«Давайте проснёмся для физических возможностей более великой жизни», — писал в 1940 году дед Илона Маска по материнской линии в журнале «Технократии инкорпорейтед»[10]. Джошуа Холдеман был хиропрактиком и объездчиком лошадей на родео в Саскачеване — и деятельным членом движения, стремившегося одним ударом покончить с капитализмом и демократией. Основанная американским инженером Говардом Скоттом в 1933 году, Технократия рисовала общество под диктатурой инженеров, которые распределяли бы ресурсы по научным правилам. Деньги заменили бы стабильными единицами энергии, названными «эргами». Такой подход, в сочетании с повсеместной автоматизацией, сулил бы всем больше досуга. Трудиться пришлось бы только тем, кому от двадцати пяти до сорока пяти лет, и только по четыре часа в день четыре дня в неделю. «В Технократии мы видим, как наука заменяет экономику дефицита эрой изобилия», — провозглашал Скотт[11].

Приверженцы отдавались Технократии без остатка. Члены называли себя по номерам. (Номер Холдемана был 10450-1)[12]. Они носили одинаковые серые пальто и ездили колоннами на одинаковых серых седанах «Понтиак». У них было даже особое приветствие. «Новая культура технократического человека будет преисполнена ощущением владычества, — писал симпатизант Технократии Э. Меррилл Рут, впоследствии один из основателей National Review. — Старая культура — это стенания бессильных; новая культура станет поэзией могущественных»[13].

Такое будущее потребовало бы нового порядка: сверхгосударства, или «Техната», который простирался бы от Гренландии до Галапагосов. Только в таком масштабе оно могло бы распоряжаться ресурсами для самодостаточности. Экономическая независимость также защитила бы Технат от разъедающих пут мировой финансовой системы. Холдеман проявлял особую склонность к этой стороне Технократии. «Здесь, на этом континенте, у нас есть всё необходимое для того, чтобы обеспечить себе определённость и безопасность, — писал он в статье 1940 года для журнала группы. — Здесь, с Технологическим Контролем в этот Технологический Век, североамериканский народ мог бы выдержать атаку всего остального мира вместе взятого»[14].

В 1940 году канадское правительство запретило Технократию, и Холдемана ненадолго арестовали. Прочие его политические эксперименты оказались бесплодны, и в 1950 году он с семьёй — включая мать Илона Мэй, автомобиль-кабриолет и самолёт для путешествий по бездорожью — эмигрировал в ЮАР[15]. Время было выбрано не случайно. Семья прибыла всего через два года после того, как к власти пришла Национальная партия и ввела политику «апартеида» — расового разделения. Именно это отчасти и привлекло Холдемана. «Позиция правительства не оттолкнула меня от Южной Африки, а, напротив, побудила приехать и обосноваться здесь», — заявил Холдеман проправительственной газете Die Transvaler вскоре после приезда[16]. Для сторонников режима Южная Африка была цитаделью белой цивилизации на краю чёрного континента, в кольце врагов. Позже, в антисемитской брошюре, изданной за свой счёт, Холдеман объявил международное осуждение апартеида доказательством еврейского «заговора с целью установления мировой диктатуры»[17].

Но Южная Африка была не только государством белых расистов. Она была ещё и модернизирующимся государством. Южноафриканский интеллектуал В. А. де Клерк утверждал, что апартеид — это «попытка полностью перестроить общество, руководствуясь целостным видением социально-политического идеала»[18]. Как напоминают историки Пол Эдвардс и Габриэль Хехт, режим вёл «технополитический проект», который обеспечивал верность тех, кто разделял его главную задачу: построить утопию на расовой сегрегации[19].

Архитекторы апартеида видели себя футуристами. Они взяли на вооружение технологии, рассчитывая, что те помогут укрепить расовое неравенство, старомодное и долговечное. Их поддерживали международные компании вроде IBM, Ford и Toyota, продававшие технологии, укреплявшие суверенитет режима. Мейнфреймы использовались для подсчёта, отслеживания и перераспределения чёрной рабочей силы; чертежи автозаводов — для создания местной промышленности; ядерное оружие давало режиму высший аргумент в обороне от врагов. Первый лидер Сингапура Ли Куан Ю говорил, что превратил свою страну в ядовитую креветку — несъедобную для хищников вокруг[20]. Южная Африка, противостоявшая двойной угрозе — руй гефаар (красной угрозе) и сварт гефаар (чёрной угрозе), коммунизму и чёрному национализму, — вела ту же игру. Лишь внедряя современные методы и технологии, государство могло обеспечить своё выживание.

Хотя Южную Африку часто списывают со счетов как анахронизм, в некоторых отношениях — подобно государству-партнёру Израилю — она была предтечей нашего времени. Её модель милитаризованной, модернизирующейся изоляции куда органичнее вписывается в сегодняшний мир экспортного контроля, торговых войн, перевооружения и возврата производств на родину. Несмотря на противоречивое отношение Маска к стране своего происхождения, ЮАР времён апартеида была колыбелью маскизма. Она преподала урок крепостного футуризма: веры в то, что технология укрепляет самодостаточность во враждебном мире.

Маск родился в 1971 году в Претории. Его родной город был витриной крепостного футуризма. Как административная столица режима, он вмещал правительственные кабинеты, где планировался апартеид, и службы безопасности, которые его поддерживали. Архитектура правительственных зданий выражала устремления правителей апартеида. Они были выполнены в строгом модернистском минимализме интернационального стиля: пилоти, подиумы, навесные стены из бетона, стали и стекла. Претория юности Маска сияла, как коробка передач, обликом не уступая столицам Ле Корбюзье в Бразилиа и Чандигархе[21].

