гугенбергу. Этот человек из Allianz, самодовольный и политически неопытный, да, прямо-таки наивный, долго размышляет над решением. В конце концов он принимает предложение, полагая, что сможет влиять на национал-социалистическую политику в интересах экономики.

Вполне возможно, что новый министр экономики относится к радикальной политике национал-социализма двойственно, что он не одобряет жестокое преследование инакомыслящих. Только вот: заметно этого не очень. Шмитт, крепкий и высокий мужчина, который до тех пор появлялся в костюме, нравится себе в форме оберфюрера СС, он надевает её гораздо чаще, чем нужно — и выглядит в ней лучше, чем в грызне за компетенции национал-социалистической политики.

Не только старые бойцы СА отвергают хозяйственного босса. (Переиначивая песню Хорста Весселя, они поют: «Цены вверх! Картели крепко сомкнуты! / Капитал шагает тихим шагом /Биржевики — партийные товарищи / А о капитале позаботится господин Шмитт».) Также Роберт Лей, могущественный глава Немецкого трудового фронта, пытается урезать компетенции министра. Ещё сложнее складываются отношения с Рихардом Вальтером Дарре, фанатичным министром сельского хозяйства, чья идеология «крови и почвы» полностью противоречит современной промышленной политике.

Поначалу Шмитт настроен оптимистично, он полагает, что сможет обуздать идеологов, укрепить внешнюю торговлю, ограничить государственные инвестиции и защитить экономику от государственного вмешательства. Однако подготовка к войне со стороны национал-социалистического руководства вызывает у него отчуждение, он считает её экономически неразумной. Поскольку промышленность всё больше производит для вооружений, а не для традиционно столь важного экспорта, торговый баланс уходит в минус, стране не хватает валюты, возникают узкие места в продовольствии и других импортных товарах, цены растут, назревает очередной экономический кризис.

Шмитт терпит крах при режиме, чью истинную природу и цели он не желает понимать. Долгое время он верит, что сможет справиться с проблемами. Однако Гитлер, который любит, чтобы конфликты между подчинёнными тлели, для Шмитта почти никогда не доступен. Ужин с обеспокоенными берлинскими экспортёрами стоит в конце его короткого срока. Министр излагает проблемы немецкой экономики, задаёт риторический вопрос: «Что делать?», затем бледнеет и падает без сил. Стоящий перед ним стакан с дребезгом опрокидывается, вода заливает его рукопись. Господин Шмитт сдаётся.

Движущей силой становится президент Рейхсбанка Яльмар Шахт, который после краха Шмитта берёт на себя и пост министра экономики. Умный Шахт близок к промышленности, он работал на Dresdner Bank и Danatbank, и даже в Лондоне и Нью-Йорке пользуется уважением. Однако поначалу он готов поддержать безмерные замыслы Гитлера. Ради великой цели перевооружения он готов принять коллапс немецкой валюты, заявляет он фюреру — и это как раз то, что Гитлер хочет слышать: Мы должны умереть, чтобы Германия могла жить.

Шахт инициирует основание «Металлургического исследовательского общества с ограниченной ответственностью». Акционерами таинственной фирмы в равных долях являются Krupp, Siemens-Schuckert, August-Thyssen-Hütte, Немецкие промышленные заводы и Gutehoffnungshütte. Они предоставляют свои добрые имена конструкции, служащей скрытому финансированию вооружений. Ибо Металлургическое исследовательское общество не имеет дела ни с исследованиями, ни с добычей металлов. Оно выпускает торговые векселя — кредиты, которые в любой момент могут быть погашены Рейхсбанком. Поскольку средства не поступают в бюджет, расходы остаются скрытыми от общественности, но не от предпринимателей, которые впоследствии получают огромные заказы.

Гитлер посвящает в свои планы старого знакомого. Увеличение численности армии до трёхсот тысяч человек, говорит он, требует мощного рывка моторизации. Якоб Верлин, в 1920-е годы ещё руководитель сбыта в Мюнхене, благодаря хорошим отношениям с новым режимом поднялся в правление Daimler — и расширяет практически законсервированный завод в Мариенфельде. Там впоследствии производятся танки и вездеходные грузовики. В течение пяти лет оборот на юге Берлина возрастает с жалкого миллиона до восьмидесятикратной величины.

Фирма Krupp в Эссене приветствует перевооружение в своем годовом отчете словами, которые не могли бы звучать более торжественно: «Впервые за долгие годы перерыва мы снова выполнили крупные заказы для германского вермахта и тем самым вернулись к почетной традиции нашего дома».

Роберт Бош, предприниматель с социальным чутьем, нехотя подчиняется требованиям национал-социалистов. Он должен построить в Берлине запасной завод, который гарантирует производство военно важного оборудования для автомобилей и самолетов даже в том случае, если заводы в Штутгарте будут захвачены французами. Что делать? Социал-демократический идеал благополучия работников должен послужить оправданием для нежеланных инвестиций в военную экономику. Бош пишет немного лицемерно: «В первую очередь это на пользу рабочим, если предприятие продолжит свое существование».

О том, что происходит с предпринимателями, которые встают на пути национал-социалистических планов, свидетельствует кафкианская история авиапромышленника Хуго Юнкерса. Этот человек — выдающийся инженер, отнюдь не противник режима, он испытывает симпатии к национал-социалистам. И с помощью авиазавода Junkers и моторостроительного завода Junkers в Дессау он создал предприятия, имеющие огромное значение для перевооружения. В этом-то и заключается проблема.

Геринг, могущественный глава новообразованного Имперского министерства авиации, вынашивает честолюбивые планы в отношении люфтваффе и не желает спорить со своенравным промышленником о направлении развития ключевого предприятия. Юнкерсу предлагают передать министерству свои патенты. Когда предприниматель отказывается, министерство обвиняет его в государственной измене. Утром 17 октября 1933 года его вырывают из сна в летнем доме в Байришцелле и препровождают в Дессау, где в два часа ночи — и, как он говорит, «под угрозой концентрационного лагеря» — он изъявляет готовность уступить государству контрольный пакет своего предприятия.

«Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест»[6]. Так начинается роман Кафки «Процесс».

Нечто подобное происходит и с Гуго Ю. Растерянно и гневно записывает предприниматель в своем дневнике: «Что я сделал, что могло дать повод для таких действий против меня, ведь я не сознаю за собой никакой вины?»

И ещё: «Что ещё может выйти из процесса в Имперском суде, кроме обвинительного приговора? Приговор уже вынесен».

И ещё: «Почему меня преследуют до крови, как преступника? Почему мне не дают возможности защищаться? У меня отнимают сотрудников, адвоката, акции, подрывают мою добрую репутацию».

В конце 1933 года начинается особенно горькая связь. Концерн I.G. Farben и Министерство экономики заключают так называемый бензиновый договор — пакт, который можно назвать фаустовским или просто роковым, ибо крупнейшее и, пожалуй, самое именитое предприятие Германии попало в затруднительное положение и нуждается в поддержке Гитлера.

Карл Бош, председатель правления I.G. Farben, человек по натуре либеральный, открытый миру и терпимый, в 1920-е годы пошёл на дорогостоящий риск. Он вложил сотни миллионов рейхсмарок в Леуну, чтобы производить там синтетическое минеральное масло. Однако с тех пор, как в Техасе и других местах были открыты огромные месторождения нефти, немецкий продукт стал слишком дорогим и неконкурентоспособным на мировом рынке. I.G. заказывает всевозможные исследования, чтобы доказать, что инвестиции были не напрасны и что минеральное масло всё ещё имеет будущее. Но результат остаётся прежним: без государственной помощи не обойтись.

Национал-социалисты, в свою очередь, стремятся избавиться от зависимости от импорта сырья, который приковывает Германию к иностранным державам, и ни одно предприятие не кажется для этого лучше приспособленным, чем разветвлённая химическая империя, где тысячи сотрудников работают над искусственными продуктами. К ним относится не только синтетическое минеральное масло, но и так называемый буна (сокращение от бутадиен и натрий) — каучук, который должен заменить импорт натурального каучука в автомобильных шинах. А также искусственные волокна для текстильной промышленности, которой предстоит обмундировать миллионы солдат.

Ещё раньше, осенью 1932 года, когда набирающие силу национал-социалисты ещё находились в оппозиции, Бош отправляет к Гитлеру двух посланцев. Оба мужчины объясняют Гитлеру, что такое синтетическое топливо, и Гитлер, только что вернувшийся с предвыборной поездки и заметно измотанный, быстро оживляется, узнав подробности проекта; он проявляет интерес к тому, чтобы поддержать производство. Бош тогда замечает: «Похоже, этот человек разумнее, чем я думал».

Разумным, однако, не было то, о чём обе стороны договорились в декабре 1933 года. Государство гарантирует предприятию, что будет закупать нефть с нормой прибыли в пять процентов от инвестированной суммы, и превращает I.G. Farben в стержневой элемент чреватого тяжёлыми последствиями стремления к автаркии. Но и I.G. Farben, которая обязуется нарастить мощности сначала до 350000 тонн в год, вступает в роковую связь. Предприятие связывает своё благополучие с будущим убийственного режима. В конечном счёте путь, на который вступает Бош в декабре 1933 года, ведёт в Освенцим.

В Берлине Геринг объявляет о реорганизации авиационной промышленности. Ведущие предприятия — Junkers, Dornier, Heinkel, Messerschmitt — принудительно включаются в общий план, который должен обеспечить огромный рост производства. Государство задаёт параметры, оно размещает заказы, оно даже учреждает собственный банк, который выдаёт кредиты и приобретает пакеты акций. В последующие годы отрасль, влачившая до тех пор жалкое существование в нише, переживает невероятный подъём; к концу 1935 года там работают свыше пятидесяти тысяч человек. Но Хуго Юнкерс, экспроприированный пионер, к этому моменту уже мёртв, скончался после операции. Это желчь донимала предпринимателя.

В 1934 году Гитлер также посещает Международную автомобильную выставку. Снова произносит речь, снова у него есть послание для автомобильной промышленности. На этот раз он желает получить доступный по цене малолитражный автомобиль для масс — проект, над которым немецкие автопроизводители до сих пор терпели неудачу. Гитлер считает, что то, что удалось Форду в Соединённых Штатах, должно быть возможно и в несравненно меньшей Германии. И он обращается к автопроизводителям с призывом, который те по праву истолковывают как приказ: промышленность должна сконструировать автомобиль, «который неизбежно откроет ей миллионный слой новых покупателей».

Как бы ни казалась задача сложной, с поиском названия всё просто. В стремлении внушить измученному кризисом населению чувство благосостояния национал-социалисты поощряют производство доступных товаров массового спроса. Самый успешный пример — «народный приёмник» (Volksempfänger), маленькое радио, которое обеспечило Гитлеру и Геббельсу миллионы слушателей. Вскоре появляются также «народные печи», «народные тракторы», «народные холодильники», «народные граммофоны» и «народные швейные машины», так что Рекламный совет немецкого хозяйства в какой-то момент решает сделать коммерческое использование слова «народ» (Volk) требующим разрешения.

Сам Порше предлагает построить «народный автомобиль» (Volkswagen). В поисках следующего крупного проекта он написал экспозе и отправил его в Имперское министерство транспорта. Через десять дней после автомобильной выставки встречаются Гитлер и Порше, беседа проходит в отеле «Кайзерхоф». Гитлер сообщает Порше, чего он ожидает от такого «Фольксвагена»: четырёхместный автомобиль с дизельным двигателем воздушного охлаждения, который можно использовать также как проходимое и выносливое военное транспортное средство — и при этом ссылается на собственный опыт фронтовика в Первую мировую войну. Таким образом, и с «Фольксвагеном» Гитлер, как пишет биограф Порше Вольфрам Пыта, «преследовал решительно военные побочные цели».

Гитлер посещает виллу «Хюгель» — место паломничества, некогда предназначавшееся для Вильгельма II., который гостил здесь в общей сложности 14 раз. Дух кайзера по-прежнему витает на холме, по-прежнему реет там чёрно-бело-красный флаг империи, а Берта Крупп фон Болен унд Хальбах, верная кайзеру хозяйка дома, просит извинить её за ужином — якобы из-за мигрени, на самом же деле хозяйка не желает знаться с социальным выскочкой Гитлером. Даже в роскошной Английской комнате, некогда отведённой кайзеру, фюреру ночевать не дозволено — ему приходится ехать в отель, а отель называется, разумеется, «Кайзергоф».

Осенью 1934 года Гитлер обращается к гитлерюгенду: пятьдесят тысяч подростков, многие из которых — нетрудно догадаться — падут на войне: «Вы должны стать быстрыми, как борзые, — говорит фюрер обречённым на смерть, — жёсткими, как кожа, и твёрдыми, как крупповская сталь».

Ялмар Шахт, изобретатель мефо-векселей, задумал новый план. В сентябре 1934 года рейхстаг принимает «Новый план» — целый пакет хитроумных мер, призванных стабилизировать внешнюю торговлю и поставить её на службу военной экономике. Импорт квотируется — министерство экономики решает вопросы распределения, — а экспорт субсидируется. Кроме того, Шахт заключает двусторонние клиринговые соглашения со странами Европы и Южной Америки, готовыми поставлять остро необходимые сырьевые товары и взамен импортировать готовые изделия — принцип «даю-беру», позволяющий экономить скудные запасы валюты. Селитра и медь из Чили. Хлопок из Бразилии. Торговля же с США замирает.

В Эссене, там, где куётся твёрдая крупповская сталь, свастика вытесняет чёрно-бело-красные цвета кайзеровской империи. Так предписывает Закон о государственном флаге. Берта Крупп ведёт воспитательницу своих детей в сад виллы «Хюгель» и, указывая с горечью на флагшток, говорит: «Видите, до чего мы опустились».

Фриц Тиссен переживает тяжёлые разочарования. Его письма Гитлеру и Герингу звучат всё более горько: он представлял себе национал-социалистическую экономику иначе — как корпоративистскую модель, основанную на средневековом цеховом устройстве, которая предоставляет экономике высокую степень автономии. Гитлер же не желает никакого самоуправления; он строит мощное государство, которое подчиняет промышленность своим военным целям. Аналитический центр, созданный Тиссеном, закрывается национал-социалистами. Тиссен жалуется снова и снова, он даже заступается за противников национал-социалистов — и всё сильнее действует сильным мира сего на нервы. Однажды Геринг приходит на обед в раздражении. «Тиссен постоянно создаёт трудности и скандалит», — говорит он. Гитлер в ответ: «Если он будет продолжать создавать трудности, мы отправим его в концлагерь».

Больше радости доставляет «Фольксваген». Имперский союз немецких автопроизводителей, получив указание от Гитлера, поручает компании «Dr. Ing. h.c. F. Porsche GmbH» разработать «народный автомобиль». Однако этим доктором инженерных наук трудно руководить. Он наслаждается свободой, которую даёт ему заказ. Часто он работает в собственном гараже — там лучше всего прокрастинируется. Он слишком долго размышляет об воздушном охлаждении, расходе бензина и о том, какой тип двигателя следует применить. Люди из союза становятся всё более нетерпеливыми. Изобретатель уже потратил впустую три квартала, пишет руководитель союза в письме Порше: «Нельзя допускать, чтобы конструкция и изменения продолжались бесконечно».

Затем, между Рождеством и Новым годом 1935-го, — первое крупное выступление. Порше подготовил для Гитлера презентацию, демонстрационный образец, не вполне пригодный к езде. «Фольксваген» всё ещё находится на ранней стадии разработки. Однако внешний вид ослепительно красив, обводы кузова своеобразны и эстетически убедительны. Гитлер остаётся доволен — и не настаивает на том, чтобы испытать машину, чего, впрочем, никто и не ожидает: у фюрера нет водительских прав.

Два месяца спустя, на Международном автомобильном салоне 1936 года, Гитлер подкрепляет позиции Порше. Он подчёркивает «гениальность» инженера и подтверждает, что доведёт «подготовительные работы по созданию немецкого народного автомобиля» до завершения, «и притом, господа» — а здесь особенно должны почувствовать себя задетыми те представители объединений, которые осмелились усомниться в способностях Порше, — «до успешного завершения».

Действия Гитлера в случае с Порше показательны. Хотя диктатор оставил крупным предпринимателям собственность и прибыли, его симпатии лежат в иной плоскости — не у сложившейся промышленности с её иерархиями и сетями и ориентированными на постепенное улучшение методами производства, а у индивидуалиста, который, экспериментируя по прихоти и настроению, творит великое. Гитлер видит в инженере Порше гения, творческого аутсайдера и противовес закостенелому истеблишменту. Идеал предпринимателя у национал-социалистов родом из ушедшей эпохи, в которой такие пионеры, как Альфред Крупп или Вернер фон Сименс, определяли экономику. То, что Порше тоже командный работник, который не обошёлся бы без штата сотрудников, что его якобы новаторские идеи не всегда новы, а основаны на работе других, как это и бывает в зрелых отраслях промышленности, что необычную форму народного автомобиля он позаимствовал в другом месте, у Ганса Ледвинки или Йозефа Ганца, двух инженеров, которые уже в начале 1930-х годов разрабатывали жукообразные автомобили, — всё это тонкости, которые теряются в национал-социалистическом культе гения.

Себя Гитлер тоже видит гением, долго непризнанным, наконец-то добившимся успеха. С сомнамбулической уверенностью он идёт тем путём, который ему велит пройти провидение, говорит он в марте 1936 года. Тогда он только что решился на рискованный шаг и отправил вермахт в демилитаризованную Рейнскую область — грубое нарушение положений Версальского договора. Внезапность удаётся, союзники не шевелятся, и Гитлер чувствует себя воодушевлённым для совершения дальнейших поступков.

В 1936 году и экономика стоит на распутье. Поскольку бум продолжается и царит полная занятость, экономисты советуют сократить финансируемые за счёт кредитов государственные расходы. Даже Шахт, создатель векселей «Мефо», беспокоится из-за высоких военных расходов и выступает за смену курса. Ведущие предприниматели высказываются за девальвацию рейхсмарки, чтобы стимулировать экспорт и снова интегрировать Германию в мировую экономику.

Но Гитлер после завершения Олимпийских летних игр в Берлине удаляется на Оберзальцберг близ Берхтесгадена. Там только что достроен «Бергхоф», убежище с огромными панорамными окнами, выходящими на Унтерсберг, там хорошо фантазировать и смотреть вдаль, там Гитлер составляет меморандум, который противоречит всему, что велит экономический разум. Не ради экономики и экономических лидеров и их теорий живёт народ, пишет Гитлер, нет, напротив, это экономика должна подчиняться потребностям народа, и он предписывает предпринимателям принимать политические указания; если частная экономика на это не способна, тогда частная экономика больше не нужна.

Не меньше, а больше хочет Гитлер вкладывать в вооружение. Чтобы подготовиться к предстоящей борьбе, полагает он, рейх должен освободиться от зависимости от импорта сырья и стремиться к экономической автаркии. Потребность он видит прежде всего в топливе, каучуке и железных рудах. Меморандум заканчивается словами: «I. Немецкая армия должна быть боеспособна через 4 года. II. Немецкая экономика должна быть готова к войне через 4 года».

Новый сильный человек в экономике — Геринг. Гитлер назначает его уполномоченным по реализации четырёхлетнего плана. Создаётся соответствующее ведомство и в мгновение ока нанимает более тысячи сотрудников. Среди них много выходцев из промышленности. Пауль Пляйгер, предприниматель в области машиностроения из Виттена, отвечает за сталь и железо, Ханс Керль, совладелец суконной фабрики в Котбусе, берёт на себя сектор синтетического текстиля.

К новому ведомству присоединяется и один из ведущих представителей I.G. Farben. Карл Краух, некогда протеже председателя правления Карла Боша, становится сначала руководителем отдела исследований и разработок, а затем генеральным уполномоченным по химической промышленности; с компанией он сохраняет связь как член правления, а позднее — как член наблюдательного совета. Бесчисленные коллеги из I.G. следуют за Краухом в суперведомство, работая там управленцами или консультантами, и когда снова требуется разместить многомиллионный заказ, ответ обычно таков: это сделает I.G. Farben.

I.G. Farben всё теснее сращивается с режимом; компания превращается в рай для учёных, финансисты же теряют всякое влияние — на них возложена лишь задача одобрять колоссальные инвестиции, необходимые для важных в военном отношении исследований; пути принятия решений коротки и неформальны, зачастую достаточно устного заверения, что военные покроют расходы.

Средства направляются на строительство заводов по производству топлива и буны — синтетического заменителя каучука, необходимого военным для шин. Когда Гитлер составлял свой меморандум, первый завод по производству буны в саксонском Шкопау ещё строился. Однако вскоре Шкопау уже выпускал 24000 тонн искусственной резины в год, а поскольку этого было недостаточно, впоследствии были возведены новые заводы. В рейнском Хюльсе. И в одном верхнесилезском городке, носящем польское название Освенцим.

Слова «невозможно» не существует, — говорит Гитлер в речи перед промышленниками. Заявленные цели далеко превосходят то, что национал-социалисты до сих пор вложили в вооружение. Речь идёт не только об инвестициях по четырёхлетнему плану, который должен сделать Германию независимой от критически важных для войны импортных поставок. Вермахту, военно-морскому флоту и люфтваффе также обещаны миллиарды — на боевые самолёты, танки, линкоры, боеприпасы и на увеличение армии до 3,6 миллиона солдат.

Впоследствии, однако, многое оказывается неправдоподобным и нереалистичным, одним словом: невозможным. Не хватает валюты для финансирования импорта сырья, необходимого для выполнения планов. Особенно угрожающе тают запасы железной руды. Правительство принимает решение о контингентировании стали. Армейское командование, в свою очередь, заявляет, что хотя набрать достаточно мужчин можно, но они ещё долго не будут готовы к бою из-за нехватки снаряжения. Гитлер и Геринг всё более раздражённо реагируют на многочисленные неудачи. С каждым невыполненным заданием отношения с промышленностью ухудшаются. Власти обвиняют предпринимателей в том, что те затрудняют или даже саботируют подготовку к войне.

Фрустрация находит своё отражение в художественном фильме. Ufa, некогда мастерская экспрессионистского немого кино, а ныне фабрика грёз «Третьего рейха», создаёт идеального промышленника — искусственную фигуру. Фильм называется «Властелин», в нём снимается великий актёр Эмиль Яннингс. За несколько лет до этого Яннингс в «Голубом ангеле», экранизации «Учителя Гнуса» Генриха Манна, высмеивал вильгельминского обывателя, теперь же он воплощает безусловно лояльного государству и готового к жертвам предпринимателя, которого Гитлеру так не хватает в реальной экономике.

Фильм, премьера которого состоялась в марте 1937 года во дворце Ufa у Берлинского зоопарка, начинается с похорон: Клаузен, владелец крупного промышленного концерна, внезапно становится вдовцом и вынужден обороняться от притязаний алчных наследников и властолюбивых менеджеров. Он влюбляется в свою молодую секретаршу, любовь окрыляет его, и он начинает санировать заводы Клаузена, чтобы в конце концов завещать их государству — единственному институту, который действительно способен воплотить национал-социалистическое кредо о том, что общее благо выше личной выгоды.

На кинофестивале в фашистской Венеции Яннингс получает приз как лучший актёр, но большим зрительским успехом «Властелин» не становится. Слишком грубо выглядит пропагандистский замысел: призыв к экономике полностью подчиниться государству и в случае необходимости действовать вопреки собственным интересам. Сам Клаузен говорит в фильме, что долг предпринимателя заключается лишь в служении народному сообществу, и «всё остальное должно этому подчиняться, без возражений, даже если я тем самым направлю всё предприятие в пропасть».

Весенняя автомобильная выставка 1937 года. Снова прибыл Гитлер, снова у него есть послание для автомобильной промышленности. Он разочарован отраслью, которая, по его словам, лишь вполсилы поддерживала инженера Порше и его «Фольксваген». И он повторяет угрозу, которую в схожей форме уже высказывал в меморандуме о четырёхлетнем плане. Либо свободная экономика способна решать такие проблемы, как эта, либо она «не вправе далее существовать как свободная экономика!»

Вскоре проект изымают у объединения и доверяют государственной компании. Речь идёт о Немецком трудовом фронте Роберта Лея — организации, конфисковавшей профсоюзное имущество и располагавшей достаточными средствами. «Фольксваген», вскоре переименованный в «KdF-Wagen» (автомобиль «Сила через радость»), становится своего рода престижным проектом для режима: способно ли государство собственными силами справиться со сложным предприятием, за которое свободная экономика не желала по-настоящему браться? Лей заявляет, что они были буквально вынуждены включиться в проект «Фольксваген», поскольку автопроизводители оказались слишком недальновидными, злонамеренными, жадными до прибыли и глупыми.

Volkswagenwerk GmbH возникает где-то в нижнесаксонской глуши — функционер Немецкого трудового фронта увидел этот малонаселённый район из окна самолёта и счёл его подходящим. Менее произвольным был подход к планированию завода, ориентированному на США. Порше дважды ездил в Детройт, чтобы изучить производственные процессы. Там закупаются станки, переманиваются техники. Амбициозная цель — 1,5 миллиона автомобилей в год — тоже не случайна: «Фольксваген» хочет превзойти Ford. От капиталистической Америки немцы хотят отличаться и в сфере социальной политики на предприятии; проектируется образцовый национал-социалистический город, который так и не будет достроен; рабочее название «Город автомобиля KdF под Фаллерслебеном» кажется несколько громоздким; некоторое время функционеры поглядывают на вариант назвать поселение «Городом Порше». Лишь после окончания войны это место получает сегодняшнее название Вольфсбург, отсылающее к расположенному неподалёку замку на воде.

Настоящий город Порше возникает не в Нижней Саксонии, а в Штутгарте-Цуффенхаузене. Там инженер приобрёл участок, там же, финансируемый Немецким трудовым фронтом, он оборудует просторную опытно-конструкторскую мастерскую. (Еврейского компаньона Розенбергера Порше выкупил по номинальной стоимости в 3000 рейхсмарок и — как позже описывает это Розенбергер — вытеснил из предприятия, намекнув на возможные невыгоды.) При национал-социалистах, таким образом, Порше закладывает основы для последующего превращения во всемирную компанию — и для возвышения целой династии. От национал-социалистов выигрывают не только предприятия, но и их владельцы: целые семьи, такие как Квандты, Флики, Порше, чьи состояния переживают окончание войны, так что наследники и по сей день входят в число богатейших немцев.

KdF-Wagen, он же Volkswagen, должен стоить не больше 999 марок — так пожелал Гитлер. Сбытовая модель продумана до мелочей. Производство предполагается финансировать за счёт беспроцентной ссуды покупателей, которые ежемесячно вносят не менее пяти рейхсмарок, чтобы когда-нибудь получить автомобиль. Однако уже тогда было ясно, что предприятие будет работать не на вкладчиков, а на войну. Ходит шутка: Фитье работает на заводе «Фольксваген». Он встречает Хайна, который советует ему каждый день уносить с собой по детали «Фольксвагена», чтобы собрать машину самому. На что Фитье отвечает: «Я так и делаю уже давно, но каждый раз, когда я её собираю, получается пушка».

В июле 1937 года основателем предприятия становится Герман Геринг.

Промышленники неоднократно отказывались разрабатывать месторождения железной руды в окрестностях Зальцгиттера для нужд тяжёлой промышленности. Они считают добычу там слишком дорогой и трудоёмкой — залежи отличаются высоким содержанием кислоты — и предпочитают импорт из Скандинавии. Чтобы сломить сопротивление тяжёлой промышленности, Геринг решает взять добычу в свои руки. Новое предприятие называется «Reichswerke AG für Erzbergbau und Eisenhütten, Hermann Göring», сокращённо: «Герман Геринг Верке».

Человек, которому предстоит произвести революцию в немецкой добыче руды, — немецкий американец, владелец престижного инженерного бюро в Чикаго. Герман Брассерт уже доказал в других местах, что кислую руду можно успешно плавить. Когда люди Геринга устанавливают с ним контакт, он находится на пароходе по пути в Америку. Брассерт берёт ближайший рейс обратно в Европу, его доставляют в Берлин на правительственном самолёте Геринга, красной Ju52, и он подписывает контракт на строительство металлургического завода.

К этому моменту «Герман Геринг Верке» ещё даже не владеют землёй, на которой должны быть построены заводы. Геринг вызывает к себе магнатов тяжёлой промышленности, которым принадлежат рудные поля. В мундире, украшенный орденами, в сопровождении военных, он входит в зал заседаний и объявляет, что имеет разрешение Гитлера принудить к продаже, после чего он превратит Зальцгиттер в крупнейший сталелитейный завод в мире — сценарий, внушающий ужас предпринимателям, которые опасаются, что государственные инвестиции приведут к колоссальному переизбытку мощностей.

Противников возглавляет могущественный «Ферайнигте Штальверке». Менеджеры разрабатывают меморандум, который должен отвратить Геринга от его планов. Геринг узнаёт об этом. Заблаговременно до решающего заседания каждый участник получает телеграмму, направляющую голосование в нужное Герингу русло: «Настоятельно прошу вас не участвовать в дюссельдорфском меморандуме Стального союза. Происки последнего против Имперских заводов всё больше принимают форму саботажа. Хайль Гитлер! Геринг».

Порше, который к тому времени работает уже не над «Фольксвагеном», а над его военной модификацией — «кюбельвагеном», получает учреждённую Гитлером Германскую национальную премию в области искусства и науки — национал-социалистический вариант Нобелевской премии. Другие лауреаты — предприниматели Эрнст Хейнкель и Вилли Мессершмитт, которые своими бомбардировщиками готовят воздушную войну, и Фриц Тодт, строитель Западного вала, гигантского оборонительного сооружения. Но где же остаются искусство и наука? Настоящие нобелевские лауреаты, подлинные светила мысли, давно эмигрировали, были изгнаны или умерли; они преподают в университетах Кембриджа и Чикаго, пишут и сочиняют музыку в Пасифик-Палисейдс, работают над расщеплением ядра, над созданием американской атомной бомбы. А в Принстоне, штат Нью-Джерси, физик Альберт Эйнштейн ищет естественнонаучную мировую формулу, Теорию всего, которая должна объяснить буквально всё.

Ялмар Шахт не может объяснить себе Четырёхлетний план. Когда-то он сказал Гитлеру, что ради великой цели перевооружения готов принять даже крах валюты. Но теперь политика вооружений заходит для него слишком далеко. Шахт считает миллиардные инвестиции в автаркию, дорогостоящее освоение немецких сырьевых ресурсов тяжёлой ошибкой, глупостью. В письме Герингу он предупреждает об инфляции: «Из бумаги не испечёшь хлеба и не отольёшь пушек». Геринг же, по сути, считает: а вот и можно! Шахт уходит в отставку — сначала с поста имперского министра экономики, позднее — с поста президента Имперского банка.

Деньги, которые пекут хлеб и льют пушки, наполняют карманы Геринга. Человек, призванный доказать, что государство работает эффективнее частного сектора, сказочно коррумпирован, он бесстыдно пользуется своей властью. Он всегда позволял промышленникам платить себе, начиная с Фрица Тиссена, который вкладывал банкноты в конверты, чтобы профинансировать ремонт квартиры в Баварском квартале. Но теперь, когда Геринг возглавляет ведомство, раздающее многомиллионные заказы, суммы стали несравнимо больше. Среди предпринимателей, финансирующих Геринга, — руководители Rheinmetall, Junkers, BMW и Allianz.

Филипп Фюрхтеготт Ремтсма, гамбургский табачный фабрикант, каждые три месяца выплачивает сумму в 250000 марок. Секретарша Геринга проводит эти поступления как благотворительные пожертвования на охрану природы. На самом деле Герингу нужны деньги на расширение его поместья в Шорфхайде. Каринхалль состоит из центрального корпуса и двух длинных боковых крыльев, с гимнастическими залами, кинозалом и чердаком площадью в сто квадратных метров, где разместилась крупнейшая в мире модель железной дороги.

Уже тогда была знаменита коллекция произведений искусства Геринга, которую он велел собирать по всей Европе. Геринг любит старых мастеров, он сгребает Брейгелей, Кранахов и Рембрандтов. Когда война наконец подходит к концу, в собственности Геринга находятся тысячи произведений, среди них — настоящий Вермеер («Мужской портрет в высокой шляпе»), настоящий Караваджо («Спящая Венера, которой сатир протягивает корзину с фруктами») и настоящий Гитлер («Дом с белым забором»). Кроме того: французский гобелен XVI века с красноречивым названием: «Поклонение золотому тельцу».

Надежды, которые Гитлер возлагал на четырехлетний план, не оправдались. Правда, инженеру Брассерту удалось выплавить из низкосортной руды из Зальцгиттера пригодную сталь, однако крупнейшим в мире сталелитейным заводом — как обещал Геринг — Зальцгиттер так и не стал. Сходным образом обстояло дело с I.G. Farben, которая в 1940 году производила уже четыре миллиона тонн синтетического минерального масла, а три года спустя — 6,5 миллиона; впечатляющий результат, но его не хватало, чтобы удовлетворить постоянно растущие потребности военной экономики.

Провал автаркических устремлений означал, что национал-социалисты должны были покрывать потребность в сырье за счёт завоеваний. Это вполне соответствовало политике, которую Гитлер изложил в «Майн кампф» и во «Второй книге». От жизненного пространства на востоке Европы он всегда ожидал большего, чем просто плодородной земли для немецких поселенцев. Гитлер хотел освободить промышленность от зависимости от мировой торговли, от импорта сырья, которое она перерабатывала в высококачественные экспортные товары, и, кроме того, создать массовый рынок, который, по американскому образцу, был бы самодостаточным.

Война, по возможности быстро доведённая до победного конца, стала поэтому необходимостью. Чтобы снабжать растущий рейх и поддерживать работу всё более сложной военной машины, национал-социалистам требовались ресурсы завоёванных стран: австрийские руды, чешская тяжёлая промышленность, французская химия, украинское сельское хозяйство и, наконец, когда война была уже почти проиграна, Гитлер всё ещё надеялся на расположенные в далёкой дали нефтяные месторождения Кавказа.

В Австрии грабительский поход берёт своё начало. 12 марта 1938 года немецкие войска вступают в соседнюю страну, они почти не встречают сопротивления, напротив, на венской площади Героев сотни тысяч людей приветствуют возвращающегося домой. Гитлер, австриец, провозглашает аншлюс альпийской страны к Германскому рейху. Последующее голосование проходит под принуждением: 99,73 процента австрийцев голосуют «за».

Через две недели после вторжения Герман Геринг празднует аншлюс на свой лад. Он пригласил десятки хозяйственных руководителей на прогулку на теплоходе. Путь ведёт от Линца до Тульна, теплоход принадлежит Дунайскому пароходному обществу, а Дунайское пароходное общество принадлежит «Герман Геринг верке». Уполномоченный по четырёхлетнему плану уже присвоил себе общество, которое осуществляет экономически важное судоходство в Юго-Восточную Европу.

Настроение праздничное, австрийская экономика подвергается раздаче даров. Густав Крупп фон Болен унд Хальбах здесь — Крупп получает Берндорфскую фабрику металлических изделий. Карл Краух здесь — I.G. Farben берёт на себя пороховые заводы Skodawerke-Wetzler. Карл Раше здесь — Дрезднер банк разрешено слить Венский Лендербанк с Меркурбанком. И, конечно, здесь же и сами «Герман-Геринг-верке», которые вскоре будут претендовать не только на контроль над дунайским судоходством, но и над большей частью австрийской горно-металлургической промышленности. Это начало беспримерной экспансии.

За несколько лет «Имперские заводы Германа Геринга» собирают по всей Европе сотни предприятий и основывают новые — от заводов «Шкода» в чешском Пльзене через «Нибелунгенверке» в нижнеавстрийском Санкт-Валентине до «Германо-болгарского акционерного общества по добыче хромовой руды» в Софии — и создают таким образом лабиринтообразную империю фирм, которую в конце концов уже никто не обозревает, уж точно не Геринг, который в ходе войны, ленивый, тучный и морфинозависимый, всё чаще удаляется в Каринхалль и предоставляет судьбы немецкой экономики другим.

Аншлюс Австрии, аннексия Судетской области, расчленение Чехословакии открывают перед немецкими предприятиями огромные возможности. Они следуют за армией, появляются, как правило, через несколько дней после вступления солдат, конкурируют друг с другом за подлежащую распределению добычу, ведут переговоры с фирмами, которые хотят взять под контроль, и соперничают за благосклонность соответствующих лиц, принимающих решения, — будь то чиновники в Берлине или назначенные национал-социалистами местные властители.

В то же время открывающиеся возможности ставят и вопросы. Многие предприниматели опасаются, что фирмы, которые они столь стремительно приобретают, окажутся нерентабельными. Они не хотят создавать избыточные мощности. И они размышляют, будут ли эти приобретения юридически состоятельны в послевоенное время, каким бы оно ни было.

Некоторые предприниматели, идущие по пятам солдат, ведут себя агрессивно, другие действуют более щепетильно, тщательно составляют договоры, сохраняют местное руководство и оставляют бренды. Большой разницы всё это не имеет, ибо последствие остаётся тем же. Сбывается старая мечта: европейский экономический союз под немецким господством.

Особенно острое противостояние разворачивается между Deutsche Bank и Dresdner Bank. До этого момента крупные банки не принадлежали к числу особых бенефициаров национал-социалистической политики. Они подозрительны властям, слывут алчными, эгоистичными и непатриотичными. Соответственно, режим регулировал финансовый рынок, ограничивал биржевую торговлю, лимитировал выплату дивидендов, перекрыл доступ к международным рынкам капитала, и Deutsche Bank с Dresdner Bank пришлось конкурировать с государственными институтами, которые предлагали предприятиям себя в качестве альтернативного источника финансирования. Из гордых властелинов денег они превратились в поставщиков услуг, прислужников и кредиторов государства, которое существенно урезало игру свободных рынков.

Но теперь, во время войны, компетенции банкиров, имеющих международный опыт, вдруг оказываются востребованы. Они структурируют поглощения иностранных обществ и предоставляют для этого средства, зарабатывая на комиссионных. Кроме того, немецкие крупные банки берут на себя ведущие институты на завоёванных рынках и таким образом получают контроль над европейской финансовой экономикой. Deutsche Bank и Dresdner Bank одинаково активны в экспансии. Но они различаются по стилю.

Банкир, представляющий интересы Deutsche Bank, — 37-летний мужчина с высоким пробором и отточенными манерами. Герман Йозеф Абс стажировался на Уолл-стрит и в лондонском Сити, он говорит на пяти языках и коллекционирует искусство. Своё решение перейти из частного банка Delbrück, Schickler & Co. в Deutsche Bank он комментирует характерно утончённо. Delbrück, мол, — это «двухмануальный орган с 36 регистрами», а Deutsche Bank — «чудесный орган с пятью мануалами и 72 живыми регистрами».

Соответственно дипломатично Абс действует в Восточной и Южной Европе. Поскольку Deutsche Bank дорожит своей международной репутацией, Абс стремится сохранить видимость приличий и завязать отношения, которые должны оказаться прочными и в послевоенное время. В некоторых странах банк ведёт свои дела совместно с местными партнёрами, а не под собственным именем. Тем не менее он получает выгоду не меньше других. Поглощения осуществляются, как правило, на выгодных условиях и под принуждением.

Карл Раше, член правления Dresdner Bank, не коллекционирует искусство. Он учился в реальной гимназии в Изерлоне, затем отправился на войну — честолюбивый солдат, худой и лопоухий, который после окончания войны примыкает к правым фрайкорам и борьбе с коммунистами. Карьеру в финансовом деле он делает не в лондонском Сити или на Уолл-стрит, а в Barmer Bankverein в Бергишес-Ланд, где завоевывает репутацию жесткого санатора предприятий.

В правление Dresdner Bank Раше назначается по настоянию национал-социалистов, он быстро осваивается там. Dresdner после банковского кризиса был временно национализирован и теперь надеется вернуть себе былую силу. Он бьет там, где другие колеблются, утоляет жажду капитала «Герман Геринг Верке» и выдает — в надежде на ответные услуги и без надлежащей проверки — крупные кредиты фирмам, принадлежащим СС. Ответные услуги поступают в ходе захватнической войны. Часто Dresdner получает преимущество, когда речь идет о поглощении иностранных институтов; в чешских кругах сопротивления поэтому ходит насмешливый стишок, который пересказывают и в Германии: «Кто марширует за первым танком? Это доктор Раше из Dresdner Bank».

В начале сентября 1939 года вермахт вторгается в Польшу, Англия и Франция объявляют войну Германскому рейху, и предприниматель, отдыхающий в австрийском Бад-Гаштайне, оплачивает счет в отеле, чтобы вместе с женой, дочерью, зятем и горничной отправиться в неизвестность. Даже шофер семьи, сидящий за рулем и следующий указаниям, понятия не имеет, куда направляется поездка.

Фриц Тиссен в последние годы перед войной стал убежденным противником национал-социалистов. Все более неосторожно он высказывался о «банде преступников», чью политику перевооружения он решительно отвергал. В телеграмме он сообщил Герингу, что считает предстоящую войну ошибкой, ответа он не получил. Когда Гитлер после нападения на Польшу произносит речь, в которой предупреждает противников войны: «Предатели не имеют с нами ничего общего», Тиссен чувствует себя задетым лично и решает бежать.

«Направление Брук, Гросглокнер», — указывает предприниматель водителю. Нервно он держит на коленях карту местности. Камнепад блокирует проезжую часть. Тиссенам приходится ждать часами, прежде чем можно ехать дальше. На итальянской границе чиновники пропускают машину только после того, как Тиссен обязуется вскоре вернуться в Австрию. Вместо этого они направляются в Швейцарию. Перевал Умбрайль закрыт, так что беглецам приходится въезжать через долину Пушлави. После 14 часов езды путешествие заканчивается в идиллическом граубюнденском местечке Поскьяво. Оттуда Тиссен звонит генеральному директору Швейцарского кредитного учреждения, который организует временное разрешение на проживание.

Будучи беженцем, Тиссен — фигура исключительная: он несметно богат, располагает превосходными деловыми связями внутри страны и за рубежом, и рейх заинтересован в его возвращении. Но когда Тиссен направляет Герингу очередное письмо — резкую, даже страстную критику, в которой осуждает не только Польскую кампанию, но и поход против католической церкви, и преследование «самым трусливым и жестоким образом ограбленных и замученных евреев», — его официально объявляют врагом.

Разумеется, с этого момента Тиссен уже не может чувствовать себя в безопасности. Швейцария хочет избавиться от видного противника режима; он едет дальше в Париж, затем на Лазурный Берег. Там Фриц Тиссен ежедневно встречается с американским журналистом и рассказывает историю своего разочарования — отрывисто, эмоционально, переходя с немецкого на французский. Он то и дело хлопает себя ладонью по лбу и восклицает: «Дураком я был! Дураком я был!»

Работу над книгой приходится прервать. В мае 1940 года немецкие танковые колонны пересекают Арденны — неожиданная победа армии Гитлера, ибо враг ожидал нападения в другом месте. Пять недель спустя Германия и Франция подписывают перемирие, которое отдает под контроль рейха две трети соседней страны. На неоккупированном юге правит терпимое Германией правительство Виши, обязующееся выдавать противников национал-социалистов. А значит, и Тиссена.

В эмигрантских кругах, по большей части левых и по большей части неимущих, правый и богатый Тиссен по-прежнему остается чужаком; ему ставят в упрек, что он живет как у Христа за пазухой. В прессе публикуют фотографию, где он запечатлен за обедом в роскошном отеле: на столе цветы и бутылка белого вина, официант во фраке поправляет серебряные приборы. Однако теперь, когда немцы завоевали Францию, промышленник оказывается в столь же бедственном положении, что и художники с интеллектуалами, которые не желают признавать в нем товарища по несчастью.

Становясь все более нервным и меняя отели как перчатки, Тиссен надеется на скорый отъезд через Лиссабон в Америку. Номера в дорогом «Плаза» на Пятой авеню, угол Централ-Парк-Саут, уже забронированы. Но когда Фриц и Амели Тиссен в Каннах хотят сесть на поезд до Португалии, их задерживают чиновники. Тиссен вне себя. «Вот уже три недели я, словно узник, не могу покинуть отель», — пишет он своему адвокату и заверяет: «Я ничем не провинился перед Францией».

Независимой Франции с её liberté, égalité, fraternité уже давно не существовало. Бывшие коллеги и знакомые Тиссена завладели французской экономикой. Особенно они наживались в Эльзасе-Лотарингии — старый промышленный регион был фактически аннексирован. Тамошние железоделательные и сталелитейные заводы, возведённые в кайзеровскую эпоху немецкими промышленниками, отошли обратно Рейху, предприятиям Германа Геринга, Фридриху Флику и «Объединённым сталелитейным заводам» — тому самому концерну, в котором Тиссен ещё недавно был крупным акционером и председателем наблюдательного совета.

I.G. Farben тоже заявляли во Франции старые претензии. После Первой мировой войны французы оккупировали заводы BASF, конфисковали красители и переняли патенты и лицензии, чтобы за немецкий счёт построить конкурентоспособную французскую химическую промышленность. Теперь немцы мстили: они навязали французам переговоры и получили большинство во вновь созданном совместном предприятии, куда французам пришлось внести свои фабрики по производству красителей. В переговорных документах одного из менеджеров I.G. позже нашли рукописную заметку — название народной песни, пришедшей ему на ум во время бесед: «Ведь в лесу живут разбойники…»

В других случаях немцы действовали менее разбойничьи. Некоторые французские традиционные фирмы формально сохраняли независимость, чтобы под немецким надзором работать на военную экономику. Renault — имя, которое во Франции значило не меньше, чем Эйфелева башня или Версальский дворец, — превратился в поставщика услуг для моторизованной войны. Грузовики для вермахта. Заготовки для танков Rheinmetall. Рычаги, кривошипные тяги и колёсные оси для Daimler-Benz.

Луи Рено, старый патриарх, пошёл на коллаборацию, потому что хотел сохранить рабочие места и обеспечить дальнейшее существование фирмы. Пространство для манёвра у него было невелико. Рено имел дело как с менеджерами Daimler, которые заправляли на предприятии в качестве комиссаров, так и с властными заказчиками из вермахта. Типично нетерпеливое письмо от Западного управления вооружений сухопутных войск grand patron, которого там вовсе не желали уважать: «Господин Рено, вот уже почти месяц мы ждём ответа на наш вопрос, будете ли вы ремонтировать трофейные танки вашей марки».