Неподалёку от коробки передач, на окраине города, стояла группа бруталистских зданий. Это был главный центр ядерных исследований ЮАР. Он назывался Пелиндаба — на зулу это значит «конец истории»[22]. Работая с ураном, извлечённым при добыче золота, и опираясь на опыт американских и израильских учёных, ЮАР сначала развила ядерную энергетику, а затем и ядерное оружие. К 1982 году у режима появилась первая действующая ядерная боеголовка.

Остальная Претория увековечила апартеид в камне. Чёрное население было загнано в изолированные тауншипы на окраинах. Белая элита сгрудилась в пригородах вроде Ватерклофа на хребте к югу от города — там Маск жил в старших классах. Это были анклавы плавательных бассейнов и зелёных лужаек, с быстрыми дорогами к министерствам и военным объектам в центре. Тогда они ещё не стали закрытыми посёлками, какими сделаются к 1990-м, но эти меры были излишними. За их безопасность отвечало всё государство.

По периметру города были разбросаны заводы и склады. Это были очаги индустриализации, где ЮАР рассчитывала наладить собственное производство того, что раньше импортировала. Взаимосвязанная система стремилась к экономической самодостаточности. Западная Претория производила сталь, боеприпасы, резину и пластик. На востоке, в Силвертоне, компания Ford в 1967 году открыла завод. На северо-западе, в Росслине, BMW в 1968 году построила своё первое предприятие за пределами Европы[23].

Автозаводы строились между белым городом и чёрными тауншипами, чтобы чёрная рабочая сила всегда была под рукой: её использовали, когда требовалось, и отбрасывали, когда надобность отпадала. Если базовым принципом фордизма было массовое производство плюс массовое потребление, то южноафриканский вариант сохранял массовое потребление как привилегию белого меньшинства. В 1980-х политолог Стивен Гелб дал южноафриканской системе название: расовый фордизм[24].

Другой ключевой технологией производительности, безопасности и управления населением для южноафриканского государства был компьютер. Созданный в 1965 году Департамент планирования представлял страну как заводской цех, организованный по расово-фордистским принципам[25]. Чиновники выводили так называемые «чёрные пятна» из белых районов, силой переселяя чёрные общины — к началу 1980-х годов было перемещено три с половиной миллиона человек, — одновременно направляя потоки дешёвой чёрной рабочей силы на новые промышленные площадки[26].

Чтобы вести этот громадный проект социальной инженерии, нужны были горы персональных данных. ЮАР была, по выражению одного историка, «биометрическим государством»[27]. Решающую роль играли компьютеры: они позволяли правительству хранить и обрабатывать данные, без которых апартеид не работал, — например, в системе идентификации «Книга жизни», которая использовала мейнфреймы IBM для записи расовой классификации каждого гражданина. Активисты движения против апартеида быстро осознали антиутопический потенциал этих инструментов. В брошюре 1982 года под названием «Автоматизация апартеида» описывалась сцена из ближайшего будущего, в которой оператор спрашивает у компьютера:

Хотя реальные возможности государства не дотягивали до этих страхов, призрак техноавторитаризма был реальным. С самого начала апартеид был проектом, основанным на данных, — реакционной технократией, которая видела в обществе объект для оптимизации. Чиновники понимали, что компьютеры способны повысить точность этого проекта. Однако цифровые инструменты находились не только в руках режима. Антиапартеидные группы тоже приспособили их, используя Commodore 64 — ранний персональный компьютер, выпущенный в 1982 году, — для отправки зашифрованных сообщений активистам за границу[29]. Технология укрепляла броню государства, но могла и пробивать в ней бреши.

Ещё одним человеком, для которого компьютер стал порталом в большой мир, был юный Илон Маск. Застенчивый, увлечённый мальчик, Маск чувствовал себя чужим среди мачизма, царившего в белом южноафриканском обществе. Это была «не интеллектуальная культура», вспоминал его отец Эррол[30]. В школе Маска безжалостно травили. Дома он постоянно читал. Когда в библиотеке закончились книги, он, по его собственным словам, проглотил всю Британскую энциклопедию[31]. Маск принадлежал к англоязычному меньшинству белых граждан, которое обычно критиковало апартеид, но не обязательно отличалось антирасистскими взглядами. Апартеид был проектом африканеров — потомков голландских поселенцев («буров»), которые когда-то сражались с британцами за контроль над югом Африки, а теперь составляли большинство белого меньшинства страны. Как лидеры правящей Национальной партии, африканеры были самой политически могущественной фракцией населения. «Белые англоязычные южноафриканцы, такие как семья Маска, пользовались благами расовой иерархии апартеида, но жили в основном обособленно от правящих африканеров», — замечает южноафриканская журналистка Рэйчел Сэвидж[32].

Тем не менее англоязычные белые всё же иногда шли в политику. Отец Илона проработал в городском совете Претории одиннадцать лет, представляя пригород Саннисайд с 1972 по 1983 год[33]. В 1980 году он вступил в Прогрессивную федеральную партию — преимущественно белую группу англоязычных реформистов, выступавших против апартеида, но вышел из неё всего через три года, поскольку не согласился с неприятием партией новой конституции, которая вводила «трёхпалатный» парламент, дававший ограниченное представительство гражданам, классифицированным как «цветные» (люди смешанного расового происхождения) и индийцы, но продолжал исключать большинство чернокожего населения[34]. Позже Эррол с теплотой вспоминал эпоху апартеида. «Никаких проблем не было. Люди, чёрные и белые, очень хорошо ладили друг с другом», — рассказал он Guardian в 2025 году. «Всё работало. Такова реальность. Конечно, люди не хотят этого слышать, но это правда»[35].