Немецкая военная машина часто называлась историками неэффективной — и не без оснований. Слишком много лиц, принимающих решения, боролись за ресурсы и полномочия. Герман Геринг, министр авиации и уполномоченный по четырёхлетнему плану. Генерал Георг Томас, начальник Управления военной экономики и вооружений. Министр экономики Вальтер Функ. И сам Гитлер, который вмешивался и в зависимости от дефицита и хода войны расставлял приоритеты: то это был флот открытого моря, то люфтваффе, то производство боеприпасов. Крупные предприятия выигрывали от потока заказов, они получали огромные прибыли, накапливались крупные состояния. В то же время они видели себя игрушкой в запутанной ситуации и тосковали по плановой надёжности мирной экономики. Ещё летом 1941 года, когда Гитлер отдал приказ о нападении на Советский Союз, многие фирмы, скорее в плену желаемого, чем реальности, корпели над долгосрочным планированием послевоенного периода.

Нападение на Советский Союз летом 1941 года стало для многих неожиданностью. Едва ли два года прошло с тех пор, как Гитлер заключил сделку о ненападении со Сталиным. Однако он пришёл к убеждению, что временное окно для успешной войны вот-вот захлопнется. Гитлер надеялся на быструю победу на Востоке, чтобы затем, усилившись за счёт доступа к зерновым запасам Украины, углю Донбасса и нефти Кавказа, обратиться против Запада.

Особенно беспокоило Гитлера возможное вступление в войну Соединённых Штатов, он опасался поистине безграничных возможностей американского массового производства. В Уиллоу-Ран под Детройтом, той индустриальной метрополии, которую посещали десятки немецких менеджеров, чтобы изучать конвейерную технику, Генри Форд, именно Форд, строил завод, который должен был ежемесячно выпускать сотни дальних бомбардировщиков.

Германский рейх также интенсифицировал в начале 1940-х годов свои усилия по внедрению в оборонной промышленности методов американского серийного производства. Гитлер желал концентрации в руках немногих предприятий, он форсировал образование монополий, поскольку только они обладали критическим для массового производства масштабом. Ключевой фигурой стал инженер Фриц Тодт, который уже руководил строительством автобанов и возведением Западного вала. В качестве рейхсминистра вооружений и боеприпасов он сделал ставку на самоответственность экономики, он объединил промышленность в строго организованные отраслевые комитеты, чтобы увеличить производство и сберечь ресурсы — принцип, который должен был оптимизировать преемник Тодта, архитектор Альберт Шпеер.

И всё же: внедрение методов американского массового производства удалось лишь отчасти. Успех американских компаний основывался на применении так называемых одноцелевых станков, которые могли без особого труда обслуживать неквалифицированные рабочие. Немцы же, делавшие ставку на качественное производство и на хорошо обученные постоянные кадры, не имели достаточного опыта, и им не хватало необходимого оборудования, чтобы работать по-настоящему по-американски.

Это относилось и в особенности к крупным предприятиям с давними традициями. Уже благодаря своей истории, успехам в предыдущих войнах, Krupp считался образцовым предприятием рейха. Однако попытка вдолбить немецкой оружейной кузнице американский фордизм провалилась. Часто менявшиеся и импровизированные задания военных планировщиков, нехватка специалистов по автоматизации, отсутствие подходящих станков — всё это привело к тому, что даже в специально построенном заводе «Берта» под Бреслау Krupp занимался классическим промышленным ремеслом, а не, как предполагалось, массовым производством. Историк Вернер Абельсхаузер в своём исследовании о Krupp в «Третьем рейхе» приходит к краткому выводу: «Krupp — это не Ford».

То, что войну уже не выиграть, стало очевидно к концу 1941 года. С операцией «Барбаросса», походом против Советского Союза, Гитлер в очередной раз положился на блицкриг — внезапный и дерзкий бросок, который должен был одним ударом покончить с численно превосходящей Красной армией. Однако русским, поначалу понёсшим чувствительные поражения, удалось отступить и перегруппироваться.

Огромные расстояния на востоке оказались не по силам немецкой армии. Не хватало не только горючего и синтетического каучука, но и грузовиков. Вермахт Гитлера, слывший лучшей организованной армией мира, вынужден был выступить с шестьюстами тысячами лошадей, чтобы подвозить достаточно пушек и боеприпасов. Когда немцы после второго наступления застряли под Москвой, стало ясно, что Гитлер и его генералы недооценили противника.

О драматическом развитии событий в деловых кругах быстро узнали. Вальтер Роланд, член правления «Ферайнигте Штальверке» и руководитель танкового комитета, встретился с другими промышленниками после возвращения из поездки на восток и заявил, что считает войну проигранной. «Наши войска были одеты слишком легко, частью — закутаны в одеяла!» — писал он впоследствии. «Пёстрая картина: застывшие на обочинах машины, на дороге — панье-повозки с русскими лошадками, кое-как обеспечивавшие снабжение. Танки почти невозможно было использовать; если мотор и трансмиссия ещё работали, отказывало оружие, потому что оно замёрзло».

В роковую зиму 1941/42 года, когда Красная армия перешла в контрнаступление и вермахт впервые вынужден был отступать, Эмери Ревес, тот самый американский журналист, который брал интервью у Фрица Тиссена на юге Франции, опубликовал свои записи под крикливым названием I Paid Hitler[7]. Достоверность содержания впоследствии ставилась под сомнение. Тиссен вычитал и отредактировал лишь часть текста. Однако бесспорно подлинным является опубликованное в этой книге письмо Тиссена Гитлеру — примечательный документ.

Тиссен рано и прозорливо назвал то, чего не желали замечать другие хозяйственные лидеры: авантюризм Гитлера, его беспринципность, его готовность ввергнуть Германию в катастрофу. «Моя совесть чиста», — писал он. «Моя единственная ошибка в том, что я верил Вам и движению, которое Вы создали, — верил с пылом человека, страстно любящего своё отечество Германию». Примечательно и то, что Тиссен, некогда враг Веймарской республики, теперь выступал за свободу слова, независимое судопроизводство и восстановление парламентской демократии. «Ваша новая политика, господин Гитлер, толкает Германию в пропасть, а немецкий народ — к краху. Ваша политика в конечном счёте означает „Finis Germaniae“».

Дальнейшая история Тиссена трагична. Когда вышла книга I Paid Hitler, предприниматель уже давно был узником гестапо, которое арестовало его на юге Франции и поместило в психиатрическое отделение частного санатория в Нойбабельсберге. Ежедневное соседство с душевнобольными должно было образумить противника режима. Однако последняя попытка Геринга принудить Тиссена к покаянию провалилась. Предприниматель попал в концентрационный лагерь Заксенхаузен, где вместе с другими видными заключёнными жил в привилегированном особом блоке C.

Когда приблизилась Красная Армия, СС Гиммлера попыталась использовать так называемых почётных заключённых в качестве заложников при переговорах о капитуляции и сначала вывезла их в Бухенвальд, затем в Баварский лес, потом в Дахау, а оттуда через Бреннер в Южный Тироль. Освобождена эта пёстрая группа — французский премьер-министр, племянник Черчилля, русские генералы, пастор Мартин Нимёллер и впавший в немилость Яльмар Шахт — была в конце концов в Южнотирольской долине Пустерталь.

Война подходила к концу, но не история страданий предпринимателя Тиссена. Союзники заключили его под стражу из-за его прежней поддержки национал-социалистов, которую он слишком подробно изложил в своей англоязычной книге I Paid Hitler. Фриц Тиссен был оправдан лишь спустя три с половиной года; затем он — обессиленный, сломленный психически и так и не получивший настоящей общественной реабилитации — уехал к родственникам в Аргентину, где умер год спустя. Другие же предприниматели, которые поддерживали Гитлера сначала нерешительно, а затем тем решительнее и с тем большим влиянием, выдавали себя за аполитичных технократов и успешно продолжали свою карьеру в Федеративной Республике.

Был ли Порше убеждённым национал-социалистом? В книге Porsche: Vom Konstruktionsbüro zur Weltmarke[8] историки Вольфрам Пюта, Ютта Браун и Нильс Хафеманн как раз исследуют этот вопрос и приходят к выводу, что инженеру недоставало внутренней приверженности идеологическим ключевым постулатам «Третьего рейха». Возможно, так оно и было, но это ничего не меняло. Ибо Порше использовал свои отношения с Гитлером, чтобы заполучить проекты и продвинуть собственное предприятие, и при этом шёл — в буквальном смысле — по трупам. Военными автомобилями, которые он разрабатывал для вермахта и ваффен-СС, инженер Порше внёс огромный вклад в развязанную немцами истребительную захватническую войну. Будучи управляющим, он заставлял узников концлагерей работать на Volkswagen и настойчиво требовал пополнения, когда рабочей силы не хватало.

Пюта описывает тревожный случай, проливающий свет на то, какие жестокие последствия имело безразличие Порше для жертв национал-социалистической политики. Некий еврейский знакомый по имени Йозеф Херрман, бежавший в 1933 году в Голландию и теперь ожидавший отправки в лагерь уничтожения, обратился за помощью к Порше. Он просил обладателя Германской национальной премии о «справке непосредственно на имя господина командующего полицией безопасности в Гааге» — то есть о документе, который подчеркнул бы особые заслуги Херрмана перед австрийской промышленностью.

Соответствующее письмо Порше, датированное 5 июня 1943 года, находится в архивах Porsche AG, однако оно не было ни подписано, ни отправлено. Там же, в архиве: фактический ответ, составленный личным секретарём Порше, который сухо объяснил, что инженер доктор Фердинанд Порше не в состоянии выполнить просьбу старого спутника. О смерти Йозефа Херрмана ничего доподлинно не известно. Неизвестно, как и где он умер. Но его имя значится в Центральной базе данных жертв Холокоста в Яд Вашем.

В январе 1944 года австрийского еврея депортируют в Аушвиц. Его зовут Ханс Майер, и он был арестован в Бельгии за распространение листовок, на которых было написано: «Смерть эсэсовским бандитам и гестаповским палачам». Группу, с которой прибыл Майер, делят орущие и избивающие людей эсэсовцы: сначала отделяют мужчин от женщин, детей и стариков, затем детей от женщин.

Ханс Майер наблюдает, как из толпы вырывается женщина, с криком и безумно растрёпанными волосами она бежит к эсэсовцу: «Вы не видели моего ребёнка?» Тот переспрашивает: «Ребёнка хочешь?», хватает четырёхлетнего мальчика из детской группы, раскручивает его в воздухе и разбивает маленькую голову о железный столб. Так описывает это Майер, который позже назовёт себя Жаном Амери, в сочинении, над которым он начинает работать, ещё находясь в лагере: «К психологии немецкого народа».

Аушвиц — это концентрационный лагерь, служащий уничтожению. Из 655 евреев, прибывших с Майером, 417 были убиты немедленно. Майера же распределяют к «экономически используемым евреям», то есть к мужчинам, более молодым и крепким, которые должны работать на I.G. Farben. Всемирно известное химическое предприятие, мастерская научной элиты, содержит в местечке Аушвиц-Моновиц, всего в нескольких километрах от главного лагеря, собственный лагерь, заключённые которого используются для строительства гигантского химического завода. Узники называют фабрику и место просто «Буна», сокращение от бутадиен-натрия, синтетического каучука, разработанного в Леверкузене, который должен производиться в Аушвиц-Моновице. Они говорят: «Я попал в Буну». Они говорят: «Я работаю в Буне». Они говорят: «В Буне нет надежды».

Ибо и в Буне шансы заключённых на выживание невелики: средняя продолжительность жизни рабочего I.G. Farben составляет всего несколько месяцев. Использование рабочей силы, заранее учитывающее гибель занятых, — результат соглашения между фанатиками СС и трезво рассчитывающей промышленностью, которая в условиях тотальной войны нуждается в каждой доступной единице рабочей силы. В мышлении национал-социалистов это соглашение имеет название: «уничтожение трудом».

Убийство евреев в Освенциме и других местах было последним следствием политики, начавшейся в 1933 году с приходом Гитлера к власти. Геноцид совершался преимущественно в Восточной Европе, вдали от коренных территорий Германского рейха. Насколько точно немцы были осведомлены о Холокосте, задним числом уже едва ли можно выяснить — слишком хорошо удалось последующее забвение. Однако помимо национал-социалистических руководящих элит и их приспешников существовали сотни тысяч людей, которые либо видели происходящее собственными глазами, либо по меньшей мере были о нём осведомлены. К последним относились и ведущие представители немецкой экономики.

Множество предприятий были самым разнообразным образом связаны с национал-социалистической машиной уничтожения: они служили СС поставщиками, деловыми партнёрами или финансистами. Едва ли найдётся крупная компания, которая тем или иным образом не стала соучастницей геноцида. I.G. Farben, построившая химический завод в Освенциме и содержавшая ради него собственный концлагерь, не была исключением. Для BMW, Krupp, Siemens и других предприятий СС создавала так называемые внешние лагеря концлагерей, в которых заключённые работали и умирали в самых жалких условиях.

Что триста мужей, которые, вольно перефразируя сентенцию Ратенау, властвовали над экономикой, одобряли Холокост, — доказать невозможно. Скорее они были, и это столь же весомо, шокирующе безразличны — и готовы извлечь из варварства максимально возможную выгоду. Не садизм сделал их осведомлёнными и исполнителями, а совершенно аморальное стремление к эффективности, желание сохранить собственное предприятие во всё более катастрофической ситуации и обеспечить себе максимальные преимущества. То, что историк Ульрих Герберт констатировал в отношении всего немецкого населения, тем более верно для Круппов, для Сименсов и для менеджеров I.G. Farben: равнодушие. Безразличие. И вопиющий дефицит морально обоснованных норм.

Это равнодушие к судьбе жертв было бы едва ли возможно, если бы уже в 1933 году, когда Гитлер пришёл к власти, в деловых кругах не был широко распространён ярко выраженный антисемитизм. Еврейских коммерсантов, происходивших из ассимилированной буржуазии и представленных прежде всего в банках, химической промышленности и розничной торговле, воспринимали как слишком доминирующих, слишком громких, слишком самоуверенных — как замкнутую группу, преследующую собственные интересы и определяющую себя в первую очередь как еврейскую и лишь затем как немецкую.

Это восприятие было вопиюще искажённым. Безусловно, были еврейские предприниматели и банкиры, державшиеся самоуверенно — от блестящего Вальтера Ратенау, председателя наблюдательного совета AEG, через энергичного банкира Якоба Гольдшмидта, который своей рискованной кредитной политикой вверг Danatbank в пропасть, и до Пауля Зильверберга, тяжёлого промышленника, нажившего в середине 1920-х годов множество врагов тем, что выступал за сотрудничество с СДПГ и профсоюзами.

Однако гораздо чаще встречался немецко-еврейский хозяйственный бюргер, который из страха перед изоляцией приспосабливался, возможно, переходил в христианство и пытался удовлетворить ожидания большинства самыми разными способами; вспомним хотя бы Германа Валлиха, описанного в начале этой книги банковского директора: основательного, добросовестного и всегда стремившегося сдерживать склонного к риску коллегу Георга Сименса. Если бы два сооснователя Deutsche Bank соответствовали стереотипам, то Валлих был бы арийцем, а Сименс — евреем.

Показательно, как высказывался после войны Курт Шмитт, бывший глава Allianz и министр экономики: «Я не был антисемитом», — писал он, чтобы тут же пояснить, что хотя у него и были некоторые друзья, бывшие евреями, но многих евреев он воспринимал как «громких, фривольных и наглых сверх всякой меры», особенно в берлинском банковском деле они, по его мнению, оказывали пагубное влияние, поэтому в 1933 году он и не выступал против политики национал-социалистов.

О том, что они всерьёз намерены изгнать евреев из немецкой экономики, национал-социалисты дают понять уже в самом начале. На 1 апреля 1933 года руководство объявляет общегерманский бойкот еврейских магазинов. Штурмовики СА встают перед витринами, мешают покупателям войти и клеят на двери листовки: «Осторожно, еврей! Вход воспрещён!»

В этот день происходит ещё кое-что неслыханное. Отто Вагенер, руководитель Главного управления экономической политики НСДАП, появляется в президиуме Имперского союза германской промышленности. Он требует отставки управляющего Людвига Кастля, а также других сотрудников еврейского происхождения и угрожает, что в противном случае союз может рассчитывать на «неприятности». Кастль и ещё трое сотрудников вынуждены уйти.

Того же 1 апреля Карл Фридрих фон Сименс и Густав Крупп фон Болен унд Хальбах посещают рейхсканцелярию, чтобы обсудить с Гитлером направление развития экономики. Будучи председателями наблюдательных советов, Сименс и Крупп стоят во главе предприятий, имеющих огромное значение для подготовки национал-социалистов к войне. И они представляют не только собственные интересы, но и уполномочены говорить от имени всей промышленности, ибо заседают в правлении того самого могущественного промышленного союза, который в то же самое время удостаивается визита нациста Вагенера.

Возможно, Сименс и Крупп осуждают бойкот еврейских магазинов, возможно, они заступаются перед Гитлером за еврейских сотрудников союза, которых принуждают к отставке. Но вероятнее всего: они молчат. В сообщении, которое пресс-бюро «Сименса» распространяет три дня спустя, говорится лишь, что беседа Гитлера с Сименсом и Круппом выявила «полное единодушие в отношении проводимого приведения политики Имперского союза в соответствие с экономической программой правительства».

Хуже того: Крупп не только отказывается заступиться за многолетнего управляющего Кастля, но и в дальнейшем активно продвигает национал-социалистическую реструктуризацию экономических союзов. Угодливо он осведомляется у Гитлера, к кому ему следует обращаться по вопросам нового курса. Геббельс при другом случае отзывается пренебрежительно: «Крупп фон Болен. Симпатичный человек, но не герой».

Сименс и Крупп тоже присутствуют, когда в мае 1933 года группа хозяйственных бюргеров собирается в помещениях берлинского частного банка Mendelssohn & Co., чтобы обсудить преследование евреев. Предполагалось составить меморандум; встреча состоялась по инициативе Макса Варбурга, руководителя M.M. Warburg & Co. За несколько лет до этого Варбург — уважаемый член Гамбургской торговой палаты, основатель фешенебельного Заморского клуба — спас ганзейский город от неплатёжеспособности, теперь же он хочет защитить евреев от нового правительства.

Но присутствующим предпринимателям не хватает мужества для чёткой линии. Характерно то, что Сименс в то же самое время пишет в письме одной подруге. Преследование евреев, считает он, «недостойно мыслящего народа», но тут же возлагает вину за это на так называемых восточных евреев: травля, мол, берёт начало в «весьма значительном притоке чуждых евреев после войны, который, как мне известно, также вызывает сожаление у немецких евреев».

Столь же проблемным получается и меморандум. Слишком много авторов, слишком много правок; вероятно, текст в итоге даже не был отправлен. Сохранившийся фрагмент обнаруживает, по-видимому, тактически мотивированную готовность говорить национал-социалистам в угоду. Предприниматели предостерегают от потери рабочих мест «арийскими служащими», если «неарийские» универмаги будут вынуждены закрыться, и указывают на то, что старожилы-евреи обладают «сильной примесью арийской крови». Они даже предлагают «эмиграцию под протекторатом правительства» — политику, которую Гитлер действительно проводил годы спустя, прежде чем решиться на ещё более радикальное решение.

В эти первые годы предприниматели не были вынуждены по закону увольнять еврейских коллег и сотрудников. Закон о восстановлении профессионального чиновничества, принятый в апреле 1933 года и предписывавший удаление «неарийцев», касался лишь государственной службы, а также предприятий, в которых государство имело контрольный пакет акций. Тем не менее частная экономика во многих случаях действовала с упреждающим послушанием и уступала давлению, которое исходило не только сверху, но и от клиентов, от конкурентов, от собственного персонала. Многочисленные евреи, входившие в правления и наблюдательные советы крупных компаний, были поощряемы, принуждаемы или вынуждены к уходу в отставку.

Бенно Штраус, руководитель научной лаборатории Круппа, который участвовал в разработке нержавеющей стали, названной Nirosta и запатентованной в 1912 году, должен уйти, потому что его собственный заместитель доносит на него из-за еврейского происхождения. Крупп фон Болен унд Хальбах, милый человек, не герой, увольняет доносчика — затем отправляет того, на кого донесли, в досрочную отставку. Штраус получает утешительный подарок — глобус из нержавеющей стали, красивый жест, который, однако, можно истолковать и как приглашение убраться подальше. Годы спустя он умирает во время депортации из Эссена в Терезиенштадт.

Оскар Вассерман, еврейский председатель правления Deutsche Bank, и без того находился под давлением, когда к власти пришли национал-социалисты. Во время банковского кризиса его обвиняли в эгоизме и жажде наживы, потому что банк отказался прийти на помощь терпящему бедствие Danatbank. Своекорыстие вместо общего блага, говорили национал-социалисты. Поддержка Вассерманом сионистских организаций, таких как Керен ха-Йесод, также вызывала споры как внутри банка, так и за его пределами.

Совершенно неважно, что Вассерман не соответствует национал-социалистическому образу агрессивного банкира. Он человек осмотрительный, сдержанный и с чувством юмора, политически консервативный. В банке он занимается биржевыми и промышленными операциями. Должность председателя правления он исполняет с подобающей сдержанностью. Председатель правления — не американский босс, а первый среди равных, равный с коллегами и вдобавок облечённый задачей публично представлять банк.

Эта, в сущности, обычная сдержанность становится для Вассермана роковой после прихода национал-социалистов к власти. Ибо Франц Урбиг, председатель наблюдательного совета, интригует против Вассермана, тайно совещается с коллегами и ставит вопрос, можно ли удерживать председателя правления в сложившихся политических условиях. Вассерман узнаёт об этих разговорах. Вместо того чтобы защищаться, он предлагает свою отставку, тяжело заболевает, затем всё же возвращается, заявляя, что хочет выступить на общем собрании в качестве председателя. Это продолжается несколько раз, пока Вассерман, обессиленный и к тому же физически истощённый, не покидает банк и не умирает от сердечного заболевания.

Сохранился документ, в котором Урбиг оправдывает свои действия против Вассермана. Он ссылается на недавние упущения Deutsche Bank, в том числе на ошибки, за которые ответственны другие, и обвиняет председателя правления: «Где был кулак, который грохнул бы по столу, чтобы образумить коллег, утративших понимание приемлемого риска? Где был Primus inter Pares, который, будучи менее обременён мандатами наблюдательного совета, в неотступной преемственности должен был сохранять обзор и влияние на целое и чувствовать себя морально ответственным перед банком и коллегией правления в этом направлении? Где был господин Вассерман?»

Евреи представлены не только в банковском деле, но и в науке. I.G. Farben обязана своим успехом тесному сотрудничеству с университетами и другими исследовательскими учреждениями. Синергия между наукой и экономикой является центральным элементом немецкой истории успеха, и многие выдающиеся химики, проделавшие пионерскую работу для Леверкузена или Людвигсхафена, происходят из еврейских семей. Теперь некоторые из лучших и самых знаменитых уезжают за границу.

Карл Бош, председатель правления I.G. Farben, встречается с Гитлером в мае 1933 года. Беседа протекает сначала гармонично, в химической промышленности нуждаются в поддержке нового правительства, оно должно субсидировать производство синтетической нефти и каучука. Бош выражает благодарность. Но затем он заговаривает с Гитлером о Габерах и Эйнштейнах, которые вынужденно покинули Германию. Потеря еврейских учёных, говорит Бош, отбросит немецкую химию и физику на сто лет назад. Гитлер реагирует ледяным тоном, он говорит, что Германия в крайнем случае обойдётся и без науки, и вызывает звонком адъютанта: «Господин тайный советник желает удалиться».

Как юношескую диктатуру описал однажды историк Гётц Али национал-социалистическое движение, как «в разрушительном смысле самый успешный поколенческий проект XX века». Действительно, национал-социализм вынес наверх новое поколение, не только в политике — Гитлеру было 43, когда он стал канцлером —, но и в экономике.

Многие менеджеры, которые приходили на смену и занимали освободившиеся должности, видели себя преобразователями: их формировала не кайзеровская эпоха, а проигранная война, провалившаяся революция, нестабильность Веймарской республики и катастрофа мирового экономического кризиса. Они хотели оставить всё это позади и возвестить новое время. Везде, где им это казалось необходимым, они выступали против тормозящих и сомневающихся.

И в I.G. Farben тоже произошла эта смена поколений. Бош, не будучи другом Гитлера, стал алкоголиком, больным и подавленным; он покинул наблюдательный совет, произнёс речь в Немецком музее, предупреждая об удушающей хватке диктатуры, после чего был помещён в санаторий. Своему сыну, навестившему его незадолго до смерти в апреле 1940 года, он сказал, что предвидит ужасное, всё чёрное, небо, полное самолётов: «Они уничтожат всю Германию, города, фабрики и также I.G.».

Другие, у кого было меньше угрызений совести в проведении радикальной политики национал-социалистов, выросли в I.G. Farben до лиц, принимающих решения, — прежде всего Карл Краух, некогда сотрудник Боша, затем человек Геринга по химической промышленности. И Отто Амброс, способный учёный, которому предстояло разделить ответственность за преступления I.G. Farben в Аушвице.

Амброс, выросший в Ландсхуте и знакомый с Гиммлером ещё со школьных лет, в середине 1920-х годов присоединился к I.G. Farben. Его исследовательский интерес был посвящён каучуку — природному ресурсу, который хотели заменить искусственным продуктом. Амброс ездил на Яву, на Цейлон, в Египет, чтобы изучать свойства каучукового дерева. В военных приготовлениях национал-социалистов специальность Амброса играла ключевую роль. На шинах из синтетического каучука вермахт должен был перекатить через Европу — и требовались специалисты по промышленному массовому производству.

Ещё один молодой человек, сделавший в гитлеровской Германии необычайно быструю карьеру: Альберт Шпеер, сын из хорошей семьи и искусный архитектор, которому Гитлер поручал всё больше ответственности — начиная с постановки помпезных имперских партийных съездов в Нюрнберге. Шпеер установил ряд мощных зенитных прожекторов, чьи лучи, направленные вертикально в небо, на высоте сливались в светящуюся поверхность — это была грандиозная световая инсталляция и одновременно выражение новой эстетики, которую присвоили себе фашисты.

На партийном съезде в Нюрнберге в 1935 году были приняты и Нюрнбергские законы. Они проводили различие между имперскими гражданами и прочими подданными государства, которые теряли избирательное и другие политические права. За ними последовали новые законы: в университетах евреям больше не разрешалось получать докторскую степень. Еврейским врачам отзывали допуск к работе в больницах и право заниматься своей профессией — то же самое касалось и адвокатов.

Экономика дольше других сфер оставалась в стороне от столь радикальных вмешательств. Немногие члены правлений и наблюдательных советов еврейского происхождения, которых не заставили уйти немедленно, сохраняли свои посты до 1938 года. До этого времени существовали ещё и предприятия в еврейской собственности — целых сорок тысяч, если сравнивать с примерно ста тысячами в 1933 году. Среди них были такие важные фирмы, как частные банки Simon Hirschland в Эссене, M.M. Warburg в Гамбурге, а также Mendelssohn в Берлине, имевшие значение прежде всего для международного торгового финансирования.

Однако постепенное исключение евреев из национал-социалистического народного сообщества сказывалось на повседневной жизни, на неписаных законах, определявших экономическое взаимодействие. На евреев вскоре перестали смотреть как на равноправных деловых партнёров, как на коллег, с которыми общаются на равных, как на конкурентов, которых уважают. Когда в 1938 году национал-социалисты приступили к окончательному вытеснению евреев из экономики, сдвиг в восприятии зашёл уже так далеко, что многие предприниматели были только рады извлечь выгоду с большей или меньшей беспощадностью и отбросить давние принципы.

Вечером 9 ноября 1938 года по всей Германии были подожжены, разграблены и разрушены еврейские магазины — оргия насилия, лишь казавшаяся анархичной, на деле же оркестрованная Гитлером и Геббельсом, которая положила начало проведению так называемой ариизации. На следующий день Геббельс записал: «Фюрер хочет принять очень жёсткие меры против евреев. Они должны сами привести свои магазины в порядок. Страховые компании им ничего не выплатят. Затем фюрер хочет постепенно экспроприировать еврейские магазины».

Разрушения поставили перед немецкой страховой отраслью, которая не должна была платить, серьёзную проблему. Общий ущерб оценивался в 50 миллионов марок, а пострадавшие евреи имели право на 46 миллионов страховых выплат. То, что отрасль, чья деловая основа более, чем какая-либо другая, зиждется на доверии своих клиентов, тем не менее отказалась от своих обязательств, показало, как далеко такие компании, как Allianz, к тому времени отошли от обычной практики. В юридически авантюрной докладной записке глава Allianz Эдуард Хильгард обосновал, почему обязанность по выплате компенсации отпадает. Он процитировал Геббельса, описавшего погром как «эруптивную вспышку возмущения населения», и объяснил, что за стихийные события ответственности не несут. В трактовке страховщиков ноябрьский погром был своего рода землетрясением.

В конце концов страховой отрасли удалось сбить подлежащие выплате суммы до ничтожной доли. Всего 1,3 миллиона рейхсмарок отрасль выплатила по претензиям евреев и евреек, и эти деньги пошли не самим клиентам, а государству, которое в рамках «Постановления о восстановлении уличного облика» конфисковало счета пострадавших.

Вступили в силу новые постановления: «Постановление об исключении евреев из немецкой экономической жизни» и «Постановление об использовании еврейского имущества». Евреям больше не разрешалось управлять предприятиями, их можно было увольнять без выходного пособия, они были обязаны продавать предприятия и недвижимость. Пострадавшие продавали своё имущество ниже стоимости — не только украшения и антиквариат, но и пакеты акций и целые предприятия. Выручка попадала на заблокированные счета, которые конфисковывало государство.

Исследователи различают три формы проявления ариизации: одни предприниматели проводили ариизацию активно, подыскивая привлекательные объекты и целенаправленно и беззастенчиво используя вынужденное положение владельцев. Другие извлекали оппортунистическую выгоду, когда предоставлялась возможность, от которой они не хотели отказываться. И лишь в редчайших случаях покупатели считали себя доверенными лицами и намеревались в своё время вернуть приобретённое предприятие первоначальному владельцу. Последний вариант обычно имел место в узком кругу бывших коллег или деловых партнёров; они были знакомы давно и искали дружеское решение.

В аризации участвовали как мелкие и средние фирмы, так и крупные банки и промышленные концерны. Особенно в розничной торговле были заложены основы для последующих историй успеха. К числу тех, кто в 1930-е годы бессовестно и на самых выгодных условиях обеспечил себе преимущества, относились некоторые громкие имена экономического чуда.

Йозеф Неккерман, сын торговца углем из Вюрцбурга, сначала приобрел дешевый универмаг «Рушкевиц», а затем посылочно-бельевую фирму берлинского коммерсанта Карла Амсона Йоэля.

Густав Шикеданц, основатель посылочного дома «Квелле», купил несколько еврейских предприятий, в том числе «Объединенные бумажные фабрики» в Нюрнберге, которые производили и знаменитые носовые платки «Темпо».

Универмаг братьев Альсберг в Дуйсбурге перешел в собственность группы инвесторов во главе с 27-летним Хельмутом Хортеном, начинавшим продавцом мужской одежды. Самоуверенный молодой владелец разместил в местной газете объявление: «Это Хортен! Да-да — вы совершенно правильно заметили, дом Альсберга сменил владельца, перешел в арийские руки».

В некоторых крупных предприятиях различные формы аризации сосуществовали. Deutsche Bank провёл аризацию частных банков Simon Hirschland в Эссене и Mendelssohn в Берлине настолько предусмотрительно, что бывшие владельцы и после войны ещё выражали благодарность. В Праге же после вторжения вермахта в помещениях Böhmische Union-Bank появился грубый сотрудник Deutsche Bank и заявил, что это «еврейское предприятие», которое необходимо срочно аризировать. Вальтер Поле — так звали этого человека — руководил увольнением еврейских членов правления, взял на себя руководство и провёл урезание капитала. Deutsche Bank приобрёл контрольный пакет акций за четверть номинальной стоимости. Эти действия соответствовали определённой схеме. На востоке Европы, вдали от родины, немецкие предприятия действовали ещё более жестоко и безжалостно. Аризация, пишет Гётц Али, проходила «в Берлине более по-прусски, чем романизация еврейской собственности в Бухаресте».

Аризация и подготовка к войне были в сознании национал-социалистов взаимосвязаны. В министерстве авиации рейха Геринг в октябре 1938 года объявил о двух вещах: еврейский вопрос будет решаться «всеми средствами», а вооружение следует «чрезвычайно» наращивать. Фанатичное руководство НСДАП полагало, что одно обусловливает другое: евреи были чужеродным телом, они вредили, их нужно было изгнать из экономики, чтобы та могла со всей силой посвятить себя вооружению.

Закономерно, что начало Второй мировой войны привело к дальнейшей радикализации. Долгое время власти рассматривали так называемый Мадагаскарский план — депортацию евреев на остров в Индийском океане. Однако этот гротескный замысел провалился ещё и потому, что немецким люфтваффе не удалось одолеть Англию и взять под контроль морской путь на Мадагаскар.

С нападением на Советский Союз в поле зрения попал другой вариант — убийство евреев на завоёванных территориях Восточной Европы. Планы уничтожения, уже тогда называвшиеся «окончательным решением», проявились сначала в массовых казнях, в которых айнзацгруппы эсэсовского фюрера Гиммлера в Прибалтике, Белоруссии, на Украине и в Крыму расстреляли сотни тысяч восточноевропейских евреев, а позднее — в организованном геноциде в концентрационных лагерях.

Аушвиц, небольшой городок в Верхней Силезии, стал синонимом Холокоста. Из шести миллионов евреев, погибших в общей сложности, более миллиона было убито там. К промышленному массовому уничтожению приложила руку немецкая экономика, выступая в роли поставщика, предоставляя финансирование и загоняя заключённых до смерти непосильным трудом. Крупные предприятия, такие как Siemens и Krupp, обосновались в Силезии, чтобы извлечь выгоду из имевшейся в Аушвице рабочей силы. Выдающуюся роль сыграла I.G. Farben, построившая там огромный химический завод и организовавшая для подневольных рабочих собственный лагерь, названный Аушвиц III и являвшийся существенной частью машины смерти Аушвиц.

Освенцим, или Аушвиц, на первый взгляд казался не слишком подходящим для того, что задумала I.G. Farben. Уже с конца 1930-х годов там размышляли о том, чтобы построить на востоке современный химический завод, прежде всего для удовлетворения требований военных покрыть стремительно растущую потребность в буне, но также и для того, чтобы в последующей мирной экономике снабжать химической продукцией весь восточноевропейский регион.

Почва в Аушвице была болотистой и казалась непригодной для массивного промышленного строительства. Кроме того, место производило удручающее и жалкое впечатление на командированных I.G. Farben, которые приехали осмотреться. Невероятно грязным показался городок одному старшему инженеру из Людвигсхафена по фамилии Фауст. В польских женщинах этот Фауст ещё находил кое-что привлекательное, он хвалил их свежий, здоровый вид, «по крайней мере когда они молоды», мужчины же казались ему чахоточными и преступными. Также и расположенная поблизости деревушка Моновиц, будущее место размещения I.G. Auschwitz, не понравилась посетителю. Она выглядела так, словно остановилась во времени, писал он, и добавил: «Деревянные хижины с колодцами-журавлями перед ними, как при Петре Великом».

Привлекательным место было, несмотря ни на что, потому что Аушвиц находился рядом с верхнесилезскими угольными шахтами и различными транспортными путями, реками Солой и Вислой, а также железнодорожным сообщением с Краковом и Веной. Среди историков спорным является, в какой степени существование концентрационного лагеря, который Гиммлер устроил здесь, в старых военных казармах, в 1940 году, повлияло на решение I.G. Farben. Первоначально руководство предприятия, вероятно, намеревалось выселить польских и еврейских жителей городка, чтобы освободить место для немецких работников. Однако самое позднее с окончательным решением в пользу местонахождения Аушвиц у I.G. Farben возобладала идея, что строить завод должны узники концлагеря.

Решение правления в пользу местонахождения Аушвиц принимается 6 февраля 1941 года. На следующий день собирается наблюдательный совет, в качестве председательствующего выступает Герман Йозеф Абс из Deutsche Bank. В протоколе заседания строительный проект — инвестиции на сумму в несколько сотен миллионов рейхсмарок — не упоминается. Ход дел был удовлетворительным, говорится лишь. И в разделе «Разное» находится указание: «Ничего нет». После этого — совместный обед в отеле «Адлон».

Два месяца спустя менеджер I.G. Farben посещает Аушвиц; как член правления он будет курировать строительство фабрики. В конце 1920-х годов химик Отто Амброс совершал исследовательские поездки в Азию и Африку, чтобы изучать каучуковое дерево. Теперь он осматривает рынок рабочей силы в Верхней Силезии. Использование узников концлагерей к тому времени уже согласовано с Герингом, соответствующий указ имеется.

Большинство заключённых в Аушвице в это время — поляки. Менеджера I.G. Farben водит по лагерю комендант Рудольф Хёсс; он видит кухню, мастерские, узников. С любопытством он спрашивает коменданта о разноцветных нашивках на арестантской одежде. Хёсс объясняет: нашивки указывают на причину, по которой узники попали в Аушвиц; в данном случае речь идёт о профессиональных преступниках и гомосексуалах.

Амброс доволен. Он приглашает Хёсса с ответным визитом в Людвигсхафен. Итог поездки Амброс излагает в письме, которое отправляет своему начальству: «В ходе ужина, данного нам руководством концентрационного лагеря, мы далее согласовали все меры, касающиеся привлечения поистине отличного предприятия лагеря КЦ в интересах заводов „Буна“. Остаюсь с наилучшими пожеланиями, Ваш Отто Амброс».

В июле 1941 года комендант лагеря Хёсс принимает приглашение: он посещает I.G. Farben в Лойне и Людвигсхафене. Перед этим он встречается с Гиммлером в Берлине. Рейхсфюрер СС сообщает Хёссу, что Аушвиц должен внести большой вклад в «окончательное решение еврейского вопроса»: «Это тяжёлая и трудная работа, требующая напряжения всех сил человека, без оглядки на могущие возникнуть трудности».

Аушвиц — место невообразимых зверств, воплощение самого зла, предмет фильмов, книг, стихов, сегодня — место для туристов. Но как можно правдиво изобразить то, что по сути своей неописуемо? Ханс Майер, он же Жан Амери, подневольный рабочий I.G. Farben, будет всю жизнь биться над этим вопросом, ибо, как он пишет в одном романе: «Его знание о том времени было украдено у него киножурналами, которые показывали ужасы огромной потрясённой публике в качестве вступления к приятному художественному фильму, газетными статьями, бесчисленными книгами об аде — адом Бельзена, адом Маутхаузена, Бухенвальда, Гросс-Розена, Аушвица».

Совершенно прозаически можно описать Аушвиц как место действия немецких фирм, участвовавших в уничтожении.

Газ, который подавался в камеры уничтожения, назывался «Циклон Б» и производился фирмой Degesch, сокращённо от: Немецкое общество по борьбе с вредителями, дочерним предприятием концернов I.G. Farben и Degussa. Degesch заказывала производство вещества на Дессауском сахарном рафинадном заводе, а сбыт организовывала гамбургская фирма Tesch & Stabenow.

Крематории строила фирма Huta Hoch- und Tiefbau в Бреслау, председателем наблюдательного совета которой был Дрезднер банк, владевший 26 процентами акций и являвшийся её важнейшим акционером.

J.A. Topf & Söhne из Эрфурта поставляла кремационные печи для крематориев, а кредиторами этой тюрингской фирмы, испытывавшей в начале 1940-х годов проблемы с ликвидностью, были Deutsche Bank и Commerzbank.

Катовицкий филиал Deutsche Bank финансировал также строительство завода I.G. Farben; один из сотрудников филиала писал после посещения, что смог убедиться в Освенциме: «около 80 процентов текущих финансовых операций проводятся через нас. I.G. Farben работает, помимо районной сберегательной кассы в Освенциме, исключительно с нами».

А Освенцим был застрахован в Allianz. СС заключила с берлинской компанией договоры страхования для местных предприятий, на которых заключённые производили мебель, одежду и металлические изделия. Представитель Allianz, посетивший концентрационный лагерь в январе 1942 года, счёл риск наступления страхового случая незначительным. Он писал, что в Освенциме царит безупречный порядок и чистота, а место образцово охраняется надзирателями.

Вклад немецких фирм в индустриализированное массовое убийство задокументирован не полностью. Некоторые сведения были намеренно завуалированы, другие уничтожены после войны. Необычно откровенно и с орфографическими ошибками записал каменщик фирмы W. Riedel & Sohn из Белица, что именно он делал в Освенциме: «Бетонирование пола в газовой камере».

Первыми жертвами, погибшими в газовых камерах, стали девятьсот русских военнопленных. Евреи начали прибывать в Аушвиц с февраля 1942 года — сначала из Верхней Силезии, позднее со всей Европы.

В том же феврале 1942 года Фриц Тодт отправился в Восточную Пруссию, чтобы в тамошней ставке фюрера переговорить с Гитлером. Возможно, он вновь повторил то, что уже говорил Гитлеру в ноябре: что эту войну военным путём больше не выиграть, а значит, нужно искать политическое решение. На обратном пути Тодт погиб в авиакатастрофе. Человеком, который после этого получил контроль над военной экономикой и в последующие годы становился всё могущественнее, был Альберт Шпеер.

Позже, после войны, Шпеер изображал себя аполитичным технократом — человеком, который не искал ответственности и был использован Гитлером. Многие немцы узнавали себя в Шпеере, они видели умного и порядочного бюргера, обманутого мрачным демагогом. «Воспоминания» Шпеера, шедевр введения в заблуждение, вышли в конце 1960-х годов и стали бестселлером.

На деле Шпеер, член партии с 1931 года, рано доказал, насколько глубоко он связан с жестокостью режима. Будучи строителем Гитлера, он распорядился расторгнуть договоры найма, принудительно выселить или снести тысячи берлинских квартир, в которых жили евреи, чтобы продвинуть планы нового Берлина — города-фантазии, которому никогда не суждено было быть построенным. В качестве преемника погибшего Тодта он, в свою очередь, быстро проявил себя как компетентный менеджер: властолюбивый, тактически искушённый и блестящий в самопрезентации. Шпеер любил демонстрировать перед большой аудиторией презентации на стене — круто уходящие вверх кривые, которые изощрённо приукрашивали его достижения.

Опираясь на работу Тодта, архитектор Шпеер создал всеобъемлющую структуру комитетов: главные комитеты, комитеты и так называемые «кольца», в которых представители отраслей самостоятельно выполняли задания и принимали решения о распределении заказов, мощностях и использовании рабочей силы. Шпеер действовал как руководитель вышестоящего Центрального планирования, которое обеспечивало предоставление необходимых ресурсов. Развитие шпееровской военной экономики было не столь впечатляющим, как изображал сам Шпеер, и спорно, насколько это можно приписать министру. Однако промышленности под его руководством удалось снова нарастить производство и таким образом преступно затянуть войну, которая, по сути, уже была проиграна.

В последние годы национал-социалистической военной экономики не хватало не только сырья, но и рабочих рук, причём они требовались как на фронте, так и в производстве вооружений. В начале войны режим пытался заменить немецких рабочих добровольцами, которых вербовали в дружественных зарубежных странах. Однако с завоеванием всё новых стран потребность становилась всё больше, а процесс вербовки — всё более жестоким. Так возникла система принудительного труда, курируемая Шпеером, которая охватывала широкие круги и задействовала всё больше сил. Общая численность принудительных рабочих, занятых в годы войны, оценивается более чем в двадцать миллионов человек — от насильственно привлечённых гражданских лиц и военнопленных до узников концентрационных лагерей, которые в невыносимых условиях трудились на военную промышленность.

Во внешних лагерях концентрационных лагерей узники КЦ работали на немецкие предприятия. Эти внешние лагеря, как правило, располагались в непосредственной близости от заводов, имевших военное значение. Будь то BMW, Krupp или Continental — не было почти ни одного крупного предприятия, которое в той или иной форме не извлекало бы выгоду из рабов труда и при этом охотно мирилось с массовой гибелью людей. Моральной ответственности за принудительных рабочих, которых направляло государство, на себе не ощущали. Однако, поскольку военные заказы сулили огромные прибыли, а предприниматели всё больше зависели от принудительного труда, они соперничали за распределение рабочей силы и, поначалу скептически, стали ревностными выгодополучателями геноцидной системы.

В особенно резком противоречии с социально-политическими притязаниями находились эксплуатация и уничтожение на предприятии Volkswagen. Честолюбивый архитектор спроектировал в нижнесаксонском Фаллерслебене национал-социалистический образцовый город для работников, который так и не был построен: жильё и работа были пространственно разделены, доходные дома оснащены центральным отоплением и двойными окнами, а также предусматривались просторные зелёные зоны, спортивные сооружения и места для проведения концертов и выставок.

Первые иностранцы прибыли в 1938 году, когда немецкие рабочие покинули огромную стройплощадку, чтобы возводить Западный вал для организации Тодта. Было завербовано более двух тысяч итальянцев, которых наняли на тех же условиях, что и заменивших их немцев. Встреча была праздничной, заводской журнал с тех пор выходил на двух языках, а в специально построенном зале для мероприятий, названном в честь итальянского фашиста Туллио Чане́тти, устраивали кинопоказы и вечера балета. Итальянцы были недовольны едой, они направляли жалобы итальянской королеве и Папе Римскому.

Итальянцы прибыли по договору, который немцы заключили с правительством Муссолини. После начала войны к ним присоединялось всё больше иностранцев, которых доставляли принудительно. Национал-социалисты установили на «Фольксвагене» и других предприятиях строгую иерархическую классовую систему, основанную на расовом учении и проводившую большие различия между работниками. На вершине иерархии стояли так называемые западные рабочие, например голландцы и французы, которым платили лучше, чем другим подневольным работникам, и которым разрешалось свободно передвигаться по району Гифхорн. Условия труда были сравнительно сносными.

Хуже приходилось полякам — и прежде всего гражданским лицам и военнопленным из Советского Союза. Согласно господствовавшей доктрине, объявлявшей славян недочеловеками, восточных рабочих изолировали в отдельных лагерях, подвергали жестокому обращению и катастрофически недостаточно кормили. Прибытие нескольких русских пленных один очевидец описал столь же бесстрастно, сколь и наглядно: «Да, когда открывали вагон, сначала нужно было отойти, чтобы перевести дух, потому что люди были заперты там неделями. И немного хлеба получали только те, кто был у люков, наверху, куда его просовывали, а сначала выгружали мёртвых, да и остальные выглядели соответствующе».

На самой нижней ступени находились подневольные работники из концентрационных лагерей. Сотни заключённых из Нойенгамме были размещены на Лаагберге, унылой возвышенности, называемой «холм без птиц», в трёх километрах от завода «Фольксваген». Барак-умывальня в мае 1944 года, когда прибыли первые заключённые, ещё не был достроен, так что они утоляли жажду солоноватой водой из колеи. Туалетом служила яма с перекинутым поперёк стволом дерева. Лагерь был окружён забором под электрическим напряжением и шестью сторожевыми вышками, оснащёнными пулемётами и прожекторами. Комендант СС, встречавший заключённых на Лаагберге, объявил, что они здесь «для того, чтобы умереть»: «Вы больше не люди, потому что у вас нет имён; вы животные, и у вас есть номера».

Заключённые, выполнявшие тяжёлую физическую работу, страдали от постоянных издевательств коменданта, алкоголика, ранее служившего в составе эсэсовской части «Мёртвая голова» в Освенциме. Он присваивал предназначенную для заключённых зимнюю одежду, приказывал избивать их, когда те пытались защититься от холода цементными мешками, и организовал выставление напоказ трупа убитого русского, мимо которого заключённые должны были маршировать. Послевоенный суд охарактеризовал коменданта внешнего лагеря «Фольксвагена» как «тип самовластного, жестокого, бесхарактерного охранника концлагеря, который без зазрения совести срывал на заключённых свою неограниченную власть».

Какое отношение руководство «Фольксвагена» имело к страданиям узников концлагерей? Жилые помещения регулярно инспектировались заводским начальством. Женская команда, составленная из евреек, прибывших из Освенцима, работала бок о бок с постоянным персоналом в военном производстве. В своей книге о подневольных работниках на «Фольксвагене» историк Клаус-Йорг Зигфрид формулирует это более чем осторожно, он пишет, что Порше и другие руководители «должны были знать о положении и обращении с заключёнными на заводе „Фольксваген“».

Ещё однозначнее была ситуация в Аушвице. Летом 1942 года ответственные лица I.G. Farben настаивали на создании собственного лагеря. Мотив был не гуманитарным, а экономическим: шестикилометровый пеший марш или перевозка, которую заключённые преодолевали каждое утро из главного лагеря в Аушвице на стройплощадку I.G. Farben, негативно сказывались на производительности.

Так прямо рядом со стройплощадкой I.G. Farben возник собственный лагерь предприятия — Аушвиц III, или Моновиц, место столь же адское, как и соседний главный лагерь. Здесь тоже заключённые были отгорожены от внешнего мира заборами из колючей проволоки под высоким напряжением, здесь тоже стояли многочисленные сторожевые вышки, здесь тоже располагался многочисленный и варварский гарнизон СС, поддерживаемый менеджерами I.G. Farben, которые находились под давлением необходимости соблюсти сроки завершения строительства завода.

Сами узники концлагеря почти не ощущали разницы в обращении, которое им оказывали со стороны СС и сотрудников I.G. Farben. Некий румынский еврей по имени Вилли Берлер, который голыми руками таскал брёвна, заболел в лихорадке и сделал перерыв, впоследствии рассказывал, как его вспугнул мастер I.G. Farben, чтобы передать избивающим надзирателям. В Аушвице, — резюмировал Берлер, — «гражданские служащие IGF обращаются с евреями точно так же, как это делает СС».

Более поздние свидетельские показания особенно отягощали Вальтера Дюррфельда, начальника производства I.G. Auschwitz, который докладывал члену правления Отто Амбросу. Дюррфельд иногда по утрам присутствовал при селекции, — рассказывал бывший узник концлагеря перед Нюрнбергским трибуналом, — и смотрел, как начальник лагеря ощупывал прибывших, чтобы проверить их пригодность к физическому труду. На вопрос Дюррфельда, что происходит с отобранными заключёнными, начальник лагеря ответил с улыбкой: «В обязательную команду вознесения».

В воспоминаниях выживших самое большое место занимают палачи из СС. Однако и руководящие служащие I.G. Farben то и дело возникают в этих потрясающих свидетельствах — тенеподобные фигуры, присутствовавшие при злодеяниях: наставляя, поддерживая или просто наблюдая. Учёные, инженеры и управленцы не пошевелили и пальцем, чтобы помочь узникам.

Жан Амери, отбывавший год принудительных работ в Моновице, пишет в своём тексте «К психологии немецкого народа» совершенно недвусмысленно: «Итак, твёрдо установлено и может быть здесь со всей ответственностью подтверждено, что рабочие и служащие предприятия „Аушвиц“ концерна I.G. Farbenindustrie точно знали: в расположенном в 5 км оттуда местечке Биркенау сотни тысяч евреев, поляков и русских были отравлены газом и частично даже сожжены заживо. В этом отдельном случае, стало быть, речь шла примерно о 5000 немцев, которые были осведомлены о самых дьявольских из всех мыслимых методах, — и ни один не крикнул: „Стоп! Я в этом больше не участвую“».

Самому Амери повезло. Поскольку он хорошо владеет правописанием, через несколько недель он попадает в канцелярию, где подчиняется мастеру от I.G. Farben. Ему стыдно, потому что с тех пор ему не нужно выполнять тяжёлую работу, таскать мешки с цементом и получать побои. Поэтому он заговаривает с мастером о судьбе всех тех, кого I.G. Farben загоняет в могилу непосильным трудом. Мастер отвечает, что всем не угодишь: «Но работа, Майер, работа должна быть сделана, её и с меня требуют». Неужели это то, что говорят себе служащие I.G. Farben, задумываясь о собственной ответственности? Что они просто делают свою работу?

Карл Краух, Отто Амброс, Вальтер Дюррфельд и другие. Все они позже на Нюрнбергских процессах заявляли, что либо не знали о преступлениях, либо сделали всё, чтобы облегчить страдания заключённых. Признания вины в протоколах суда искать бесполезно. Лишь Герман Йозеф Абс, председатель наблюдательного совета I.G. Farben, открывается. Показание обычно столь красноречивого главы Deutsche Bank, данное в интервью середины 1960-х годов, звучит, правда, довольно обтекаемо; вероятно, ему трудно сказать даже столько: «Я принадлежу к тем, кто не отрицает, что знал об этом. Прятаться за утверждением, что ничего не знал, — я верю в это лишь немногим».

Большой химический завод, который должен был начать работу уже в середине 1943 года, так и не был достроен. То, что в Освенциме в конечном счёте не произвели ни килограмма буны, считается примером безумия национал-социалистической военной экономики. В то время, когда рейх остро нуждался в рабочей силе, Гитлер и Гиммлер вкладывали средства в экономически бессмысленный и абсурдно дорогостоящий проект массового уничтожения и предоставляли важным для войны предприятиям обессиленных заключённых, которые издыхали на работе.

Для предприятий, однако, расчёт выглядел совершенно иначе: в условиях нехватки рабочей силы они были благодарны за подневольных работников, нанимаемых на выгодных условиях. В Освенциме I.G. Farben выплачивала ежедневную заработную плату в четыре рейхсмарки — и эта плата шла не самим рабочим, а СС, которая предоставляла рабочую силу. Низкая производительность компенсировалась низкой заработной платой.

Экономически рациональным было и то, что с зимы 1942 года I.G. Farben начала слегка улучшать условия труда в Освенциме, чтобы повысить производительность. Недостаточное питание было дополнено: теперь давали так называемый буна-суп — жидкую бурду, в которой, как говорили сотрудники I.G., плавали остатки овощей, картофельные очистки, а иногда и опилки. Работники с высокой производительностью, кроме того, получали талоны на картофельный салат, горчицу и лезвия для бритья, а также возможность посетить бордель. (Премии доставались в основном заключённым из собственно Германии.)

И в других местах фирмы вносили коррективы и создавали стимулы. Генеральный директор Плесских угольных копей, поставщика I.G. Auschwitz, ввёл так называемое производительное питание — бонусную систему, которая вознаграждала сильных работников повышенными пайками, в то время как слабые получали ещё меньше. Шпеер подхватил эту систему производительного питания и сделал её стандартом для всех подневольных работников из Восточной Европы.

Усилия по повышению эффективности дали результат. С 1943 года смертность во внешних лагерях концлагерей снизилась. Вопреки широко распространённому представлению, будто узники вообще не были способны внести сколько-нибудь заметный вклад в экономическую мощь «Третьего рейха», «уничтожение трудом» окупалось, особенно в последние годы войны. Фабрика I.G. Farben в Аушвице хотя и не производила синтетический каучук, но в итоге покрывала целых 15 процентов немецкого потребления метанола. А в подземных штольнях «Миттельбау-Дора» в Гарце узники в убийственных условиях выпускали технологически передовые ракеты Фау-1 и Фау-2, так что Шпеер говорил, что производство там стоит «на недосягаемой высоте даже по американским меркам».

Историк Адам Туз различает макро- и микроуровень. Пусть с точки зрения народного хозяйства убивать людей трудом и было бессмысленно, концентрационные лагеря для отдельного предпринимателя были «по большей части подарком небес» — до тех пор, пока погибшие рабочие немедленно заменялись новыми. Кроме того, пишет Туз, «соотношение затрат и выгоды между платой, которую следовало вносить СС за „аренду“ заключённых, и средней производительностью узника для промышленного „работодателя“ оказывалось исключительно благоприятным».

Равнодушие. Безразличие. И вопиющий дефицит морально обоснованных норм.

Разумеется, предприниматели, ставшие частью системы концлагерей, преследовали собственный интерес. Они зависели от рабочей силы, которую им выделяли, они извлекали выгоду из принудительного труда и из войны. Кроме того, они внушали себе, что не делают ничего противозаконного, что они выполняют долг, решают — как говорилось в одной послевоенной публикации Daimler-Benz AG — «поставленную задачу».

То, что триста мужчин действовали сообща в упорядоченных структурах, что они постоянно обменивались мнениями и постоянно подкрепляли друг друга в своих действиях, вероятно, ещё больше способствовало отсутствию осознания неправоты. Не хватало индивидуальной ответственности, мужества противостоять давлению тесно переплетённого сообщества интересов. Виновны были не одни лишь менеджеры I.G. Farben в Аушвице, но все хозяйственные бюргеры, которые не были способны или не желали проводить границы и — словами Жана Амери — сказать: «Стоп! В этом я больше не участвую».

Сопротивление существовало и в других местах. Историки оценивают численность группы вокруг Клауса Шенка графа фон Штауффенберга, которая в течение 1943 года начала готовить покушение на Гитлера, в несколько сотен человек. В число мужчин, готовых взять на себя ответственность после успешного переворота, входили военные, политики, профсоюзные деятели, юристы и церковнослужители. Но ни одного крупного предпринимателя. В лучшем случае к сопротивлению можно отнести «круг Боша» — группу ведущих сотрудников штутгартской фирмы, — однако она не принимала непосредственного участия в подготовке покушения. Статистом выступил Герман Йозеф Абс из Deutsche Bank. Как католик он критически относился к нацистам и поддерживал осторожные контакты с Кружком Крейзау. Когда Петер Йорк фон Вартенбург, старый друг, призвал его к более активным действиям, Абс отказался. Он, мол, связан обязательствами перед Deutsche Bank и не может бросить его на произвол судьбы.

Между тем предприниматели знали раньше и лучше других, как плохи дела в «Третьем рейхе». Весной 1943 года Королевские ВВС бомбили промышленность Рура, снабжавшую страну сталью, углём и важными полуфабрикатами. Предприятием, которое англичане брали на прицел снова и снова, был Krupp; тридцать тысяч бомб опустошили сталелитейный завод. Когда в июле 1943 года «Битва за Рур» завершилась, «чудо вооружений» Шпеера тоже закончилось: кривые, которые всегда шли вверх, выровнялись и поползли вниз.

Примерно в то же время разведывательная служба СД сообщила, что ни один из важных промышленников больше не верит в победу Германии. Публично, однако, никто не высказывался. Чем хуже шла война, тем более жестоко нацистский режим расправлялся с теми немногими, кто осмеливался громко сомневаться в победе. Два управляющих филиалами Deutsche Bank были приговорены к смертной казни. Один сказал, что национал-социализм — «всего лишь пердёж» и скоро исчезнет, другой заявил, что Геббельс — обезьяна, Геринг — обожравшееся брюхо, а Гитлер — мошенник.

В конце июня 1944 года — союзники уже высадились в Нормандии — Шпеер приглашает элиту немецкой экономики в Линц. Собирается около трёхсот мужчин. Три часа подряд Шпеер говорит, три часа он превозносит «чудо вооружений», которое давно уже никакое не чудо; после этого гости направляются в монастырь Святого Флориана, где юный гений дирижирования Герберт фон Караян даёт оркестровый концерт: Восьмая симфония Брукнера, также известная как «Апокалиптическая».

Настоящая кульминация уик-энда — встреча в кофейном зале отеля «Платтерхоф» на Оберзальцберге. Шпеер попросил Гитлера ещё раз встряхнуть промышленников — и фюрер оказывает ему эту услугу. В последний раз он пускает в ход историю о победе или гибели и живописует катастрофу, которая ожидает предпринимателей в случае проигранной войны. Каждый из присутствующих, по словам Гитлера, может в этом случае подумать, изберёт ли он добровольную смерть, или «хочет ли он дать себя повесить, или хочет умереть с голоду, или хочет работать в Сибири».

Эта встреча должна была остаться последней встречей Гитлера с предпринимателями — драматическая финальная точка отношений, которые долгое время были отмечены взаимной амбивалентностью. И всё же они держались друг друга. Прощание выходит жутким. Ибо Гитлер, который после поражения под Сталинградом почти не появлялся на публике, выглядит постаревшим на годы: волосы седые, походка сгорбленная, руки дрожат. Ханс Керль, руководитель Ведомства по сырью, позже пишет в своих воспоминаниях, что движения Гитлера были угловатыми, руки безвольно свисали вдоль тела, и «выглядело это почти так, будто Шпееру пришлось выталкивать его на подиум, как куклу».

20 июля 1944 года Гитлер переживает покушение группы Штауффенберга, он получает лишь лёгкие ранения. После этого должны умереть около двухсот мужчин, подозреваемых в причастности к покушению.

В августе 1944 года Аушвиц попадает под обстрел. Авиация США наносит тяжёлые повреждения предприятиям I.G. Farben. В последующие месяцы бомбардировщики возвращаются снова и снова, в последний раз — 19 января 1945 года; к тому времени надзиратели уже начали эвакуировать концентрационный лагерь, спасаясь от приближающейся Красной армии. В снег и ледяной холод истощённые узники должны были бежать до Гляйвица, откуда выживших переправляли в другие концлагеря. Так Жан Амери сначала попадает в Миттельбау-Дору, затем в Берген-Бельзен, который незадолго до конца войны освобождают британцы. В конце апреля 1945 года он добирается до Брюсселя — «с сорока пятью килограммами живого веса», как он пишет, «и в полосатой робе».

Указ об уничтожении всех «военных, транспортных, коммуникационных, промышленных и снабженческих объектов» Гитлер отдаёт 19 марта 1945 года. Так называемый «Неронов приказ» — логическое следствие политики, допускавшей лишь великую победу или катастрофическое поражение. Поскольку победа более невозможна, Гитлер планирует гибель — материал для посмертного мифотворчества, — и он хочет увлечь экономику за собой в пропасть. Шпеер, убедивший Гитлера смягчить приказ вторым указом, после войны будет ставить себе в заслугу спасение промышленности от гитлеровской жажды разрушения. Однако на деле «Неронов приказ» и не мог быть выполнен. Перед лицом неминуемого поражения ответственные лица на местах отказываются останавливать, а тем более уничтожать предприятия. Промышленники хотят спасти как можно больше собственной собственности для послевоенного времени, в котором национал-социалисты уже не будут иметь решающего голоса. Вот здесь, наконец, весной 1945 года, экономика отделяется от Гитлера.

Снова и снова Гитлер рисовал немцам сказочную страну изобилия, которая ожидает их после выигранной войны. Частная экономика переживёт свою величайшую эпоху, говорил он во время своего последнего выступления в Баварских Альпах, и никто из присутствующих ему уже не верил. Однако пророчество Гитлера о том, что немцы после войны познают невиданное благосостояние, всё равно сбывается.

В середине 1960-х годов, когда экономическое чудо ещё длится, переживший Холокост публикует тонкий сборник эссе. Книга называется «По ту сторону вины и искупления», автор — Ханс Майер, он же Жан Амери, и он пытается найти язык для всего того, что с ним произошло. Он описывает переживание пытки и мучительную утрату корней на родине и в прошлом. Он спрашивает себя, помогло ли ему в концентрационном лагере его интеллектуальное образование, знание Гёльдерлина, Бетховена и Дюрера. (Нет, напротив, — таков его ответ.) И ещё одно занимает пережившего: чудесное очищение немцев, которые столь, казалось бы, без труда оставили массовое убийство позади, чтобы стать послушными и умеренными демократами. То, что они при этом ещё и процветают, ужасно угнетает Амери. Переживший пишет: «Мне неуютно в этой мирной, прекрасной стране, населённой деловитыми и современными людьми».

Возможно, больше всех от оккупации виллы «Хюгель» страдает домоправитель. Фридрих Вильгельм Дорманн, верный служащий семьи Крупп, хочет сохранять порядок даже в беде. Но теперь, когда американские танки блокируют въезд на Хюгель, когда появляются пехотинцы, конфискующие огнестрельное оружие и прочие вещи, когда бойкий капитан армии США спрашивает о хозяине дома Альфриде Круппе и приказывает арестовать его и отправить в лагерь для интернированных, на Хюгеле уже ничто не в порядке.

Оставшийся домоправитель тщетно пытается защитить виллу от чужаков, которых становится всё больше. За пехотинцами следуют миномётные расчёты, которые с коровника обстреливают последние оставшиеся позиции немцев. Затем — люди из американской разведки. И военные корреспонденты, которые в Большом доме «делают серию снимков со вспышкой». Бывшие остарбайтеры фирмы Крупп пробираются на территорию и воруют кур.

Существует дневник, который, вероятно, вёл домоправитель, — хроника мелких и крупных потерь. Револьверы, кинжалы, сабли и фотоаппараты конфискуются, бесчисленные бутылки красного вина извлекаются из погребов, бронзовые скульптуры в парке опрокидываются и похищаются. Американский часовой ночует в императорской спальне и «загрязняет» постель, а когда, наконец, перед виллой военный оркестр США играет для танцев, а добротные кожаные стулья два дня спустя всё ещё стоят на газоне, для домоправителя красная линия оказывается перейдённой; возмущённо он просит капитана занести мебель в дом, «чтобы уберечь её от порчи».

Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах, хозяин управдома Дорманна, был в апреле 1945 года первым немецким промышленником, которого союзники взяли под стражу. Были хозяйственные руководители, которые в нацистское время выставляли себя куда более рьяно. Альфрид, сдержанный, почти суховатый человек, почти не появлялся на публике, о нём мало что знали. Но он стоял во главе оружейной кузницы Krupp — фирмы, которая, как никакая другая, ассоциировалась с военной экономикой.

Вслед за тем в поле зрения союзников попали и другие предприниматели. Сначала нерешительно, затем всё решительнее американцы принялись расследовать причастность немецкой экономики к национал-социалистическим преступлениям. Некоторые руководители предстали перед военным трибуналом США. Гораздо большему числу пришлось пройти через допросы и — как и миллионам других немцев — через процедуру денацификации, которую многие воспринимали как унижение и несправедливость. Тяжелее неприятных вопросов были демонтажи. Победители хотели остановить промышленность, сделавшую возможной захватническую войну. По всей Германии заводы разбирали и вывозили — прежде всего в советской зоне, но и на западе, управляемом американцами, британцами и французами.

Действия союзников привели к тому, что немецкие предприниматели, и без того связанные многообразными отношениями, сплотились ещё теснее. Совместное время в лагерях для интернированных и перед судом стало опытом, формирующим идентичность; здесь возникла эмоциональная основа для деловых связей, которые сохранялись ещё долго. Хозяйственная элита не распалась в трудное время, она превратилась в сплочённое сообщество и успешно сопротивлялась всем тем силам, которые требовали радикального нового начала.

Не позднее 1950 года стало ясно, что субстанция немецкой экономики осталась нетронутой. Северокорейские войска пересекли демаркационную линию по 38-й параллели, чтобы завоевать Южную Корею, — нападение, которое сплотило антикоммунистический Запад. Внезапный спрос на вооружения вызвал бум заказов; западногерманская промышленность, понёсшая меньшие потери, чем предполагалось, располагала необходимыми мощностями. Вскоре после этого прекратились и демонтажи, за рубежом немецкие предприятия снова стали деловыми партнёрами.

Годом ранее вступил в силу Основной закон, был избран первый бундестаг, канцлера звали Конрад Аденауэр. Христианский демократ быстро принялся подписывать множество договоров и укоренять новое государство в капиталистическом Западе. В последующие годы Федеративная Республика стала членом Европейского платёжного союза, Европейского объединения угля и стали, Европейского экономического пространства. Бум, который в 1950-е годы окрылил промышленность Европы и Северной Америки, сказался и на немецком внутреннем рынке; спрос на потребительские товары стремительно рос. От этого выиграли не только традиционные предприятия, такие как Siemens, AEG или Daimler-Benz, но и фирмы, ориентированные на средний бизнес, часто семейные и расположенные в провинции, которые выступали поставщиками для крупных концернов или сами производили товары для формирующегося массового рынка.

Лишь промышленные концерны Рура, взлетевшие раньше других, с конца 1950-х годов начали шататься. Сначала немецкий уголь, затем сталь оказались неконкурентоспособными, первые заводы закрылись, рабочие места исчезли, кризис стал перманентным. Долгое время рурская промышленность определяла немецкую деловую культуру, составляла её консервативное ядро, — теперь она безвозвратно скатывалась на обочину.

Для других предприятий чудесные годы закончились позже — спад в середине 1960-х, окончательный разрыв последовал в 1970-е. Не случайно прощание с подъёмом совпало с культурным переломом. Ярость молодых, так называемых «шестидесятников», которые сначала вышли на улицы с протестами, а затем начали марш через институты, была направлена и против старых экономических элит, причастных к преступлениям национал-социалистов. И которые после войны просто продолжили своё дело.

Послевоенное время начинается в мае 1945 года. Вермахт капитулирует, Германский рейх побеждён, промышленность — по крайней мере, так кажется — разрушена и обезглавлена. На предприятиях, захваченных союзниками, творится неразбериха. У Круппа, у Ханиля, у «Фольксвагена». Всё как на театральной сцене: немецкая охрана уходит с одной стороны, солдаты союзников появляются с другой, а иностранные подневольные рабочие встречают освободителей как королей, ликуют и размахивают флагами. Но мир длится недолго. Грабежи, кражи, драки. Не всегда освободители вмешиваются, возможно, потому что не хотят притеснять освобождённых, переживших ужасное.

«Джазовая музыка и стук пишущих машинок в облаке сигаретного дыма». Так начальник цеха завода «Гутехоффнунгсхютте» в Гельзенкирхене резюмирует своё впечатление от американских солдат, которые уютно устроились в командном пункте в бункере. На территории тем временем творится сущий ад, весь завод — сумасшедший дом, и у начальника цеха от ужаса пропадает грамматика. Он записывает: «Сегодня русский, отобравший велосипед у девушки, поляку проломили череп, немец якобы преследовал с пистолетом». А затем, словно из ниоткуда, чудесный поэтичный образ: «Перед бункером танцы под гармошку».

Журналист Харальд Йенер написал много читаемую книгу о годах после 1945-го, об этом странном и немного забытом интермеццо между мировой войной и экономическим чудом. Об одиссее бомбёжкой выбитых из домов и изгнанных, вернувшихся с фронта и иностранных рабочих. О голой воле к выживанию, которая порой проявлялась в удивительной разнузданности. О суровых зимах. О нужде в разбомблённых городах. О голоде.

Йенер описывает группу образованных бюргеров, которые посреди только что освобождённого Берлина обнаружили белого вола, «невредимого и кроткого», и заманили его во двор, чтобы забить кухонными ножами — они и сами толком не знали, как это делается, — нерешительно принялись за работу, им помогал советский солдат, но вокруг уже собиралась толпа, сборище нуждающихся, которые набросились на животное куда более жестоко. «Пять окровавленных кулаков вырывают волу язык из глотки», — так описывает это Йенер. Свою книгу он назвал «Волчье время», «потому что человек человеку стал волком».

Даже состоятельные хозяйственные бюргеры бегут, мёрзнут, голодают. Герман Йозеф Абс, утончённый банкир, покидает Берлин в фургоне концерна Karstadt AG, фирмы, в наблюдательном совете которой он состоял. В оккупированном британцами Гамбурге он пытается вместе с несколькими коллегами поддерживать работу Deutsche Bank. Члены правления Абс, Плассман и Винтермантель встречаются по очереди в убогих жилищах. У Плассмана, который живёт на едва ли десяти квадратных метрах в полуразбомблённом здании Karstadt на Мёнкебергштрассе. Или у Винтермантеля, который пишет о своей пенсии у Мурвайде: «Нет никакого комфорта, а вопрос с едой и вовсе плачевный». Когда Плассман заболевает, Винтермантель ежедневно заходит в больницу, чтобы доедать остатки обеда Плассмана. Волчье время в Deutsche Bank.

Потоки беженцев направляются с востока на запад гибнущего рейха. Чем ближе русские подходят к Берлину, тем больше предпринимателей освобождают свои конторы и фабрики и учреждают временные штаб-квартиры в других местах — предпочтительно там, где наступают американцы, всё-таки капиталисты, от которых ждут лучшего обращения, чем от советских.

Фирма Siemens, основанная в 1847 году на задворках в Шёнеберге, действует по нескольким направлениям сразу: создаёт самостоятельные групповые управления в Мюнхене, Мюльхайме и Хофе — и одновременно сохраняет верность традиционной берлинской площадке. В Сименсштадте, ансамбле красных кирпичных зданий между Шарлоттенбургом и Шпандау, оставшихся там настигает ужас: убийства и изнасилования, месть Красной армии за жестокую захватническую войну немцев, которую фирма Siemens поддерживала своей военной техникой. И страдают от столь же диких, сколь и согласованных акций возмездия не только простые рабочие и служащие. Члены правления тоже не могут спастись: их ликвидируют выстрелом в затылок, они гибнут в лагерях, совершают самоубийство. Генрих фон Буоль, председатель правления Siemens & Halske AG, вывезен в Москву и лишает себя жизни, раздавив во рту ампулу с ядом в тюрьме на Лубянке.

Оценка, что у немецких предприятий в советской зоне нет большого будущего, быстро подтверждается. Гораздо радикальнее западных союзников русские берутся за демонтаж заводов. Целые фабрики вывозятся и — как, например, крупповский металлургический завод из Эссен-Борбека — заново отстраиваются за тысячи километров, в Сибири. Некоторые крупные предприятия в Восточной Германии выживают как Советские акционерные общества — это фирмы, которые производят преимущественно для России и перечисляют туда свои прибыли, чтобы покрыть репарационные требования. Позже эти предприятия переходят обратно к ГДР и образуют ядро народной промышленности. Из завода Leunawerk концерна I.G. Farben получается VEB Leuna-Werke «Вальтер Ульбрихт», из крупповского Grusonwerk в Магдебурге — VEB Schwermaschinenbau «Эрнст Тельман». От старой корпоративной культуры на востоке остаётся не много.

На западе, в свою очередь, союзники не могут прийти к единому мнению, как им поступать с экономикой. Далеко в Вашингтоне есть влиятельные силы, желающие помешать восстановлению ключевых военных отраслей промышленности и выступающие за демонтаж заводов и разделение концернов. В самой же Германии местные представители американской военной администрации убеждены, что им нужна помощь предприятий, чтобы снабжать население, терпящее нужду.

Соответственно нерешительно ведут себя союзные офицеры, когда встречаются с людьми из экономической элиты: интернировать или привлекать к сотрудничеству? Иной немец переживает и то и другое. Герман Йозеф Абс арестован, допрошен, отстранён от должности, привлечён к суду — всё это, и одновременно назначен в консультативный орган с гордым названием German Bankers Advisory Board, который поддерживает британскую оккупационную власть в вопросах финансового хозяйства.

Такие люди, как Абс, слишком хорошо знают, что их экспертиза востребована. Хотя они ещё совсем недавно стояли по другую сторону, они проявляют большую заинтересованность в сотрудничестве с новыми властителями. Предприниматели и банкиры видят себя прагматиками, они немедленно хотят взяться за восстановление, тогда как заниматься национал-социалистическими преступлениями им кажется излишним. В это трудно поверить: это прошлое, которое волнует нас, немцев, до сих пор, на тот момент, когда предприниматели уже не хотят о нём говорить, отстоит от них всего на несколько месяцев.

Часто цитируют курьёзное появление барона Георга Августа Эдуарда фон Шницлера, члена правления I.G. Farben. Он заставляет американских солдат, явившихся к нему в загородный дом, обставленный картинами импрессионистов, прождать двадцать минут, наконец выходит, «в начищенных оксфордских туфлях и элегантном костюме для гольфа, вылитый британский аристократ» — так описывает его один из посетителей —, непринуждённо упоминает своих знакомых за границей, Морганов в Нью-Йорке и Дюпонов в Виргинии, а также нескольких английских лордов, и пространно сожалеет, что во времена нацистского господства, увы, не было возможности поддерживать столь приятные контакты. На грубое требование американцев ехать с ними в штаб-квартиру для содействия следствию Шницлер отвечает, что у него много дел, но он может освободиться во вторник следующей недели, если за ним пришлют машину. На следующее утро барона забирают, арестовывают и впоследствии предают суду на процессе I.G. Farben.

Интересная группа собирается в замке Крансберг в Таунусе. Несколькими годами ранее архитектор Альберт Шпеер перестроил там, на лесистом холме, средневековую крепость в военный штаб для нацистского руководства, пристроил флигель, бомбоубежище и рыцарский зал. Теперь Шпеер снова здесь, но не как зодчий, а как узник. Союзники заточили в Крансберге нескольких мужчин, занимавших руководящие должности в национал-социалистической экономике: Фрица Тиссена, раннего сторонника Гитлера. Вернера фон Брауна, создателя ракеты Фау-2. Фердинанда Порше, конструктора «Фольксвагена». Ялмара Шахта, многолетнего президента Рейхсбанка и министра экономики. Вальтера Роланда, последнего председателя правления «Ферайнигте Штальверке». И самого Шпеера, который в последние годы войны в качестве министра вооружений стал фактическим диктатором немецкой промышленности.

Встречу в замке Крансберг можно было бы представить как экзистенциалистскую театральную пьесу, клаустрофобический экспериментальный полигон в духе «За закрытыми дверями» Жана-Поля Сартра: бывшая экономическая элита, запертая в тесном пространстве, превращает мир в ад. На деле же самочувствие отнюдь не так плохо. Союзники хотят воспользоваться знаниями немцев, поэтому узники живут в довольно комфортных условиях, и если у кого-то из некогда столь могущественных мужчин и есть угрызения совести, то они, по крайней мере, не нарушают распорядка дня.

Интернированные в замке Крансберг коротают время за утренней гимнастикой и культурными мероприятиями. Приезжает учёный и читает лекцию о вреде потребления никотина, Тиссен даёт уроки шахмат, а Шахт, этот обычно саркастичный финансист, с удивительной чуткостью декламирует стихи Гёте и Шиллера. Раз в неделю обитатели замка Крансберг устраивают кабаре. «Сценки снова и снова были посвящены нашему положению, — пишет позднее бесстыдный Шпеер в своих мемуарах, — и порой мы обливались слезами смеха над нашим падением».

Не все интернирования, в которых содержались немецкие предприниматели, были столь же забавны, как в замке Крансберг. Но общий опыт объединяет. Он формирует этих мужчин, которые договариваются об общей точке зрения, о стратегии разговора на допросах и в судебных процессах. Эта точка зрения включает в себя, во-первых, что они не поддерживали приход Гитлера к власти, во-вторых, что они были подчинены принудительной экономике диктатуры, в-третьих, что они лично не одобряли использование подневольных рабочих, но, в-четвертых, не видели возможности отказаться от распределений. И, в-пятых, что они вообще не знали, что именно происходило в концентрационных лагерях национал-социалистов.

Высокопоставленные представители трех предприятий — вот кто должен был предстать перед судом в трех процессах 1947 и 1948 годов перед военным трибуналом США в Нюрнберге. Флик, Крупп и I.G. Farben. Были вызваны сотни свидетелей, на скамье подсудимых сидела немецкая экономика, судьями были юристы из Индианы, Луизианы и Северной Дакоты, которые следовали нормам международного правосудия, судебный пристав открывал заседание словами: «God save the United States of America and this honorable court». Подсудимые воспринимали процесс как правосудие победителей.

Фридрих Флик — первый, кто предстал перед судом. Предпринимателю из Зигерланда, который в Средней Германии, Верхней Силезии и на Руре скупил горнодобывающую империю, вменялось в вину, что он «в гигантских масштабах» использовал подневольных рабочих и в ходе захватнической войны грабил и разорял иностранную собственность. Все это правда. Кроме того, Флик отличился при ариизации еврейских предприятий. Однако особенно беззастенчивое поглощение богемских фирм Петчека не вошло в приговор суда, поскольку было совершено до начала войны. Флик отделался семью годами тюремного заключения.

Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах был приговорен к двенадцати годам, его имущество было конфисковано. Американские судьи признали его виновным в разграблении и порабощении. Особенно тяжким для суда оказался случай с 520 венгерскими еврейками, которые прибыли в эссенский внешний лагерь концентрационного лагеря Бухенвальд и незадолго до конца войны были отправлены обратно в концлагерь. Сам Крупп считал приговор чрезмерно суровым. В действительности другие предприниматели, которые не предстали перед судом, вели себя аналогично. Охраннику, который спросил его в Ландсберге, как к нему следует обращаться — «господин фон Болен унд Хальбах» или «господин Крупп фон Болен унд Хальбах», — он с горечью ответил: «Называйте меня Крупп, из-за этого имени я здесь».

Еще более сложным было дело I.G. Farben. Химический концерн несет ответственность за создание и финансирование лагеря Аушвиц III. Один из пунктов обвинения соответственно гласил: порабощение и массовое убийство, фактические обстоятельства очевидны. Однако обвинители избрали неверную тактику: они хотели сначала доказать картельную сращенность I.G. Farben с национал-социалистической политикой и глубоко погрузились в структуры немецкой промышленности, показывали диаграммы, чтобы продемонстрировать принципы действия организованного капитализма — и утомили судей, которые хотели выносить приговоры за военные преступления, а не разбираться в особенностях немецкой экономики.

Вдобавок вину и осведомлённость 23 подсудимых в деталях едва ли удаётся доказать: слишком много документов по распоряжению менеджеров I.G. было уничтожено — сожжено в котельной и в других местах, — и американские прокуроры, исколесившие страну вдоль и поперёк в поисках улик, снова и снова терпели разочарование, в Людвигсхафене, например, где им в руки попались десять пустых скоросшивателей с надписью «Аушвиц».

Процесс США против I.G. Farben завершается в мае 1948 года. Несколькими днями позже — судьи ещё совещаются — Советский Союз блокирует Западный Берлин, окружённый советской зоной оккупации; союзники снабжают город по воздуху. Американская общественность всё больше теряет интерес к расследованию преступлений. Теперь её волнует не судьба евреев в Аушвице, а конфликт с врагом в Москве. Один сенатор из Северной Дакоты заявляет, что считает процессы против немецких предпринимателей коммунистическими показательными процессами.

Приговор по делу I.G. Farben оглашается в июле 1948 года. Для обвинения это горькое разочарование. Вальтер Дюррфельд, руководитель завода в Аушвице, и Отто Амброс, член правления, ответственный за это направление, получают по восемь лет тюрьмы. Другие менеджеры I.G. получают более короткие сроки, а четверо подсудимых оправданы. В своём заключении судья, некто Кёртис Гровер Шейк из Индианы, заявляет, что условия в Аушвице, вероятно, не были столь ужасны, как утверждало обвинение, — ведь I.G. Farben добровольно и за свой счёт обеспечивала заключённых супом.

Разочарованы оказываются и надежды всех тех, кто утверждал, что немецкую промышленность необходимо декартелизировать, поскольку концентрация власти и капитала в руках нескольких предприятий и впредь представляет угрозу миру. В течение нескольких лет союзники пытаются обратить вспять консолидацию минувших десятилетий и расчленить широко диверсифицированные концерны. «Объединённые сталелитейные заводы» разделены. Так же как и I.G. Farben. И крупные банки — Commerzbank, Dresdner Bank и Deutsche Bank.

Однако и декартелизация никогда не доводится до конца последовательно — то ли потому, что приоритеты западных держав в Холодной войне меняются, то ли потому, что предприниматели ловко обходят и отменяют принятые решения. К концу 1950-х годов Krupp снова становится немецким предприятием с самым большим оборотом. Три фирмы, оставшиеся от I.G. Farben, — BASF, Bayer и Hoechst, возглавляемые бывшими менеджерами I.G., — тоже быстро возвращают себе былую мощь. Уже в 1953 году New York Times сообщает о «возвращении I.G. Farben», и в самом деле можно задаться вопросом: ослабило ли разделение немецкую химическую промышленность или же, как при расщеплении ядра, высвободило энергию?

Поучительна история банков. Один только отчёт американской военной администрации о Deutsche Bank — это большой труд, документ длиной в роман Достоевского. Правда, название у него скорее деловое: текст называется не «Преступление и наказание», а «Отчёт о расследовании деятельности Deutsche Bank». Американцев беспокоит влияние немецких универсальных банков, которые объединяют в себе самые разные виды деятельности — от простых операций с клиентами до долгосрочного финансирования предприятий — и через наблюдательные советы и права голоса влияют на судьбы всей промышленности. В отчёте говорится, что банк представляет собой «необычайную концентрацию экономической власти и принимал участие в осуществлении преступной политики нацистского режима в экономической сфере». Рекомендация: ликвидировать.

До этого не доходит. Вместо этого Deutsche Bank разделяют на десять региональных институтов. (То же самое происходит с Commerzbank и Dresdner Bank.) Некогда могущественные люди, вершившие дела по всему миру, теперь работают на Disconto Bank в Бремене или на Oberrheinische Bank во Фрайбурге. Однако с разделением не смиряются. Гордые банкиры обходят новые структуры, где только могут, они сговариваются, проводят совместные заседания, объединяются для инвестиций, выступают за границей как «Deutsche Bank», и им совсем нетрудно поддерживать контакты — в конце концов, они отлично знают друг друга: люди, руководящие делами в новых региональных банках, — это старые члены правления Deutsche Bank.

Договорённости достигаются и с конкурентами. Ещё за несколько лет до этого Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerzbank жесточайше конкурировали друг с другом, борясь за благосклонность национал-социалистических лиц, принимающих решения; теперь они координируют свои действия и совместно работают над кампанией в прессе, чтобы добиться возвращения к системе универсальных банков. Корреспондент британского Economist после долгих бесед с немецкими банкирами рекомендует отменить разделение. Frankfurter Allgemeine Zeitung на первой полосе задаёт наводящий вопрос: «Снова крупные банки?»

То, что традиционные предприятия — «Тиссены», «Байеры» и банки — в конечном счёте действительно сохраняются, объясняется также преемственностью кадров. Совокупная сила инерции людей, которые годами работали вместе и продолжают поддерживать формальные и неформальные контакты, оказывается сильнее всех попыток разделения. Поскольку в ходе Холодной войны западные державы теряют интерес к экономическому ослаблению Западной Германии, ничто больше не мешает воссоединению АО «Германия».

Как именно происходило это повторное сращивание, можно рассказать на примере нескольких яблок. «На днях я услышал в поездке, что у вас есть значительный фруктовый сад и вы, возможно, в состоянии предоставить мне зимние фрукты», — пишет Вильгельм Цанген, бывший глава Mannesmann, Герману Йозефу Абсу, бывшему главе Deutsche Bank. Абс, удалившийся в поместье на Среднем Рейне и оттуда планирующий восстановление, отвечает, что может предоставить пять центнеров яблок, но Цангену следует привезти свою собственную тару. Банкир рекомендует старые винные ящики.

Это начало многолетних деловых отношений между двумя мужчинами, чьи фирмы тесно связаны между собой, ведь Deutsche Bank испокон веков является крупным акционером Mannesmann, и даже в непосредственный послевоенный период он сохраняет своё влияние на предприятие. Через два месяца после того, как Цанген купил яблоки, он возвращается в экономику — сначала в качестве председателя правления Mannesmann, затем также в качестве члена наблюдательного совета Deutsche Bank.

Разумеется, можно предположить, что Цанген купил фрукты у Абса, потому что надеялся на поддержку в Mannesmann. Однако от ритуала с фруктами Абс и Цанген не отказываются и тогда, когда оба уже давно снова укоренились в экономической элите. То Цанген обращается к Абсу и заявляет о своей заинтересованности в большем количестве фруктов, то снова Абс предлагает зимостойкие столовые яблоки: «Вам нужно рассчитывать примерно на 20 марок за ящик».

«Вот моя шапка, вот мое пальто, здесь моя бритва в мешочке из холста». Так начинается знаменитое стихотворение, которое Гюнтер Айх опубликовал в послевоенные годы, оно называется «Инвентаризация», этот термин родом из экономики. Лирическое «я» подводит итог тому, что у него осталось, а это немного. Впоследствии этот текст будет ассоциироваться с часом ноль, с новым началом из ничего.

Существуют легенды об экономическом чуде, соответствующие этому мифу: предприниматели, которые начинали не более чем с пальто и бритвой и в течение нескольких лет строили крупные фирмы. Герхард Фальк, картограф, который в 1945 году бродит по разбомбленному Гамбургу и разрабатывает складной план города. Вернер Отто, который сшивает дерево и кожу в простые туфли и запускает службу посылочной торговли — Otto-Versand. И Хайнц Никсдорф тоже такой пионер. После окончания войны ему сначала пришлось поработать в сельском хозяйстве, пока он не оборудовал в подвале в Эссене свою лабораторию импульсной техники, из которой позже выросла Nixdorf Computer AG.

Иначе обстоит дело с крупными предприятиями, существующими ещё с кайзеровских времен. Для этих компаний послевоенное время — не новое начало, они продолжают работать со старыми руководящими кадрами, полагаются на налаженные деловые связи — и извлекают выгоду из того, что с началом Холодной войны процедуры денацификации становятся всё более мягкими. Целыми рядами видные предприниматели выписывают себе у деловых партнёров и других друзей свидетельства о благонадёжности, так называемые «персиль-справки», удостоверяющие их безупречное прошлое. К числу мужчин, которые таким образом отмываются, относится и Хуго Хенкель, дюссельдорфский семейный предприниматель и изобретатель той самой марки Persil, которая ассоциируется с безупречно чистой денацификацией.

Оправданные предприниматели могут опираться на значительные производственные мощности. С Петерсбергским соглашением, заключённым в ноябре 1949 года, демонтажи в западных зонах сначала ограничиваются, а затем в значительной степени прекращаются. Когда в следующем году Корейская война вызывает бум, немецкая промышленность может удовлетворить мировой спрос на уголь, сталь и другие товары. Теперь подтверждается то, что американские экономисты констатировали уже после окончания войны: в то время как бомбардировки жилых кварталов крупных городов были жестоко успешны, целенаправленные удары по фабрикам причинили гораздо меньше разрушений. Под обломками машинное оборудование пребывает в своего рода спячке, и требуется лишь чудо, чтобы пробудить его к жизни.

Понятие «экономического чуда» проистекает из того, что подъём казался немцам чудом. В коллективной памяти этот внезапный и устойчивый бум связан с несколькими ключевыми событиями. С деньгами по плану Маршалла, которые имели меньшее финансовое значение, чем принято считать, но оказывали огромное психологическое воздействие. С денежной реформой западных держав в июне 1948 года. И с частичным освобождением цен Людвигом Эрхардом, которое привело к тому, что до тех пор придерживаемые для чёрного рынка товары поступили в открытую продажу. Ещё более важным был целый ряд далеко идущих общеэкономических процессов, которые примечательным образом переплелись друг с другом.

С кайзеровских времен немецкая экономика находилась на пути технологического и экономического развития, который, как полагают историки, был лишь нарушен катастрофами Первой и Второй мировых войн и на который после войны можно было вернуться. Этому способствовало то, что Западная Германия быстро интегрировалась в либеральный экономический порядок Запада, в стабильную организационную структуру с фиксированными обменными курсами и международными торговыми соглашениями, которая позволила высокоэффективной экономике полностью использовать свой сохранившийся производственный потенциал.

Кроме того, компаниям удалось слить воедино американские методы массового производства с традициями немецкого ремесла, конвейер и автоматизация дополнили техники качественного производства. Daimler-Benz, например, разработал единый базовый кузов для всех автомобилей среднего класса и применил автомат, позаимствовавший своё красивое имя у гётевского «Гёца фон Берлихингена»: «Железная рука».

За рубежом марка «Сделано в Германии» вскоре снова стала знаком качества. Устойчивый подъём в значительной степени был обусловлен быстро растущим зарубежным бизнесом. Предприятия старых ведущих отраслей — химической, машиностроения и электротехники — вернулись к прежним успехам, а также заявили о себе автопроизводители. Правительство Аденауэра стимулировало экспорт с помощью гарантий и экспортных кредитов; заниженный курс немецкой марки, конкурентное преимущество, был политически желательным.

Наконец, положительно сказывался и непрекращающийся приток квалифицированных специалистов. Сначала это были изгнанные, которых интегрировали на рынок труда, позже в Западную Германию приехало много сверхсредне образованных граждан ГДР, которые быстро освоились в профессиональной среде. Поскольку промышленности, несмотря на это, вскоре стало не хватать рабочих рук, с середины 1950-х годов начали вербовать так называемых «гастарбайтеров».