Маск учился в Преторийской мужской средней школе, основанной в 1901 году как учебное заведение для британской колониальной элиты. Он и его одноклассники позировали для фотографий в полосатых клубных пиджаках в подражание Итону и Хэрроу, соблюдая классическую англо-южноафриканскую дистанцию по отношению к менее респектабельным африканерам и чернокожему населению. «В то время как страна в целом была охвачена огнём и хаосом, мы, в наших блаженно безопасных маленьких зелёных пригородах, вели свою совершенно нормальную жизнь», — вспоминал один из учеников Преторийской школы, который был на год старше Маска[36]. В то же время школе не были чужды и более либеральные веяния: своего первого чернокожего ученика она приняла в 1981 году. Маск подружился с его двоюродным братом и был одним из немногих белых, кто пришёл на похороны мальчика после его гибели в автокатастрофе в 1987-м[37].

Но более всего ЮАР 1980‑х казалась Маску невыносимо провинциальной. Это чувство лишь обострялось путешествиями, которые он совершал в детстве благодаря состоянию Эррола и его частым деловым поездкам. Отец возил его по всему миру, от Гонконга до Соединённых Штатов[38]. На этом фоне родная страна выглядела закрытым обществом, оторванным отовсюду. «Для такого человека, как Илон, ЮАР была тюрьмой», — вспоминал его брат Кимбал[39].

Но где искать выход? Согласно его собственной, часто пересказываемой легенде, откровение снизошло на Маска в подростковом возрасте после прочтения научно-фантастического хита Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» (The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy), вышедшего в 1979 году[40]. Герой книги Артур Дент — человек, спасённый от бессмысленного существования инопланетянином, который берёт его в межгалактическое приключение. История полна замысловато воображённых вариантов будущего. Почти всё там невероятно неправдоподобно, но юному Маску вполне реальным должно было показаться одно: сам Путеводитель для автостопщиков. Задуманный для путешественников, которым нужна быстрая и полезная информация в скитаниях по вселенной, Путеводитель — портативное электронное устройство. Он «имел около сотни крошечных плоских кнопок и экран примерно четыре на четыре дюйма, на котором в мгновение ока можно было вызвать любую из миллиона „страниц“», — пишет Адамс[41].

В начале 1980‑х Маск обзавёлся именно таким Путеводителем в лице Commodore VIC-20 — одного из первых доступных персональных компьютеров. Маск увидел его в продаже в торговом центре Sandton City в Йоханнесбурге и просто слетел с катушек. «Это было что-то вроде: „Ого. Ни хрена себе!“» — рассказывал он позже биографу. Он немедленно «загрыз» отца, чтобы тот его купил[42]. На VIC-20 не было предустановленных программ. Зато к нему прилагался язык программирования BASIC, на котором можно было писать собственные программы, а также Programmer’s Reference Guide — учебник по его использованию. Там же рекламировался целый спектр приложений для покупки: от игр в шахматы до сочинения песен, управления складскими запасами и «построения графиков биоритмов». Маск не спал трое суток подряд, осваивая программирование на этой машине. «У меня просто включилась навязчивость высшего порядка», — говорил он впоследствии[43].

Наряду с Apple и Radio Shack, Commodore стала одной из компаний, впервые представивших парадигму персональных вычислений в 1970‑х и 1980‑х годах. Тем самым она переопределила и само программирование. Вместо того чтобы идти в университетский компьютерный зал, новички вроде Маска могли учиться программировать дома — а это создавало более интимные отношения с машиной. Программист сливал свой разум с компьютером. Он достигал своего рода киборгического сознания, теряя себя в цифровом потоковом состоянии настолько полно, что переставал ощущать присутствие собственного тела или ход времени.

С помощью Commodore Маск запрограммировал свой первый продукт: видеоигру под названием Blastar, в которой нужно было сбивать инопланетный космический корабль. Он продал её за 500 долл. одному журналу, который опубликовал исходный код на благо других пользователей компьютеров[44]. Компьютер дал ему власть создавать виртуальные миры. Он также позволил ему выковывать виртуальные связи с другими точками физического мира. Позже Эррол вспоминал, как Маск показывал ему «серую коробку с красной лампочкой» — модем. — «Он сказал: „С этой штукой… я могу общаться с компьютером в Оксфордском университете“, — рассказывал Эррол. — Он умел смотреть в будущее»[45].

Парадокс 1980-х — годов детства Маска — состоял в том, что Южная Африка становилась репрессивнее изнутри, даже когда в ней приоткрывались маленькие окна в большой мир. Одним из таких проёмов были компьютеры, другим — телевидение. Телевидение появилось в Южной Африке лишь в 1976 году; страна одной из последних среди промышленно развитых государств внедрила эту технологию. Её сдерживали потому, что Хендрик Фервурд, премьер-министр, которого обычно считают главным архитектором апартеида, полагал разрушительный потенциал телевидения сопоставимым с ядерной бомбой[46]. Неправильные передачи способны развратить умы граждан. «Правительство обязано следить за любыми опасностями для народа, как духовными, так и физическими», — предупреждал он[47]. (У этого подхода находились почитатели. В National Review Джеймс Бёрнем писал: «Отсутствие „туземного“ освободительного движения в Южной Африке почти равносильно насильственному отсутствию телевидения»)[48].