Экономически почти не измеримая, но тем не менее ощутимая повсюду: непреклонная воля отстроить разрушенную страну заново и оставить прошлое в покое. Коллективное вытеснение действовало как стимул к производительности и как основа идентичности. В бурно растущей экономике молодая Федеративная Республика обрела свой смысл существования.

Если присмотреться к послевоенному ландшафту предприятий, становится заметна децентрализация, соответствовавшая федеративной структуре Западной Германии. Siemens и Allianz, переехав из Берлина, обосновались в Баварии. Там же, на юге, находилась и автомобильная промышленность: Daimler и Porsche в Штутгарте, BMW в Мюнхене. Саксонская Auto Union, позже — Audi, была заново отстроена в Ингольштадте. Фирмы-преемницы I.G. Farben вернулись к своим истокам: BASF — в Людвигсхафен, Hoechst — во Франкфурт, а Bayer — в Леверкузен. AEG, крупный конкурент Siemens в Берлине, переехала во Франкфурт. Там же, начиная с конца 1950-х годов, снова собрались вместе три банка: Dresdner Bank, Commerzbank и Deutsche Bank. Тяжёлая промышленность осталась, как и прежде, в Руре: Krupp в Эссене, Thyssen в Мюльхайме, Mannesmann в Дюссельдорфе, а в нижнесаксонской провинции чудесным образом выжило предприятие, обязанное своим существованием Адольфу Гитлеру.

Когда английский офицер Айвен Херст приезжает в Вольфсбург — он работает в Германии инженером Королевских военно-воздушных сил —, крупнейшая фабрика мира стоит заброшенная и запущенная в летней жаре. Стоит ужасная вонь. Повреждённые во время войны сточные трубы так и не отремонтировали. Никто не работает. Только тысячи подневольных рабочих, русские, поляки, венгры, датчане, французы, которые не знают, куда себя деть. И немецкие девушки в красных юбках, сшитых из нацистских флагов, с которых срезали свастику.

Вообще-то концерн Volkswagen подлежал демонтажу, как и другие автозаводы, завод Opel в Бранденбурге или моторный завод Daimler-Benz в Генсхагене под Берлином. Но британцы, которые приняли комплекс зданий от американцев, решают сначала наладить там выпуск автомобилей для армии. В августе 1945 года они заказывают двадцать тысяч «Фольксвагенов», затем удваивают запланированное количество. Это начало удивительного возвращения, ведь едва ли какое-то другое немецкое предприятие было так тесно связано с национал-социалистами, как это.

Херст оказывается удачей, изобретатель, который развивает огромную страсть к предпринимательству и преодолевает все мыслимые препятствия — нехватку сырья, сломанные станки, отсутствие постоянного штата —, а затем, как только дело налаживается, оптимизирует конструкцию Порше и заботится о мельчайших деталях, о гудках и стеклоочистителях, о шумности коробки передач. Стиль руководства решительно не немецкий: британский офицер мало ценит иерархию и много — обслуживание клиентов, и он вводит «Public Relations», потому что термин «пресс-отдел» кажется ему слишком бюрократичным.

Вскоре «Фольксваген» поступает в свободную продажу, не только в Германии, но и за рубежом: первые пять экспортных «Жуков» отправляются в Нидерланды. Как раз вовремя Volkswagen со своими характерными автомобилями попадает в рыночную нишу — европейский массовый рынок малолитражек — и опережает других автопроизводителей, Renault, Peugeot и Opel, которые всё ещё страдают от последствий войны.

Гитлер обещал немцам автомобиль, который смогут себе позволить и обычные граждане, — эта мечта сбывается с британской помощью. Херст покидает предприятие в начале 1948 года, его сменяет Хайнрих Нордхофф, бывший менеджер Opel, который продолжает историю успеха. Почти скучно читать то, что отдел по связям с общественностью Volkswagen AG сообщает из года в год. В сентябре 1948 года на Volkswagen с конвейера сходит тридцатитысячный «Фольксваген», в мае 1949 года на Volkswagen с конвейера сходит пятидесятитысячный «Фольксваген», в марте 1950 года на Volkswagen с конвейера сходит стотысячный «Фольксваген»…

В туманное февральское утро 1951 года промышленник Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах выходит на свободу. Шесть лет он провёл в крепости Ландсберг, коротая время за ручным трудом: ковал железные подсвечники для тюремной часовни. Брат Бертольд встречает его с букетом нарциссов; вдвоём они едут в ландсбергскую гостиницу завтракать. Международные корреспонденты, специально прибывшие ради этого случая, поднимают вокруг завтрака большую шумиху и называют его «шампанским завтраком», потому что хозяин гостиницы без приглашения приветствует знаменитых гостей бутылкой игристого.

Фирма Krupp по-прежнему ненавидима во всём мире — имя, которое, как никакое другое, ассоциируется с немецким милитаризмом, с тотальной катастрофой двух мировых войн. Союзники не желают допустить, чтобы именно это предприятие восстало из руин. Они принуждают Круппа отказаться от его горно-металлургической собственности. Мелемский договор — соглашение, которое три мировые державы, Франция, Великобритания и Соединённые Штаты, заключают с одним-единственным лицом, — предусматривает, что шахты, железорудные копи и рейнхаузенский металлургический завод сначала передаются доверенным лицам, а затем продаются; вырученные средства тяжелый промышленник должен вложить в предприятия, не относящиеся к его отрасли.

Джон Макклой, верховный комиссар США, предлагает Круппу купить, к примеру, «что-нибудь вроде универмага». Крупп — высокий и худощавый, замкнутый и упрямый, как его дед Альфред, — отнюдь не харизматическая личность. Но у него есть терпение и цель: он хочет вернуть предприятию былые масштабы и размышляет, как обойти предписания союзников, чтобы всё стало как прежде. Совершенно немыслимо, чтобы Крупп вложил свои деньги во что-то столь прозаическое, как универмаг.

Совсем другой тип, нежели Крупп, — банкир Герман Йозеф Абс: космополитичный, дипломатичный, с разносторонними интересами. Абс получил классическое музыкальное образование, он любит произведения Иоганна Себастьяна Баха и изобразительное искусство — от нидерландцев XVI–XVII веков до французских импрессионистов. Денацифицирован Абс к тому времени тоже. Он работает на стыке политики и крупных финансов и консультирует канцлера Аденауэра по экономическим вопросам. Будучи руководителем Кредитного учреждения для восстановления (Kreditanstalt für Wiederaufbau), он заботится о том, чтобы средства «плана Маршалла» без бюрократических проволочек инвестировались в экономику.

Однако при всём своём многообразии Абс в одном отношении не так уж непохож на одержимого одной идеей Круппа. Абс тоже изо всех сил работает над тем, чтобы восстановить в прежнем величии крупное предприятие — Deutsche Bank. В сентябре 1952 года сделан первый шаг. Федеральное правительство проводит реорганизацию банковской системы: десять правопреемников Deutsche Bank сливаются в Южно-Германский банк в Мюнхене, Рейнско-Вестфальский банк в Дюссельдорфе и Северо-Германский банк в Гамбурге. Остаётся только три. Мало-помалу Deutsche Bank срастается воедино.

Любимое слово экономического чуда — «снова». Фирмы рекламируют свои фирменные продукты не с помощью «новый» или «совершенно свежий», а с помощью «снова». Henkel: «Fewa. Вот и я снова!» Unilever: «Снова есть мыло Sunlicht». Beiersdorf: «Теперь снова зубная паста NIVEA. И к тому же в мирном качестве».

В конце 1940-х годов — наконец-то снова и к тому же в мирном качестве — сформировались крупные объединения по интересам. Межотраслевые организации работодателей и работников, существовавшие в различных формах со времен кайзеровской эпохи, вернулись на сцену немецкого капитализма.

Сначала профсоюзы объединились в головную организацию — Объединение немецких профсоюзов (DGB). Союзники отводили им ведущую роль в восстановлении. В очередной раз профсоюзы учуяли шанс на коренную перестройку экономики. В одном из учредительных документов DGB потребовал обобществления ключевых отраслей промышленности, а также широкого участия в управлении со стороны организованных работников. О предпринимателях, участвовавших в гитлеровской военной экономике, председатель DGB Ганс Бёклер сказал, что их нельзя ни на минуту оставлять одних.

Но и предприниматели перестраивались. Через неделю после основания Объединения немецких профсоюзов в октябре 1949 года они, в свою очередь, учредили головную организацию. Сначала она носила неприметное название «Комитет по экономическим вопросам промышленных объединений» — вероятно, чтобы не путали со старым Имперским союзом немецкой промышленности. Однако вскоре союз вспомнил о преемственности, назвался Федеральным союзом немецкой промышленности (BDI) и потребовал — нагло и в конечном счете безуспешно — возврата остатков имущества «Пожертвования Адольфа Гитлера», которое предпринимательское объединение двенадцать лет собирало для фюрера.

Президентом BDI был избран Фриц Берг — не крупный промышленник, а владелец семейного предприятия, выпускавшего велосипедные спицы и проволочные матрасы. Берг, социализировавшийся в Зауэрланде, был близок к тяжёлой промышленности — не только географически, но и по характеру: он был предпринимателем того типа, который нравился рурским мужам. Может, чуть мелковат, но коренаст и шумен, вдобавок со шрамом на лице — настоящий хозяин в доме. И Берг имел доступ к уху канцлера. Аденауэр ценил грубоватого председателя союза, — как пишет историк Йоханнес Бэр в своём исследовании истории объединения, — «чей авторитарный стиль руководства хорошо сочетался с его собственным».

В июне 1951 года вступил в силу Закон о производственном соучастии в горно-металлургической отрасли. Он касался всех предприятий горнодобывающей промышленности, чёрной металлургии и сталелитейного производства, на которых работало более тысячи человек. На таких фирмах, как Thyssen, Mannesmann и Hoesch, наблюдательные советы отныне формировались на паритетных началах. Кроме того, появилась должность директора по труду — члена правления по кадрам, избираемого при поддержке работников, которого коллеги по правлению поначалу считали незваным гостем.

Закон стал успехом профсоюзов, угрожавших массовой забастовкой. Однако уже в следующем году верх одержала противоположная сторона. Паритетное соучастие не было распространено на другие предприятия, как того требовали работники. Вместо этого Закон о производственном уставе 1952 года установил долю представителей работников в наблюдательных советах на уровне одной трети и обязал обе стороны сотрудничать «доверительно» и «на благо работников и предприятия».

В целом новое регулирование соучастия примыкало к подходам ранней Веймарской республики. И на этот раз в профсоюзах возобладали умеренные и готовые к компромиссу силы, которые хотя и стремились к участию в управлении предприятиями, но признавали руководящую роль менеджеров и предпринимателей. В одной из ранних публикаций DGB многозначительно говорилось, что работники хотят превратиться из подданных экономики в хозяйственных бюргеров.

То, что соучастие в 1950-е годы утвердилось как неотъемлемый компонент немецкого капитализма, объяснялось также устойчиво хорошей экономической конъюнктурой. Она смягчала социальные конфликты и позволяла работодателям и работникам в целом сотрудничать гармонично. Забастовки в послевоенный период были редки; на тарифных переговорах представители сторон договаривались о решениях, которые поддерживались обеими сторонами. Тем не менее среди предпринимателей сохранялась привычка ворчать на соучастие — на обременительные процессы принятия решений, на якобы проистекающее из него конкурентное преимущество и на постоянные попытки профсоюзов расширить права работников.

Когда глава Deutsche Bank Герман Йозеф Абс однажды сказал в телеэфире, что поддерживает производственное соучастие, если обе стороны будут конструктивно взаимодействовать друг с другом, другие деловые люди, такие как Эрнст фон Сименс, подвергли его резкой критике. В одиннадцатистраничном ответном письме Сименсу Абс пошёл на попятную и написал в привычном предпринимательском тоне: «Можно оценивать интересы работников как угодно, но по крайней мере это будет честнее и однозначнее, если при непреодолимых трудностях сторона акционеров сможет настоять на своём».

А в феврале 1952 года в Вольфсбурге с конвейера сходит трёхсоттысячный Volkswagen.

В мастерской эссенского скульптора Жана Шпренгера, который как раз работает над обнажённой фигурой — скандинавской богиней юности Идуной, — встречаются Альфрид Крупп и Бертольд Байц. Гамбургский страховой менеджер Байц заказал эту бронзовую скульптуру; двое мужчин вступают в разговор. Крупп приглашает Байца на ужин — это начало тесных и долгих отношений, которые кажутся тем более удивительными, что эти двое так мало подходят друг другу.

Крупп — бледный, худой, замкнутый — уже и на офицеров союзников не произвёл особого впечатления. В одном отчёте британских оккупационных властей говорится, что глава концерна был почти неизвестен немецкой общественности, хотя и занимал столь многие важные посты: «Это, по-видимому, объясняется скорее отсутствием яркости и инициативы, нежели его молодостью».

Байц, напротив, на шесть лет моложе Круппа, так и лучится жизнерадостностью, у него слабость ко всему американскому, к автомобилям и джазу. Будучи председателем правления гамбургской Iduna-Germania, он работает допоздна, а по вечерам ходит по гостям, танцует буги-вуги, поддерживает мужскую дружбу: с боксёром Максом Шмелингом, издателем Акселем Цезарем Шпрингером и отельером Фрицем Херлином, бывшим членом конной СС, который в разбомблённом Гамбурге держит фешенебельный ресторан. В «Халали» Байц — завсегдатай, там всё дорого: серебряные приборы, хрустальные бокалы и нидерландский гобелен, который Херлин приобрёл в 1937 году на принудительных торгах еврейской коллекции. Байц не видит ничего дурного в том, чтобы заводить контакты со старыми нацистами, при том что сам он совершенно не запятнан. В начале 1940-х годов, будучи руководителем Karpathen Öl AG в Галиции, он спас сотни евреев от концлагеря.

Почему Крупп заинтересовался этим Байцем, который совершенно не вписывается в ультраконсервативную Рурскую область и ничего не смыслит в угольном деле? Вероятно, дело в идее, поначалу кажущейся парадоксальной, но оттого тем более убедительной: чтобы снова объединить предприятие, нужен аутсайдер. Для этой задачи Крупп выбирает не горного чиновника, а человека со стороны, которому он, однако, — и в этом-то и заключается истинная хитрость — поручает делать прямо противоположное тому, что обычно делает такой преобразователь. Байц должен вести предприятие не в будущее, а в прошлое. Он должен восстановить изначальное состояние.

Предложение Крупп делает в конце сентября 1952 года — в день рождения Байца, за ужином в гамбургском отеле «Фир Яресцайтен». Ближе к полуночи Крупп спрашивает, не найдётся ли у Байца для него несколько минут. Байц удивляется. Идёт дождь, и они прогуливаются взад-вперёд по набережной Альстера. Крупп спрашивает, может ли Байц представить себя во главе предприятия в Эссене — не в качестве председателя правления, а в качестве генерального уполномоченного со всеми полномочиями по принятию решений. Когда Байц и Крупп возвращаются в отель, важное решение принято, танцевальный оркестр играет «The Man I Love».

Альфрид Крупп не оставил мемуаров, никаких письменных свидетельств, в которых он раскрыл бы свою душевную жизнь, свои сокровенные страхи и тревоги. Но можно предположить, что он лишь слишком охотно передаёт часть власти, от которой сам так страдает, этому Бертольду Байцу. Он доверяет менеджеру безоговорочно, считает его своего рода другом. В некоторые вечера, когда они вдвоём сидят допоздна в отпуске на Зильте, пьют виски и разговаривают, Крупп ласково называет генерального уполномоченного «Баутц», чтобы на следующее утро вернуться к официальному «господин Байц».

В интервью журналу Spiegel, данном много позже, Рудольф Аугштайн, зильтский сосед, вспоминает одну странную встречу в 1950-е годы. Он, мол, видел могущественного владельца фирмы, сидящего с карандашом и листком бумаги на боковой улочке Кампена. «Господин Крупп, что вы здесь делаете?»

«Я считаю машины, которые проезжают мимо. Уже проехало 27 „Боргвардов“».

Аугштайн недоверчиво: «У вас на это есть время?»

И Крупп: «Время-то у меня есть, но это не так важно. Я знаю, что есть человек, который занимается действительно важными вещами».

Действительно важные вещи в ранние боннские годы — это: Петерсбергское соглашение; договор о создании Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), общего европейского рынка угля и стали; и «Германский договор» — восстановление суверенитета Германии. С каждым успешно завершённым раундом переговоров Аденауэр приближает страну к союзу западных держав. И одновременно добивается всё большей самостоятельности.

Особенно сложными оказываются переговоры о внешних долгах немцев — речь идёт о довоенных долгах и о кредитах, которые послевоенная Германия получила из-за рубежа. Многие политики всё ещё помнят Версальский договор; они опасаются, что выплаты могут оказаться непосильными для экономики. Аденауэр — не из их числа. Он считает, что Германия должна пойти на уступки, чтобы снова встать на ноги на международных финансовых рынках, и ему нужен переговорщик, разделяющий его мнение.

Герман Йозеф Абс подходит для этого во многих отношениях. Уже в начале 1930-х годов, будучи представителем частного банка Delbrück Schickler & Co., он занимался немецкими внешними долгами. Кроме того, он владеет несколькими языками и знаком с лондонским Сити и нью-йоркской Уолл-стрит. Для того, что предстоит сделать, Абс находит удачный образ. Необходимо, говорит он в одной из своих лекций, «убрать эту ледниковую морену из замороженных кредитов, которую необходимо убрать, чтобы вообще расчистить поле для новых кредитов из-за границы».

В это время Абс уже находится на пути обратно в Deutsche Bank, который он никогда полностью не покидал. Как банкир, он видит свою ответственность в народнохозяйственном масштабе, он претендует — словами историка Лотара Галля — на то, чтобы «взять на себя национально-экономическую упорядочивающую и регулирующую функцию». Так происходит и в Лондоне, где Абс выступает в качестве главного дипломата нации и сбивает первоначально запланированную сумму почти в тридцать миллиардов марок вдвое. Соглашение по долгам открывает двери, которые прежде были заперты, немецкое государство снова считается кредитоспособным, немецкие банки возвращаются на международные финансовые рынки.

Что хорошо для Deutsche Bank, то хорошо и для Германии, — якобы сказал Герман Йозеф Абс в 1950-х годах; цитата, которая уже поэтому звучит не совсем аутентично, что та же фраза приписывается менеджеру General Motors Чарльзу Уилсону: «What’s good for GM is good for America».

И всё же в этом есть доля истины. Бизнес-модель этого финансового дома, основанного некогда для поддержки отечественных фирм в зарубежной торговле и тем самым служения национальным экономическим интересам, зиждется на подразумеваемом совпадении интересов Германии и Deutsche Bank. За рубежом Германия теперь снова признана. Как и Deutsche Bank. Абс возобновляет старые деловые связи, восходящие ко временам нацизма или даже к кайзеровской эпохе: долю участия в Амстердаме, кооперацию в Греции и Австрии, а также возврат замороженных средств на зарубежных счетах.

И на родине Deutsche Bank поддерживает старые контакты. Он сохранил свои доли в крупных промышленных предприятиях, служит для фирм «домашним банком», укомплектовывает наблюдательные советы своими людьми и создает стабильное большинство на общих собраниях акционеров, используя право голоса по депонированным акциям. Поскольку доли участия свыше 25 процентов получают налоговые льготы — говорят о «пакетном участии» (Schachtelbeteiligung) или просто о «пакете» (Schachtel), — Абс наращивает доли в Südzucker, Philipp Holzmann и судоходной компании Hapag до размеров таких пакетов. Другими пакетами становятся Karstadt, Metallgesellschaft и Daimler-Benz.

Абс подчёркивает, что речь для него идёт не о власти как таковой, а о том, чтобы поддерживать или наводить порядок. В этом порядке, однако, сферы влияния Deutsche Bank очерчены очень чётко и ревностно охраняются — в том числе и во взаимодействии с Dresdner Bank, который тоже располагает долями участия. На предприятиях, которые причисляются к Deutsche Bank, этот банк назначает председателя наблюдательного совета, на других предприятиях эта должность принадлежит Dresdner Bank, а на нескольких предприятиях, в которых доли участия есть у обоих банков, договариваются о ротации.

Но что, если кто-то явится и попытается нарушить тщательно выверенный порядок? Фридрих Флик, вышедший из заключения магнат тяжёлой промышленности, получил от союзников предписание выйти из бизнеса с каменным углём. За четверть миллиарда марок он продаёт Harpener Bergbau и Essener Steinkohlebergwerke и вовсе не так уж огорчён этим. В отличие от Круппа, который делает всё, чтобы полностью восстановить утраченное, Флик решает построить нечто новое. Тайно и с помощью мелких частных банков, которые ничего не знают друг о друге, он начинает скупать акции Daimler-Benz — настоящего сокровища в королевстве Deutsche Bank.

Когда курс акций Daimler в 1954 году в течение одного года удваивается, крупные акционеры начинают проявлять подозрительность. Абс начинает увеличивать долю участия Deutsche Bank и таким образом предотвращает, чтобы неизвестный захватчик — Абс подозревает General Motors — скупил более 25 процентов. Когда потерпевший поражение Флик раскрывает себя, Абс предоставляет ему пакет акций и ставит при этом условия: чтобы Флик предоставил Deutsche Bank право преимущественной покупки. И чтобы он не стремился ни к контрольному пакету, ни к посту председателя наблюдательного совета в Daimler. Для Абса дело тем самым снова в порядке.

Летом 1954 года Германия выигрывает чемпионат мира по футболу. «Чудо в Берне» приписывают семейному предпринимателю из провинции, сапожнику Адольфу Дасслеру, который снабдил немецкую сборную сменными шипами на винтах фирмы Adidas. В швейцарской грязи Хельмут Ран, Макс Морлок и Фриц Вальтер чувствуют себя под ногами гораздо увереннее, чем блестящие венгры. На 84-й минуте Ран финтит у линии штрафной — «из глубины должен бить Ран» —, уверенно уходит влево — «Ран бьёт» — и забивает — «Гол, гол, гол» — окончательный счёт 3:2.

Дасслер, превосходный ремесленник, который в 1930-е годы участвовал в разработке современной спортивной обуви, в послевоенные годы быстро отстраивает предприятие заново. Со своим братом и деловым партнёром Рудольфом, однако, он ссорится. В результате тот на другом берегу реки Аурах основывает конкурирующее предприятие под названием Puma. В Херцогенаурахе, франконском городке неподалёку от Нюрнберга, возникают сразу два семейных производителя спортивных товаров, оба всемирно успешные, которые делают друг другу жизнь трудной.

Семейным фирмам среднего размера в начале XX века приходилось нелегко: они находились в тени крупных предприятий, обладавших большим экономическим и общественным весом. От инфляции и мирового экономического кризиса малые и средние предприятия пострадали непропорционально сильно, и в обеих мировых войнах власти их забрасывали. Но теперь, когда отечественная экономика переживает бум, а зарубежные рынки открываются для немецкой продукции, некоторые из этих некогда маргинальных фирм вырастают в значительные организации, на которых зачастую работают десятки тысяч человек.

Доля семейных предприятий, управляемых собственниками, в общем объёме экономики в последующие десятилетия растёт, их значение непрерывно увеличивается, так что в какой-то момент экономисты называют средний бизнес истинным становым хребтом немецкой экономики. Одни типичные представители среднего бизнеса производят товары массового потребления, другие — узкоспециализированы и становятся мировыми лидерами в таких областях, как проходческие щиты для тоннелей или техника измерения температуры.

Своих культурных особенностей семейные предприятия, управляемые собственниками, такие как Würth, Fischer или Haribo, не утрачивают и с ростом успеха: ими управляет узкий круг лиц, пути принятия решений коротки и необременительны, процессы инновационны и гибки, и многие из этих фирм, зачастую расположенных в провинции, не боятся строить заводы в самых отдалённых странах — так, словно это само собой разумеется, что производитель кроссовок из Херцогенаураха или производитель строительной техники из Кирхдорфа-на-Иллере имеет площадки в ЮАР или Мексике.

Оборотная сторона состоит в том, что тысячи рабочих мест и благосостояние целых районов порой зависят от семейных дрязг. Патриархи должны вовремя передавать власть, братья и сёстры — договариваться, нужно находить подходящих преемников. Дасслеры из Херцогенаураха — это история беспримерного взлёта в эпоху экономического чуда, но и история роковой вражды, растянувшейся на несколько десятилетий, пока обе компании не пришлось продать; это история, показывающая, в чём сила и в чём уязвимость успешной модели семейного предприятия.

В середине 1950-х годов в Немецком издательском доме выходит небольшая брошюра: 87 страниц и вопросительный знак, который в последующей дискуссии часто теряется. «Господство союзов?» — спрашивает политолог Теодор Эшенбург, поднимая тему влияния организованных частных интересов на ещё молодой партийный ландшафт. Эшенбург, который в «Третьем рейхе» сам занимался союзной работой для фабрикантов пуговиц, английских булавок и застёжек-молний, упоминает самый могущественный немецкий экономический союз лишь вскользь — и всё же Федеральному союзу немецкой промышленности приходится всё чаще оправдываться за свою близость к правительству.

Как и банкиры Абс и Роберт Пфердменгес, Фриц Берг, грубоватый президент BDI, входит в число экономических советников канцлера, он часто беседует с Аденауэром и вмешивается в процессы принятия решений — будь то налог на наследство, валютная политика или антимонопольное законодательство. Снова и снова он занимает при этом противоположную позицию по отношению к рыночнику Людвигу Эрхарду, который хочет урезать влияние групп интересов. В разговоре с журналистами Берг хвастается с безмерным преувеличением, что чаще всего он одерживает верх. Берг говорит: «Мне нужно только пойти к канцлеру, чтобы смести планы Эрхарда со стола».

А в августе 1955 года в Вольфсбурге с конвейера сходит миллионный Volkswagen. То, что было отказано Kübelwagen на войне, «Жук» совершает в мирное время: он завоёвывает мир. Председатель правления Нордхофф комментирует зарубежный успех как колониальный властитель: «В Бразилии люди слезли с деревьев и сразу же сели в Volkswagen».

Когда Гитлер поручил автомобилестроителям изготовить Volkswagen, он имел в виду послевоенное время, которое обещал немцам как награду за военные усилия, общество благосостояния, которое должно было открыть широким слоям возможности для подъёма и участия. О народном сообществе национал-социалистов в 1950-е годы уже никто не говорил, зато говорили о «нивелированном обществе среднего класса».

Социолог Хельмут Шельски, введший это понятие, полагал, что всё более широкий, доминирующий в обществе и сформированный мелкобуржуазными ценностями средний класс стирает старые классовые противоречия. Действительно, рост реальных доходов, достижения социальной политики Аденауэра и доступность недорогих потребительских товаров привели к тому, что всё больше граждан ФРГ — в том числе и выходцев из рабочей среды — стали причислять себя к среднему классу.

Идея нивелированного общества среднего класса, однако, была скорее данью ощущению, нежели трезвому взгляду на цифры, которые все как одна указывали на то, что высшие слои общества ФРГ получали непропорционально большую выгоду от роста доходов и состояния. Ханс-Ульрих Велер пишет, что развитие в Западной Германии характеризовалось чрезвычайным «неравенством распределения исторически беспрецедентного богатства». В 1960 году лишь 1,7 процента домохозяйств владели третью всего совокупного имущества.

Неравенство в годы экономического чуда отражалось и на формировании экономической элиты. Малая группа лиц, принимающих решения, рекрутировалась, как и прежде, из рядов верхнего среднего класса и высшего класса. Это касалось как семейных предприятий, обычно регулировавших преемственность в самом узком кругу, так и правлений публичных акционерных обществ. Решающую роль в отборе играла не профессиональная пригодность, а личные связи и то, что учёные называют социальным капиталом: доверие, существующее между людьми со схожим опытом, интересами и сетями контактов.

Старые сети в 1950-е годы обрели новое качество. В то время как формировалась массовая культура, объединявшая широкие слои — телевизор от Grundig, каталог Neckermann, поездка на «Жуке», — элиты обособлялись и в проведении досуга. Зимой встречались в Санкт-Морице, летом — на Зильте, ездили на концерты Караяна на Зальцбургском фестивале. Или на Вагнера в Байройт, где сидели на жёстких деревянных стульях и пять часов смотрели «Тристана» или «Тангейзера» — и всё это лишь потому, что там, как однажды сказал Бертольд Байц, предпочитавший на самом деле буги-вуги, были все: «Если ищешь контактов с промышленностью, надо участвовать. Там собирается вся компания».

Принадлежности к этим кругам ищет Роземари Нитребитт. Проститутка, выросшая в бедности, разъезжает на чёрном Mercedes SL между Франкфуртской биржей и отелем Frankfurter Hof в поисках состоятельных клиентов и, если повезёт, мужа. Когда в начале ноября 1957 года её находят мёртвой в собственной квартире, подозрение падает на ряд наследников, входивших в число её контактов. Гюнтер Сакс из Fichtel & Sachs AG из Швайнфурта. Харальд Квандт, сын промышленника Гюнтера Квандта. И Харальд фон Болен унд Хальбах, брат предпринимателя Альфрида Круппа фон Болен унд Хальбаха.

Убийство так и не будет раскрыто. Тем не менее дело вызывает сенсацию. В книгах и фильмах оно стоит за предполагаемыми безднами экономического чуда. Эрих Куби, редактор Süddeutsche Zeitung, пишет роман под названием «Роземари», скороспелку, написанную легко, но не слишком глубоко. Журналист карикатурно изображает переплетение экономической и политической власти в годы Аденауэра и делает девушку Роземари жертвой тайного союза промышленников-оружейников, который маскируется под «Картель изоляционных матов».

Более захватывающим протагонистом, чем сама Нитрибитт, мог бы стать Харальд, не влиятельный хозяйственный босс, а печальная фигура, незадолго до конца войны попавшая в плен и обречённая на принудительные работы на советском руднике. Лишь в середине 1950-х годов он выходит на свободу. Бородатый, с ввалившимися глазами, измождённый, возвращенец спотыкается прямо в экономическое чудо. Брат Альфрид, единоличный владелец фирмы Krupp, откупился от него одиннадцатью миллионами марок, так что это богатый как Крез Каспар Хаузер, к которому на улице во Франкфурте обращается красивая женщина; в тот же вечер — как позже будет сказано в протоколе допроса — в пансионе неподалёку от Оперного театра происходит половой акт.

Харальд шлёт молодой женщине влюблённые письма, называет её своей «кобылкой», своим «любимым оленёнком», дарит ей шкатулки для украшений, жемчужные серьги и — типично для Krupp — ящик с инструментами; он пишет неуклюжие стихи о «холмах любви» её грудей. Жениться на ней он не хочет, скорее уж — так он говорит — он бы полетел с ней на Луну. Это понятно: вилла «Хюгель» — не Венерина гора, с такой Роземари Нитрибитт он там появиться не может. Но проститутка проявляет себя всё более собственнически, она хочет поехать с Харальдом за границу, требует больше денег и, вероятно, шантажирует его, ведь он не хочет, чтобы его видели с ней на публике.

То, каким образом элиты экономического чуда отстаивают свои интересы, проявляется, когда уголовная полиция берётся за дело об убийстве. Всё гораздо банальнее, чем в романе Куби, и одновременно тоньше. Бертольд Байц, генеральный уполномоченный Krupp, вмешивается и конфиденциально беседует с прокурором; вероятно, он даёт показания, которые позже скажет и своему биографу: убийство «бедному парню» Харальду совершенно не по силам, он слишком безобиден. Совершенно неважно, что алиби кажется небесспорным. (Домработница семьи заявляет, что она бы почувствовала, если бы Харальд отсутствовал в ночь убийства.) Или что отпечатки пальцев на начатой бутылке божоле, найденной на месте преступления, принадлежат подозреваемому. Комиссар в Эссене прекращает расследование; его обоснование звучит скорее социологически, чем криминалистически: «При всём экономическом значении семьи Крупп фон Болен унд Хальбах там господствует строго солидный и патриархальный образ жизни».

В районе между биржей, вокзальным кварталом и Frankfurter Hof, там, где нашли друг друга Роземари Нитрибитт и Харальд фон Болен унд Хальбах, собирается и Deutsche Bank. В марте 1957 года три региональных института подписывают декларацию о слиянии; филиал на Россмаркт становится главным офисом нового и старого Deutsche Bank. Commerzbank и Dresdner Bank также сливают свои региональные институты и снова становятся едиными.

В последующие годы банки всё больше сосредоточиваются во Франкфурте, вырастает финансовая метрополия, облик города меняется соответственно, закрываются последние бреши руин — не только в центре, но и в прилегающем Вестенде. Башни контор тянутся в небо, «недоросшие или переросшие отпрыски Чикаго», как пишет архитектурный критик Дитер Бартецко. Виллы эпохи грюндерства уступают место холодным административным зданиям, старые липы и магнолии сменяются совсем новой растительностью — кадочными растениями, твёрдыми как кожа и морозостойкими, которые подходят к стеклу и стали лучше, чем исторические деревья.

Первую настоящую франкфуртскую банковскую башню возводит Berliner Handels-Gesellschaft — 82 метра высотой, стальной каркас с навесным фасадом. И в других местах Западной Германии строят именитые архитекторы — Зеп Руф, Эгон Айерман, бюро Hentrich, Petschnigg & Partner. Наперегонки тянутся в небо конторские высотки. 88 метров для Mannesmann в Дюссельдорфе, 100 метров для BASF в Людвигсхафене, 122 метра для Bayer в Леверкузене — и тут уже кроется маленькое противоречие: немецкие промышленники относятся к англосаксонской экономической системе амбивалентно, они желают более мягкого, более контролируемого, более основательного капитализма. Но американские небоскрёбы, что взмывают ввысь как выражение безудержной амбиции и смотрят свысока на всё остальное, в Германии всё-таки очень хотят иметь.

В январе 1959 года Krupp приобретает контрольный пакет акций Bochumer Verein. Возвращение ненавидимого во всём мире концерна, на котором союзники хотели устроить показательную расправу, удалось. Krupp успешно обошёл условия продажи по Меллемскому договору и не только сохранил гигантский металлургический завод в Райнхаузене, но и поглотил конкурента из Бохума — при пассивной поддержке правительства Аденауэра и неохотном попустительстве союзников, которые знают и то, что покупателя на этот трудноуправляемый конгломерат, который, по идее, следует разделить и сбыть с рук, всё равно больше не найдётся. В Верхнем зале виллы «Хюгель» Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах выступает перед семьёй и сотрудниками — повод тому ежегодное чествование юбиляров; немного солнечного света падает сквозь сводчатую стеклянную крышу в сумрачный зал, когда владелец трезво объявляет, что «структурное восстановление» концерна Krupp отныне завершено.

Герман Йозеф Абс, председатель правления Deutsche Bank, избран председателем наблюдательного совета Deutsche Bundesbahn — ещё один мандат в наблюдательном совете, всего их около тридцати. Государственное предприятие предоставляет главе Deutsche Bank отдельное купе, в котором он, пересекая страну, может проводить совещания. Когда он едет на наблюдательный совет производителя шин Phoenix, поезд делает внеплановую остановку в Гамбурге-Харбурге, а когда едет к обувному фабриканту Salamander, поезд внепланово останавливается в Корнвестхайме. Не сбои сигнализации и не люди на путях заставляют немецкую железную дорогу остановиться, а банкир с высоким пробором, в пальто и котелке, у которого важная встреча.

Наступает новое десятилетие. В 1960 году Федеративная Республика показывает экономический рост в 8,6 процента, царит полная занятость, двести тысяч граждан ГДР пересекают границу — рекорд на все времена, потому что в следующем году будет возведена Берлинская стена, и истекает срок последней программы помощи американцев. Страна больше не нуждается в посылках «Кэр», она утвердилась как неотъемлемая часть западного порядка, политическая и экономическая стабильность кажется обеспеченной. И что верно для Krupp, верно и для экономики в целом: предприниматели успешно восстановили и расширили старые структуры, восходящие к XIX веку; никогда АО «Германия» не была так близка к своему платоновскому идеалу, как в этот момент.

Дуден определяет АО «Германия» как «эффектное медийное обозначение взаимных долей капитала крупных немецких акционерных обществ». Deutsche Bank, Dresdner Bank и Allianz владеют долями в важнейших промышленных предприятиях, и многие из промышленных предприятий также переплетены между собой через пакеты акций. Но в сущности, АО «Германия» — это нечто большее, чем сеть участий. Это позиция, культура, образ мыслей. Это кёльнская квартира президента BDI Фрица Берга, где канцлер Аденауэр встречается с ведущими промышленниками, чтобы обсудить направление развития экономики. Это поезд Немецкой федеральной железной дороги, который останавливается в Корнвестхайме, чтобы Герман Йозеф Абс, глава Deutsche Bank, успел вовремя на заседание наблюдательного совета. Это молчаливое согласие тех нескольких сотен мужчин, которые обладают властью и не говорят об этом, и поэтому им никогда бы и в голову не пришло называть себя членами некоего «АО „Германия“».

Не случайно, что первый серьезный шаг к осмыслению характера АО «Германия» предпринимает не немец. В своей книге Modern Capitalism[9], вышедшей в середине 1960-х годов, английский экономист Эндрю Шонфилд описывает форму существования немецкого капитализма как «organized private enterprise», как закрытое общество частнохозяйственных субъектов — банков, промышленности и объединений, — которые во взаимном влиянии находят консенсус по поводу промышленной ориентации и действуют соответственно. Еще короче это сформулировали позже два ученых, Вольфганг Штрик и Мартин Хёпнер, ссылающиеся на Шонфилда. АО «Германия» — это, как они пишут, «своего рода организация, которая изнутри ограничивает конкуренцию, а извне стремится к замкнутости».

Разумеется: такая организация не может основываться на принуждении, она требует саморегулирования, участники должны сами этого хотеть. Неизбежно возникают сбои, когда отдельные лица не выполняют отведённую им роль. Одним из таких сбоев стало общее собрание акционеров Bayerische Motoren Werke в декабре 1959 года. BMW находится в кризисе. Мюнхенский автопроизводитель накопил огромные убытки из-за завышенных цен на лимузины, и теперь Deutsche Bank хочет слить проблемное предприятие с более успешным конкурентом Daimler. Банк занимает пост председателя наблюдательного совета в обеих компаниях и располагает стабильным большинством. Но он не учёл мелких баварских акционеров, которые не желают отказываться от BMW — мюнхенской фирмы с традициями.

Такого общего собрания акционеров Германия ещё не видела — достопамятного или в высшей степени неловкого, в зависимости от точки зрения. Выкрики с мест. Насмешки. Вопли ярости. Особенно взвинченный представитель акционеров, который сверх всякой меры злоупотребляет правом слова, призывает утомлённых слушателей пить кока-колу. Окончательно атмосфера накаляется, когда адвокат, представляющий интересы дилеров BMW, заявляет, что предложение о поглощении успешным конкурентом из Штутгарта звучит примерно так же, «как если бы рождественскому гусю незадолго до забоя рассказали, что его съест благородное семейство».

С помощью уловки мелким акционерам удаётся отложить решение и сорвать слияние. Отныне не Deutsche Bank задаёт тон в BMW, а белый рыцарь из богатой семьи. Промышленник Герберт Квандт в декабре 1960 года проводит увеличение уставного капитала, приобретает тридцать процентов акций компании и идёт на значительный финансовый риск, чтобы обеспечить необходимые инвестиции. В последующие годы мюнхенский автопроизводитель добивается успеха с автомобилями так называемого «Нового класса». BMW — более молодой, спортивный, динамичный, чем промышленные лимузины Mercedes, — становится статусным символом руководящих сотрудников.

В 1961 году экономика несколько замедляется. Экономисты с подозрением наблюдают за инвестиционной активностью, поступлением заказов, зарубежным спросом, они говорят о продвинутой стадии подъёма — с тревожной мыслью о том, не подойдёт ли этот подъём к концу. В сентябре бременский автопроизводитель Borgward объявляет о банкротстве, десять месяцев спустя — владелец судоверфи Вилли Шликер. Это громкие банкротства, которые ещё можно списать на индивидуальные ошибки. Куда более весомым оказывается всё более очевидный кризис стали, угля и чугуна — отрасли, которая долгое время считалась сердцем немецкой экономики.

Предприятия Рура, воодушевлённые корейским бумом начала 1950-х годов, получали высокие прибыли и работали на пределе мощностей. Полагаясь на растущий спрос на энергоносители, они в 1957 году резко подняли цены на уголь и недооценили конкуренцию со стороны импортного угля и мазута из США, которые при снижающихся транспортных расходах становились всё дешевле. Вскоре горнодобывающая промышленность стала добывать больше угля, чем мог выдержать рынок, и первые шахты пришлось закрыть. Среди них были и с красивыми женскими именами — «Лизелотта» в Бохуме и «Вильгельмина Виктория» в Гельзенкирхене; в Ваттеншайде закатилось «Весёлое утреннее солнце».

Схожая ситуация сложилась и в сталелитейной промышленности. Сначала немцам досаждала конкуренция из Восточной Европы, позже к ней добавились азиаты — высокосубсидируемые предприятия в Японии и Корее. Западногерманская продукция при том же качестве была слишком дорогой, затраты на оплату труда — слишком высокими, и здесь тоже уже в начале 1960-х годов пришлось столкнуться с перепроизводством, слабым сбытом и падением цен — проблемами, которые после нефтяного кризиса только усугубятся. За угольным кризисом 1960-х последовал стальной кризис 1970-х годов.

О том, что промышленность Рура, пережившая немало кризисов и всякий раз возрождавшаяся, стоит на пороге окончательного упадка, задолго до того, как это захотели признать предприниматели, замечают двое художников. В начале 1960-х годов супруги Бернд и Хилла Бехеры путешествуют по Рурской области на микроавтобусе «Фольксваген», чтобы фотографировать доменные печи, подъёмники, газгольдеры и угольные бункеры — «своеобразные создания», как они говорят, чьи выразительные формы в их типологических сериях снимков обретают музейную привлекательность. Документальный фильм о Бехерах, снятый много позже, называется: «Надо спешить, всё исчезает».

Крупп отмечает своё 150-летие. Компания отстроила заново разрушенное войной родовое здание — милый фахверковый домик, одноэтажный, с шиферной крышей, первоначально построенный в начале XIX века. Теперь две тысячи гостей сидят в специально возведённом пневматическом шатре и смотрят на этот домик; председатель производственного совета падает в обморок, а федеральный президент Теодор Хойс бормочет поздравительную речь так тихо, что никто не понимает, что он говорит. Диана Мария Фриц, 17-летняя племянница Альфрида Круппа, тоже там; позже она вспомнит этот ужасно унылый праздник, гигантский пневматический шатёр, показавшийся ей «иглу в Арктике». И непреодолимое чувство звенящей скуки.

Гости, скучающие в герметичном пневматическом шатре, не подозревают: кризис тяжёлой промышленности давно добрался и до Круппа — огромного предприятия, сделавшего чрезмерные инвестиции в угольный и стальной бизнес. Альфрид Крупп, единоличный владелец, после освобождения из заключения поставил цель вернуть фирме былую мощь и добиться максимально возможного оборота, как внутри страны, так и за рубежом. Неутомимо он объездил весь мир, осматривая бесчисленные стройплощадки: университетский мост в Египте, завод автомобильных комплектующих в Бразилии и гигантский новый сталелитейный завод в Индии — проект немецкой промышленности, столь же абсурдный и маниакальный, как строительство оперного театра в знаменитом фильме Вернера Херцога.

Уполномоченный Байц, в свою очередь, особенно отличился в торговле с Востоком. Байц посещает Варшаву. Байц ездит на охоту в Венгрию. Байц встречается с Никитой Хрущёвым в московском Кремле. И всё это в то время, когда правительство Аденауэра придерживается доктрины Хальштейна и не поддерживает официальных отношений со странами, признающими ГДР. Позже скажут, что Байц своей деловой дипломатией предвосхитил восточную политику канцлера от СДПГ Вилли Брандта. Только вот: сколько бы внимания ни привлекало предприятие своим «изменением через торговлю», достигнутый там прирост оборота не может компенсировать того, что в других местах обстоит плохо.

Концерну досаждает именно отсутствие рентабельности целых подразделений. Крупп железной рукой держится за убыточные направления только потому, что они имеют долгую традицию. К ним относятся и некоторые шахты и сталелитейные заводы — собственно ядро фирмы. В одном интервью Байц объясняет, что Крупп похож на крестьянское хозяйство, которое должно возделывать и хорошие, и плохие поля, — показательное высказывание, поскольку оно ставит сохранение целого выше экономической эффективности.

Есть ещё одна проблема: несмотря на свои размеры, Крупп не является биржевым концерном, а остаётся семейной фирмой с лично отвечающим товарищем. Соответственно небрежно ведётся публичная отчётность. Раз в год Крупп выступает в вилле «Хюгель» перед юбилярами и говорит несколько слов об обороте и развитии численности персонала. Консолидированного баланса концерна в начале 1960-х годов не существует, есть только отдельные отчёты многочисленных предприятий. Не хватает прозрачности и внутри — той, что нужна, чтобы точно видеть затраты и соответственно экономить.

Финансовый директор Йоханнес Шрёдер, который неоднократно предупреждал, что нельзя пренебрегать рентабельностью и собственным капиталом в угоду высоким оборотам, внезапно уволен — потому что тайно перевёл деньги концерна в Швейцарию. Тёмная история, которую Байц использует, чтобы избавиться от надоедливого скряги. Несколько недель спустя скряга публикует статью в Handelsblatt и мстит. Не называя имён, Шрёдер описывает предпринимателя, который, — как он говорит, — создаёт чудесные предприятия и достигает больших оборотов: «Он не терпит никого рядом с собой и рассматривает финансовую сторону как неизбежное зло, которое, учитывая его выдающиеся успехи, его не касается, даже если деньги приходится собирать со всех углов. Он путает деньги с капиталом и застывает от изумления, когда однажды, несмотря на все свои блестящие успехи, вынужден констатировать, что стоит на грани разорения».

Слухи о проблемах Круппа с ликвидностью после этого не прекращаются. И поскольку Крупп — не обычное предприятие, а уникум, который из-за своей долгой и уникальной истории интересует и зарубежье, о Круппе говорят даже в лондонском Сити. В ноябре 1963 года английская пресса снова пишет из Эссена: Sunday Telegraph сообщает о «финансовых тучах над империей Круппа». Всего одно предложение Германа Йозефа Абса разгоняет тучи на время. Глава Deutsche Bank заявляет, что утверждения необоснованны, поскольку предприятие располагает «достаточными необеспеченными кредитными линиями». Тем самым Абс защищает не только Круппа, но и крупные немецкие банки, перед которыми у предприятия большие долги. В данном случае действует правило: что хорошо для Круппа, то хорошо и для Deutsche Bank.