«Звёздный путь» появился на южноафриканском телевидении в 1980-м, а фильмы шли в кинотеатрах[49]. Позже Маск не раз называл этот сериал источником вдохновения. Прах актёра, сыгравшего Скотти, Джеймса Духана, был, по выражению одного журналиста, «случайно повторно кремирован» во время неудачного запуска SpaceX[50]. Впрочем, были и другие шоу, которые Маск наверняка тоже смотрел: «Звёздный крейсер Галактика» и «Бак Роджерс в 25-м веке», транслировавшиеся в Южной Африке в начале 1980-х, а также анимационные сериалы «Трансформеры» и «Роботех», выходившие во второй половине десятилетия[51]. Согласно южноафриканской телепрограмме, «Трансформеры» повествовали о «битве за превосходство» между двумя расами инопланетян — добрыми автоботами и злыми десептиконами[52]. И те, и другие были роботами, которые трансформировались в транспортные средства — в данном случае в автомобили. Десятилетия спустя, когда Маск начал вкладывать деньги в разработку человекоподобных машин в Tesla, он отдаст дань детским увлечениям, назвав робота «Оптимус» в честь Оптимуса Прайма, предводителя автоботов.

В «Роботехе», американо-японском сериале, впервые выпущенном в 1985 году и показанном в Южной Африке в следующем, инопланетный космический корабль терпит крушение на Земле. Мировое сообщество, прежде раздираемое войной, объединяется для изучения упавшего судна. В конце концов корабль восстанавливают и запускают — как раз в тот момент, когда на орбите Земли появляется гигантская раса инопланетных воинов, именуемая Зентради. Однако теперь на стороне человечества есть мощное оружие, добытое с того самого корабля: технология, позволяющая истребителям трансформироваться в пилотируемых человекоподобных роботов. Их называют «меха» — сокращение от mecha, японского термина, происходящего от английского слова «mechanical». Меха настолько популярны в японском аниме и манге, что им посвящён целый поджанр.

Для такого склонного к технике ребёнка, как Маск, меха была бы прекрасным зрелищем. Его отец Эррол работал инженером-механиком и электриком, да и сам Маск рано проявил способности к математике и точным наукам. Меха была чудом инженерной мысли. Она настолько полно интегрировала пилота-человека, что человек и машина сливались в единое целое. В «Роботехе» меха даже обладала способностью действовать почти автономно, без прямого управления со стороны пилота.

«Роботех» стал в Южной Африке хитом. В газетах рекламировались фигурки и брендированные пластыри Band-Aid, а порошковый апельсиновый напиток напечатал крупное объявление, призывавшее «секретных оперативников Robotech» покупать их продукт; с рекламы смотрел герой-подросток в футуристическом шлеме[53]. Такие шоу, как «Трансформеры» и «Роботех», находили особый отклик у белых южноафриканских зрителей в 1980-е. Их сюжеты драматизировали положение страны. Подобно Годзилле, меха была поздним эхом ключевой травмы японской современности — ядерного оружия, уничтожившего Нагасаки и Хиросиму в 1945 году. Годзилла — чудовище, порождённое радиацией; меха — ещё один мутант эпохи модерна.

Годзилла одновременно и разрушитель, и спаситель. В одних фильмах он угрожает человечеству; в других — служит защитником Земли. Меха воплощает ту же двойственность. Это передовая технология, которой владеет враг и которую можно обратить против врага. Связь с ядерным оружием не может быть более тесной. Лидеры апартеида верили, что столкнулись с чужеродной силой, несущей апокалиптическую угрозу. Только создав собственную апокалиптическую мощь, они могли обезопасить своё будущее. Не требовалось особо напрягать воображение, чтобы увидеть Преторию 1980-х в городе Автоботов из «Трансформеров» и городе Макросс из «Роботеха». То были зоны крепостного футуризма: укреплённые, осаждённые, механизированные.

Однако для Маска значение меха уходило глубже. Он всё больше одержим идеей слияния с машиной. Позже он охарактеризует свою компанию Neuralink как попытку создать «невероятно функциональное тело киборга» с помощью мозговых имплантатов[54]. В 2018 году Маск написал в Twitter для двадцати с лишним миллионов своих подписчиков: «Пора создать мехаробота»[55].

При всём бахвальстве технической мощью, в Южной Африке мехароботов не было. Одним из её решений в сфере безопасности было бросать на конфликт на северной границе молодых, плохо обученных призывников. Начиная с 1960-х годов между Силами обороны ЮАР (SADF) и антиколониальными партизанами с территории современной Намибии шли бои — и значительно усилились в 1980-е, когда в схватку в возросших количествах вступили ангольские войска при поддержке кубинцев и Советов. Маску суждено было стать таким призывником. К семнадцати годам даже белые мальчики из высшего сословия вроде него знали, что получат повестку на обязательную службу.

«Меня бросили в ад» — так описал свой армейский опыт белый южноафриканский писатель Андре Карл ван дер Мерве, — «согнали в Силы обороны, на бойню пограничной войны, как скотину на убой, без права голоса за собственную судьбу. Заставили убивать людей, которых я не знаю, за дело, в которое я не верю»[56]. В противовес возникли кампании против призыва, обличавшие «узаконенное убийство»[57]. «Освободите нас от воинской повинности», — требовали их участники[58]. «Не похож он на террориста», — гласил ещё один плакат, на котором человек в военной форме смотрел на ноги мёртвого тела[59].