Журнал Spiegel публикует 15-страничный материал под заголовком: «Конец экономического чуда?». Почти с ностальгией издание оглядывается на великие истории чудес — на Неккермана, Грундига, Шпрингера, — чтобы затем мрачно взглянуть в будущее. Странность в том, что эту историю, опубликованную Spiegel в начале 1966 года, потом писали снова и снова — в 1980-х, в 2000-х и совсем недавно: это лебединая песнь немецкой экономики. Мы, пишет Spiegel, вот-вот проиграем битву за будущее благосостояние, упустили возможность вложиться в образование, в исследования и разработки, таланты эмигрируют, мы не участвовали в значимых инновациях последних лет — ни в компьютерах, ни в лазерной технике, ни в генетике, ни в космонавтике, — а вместо этого вложили деньги в щедрые социальные расходы, вообще слишком мало работаем, и даже автомобильная промышленность, любимое дитя чуда, больше не растёт как прежде, так что следует ожидать спада всей экономики.

Сегодня многие немцы с ностальгией оглядываются на чудесные 1950-е и 1960-е годы — время, когда мы, как всегда говорят, засучив рукава, работали до изнеможения и заново отстроили мощную промышленность, вернувшую себе исконное доминирование на мировых рынках. Экономическое чудо отнюдь не было Большим взрывом, даже не чудом, скорее — возвращением к старым добродетелям. Ведь послевоенная экономика продемонстрировала замечательную способность развивать зрелые технологии, зародившиеся ещё в XIX веке. Немецкая химия, немецкие автомобили, немецкие станки и оборудование оказались конкурентоспособными, во многом превосходя международных соперников, — продукт сложной машины, колёсики которой намеренно сцеплялись друг с другом.

И всё же заманчиво представить, как развивалась бы экономика, если бы союзники действительно, как и планировали, разрушили существующие структуры, если бы так называемый нулевой час ознаменовал подлинный перезапуск, если бы те несколько сотен мужчин, обладавших многолетним опытом руководства, не вернулись на свои прежние позиции, если бы их заменили более молодыми, неопытными кадрами, наделёнными меньшими знаниями и навыками, но взглядом, устремлённым в новое.

Новое в то же время рождалось в Соединённых Штатах, которые, надо признать, располагали гораздо лучшими стартовыми условиями — нетронутой промышленностью и ликвидным рынком капитала, платёжеспособным государством и сильной валютой, огромным рынком сбыта и постоянным притоком высококвалифицированных специалистов, в том числе из Германии. Разумеется, и в США были старые, неповоротливые и бюрократизированные компании вроде General Electric и General Motors; типичного служащего тех лет пренебрежительно называли «корпоративным человеком». Однако одновременно государственные, военные и академические учреждения закладывали технологическую основу для будущего — для ведущих отраслей конца XX века.

Назовём лишь самый очевидный пример: Кремниевая долина, долина Санта-Клара, изначально район фруктовых садов, где до 1950-х годов цвели лимоны. Там, неподалёку от Стэнфордского университета, возникла субсидируемая государством высокотехнологичная промышленность, взявшая на себя роль пионера в полупроводниковых и информационных технологиях. К числу стремительно растущих компаний 1960-х и начала 1970-х годов относились Hewlett-Packard, Intel и AMD.

Немецкими аналогами были семейные фирмы, по большей части располагавшиеся в провинции, которым недоставало критической массы, капитала и инновационной мощи. Кто сегодня ещё помнит Zuse KG, Wanderer-Werke AG, Kienzle Apparate GmbH или Dietz Computer Systeme KG? Некоторые из этих фирм цепко держались за довоенную экспертизу в точной механике и совершенствовали устаревшие конторские машины, вместо того чтобы сделать шаг в электронику. Другие на компьютерах, которые они производили для небольшого немецкого рынка, зарабатывали недостаточно средств, чтобы поспевать за скачками в развитии американцев.

Даже Хайнц Никсдорф, местный компьютерный пионер, смелый, прагматичный, склонный к экспериментам и долгое время успешный в сфере средней вычислительной техники, по общему мнению, потерпел неудачу, потому что его фирма упустила своевременный выход на рынок персональных компьютеров. В конце 1980-х годов Nixdorf в конце концов был поглощён Siemens. Но и мюнхенскому гиганту, выпускавшему вычислительные машины с середины 1950-х годов, так и не удалось по-настоящему создать европейский аналог американцев в динамичной области электронной обработки данных.

В своей книге Kulturkampf билефельдский экономический историк Вернер Абельсхаузер проводит сравнение между американской и немецкой производственными системами. При этом он различает две формы инноваций. Силу немецких предприятий Абельсхаузер видит не в базисной инновации — изобретении новой и подрывной технологии, — а в процессной инновации — дальнейшем развитии уже существующего, — которая гармонирует с другими особенностями немецкой модели, с долгосрочным участием банков в промышленности, с соответствующими долгосрочными горизонтами предпринимательских решений, с рабочей силой высококвалифицированных постоянных кадров.

Слабые стороны модели проявляются там, где экономика развивается настолько динамично, что долгосрочно ориентированные предприятия не могут гибко реагировать; им не хватает спонтанности, дерзости и рискового капитала. Немцы слишком долго цепляются за то, что хорошо работало в прошлом, они упорствуют в производственных процессах, в сферах бизнеса, в целых отраслях экономики, чьё время безвозвратно ушло. Это относится к специалисту по точной механике в Шварцвальде, который оптимизирует старые бухгалтерские машины и из-за этого упускает переход в электронику. Но это относится и к тяжёлой промышленности Рура, к таким предпринимателям, как Крупп фон Болен унд Хальбах, которые — общественно-политически понятно, с точки зрения экономики предприятия сомнительно — держатся за уголь и сталь, вместо того чтобы вкладывать доступные средства в новые сферы бизнеса.

«Мы знали, что Альфрид болен, — пишет Диана Мария Фриц, племянница Круппа. — Мы не знали, насколько сильно».

В 1967 году серебристый «Порше» с номером E-RZ 1 всё реже стоял перед главным управлением на Альтендорфер-штрассе. Альфрид Крупп, заядлый курильщик, сто сигарет без фильтра в день, беспрестанно кашлял. С ним почти невозможно было поговорить ни сотрудникам, ни даже членам семьи — только Байц часто заходил к нему.

И концерн Krupp был почти так же близок к смерти, как его умирающий от рака владелец. Рецессия привела предприятие в затруднительное положение; спад оборота не могли компенсировать ни закрытие шахт, ни увольнения, долги составляли три миллиарда марок. Государство и банки пришли на помощь, предоставив сотни миллионов в виде поручительств и новых кредитов, — но выдвинули условие: предприятие должно получить новую структуру. Акционерное общество с новым руководством, сильным наблюдательным советом и обычными для биржи обязательствами по публичной отчётности.

Тяжелобольной Альфрид Крупп до самого конца стремился сохранить как можно больше от предприятия, которое его предки построили в XIX веке. Он умер 30 июля 1967 года. Его сын Арндт отказался от наследства и удовольствовался ежегодной рентой в два миллиона марок. Новое общество, Fried. Krupp GmbH, было подчинено некоммерческому фонду; руководство фондом перешло к Бертольду Байцу, который сначала был избран заместителем председателя наблюдательного совета, а затем председателем наблюдательного совета Krupp и таким образом сохранил контроль над предприятием.

Люди, встречавшие Бертольда Байца в годы после смерти Альфрида, замечали любопытную перемену. Этот человек, некогда приехавший в Рурскую область как жизнерадостный и динамичный страховой менеджер, врос в роль Альфрида, начал даже внешне походить на него, излучал гравитацию единоличного владельца и украсил свой «Мерседес» знакомым автомобильным номером: E-RZ 1. Так Байц стал последним Круппом, сувереном, чья миссия в уставе фонда была описана следующим образом: «сохранять единство предприятия Fried. Krupp в соответствии с волей его предков и в отдалённом будущем».

Весной 1968 года Хайнрих Нордхофф, председатель правления Volkswagen AG, выступает в Баден-Бадене перед молодыми предпринимателями. Название его доклада ориентируется на мировые события. Мартовские волнения в Польше, протесты против войны во Вьетнаме в Берлине, Марш бедняков в Соединённых Штатах — и Нордхофф говорит о «революции в управлении предприятием».

Это тот самый Нордхофф, который однажды сказал о своём стиле руководства: дирижёр один заставляет оркестр звучать, и тут уж хоть концертмейстер будь величайшим виртуозом, а флейтист — одарённейшим музыкантом. Своих коллег по правлению патриарх Нордхофф всегда держал в узде, зато баловал персонал широкими социальными льготами и вмешивался во всё — в мельчайшие детали производства и в политику федерального правительства. Одна из глав в биографии, написанной Хайдрун Эдельман, называется соответственно: «В королевстве короля Нордхоффа».

Великое время монарха, однако, миновало к середине 1960-х годов; его успех зиждется на сбыте простого и надёжного массового продукта — «Жука», который, как гласит знаменитая реклама, «ездит и ездит, и ездит». Но Нордхофф упустил момент заменить «Жука», который в продаже уже отнюдь не ездил и ездил, новыми моделями. Рецессия 1966/67 годов ещё сильнее подкосила избалованного успехом менеджера. Тысячи «Жуков» вдруг остаются непроданными на заводской территории, и Нордхофф не находит иного выхода, кроме как арендовать пустующий участок в Люнебургской пустоши и прятать машины там.

В своей речи перед молодыми предпринимателями Нордхофф берёт новые ноты. Он намеренно выбрал слово «революция», а не «перемены», говорит он, потому что экономическое, техническое и политическое развитие столь стремительно и всеобъемлюще, что каждый, кто ему противится, рискует стать музейным экспонатом, чучелом бронтозавра, и поэтому предприниматели должны радикально измениться. Кстати, в Баден-Бадене Нордхофф говорит не о «предпринимателях», а об «экспертах по менеджменту» — примечательно, потому что понятие «менеджер» в Германии долгое время было под запретом, ассоциируясь с англосаксонскими локтями, карьеризмом и корыстью.

Речь в Баден-Бадене — завещание Нордхоффа. На обратном перелёте председатель правления теряет сознание, сердечный приступ, он умирает в Страстную пятницу. Похоронен Нордхофф как король, а не как менеджер. Тело, облачённое в белый плащ рыцаря Гроба Господня, выставлено в испытательном зале Технического управления, тысячи сотрудников часами проходят мимо гроба, чтобы отдать покойному последние почести.

Нордхофф был одним из тех знаменитых предпринимателей, чьи карьеры неразрывно связаны с экономическим чудом. Из ничего — по крайней мере, так казалось немцам — они создали успешные фирмы и внесли вклад в восстановление страны. Подъём, который в конце войны почти никто не считал возможным, ставили им в заслугу, их уважали и восхищались ими. Но в середине 1960-х годов чудо-мужи, достигшие пенсионного возраста, попали под экономическое и политическое давление.

Короткая, резкая рецессия середины 1960-х годов была не просто временным охлаждением, она возвестила о смене парадигмы, которая поставила под вопрос обычаи немецкого управления предприятиями. ФРГ достигла значительного благосостояния, основные потребности во многих домохозяйствах были удовлетворены, предприниматели больше не могли полагаться на растущие объёмы продаж, запросы покупателей росли, конкуренция обострялась и интернационализировалась, требовалось больше качества, креативности и инноваций — а также некоего je ne sais quoi[10], которого не хватало многим немецким изделиям, потому что фирмы слишком смотрели на производство и слишком мало — на рынок.

За этим последовали студенческие протесты. Правда, у движения были самые разные требования — от протеста против войны во Вьетнаме и чрезвычайного законодательства до преодоления авторитарной личности через новые формы совместной жизни. Но молодые левые требовали также отмены капиталистической системы и переплетения государства, банков и промышленности, которое они видели как угрозу для демократии. То, что многие члены правлений и наблюдательных советов имели национал-социалистическое прошлое, что демократизация общества в некотором смысле обошла предприятия стороной, лишь подтверждало протестующих в их неприятии.

В консервативной Западной Германии конца 1960-х студенты представляли собой радикальное меньшинство; с их видением совершенно новой экономической системы они неизбежно должны были потерпеть неудачу, движение распалось, остались лишь осколки-группировки, которые радикализировались. Тем не менее протестное движение оказало влияние на общество; оно вошло в политику социал-либерального правительства, повлияло на СМИ, культуру, образование, так что Юрген Хабермас впоследствии, многократно цитируемый, говорил о «фундаментальной либерализации» Федеративной Республики. Экономика не осталась в стороне от этой либерализации. Она столкнулась со всё более критически настроенной общественностью, которая пристально наблюдала за предпринимательской деятельностью и подвергала её сомнению.

Экономическая смена парадигмы и либерализация общества были взаимосвязаны, обе свидетельствовали о том, что восстановление теперь завершено и наступило насыщение, речь шла уже не о чисто экономически-материальном. И обе способствовали тому, что предприятиям пришлось переориентироваться и попрощаться с культурой экономического чуда. На многих предприятиях появилось поколение молодых менеджеров, которые общались более гибко, действовали более профессионально и руководили менее авторитарно — и которые были более открыты для внешних влияний, если те служили их собственным целям.

Связи с общественностью приобрели значение, равно как реклама и маркетинг. А также кадровая служба, всё более определяемая так называемым подходом «человеческих отношений». В целом организация ориентировалась на англосаксонскую корпоративную культуру, она становилась более прозрачной, рыночно ориентированной и гибкой. Так и немецкая экономика в период всеобщих перемен пережила культурный шок, смену поколений, смену ценностей. Можно сказать: предприниматели пережили свои собственные Шестьдесят восьмые.

Почему Шестьдесят восьмые? Книг, в названии которых фигурирует этот год, более чем достаточно. Но с этим шифром хронистам приходится нелегко, бунт вряд ли можно ограничить одним календарным годом. Некоторые авторы датируют начало немецкого движения июнем 1967 года, когда погиб молодой Бенно Онезорг, протестовавший в Берлине против визита шаха и застреленный полицейским. Другие полагают, что развитие началось уже в начале 1960-х годов, когда студенты и профессора вышли на улицы, чтобы в ходе дела Spiegel выступить за свободу прессы и против понимания демократии консервативным правительством Аденауэра. Совершенно аналогично обстояло дело и с экономикой: процесс, способствовавший эрозии традиционной корпоративной культуры, начался задолго до года, который дал название и этой главе.

Возьмём Хайнца Хартманна, молодого социолога, учившегося в Америке. В конце 1950-х годов он публикует свою докторскую диссертацию. Она называется Authority and Organization in German Management и описывает немецкого предпринимателя как анахроничный тип. Патриархально выступает хартманновский предприниматель, решает наобум, вмешивается в дела, которые лучше бы делегировал, и самодовольно властвует над армией послушных начальству исполнителей приказов.

Для исследования Хартманн объездил всю Германию, он беседовал с сотнями людей на крупных предприятиях. Был он и в Вольфсбурге. Человек, который там правит, фигурирует в диссертации как анонимный пример из практики. «Харизматичным» называет Хартманн стиль руководства шефа Volkswagen, — намёк на веберовское понятие господства, которое уже тогда применялось к нацистской диктатуре. Отношения Нордхоффа с коллективом социолог характеризует так: «Я — генерал, доверьтесь мне, следуйте за мной!»

Докторская диссертация Хартманна, написанная по-английски и опубликованная в Принстонском университете, воспринимается в Германии как провокация, как работа молодого человека, которого — так, с типичным высокомерием, дают понять предприниматели — из-за недостатка опыта едва ли можно назвать учёным. Их раздражает якобы чрезмерное обвинение в том, что предприятия не осуществили демократизацию.

Но действительно больное место, которое звучит в этом возмущении, лежит глубже. Война окончена, и всё те же люди определяют судьбы немецкой экономики, у всех у них есть прошлое в репрессивной системе. Поэтому послевоенные предприниматели и не любят находиться в центре внимания, поэтому они почти никогда не говорят о своей власти. Им есть что скрывать. «Если бы я знал меньше, я мог бы рассказать вам больше», — говорит банкир Герман Йозеф Абс, беседуя с журналистами. Это многозначительная фраза, которая может относиться не только, как того хочет банкир, к внутренним делам финансовой отрасли, но и к национал-социалистическому прошлому экономических элит.

Примерно в то же время, когда социолог Хартманн путешествует по Германии, предприятия впервые сталкиваются с требованиями бывших подневольных рабочих. Норберт Волльхайм, некогда узник концлагеря Моновиц, подаёт в суд на I.G. Farben и по мировому соглашению получает тридцать миллионов марок — для себя и тысяч других жертв. Фирмы-преемницы BASF, Bayer и Hoechst настойчиво просят не рассматривать это соглашение как юридическое признание вины, а лишь как жест доброй воли, связанный с условием, что после этого никаких выплат больше производить не придётся.

С другими немецкими крупными предприятиями тоже начинают связываться еврейские организации, готовящие коллективные иски. Немцы показывают себя жёсткими партнёрами по переговорам, не видят повода для щедрости, считают заявителей назойливыми, порой даже выставляют их жадными до денег и высказывают опасение, что любой платёж, как только будет совершён, повлечёт за собой лишь новые требования — в точности следуя антисемитскому стереотипу, что евреям всё мало.

Krupp, предприятие, которое во время войны использовало труд более ста тысяч подневольных рабочих, после долгих проволочек выделяет сумму до десяти миллионов марок. Но когда заявок поступает больше, чем предполагалось, предприятие временно приостанавливает выплаты. Генеральный уполномоченный Krupp Бертольд Байц критикует, что среди заявителей находятся также четыреста женщин-узниц концлагеря, за мнимую смерть которых был осуждён Альфрид Крупп фон Болен унд Хальбах. В причудливом перевороте отношений преступника и жертвы Байц пишет американским адвокатам, что несправедливость, которую предприниматель испытал в Нюрнберге, невозможно исправить: «Вы поймёте, что это осознание в нашем доме воспринимается с горечью».

То, что предприятия платят, объясняется не одной лишь доброй волей. С начала 1950-х годов Федеративная Республика имеет положительное сальдо торгового баланса — стоимость экспорта превышает стоимость импорта —, и крупные предприятия в особенности зависят от экспорта. К числу важнейших рынков сбыта относятся Западная Европа и США. Спустя два десятилетия после окончания войны сталь Krupp, трубы Mannesmann и «Мерседесы» Daimler-Benz повсеместно присутствуют в повседневной жизни бывших врагов. Это свидетельство достижений, но также и репутационный риск. Во время своих зарубежных поездок, в зарубежной прессе руководители концернов снова и снова сталкиваются с прошлым, уже ради бизнеса им приходится им заниматься.

Во время поездки в США в 1963 году шеф Volkswagen Нордхофф заходит в нью-йоркский книжный магазин и покупает только что вышедший репортаж Ханны Арендт «Эйхман в Иерусалиме». Бывший военно-хозяйственный руководитель, который в качестве директора завода Opel произвёл тысячи грузовиков для вермахта, для публики знакомится с банальностью зла. Американским журналистам Нордхофф рассказывает, что приобретёт дюжину экземпляров, чтобы подарить их немецким друзьям.

Правда, чтобы сделать книгу известной в Германии, участие главы Volkswagen не требуется. Поднятые в ней вопросы и без того широко обсуждаются в немецких интеллектуальных кругах. Был ли Холокост делом лишь нескольких кровожадных фанатиков — или куда более широкой группы рядовых немцев, которые взяли на себя свою роль в промышленно организованном массовом убийстве, не видя в том собственной ответственности? И почему так много преступников смогли невредимо продолжить свои карьеры после войны? Эсэсовец Адольф Эйхман, между прочим, работал на завод Daimler-Benz в Буэнос-Айресе, прежде чем его захватили израильские агенты. Тщетно стараются предприятия удержать свои имена подальше от прессы, от литературы, кино и искусства, от публичного дискурса, который всё больше ускользает от них.

Петер Вайс делает из франкфуртских процессов над палачами Аушвица «Дознание» — оригинальную пьесу документального театра, построенную на судебных протоколах. Вайсу важно нечто большее, чем банальность зла, чем увёртки подсудимых эсэсовских обершарфюреров и унтершарфюреров, которые уверяют, будто в Аушвице ничего не видели и не знали, да к тому же просили о переводе, потому что у них-де открылась язва желудка. Немецко-шведский драматург видит преемственность между фашистским прошлым и капиталистическим настоящим; во вступительной «Песни рампы» он называет фирмы Krupp, Siemens и I.G. Farben, чьи правопреемники, по его словам, до сих пор пользуются прибылью, полученной от принудительного труда.

Обвинённые таким образом фирмы реагируют нервно; благожелательная рецензия Марселя Райх-Раницкого в Frankfurter Allgemeine Zeitung вызывает в химической промышленности живейшее волнение, концерновым юристам поручают подготовить заявление. Юристы штудируют Дознание и объявляют, что это чистый агитационный театр, и остаются при прежней аргументации: фирма I.G. Farben не несёт ответственности за происходившее в Аушвице. Столь же легко выходит из положения историк, которому Немецкий институт промышленности поручает прояснить вопрос о вине всей немецкой экономики. Трёхсотстраничную книгу можно и не читать, чтобы знать, что в ней написано, — называется она Wirtschaft unter Zwang («Экономика под принуждением»).

Самообраз предпринимателя и его восприятие публикой к середине 1960-х годов больше не совпадают. При этом национал-социалистическое прошлое — далеко не единственная репутационная проблема. Другие темы, занимающие общественность: высокая норма прибыли концернов; светская жизнь сыновей предпринимателей — Гунтера Сакса и Арндта Круппа фон Болен унд Хальбах; влияние союзов и колоссальная концентрация власти в руках немногих банкиров и промышленников. Когда Spiegel в октябре 1965 года отвешивает поклон «финансовому дипломату» Герману Йозефу Абсу заглавной статьёй, читатели пишут гневные письма.

Освальд Либрехт из Саарбрюккена: «Сколько вам заплатил Абс за вашу лесть? Или вы боитесь этого человека?»

Франц Шмитт из Бенсхайм-Целля: «Читая вашу статью, я не нашел в ней оценки прошлого господина Абса в Третьем рейхе».

Г. Кремер из Идар-Оберштайна: «Разве не потрясает, что один человек решает, будут ли повышены железнодорожные тарифы, будет ли поддержана акция Veba и возникнет ли единый крупный западногерманский автомобильный трест? Разве не потрясает, что сотня западногерманских банкиров держит нашу экономику „в узде“ […] и чуть более 1000 предпринимателей […] решают, что и по какой цене производить?»

В мае 1965 года бундестаг принимает робкую попытку урезать власть нескольких сотен банкиров и предпринимателей. Новый закон об акционерных обществах запрещает перекрестное переплетение — отношения «ты — мне, я — тебе» между двумя предприятиями, представители которых заседают в наблюдательном совете друг друга. Больше внимания привлекает еще одно нововведение: количество постов в наблюдательных советах, которые может занимать одно лицо, сокращается до десяти, а для представителей банков — до пятнадцати. В просторечии этот закон носит имя человека, который в то время занимал мандаты в 25 немецких обществах. Он называется Lex Abs.

Вскоре за этим последовала рецессия 1966/67 годов — лишь короткий, резкий спад, который предприниматели, однако, восприняли как глубокий разрыв. Убытки, увольнения, закрытия, и не только в тяжёлой промышленности, чьё великое время миновало. Химическая, электронная и автомобильная отрасли также были сильно затронуты. Ничто уже не казалось таким, как прежде. Франц Йозеф Штраус, баварец из ХСС, нашёл броскую формулу для этой перемены настроений: он говорил о пяти «Н»: неопределённость, неуверенность, неловкость, неспокойствие, недовольство.

Большая коалиция приступает к работе — союз двух народных партий, чья первоочередная задача заключалась в противодействии рецессии. Штраус становится министром финансов. СДПГ, впервые со времён Веймарской республики вновь участвующая в правительстве, выставляет министра экономики. Карл Шиллер делает ставку на кейнсианскую инвестиционную политику, на надежду справиться со спадом с помощью государственного дефицитного финансирования, и он учреждает «Согласованное действие» (Konzertierte Aktion). «Согласованное действие» — это сплочение государства, крупных предприятий и профсоюзов, которые заявляют о готовности координировать своё поведение и действовать антициклически.

То, что государство и представители труда и капитала в кризисах ищут компромиссы, имеет в Германии традицию. Экономисты говорят о корпоративизме. Левые студенты, однако, объединяющиеся в крупных городах, таких как Западный Берлин и Франкфурт, видят в этом развитие в сторону того государственного монополистического капитализма, который Ленин некогда объявил высшей стадией капиталистической системы. Ответом на Большую коалицию и «Согласованное действие» становится Внепарламентская оппозиция, чьим рупором оказывается студент-социолог из Берлина Руди Дучке.

Именно этот Дучке — пронзительный взгляд, лохматые волосы и склонность к запутанным предложениям, которые восхищают его сторонников и изматывают противников, — требует в июне 1967 года экспроприации издательства Axel Springer Verlag. Конечно, студенты могли бы, как некогда Роза Люксембург, потребовать национализации банков и всей промышленности. Но поскольку их ещё больше возмущает линия газеты Bild, чем запутанные структуры АО «Германия», студенты сначала сосредотачиваются на издателе Шпрингере; они видят в нём авторитарную личность, которая использует свою рыночную власть и, в особенности, газету Bild, чтобы подрывать свободное формирование воли или, как говорили тогда, критическое сознание.

Шпрингер — предприниматель эпохи экономического чуда, именно такой, каким его описал Хартман: могущественный и своевластный. Он может позволить себе подчинять судьбу своей фирмы собственным капризам и политическим убеждениям. После войны он, сын владельца типографии из Альтоны, получил от союзников издательскую лицензию, что позволило ему заложить основы медиаконцерна с помощью Hamburger Abendblatt и телепрограммы Hörzu, который он неуклонно расширял за счёт покупок и запуска новых изданий.

1968 год становится для Шпрингера шоком. Консервативный издатель, долгое время действовавший в тени — несколько раз женат, множество романов, усадьба Клендерхоф на Зильте и частный самолёт, и никто не находил в этом ничего предосудительного, — за несколько месяцев превращается в публичную фигуру, в образ врага не только для радикальных студентов. Комиссия под руководством бывшего главы Федерального ведомства по картелям изучает рыночную власть предпринимателя. В Zeit публикуется открытое письмо, подписанное 14 известными интеллектуалами, где говорится о «господстве Шпрингера над несовершеннолетними массами» и о «пути к новому, авторитарному национализму».

Издатель воспринимает это как личную обиду, он чувствует себя лишённым любви. Что же изменилось, что он сделал не так? Кризис Акселя Цезаря Шпрингера носит не только политический характер: его предприятие больше не растёт, тираж Bild-Zeitung падает, дорогие, но необходимые инвестиции в офсетную печать издатель пока откладывает. Он подумывает о том, чтобы просто всё бросить и продать. На случай, если придут красные, он планирует бегство. Спрятанная у Кильского канала надувная лодка с насосом должна помочь. Убежища в Дании и Норвегии. Швейцарские банковские счета и недвижимость в Англии и Флориде. Издателю всё это слишком. Вся Германия, пишет он в письме другу, превратилась в сумасшедший дом.

Исследование Хартмана, кстати, выходит на немецком в начале 1968 года, почти через десять лет после публикации в Штатах. Книга называется «Немецкий предприниматель», издательство — Europäische Verlagsanstalt, которое в том же году выпускает и «Капитал» Маркса. И Venceremos! Че Гевары. По-немецки: Wir werden siegen!.

И это тоже 1968 год. Голые мужчины. Легко одетые женщины. Три монахини за запотевшим стеклом. Все они пьют колу, кофеиновый угар свёл их с ума. Галлюциногенную последовательность, положенную на атональную музыку, снял дюссельдорфский художник Чарльз Уилп для одного немецкого производителя напитков. Рекламная индустрия рано осознала, что похоть, порок и бунт против косных условностей консервативной буржуазности можно использовать в коммерческих целях: «Sexy-mini-super-flower-pop-op-cola — alles ist in afri-cola».

Конфликт между Шпрингером и студентами обостряется в пасхальные выходные. Безработный маляр, прочитавший Deutsche Nationalzeitung и Bild, приезжает в Берлин, расспрашивает, где найти Руди Дучке, ждёт перед домом, пока появится студенческий лидер, и стреляет. Дучке, тяжело раненный, выживает. В последующие часы в Техническом университете проходит протестное собрание, где быстро приходят к убеждению, что ответственность несёт не отчуждённый пролетарий, а концерн, который и разжёг ненависть преступника.

Тысячи человек направляются на Кохштрассе, к издательскому дому с видом на стену, который Шпрингер возвёл за несколько лет до этого в знак своей приверженности свободному Западному Берлину. И все они здесь — звёздный состав поколения 1968-го: Бернд Рабель, друг Дучке, поставил цель. Хорст Малер, будущий адвокат RAF, возглавляет протестное шествие. Коммунары Фриц Тойфель и Райнер Лангханс перелезают через ограждения, чтобы проникнуть в здание. Летят горящие факелы и кулаки, полиция пускает в ход дубинки, вечерние новости сообщают о ситуации, напоминающей гражданскую войну.

А что делает Шпрингер? Он сидит в своём самолёте на взлётной полосе в Гамбург-Фульсбюттеле и звонит в Берлин. Ему советуют не приезжать, поэтому он летит в Гштад в Бернском Оберланде, где у него есть шале, и там пережидает, пока беспорядки не утихнут. Открытых конфликтов могущественный издатель всегда избегал — будь то с уволенными главными редакторами или с политическими противниками. Управляющий директор Петер Тамм, который держал оборону в Берлине, позже скажет, что на Пасху 1968 года издатель был пуглив, как робкая лань на поляне.

Другие предприниматели тоже дают себя запугать. Отто А. Фридрих, совладелец концерна Флика и будущий президент Объединения работодателей, приглашает на информационное мероприятие. На мужском вечере Экономического совета ХДС возникла потребность, пишет Фридрих в письме коллегам из Buderus, Daimler-Benz и Dynamit Nobel, в узком кругу заняться «феноменом протеста».

В качестве докладчика Фридрих предлагает собственного брата, вышедшего на пенсию гарвардского профессора, 68 лет, который публиковал работы о тоталитаризме. Идея обсудить феномен под научным руководством находит отклик, ибо — как отмечает один из приглашённых — «и на наших предприятиях появляются длинноволосые и хотят сокрушить истеблишмент, массмедиа, партии». Разговор, можно предположить, движется на сходном уровне; протокол фиксирует тревожный вопрос, можно ли взять под контроль «организованный подрывной переворот», прежде чем он захватит и экономику.

Одна франкфуртская группировка, вышедшая из студенческого движения, берётся именно за это: за подрывной переворот на крупном предприятии. Группа называет себя «Революционная борьба», некоторые из её участников позже делают карьеру. Йошка Фишер. Том Кёнигс. Маттиас Бельц. Томас Шмид.

Во франкфуртских коммунах, где живут борцы, проект сначала очень обстоятельно обсуждается: нужно подходящее предприятие, по возможности пригодное для борьбы и хорошо доступное из Нордэнда. Думают о Hoechst AG, химической отрасли, наукоёмкой, высокоприбыльной, перспективной. И в конце концов останавливаются на месте, которое больше соответствует воображаемому пространству марксистской революции. Opel в Рюссельсхайме. Владелец General Motors родом из капиталистической Америки. Шмид пишет: «Грязное, шумное адское место, закопчённое, тёмное, уродливый диалектический антипод царству свободы».

Смена начинается в шесть утра. Молча едут бойцы на работу, ещё с похмелья от красного вина у Пиццы-Петера на Глаубургштрассе. В кассетнике играет саундтрек бунта — Боб Дилан, «Стоунз» и Дженис Джоплин. «Freedom’s just another word for nothing left to lose.» Фишер попадает в моторный цех, Кёнигс — в сварочный, Бельц — на ось, Шмид — в отдел техосмотра. После обеда, когда смена заканчивается, они возвращаются в коммуны и ведут дискуссии о том, как двигать революцию дальше. А вечером — снова красное вино у Пиццы-Петера.

Бойцы раздают листовки, хотят привлечь рабочих на свою сторону, но рабочие не видят себя революционерами; многие опелевцы воспитаны консервативно, это сыновья виноградарей из соседнего Рейнгау. Шмид замечает пожилого рабочего, который в перерывах читает книги и задумчиво наблюдает за молодыми левыми; в какой-то момент тот отводит Шмида в сторону и говорит так мудро, как приговор: «Здесь ты правды не найдёшь».

Проще обстоит дело с итальянцами и турками — подлинными пролетариями, которым общение с левыми интеллектуалами доставляет удовольствие; теперь красное вино пьют и вместе, размышляя, что можно изменить. Революционеры говорят о монополистическом капитализме, гастарбайтеры — о сломанных туалетах и скорости конвейера. И о том, что немецкий производственный совет считает излишним переводить свои объявления на другие языки.

На производственных собраниях Кёнигс, Шмид, Фишер и Бельц находят себе трибуну. Бельц открывает в себе талант кабаретиста и заставляет весь зал смеяться: он пародирует работу на конвейере, сравнивает повторяющееся туда-сюда, вверх-вниз с унылым любовным актом. Фишер относится к делу серьёзнее — уже тогда он был зажигательным оратором; он призывает к забастовке, дело доходит до драк, летят стулья, Фишера уводит заводская охрана, ему приходится покинуть «Опель». Но и остальные революционеры скоро уходят из Рюссельсхайма. Остаётся осознание — как позже сформулирует Фишер, — что марксистская теория неприменима к практике автозавода: «Рабочие там не хотели никакой революции».

Фишер со временем станет министром, Бельц — кабаретистом, Кёнигс — депутатом бундестага, Шмид — журналистом в шпрингеровской Die Welt. Многие из поколения 68-го, вступившие на этот марш, меняются под влиянием институтов. Но и институты меняются под влиянием шестидесятников. СМИ — та сфера, где это влияние становится заметно раньше всего. Качественные издания, уже в начале 1960-х выработавшие новое самосознание, подходят к авторитетам критичнее, без пиетета, более расследовательски — это проявляется и в освещении экономики. Иной предприниматель враждебно реагирует на неприятные вопросы; журналистов называют наглецами, шавками, свиньями, пачкунами бумаги и осквернителями собственного гнезда. В этой грубой реакции на новые формы репортажа сказывается спесь постаревшей экономической элиты.

Таким пачкуном является Гюнтер Вальрафф. Журналист под псевдонимом Гюнтер Вальман работал в промышленности — на Siemens, Thyssen, Blohm + Voss — и писал об этом. Производственные репортажи Вальраффа рисуют картину столь же безобразную, как адские панорамы Иеронима Босха. Палящий жар. Вывихнутые руки. Травмы от рушащихся железных лесов. И жестокая безучастность мучителей, которые на заводах, где бывал Вальрафф, называются суперинтендантами или начальниками пролётов цеха. Разумеется, предприятия не желают узнавать себя в этих резких описаниях; они реагируют исками о возмещении ущерба, судебными запретами — и 25-страничной брошюрой Института немецкой экономики: «Вымысел как оружие в классовой борьбе».

Одна студентка в Марбурге закрывает свой счёт в Deutsche Bank — и обращает внимание управляющего отделением на только что вышедшую книгу восточногерманского историка. Эберхард Чихон прошерстил архив, который банк был вынужден оставить в Восточном Берлине при окончании войны, и собрал все указания на роль Абса при национал-социализме. В ГДР книга выходит под названием «Герман Йозеф Абс — портрет крестоносца капитала», на Западе она называется «Банкир и власть: Герман Йозеф Абс в немецкой политике» и публикуется издательством Pahl-Rugenstein, маленьким кёльнским издательством, тайно финансируемым СЕПГ.

Работа Чихона соответствует восточногерманской политике, которая стремится привлечь западногерманских левых для своих целей и использует нацистские истории Deutsche Bank, I.G. Farben и Krupp как наглядный материал, чтобы дискредитировать западногерманский капитализм. Не без оснований Шпрингер подозревает, что кампания против его прессы поддерживается из Восточного Берлина. Студенческие комитеты, планирующие экспроприацию Шпрингера, пронизаны осведомителями Штази; Центральный комитет СЕПГ создаёт для этой цели собственную рабочую группу.

Репутация Deutsche Bank также страдает под влиянием ГДР. Правда, банк может доказать, что историк Чихон работал небрежно, его адвокаты указывают на многочисленные ошибки, земельный суд Штутгарта запрещает распространение книги. Но яд всё равно действует. Репутации банка, который наживается на кризисах и в конечном счёте думает лишь о собственной выгоде, Deutsche Bank в глазах общественности уже не избавится.

К столетнему юбилею банка в 1970 году Мартин Вальзер поздравляет его в Spiegel. Писатель галопом проносится через всю историю банка — от Багдадской железной дороги через «Третий рейх» до экономического чуда — и задаётся вопросом об ответственности могущественного института, который своё соучастие в совершённых преступлениях неизменно оправдывает аргументом, что он отвечает лишь за финансы и в своей основе аполитичен. «Наивен ли Deutsche Bank?» — спрашивает Вальзер. Банк добивается опубликования ответа, который оказывается столь же предсказуемым, сколь и безыдейным: «Наивен ли Мартин Вальзер?»

К этому моменту руководство Deutsche Bank уже покинул Герман Йозеф Абс, он возглавляет наблюдательный совет. Многие другие мандаты он пока сохраняет: Krupp, Lufthansa, Deutsche Bundesbahn. Однако той власти, которой он обладал в начале 1960-х годов, он уже лишился. Высокомерие Абса, его сознательно культивируемая непрозрачность, его самоощущение как ведущего представителя консервативной экономической элиты, не желающей, чтобы её подвергали сомнению, — всё это вдруг кажется вышедшим из моды. Лишь в редчайших случаях правительство, теперь социал-либеральное, ещё прибегает к услугам советника Абса. И в самом Deutsche Bank эпоха абсолютизма подходит к концу. Банк — это уже в начале 1970-х годов очевидно — должен будет изменить многое: внешний облик, внутреннюю культуру, стратегическую направленность бизнеса.

Лотар Галль, нюансированный биограф, констатирует, что утрата влияния его героем носила подспудный характер: поначалу критика в адрес Абса была скрытой, «пресыщение его непрекращающимся доминированием» — едва заметным, однако в конечном счёте банкира «шаг за шагом оттесняли на покой»; эту пенсию Галль связывает с более масштабной сменой парадигмы: «Не только эпоха экономического развития, но и эпоха общественных отношений в Германии повсеместно, зримо и ощутимо приближалась к своему концу».

Человек, который будет определять облик Deutsche Bank в следующие два десятилетия, уже здесь. 1 января 1970 года Альфред Херрхаузен входит в состав правления. В отличие от своих новых коллег, Херрхаузен не делал карьеру внутри банка, он пришёл из вестфальского энергоснабжающего предприятия. Олимпиец Абс нашёл прозвище для выскочки, он называет его «электриком».

В тот же день, когда Херрхаузен начал работать в Deutsche Bank, Эберхард фон Кюнхайм возглавил правление BMW, в Münchener Rück дела вёл Хорст Яннотт, а главой семейного концерна Oetker стал Гвидо Зандлер. Всем «шестидесятникам» от экономики было около сорока лет. Пресса чествовала этих сорокалетних как «молодых дикарей», как преобразователей, несущих свежий ветер в запылённые дома, — разумеется, в противовес старой гвардии, которую ассоциировали с классическими вторичными добродетелями. И да, новые действительно говорили иначе, чем их предшественники. Кюнхайм видел свой талант в том, чтобы «с помощью фантазии распознавать тренды». Яннотт хотел «получать удовольствие от работы». Зандлер, которого Manager Magazin спросил, стал бы он нанимать и критиков системы, ответил: да, непременно: «У нас их слишком мало».

Manager Magazin впервые вышел в ноябре 1971 года. Журнал был изобретением леволиберального издательства Spiegel из Гамбурга, которое открыло для себя руководящих служащих как целевую аудиторию и во многом действовало иначе, чем традиционные экономические издания. Manager Magazin — в собственном написании: manager magazin — удивлял сплетнями и слухами, расследовательской журналистикой и сервисным разделом, который отражал жизненный мир руководителей, тонкие бурдьевские различия, проявляющиеся в выборе автомобиля, костюма, сигары. В первом номере редакция объясняла, почему остановилась на слове «Manager» в названии: этот термин деловой, современный и свободен от немецкого национализма.

Ещё десятью годами раньше такой Manager Magazin был бы немыслим: англосаксонски окрашенный «менеджер» в 1950-е годы считался безответственным, ориентированным на краткосрочную выгоду и чрезмерно нервным, так что такие люди, как Нордхофф и Абс, которые на деле были руководящими служащими, называли себя предпринимателями и банкирами; на публике они держались так, будто отвечали за свои решения личным состоянием.

Однако страхи, связанные с возвышением менеджеров, поначалу не оправдываются. Именно потому, что они воспринимают свой авторитет как нечто преходящее, новые управленцы действуют менее своевольно и авторитарно, чем их патриархальные предшественники. Менеджеры стремятся к профессионализации, они хотят подкрепить свои решения научной базой. Искусство управления можно освоить, полагают они и равняются на американские бизнес-школы Гарвард, Стэнфорд, Колумбию, где преподают ведущие теоретики. Консалтинговые фирмы вроде McKinsey, к которым до тех пор относились с недоверием, прочно обосновываются в компаниях.

В списках бестселлеров прочно обосновывается так называемая литература по менеджменту; книги, пришедшие из Америки, широко рецензируются в Германии. Однако со временем понимаешь, что рецепты экспертов быстро меняются и подчиняются моде. Книга, которая в 1970 году неделями занимала верхнюю строчку в списке бестселлеров Spiegel, пародирует многочисленные бизнес-тренды, долгосрочное планирование и всю эту псевдонауку: «Да здравствует организация. Из арсенала успешного менеджера».

Одним из бизнес-трендов, оказавшихся устойчивыми, стала дивизионализация. С помощью американских консалтинговых фирм Daimler, Henkel и другие концерны перестраивают свои организационные структуры. Они создают новые бизнес-подразделения, привязанные к продуктам, а не к функциям. Сотрудники, которые раньше работали в продажах или логистике, теперь говорят: я работаю на средства по уходу за домом. Или: я занимаюсь неорганическими продуктами и клеями.

Нигде ориентация на клиента не проявляется так отчетливо, как в маркетинге, в растущих расходах на исследования рынка и рекламу, которая больше не выглядит как скучное описание товара, а — по примеру нью-йоркских агентств с Мэдисон-авеню — как выражение гедонистического мироощущения. Henkel, дюссельдорфский концерн, которому дышат в спину конкуренты Procter & Gamble и Unilever, устраивает масштабный кастинг. Победительницы отправляются на Багамы с итальянским звездным фотографом Франком Хорватом. Десять блондинок, которые неделю скачут верхом, купаются, танцуют и нежатся на солнце. Кампания рекламирует нечто гораздо большее, чем просто гель для душа под названием Fa, она обещает переживание: приключение дикой свежести лимонов.

Исследования рынка, в свою очередь, показывают: смена ценностей существует — в воспитании, в потребительском поведении, в отношении к труду — и происходит она в течение нескольких лет, с середины 1960-х до начала 1970-х годов. Новый человек ориентирован постматериалистически, как говорят социологи, и стремится к соучастию, к самореализации, к качеству жизни. Также борьба за равноправие женщин и зарождение экологического движения приходятся на это время; предприятия сталкиваются со сбивающим с толку многообразием общественных перемен. Одновременно они борются со снижающимися оборотами и ужесточающейся международной конкуренцией. Маловероятно, что новые менеджеры действительно получают столько удовольствия, сколько утверждают в интервью.

В марте 1972 года Римский клуб публикует доклад под названием «Пределы роста», который ещё раз меняет общественное восприятие экономики. Американская исследовательская группа смоделировала будущее и предсказала, что неизменное развитие индустриализации, загрязнения окружающей среды, потребления ресурсов, недоедания и роста населения в течение следующих ста лет будет иметь драматические последствия. Доклад способствует возникновению немецкого движения, ставящего под сомнение нарратив прогресса экономического чуда. Действительно ли автомобили Volkswagen и Daimler-Benz, атомные электростанции Siemens и AEG, химическая продукция Bayer и BASF так полезны для общества, как утверждают фирмы?

Учёные, составившие доклад, работают в престижном Массачусетском технологическом институте. Невозможно отмахнуться от «Пределов роста» как от труда ослеплённых марксистов. Предприятия начинают нерешительно учитывать вопросы устойчивого развития в своей отчётности — задача нелёгкая, ведь до сих пор на это не нужно было обращать внимание. В Bosch попытка количественно оценить достижения компании в области охраны окружающей среды провалилась. Опрос в различных подразделениях, как говорится во внутренней служебной записке, дал «столь скудный цифровой и фактический материал», что публикация в годовом отчёте была бы нецелесообразна.

В том же 1972 году принимается новый Закон о производственных советах. Социал-либеральная коалиция вступила в должность с обещанием рискнуть и пойти на бо́льшую демократию, и в первые годы правления стремление к переменам особенно ярко выражено. Участие в общественной жизни должно было закрепиться и в экономике, а инструментом для этого было избрано соучастие в управлении. Поэтому расширяются полномочия производственных советов, особенно в кадровой политике, и профсоюзы получают доступ на предприятия.

Объединения предпринимателей боролись с экономической политикой нового правительства и разместили объявление в Frankfurter Allgemeinen — крик о помощи, подписанный 62 менеджерами, с мелодраматическим заголовком: «Мы больше не можем молчать». Однако с требованием «гуманизации труда», выдвинутым в Законе о производственных советах, компании уже могли что-то сделать; они только называют это иначе — «Human Relations», а концепции для этого пришли из США.

В 1930-е годы социолог по имени Элтон Мэйо провёл исследования на заводе Western Electric Company в Иллинойсе и пришёл к выводу, который с сегодняшней точки зрения кажется довольно очевидным: благополучие предприятия зависит также от социального самочувствия его сотрудников, от условий, в которых они работают, от признания их достижений, от отношений с другими сотрудниками, от их положения в общей структуре компании.