Позже Маск выражал схожее отвращение. «Тратить два года на подавление чернокожих не казалось удачным применением времени», — говорил он в 2013 году[60]. А в 1999-м ещё более хлёстко: «Кому охота служить в фашистской армии?»[61] И потому в семнадцать лет Маск сделал то, на что почти ни у кого из его соотечественников-южноафриканцев не было ни привилегий, ни возможности: сел в самолёт и улетел. Он получил канадский паспорт благодаря матери, гражданке Канады, а родители предоставили ему финансовую помощь в размере нескольких тысяч долларов[62]. С билетом в один конец он отправился в Монреаль, хотя надеялся в итоге осесть в Калифорнии. Ему хотелось быть «там, где находится передний край технологий», — вспоминал он позже, а это означало Кремниевую долину[63].

К тому моменту, когда Маск покинул Южную Африку, у крепостного футуризма не было будущего. Экономика лежала в руинах. Завоевания антиапартеидной борьбы в сочетании с растущим международным давлением поставили режим на грань краха. Тот факт, что своё будущее Маск видел в другом месте, был закономерен. Но многие из тех, кто уезжает из дома, увозят с собой частицу того, от чего бегут.

Одной из особенностей южноафриканской жизни для белых была беззаботная зависимость от обширного и по большей части безликого класса работников. Даже те, у кого складывались личные отношения с домашней прислугой, включая нянь и горничных, видели чернокожее население в основном на периферии собственного зрения. Ждущими на автобусных остановках, в длинных очередях, мимо которых вы проносились в правительственные учреждения или на пограничных переходах. Пребывание над размытой, но хроматически маркированной кастой собратьев-людей было частью патримониума белизны. Для белого населения они были «неигровыми персонажами» (NPC) — это понятие из видеоигр впоследствии станет одним из излюбленных ругательств в лексиконе Маска.

Апартеидный модернизм был строительством стартовой площадки в лучшее будущее — такой, куда по определению не всех пассажиров брали на борт. Это была звёздная база на сорок миллионов, построенная для четырёх миллионов. Она держалась на логике рычага, используя человеческие тела как стартовое топливо для следующей стадии отрыва от орбиты. Она крепко держалась за мечту о всеведении и тотальном контроле, за веру, что территорией можно управлять как фабрикой. Её враждебность к либеральному международному порядку означала приверженность суверенитету и иерархии, жёстким границам и верховенству белых, обеспеченных технологией и технократией. Южноафриканская журналистка Ив Фэрбенкс замечает, что апартеид давал двойной урок: «что определённые классические властные иерархии следует сохранять и что те, кто их сохраняет, заслуживают считаться подрывными новаторами — и даже непонятыми жертвами»[64].

Со временем маскизм впитал эти темы. Остаток выявили южноафриканские исследователи, увидевшие в Cybertruck отголоски бронированной машины, подавлявшей восстания в тауншипах[65]. К 2025 году отголоски стали слышны отчётливее, когда Маск превратился в пылкого защитника прав белых южноафриканцев и использовал свою платформу соцсетей для распространения ложных утверждений о «белом геноциде»[66].

Преторию детства Маска можно было покинуть, но невозможно было оставить. В 1989 году он улетел в Канаду, чтобы никогда не вернуться.

Апартеидная Южная Африка прилетела с ним как спора в багаже.

В мигающих огоньках модема в пригороде Претории Илон Маск видел проблески новой эпохи. К тому времени, как он обосновался в Кремниевой долине в 1995 году, рост компьютерных сетей породил радикально новые представления о распаде национального государства. Пожалуй, самым известным стал манифест эссеиста Джона Перри Барлоу «Декларация независимости киберпространства», опубликованный в 1996 году, в котором он предупредил правительства — «усталых гигантов из плоти и стали», — что у них нет юрисдикции в «киберпространстве, новом доме Разума»[67]. Другие представляли себе распад стран на фрактальные карты «кибергосударств» и «суверенных личностей»[68].

Маск вынес из 1990-х иной урок. Кремниевая долина должна была научить его, что истинная возможность — не бежать от государства, а привиться к нему — в использовании его гарантий как строительных лесов для частной выгоды. Он впервые мельком увидел эту формулу, ещё будучи студентом колледжа в Канаде. В 1991 году, проходя интернатуру в Scotiabank, он пытался убедить своего босса купить партию «облигаций Брейди» со скидкой. Эти облигации создал министр финансов США Николас Брейди, который помог американским банкам убрать безнадёжные латиноамериканские кредиты со своих балансов, переупаковав их в ценные бумаги, обеспеченные облигациями Казначейства США. Его босс не согласился, объяснив, что банк и так уже понёс большие убытки по латиноамериканским долгам. «Я пытался сказать им, что суть не в этом, — вспоминал позже Маск. — Суть в том, что на это, блин, гарантия дяди Сэма»[69].

Вывод для Маска был ясен: правительство — это не то, что нужно сводить к минимуму или устранять. Скорее, его можно превратить в инструмент получения власти и прибыли. Целью был не выход из государства, а симбиоз с ним. Первые проекты Маска в Кремниевой долине в 1990-х годах развивались прямо по этой логике: использовать бесплатные данные GPS с военных спутников, чтобы размещать карты в интернете; пристроиться к гарантированной государством стабильности американской финансовой системы, чтобы перевести банки в онлайн; и, прежде всего, оседлать дотком-бум, вызванный приватизацией интернета — технологии, изобретённой государством. Commodore, который Маск в 1980-х убедил отца купить, был чуть больше, чем просто игрушка. Десять лет спустя программисты перепаивали мир. Компьютер стал блоком управления.

Если Южная Африка была яслями маскизма, то Кремниевая долина стала его начальной школой. Здесь Маск познакомился с инструментами и правилами, показывавшими, как идеи можно превратить в компании, а компании — в монополии, в условиях, поддерживаемых государством. Интернет превратит всё в код. Дядя Сэм профинансирует это будущее, но владеть им будет капитал.

С помощью модема компьютер Маска в Претории мог общаться по телефонной линии с компьютером в Оксфорде. Для мальчика, сидевшего в Южной Африке эпохи апартеида, стране, где информация строго контролировалась, та лёгкость, с которой данные могли преодолевать тысячи миль и десятки границ, должно быть, поражала. Интернет, бурно развивавшийся в 1990-х годах, способствовал таким потокам в огромных масштабах.

Блёклый термин «глобализация» не отражает масштаба перемен того десятилетия. Мировой экспорт товаров и услуг утроился; глобальные потоки капитала выросли в четыре раза[70]. Новые подводные кабели соединили девяносто две страны, увеличив пропускную способность в 147 раз[71]. С 1990 по 1997 год доля американских домохозяйств, имевших компьютеры, выросла с 15 до 35 %, а средние расходы домохозяйства на компьютеры и сопутствующее оборудование более чем утроились[72]. В 1990 году интернетом почти никто не пользовался; к 2000 году почти половина американцев были онлайн[73]. Первый веб-сайт появился в 1991 году; к 2000 году их насчитывалось 17 миллионов[74].

«Человечество фактически становилось суперорганизмом, — размышлял позднее Маск, — качественно иным, чем прежде»[75]. Метафора была заимствована у Кевина Келли, влиятельного автора, пишущего о технологиях, и первого исполнительного редактора журнала Wired. Wired, запущенный в 1993 году, стал главным толкователем преобразований того десятилетия, наблюдая за наступлением сетевой эры из своего офиса в центре Сан-Франциско. За год до первого номера журнала Келли дал представление о его грандиозном фирменном стиле в своей книге 1992 года «Вне контроля: новая биология машин, социальных систем и экономического мира» (Out of Control: The New Biology of Machines, Social Systems, and the Economic World), где он писал о том, как интернет превращает людей в «единый взаимосвязанный суперорганизм», создавая «распределённый интеллект»[76].

Органические аналогии самоорганизации и децентрализации всегда тактично скрывали прямую роль государства. Кремниевая долина в целом была обязана своим существованием федеральному правительству, которое финансировало технологическую промышленность региона после Второй мировой войны, поскольку военным была нужна электроника[77]. Даже по мере перехода сектора к гражданским потребителям государство сохраняло заметное присутствие, особенно как щедрый спонсор исследований. Большинство инноваций, обогативших Кремниевую долину, финансировалось государственным сектором, главным образом через Агентство перспективных оборонных исследовательских проектов (DARPA), научно-исследовательское подразделение Пентагона; в их числе и сам интернет[78]. Однако к тому времени, когда Маск добрался до Кремниевой долины в середине 1990-х годов, сеть готовилась к приватизации. В апреле 1995 года Национальный научный фонд, федеральное агентство, передал контроль над базовой инфраструктурой интернета частному сектору, не потребовав ничего взамен[79].

Обитателями старого интернета были в основном исследователи и учёные. Ещё в 1993 году адреса, оканчивающиеся на. com (сокращение от «commercial», коммерческий), составляли лишь 1,5 % веб-сайтов. К 1996 году на них приходилась уже целая половина всех сайтов[80]. Скорость перемен встревожила некоторых наблюдателей, в том числе писателя-фантаста Уильяма Гибсона. «Что мне нравится в [интернете], так это его транснациональность, некоммерческий характер — он никому не принадлежит», — говорил он в 1994 году. Если контроль захватят корпорации, опасался он, интернет превратится в «инфомолл», где каждый байт будет поступать из корпоративного меню[81].

Его опасения быстро сбылись. Через четыре месяца после приватизации интернета начался дотком-бум. Искру высекло 9 августа 1995 года первичное размещение акций стартапа, одним из основателей которого был Марк Андриссен — родившийся в один год с Маском. Ещё студентом Иллинойсского университета Андриссен участвовал в создании Mosaic, первого популярного веб-браузера, — на средства Национального научного фонда[82]. Затем он перебрался в Кремниевую долину и запустил Netscape — компанию, которая к моменту IPO не получала прибыли и в основном раздавала свой софт бесплатно. Это не имело значения: в первый же день торгов цена её акций удвоилась, а к закрытию компания стоила 2,3 млрд долл[83]. Интернет перестал быть исследовательской сетью. Он стал классом активов.

Венчурный капитал давно служил двигателем Кремниевой долины, и громкие IPO не были в новинку — размещение Apple в 1980 году стало крупнейшим со времён фордовского в 1956-м. Однако ажиотаж вокруг интернета затмил всё, что видела Кремниевая долина за свою историю. Он сулил не просто новые продукты, но новые рынки и жизненные уклады. Снижение процентных ставок и уверенный рост после 1993 года создали изобилие капитала, а онлайновые брокерские конторы привлекли толпы частных инвесторов. Миллионы американцев ринулись в технологические акции, раздувая пузырь, который держался на одной соблазнительной посылке: интернет изменит всё.