Отделы кадров, которые в начале 1970-х годов сильно разрослись, проводят идею гуманизации в жизнь ещё и потому, что в грядущем обществе знаний и услуг они зависят от мотивированных сотрудников. Стиль руководства становится кооперативным, менеджеры упражняются в искусстве делегирования, много говорят о командной работе и повышении квалификации. А поскольку это звучит более в духе времени, в повседневной жизни компаний всё заметнее становится английский язык. Кто захочет практиковать «управление через постановку целей», если можно заниматься «Management by Objectives», или MBO?

В целом реакция экономики на смену ценностей характеризуется постоянным процессом взвешивания: одно решительно отвергается, другое перенимается и присваивается; оказывают сопротивление — и всё же меняются. «Новый дух капитализма» — так называется книга французских социологов Эв Кьяпелло и Люка Болтански, в которой описывается, как компании сделали идеи поколения 1968 года полезными для себя. С подлинно левыми представлениями о перераспределении и демократическом участии менеджеры могут сделать мало. Но экономически отфильтрованная выборка, делающая упор на инновации, креативность, индивидуальность, сокращение бюрократии и мотивацию сотрудников, вполне совместима с требованиями меняющейся экономики.

Уже упомянутая речь Нордхоффа под названием «Революция в управлении предприятием» — ранний пример присвоения левой терминологии деловыми кругами. Ибо то, что конкретно рекомендует председатель правления, — это не революционное преобразование, а прагматичная профессионализация. Менеджеры должны стать более гибкими, более инновационными и выйти из изоляции, говорит Нордхофф: вместо того чтобы заниматься собственным предприятием, им следует путешествовать по миру, изучать национальную и международную политику, показатели рождаемости, образовательные уровни, доходы, чтобы в конечном счёте предложить клиенту подходящий продукт.

Однако Нордхофф всё же позволяет себе ностальгический взгляд назад, на утраченное прошлое. В чудесные годы, говорит он, мы в полной мере наслаждались преимуществами расширяющегося рынка, нам прощали даже серьёзные ошибки, и хороший продукт — он думает о «Жуке» — мог тогда пережить поколение или дольше, не требуя особых изменений. Это было прекрасное время, — говорит Нордхофф в конце своей речи в Баден-Бадене…

Женщина. Женщина. Наконец-то женщина. Её зовут доктор Эдит Лукас, и в 1974 году она входит в правление Munich Re. Отвечает за отдел общих служб. На фотографии в деловом проспекте она выделяется. Мужчины одеты в тёмные костюмы, доктор Лукас позирует в платье с леопардовым принтом.

После смерти короля Нордхоффа «Фольксваген» годами не может выйти из кризиса. Председатели правления сменяют друг друга, их зовут Лотц и Ляйдинг. Нефтяной шок 1973 года тяжело ударяет по концерну, а следующий год приносит убыток в 800 000 марок. Следует первое действительно значительное сокращение персонала: из 125 000 сотрудников остаётся 93 000. Человек, который берёт на себя руководство, — Тони Шмюкер, бывший менеджер Ford, исповедующий партисипативный стиль управления. С ним, как он говорит, больше не будет единоличных решений.

То, что «Фольксваген» переживает кризис, объясняется не столько новой культурой, сколько новыми автомобилями, которые выходят на рынок в то же время. Они называются Polo, Scirocco и Golf. Последний становится большим успехом, который сменяет «Жука» в его значении для мифа VW. Golf не маленький и круглый, а скорее маленький и угловатый. Но точно так же, как его предшественник в 1950-е годы, он соответствует определённому мироощущению.

Годы спустя журналист Флориан Иллиес публикует портрет поколения. Название книги он заимствует у рекламной кампании «Фольксвагена». «Поколение Golf» у Иллиеса — это родившиеся между 1965 и 1975 годами, не слишком поздно, не слишком рано, несколько растерянное, но зато сытое поколение — дети общественного перелома, в полной мере вкушающие благосостояние, заработанное в послевоенные годы. От революции, о которой мечтали Дучке и другие, поколение Golf не желает ничего знать. Но частицу смены ценностей оно всё же впитало с молоком матери. Ибо поколение Golf отличается гедонизмом; единственное, против чего оно действительно хочет бороться, пишет Иллиес, — это «враждебность к удовольствию».

В начале 1970-х годов два менеджера почти одновременно получают новое задание. Один берёт на себя в Daimler-Benz руководство отделом «Корпоративное планирование и организация», другой создаёт в Deutsche Bank отдел «Стратегического планирования». Речь идёт о самых масштабных вопросах. О том, как будет развиваться экономика, как будет развиваться общество. О том, как в запутанной смеси обстоятельств сохранять обзор. О том, как сделать интеллектуально постижимым для перегруженных компаний всё многообразие того, что может произойти.

Оба считаются блестящими аналитиками. В АО «Германия» они уже потому выбиваются из ряда, что ссылаются на социологов и философов, например на Карла Поппера, австрийского теоретика науки, который полагает, что будущее открыто и зависит от человека, — убеждение, которое разделяют оба менеджера. Они честолюбивы, хотят вести и формировать, хотят влиять на это будущее, которое в начале 1970-х годов кажется более открытым, чем прежде. Есть у двух менеджеров и ещё одна общая черта: в компаниях с богатыми традициями, где они стремятся достичь великого, оба остаются — каждый по-своему — инородными телами.

Один из них, Альфред Херрхаузен, сделал карьеру в Объединённых электростанциях Вестфалии, его тесть был там председателем правления. Молодой финансовый директор привлёк внимание членов наблюдательного совета Deutsche Bank, потому что необычайно ловко провёл сложное увеличение уставного капитала; в январе 1970 года они избирают его, всего лишь 39-летнего, в правление. То, что у Херрхаузена за плечами нет классической карьеры в Deutsche Bank, что он не учился банковскому делу с азов, они тем не менее дают ему почувствовать. Возможно, он компенсирует это, когда произносит фразы, звучащие так, словно они взяты из «Логико-философского трактата» Витгенштейна. Цель стратегического планирования, говорит Херрхаузен, состоит в том, «чтобы мы […] раздвигали границы познаваемого, а тем самым и границы достижимого для нашего банка, и лучше распознавали условия того, что может быть высказано».

Другой, Эдцард Ройтер, в инженерной культуре Daimler’а тоже был белой вороной. Он много читал. Немецких классиков. Английскую и американскую литературу. Первую книгу эпоса Джона Мильтона «Потерянный рай» он знал почти целиком наизусть. Менеджерская проза была ему тоже хорошо знакома, он говорил о диверсификации и минимизации рисков, он рано задумался о том, как Daimler-Benz мог бы уменьшить зависимость от легковых автомобилей и открыть новые сферы бизнеса. Ройтер был чудаком, потому что не был техником, не был одним из тех типичных автомобильных боссов, которые садятся в каждую новую модель, чтобы проверить удобство сидений или точность подгонки внутренних деталей, а затем разносят ответственных в пух и прах, если что-то не так. И он был чудаком, потому что — сын бывшего берлинского бургомистра Эрнста Ройтера — принадлежал к «не той» партии, к социал-демократам. Перед назначением в правление ему пришлось пройти проверку у председателя наблюдательного совета: придерживается ли он вообще свободного демократического основного порядка Федеративной Республики.

Оба, Херрхаузен и Ройтер, в 1970-е и 1980-е годы поднялись на самый верх, потому что в трудные времена у них были идеи, которых не хватало их чопорным коллегам по правлению. Потому что они, как им казалось, знали, как привести Daimler и Deutsche Bank в новую эпоху, не отказываясь полностью от традиций. Они оба верили, что немецкая корпоративная культура способна меняться и способна выжить. И они оба потерпели крах из-за собственных притязаний. Каждый по-своему.

Отделы, которые Ройтер и Херрхаузен заново выстроили в Daimler и Deutsche Bank в начале 1970-х годов, были выражением духа времени. В экономике тогда еще преобладал оптимизм, убежденность в том, что экономические проблемы можно взять под контроль с помощью долгосрочного планирования и вернуться к росту времен экономического чуда. Социал-либеральная коалиция полагалась на кейнсианское глобальное регулирование, которое было нацелено на сглаживание циклических колебаний с помощью антициклической финансовой политики.

Первый крупный удар пришелся на март 1973 года — через несколько дней после того, как Ройтер вошел в правление Daimler. Бундесбанк и другие центральные банки решили больше не поддерживать доллар США, который находился под давлением из-за высоких американских государственных расходов; система фиксированных валютных курсов подошла к концу. А ведь именно экспортно ориентированная немецкая промышленность выигрывала от стабильности, которую обеспечивала Бреттон-Вудская система.

Вторым и еще более сильным ударом стал нефтяной шок в октябре. Последовавшая за ним рецессия поставила промышленность перед огромными проблемами. Предприятия в таких отраслях, как сталелитейная, судостроение или текстильная, которые и раньше испытывали давление из-за растущей конкуренции со стороны Азии, теперь окончательно потеряли почву под ногами, многим пришлось закрыться. Баварские хлопкопрядильни. Мелкие гамбургские верфи. Коксохимические заводы в Рурской области. Даже крупные и широко диверсифицированные компании, которые до тех пор считались незыблемыми, несли убытки или фиксировали падение прибыли. Теперь аукнулось то, что в тучные годы больше смотрели на обороты, чем на рентабельность. Долги AEG, компании с гордой историей, в 1973 году выросли до трех миллиардов марок, и финансовый директор предупредил своих коллег по правлению: «Неконтролируемый рост в медицине называется карциномой и в целом приводит к смерти».

А ещё есть пять друзей. Они одновременно увольняются из американской компьютерной компании IBM, чтобы основать собственное предприятие. Все они — IT-консультанты, профессия, которая только зарождается, а их облик столь же нестандартен, сколь и разнообразен. Клаусу, 37 лет, он ездит на Porsche и носит пёстрые шёлковые рубашки. Дитмар, 31 год, долговяз и любит играть в футбол. Ханс-Вернер, 32 года, изучал математику и скорее сдержан. Клаус, 31 год, читает книги и по ночам смотрит на звёзды. Хассо, 28 лет, с копной волос и любит жёсткий гитарный рок.

Новое предприятие носит имя, которое звучит иначе, чем названия компаний кайзеровской эпохи. Оно называется Systemanalyse Programmentwicklung, позже его переименуют в SAP — аббревиатуру от «Systeme, Anwendungen, Produkte» (Системы, приложения, продукты). Собственных фирменных компьютеров у пяти друзей поначалу нет, они программируют на машинах своих крупных клиентов. Офис в мангеймской квартире в старом доме соответственно пустует. Каждую пятницу после работы все встречаются в «Венеции» в Эстрингене, едят пиццу «Монте-Карло» и пьют пиво Moninger, после чего играют в футбол.

SAP успешен, в то время как страна скатывается в рецессию, потому что фирма действует в растущей отрасли. До сих пор IBM, бывший работодатель пяти друзей, продавала аппаратное и программное обеспечение в одном пакете. Законодательство США вынудило доминирующего производителя компьютеров разделить эти два продукта. Так возникает совершенно новое поле деятельности. SAP разрабатывает стандартное программное обеспечение для бухгалтерского учёта, для складского учёта, для закупок, а позже и для других задач управления предприятием.

Организованный капитализм — это не то, что происходит в Бадене. Здесь нет долгосрочного корпоративного планирования, нет крупных банков, которые назначают председателя наблюдательного совета. Всего лишь несколько системных консультантов, которые программируют и, поскольку это приносит им успех, скупают подсолнечные поля в окрестностях Вальдорфа и ставят там офисные здания. Вопрос, который с тех пор постоянно задаётся и на который никто не может дать по-настоящему хорошего ответа: почему успешный новичок SAP остаётся большим исключением в немецкой экономике? Почему в стране трёхсот мужчин нет ещё больше пяти друзей?

Один из трёхсот мужей — начальник планового отдела Deutsche Bank — вынужден снова и снова пересматривать свои цели. По большей части в сторону понижения, а не повышения — так плохо идут дела в начале и середине 1970-х годов. В какой-то момент сам Херрхаузен заявляет, что, возможно, не стоит больше говорить о планировании, а скорее о «систематическом приближении к вероятным развитиям».

Совершенно не вписывается в планы нефтяной шок конца 1973 года. В результате войны Судного дня арабские государства-поставщики нефти договариваются оказывать давление на западные страны, которые поддерживают Израиль оружием, и сократить объёмы добычи. В последующие месяцы цена на нефть вырастает в четыре раза. Это особенно сильно ударяет по тем компаниям, которые работают в энергоёмких секторах. В четыре воскресенья без автомобилей немцы выходят гулять по автобанам, словно по просёлочным дорогам — картина курьёзная, даже красивая, но совершенно не соответствующая самоощущению автопроизводителей, для которых прогресс неразрывен с техникой. В Daimler-Benz в Штутгарте в очередной раз задумываются о диверсификации. Рассматриваются самые разные варианты: выход на компьютерный рынок, а также инвестиции в зерноуборочные комбайны и колёсные тракторы. Но в конечном счёте Daimler не хватает смелости, вероятно, также из-за старой корпоративной привычки, как пишет Эдцард Ройтер, «по примеру белки делать всеобъемлющие финансовые запасы на все мыслимые риски и копить для этого средства, вместо того чтобы своевременно действовать по-предпринимательски».

Рано Ройтер начинает лелеять надежду на то, что когда-нибудь он сменит на посту председателя правления Йоахима Цана. Доброжелательные советники говорят ему, что никто другой не знает Daimler-Benz AG так хорошо, как он, и что никто другой не имеет столь далеко идущих представлений о будущем. Однако Цан объясняет честолюбивому Ройтеру, что тот не может претендовать на руководство, потому что Deutsche Bank, крупный акционер, возражает против «красного» во главе автомобильного концерна. Годами Ройтер в Daimler является одновременно и абсолютным инсайдером, и вопиющим аутсайдером.

В своих мемуарах Ройтер пишет, что он не вписывался в Daimler, потому что был слишком независим в мыслях и не принадлежал к тем кругам, которые в Германии обычно несли экономическую ответственность. Своего же конкурента Герхарда Принца, который уже благодаря своей фамилии казался подходящим наследником престола, Ройтер описывает следующим образом: «Он происходил из уважаемой консервативной семьи, унаследовал среднее рейнское предприятие. Вместе с женой он не пропускал ни одного частного приглашения, вёл в Штутгарте гостеприимный дом, где собирались вельможи республики для подобающего их статусу угощения и оживлённых бесед о делах житейских. На фестивалях мира, прежде всего в Зальцбурге, его можно было постоянно видеть: он обедал в „Золотом олене“, благосклонно рассуждая о дирижёрском искусстве Караяна; альпийские маскарадные костюмы были само собой разумеющимися, когда он участвовал в застольях завсегдатаев или охотничьих вылазках в Австрию».

На ранчо в Техасе, принадлежащем кёльнскому промышленнику Отто Вольфу фон Амеронгену, Херрхаузен видит женщину. Она ему нравится, он расспрашивает о ней. Вальтрауд Баумгартнер, студентка-медик из Австрии, тридцати лет, тоже интересуется, кто этот «шикарный молодой человек», который выглядит гораздо моложе, чем можно предположить по должности — член правления Deutsche Bank. Вместе они выезжают верхом, местность огромная, поросшие травой холмы и известняковые скалы, и Херрхаузен говорит: «Я хочу на вас жениться».

«Да вы с ума сошли, вы же женаты».

«Я всё вам объясню, когда мы вернёмся в Германию».

Любовь с первого взгляда, история как многие другие. Но Херрхаузен связан не только брачными, но и профессиональными узами — ни один член правления Deutsche Bank никогда не разводился. Даже сам Герман Йозеф Абс, серая кардинал, советует Херрхаузену сохранить рушащийся брак. Херрхаузен проявляет упрямство. На заседании правления он, сам отсутствуя, велит зачитать заявление: если хоть один коллега из-за развода не захочет больше с ним работать, он готов покинуть банк. Коллеги уступают.

За двадцать лет работы в Deutsche Bank Херрхаузен то и дело подумывал об уходе. Откровенно он признался почётному председателю Абсу, который как никто другой олицетворял культуру банка, что вполне мог бы представить себе переход в другую компанию, поскольку стиль руководства Deutsche Bank ему «слишком суетлив». Действительно, в организационной структуре Deutsche Bank заложена известная обстоятельность. Банком управляет правление из двенадцати человек, где председатель выступает лишь как первый среди равных. Все решения принимаются единогласно. Если хотя бы один член отказывается одобрить решение, коллегам приходится его убеждать, из-за чего решения большой важности часто откладываются или вовсе не принимаются.

К тому же, как говорит Херрхаузен, члены правления обладают «совпадающими знаниями» и «высокой степенью одинакового опыта»: они прошли весьма схожую карьеру и за это время освоили всю сферу деятельности универсального банка, пока затем — в возрасте около пятидесяти лет, мужчины, женатые — не поднимались в правление. Длительные зарубежные командировки у членов правления, как правило, отсутствуют, как и иного рода переживания, которые открыли бы им внешний взгляд на собственные действия.

Электрик Херрхаузен с трудом находит общий язык с доморощенными кадрами Deutsche Bank, с могущественными начальниками главных отделений, с практиками: он не говорит на их языке, не находит к ним подхода. Зато у него есть чутьё на то, что затрагивает банк извне, и это чутьё подсказывает ему, что с концом Бреттон-Вудской системы, с нефтяным кризисом 1973 года произошло нечто фундаментальное, нечто такое, что навсегда изменит банки.

Херрхаузен — один из первых, кто пытается придать этому чувству очертания. Глядя на миллиарды, которые из-за взлетевших цен на нефть стекаются в страны ОПЕК, он говорит о «новых хозяевах огромных финансовых потоков», которые и сами являются «ведомыми». И он ставит вопрос о том, как вообще можно канализировать «гигантски бродячую международную ликвидность». Красиво сказано. И, вероятно, немного сложновато для простоватых слушателей, к которым Херрхаузен обращался по случаю Недель инвестиционного консультирования в Дуйсбурге.

В начале 1970-х годов началась так называемая финансиализация — растущее влияние международных рынков капитала на всю экономику. Конец системы фиксированных валютных курсов привёл к тому, что банки стали активнее торговать валютой и разрабатывать инновационные финансовые продукты, чтобы застраховаться от рисков, связанных с колебаниями курсов. Однако торговля деривативами, свопами, фьючерсами и опционами вскоре стала служить и собственным сделкам, и спекуляции; они превратились в самоцель и распространились на всё новые сферы экономики.

Свою лепту в рост влияния рынков капитала внесли и цены на нефть. Сначала существовали лишь так называемые евродоллары — американские средства, свободно обращавшиеся за рубежом и потому не подпадавшие под предписания законодательства США. Теперь к ним добавились нефтедоллары. Миллиарды текли в нефтедобывающие государства, и их нужно было как-то инвестировать. Евродоллары и нефтедоллары превратились в «гигантскую бродяжничающую ликвидность» Херрхаузена, в горючее для глобальной финансовой карусели, которая в значительной мере ускользала от государственного регулирования.

Этому развитию способствовала и политика. Поскольку, прежде всего в США, возобладало неолиберальное убеждение, что государственное управление экономикой не сулит успеха, законодатель начал ослаблять предписания, которым подчинялись рынки капитала. Выросла мощная и всё более самодвижущаяся финансовая индустрия, ставшая важным экономическим фактором, в то время как классическая промышленность одновременно сокращалась и перемещала рабочие места в развивающиеся страны.

Для немецких универсальных банков финансиализация представляла собой значительный вызов. Значительная часть их капитала была вложена в долгосрочные долевые участия в промышленных предприятиях, свои деньги они зарабатывали на дивидендах, на классическом кредитном и депозитном бизнесе. Но чтобы поддерживать растущую зарубежную деятельность давних корпоративных клиентов, банкам пришлось усиливать международное присутствие; они вступили в конкуренцию с инвестиционными банками Уолл-стрит, которые, в свою очередь, завлекали немецких корпоративных клиентов. В условиях конкуренции банки полагали, что не могут отвергать возможности, которые предлагал глобальный рынок капитала. И во Франкфурте теперь всё чаще говорили о Mergers & Acquisitions, Initial Public Offerings и Derivatives Trading — сферах бизнеса, которые сулили более высокую прибыль и больше азарта, чем долгосрочное, а порой и несколько скучное немецкое владение долями участия.

Одной из первых жертв финансиализации становится банк Herstatt, который в июне 1974 года терпит банкротство, потому что зарвался в валютных спекуляциях. Кёльнский частный банк хотел использовать для себя отпуск курсов валют в свободное плавание и слишком агрессивно поставил на рост курса доллара. Правление и наблюдательный совет утверждают, что ничего не знали об этих сделках, и перекладывают ответственность на группу молодых валютных трейдеров, прозванных «золотыми парнями», которые в новомодном офисе открытой планировки, внутренне именуемом «космическая станция Орион», торговали на миллионы.

«Золотые парни» — ранние протагонисты истории, которая будет повторяться ещё не раз, на трейдинговых площадках Лондона, Нью-Йорка и Сингапура, повсюду, где с юношеской беспечностью можно быстро заработать и потерять быстрые деньги.

С консервативными крупными банками, чьи балансовые суммы во много раз больше, у судьбы Herstatt Bank мало общего. Но кёльнская история снова привлекает внимание общественности к банкам, и возрождается старая дискуссия: не следует ли сильнее ограничить финансовую отрасль и уменьшить её влияние на промышленность, в этом контексте часто называемую реальной экономикой.

Социал-либеральное правительство учреждает исследовательскую комиссию — название: Принципиальные вопросы кредитного хозяйства —, которая должна проверить, можно ли сократить промышленные доли участия банков. Так получается, что две по сути противоположные силы действуют в одном направлении. Немецкая политика и международные финансовые рынки в равной мере вынуждают крупные банки пересмотреть свою политику участия, а тем самым и свою руководящую роль в экономике.

Немецкая экономика попадает в поле зрения нового типа инвесторов. В страны ОПЕК поступает больше нефтяных денег, чем может быть инвестировано на Ближнем Востоке, их нужно где-то размещать. Реакции в Германии двойственны. С одной стороны, есть множество предприятий, которые страдают от рецессии и остро нуждаются в капитале. С другой стороны, важная промышленная собственность не должна уходить за границу, уж тем более не в регион, который консервативным элитам кажется довольно чуждым. Три крупные сделки занимают Германию в середине 1970-х годов.

В июле 1974 года Бертольд Байц продаёт добрых 25 процентов Fried. Krupp Hüttenwerke GmbH иранскому государству. Шах Мохаммед Реза Пехлеви, жестокий деспот со склонностью к западным предметам роскоши — Lamborghini, Пикассо и вилла Сувретта под Санкт-Морицем — может легко позволить себе традиционные, но нерентабельные металлургические заводы, в дивидендах он не нуждается. Байцу же, напротив, персидские деньги отчаянно необходимы, они позволяют ему сохранять убыточные предприятия и таким образом выполнять уставную цель Фонда Альфрида Круппа фон Болен унд Хальбаха, которая гласит: «сохранять единство предприятия Fried. Krupp в соответствии с волей его предков и на дальнейшее будущее».

Гораздо более спорным, чем продажа акций Krupp, оказывается сделка, которую Dresdner Bank организует для предпринимательской семьи Квандт. Квандты в 1950-х и 1960-х годах инвестировали в автомобильную промышленность и владеют долями в BMW и Daimler-Benz. Однако наследникам приходится выплачивать кредиты, к тому же они перессорились и хотят избавиться от своих 14 процентов акций фирмы Daimler. Переговоры ведутся в строжайшей тайне, личность покупателя также держится в строжайшем секрете; сами Квандты утверждают, что на момент подписания договора они не были посвящены в детали. Лишь Юрген Понто, глава Dresdner Bank, раскрывает, кто приобрёл акции Daimler: шейхство Кувейт. Реакция общественности получается примерно такой, как если бы штутгартского автопроизводителя захватили пираты, обратили в рабство и выставили на продажу на восточном базаре. Deutsche Bank, сам являющийся крупным акционером Daimler, заверяет, что ни в коем случае не избавится от своего пакета; как заявляет председатель правления Франц Генрих Ульрих, необходимо избежать того, чтобы «из звезды Mercedes получился полумесяц».

Иначе обстоит дело с концерном Flick. Flick — не в пример Квандтам — известная предпринимательская семья с нацистским прошлым. И здесь потомки разделены: старший получил отступные, младший, Фридрих Карл Флик, владеет большей частью портфеля, который помимо 39 процентов акций Daimler включает также доли в фирмах Feldmühle, Buderus и Dynamit Nobel. В кризисные 1970-е годы Флик попадает в затруднительное положение. Концерн финансируется за счёт кредитов, дивиденды становятся ниже, чем прежде, а некоторые из фирм Flick испытывают значительную потребность в инвестициях.

Ходит слух: будто Флик хочет продать свои акции Daimler шаху. Deutsche Bank, узнав об этом, информирует федеральное правительство. Сама по себе политика желает, чтобы крупные банки сокращали свои доли участия. Однако теперь канцлер Гельмут Шмидт поддерживает усилия Deutsche Bank, направленные на то, чтобы спасти Daimler от иностранцев. Шмидт заявляет правлению банка, что Daimler ни в коем случае не должен достаться «помешанным на величии персам», этого не позволит «самоуважение немецкого народа». За два миллиарда марок Deutsche Bank приобретает 29 процентов акций Daimler, принадлежавших Flick.

Ещё одно немецкое культурное достояние, которое надлежит защищать: каменный уголь. Большинство убыточных шахт Рура к тому времени уже переданы в ведение Ruhrkohle AG — субсидируемой государством спасательной компании, которая управляет упадком социально приемлемым образом. В декабре 1974 года правительство Шмидта вдобавок вводит «угольный пфенниг». Чтобы, как эвфемистически говорится, «обеспечить немецкое энергоснабжение», потребители обязаны платить надбавку, которая начисляется на цену электроэнергии.

В том же декабре художники Бернд и Хилла Бехер выставляют свои снимки закрытых шахт в нью-йоркском Музее современного искусства. Музеефикация Рурской области начинается, всё больше старых заводов ставятся под охрану памятников. Едва ли какая-либо другая страна обращается со своей сокращающейся тяжёлой промышленностью столь же бережно, как Германия. В то время как на севере Англии и в американском Ржавом поясе целые регионы приходят в запустение, становясь жертвой жестокого структурного разрыва, который в целом принимается как данность, немцы занимаются геронтологией, паллиативным уходом и уходом за могилами.

Управление прошлым удаётся лучше, чем прорыв в будущее. Уже довольно давно витает страх, что в области электронной обработки данных можно упустить связь с американцами; немцы говорят об «американском вызове». К середине 1970-х годов доля IBM на немецком рынке компьютеров составляет более шестидесяти процентов; на большинстве предприятий стоят машины американцев, в то время как более громоздкие устройства Siemens и AEG-Telefunken встречаются скорее в финансовых управлениях и научно-исследовательских учреждениях.

Немецкая промышленная политика сводится к тому, чтобы выделять государственные средства крупным предприятиям и добиваться консолидации, при которой сильные поглощают более слабых. Должен появиться национальный чемпион, который даст отпор IBM. Для этой задачи подходит, собственно, только Siemens — крупнейший по обороту немецкий производитель. Siemens сначала берёт на себя Konrad Zuse KG, затем компьютерное подразделение AEG-Telefunken и, наконец, при поддержке политиков ведёт переговоры о кооперации с Philips в Голландии и CII во Франции.

Однако и Siemens недостаточно силён и проворен, чтобы поспевать за американцами, и отстаёт от развития. Европейский компьютерный проект Unidata терпит крах летом 1975 года. На последующем заседании наблюдательного совета Siemens AG речь идёт о высоких убытках, которые предприятие несёт в сфере обработки данных, — это сотни миллионов. Компьютерное подразделение члены наблюдательного совета называют «блуждающей дюной» — образ, который отнюдь не отражает динамику этого бизнеса: отрасль движется гораздо стремительнее, чем песчаные холмы, гонимые ветром, которые за год преодолевают всего несколько метров.

Закон Мура — так называется пророчество основателя Intel, предсказавшего, что количество компонентов на интегральной микросхеме будет удваиваться каждые два года, что позволит производить всё более миниатюрные и мощные устройства. В США от этого выигрывают не только крупные корпорации, но и небольшие фирмы, которые быстро растут. В неприметном калифорнийском пригороде под названием Лос-Альтос двое Стивов собирают компьютер для личного пользования, который стоит всего 666,66 доллара. Один Стив — Возняк, он сконструировал устройство, другой — Джобс, он разбирается в маркетинге: в то время, когда в плодородной Кремниевой долине ещё встречались фруктовые сады, он называет устройство Apple.

Альфред Херрхаузен становится председателем наблюдательного совета Daimler-Benz AG — это самый важный мандат Deutsche Bank. Как представитель банка он также входит в состав исследовательской комиссии, которая по поручению федерального правительства проверяет, насколько следует ограничить власть крупных банков. В самом банке тем временем говорят, что на Херрхаузена у них большие планы. Он часто появляется на публике, даёт интервью, читает лекции. И он заботится о том, чтобы СМИ снимали его анфас, а не в профиль, — потому что нос у него немного островат.

Всё ещё выглядящий по-юношески банкир становится лицом Deutsche Bank — и это в то время, когда левые террористы становятся всё опаснее. В июле 1977 года члены «Фракции Красной Армии» застрелили председателя правления Dresdner Bank Юргена Понто при неудачной попытке похищения. Меры безопасности для банков ужесточаются, все члены правления Deutsche Bank, Dresdner Bank и Commerzbank отныне получают личную охрану. На случай похищения Херрхаузен составляет письмо и просит в нём свою жену «не поддаваться на безответственный шантаж, направленный против демократического правового государства Федеративной Республики Германия». (Вальтрауд Херрхаузен найдёт это письмо только после его смерти.)

Что делает чувство постоянной угрозы с психикой? В очередной раз элиты политики и экономики тесно смыкаются, ряды смыкаются, и даже леволиберальные СМИ временно теряют всякий интерес к вопросу, не слишком ли велика власть финансовой экономики, — возможно, они не хотят создавать впечатление, что публицистически поддерживают террор против крупных банков. Исследовательская комиссия под названием «Принципиальные вопросы кредитного хозяйства» сначала откладывает свою работу. В конце концов из этого выйдет не так уж много.

Двенадцать кинематографистов объединяются, чтобы запечатлеть параноидальное настроение в стране, название проекта «Германия осенью» входит во всеобщий обиход как «Немецкая осень». Режиссёр Фолькер Шлёндорф посещает похороны убитого президента BDI Ханнса Мартина Шлейера в Штутгарте, он снимает скорбящих, триста мужчин в чёрном, он снимает гастарбайтеров, которые на финальной сборке у Daimler соблюдают три минуты молчания, он снимает персонал, подающий на серебряных подносах холодные закуски, он снимает полированные лимузины в музее Daimler, он снимает пышные венки, на лентах которых значатся имена сильных мира сего. Гельмут Шмидт. Гельмут Коль. Фридрих Карл Флик. Кинематографисты накладывают на унылые кадры звуки заупокойных месс и других траурных произведений. Моцартовский «Реквием». Месса си минор Баха. И шубертовский «Зимний путь», песня, в которой баритон поёт: «И когда запели петухи, пробудилось моё око, было холодно и темно, кричали вороны с крыши».

Целых восемьдесят тёплых свитеров покупает себе Фридрих Карл Флик в Harry’s Men Fashion на Одеонсплац. На другие вещи наследник тоже тратит много денег, на автомобили и яхты. Он вкладывается в ночную жизнь, любит сытную еду и баварскую маршевую музыку. Когда Флик в мюнхенских клубах ставит свои любимые песни, танцпол пустеет вмиг. Группа друзей, с которой он ходит по заведениям, состоит из «инструкторов по лыжам, охотников, телохранителей и прочих диско-персонажей» — так пишет Томас Рамге, автор «Фликов», — и всякий раз, когда пьяные члены этой компании делают подтягивания на люстрах или льют пиво в резонансные деки благородных роялей, Флик оплачивает ущерб.

В то же время менеджеры концерна Flick в Дюссельдорфе размышляют о налоговых последствиях продаж. Сами по себе два миллиарда марок, которые Флик получил за Daimler, считаются операционной прибылью, их нужно облагать налогом — если только на них не осуществляются инвестиции, которые представляются «особо достойными поддержки с точки зрения народного хозяйства». В большой спешке менеджеры ищут инвестиции и отправляют в Мюнхен огромное количество готовых к подписанию документов. 208 миллионов марок за страховую компанию Gerling. 220 миллионов за US Filter, калифорнийского производителя водоочистных установок. И 790 миллионов за W.R. Grace, нью-йоркский многопрофильный концерн, сочетающий специальную химию, магазины товаров для дома, спортивные товары и сети кофеен.

История Фликов повторяется — и во второй раз она становится не лучше. Фридрих Флик, отец, в Веймарской республике построил значительное промышленное предприятие, был осуждён союзниками как военный преступник и после заключения продал весь каменный уголь и начал всё заново. Сын Фридрих Карл Флик тоже теперь всё распродаёт — и снова вкладывает выручку, чтобы не платить налоги. Сам Флик говорит об инвестициях в рост. На самом деле это скорее карикатура на инвестиции в рост, театральная постановка для налоговых органов, опереточный сюжет.

В апреле 1979 года Deutsche Bank открывает филиал в Нью-Йорке. Он располагается в небоскрёбе с видом на Центральный парк: 49-й и 50-й этажи, выше всего, что вырастает в небо во Франкфурте. В своей речи председатель правления Вильфрид Гут сравнивает прибытие Deutsche Bank с высадкой американцев на Луну, но признаёт, что с американской точки зрения это событие, возможно, выглядит несколько менее эффектно. Скромность отражает соотношение сил. В Нью-Йорке великий Deutsche Bank чувствует себя таким же маленьким, как человек на Луне.

1979 год считается историческим поворотным пунктом, отправной точкой многообразных процессов, которые занимают нас и по сей день. Победа Маргарет Тэтчер на выборах и дерегуляция финансовых рынков. Вьетнамские «люди в лодках» и глобальные потоки беженцев. Советская оккупация Афганистана и конец коммунистической сверхдержавы. Свержение шаха и подъём исламского фундаментализма.

Не везде геополитические потрясения ощущаются немедленно. В главном управлении Krupp нервно гадают, что иранские революционеры собираются делать с пакетом акций шаха. Ответ таков: ничего. Исламская Республика направляет своего представителя в наблюдательный совет, которому Байц, вероятно, потому и даёт характеристику «хороший человек», что тот молча сносит жалкую доходность инвестиций. Только однажды — в конце 1980-х, когда дела у Krupp обстоят особенно скверно, — представителю революции это всё же надоедает, он отказывает правлению в утверждении отчёта и тихо ворчит себе под нос. Что Krupp, мол, дрянная контора, говорит он. И спрашивает, сколько ещё должно пройти времени, чтобы Иран наконец начал зарабатывать деньги.

В Daimler уходит в отставку многолетний председатель правления. Преемника Цана зовут Принц. Два менеджера, которые питали надежды, остаются ни с чем. Ройтер, разумеется. И Альфред Херрхаузен, неожиданно бросивший своё имя в борьбу. В очередной раз он даёт Deutsche Bank понять, что чувствует себя во Франкфурте не совсем как дома — и тем самым раздражает своих коллег. Хильмар Коппер, который на пять лет моложе, позже скажет: того, что для Херрхаузена существовало «некое Шангри-Ла за пределами Deutsche Bank», «мы, старые дойчебанкиры, не понимали».

Обойдённый вниманием Ройтер произносит речь в Санкт-Галлене на тему «Границы рынка». Чтобы справиться со структурными изменениями — от сокращающейся тяжёлой промышленности к отраслям роста, — необходима национальная промышленная политика, говорит Ройтер, тот самый консенсус между государством, крупными предприятиями и профсоюзами, который, по его мнению, уже сделал возможным послевоенное восстановление. В самой речи, в общем-то, нет ничего предосудительного. Ройтер призывает к союзу ради будущего — типичному взаимодействию в духе корпоративного капитализма. Но в Daimler в Штутгарте тем не менее возмущены этой речью — то ли потому, что всё, что публично говорит социал-демократ Ройтер, поначалу кажется подозрительным, то ли потому, что в некоторых головах уже назревает неолиберальный поворот, стремящийся изгнать государство из экономической жизни. Правление незамедлительно принимает документ, гласящий, что ни один член правления не имеет права высказываться по вопросам деловой и экономической политики без согласия председателя правления.

Херрхаузену снова и снова приходится отвечать на вопрос, не слишком ли велика власть Deutsche Bank. В интервью Spiegel он сначала уклоняется от журналистов, но затем всё же признаётся: да, говорит он, «я сказал, что у нас есть власть», и продолжает: «Но я имею в виду власть в смысле возможности влиять, а не власть в смысле господства». Это признание даётся ему легче, чем другим, потому что он глубоко убеждён в правильности своих действий. Уже в своей докторской диссертации в 1950-х годах Херрхаузен исходил из того, что существует правильное мышление — утверждение, которое позже, опираясь на философа Карла Поппера, он слегка варьирует, говоря тогда о безошибочном мышлении.

Убеждённость Херрхаузена в том, что можно мыслить правильно и соответственно действовать, выражается в воле к преобразованиям, выходящей далеко за пределы интересов Deutsche Bank. Херрхаузен хочет влиять на судьбы немецкой промышленности, и делает он это не из чисто экономических соображений, он патриот, он чувствует себя обязанным перед страной. «Всякий раз, когда я возвращаюсь из-за границы и слышу в самолёте объявление, что мы скоро приземлимся во Франкфурте, — говорит однажды Херрхаузен, — я думаю: я возвращаюсь домой, в самую прекрасную страну на свете».

Однако в начале 1980-х годов преобразовательному порыву банкира Херрхаузена всё чаще ставятся пределы. Под давлением политиков Deutsche Bank уже начал сокращать свои промышленные активы. А общеэкономические претензии банка на лидерство уже далеко не так безоговорочно принимаются, как во времена «кухонных кабинетов» Аденауэра. Когда после смены правительства в октябре 1982 года Херрхаузен получает поручение разработать решение для хронически кризисной сталелитейной отрасли, его предложение — сокращение до одной рейнской и одной рурской группы — саботируется как участвующими предприятиями, так и затронутыми федеральными землями. Предложение, хотя и разумное с общеэкономической точки зрения, идёт вразрез с разрастающимися частными интересами. Что-то гниёт в самой прекрасной стране на свете.

Ветреный наследник с пристрастием к альпийской маршевой музыке. Его пронырливые подчинённые, сующие конверты с наличными продажным министрам. И правительство, делающее всё, чтобы угодить богачу. Это же чистой воды оперетта. Это «Весёлая вдова», это «Цыганский барон», это «Кузен из Богемии». Но опереточное государство, где всё это происходит, — не княжество Рёйсс-Шляйц-Грайц, а Федеративная Республика Германия.

Годами менеджеры концерна Flick раздавали деньги политикам крупных партий. Доказать, что эти выплаты имели целью добиться освобождения от налогов прибыли от продажи акций Daimler, им не удаётся. А сам Фридрих Карл Флик, в отличие от своих менеджеров, так и не был привлечён к суду. Безответственному наследнику идёт на пользу то, что в интересующий следствие период он так мало занимался своей компанией; ему верят, что он — как он сам постоянно подчёркивает — ничего не знал. Книга двух журналистов Spiegel даёт этой оперетке подходящее название: «Купленная республика».

Единственная значимая партия, не получавшая от Флика денег, ещё молода. «Зелёные» вышли из движения против атомной энергетики и претендуют на то, что они всё делают иначе. Они вяжут свитера и приносят цветы в бундестаг. Они олицетворяют нечто новое, глубоко бюргерскую среду, растущую влиятельность, которая по определению критически настроена к немецкой промышленности. Со сращиванием государственных и частнохозяйственных интересов вяжущие свитера «зелёные» не желают иметь ничего общего.

AEG уже оставила позади выход из атомной энергетики, о котором мечтают «Зелёные». В 1960-е годы компания решила строить кипящие реакторы — технологию, оказавшуюся аварийно опасной. Конкуренту Siemens, предпочитавшему реакторы с водой под давлением, пришлось выкупать убыточные активы AEG в рамках совместного предприятия, а затем и полностью взять на себя Kraftwerk Union. На ядерной энергетике AEG потеряла миллиарды марок.

Компания терпит неудачу и в другом растущем сегменте — электронной обработке данных. AEG не добилась успеха ни с мейнфреймами Telefunken, ни с традиционными конторскими машинами Olympia. Показательно: когда в калифорнийской Кремниевой долине начали собирать первые персональные компьютеры, Olympia вложилась в фабрику по производству электрических пишущих машинок в советском Кировограде и объявила, что будет выпускать там 150000 штук в год.

Бедная AEG! Некогда, в кайзеровскую эпоху, она за короткий срок выросла в гигантскую биржевую компанию, способную соперничать с Siemens. После 1945 года предприятие потеряло бóльшую часть промышленных мощностей из-за демонтажа и экспроприации. В стремлении поскорее вернуть былые размеры AEG на Западе безудержно, за счёт кредитов, расширялась, всё время пытаясь превзойти конкурента из Мюнхена, который, будучи более надёжно управляемым и лучше оснащённым, мог позволить себе бóльшую осмотрительность.

«Рост — это карцинома, и он ведёт к смерти», — сказал однажды финансовый директор AEG. Санации, урезания капитала, смены руководства — рак, кажется, не раз бывал побеждён, но всякий раз возвращался. В начале 1980-х у AEG снова новый глава; его зовут Хайнц Дюрр, и он быстро приходит к выводу, что у фирмы в её нынешней структуре больше нет шансов на выживание. В рамках мирового соглашения кредиторы отказываются от 4,4 миллиарда марок. Действительно ли нужно спасать старую и больную AEG? Хенри Наннен, издатель леволиберального Stern, пишет невозмутимо: «Да пусть обанкротится!»

В баденском Вальдорфе празднуют день рождения ребёнка: SAP исполнилось десять лет.

Deutsche Bank решает построить инвестиционно-банковский бизнес в англосаксонском стиле и учреждает лондонскую «дочку» — Deutsche Bank Capital Markets. Руководство поручают команде из четырёх человек: трёх немцев и одного англичанина, который, согласно внутренней служебной записке, считается в отрасли довольно «дикой птицей». Его зовут Стэнли Росс.

Наступает время — середина 1980-х годов, — когда вокруг фигуры беспринципно-материалистичного банкира возникает целая мифология. Майкл Льюис, выпускник Принстона по специальности «история искусств», становится трейдером в Salomon Brothers, пишет легендарную книгу об Уолл-стрит и вводит в обиход понятие «Big Swinging Dick» (Большой Качающийся Хрен). Big Swinging Dick воплощает банковскую культуру, которая приглашает трейдеров брать на себя максимально возможные риски и получать за это максимально возможные бонусы.

Консервативным членам правления Deutsche Bank эта культура совершенно чужда — и всё же теперь, когда они решаются на выход в инвестиционный банкинг, им приходится сталкиваться с ней всё чаще. Чудаковатая птица Росс — сын водителя автобуса, социальный выскочка, водитель «Порше», владелец яхты, который своими нетрадиционными методами способствовал «обиг-свинг-дикизации» некогда столь чопорного лондонского Сити. Ещё до своего первого рабочего дня в Deutsche Bank он нанимает других трейдеров и обещает им долю от прибыли — форму вознаграждения, которая во Франкфурте в таком виде вообще не существует.

В целом Deutsche Bank не привыкла бегать за потенциальными сотрудниками. Тот, кого нанимают во Франкфурте, обычно должен пройти многомесячный испытательный срок, карьера внутри одного дома является нормой, банк даёт чувство идентификации и ожидает лояльности. Росс же говорит, что сейчас нужно выложить очень много «дойчмарок», чтобы переманить лучших сотрудников из других банков, — то есть людей, которые при следующем удобном случае и лучшем предложении могут снова уйти.

Стэнли Росс — первый Big Swinging Dick, которого нанял Deutsche Bank, за ним последуют и другие: Эдсон Митчелл, Фрэнк Куатроне, Грег Липпманн. Уже в середине 1980-х годов назревает тот балансирующий акт, который будет занимать Deutsche Bank ещё долгое время. Традиция или будущее? Универсальный банк или инвестиционный банкинг? Франкфурт или Лондон? Херрхаузен, мыслитель правильного склада, находит подходящий ответ: и то, и другое.

В Чикаго Майкл Джордан, новичок НБА, впервые выходит на площадку в Air Jordans — кроссовках Nike с воздушной подушкой, которые, как утверждалось, позволяют прыгать особенно высоко. Фирма из Орегона быстро завоёвывает долю на важном рынке США и не только, она производит обувь с низкими затратами в Азии и вкладывает средства в маркетинг. Nike принадлежит предпринимателю по имени Фил Найт, который окончил Стэнфордскую школу бизнеса, защитив интересную магистерскую диссертацию. Её тема: «Могут ли японские спортивные кроссовки сделать с немецкой обувью то же, что японские фотоаппараты сделали с немецкими?»

Adidas, франконский мировой лидер, поначалу недооценивает Nike. Adidas по-прежнему принадлежит семье Дасслер, которая целиком сосредоточена на внутригерманском и внутрисемейном соперничестве с Puma. Перенос производства за границу начинают слишком поздно. Слишком поздно реагируют и на крупные тренды, возникающие далеко от франконской провинции, — например, на маркетинговый феномен Майкла Джордана. И на тот факт, что всё больше людей бегают трусцой и нуждаются для этого в экипировке. В Херцогенаурахе техники свысока смотрят на мягкие кроссовки с подошвами-вафельницами, в Херцогенаурахе говорят: бег трусцой — это не спорт.

В октябре 1985 года выходит «На самом дне» — книга журналиста Гюнтера Вальрафа, который двадцатью годами ранее опубликовал «Индустриальные репортажи». Снова Вальраф работает на всяких паршивых работах. (Можно выражаться столь резко — сам автор дал соответствующее объявление: «Иностранец, сильный, ищет работу, любую, даже самую тяжёлую и грязную, за небольшие деньги».) И снова Вальраф действует под чужим именем. На сей раз он не Гюнтер Вальман, а Али Левент; он говорит с ломаным кёльнским акцентом, носит цветные контактные линзы, усы и накладку на волосы. «На самом дне» рассказывает о расизме, с которым турки повсеместно сталкиваются в Федеративной Республике: на Берлинском Олимпийском стадионе, на мюнхенском Октоберфесте и в повседневной работе на Thyssen или Mannesmann.