Маск присоединился к дотком-лихорадке, зарегистрировав свою первую компанию через три месяца после IPO Netscape. Zip2 начинался как онлайновый справочник предприятий области залива Сан-Франциско с маршрутами проезда. Стартап он основал вместе с братом Кимбалом, который последовал за ним в Калифорнию, и их другом Грегом Кури. Данные для своего веб-сайта они сшивали из двух источников. Во‑первых, они купили базу данных местных предприятий. Во‑вторых, приобрели цифровые карты у компании Navigation Technologies, которая опиралась на построенное Пентагоном созвездие из двадцати четырёх спутников GPS, полностью введённое в строй в апреле 1995 года — в том же месяце, когда приватизировали интернет. Как и интернет, GPS был творением государства. В отличие от интернета, он остался под прямым контролем американских военных. Маск и его брат уговорили Navigation Technologies отдать им карты бесплатно, пока компания не начнёт приносить прибыль. Это был хрестоматийный пример симбиоза с государством: Zip2 целиком покоился на публично финансируемой инфраструктуре, полученной за нулевую плату.[84]

И всё же стартап бился над тем же вопросом, что и почти все дотком-компании 1990‑х: как именно делать деньги в онлайне? Интернет не был спроектирован для коммерции. Монетизация требовала новаторства. В Zip2 Маск попытался переключиться на лицензирование софта газетам, подписав клиентов вроде Hearst, Knight‑Ridder и The New York Times. Однако его подлинной целью было не усилить традиционные институты, а полностью обойти их[85]. Слово «подрыв» (disruption) вошло в популярный лексикон в 1997 году, когда профессор бизнес-школы Клейтон Кристенсен опубликовал книгу «Дилемма инноватора» (The Innovator’s Dilemma) — текст, ставший в Кремниевой долине священным писанием[86]. Её мысль — что проворные выскочки, вооружившись новыми технологиями, могут опрокинуть укоренившихся старожилов, — дала моральное оправдание захвату существующих отраслей.

В феврале 1999 года Compaq приобрела Zip2 за 307 млн долл. Маск получил 22 млн долл[87]. На момент покупки Zip2 приносила убытки. Его вознаградили — но не за создание прибыльного бизнеса. Кремниевая долина не только показала ценность симбиоза с государством — она высветила ещё одну тему, которая станет не менее важной для маскизма: финансовый фабулизм. Фабулизм — это литературный жанр, смешивающий фэнтези и реализм. Доткомовцы, в свою очередь, рассказывали истории о необычайных преобразованиях, которые интернет принесёт в повседневную жизнь людей, — и тем самым привлекали миллиарды на строительство предсказанного ими будущего. Раньше типичный руководитель Кремниевой долины был сдержанным технарём, известным своим инженерным мастерством. Броский стиль Стива Джобса был исключением, а не правилом. Но в 1990-е, по мере того как технологии всё теснее срастались с финансами, основателям приходилось становиться более харизматичными. Чтобы получить хорошую оценку стоимости, нужно было уметь внушать доверие. Научная фантастика в устах правильного предпринимателя могла извлекать капитал из воздуха.

В 1990-е ценность стартапа заключалась не в текущих доходах, а в воображаемой будущей прибыли. Маска выделяло не инженерное мастерство или деловая хватка, а его непоколебимая вера в будущее — и его талант заставлять других тоже верить в него. Собирая деньги для Zip2, он обстроил обычный ПК большим корпусом и возил его к венчурным капиталистам, чтобы те думали, будто его софт работает на суперкомпьютере. «Инвесторов это впечатлило», — вспоминал Кимбал[88].

В 1995 году Билл Гейтс пророчил, что интернет приведёт к «капитализму без трений»[89]. Вторая интернет-компания Маска и была попыткой это обещание исполнить, сплавив информацию и капитал. Деньги, как и медиа, легко переводились в код. «Интернет — это двусторонняя передача цифровой информации в реальном времени, и платёж — это именно она, — сказал он репортёру. — У платежей низкая пропускная способность, и они цифровые. Это гигантская возможность»[90].

X.com, основанная в марте 1999 года, обещала свернуть всю финансовую систему — сбережения, текущие счета, кредиты, ипотеку, кредитные карты, взаимные фонды, брокерские услуги и страхование — в единый веб-сайт. Он станет «местом, где будут все деньги», — заявил Маск[91]. Но он не угадал со временем. Дотком-бум подходил к концу. Когда в марте 2000 года пузырь начал сдуваться, даже самым уверенным подрывникам пришлось перейти к оборонительным манёврам.

Решением X.com стало слияние с конкурентом под названием Confinity, соучредителем которой был Питер Тиль. В Confinity Тиль и его сооснователи разработали веб-сервис для личных платежей PayPal. К весне 2000 года paypal.com был одним из самых посещаемых мест в сети, с бóльшим числом ежемесячных пользователей, чем сайт The New York Times, и вдвое большим, чем у НФЛ[92]. Через полгода после завершения слияния X.com и Confinity разразилась борьба за власть, закончившаяся смещением Маска. Тиль стал гендиректором и переименовал компанию в честь её самого успешного продукта: PayPal[93].

В 1994 году автор Wired Гэри Вулф заметил, что браузер Mosaic стал хитом потому, что был «приятным»[94]. Пользователи могли скользить от страницы к странице одним щелчком. PayPal подарил то же ощущение онлайн-потреблению. В 2000 году журналист Рик Мэннинг описал мороку с денежными переводами и чеками при оплате покупок на eBay. «Экономисты называют эту проблему трением, — писал он, — тем, что мешает рынку работать гладко». PayPal, заключал он, оказался «идеальной смазкой»[95].