Со времени последнего визита Вальрафа промышленность сильно изменилась. В 1960-е годы крупные предприятия зависели от постоянного притока рабочей силы, они были благодарны за так называемых «гастарбайтеров», они мирились с тем, что мужчины, приезжавшие из Калабрии или Анатолии, не имели хорошего образования, что их было труднее интегрировать, чем изгнанных из восточных областей или переселенцев из ГДР. Но теперь, в середине 1980-х, уровень безработицы составляет восемь процентов, неквалифицированные рабочие больше не нужны в нарождающемся обществе знаний, они образуют, как пишет Вернер Абельсхаузер в своей экономической истории послевоенного периода, «промышленную резервную армию», чья деятельность стала излишней.

Соответственно, шатким оказывается положение Уолраффа в ходе его расследования. Разоблачительный журналист работает не на сами крупные концерны, а на «Фогель Индустримонтажен КГ», фирму по лизингу персонала, которая, в свою очередь, предоставляет свои силы «Реммерт Индустрирайнигунг ГмбХ». Это субподрядное предприятие занимается мелкодисперсной пылью и токсичными отходами — самой гнусной грязью, какая только образуется на «Тиссене» и «Маннесмане». И всё же именно лизинговые рабочие, которых нанимают лишь потому, что они получают меньше, принимают на себя агрессию постоянного персонала. Один рабочий с «Тиссена» столь же выразительно, сколь и недвусмысленно требует от переодетого турком автора Уолраффа говорить на правильном немецком: «Свой арабский язык можете трепать ещё долго у себя в жопе мира, когда, надеюсь, скоро будете дома!»

Йошка Фишер становится министром окружающей среды и энергетики в Гессене. На своей присяге в декабре 1985 года политик от партии зелёных носит кроссовки — белые, до щиколотки. Модель называется Air Force 1, производитель родом из Орегона, а не из Херцогенаураха.

Ройтер представляет остальному правлению Daimler стратегический документ. Он снова предлагает уменьшить зависимость от автомобиля и инвестировать в растущие отрасли. Он говорит: интегрированный технологический концерн. И подразумевает: предприятие, широко и глобально позиционированное, в котором различные бизнес-подразделения совместно ведут исследования и разработки, следуют долгосрочным стратегиям и многообразными способами извлекают выгоду друг из друга. По сути, это новое вино в старых мехах — глобальная компания, действующая в растущих отраслях, но укоренённая в культуре широко диверсифицированного немецкого крупного концерна.

То, что Ройтер, к тому времени уже финансовый директор, вообще может настоять на идее интегрированного технологического концерна, он заслужил благодаря председателю наблюдательного совета. Ибо Альфред Херрхаузен из Deutsche Bank преследует в собственном доме совершенно аналогичную цель. Херрхаузен хочет слить воедино инвестиционный банкинг и универсальный банк — американскую инновационную силу, готовность к риску и ориентацию на будущее с одной стороны, и немецкую культуру, основательность и профессиональную компетентность — с другой. Что для Ройтера интегрированный технологический концерн, то для Херрхаузена — глобальный универсальный банк.

В середине 1980-х Daimler совершает три приобретения.

Первое: MTU, производитель авиационных двигателей и силовых установок, в котором Daimler и без того уже владеет пятьюдесятью процентами. За 550 миллионов марок Daimler выкупает вторую половину, чтобы превратить фирму в ведущего производителя авиационно-космической техники.

Второе: Dornier GmbH, также работающая в авиации и космосе. На одном из ужинов в Штутгартском Новом дворце Ройтер знакомится с предпринимателем Клавдием Дорнье — случайно узнаёт о его намерении продать компанию. Годы спустя Ройтер возвращается к этому разговору. Переговоры оборачиваются неловкостью, потому что крупный концерн позволяет ловкой адвокатессе, невестке Дорнье, обвести себя вокруг пальца и соглашается на гарантированные дивиденды и далеко идущие права миноритариев. За контрольный пакет Daimler платит 440 миллионов марок.

Третье: AEG. Именно так. Уже много лет традиционное предприятие балансирует на грани банкротства и ищет спасителя. Спасителем становится Ройтер: он хочет получить доступ к исследовательской базе AEG и войти в перспективные сегменты высоких технологий. То, что электротехнический концерн AEG ни в одной из своих многочисленных сфер деятельности не занимает глобальной лидирующей позиции, менеджер Daimler в ослеплении надеждой упускает из виду. За 1,5 миллиарда марок Daimler приобретает контрольный пакет.

Покупка AEG становится символом ошибочного развития Daimler. Ройтер планирует построить интегрированный технологический концерн, в котором различные направления — легковые и грузовые автомобили, авиация и космос, электротехника — будут взаимодействовать. Однако реализация выглядит оппортунистической, почти произвольной. Годами Daimler, по словам Ройтера, копил деньги, как белка орехи, а теперь концерн швыряется ими направо и налево. Для того, во что Ройтер превращает Daimler, существует уничижительное определение: штутгартский производитель премиальных автомобилей становится бакалейной лавкой.

Со времён кайзеровской империи немецкая экономическая культура зиждилась на мысли, что целое ценнее, чем его части. Ради долгосрочной стабильности предприятия действовали в разных отраслях. Внутри одной сферы бизнеса они контролировали значительные части цепочки создания стоимости сами или работали с проверенными поставщиками. Кроме того, они сотрудничали и с конкурентами, например, в профессиональном обучении или в работе отраслевых союзов. Столь тесно связанные между собой игроки дополняли друг друга и тем самым способствовали успеху Германии как места ведения бизнеса, общему процветанию, которое сказывалось и на каждом отдельном участнике.

В Соединённых Штатах, напротив, размышления шли в совершенно ином направлении. Начиная с начала 1980-х годов там всё чаще появлялись так называемые корпоративные рейдеры, которые на заёмные деньги скупали компании, чтобы расчленить их и с прибылью распродать по частям. Целью атаки служил неповоротливый крупный концерн, который вёл несколько направлений с разной рентабельностью и допускал, чтобы одни высокоприбыльные виды бизнеса субсидировали другие.

Не все инвесторы были столь агрессивны, как корпоративные рейдеры, которые благодаря голливудским фильмам «Уолл-стрит» и «Красотка» вошли в поп-культуру. Но и крупные институциональные инвесторы, распоряжавшиеся растущими средствами пенсионных фондов, вкладывали деньги скорее на средний, чем на долгий срок, следили за динамикой прибыли и курса акций. Так капитализм в очередной раз изменился. На смену менеджериальному капитализму, пришедшему на смену предпринимательскому, в середине 1980-х годов пришёл капитализм инвесторов.

Появление инвесторов, нацеленных на максимизацию акционерной стоимости, поставило менеджеров крупных концернов перед серьёзными вызовами. Чтобы защититься от атак, им пришлось заботиться о том, чтобы все бизнес-подразделения работали прибыльно и компания имела соответствующую высокую биржевую оценку. Знаменитым стал Джек Уэлч, брутальный генеральный директор General Electric, который подверг ревизии все непрофильные направления деятельности широко диверсифицированной традиционной компании, чтобы принять жёсткое решение: «исправь, закрой или продай».

Неизбежно, что взгляд инвесторов рано или поздно обратился на Германию. На огромные ценности, которые таились в традиционных компаниях. На прибыльный основной бизнес, чья маржа размывалась другими подразделениями. На так называемые скрытые резервы — прибыли, которые в балансе не отражались открыто. Благодаря структуре собственности экономика могла чувствовать себя в безопасности от иностранных посягательств. Важнейшие концерны находились в руках немецких банков и страховых компаний и тем самым были защищены от враждебных поглощений. Но надолго ли?

«У будущего день рождения». Так называется телешоу, транслируемое по ARD, ORF и SRF, которое Daimler-Benz устраивает к столетию патента на «транспортное средство с газомоторным приводом». Что это — особенно глубокомысленный или особенно бессмысленный заголовок? Скорее последнее. Будущее принадлежит смелым. Оно в звёздах. Или покажет себя. Но может ли оно ещё и справлять день рождения?

С подготовкой праздника затянули, перед четырьмя тысячами гостей в зале Hanns-Martin-Schleyer-Halle в Штутгарте приходится импровизировать. Особенно неловко выходит презентация культовых автомобилей со всего мира, которые знаменитости вывозят на сцену в сопровождении танцевальных трупп в фольклорных костюмах, а комментирует Хансйорг Фельми, звезда фильма 1950-х годов «И вечно поют леса». Фельми интонирует: «Volvo 740 Turbo под охраной отряда викингов. Из Советского Союза — Lada 2107 GL в сопровождении ансамбля „Балалайка Волга“. Из США от American Motors — Jeep Cherokee, стилистически верно сопровождаемый индейцами».

Так продолжается 29 января 1986 года. Леса поют вечно, а публика становится всё нетерпеливее. Рихард фон Вайцзеккер, федеральный президент, объясняет шефу Daimler Вернеру Брайтшвердту, что ему придётся уйти, если Брайтшвердт немедленно не прекратит этот невыносимый вечер. Бедный Брайтшвердт отправляется за кулисы, чтобы исполнить указание — и терпит неудачу. Программа как мотор от Daimler: она работает и работает, Швейцария и Австрия отключаются досрочно, а Tagesthemen приходится перенести на одиннадцать часов. В последующих разборах ищут виноватого. Им оказывается Брайтшвердт. Но по сути, вся АО «Германия», собравшаяся здесь, должна отвечать за это провальное грандиозное событие. Как ей, чёрт возьми, идти в будущее, если она не в состоянии даже организовать весёлый праздник?

В том же 1986 году Германия впервые становится экспортным чемпионом мира, то есть народным хозяйством, экспортирующим больше всего товаров в мире. Герман Симон, профессор из Билефельда, размышляет, на чём основана сила немецкой внешней торговли. Сначала он думает об обычных подозреваемых: Daimler, Siemens и Bayer. Но когда он поручает своим студентам дипломные и диссертационные работы на эту тему, вскоре выясняется, что всё более важный вклад вносят принадлежащие владельцам средние предприятия, которых почти никто не знает, поскольку они действуют в нишах. Термин «скрытый чемпион» (Hidden Champion), популяризированный Симоном в последующие годы, дополняет и обогащает самосознание немецкой экономики: есть не только широко известные крупные концерны, на которые всё больше влияет капитализм инвесторов, но и неприметные семейные предприятия, сохраняющие иную и в некотором смысле более консервативную корпоративную культуру. Руководство часто носит патриархальный характер, владельцы планируют на долгосрочную перспективу, делают ставку на лояльность сотрудников и близость к клиенту — и не стремятся ни к быстрому выходу на биржу, ни к вниманию широкой общественности.

Жалкий конец постигает семейное предприятие Флик. Всё, что от него ещё осталось, Фридрих Карл Флик продаёт Deutsche Bank. Банк расчленяет наследство, сбывает отдельные части и получает прибыль в миллиард марок. Феноменальная сделка и новое понимание роли: консервативный Deutsche Bank обходится с Фликом как американский корпоративный рейдер.

Сцена в «Красотке», где Ричард Гир объясняет свою деятельность корпоративного рейдера, из-за ошибки монтажа вошла в историю кино как «Breakfast Blunder» («Завтрак-ляп»). «Чем ты на самом деле занимаешься?» — спрашивает Джулия Робертс, у неё в руке ещё круассан. Гир отвечает: «Я покупаю компании». — «Какие компании?» — «Я покупаю компании, у которых финансовые трудности». Монтажная склейка. И круассан из завтрака Робертс превратился в блинчик.

В Ганновере открывается первая CeBIT. Аббревиатура расшифровывается как «Centrum für Büroautomation, Informationstechnologie und Telekommunikation» («Центр офисной автоматизации, информационных технологий и телекоммуникаций»). На выставочной территории, в салуне Nixdorf, играет группа песню «Souvenirs», когда танцующий фокстрот Хайнц Никсдорф, основатель Nixdorf AG, падает замертво. «Stop all the clocks, cut off the telephone»: Чтобы отдать последние почести предпринимателю эпохи экономического чуда, офисная автоматизация, информационные технологии и телекоммуникации на следующее утро соблюдают минуту молчания.

Ещё одна смерть. Хорст Дасслер, глава Adidas и сын основателя, умирает в апреле 1987 года. Его четыре сестры наследуют доли, их зовут Инге, Карин, Бригитте и Зигрид, и они не справляются. Исследование McKinsey, заказанное менеджментом, рисует волосы дыбом встающую картину экономического положения. Четыре сестры решают, что нужно продавать как можно быстрее, — это печальный конец большого семейного предприятия, которое впоследствии становится игрушкой самых разных интересов. Тот, та, то — все хотят Adidas.

Заказ получает сначала Бернар Тапи, сомнительный владелец футбольного клуба «Олимпик Марсель», который покупает и продаёт фирмы, как Ричард Гир в «Красотке». Всего за 440 миллионов марок он приобретает восемьдесят процентов Adidas и объясняет возмущённым немцам, что сделка — бальзам для немецко-французской дружбы, поскольку она смягчает комплекс неполноценности французов. Однако Тапи попадает в денежные затруднения, хоровод не кончается, группа инвесторов вокруг банка Crédit Lyonnais выкупает пакет акций и передаёт его дальше Роберу Луи-Дрейфюсу, ещё одному французскому инвестору, который в конце концов выводит Adidas на биржу.

Немногим лучше обстоят дела у Puma — предприятия, которое некогда основал Рудольф Дасслер, потому что поссорился с братом Адольфом. Puma тоже управляется как маленькое семейное предприятие, Puma тоже страдает от нехватки капитала и непрозрачной деловой культуры. Выход на биржу в июле 1986 года должен помочь. Но он плохо сказывается на производителе кроссовок: фирма несёт большие убытки в США, и слишком дорогой спонсорский контракт с победителем Уимблдона Борисом Беккером тоже отягощает баланс. Крупнейшим кредитором является Deutsche Bank. Он вынуждает Дасслеров уйти и берёт предприятие под свой контроль, чтобы перепродать его швейцарской торговой компании с офисом в Гонконге, которая вскоре уступает место шведскому многопрофильному концерну. Кто тут ещё сможет сохранить ясность мысли?

Puma и Adidas: десятилетиями фирмы-сёстры боролись в международном бизнесе кроссовок за контракты и контакты, они ненавидели друг друга и изматывали себя в инцестуозной конкуренции, они разделили маленький город Херцогенаурах на два лагеря — лагерь Adidas к югу от Аураха и лагерь Puma к северу от Аураха, — они делали всё, чтобы отмежеваться друг от друга, только чтобы в конце концов постичь одну и ту же участь. Слишком долго они полагались на надёжное ремесло, на личные отношения со спортсменами, с функционерами ФИФА и Олимпийского комитета и при этом упускали из виду развитие мирового рынка.

Nike же, конкурент из Орегона, уже рано перенёс собственное производство в страны с дешёвой рабочей силой и инвестировал полученную эффективность в изощрённый дизайн и маркетинг, в глобальную кампанию, которая в конце 1980-х годов оказывается чрезвычайно успешной: «Just Do It». В том же 1988 году Adidas представляет новый беговой кроссовок, разработанный известными профессорами. Технология превосходна. Но торговым представителям приходится брать с собой скелетные модели, когда они показывают кроссовок в спортивных магазинах, и, поскольку Adidas слишком поздно заметил, что изначально предполагавшееся название «Freedom» уже занято производителем средств гигиены, кроссовок называется «Torsion» — по-французски «скручивание».

Deutsche Bank рада, что избавилась от своей доли в Puma. Банк также вышел из Continental, Nixdorf и Bergmann-Elektricitäts-Werke, сокращаются доли в Philipp Holzmann и Hapag-Lloyd. В который раз во Франкфурте принципиально задумываются о промышленных владениях. Херрхаузен заказывает внутреннее расследование, инвентаризацию, которая должна показать, чем вообще ещё владеют и как с этим следует поступить.

Действительно, крупные пакеты акций кажутся уже не столь привлекательными, дивиденды оказываются ниже, чем в послевоенное время, и внезапно появляются дела поважнее, чем заседания наблюдательных советов в Корнвестхайме и Гамбург-Харбурге, ведь капитал, вложенный в эти доли, можно было бы использовать и для входа в прибыльный, но рискованный инвестиционный банкинг.

Херрхаузен, преобразователь, стремящийся построить глобальный универсальный банк, всё чаще рассматривает промышленные владения как обременительную обязанность, как патриотическую услугу, которую банк оказывает не ради собственной выгоды, а для защиты немецкого экономического пространства. Тем сильнее его раздражает, что внутриполитическое давление сохраняется, что долгосрочные доли участия рассматриваются как недопустимая концентрация власти. Гигант Deutsche Bank — лишь в собственной стране, постоянно повторяет он, и безнадёжно отстаёт в международной конкуренции с американцами и японцами.

В письме дружественному менеджеру Херрхаузен изображает дискуссию о власти банков как «эпидемию коллективного безрассудства». Разумеется, банки могли бы жить и без промышленных владений, полагает он. Но если их вынудят продать эти доли, это произойдёт в ущерб немецкой экономике, которая попадёт в поле зрения иностранных инвесторов. Он пишет: «Нельзя одновременно демонизировать промышленные доли банков, а затем призывать кредитные институты в экстренных случаях вмешиваться, чтобы предотвратить потерю тысяч рабочих мест».

Тем временем возможность открывается в Лондоне. Там разоблачили «Гиннессовскую четвёрку» — английских бизнесменов, манипулировавших курсом акций Guinness, чтобы облегчить пивоваренной компании акционерное поглощение конкурента. Скандал можно истолковать как нежелательный побочный эффект радикального дерегулирования. Лондонская биржа при правительстве Тэтчер открылась для иностранных банков, ослабила правила торговли ценными бумагами и ввела электронную торговлю. Английские merchant banks внезапно оказались в конкуренции с банками с Уолл-стрит, теряют долю рынка и вынуждены приспосабливаться к обычаям американцев, которые быстрее и агрессивнее.

Один из самых традиционных лондонских банков, изо всех сил старающийся не отстать, оказался замешан в деле Guinness. Репутация страдает от скандала — а баланс от биржевого краха в октябре 1987 года. Поговаривают, что почтенный Morgan Grenfell вскоре может быть поглощён иностранным конкурентом.

На первых переговорах Deutsche Bank носит кодовое имя Adler (Орёл). Morgan Grenfell — это Bulldog (Бульдог). То, что Bulldog попал в беду, Adler не пугает. Напротив: во внутренней служебной записке говорится, что тот факт, что сотрудники Bulldog из-за скандала с Guinness «потеряли уверенность в себе», следует оценивать положительно, поглощение ослабленного института представляется правдоподобным.

Однако многие сотрудники Bulldog опасаются, что при слиянии с Adler они могут потерять свою свободу. И в Adler тоже есть люди, которые задаются вопросом, действительно ли Bulldog им подходит и может ли быть интегрирован. Бизнес Adler и Bulldog с самого начала сопряжён с массовыми сопротивлениями. Не помогает и то, что на дальнейших раундах переговоров Bulldog получает новое имя. Из Bulldog становится Magic.

Экспансия Daimler-Benz AG всё больше превращается в вариацию детской игры «Я кладу в свой чемодан». Ибо Daimler давно производит не только Mercedes и грузовики, компания кладёт в свой чемодан: авиационные двигатели. Управляемые ракеты. Телевизоры. Беспилотники. Газовые турбины. Пылесосы. Электростанции. И электрические пишущие машинки.

Теперь к ним должен был присоединиться крупнейший и важнейший производитель вооружений Германии. Компания называлась Messerschmitt-Bölkow-Blohm, или сокращённо MBB, и выпускала боевые самолёты, вертолёты и ракеты-носители, а также участвовала в европейском авиастроительном консорциуме Airbus. Бо́льшая часть акций принадлежала землям Бавария, Гамбург и Бремен, однако федеральное правительство намеревалось сократить государственное участие. Ройтер проявил заинтересованность. Он хотел завершить формирование интегрированного технологического концерна.

Незадолго до Рождества 1988 года наблюдательный совет одобрил последнюю крупную сделку старой Федеративной республики — головокружительный рывок, преодолевший все препятствия. Были менеджеры Daimler, желавшие вернуться к основному бизнесу. Профсоюзные деятели, беспокоившиеся о рабочих местах. Стражи конкуренции, опасавшиеся, что у бундесвера скоро останется лишь один-единственный подрядчик. И средства массовой информации, то и дело напоминавшие, что у Daimler как у поставщика военной продукции долгая и мрачная история. В левых кругах распространялась листовка с перекрестьем прицела. На ней был изображён не Ройтер, социал-демократ, а Херрхаузен, председатель наблюдательного совета, который как повелитель денег лучше подходил для фантазий о покушении.

В последнее время на посту председателя правления Deutsche Bank Альфред Херрхаузен был словно одержимый: рабочий график казался почти невыполнимым, центробежные силы немецкой экономики, чьё единство слабело, разрывали его на части, бросая то туда, то сюда.

Почти вызывающе, с какой открытостью много критикуемый Херрхаузен общался с прессой. Он постоянно давал интервью. Американскому журналу Business Week, на обложке которого позировал перед сейфом. И журналу Spiegel, составившему о нём злобный портрет: «Ведомый ненасытной потребностью в признании и одобрении, Херрхаузен появляется везде, где собираются лица, принимающие решения, и лидеры мнений». Даже для школьной газеты из Бад-Хомбурга Херрхаузен, считавший, что банк не должен прятаться от широкой общественности, нашёл целый час.

Херрхаузен также чувствовал себя обязанным перед немецкой экономической площадкой. Хотя он сомневался в правильности слияния MBB и Daimler — опасался, что оно может оказаться не по силам автопроизводителю, — он одобрил сделку. Поскольку полагал, что концентрация сил в конечном счёте отвечает национальным интересам. Чем он ещё занимался? По поручению канцлера Коля брал на себя политические миссии: летом 1989 года отправился в Венгрию для переговоров о финансовой помощи и облегчении визового режима. В Вашингтоне восстанавливал против себя другие банки, требуя частичного списания долгов для развивающихся стран.

В целом Херрхаузен наживает себе много врагов, в том числе и в собственном доме, где он форсирует давно назревшую реструктуризацию — централизацию, которая должна урезать влияние могущественных руководителей филиалов. Кроме того, Херрхаузен хочет, чтобы банк стал более доступным и вызывал больше симпатии. Он говорит: «Самый дружелюбный банк» — характеристика, которая не вполне соответствует его внешнему восприятию.

Нетрадиционным образом Херрхаузен приглашает в банк литературоведа по имени Гертруда Хёлер, которая должна заняться проблемой репутации. Хёлер опубликовала поэтологию Райнера Марии Рильке, а теперь разрабатывает экзегезу Дойче Банка, который, как она пишет, остался привержен старым вторичным добродетелям, оставляет слишком мало места для духа первопроходчества и оригинальности и, кроме того, держит слишком много заслуженных банкиров, у которых больше нет идей.

Именно эти старые банкиры отказываются следовать за Херрхаузеном. Они не хотят литературоведа и не хотят централизации. Но прежде всего они отвергают выход на рынок инвестиционного банкинга, поскольку опасаются, что нравы лондонского Сити могут проникнуть и во Франкфурт: вышедшая из-под контроля собственная торговля, высокие бонусы, проклятые Big Swinging Dicks.

Глобальный универсальный банк — это попытка Херрхаузена мыслить воедино то, что стремится разойтись, диалектически преодолеть сопротивление во Франкфурте и Лондоне. Он представляет себе банк, который, как пишет его биограф Фридерике Заттлер, «присутствует на всех значимых региональных и продуктовых рынках» и объединяет «лучшее из континентально-европейской и англосаксонской моделей». Поэтому Дойче Банк приобретает доли в нескольких зарубежных банках и в немецкой консалтинговой фирме Roland Berger, которая должна помогать в сделках по слияниям и поглощениям. Банк входит в бизнес по страхованию жизни, хотя Allianz, в целом сдержанный акционер, протестует.

Херрхаузен продвигает и покупку Morgan Grenfell. Он слишком долго говорил о большом прорыве, чтобы теперь отступить. Сотрудники Херрхаузена из отдела корпоративного развития очень внимательно изучили Morgan Grenfell. Они приходят к выводу, что цена в 950 миллионов фунтов слишком высока, к тому же англичане действительно первоклассны лишь в немногих областях инвестиционного банкинга, а в других — безнадежно отстают. Один из сотрудников сидит с Херрхаузеном в бронированном служебном автомобиле и объясняет ему всё это. Возможно, в этот момент Херрхаузен осознает, что сошел с пути правильного мышления. Он дружелюбно говорит: «Я тоже это понимаю, но мы всё равно это сделаем».

На вопрос испанского журнала, чем он хочет заниматься на пенсии, Херрхаузен отвечает: слушать Брамса. И написать книгу о кризисе идентичности немецкого общества.

Действительно, в конце 1980-х годов западногерманская экономика, казалось, достигла конца эпохи. Предприятия, составлявшие ядро АО «Германия», пережили кризисы и войны и после 1945 года успешно восстановили свой бизнес. Однако во многих местах ощущались известная беспомощность, истощение, непонимание того, как двигаться дальше. Не только в Deutsche Bank традиционалисты сопротивлялись культурным и экономическим изменениям, которые шли вразрез со старыми обычаями.

Между тем эрозия структур была уже необратима, возврат к прежнему был невозможен. Смена ценностей, которую социологи распознали ещё в начале 1970-х годов, захватила бюргерскую середину общества. В институтах, формирующих общественное мнение, в СМИ, высших учебных заведениях и учреждениях культуры действовало новое и не обязательно дружественное экономике поколение. Переплетение политики и промышленности, проявившееся в скандале с концерном Flick, по веским причинам больше не терпели.

В то же время влияние глобальных финансовых рынков в Германии становилось всё более очевидным. Крупные банки постепенно сокращали свои доли в важных промышленных предприятиях — и не только потому, что общественность критически относилась к власти банков, но и потому, что вложенные средства можно было с большей выгодой разместить в другом месте. Deutsche Bank делал первые шаги в Лондоне и Нью-Йорке. Пример, которому должны были последовать другие немецкие банки.

В промышленности дискуссия о местоположении производства предвосхитила грядущие вызовы. Немцы задавались вопросом, сулит ли их способ производства успех в условиях обострившейся конкуренции глобально интегрированных рынков капитала и товаров. Есть ли у немецкой модели вообще будущее. Соображения о переносе больших частей производства в страны с низкой заработной платой, о фокусировке на прибыльном основном бизнесе и об использовании средств с Уолл-стрит для глобальной экспансии в этих самых основных сферах существовали уже в 1980-е годы. Но, спрашивал себя иной добропорядочный хозяйственный бюргер: не откажутся ли тогда предприятия от своей национальной идентичности? От культуры? От всей истории? От сложившихся отношений с другими игроками немецкой экономики? Более молодые менеджеры, напротив, видели скорее возможности — шанс проявить себя за счёт устоявшихся представителей АО «Германия». Они смотрели в сторону Америки и находили удовольствие в подходе, ориентированном на акционерную стоимость, и кое-кто уже тогда считал, что экономике было бы лучше, если бы она поскорее распрощалась со старыми структурами. Именно эти силы в последующие годы получили импульс и в значительной мере одержали верх. Что было связано и с тем, что 9 ноября 1989 года всё изменилось.

Падение Стены главы концернов видят не собственными глазами. Штаб-квартиры компаний из индекса DAX находятся в Мюнхене, Франкфурте или Дюссельдорфе, а не в Западном Берлине.

Эдцард Ройтер находится в Штутгарте и смотрит новости по телевизору. «Добрый вечер», — говорит ведущий Tagesthemen Ханнс Йоахим Фридрихс, — «в обращении с превосходными степенями нужна осторожность, они быстро стираются, но сегодня вечером можно рискнуть: это 9 ноября — исторический день». В последующие дни, когда миллионы граждан ГДР используют так называемые приветственные деньги, чтобы делать покупки на Западе, Ройтер распоряжается предоставить грузовики концерна Daimler-Benz AG для обеспечения подвоза товаров.

Бертольд Байц 9 ноября находится с Гельмутом Колем в Польше. Вечером польский премьер-министр Тадеуш Мазовецкий приглашает на государственный банкет в барочный Пац-дворец. Там по залу проносится гул, когда распространяется новость из Берлина. Коль уезжает на следующий день, Байц тоже. Председатель наблюдательного совета Krupp в последующие недели занимается своими контактами в ГДР. Долгие годы он поддерживал отношения с восточногерманским правительством — в убеждении, что взаимопонимание лучше конфронтации. То, что отстранённый глава государства Эрих Хонеккер изгнан с должности, что никто его не поддерживает, занимает Байца. Он пишет Хонеккеру письмо и объясняет, что оплатит адвоката. Хонеккер плачет, когда читает это письмо.

Херрхаузен тоже участвует в поездке Коля в Польшу. Он звонит домой и просит жену записать кадры на видеомагнитофон. В последующие дни он снова даёт множество интервью — Wall Street Journal и Spiegel. Он рад тому, что произошло, говорит он, и что уже посмотрел, сколько филиалов у Deutsche Bank когда-то было в Восточной Германии — тридцать. В то же время он предупреждает о социальных последствиях поспешного перехода на западную экономическую систему.

Штефан Хейм и другие восточногерманские интеллектуалы подписывают письмо, в котором выступают за самостоятельность Восточной Германии. В эссе Хейм пишет, что боится господства капиталистической Великой Германии, и называет несколько имён, которые, по его мнению, представляют наибольшую опасность. Mercedes. Messerschmitt-Bölkow-Blohm. И Deutsche Bank.

Во вторник, 28 ноября, заседают правление и наблюдательный совет Deutsche Bank. Сопротивление запланированной Херрхаузеном реструктуризации огромно, дискуссия перерастает в скандал, Херрхаузен предлагает свою отставку, в очередной раз, но на этот раз он настроен серьёзно. Потому что банк отказывается следовать за ним. Коппер, коллега и соперник, говорит о «дворцовом перевороте».

В среду, 29 ноября, Херрхаузен летит в Лондон. Ему нужно убедить руководство Morgan Grenfell в целесообразности запланированного поглощения, выступление удаётся. В тот же день Херрхаузен возвращается в Германию — сначала в Эссен, затем во Франкфурт. Поздно вечером он возвращается домой. Половина двенадцатого. Кухонный стол в Бад-Хомбурге. Херрхаузен в отчаянии, он считает, что потерял банк: «Выпьешь со мной рюмку?» Жена спрашивает его: «Ты не думаешь, что слишком торопишься? Ты ушёл намного дальше, чем они, им нужно дать шанс догнать и понять происходящее». И он отвечает: «Если даже ты такое говоришь, если даже ты сомневаешься, если даже ты меня покидаешь, если даже ты…» — он запинается, — «тогда я не знаю, как быть дальше».

На следующее утро — четверг, 30 ноября — Херрхаузен отправляется в половине девятого, чтобы водитель отвёз его в офис. Несколько минут спустя бронированный Mercedes проезжает через световой барьер, натянутый над Зедаммвегом, который приводит в действие взрывное устройство. Альфред Херрхаузен погибает мгновенно.

Исполнители до сих пор не установлены. Иностранные спецслужбы неоднократно подозревались в организации покушения. Некоторым наблюдателям исполнение казалось слишком профессиональным для RAF, которая взяла на себя ответственность, чтобы эта группировка была на такое способна. В отмеченном наградами сериале ARD «Хозяин денег», показанном в октябре 2024 года, представлены предполагаемые закулисные вдохновители: «Штази», ЦРУ, палестинские торговцы оружием. Это не слишком убедительно. Однако это показывает, что глава Deutsche Bank и по сей день остаётся проекционной фигурой для людей самых разных мировоззрений.

Вопрос, конечно, в том, развивался бы Deutsche Bank при Херрхаузене иначе. После его смерти банк последовательно продолжал путь, который тот наметил. Поглощение Morgan Grenfell оказалось недостаточным, банк внёс коррективы, купил в конце 1990-х годов очередной традиционный инвестиционный банк — Bankers Trust в Нью-Йорке, всё ближе подходя к своей цели — войти в мировую банковскую элиту, одновременно последовательно избавляясь от долей в немецких промышленных предприятиях. Финансовый кризис 2008 года положил конец этой мечте, и большой прорыв в инвестиционный банкинг в конечном счёте оказался неудачей.

Справился бы Херрхаузен лучше? Возможно. Но то, что он одной лишь силой своей личности, интеллектуальной любознательностью, радостью от дискурса удержал бы банк, разрывающийся между Франкфуртом и Нью-Йорком, представляется всё же маловероятным. Возможно, Херрхаузен, останься он в живых, разочарованно покинул бы Deutsche Bank, возможно, написал бы свою книгу о кризисе идентичности страны. И слушал бы Брамса: «Немецкий реквием».

Ройтер живёт достаточно долго, чтобы пережить крах своего видения. Интегрированный технологический концерн — это смелая мыслительная конструкция. Менеджер хочет доказать, что целое стоит больше, чем сумма частей, и таким образом удержать предприятие вместе. В реальности стратегия конгломерата оказывается фатальной. Гигантские убытки, которые Daimler несёт в 1990-е годы в результате экспансии Ройтера, становятся непосильными в условиях инвесторского капитализма. Акционеры на общих собраниях обвиняют его в уничтожении миллиардов. Один разгневанный оратор надувает у трибуны воздушный шарик и лопает его, чтобы показать, что Ройтер сделал с Daimler.

Ройтер тоже должен уйти. Как уходящий председатель правления он устраивает последнее большое выступление. На общем собрании акционеров в мае 1995 года он высказывается против культуры Shareholder Value, против догмы, согласно которой «предприятие в рыночной экономике обязано единственно и исключительно приумножению прибыли». И здесь Ройтер остаётся верен своему самоощущению интеллектуала: он пространно цитирует «Антигону» Софокла, монолог Креона: «Мне кажется, кто кормчим стал всего государства / и не дерзает постоянно лучшего совета держаться, / тот — и казался мне всегда — презреннейший из всех». Правление и наблюдательный совет вежливо аплодируют.

На самом деле Ройтер к этому моменту уже списан со счетов — так же, как и убытки, которые он накопил своей стратегией. Он считает, что его несправедливо заклеймили «неудачником», и по-прежнему верит, что интегрированный технологический концерн в долгосрочной перспективе был бы успешен. Во всяком случае, так написано в «Кажимости и действительности» — полемичных и самодовольных мемуарах, опубликованных в конце 1990-х годов, которые до такой степени разозлили бывших коллег, что в Штутгарте он становится нежелательной персоной.

Ройтер предлагает свою кандидатуру на пост бургомистра Берлина. Тщетно. Он пишет книгу за книгой — об «Эго-республике Германия» и о менеджерах и политиках, «которые водят нас за нос», — книги находят всё меньше отклика, и великий человек, как это водится, канет в забвение. Ещё одна книга выходит наконец в октябре 2015 года. Название звучит почти вызывающе: мол, у человека есть ещё много что сказать, да только никто уже не слушает: «Вмешался! Реплики пожилого господина».

В начале декабря 1989 года, через несколько недель после падения Берлинской стены, федеральное правительство выдает лицензии на строительство общенациональной сети мобильной связи — то есть на бизнес, которому пророчат большое будущее. Но как бы ни была нова технология мобильных устройств, столь же стары фирмы, претендующие на лицензию в Германии. Мобильник звонит, а ему отвечает кайзеровская эпоха.

Одна лицензия достается Telekom — государственному предприятию, чьи корни уходят в 1871 год, когда вместе с Германской империей была основана и Имперская почта. За другую лицензию в различных консорциумах борются, среди прочих: Daimler-Benz, RWE, машиностроительный завод Augsburg-Nürnberg (MAN) и сталелитейная компания Hoesch — все промышленные предприятия эпохи грюндерства. Участвует и группа из семидесяти средних предприятий, среди которых — оффенбургский производитель леденцов Vivil (основан в 1903 году) и мюнхенский мясник Vinzenz Murr (основан в 1902 году). На полвека старше — производитель ликеров Eckes, который тоже готов предоставить капитал для мобильной связи — и, возможно, несколько бутылок Eckes Edelkirsch, если с лицензией всё получится.

Не получается. В итоге заказ получает компания из Дюссельдорфа. Mannesmann AG тоже оглядывается на долгую и исконно немецкую историю. Братья Маннесман в 1880-х годах разработали инновационный способ производства труб — так называемый способ косой прокатки. Deutsche Bank участвовал в основании компании и вытеснил из дела гениальных, но плохо организованных братьев. За счет покупки сталелитейных и металлургических заводов Mannesmann впоследствии превратился в горно-металлургический концерн. После 1945 года компания, участвовавшая в обеих мировых войнах как производитель вооружений, была сначала демонтирована, а затем успешно восстановлена.

Что «Мерседес» для Daimler и сталь для Krupp, то трубы для Mannesmann — исторический исток, эмоциональное ядро, душа бизнеса. На Франкфуртской бирже некоторые трейдеры до сих пор говорят о «трубах», имея в виду Mannesmann. Но к концу 1980-х трубы давно уже не были растущим бизнесом — это знали и в высотке на берегу Майна. Выход на рынок мобильной связи стал шагом в будущее. Когда прошел слух, что консорциум Mannesmann должен получить желанную лицензию, курс «труб» подскочил на десять процентов. И это было только начало.

От падения Стены до рубежа тысячелетий: всего десять лет понадобилось производителю труб Mannesmann, чтобы превратиться в гиганта телекоммуникаций, — лишь для того, чтобы в грандиозной битве за поглощение, какой Германия еще не знала, быть купленным и расчлененным британским конкурентом Vodafone. Это были десять лет, в течение которых и другие крупные предприятия радикально изменили свое лицо или вовсе его потеряли. Например, Telekom — ведомство, которое было приватизировано и выведено на биржу. Или Daimler — автопроизводитель, который ликвидировал AEG и купил Chrysler. Или сталелитейная компания Hoesch, которая полностью исчезла, будучи поглощенной Krupp. Даже в ликероводочной отрасли кое-что произошло: производитель вишневого ликера Eckes объединился с производителем соков Granini.

Куда приведет путь экономики в 1990-е годы, было ясно уже в самом начале. В начале десятилетия французский экономист опубликовал нашумевшую книгу под названием «Капитализм против капитализма». Мишель Альбер сравнил либеральный капитализм американцев с немецким аналогом. Француз думал о Бонне Аденауэра и, возможно, также о священном потоке Генриха Гейне; во всяком случае, он назвал немецкий капитализм «рейнским» и считал этот рейнский капитализм, к которому он также причислял альпийские страны, Нидерланды и — географически своеобразно — Японию, превосходящим, поскольку он обеспечивал гражданам больше равенства и социальной защищенности. Тем не менее Альбер полагал, что американцы возьмут верх. Постепенно немцы, писал он, «поддаются американским соблазнам».

Решающий вклад в притягательность американской модели внес крах коммунизма. То, что социалистические экономики открылись, было поставлено в заслугу рыночным либералам, а не серым господам с Рейна, которые действовали в корсете более рестриктивного варианта. Глобальная экспансия свободных рынков сопровождалась рядом общественных мегатрендов, которые, хотя и были различной природы, все указывали в одном направлении. Снижение военных расходов и вытекающие из этого дивиденды мира. Приватизация общественной инфраструктуры и уход государства из части экономики. Снижение транспортных издержек и устранение таможенных барьеров. Создание европейского внутреннего рынка. Компьютеризация и сетевое объединение глобальных рынков капитала. Наконец, распространение Интернета и резкое ускорение коммуникации.

Понятие «новая экономика» (New Economy) часто отождествляли с так называемым дотком-бумом конца 1990-х годов, с возвышением цифровых глобальных игроков, таких как Amazon, Google и Ebay в США. Из немецкого интернет-бума не вышло ни одного сопоставимого по значимости предприятия. Но и в Германии в эти годы возникла новая экономика, New Economy, ибо компании «старой экономики» (Old Economy) теперь окончательно порывали с культурой АО «Германия». Прочные связи между банками и промышленностью были расторгнуты, неписаные правила, которые принимались ради мнимого или действительного общего блага, казались в развязанной мировой экономике 1990-х годов более не уместными. Самые заметные менеджеры этой эпохи вели себя по-американски, совершали дорогостоящие приобретения, прежде всего в США, ориентировались на ожидания рынков капитала и в остальном держались совершенно иначе, чем их предшественники.

Громко. Упоительно. И зачастую вульгарно.

Этими словами один журналист из Zeit описывает выход западных немцев на Лейпцигскую ярмарку весной 1990 года. Некоторые из восточногерманских правозащитников, сыгравших ключевую роль в мирной революции, всё ещё мечтают о новой, демократической экономической системе. Предприятия ГДР, по их замыслу, должны сохраниться, а граждане — получить в них долевое участие через акции.

Совсем иное видение у западногерманских менеджеров: на востоке они ведут себя как колониальные завоеватели. В разговорах на ярмарке и в других местах то и дело звучит многозначительная фраза: экономика Восточной Германии, мол, должна сначала как следует рухнуть, прежде чем на её месте сможет возникнуть что-то новое. Репортёр Zeit, который оглядывается в Лейпциге, видит рекламу, куда ни кинь взгляд: рекламу западногерманских фирм, рекламу западногерманских товаров, рекламу западногерманских партий. Глянцевые проспекты фирмы Siemens громоздятся на тротуарах — кто-то просто вывалил их там, а над головами лейпцигцев снуют вертолёты между аэропортом, гостиницами и ярмаркой. Главы фирм встречаются с лицами, принимающими решения в ГДР, которые при неясной правовой ситуации полагают, что могут распоряжаться будущим важных восточных предприятий.

Характерно, как действует Deutsche Bank. В глубочайшей тайне договариваются с Эдгаром Мостом, деятельным вице-президентом Государственного банка ГДР, и решают перевести активы института во вновь учреждённую структуру. В этой новой структуре — Deutsche Kreditbank AG — Deutsche Bank получает 49 процентов и таким образом заполучает филиалы и данные восточногерманского финансового института. (Dresdner Bank тоже будет участвовать.) Сходным образом поступают Allianz с Государственным страхованием жизни и стальной концерн Thyssen с внешнеторговой фирмой Metallurgiehandel.

Метод, которым действуют западные фирмы, всегда один и тот же. Они приобретают доли в западно-восточных совместных предприятиях, чтобы обеспечить себе доступ к ключевым сотрудникам, клиентским базам, деловым контактам и площадкам. А вот старые долги они на себя не берут; западные немцы не хотят ни принимать на себя обязательства, ни нести ответственность за экологический ущерб от пресловутой грязной промышленности ГДР; восстановление, по их мнению, должно финансировать прежде всего государство. Если им приходится оправдываться, они аргументируют это тем, что несут ответственность перед своими акционерами.

Это просто поразительно. После окончания войны в 1945 году предприниматели с величайшей осторожностью принялись шаг за шагом восстанавливать лежавшую в руинах промышленность. И позднее, в 1960-е и 1970-е годы, политика и промышленность делали всё возможное, чтобы смягчить упадок тяжёлой индустрии и избежать банкротств и массовой безработицы. В ГДР же западные немцы дают рыночной экономике полную свободу. Деловые люди из Дюссельдорфа и Франкфурта ведут себя почти по-американски. Организованный капиталист наслаждается ролью созидательного разрушителя.

1 июля 1990 года вступает в силу Валютный, экономический и социальный союз. Обменный курс 1:1 распространяется на заработную плату, арендную плату и пенсии, а также на часть сберегательных вкладов. Для восточногерманских потребителей это подарок, для восточногерманских предприятий — фатальное бремя, поскольку отныне они должны платить западные зарплаты и обслуживать свои кредиты в дойчмарках.

Нигде двойственные последствия объединения не видны столь отчётливо, как в Доме электротехнической промышленности на Александерплац, 6. В этом десятиэтажном панельном здании у Deutsche Bank есть отделение; его кассы открываются в эту первую июльскую ночь сразу после полуночи. Раньше всех других банков Deutsche Bank хочет выдать дойчмарки и превратить валютный союз в зрелище. «У нас достаточно денег для всех», — кричит пресс-секретарь банка. Но нетерпение стоящих в очереди велико: они получают ушибы и ссадины, разбиваются стёкла, приходится вызывать Красный Крест. Пострадавших увозят на носилках.

В то же здание, только на несколько этажей выше, неделю спустя въезжает Ведомство по опеке (Treuhandanstalt), которое с наступлением нового месяца взяло на себя все народные предприятия ГДР — всего их восемь тысяч, на них держатся около 3,5 миллионов рабочих мест. Treuhand изначально была идеей восточногерманских правозащитников. Ведомство должно было преобразовать предприятия в акционерные общества и управлять ими на благо граждан. Всё вышло иначе. К тому времени, как Treuhand приступила к работе, западногерманские компании уже давно обеспечили себе самые привлекательные активы. То, что остаётся, — это прежде всего проблемные предприятия, едва ли конкурентоспособные в условиях западной рыночной экономики.

У попечительского ведомства (Treuhand) в это первое лето едва ли 120 сотрудников, телефонная сеть перегружена, в открытом офисе душно и жарко, кондиционера нет, только приоткрытое окно, и когда разгневанные директора, нуждающиеся в деньгах, или отчаявшиеся работники, боящиеся за свои рабочие места, приходят в дом на Александерплац, они удивляются тому, как всё здесь убого: устаревшая техника, потёртая мебель и лёгкие металлические рамы, обитые ярко-зелёной тканью, служащие перегородками.

Западногерманский менеджер по имени Детлев Карстен Роведдер руководит ведомством, сначала в качестве председателя, затем президента. Роведдер, бывший глава сталелитейной фирмы Hoesch, ростом около 1,90 метра, внушительная фигура. Он берёт на себя ответственность, потому что видит в восстановлении восточногерманской экономики патриотическую задачу. Он ставит себе в заслугу то, что называет вещи своими именами. В одной из речей Роведдер оценивает общую стоимость экономики ГДР — речь идёт о поиске инвесторов, долги и старые обременения он исключает — и говорит в своей типично развязной манере: «Весь этот салат стоит шестьсот миллиардов марок».

Самоуверенный Роведдер нравится не всем, и поначалу он недооценивает сложность задачи. С высоты высотки на Александерплац трудно разглядеть, что происходит на земле: кто заключает договоры с кем? И кто получает выгоду? Роведдер желает настоящей конкуренции, он хочет помешать тому, чтобы там, где есть что взять, к делу допускались только западногерманские крупные предприятия, такие как Lufthansa или отели Steigenberger. Цель ведомства, полагает он, — быть для людей. Однако вскоре ему приходится признать, что от салата в конце концов ничего не останется. Однажды, когда один из сотрудников встречает его ночью в офисе, Роведдер говорит: «Ну, господин Вильд, мы не представляли себе это таким трудным, правда?»

Крушение восточногерманской экономики — сложный процесс, вину за него несут многие действующие лица. Прежде всего политическое руководство ГДР, которое упустило связь с международной конкуренцией и десятилетиями разоряло предприятия. Боннские политики, которые после падения Стены полагали, что рынок всё уладит, и допустили, чтобы слишком многое было ликвидировано или продано ниже стоимости. Западногерманские профсоюзы, которые опасались восточногерманского низкооплачиваемого анклава и добились повышения зарплат. И наконец, все те дельцы из Франкфурта и Дюссельдорфа, которые, как говорит Роведдер, действуют на Востоке «как на Диком Западе».

Однако в глазах общественности ответственность несёт одно лишь Попечительское ведомство. Сначала это только угрозы. Затем — покушение: группа, называющая себя «Дикая шайка Томаса Мюнцера», поджигает две зажигательные бомбы в берлинском филиале ведомства и называет Роведдера «властелином Востока», представителем западногерманского крупного капитала: «Deutsche Bank, Bayer, VEBA, Thyssen, Siemens и как их там всех».

Совсем иначе, чем в ГДР, проходило внедрение рыночной экономики в стране, расположенной ещё дальше на востоке. Дэн Сяопин, преемник Мао Цзэдуна, продуманно открыл огромную империю Китай для реформ — сначала в особых экономических зонах, а затем по всей стране. К числу первых немецких предприятий, проявивших в 1980-е годы интерес к этому небольшому, но быстро растущему рынку сбыта, относились Volkswagen, Siemens и BASF. Другие быстро последовали за ними. Немецкие менеджеры снова заговорили об «изменениях через торговлю». Тем большим было их удивление, когда в июне 1989 года коммунистическая диктатура силой подавила массовые протесты студентов. Удобная идея, будто экономическая открытость и демократизация неразрывно связаны между собой, в этом случае оказалась ложной. И всё же прагматизм взял верх. Volkswagen остался в Китае после резни на площади Тяньаньмэнь и продолжил выпускать свои «Сантаны». Другие немецкие компании, поначалу присоединившиеся к западным бойкотам, вскоре вернулись, заключали контракты, строили заводы и снова говорили об изменениях через торговлю, словно ничего не случилось.

Восхождение Volkswagen в Китае один немецкий журналист описал как историю отца и сына; книга называется «Китай, мой отец и я». Феликс Ли рассказывает о необычной карьере отца, который вырос на Тайване, учился в Ахене и стал начальником отдела в Вольфсбурге. Вскоре после того, как он там начал работать, появляются нежданные гости. Китайцы, которых никто не ждал, одеты в плохо сидящие костюмы. Визитных карточек у них нет, только листок с напечатанными на машинке именами. Среди имён значится и министр коммунистического правительства. Министр говорит, что они подумывают о строительстве завода по производству коммерческих автомобилей и приехали в Европу, чтобы учиться у немцев. Поспешно вызванный член правления Volkswagen советует китайцам вместо грузовиков производить легковые автомобили: мол, именно массовое средство передвижения — автомобиль — сделало возможным немецкое экономическое чудо. Вэньпо Ли, отец автора, переводит. Китайцы молчат.

Снова и снова в последующие годы делегации приезжают в Вольфсбург; для менеджеров VW их трудно понять; встречаются в китайском ресторане на Ротенфельдер-штрассе — там гости чувствуют себя наиболее комфортно. Однако переговоры постоянно заходят в тупик. Вэньпо Ли переводит и выступает посредником; он предупреждает членов правления VW, чтобы те не прерывали переговоры и не оскорбляли китайских партнёров. Он говорит, что терпение когда-нибудь окупится; во время визита в Нанкин, родной город своей семьи, он видел, насколько горькой бедностью охвачен Китай, но добавляет: «Я чувствую там атмосферу подъёма».

Первое совместное предприятие создаётся в середине 1980-х годов — SAIC Volkswagen Automotive Co. Завод выпускает не столь популярный в Европе Golf, а «Сантану» — седан с выступающим багажником, который кажется китайцам очень роскошным. Совместное предприятие становится «голубой печатью» Дэн Сяопина для сотрудничества с Западом: кооперация 50:50 между государственным предприятием и частной компанией, между коммунизмом и капитализмом, между Востоком и Западом. Восток предоставляет земельные участки, заводы и рабочую силу, Запад вносит бренд, управление и знания; и, конечно, китайское правительство мыслит долгосрочно, и, конечно, со временем собственные предприятия должны быть в состоянии производить продукцию и без поддержки из-за рубежа.

Немецкие автомобильные менеджеры, напротив, планируют скорее на среднесрочную перспективу. Западные рынки сбыта в значительной степени насыщены; в Вольфсбурге мечтают о быстром росте в других местах. В феврале 1990 года создаётся второе, ещё более крупное совместное предприятие — FAW-Volkswagen Automotive Co. в Чанчуне. FAW — самая мощная автомобильная компания Китая, название является аббревиатурой от «Первый автомобильный завод Китая». У Volkswagen тоже есть имя в Китае; его придумал Вэньпо Ли. Компания называется «Да Чжун», что в переводе с китайского означает «Большая народная масса».

1 апреля 1991 года Детлев Карстен Роведдер застрелен в своём доме в Дюссельдорфе. Красная кирпичная вилла находится неподалёку от берега Рейна, между ними несколько садовых участков. Оттуда открывается вид на окна второго этажа. Выстрел, поздним вечером пробивший стекло, попадает Роведдеру в спину. Рядом с раскладным стулом в саду позже находят три гильзы, бинокль и письмо с признанием. Письмо несёт на себе пятиконечную звезду RAF.

Роведдер — последний менеджер, ставший жертвой леворадикальных террористов. Другие — это Юрген Понто, председатель правления Dresdner Bank (июль 1977), Ханнс Мартин Шляйер, председатель Федерального объединения немецкой промышленности (октябрь 1977), Эрнст Циммерман, председатель правления Motoren- und Turbinen-Union (февраль 1985), Карл Хайнц Беккуртс, руководитель научно-исследовательского отдела Siemens (июль 1986) и Альфред Херрхаузен, председатель правления Deutsche Bank (ноябрь 1989).

Hoesch, дортмундский концерн, который Роведдер некогда санировал, вынужден уступить. Тайно осенью 1991 года Krupp начинает скупать акции конкурента. На общем собрании акционеров следующим летом акционеры Hoesch голосуют за продажу. Это первое враждебное поглощение крупного немецкого концерна. Другое поглощение, напротив, проваливается — претендент родом из Италии. Фирма Pirelli хочет купить производителя шин Continental, поддержанная сначала Allianz и Deutsche Bank, которые надеются на итальянские деловые контакты. Однако в итоге берут верх силы, не желающие видеть традиционное предприятие в руках иностранцев. Совместно Deutsche Bank, Allianz, Daimler-Benz, Volkswagen и BMW приобретают крупный пакет акций и таким образом предотвращают покупку. В зарубежных СМИ снова заходит речь о «fortress Germany», о якобы неприступной крепости АО «Германия».

Дуден определяет враждебное поглощение как «попытку предприятия выкупить другое предприятие, даже против воли руководства этого предприятия». Враждебное поглощение — это искусный приём американских инвесторов, риторика которого заимствована из военной литературы. De bello Gallico[11] современности называется Barbarians at the Gate[12] — бестселлер двух репортёров Wall Street Journal о кредитном рейде частного инвестора на американский концерн RJR Nabisco.

Враждебные поглощения остаются исключением в 1990-е годы. Однако отныне менеджеры должны считаться с возможностью атаки. Оборонительных стратегий предостаточно. Отравленная пилюля. Белый рыцарь. Золотой парашют. Но самое действенное средство против поглощения — это профилактика, стремление поднять собственный биржевой курс настолько высоко, чтобы любое предложение конкурента оказалось слишком дорогостоящим. И наоборот, высокий курс может также послужить тому, чтобы сделать возможным поглощение более слабого конкурента.

В Mannesmann проект, служащий защите от враждебных поглощений, называется так же, как герой немецкой драмы. Собственно, у Валленштейна и Mannesmann мало общего. Валленштейн, герцог Фридландский, был богемским полководцем начала 17-го века. Mannesmann — это дюссельдорфский производитель труб, поставщик автомобильных комплектующих и оператор мобильной связи конца 20-го века. Но когда менеджеры Mannesmann размышляют о том, как бы они действовали в случае попытки поглощения, они чувствуют себя напоминающими военную тактику Валленштейна. Они называют свою стратегию «Фридландским проектом» и цитируют драму Шиллера: «Ночь должна быть, где звёзды Фридланда сияют».

Mannesheim празднует ввод в эксплуатацию сети мобильной связи D2 30-го июня 1992 года. Фирма перенесла срок на две недели раньше, чтобы опередить Telekom, которая запускается на следующий день. Схема повсюду в Европе одна и та же: частные операторы бросают вызов старым государственным предприятиям и оказываются более проворными и гибкими. В Италии это производитель офисной техники Olivetti, который вступает в мобильную телефонию, во Франции — водный концерн Compagnie Générale des Eaux, а в Великобритании — фирма под названием Vodafone, выделенная из производителя радиостанций. Vo — от Voice. Da — от Data. Fone — от Phone.

Телефон, почта и железная дорога: по всей Европе общественную инфраструктуру отдают на откуп свободной конкуренции — Маргарет Тэтчер подала пример в Великобритании. Когда менеджеры «Тройханд» оправдывают свою работу (а делать это им приходится всё чаще), они говорят: мы за несколько лет приватизировали больше предприятий, чем Тэтчер за 1980-е годы. Можно ли гордиться таким балансом? Первая следственная комиссия была создана в октябре 1993 года. Итоговый доклад правящих партий — ХДС, ХСС и СвДП — приходит к выводу, что «Тройханд» в сложных обстоятельствах выполнила работу наилучшим образом. Куда точнее звучит особое мнение меньшинства: ведомство было брошено правительством на произвол судьбы и провалило большую задачу, «поскольку во многих случаях не были исчерпаны возможности для развития предприятий, подлежащих санации, и предприятия не были осторожно санированы, а поспешно приватизированы, преждевременно закрыты и слишком дорого „ликвидированы“».

И ещё одна приватизация — эта подготовлена с большой любовью и спланирована заранее. Из серого кокона бывшего почтово-телеграфного управления выпархивает пурпурная бабочка Deutsche Telekom. Как можно скорее должно последовать первичное размещение акций, широко разрекламированное. Председателем правления компания назначает красавца Рона Зоммера: очки без оправы, золотисто-бронзовый загар, вьющиеся кудри, как у пуделя. Какое-то время Зоммер — поп-звезда новой немецкой акционерной культуры. На общих собраниях акционеров он раздаёт автографы. Подписывает годовые отчёты, бюллетени для голосования, а иногда даже футболки.

Американский дотком-бум был в самом начале, когда гютерслоский медиаконцерн Bertelsmann приобрёл за двести миллионов долларов акции интернет-провайдера AOL. Сделку провёл новый член правления по имени Томас Миддельхофф. В Америке посмеиваются над менеджером, который представляется солидным голосом и докторской степенью, в Германии этот «доктор Миддельхофф» слывёт сорвиголовой.

Юрген Дорманн, экономист, — первый не-химик, возглавивший Hoechst. Он полностью перестраивает компанию, покупает и продаёт. Целые подразделения приходится ликвидировать. В вестибюле Дорманн устанавливает видеоинсталляцию, а над лифтами — цитату из античной философии светящимися буквами: panta rhei, «всё течёт».

Менеджер Mannesmann Клаус Эссер предпочитает немецкую лирику. Когда-то он прибегал к Шиллеру, разрабатывая стратегию защиты от враждебных поглощений. Теперь, став новым финансовым директором, он разрабатывает проект со сходной направленностью — и названием, которое уже совсем не напоминает Шиллера: «Value Increase Process», или VIP.

Самый, пожалуй, известный менеджер той эпохи — преемник Ройтера в Daimler-Benz. Юрген Шремпп носит броские очки и владеет поместьем в ЮАР. Он позиционирует себя как жёсткого дельца. «Profit, Profit, Profit», — говорит он как-то раз, и, поскольку ни один немецкий менеджер до него не говорил «прибыль» так откровенно, а уж тем более трижды подряд, эту фразу постоянно цитируют. Угловатые очки. Ферма в ЮАР. И Profit, Profit, Profit. Журналистам этого уже достаточно, чтобы сочинять громкие истории; американцы в этом особенно хороши. «Schrempp is one of a kind», — пишет Business Week. «He thrives on risk, whether it be scaling Alpine peaks or walking through his South African game reserve, armed only with a pistol.» По-немецки это звучит ещё нелепее, чем по-английски: «Шремпп единствен в своём роде. Он расцветает там, где становится опасно, будь то покорение альпийских вершин или прогулка по своему заповеднику в ЮАР, вооружённый лишь пистолетом».

Что общего у Зоммера, Миддельхофа, Дормана, Эссера, Шремпа? Не все из вышеперечисленных носят очки или ходят в горы. Концерны, на которые они работают, не все котируются на бирже. (Bertelsmann контролируется семьёй Мон.) Было бы даже неверно называть этих пятерых представителями одного поколения. (Самый старший, Дорман, и самый младший, Миддельхоф, различаются по возрасту на 13 лет.) Но общее у этих мужчин, которые в середине 1990-х годов берут на себя ответственность, всё же достаточно велико, чтобы нарисовать групповой портрет.

Самоуверенно ориентируясь на ожидания рынков капитала, Шремпы и Дорманы управляют с помощью финансовых показателей и открыто исповедуют подход, ориентированный на акционерную стоимость (Shareholder-Value-Ansatz). (Правда, в Германии предпочитают говорить о «ценностно ориентированном менеджменте» — это звучит благороднее.)

Поскольку конгломераты недооценены на бирже, менеджеры избавляются от менее прибыльных направлений, чтобы сосредоточиться на нескольких ключевых видах бизнеса и расти там за счёт международных приобретений. Шремп раздробляет AEG. Эссер хочет отделить трубное и автомобильное производство от мобильной связи. Химическая фирма Hoechst продаёт химию и делает ставку на фармацевтику и средства защиты растений, Дорман говорит о «Life Sciences».

Деловым языком становится английский. Менеджеры 1990-х выросли в Германии, они по большей части сделали карьеру в родных компаниях, но определяющим опытом для них стало пребывание за границей где-нибудь в англоязычном мире. Прежде чем Миддельхоф будет избран председателем правления, он проходит ещё один учебный год в Нью-Йорке, говорит по-английски с немецким акцентом и называет себя «американцем с немецким паспортом».

В США немцы совершают и свои крупнейшие приобретения, они выступают там как богатые провинциалы, отправившиеся за покупками в большой город; в случае сомнений они скорее переплатят, чем недоплатят. Daimler покупает Chrysler, Bertelsmann покупает Random House, Deutsche Telekom покупает Voicestream. Эти поглощения не являются враждебными: американский менеджмент заманивают деньгами и выплачивают отступные. Так поступает Daimler с Chrysler, так поступает Deutsche Bank с Bankers Trust.

Американским было и понимание роли. Эти мужчины видели себя CEO, а не — как было принято раньше в Германии — первыми среди равных. Шремп и Миддельхофф в особенности заботились о своём имидже, культивировали прозвища и дорогой образ жизни, искали контакта с журналистами из Financial Times и Wall Street Journal. Лучше хоть какая-то история, чем никакой — пусть даже всего лишь о том, что неутомимый Миддельхофф по прозвищу Биг Т с помощью «Конкорда» в один и тот же день успевает на два заседания правления — одно в Гютерсло, другое в Нью-Йорке.

В биржевом успехе, который эти мужи приписывали себе, а не благоприятной конъюнктуре, они хотели участвовать и финансово. Программы опционов на акции стали в конце 1990-х годов — при поддержке законодателя — нормой; менеджеры отныне были замотивированы, тогда как прежде зарплата в Германии была по большей части фиксированной и не привязанной к результату. Вознаграждение росло непомерно; за несколько лет зарплаты немецких CEO утраивались, учетверялись, упятерялись. То, что они получают годовой оклад в высоком двузначном миллионном диапазоне, эти мужи считали справедливым. Они ссылались на растущие курсы — и на коллег по ту сторону Атлантики, которые зарабатывают ещё больше.

Шремпы сознательно отмежевывались от своих предшественников, от таких людей, как Абс, которые не хотели ориентироваться исключительно на прибыль или даже на биржевой курс и которые признавали и надфирменные цели — благо работников, благо региона или даже благо всей нации. То, что новые менеджеры увязывают собственный успех с динамикой ключевых показателей, идёт им на пользу, пока длится бум. Но и они рано или поздно вынуждены признать, насколько капризным может быть рынок. И что давление чудовищно возрастает, если поставленные цели не достигаются. Гёте, а не Шиллер написал стихотворение о духах, которых призываешь и от которых не можешь избавиться. Примерно так же обстоит дело у этих мужей с акционерной стоимостью. Когда акции Daimler в какой-то момент перестают делать то, что должны, Шремп выражает своё разочарование в жалобной песне: «Пойми эту биржу…»

А что, если просто отказаться?

Едва ли какой-то другой немецкий концерн так тяжело переживал отношения с биржей, как Siemens. Уже основатель Вернер фон Сименс сопротивлялся превращению семейного предприятия в акционерное общество, торгуемое на бирже. Неприятие ориентации на воспринимаемую как краткосрочная погоню за прибылью сохранялось в концерне вплоть до конца XX века. В Siemens хотели мыслить длинными циклами разработки, а не кварталами, и если какое-то подразделение несколько лет подряд разочаровывало, его всё равно не закрывали, в надежде, что когда-нибудь наступит улучшение.

Менеджер, который провёл Siemens через 1990-е годы, — Хайнрих фон Пирер, благообразно причёсанный франконец, глава мирового концерна и при этом человек, пустивший корни на местном уровне. Журналистам он охотно рассказывал, что в городе Siemens — Эрлангене — когда-то работал спортивным репортёром; долгое время заседал в городском парламенте от ХСС. Видение Пирера для компании стоит в традиции основателя: Siemens должен оставаться широко диверсифицированным электронным концерном, солидно управляемым, максимально автономным в исследованиях и разработках. Очень разные бизнес-направления должны дополнять друг друга и в трудные времена подставлять плечо. То локомотивостроение поддерживает медицинскую технику, то наоборот.

Siemens не жалует биржу, и биржа не жалует Siemens, она говорит о «Siemens disease», болезни, которую, надо полагать, следует представлять себе как рак — разрастающийся, дающий метастазы и требующий срочного лечения. Аналитики Goldman Sachs рекомендуют концерну срочно «ампутировать» направления полупроводников, медицинской техники и учрежденческих АТС. Не давайте этим всезнайкам сбить себя с толку, говорит Пирер наблюдательному совету. Но в долгосрочной перспективе игнорировать рынок капитала не может даже Siemens. После того как в ноябре 1996 года компания снизила прогноз по прибыли, акции упали на девять процентов. Враждебное поглощение со стороны General Electric, гораздо выше оценённого американского конкурента, представлялось возможным. Когда Пирер в банковских кругах услышал слух, что его должность под угрозой и его вот-вот сменят, он понял: кое-что придётся менять.

Искусству Investor Relations менеджерам Siemens ещё предстояло научиться. Пирер, желанный собеседник министров и глав правительств, теперь должен был ещё и назначать встречи с фондовыми менеджерами и проводить конференц-коллы с финансовыми аналитиками, где, как он выражается, на столе стоит микрофон, «и ты знаешь, что на линии висят примерно 180 аналитиков по всему миру, звонит аналитик из Бостона, а мы его вопрос понимаем лишь наполовину, потому что в линии трещит».

Однажды, когда Пирер проводил в США так называемый roadshow — презентацию для представителей рынков капитала, — он захотел получить похвалу от женщины-инвестиционного банкира, которая его консультировала: «Вроде всё прошло неплохо, правда?» Та пришла в ужас. «Как? Всё прошло неплохо? Если вы будете продолжать в том же духе, мы можем сворачивать весь roadshow». И банкирша, чуть за тридцать, говорит гораздо более старшему по возрасту, что он должен держаться увереннее, не сидеть, откинувшись на спинку стула, а податься вперёд, корпус слегка напряжён, фиксировать взглядом аналитиков, динамично и напористо, и высказываться недвусмысленно: «These are my targets, and I’m confident that we will achieve them, next question please!»[13]

Культурную трансформацию Пирер осуществляет на листе бумаги. Один четверг днём в июле 1998 года он записывает себе несколько ключевых слов — это своего рода «остаться после уроков», чем и занимается глава Siemens. Он пишет: очистка проблемных зон. Он пишет: усиление за счёт приобретений. Он пишет: адаптация бухгалтерской отчётности к US-GAAP. Он пишет: выход на биржу в США. Заметки он отправляет по факсу пресс-секретарю и просит его сделать из них десять пунктов — десять пунктов, как десять заповедей из Библии. При этом менеджер Siemens и представить себе не может, что такая наспех набросанная программа из десяти пунктов повлияет на курс. Но когда он представляет программу на пресс-конференции, акции Siemens подскакивают аж на 17 процентов. Пойми эту биржу…

Всё больше немецких компаний выходят на Нью-Йоркскую фондовую биржу — Daimler-Benz, Allianz, Deutsche Bank и, наконец, Siemens. Листинг считается знаком качества, он должен облегчить доступ к институциональным инвесторам и создать валюту для поглощений. К листингу прилагается право соответствующего председателя правления в половине десятого утра позвонить в колокол, открывающий на Уолл-стрит торговый день. Поначалу это ещё канат, который нужно тянуть, позже достаточно нажать кнопку. Немецкие CEO, нажимающие на кнопочку, наслаждаются мгновением. А вот долгосрочные последствия листинга они недооценивают. Особенно это касается перехода на американские правила бухгалтерского учёта.

Краткий взгляд в бухгалтерию: немецкое Торговое уложение предоставляет правлениям самые разные возможности затруднить посторонним доступ к финансам. К ним относится создание скрытых резервов — приём, охотно используемый, чтобы в хорошие времена баланс выглядел хуже, а в плохие — лучше. Так немцы создают не всегда правдивую картину постоянства и стабильности. Американский учёт по US-GAAP (сокращение от Generally Accepted Accounting Principles) требует большей прозрачности: компании должны отчитываться куда подробнее — о текущей рыночной стоимости своих активов, о возможных рисках, о прибыльности отдельных направлений бизнеса. Немецкая система привилегирует инсайдеров: банки-партнёры, которые снабжают предприятие кредитами и которых в наблюдательном совете информируют о финансовом положении. Американская же система помогает аутсайдерам — всем тем инвесторам, что опираются на цифры, когда пытаются оценить компанию и при случае также атаковать её.

Теперь немецкие компании всё чаще имеют дело не только с аналитиками и институциональными инвесторами, но и с активистами-миноритариями. Тех вкладчиков, которые находят смысл жизни в посещении общих собраний, вовсю пользуются правом голоса и задают обычно столь недосягаемому менеджменту неудобные вопросы, по-английски называют «corporate gadflies» («корпоративные оводы»). Самый знаменитый «овод» США — Эвелин И. Дэвис, крикливая издательница информационного бюллетеня под названием «Highlights and Lowlights». В удачные годы Дэвис посещает около пятидесяти общих собраний, иногда переодевается и появляется в купальнике или в маске Бэтмена. Ей важен медийный эффект, когда она указывает на большие и меньшие непорядки — на завышенные оклады так же, как и на внешний вид CEO.

Акциями автостроителя Chrysler Дэвис тоже владеет — числом пятьсот. В сентябре 1998 года она присутствует на последнем общем собрании компании. В бальном зале одного отеля в Уилмингтоне, штат Делавэр, акционеры должны одобрить слияние с Daimler — сделку, наделавшую в Америке столько же шума, сколько и в Германии. Шремпп называет слияние «браком, заключённым на небесах». На деле же речь идёт о поглощении. Daimler-Benz AG приобретает Chrysler Corp. за 36 миллиардов долларов. Цена хороша — и не она смущает Эвелин И. Дэвис. Она родом из еврейской семьи в Амстердаме и ребёнком пережила Холокост; в бальном зале в Уилмингтоне она задирает юбку выше колена, показывает шрам и напоминает главе Chrysler, какова история этого автостроителя из Штутгарта: «Боб, ты продаёшь нас военным преступникам!»

В очередной раз немецким предприятиям приходится разбираться со своим национал-социалистическим прошлым. Долго, слишком долго они придерживались той линии аргументации, на которой сошлись когда-то в послевоенные годы: что они не были сторонниками Гитлера и сотрудничали с режимом только под принуждением. Доступ к архивам для критически настроенных историков был затруднён или вовсе закрыт, а годы с 1933 по 1945 в юбилейных изданиях сознательно обходили стороной.

Но теперь, когда компании засветились в американской экономике, молчание стало невыгодным. Отчётность по стандартам US-GAAP вынуждает немецкие предприятия раскрывать деловые риски и прибыльность отдельных сегментов. Угроза коллективных исков в судах США заставляет их открывать архивы.

Daimler-Benz идёт впереди. Уже в середине 1990-х годов штутгартский автопроизводитель, только что котировавшийся на Нью-Йоркской бирже, представил исследование — заказную работу, которая открыто и обстоятельно изучала использование подневольных рабочих. В Daimler гордятся новым, критическим подходом к собственной истории. «Если мы не сделаем это сами, это сделают другие», — так теперь говорят в правлении.

Deutsche Bank тоже украшает себя всеобъемлющим отчётом. К 125-летию в 1995 году выходит сборник статей. Историк, который занимается пересмотром национал-социалистического прошлого, — Гарольд Джеймс, профессор истории из Принстона; его суждение отличается нюансами. История банка в «Третьем рейхе», пишет он осторожно, отражает «конфликт между двумя моделями поведения»: «С одной стороны — защита от вмешательства партии и государства, с другой — готовность к приспособлению и компромиссу».

Можно ли на этом остановиться? Нет, нельзя. В начале 1998 года — покупка американского инвестиционного банка Bankers Trust была уже не за горами — сотрудники внезапно находят в одном подвале в Ганновере документы; Deutsche Bank приходится вносить коррективы. Историк банка выходит с новыми данными к общественности: филиал в силезском Катовице выдал кредиты сразу нескольким фирмам, участвовавшим в строительстве установок для уничтожения в Освенциме. Одна из этих фирм — W. Riedel & Sohn из Бреслау, та самая фирма, чей каменщик письменно зафиксировал геноцид: «Бетонировать пол в газовой камере».

Не менее щекотлива история и с Bertelsmann — медиаконцерном, который в 1998 году приобретает американское издательство Random House. Томас Миддельхофф, назначенный председатель правления, заявляет в речи в Нью-Йорке, что Bertelsmann был закрыт национал-социалистами, поскольку издательство публиковало подрывные сочинения и угрожало монополии национал-социалистов на мнения. Это типично немецкая оправдательная история — Гитлер был массовым убийцей, но собственный дед — борцом Сопротивления —, и она ложна. Создается независимая комиссия историков, которая вносит поправки: издатель Генрих Мон был спонсором СС, издательство снабжало вермахт военной пропагандой, а предприятие было закрыто не по политическим, а по военно-экономическим причинам.

Позднее признание вины со стороны компаний вписывается в эпоху. Германия переживает в 1990-е годы бум памяти. Выставка о вермахте, Мемориал Холокосту и бесчисленное множество книг и фильмов — после окончания Холодной войны нация хочет неидеологично и непредвзято заняться прошлым. Красно-зеленое федеральное правительство под руководством канцлера Герхарда Шрёдера придает культуре памяти значение, формирующее идентичность. В феврале 1999 года двенадцать немецких концернов объявляют об основании организации. Организация называется «Фонд памяти, ответственности и будущего», ее задача, согласно уставу, — «поддерживать память». В то же время компании стремятся также подвести черту. Компенсационный фонд для подневольных рабочих и других жертв должен предотвратить коллективные иски и создать правовую определенность, прежде всего в США, где Deutsche Bank, Daimler и Allianz осуществляют свои поглощения. Окончательно собранная общая сумма, в которой федеральное правительство участвует наполовину, составляет десять миллиардов марок.

Почти десять миллиардов стоит и поглощение Bankers Trust в июне 1999 года.

Deutsche Bank в предыдущие годы все больше шла на риск в инвестиционном банкинге. С покупки британского банка Morgan Grenfell Альфред Херрхаузен положил начало. Но этого далеко не достаточно, чтобы закрыть разрыв с англосаксами, напротив: американские инвестиционные банки приходят в Германию и распространяются там. Когда федеральное правительство для первичного размещения акций Deutsche Telekom поручает не Deutsche Bank, а Goldman Sachs, правление решает идти ва-банк.

В середине 1990-х годов большая команда переходит из Merrill Lynch в Deutsche Bank. Возглавляет команду человек по имени Эдсон Митчелл — маленький, рыжий и совершенно одержимый идеей вывести незначительный на Уолл-стрит «Deutsche» в первый ряд. Митчеллу почти не ставят границ, он приводит в банк сотни трейдеров. Одному из этих сотрудников Митчелл говорит, что ему вручили ключи от «королевства Deutsche Bank»: «Мы можем делать что хотим».

В прежде столь консервативном банке вскоре всё идёт кувырком, королевство превращается в цирк. Из Morgan Stanley приходит усатый Фрэнк Кваттроне, которого в Кремниевой долине считают «wizard», чародеем, потому что он организовал IPO Netscape — разработчика первого и самого популярного тогда веб-браузера. Чародей какое-то время делает, что хочет, потом снова исчезает и уходит в Credit Suisse First Boston. В Лондоне трейдер по имени Питер Янг проигрывает сотни миллионов, является в суд в платьице в цветочек и заявляет, что отныне желает зваться Элизабет. В Нью-Йорке банк заполучает в клиенты клоунского застройщика, которому больше не доверяет ни один другой банк, потому что у него вечно проблемы с деньгами и он не возвращает кредиты. Этого клоуна, который строит казино в Атлантик-Сити и небоскрёбы на Манхэттене, зовут Дональд Трамп.

А вот больших денег в американском инвестбанкинге Deutsche Bank по-прежнему не зарабатывает: в Северной Америке в 1997 финансовом году фиксируются убытки, и один кризис следует за другим — азиатский кризис, рублёвый кризис, кризис Long-Term Capital Management; и если бы правление во Франкфурте было честно с собой, ему пришлось бы признать, что завоевание Уолл-стрит, чёрт возьми, провалилось. Трое немецких банкиров видят это именно так. Их зовут Крумнов, Эндрес и фон Бём-Безинг, они образуют в руководстве «немецкий блок» и вынуждены один за другим уйти — признак того, что и карьеры в правлении банка больше не длятся всю жизнь.

Банк, на который правление отныне возлагает свои надежды, не относится к абсолютной элите домов Уолл-стрит, однако слывёт охотником до особо рискованных сделок; и поскольку более благородные фирмы вроде Goldman Sachs, Morgan Stanley и J.P. Morgan не продаются или слишком дороги, банк берёт уж что есть — Bankers Trust. На Таунусанлаге, на площадке перед башнями-близнецами, банк устраивает славный летний праздник. На большом экране из Нью-Йорка подключается председатель правления Рольф Бройер и объявляет о сделке. Публичный просмотр и пиво Miller’s: инвестбанкиры взяли своё.

Deutsche Bank и Bankers Trust. Daimler и Chrysler. Hoechst и Rhône-Poulenc. В конце 1990-х годов возникает целая индустрия, живущая крупными сделками, — инвестиционные банки и юридические конторы, PR-фирмы и даже рекламные агентства, разрабатывающие кампании к планируемым поглощениям. К числу выгодоприобретателей относятся и журналисты: они соперничают за сенсации, превращают сделки в эпические истории, описывают переговоры с такими подробностями, будто сами при них присутствовали. Где встретились CEO? Галстук или кэжуал? Как они прибыли? Пришлось ли им ради переговоров прервать отпуск? Что подавали на стол? Какое пили красное вино? И, главное, что именно эти мужчины обсуждали друг с другом?

Приведённый здесь в сокращении диалог взят из книги «Сделка» журналиста Томаса Книппа, посвящённой противостоянию Vodafone и Mannesmann. Крис Джент — генеральный директор Vodafone, Клаус Эссер — его противник из Mannesmann. Оба менеджера путём поглощений превратили свои компании в лидеров мирового рынка мобильной связи. Vodafone купил AirTouch в США, Mannesmann — британского оператора Orange. Так называемая битва за поглощение, начавшаяся с разговора на 21-м этаже небоскрёба Mannesmann, длится почти три месяца.

Можно рассказать историю возникновения сделки на 180 миллиардов евро как захватывающую хронику — так, как это сделал Книпп, как дневник невероятного события: как обе компании с помощью барочных рекламных и PR-кампаний пытаются привлечь акционеров на свою сторону. Как Джент постоянно повышает предложенную цену. Как Эссер пытается привлечь на свою сторону французского конкурента Vivendi, который затем объединяется с Джентом. И как Джент после Нового года делает последнее предложение, которое в конце концов убеждает акционеров.

Однако сделку с Mannesmann можно рассказать и как историю всего того, что не произошло. Ибо враждебное поглощение крупного концерна иностранной компанией — это разрыв с традицией. Крепость падает. Испытанные годами защитные механизмы больше не срабатывают. Акторы АО «Германия» — политики, банки, профсоюзы — дают англичанам свободу действий и наблюдают, как немецкое предприятие с великой историей просто исчезает. Почему?

Федеральное правительство под руководством канцлера Герхарда Шрёдера находится у власти с октября 1998 года. Смена власти во многом воспринимается как триумф поколения, которое когда-то начало свой марш через институты и теперь достигло цели. В экономической политике правительство Шрёдера действует сходно с лейбористами в Великобритании и демократами в США: в отличие от прежних правительств СДПГ, оно доверяет силам свободного рынка и приступает к либерализации рынка труда и снижению налогового бремени на предприятия. Министерство финансов работает над масштабной налоговой реформой, которая внесёт решающий вклад в демонополизацию немецкой экономики. Внимание поколения Шрёдера приковано к занятости, а не к консервативной традиции АО «Германия». Когда Vodafone даёт гарантии сохранения производственных площадок и рабочих мест, правительство быстро даёт согласие.

Столь же сдержанно ведут себя и крупные банки. В прошлом Deutsche Bank понимал себя как покровителя экономики, неоднократно скупая пакеты акций немецких промышленных предприятий, чтобы предотвратить их поглощение из-за рубежа. Так было, когда персидский шах проявил интерес к доле Флика в Daimler-Benz. Так было и когда Pirelli атаковал поставщика автокомплектующих Continental. Отношения с Mannesmann сложились исторически, они восходят к 1890 году, когда банк участвовал в основании этого предприятия. Однако важнее истории — настоящее. Deutsche Bank хочет догнать американцев в бизнесе слияний и поглощений: что скажут Митчеллы в Лондоне и Нью-Йорке, если банк у себя дома, в Германии, заблокирует крупнейшую сделку из всех?

Наконец, работники.

С 1950-х годов Mannesmann подпадает под так называемое горно-металлургическое соучастие в управлении — разновидность, которая предоставляет работникам на предприятиях тяжёлой промышленности особенно широкие права: половину мест в наблюдательном совете, а также директора по труду — члена правления по кадрам, который не может быть назначен против воли работников. Соучастие в управлении — и особенно горно-металлургическое соучастие — считается у иностранных предпринимателей, желающих инвестировать в Германию, чужеродным элементом, если не препятствием.

На деле, однако, Mannesmann уже не является предприятием тяжёлой промышленности. С выходом в машиностроение, в бизнес автомобильных поставок и, прежде всего, в мобильную связь Mannesmann оторвался от своих корней. Мир труда на Mannesmann, как и во всей промышленности в целом, с 1950-х годов развивался дальше, численность членов профсоюзов сокращается, обязательность тарифных соглашений всё чаще подрывается работодателями, и соучастие в управлении также подвержено общесоциальным изменениям.

Существует книга американского социолога Ричарда Сеннета конца 1990-х годов, которая метко описывает влияние общества знаний и сферы услуг на производственные отношения. Сеннет усматривает тенденцию ухода от постоянных штатов к аутсорсинговым услугам, от фиксированной к переменной заработной плате, от иерархически выстроенных организаций послевоенного времени к текучим сетям «новой экономики». Эта смена менталитета выгодна не только работодателям, но и многим работникам, которые воспринимают себя уже не как солидарных членов класса, а как действующих по собственному усмотрению индивидов. Сеннет описывает работника своего времени как «гибкого человека».

Гибкость проявляют и представители работников на Mannesmann. Угроза расщепления компании их не пугает. Соответствующее предложение правления они уже одобрили, полагая, что у промышленной деятельности в качестве автономной единицы больше будущего, чем в связке с бурно развивающейся телекоммуникацией. Работники в наблюдательном совете Mannesmann более прагматичны и ориентированы на дело, чем профсоюзные деятели послевоенного времени, они видят себя сопредпринимателями, а не борцами за классовые интересы. Против враждебного поглощения британской компанией они аргументируют чисто с точки зрения экономики предприятия: они считают стратегию Эссера, направленную на сохранение самостоятельности, лучшей.

Длительной трудовой борьбы, как у Krupp в конце 1980-х годов, на этот раз нет, только краткая предупредительная забастовка. Клаус Цвикель, глава IG Metall и член наблюдательного совета Mannesmann, говорит производственным советам: «Мы убедим акционеров, потому что у Mannesmann лучшая концепция», — и это уже о чём-то говорит. Профсоюзные боссы принимают, что в случае сомнения решение принимают акционеры. И акционеры решают в пользу Vodafone. Когда сделка наконец выносится на наблюдательный совет, представители работников также единогласно голосуют за поглощение.

Поглощение Mannesmann концерном Vodafone я пережил сам — не из первых рядов, а из второго эшелона. В конце 1990-х я был репортёром Wall Street Journal в Брюсселе. Газета тогда пыталась закрепиться в Европе, она была одновременно и летописцем, и инструментом американизации. Главный редактор европейского издания, американец немецкого происхождения, раздавал сумки-шоперы с надписью: «New Europe, New Economy, New Equity Culture».

Мы, репортёры, были молоды, до тридцати, работали на верхнем этаже уродливого офисного здания в брюссельских пригородах, были честолюбивы и самонадеянны, давали кормить себя оценками аналитиков и слухами о грядущих сделках от инвестиционных банкиров, мечтали о большом сенсационном материале — как тот коллега в Нью-Йорке, который раскопал сделку Daimler-Chrysler.

Председатели правлений немецких компаний охотно давали нам интервью. Встречаясь с нами, они удивлялись, какие мы молодые. Но считали, что должны с нами говорить, потому что мы работали на Wall Street Journal, главную газету американских рынков капитала. Наши тексты выдавали, для какой аудитории они предназначены: мы пророчили конец «Германии АО».

Пренебрежительный взгляд на старые немецкие компании я усвоил — и одновременно испытывал угрызения совести. Потому что вырос в немецкой культуре. И потому что, как и Мишель Альбер, французский экономист, считал: американский капитализм хотя и увлекательнее, он — проще говоря — доставлял больше удовольствия, но у рейнского капитализма тоже были свои достоинства: готовность к консенсусу, ориентация на долгосрочные цели, взгляд на общую картину. Из этой раздвоенности, которую я не мог разрешить, и родилось желание написать книгу. Эту книгу.

Конец «Германии АО» был медленным процессом. Он начался в начале 1970-х годов и растянулся на несколько десятилетий. Нет единого события, которое бы его ознаменовало, — ни извержения вулкана, ни проигранной битвы, даже смерти знаковой фигуры. Но если всё же нужно назвать точку перелома, то это, вероятно, 21 декабря 1999 года. В этот день Федеральное министерство финансов опубликовало свои планы предстоящей налоговой реформы. Самая важная фраза выглядела неброско, она стояла на двенадцатой странице: «Прибыль от отчуждения долей, которыми одна капитальная компания владеет в другой капитальной компании, не подлежит налогообложению».

Это было за три дня до Рождества. Вся Германия уходила в отпуск, ни у кого не нашлось времени внимательно прочесть документ из Министерства финансов. Вся Германия? Нет. Во франкфуртской Мессе-башне сидели несколько банкиров из Goldman Sachs и обсуждали эту бумагу. Они позвонили в министерство и дозвонились до начальника канцелярии. Там, мол, написано что-то странное, сказали они. Что предприятия могут продавать свои доли в других предприятиях без уплаты налогов. И так ли это на самом деле. Да, так, ответил начальник канцелярии, всё верно. Тотчас же гольдманы оповестили своих клиентов, новость распространилась вмиг, курсы акций немецких банков и страховых компаний взлетели вверх, и только биржевые репортёры N-TV, которых никто не поставил в известность, перестали понимать происходящее: почему, ради всего святого, растёт DAX?

Вполне возможно, что большинство членов кабинета Шрёдера лишь очень приблизительно представляли себе, что вызовет освобождение от налогов при продаже долей участия в предприятиях. Однако человек, стоявший за этим, был статс-секретарём в Министерстве финансов и точно знал, что делает. Хериберт Цицельсбергер долгие годы руководил налоговым отделом фармацевтического концерна Bayer в Леверкузене.

Вот что, к примеру, вызвало освобождение от налогов: Deutsche Bank продал свои доли в Karstadt и Klöckner, в Südzucker и Salamander, в Hapag-Lloyd и Heidelberger Zement. Или вот что: Allianz продал свои доли в BASF, в MAN и в RWE. А также во многих, многих других предприятиях.

Некоторые отношения участия, расторгнутые после рубежа тысячелетий, возникли когда-то как бы мимоходом: банки и страховые компании брали на себя акции, потому что какое-нибудь предприятие попадало в затруднительное положение и просило у них денег. Другие отношения уходили гораздо глубже, вели далеко в прошлое и носили характер, формирующий идентичность, почти интимный.

К последнему типу отношений относилось и участие Deutsche Bank в Daimler-Benz. В золотые годы Веймарской республики банк слил воедино двух автопроизводителей — Daimler и Benz. Десятилетиями он возглавлял наблюдательный совет и защищал предприятие от поглощений. Когда в 1986 году Daimler-Benz праздновал своё столетие, именно глава Deutsche Bank Альфред Херрхаузен приветствовал публику в зале «Ханнс-Мартин-Шлейер-Халле».

Но и эту долю Deutsche Bank теперь постепенно сбрасывал. Сначала он сократил её с 25 процентов до 10. Затем с 10 процентов до 4,4. Затем с 4,4 процента до 2,7. И наконец с 2,7 процента до 0,9. И эти последние 0,9 процента, которые ведь тоже можно было бы оставить, как хранят ставшую родной памятную вещь, — их Deutsche Bank тоже продал.

Ещё одни отношения, оборванные без сантиментов: легендарное перекрёстное участие Allianz и Münchner Rück. Страховщики, оба основанные одним человеком по имени Карл Тиме и с Веймарской республики связанные общим договором, высвободились из своих тесных объятий. Хочешь ли ты, Allianz, любить Münchner Rück в радости и в горе, пока смерть не разлучит вас? Нет. Договор был расторгнут 31 декабря 2003 года; в пресс-релизе говорилось примерно и необязывающе: мы хотим остаться друзьями.

Сегодня крупные немецкие компании хоть и велики, но уже не являются по-настоящему немецкими. Концерны из индекса DAX по большей части находятся в иностранных руках. Более половины акций можно приписать владельцам, чьи штаб-квартиры расположены за рубежом. Немецкие же банки и страховые компании отказались от своих долей в промышленности. О многообразных, долгосрочных и до сих пор не до конца предсказуемых последствиях этого нового порядка и пойдет речь в эпилоге.

Летом 2004 года Клаус Эссер предстает перед судом. Наблюдательный совет Mannesmann присудил председателю правления Эссеру после проигранной битвы за поглощение премию в знак признания заслуг в размере шестидесяти миллионов марок. Члены наблюдательного совета видят в этом награду за огромный рост биржевого курса. Прокуроры же проверяют состав преступления на предмет хищения. В первой инстанции Эссер и члены наблюдательного совета были оправданы, второй процесс был прекращен при условии уплаты денежных штрафов.

К этому моменту бум уже давно закончился, великие менеджеры 1990-х годов больше не являются светочами, они подвергаются критике из-за высоких зарплат, завышенных приобретений или разочаровывающей динамики биржевого курса. Рон Зоммер покидает Deutsche Telekom в июле 2002 года, в том же году Томас Миддельхофф заменяется в Bertelsmann. Юрген Шремпп уходит несколькими годами позже.

Менеджеры «новой экономики» не потерпели крах. Они внесли немалый вклад в то, чтобы взломать структуры АО «Германия» и осуществить далеко идущую смену культурной парадигмы. При этом, однако, они пробудили силы, которые самих же их и переросли. Эссер говорит, что в битве за поглощение против Vodafone он надеялся на другой исход. Он охотно отказался бы от премии в знак признания заслуг, как он утверждает, если бы ему позволили и дальше руководить Mannesmann.

Перед земельным судом Дюссельдорфа Эссер снова цитирует стихотворение, на этот раз оно принадлежит Эйхендорфу, называется «Возвращающийся» и, если захотеть, может быть истолковано как выражение раскаяния. Раскаяние было бы понятным. Именно Эссер внедрил в Mannesmann подход, ориентированный на акционерную стоимость (Shareholder Value), он хотел, чтобы только акционеры решали будущее компании. И акционеры так и поступили. От Mannesmann в результате этого решения ничего не осталось. Британцы разделили концерн и продали большие части, а на небоскребе Mannesmann, этом сооружении эпохи экономического чуда, возведенном Эгоном Айерманом — который запомнился немцам прежде всего тем, что спроектировал знаменитую опору для стола, — впоследствии появилась маленькими красными буквами надпись покупателя. Vo — от Voice. Da — от Data. Fon — от Phone.