Многие из фигур, составивших так называемую «мафию PayPal», знали об этой проблеме не понаслышке. Тиль провёл часть детства в ЮАР эпохи апартеида и на южноафриканской территории Юго-Западной Африки (ныне Намибия); Дэвид Сакс родился в Кейптауне на год позже Маска; Рулоф Бота был внуком последнего министра иностранных дел ЮАР времён апартеида. Все они выросли там, где ни капитал, ни информация не перемещались свободно. PayPal, казалось, предлагал противоядие: технологию, что превращает наличные в данные и гоняет их со скоростью света. В разговоре с журналистом New York Times в 2000 году Сакс сделал поразительно точное предсказание. «Идёте по улице, за пару кварталов от любимого Starbucks, достаёте мобильник с выходом в интернет, видите меню Starbucks, нажимаете „эспрессо“ — и заказ уходит. И вы не только заказали, но и оплатили, и можете забрать его»[96].

1990-е были парадоксальным временем. С одной стороны, рост интернета вызвал всплеск техноутопизма. В первом номере Wired в 1993 году сооснователь Луи Россетто сравнил «цифровую революцию» с открытием огня[97]. Россетто был своеобразным либертарианцем с пёстрой биографией, куда среди прочего вошло трёхнедельное пребывание в ЮАР в 1985 году. Страна привела его в восторг, особенно бантустаны — эти нищие, псевдонезависимые территории, созданные режимом апартеида, чтобы дать чёрным южноафриканцам видимость самоуправления.

Для Россетто квазисуверенитет бантустанов был поводом для восхищения: он освобождал их жителей от контроля традиционных институтов[98]. Информационные технологии, верил он, обещают то же самое. В начале 1990-х это было маргинальное мнение, но к концу десятилетия оно стало мейнстримом. Оно принимало разные формы — от либеральной разновидности, воплощённой вице-президентом Альбертом Гором, до консервативного направления, связанного со спикером Палаты представителей Ньютом Гингричем. Общей нитью, однако, была антипатия к бюрократии, определяемой как безличный, основанный на правилах порядок. Цифровые технологии, и в особенности интернет, обещали сделать бюрократию устаревшей, способствуя появлению более отзывчивых и гибких форм организации.

Однако все эти разговоры о технологическом расширении возможностей маскировали совсем иную реальность. Для её описания ещё в 1990-е был придуман термин: «цифровой разрыв»[99]. Тот взрывной рост числа подводных кабелей? К концу тысячелетия лишь один из них добрался до Африки к югу от Сахары[100]. Величественная вавилонская башня, возводимая онлайн? Ещё в 1998 году 75 % веб-сайтов использовали английский язык[101]. Большинство хост-компьютеров интернета находились в США, из‑за чего сетевой трафик внутри Азии нередко делал крюк через Атлантику и обратно[102]. Деталь, достойная Дугласа Адамса: вплоть до 1998 года распределение интернет-адресов оставалось в руках одного‑единственного человека с клочковатой бородой и длинными волосами — Джона Постела[103]. Тем временем коммерциализация интернета создавала в Кремниевой долине новую элиту — процесс, ненадолго прерванный только крахом доткомов.

«Вместо того чтобы перенести нас в высокотехнологичный Эдем, — писал в 1999 году исследователь Дэн Шиллер, — киберпространство само стремительно колонизируется знакомой работой рыночной системы»[104]. Идеалистам интернет обещал открытость и горизонтальность; на деле он тяготел к монополии и однородности. Добравшись до Америки, Маск не покинул суровый мир пространственного неравенства, отделявшего его роскошный, обсаженный жакарандами пригород Претории от посёлков из жестяных лачуг всего в нескольких милях. Он лишь обнаружил его заново, в более крупном масштабе.

Что, если цифровая революция была на самом деле контрреволюцией? ЮАР времён апартеида и Кремниевая долина не так далеко отстояли друг от друга, как может показаться. И те и другие верили в технологии и технократическое мышление. И те и другие боготворили инженера и инженерный склад ума. (Немецкий экономист Фридрих фон Готтль-Оттлилиенфельд, размышляя о фордизме в 1925 году, восхвалял его «диктатуру технического разума»[105]. Эта фраза одинаково легко применима и к ЮАР эпохи апартеида, и к Кремниевой долине.) Разумеется, декларируемые ценности у них были разными. Инженеры апартеида выковали систему расового угнетения; техноутопизм же 1990-х, напротив, приравнивал цифровизацию к демократизации. На практике, однако, интернет не ликвидировал социальное неравенство, а переформатировал его. И если Кремниевая долина говорила языком свободы, то этот язык вводил в заблуждение. Под ним можно было обнаружить действующий принцип реакционной технократии.

Крах доткомов, начавшийся в марте 2000 года, был стремительным и безжалостным. «Редко можно увидеть, чтобы целая отрасль испарялась так быстро и полностью», — заметил журналист CNN[106]. Однако, если оглянуться назад, то, по словам Питера Тиля, «мечты 90-х оказались верными»[107].

Больше всего Тиля восхищали в эпохе доткомов её амбиции: то, что «люди верили в переход от 0 к 1»[108]. Переход от нуля к единице, как он объясняет в своей книге 2014 года с тем же названием, означает единичный акт технологического творения. Компания, изобретающая что-то радикально новое, может «заработать» монополию — что и должно быть целью любого бизнеса[109]. Конкуренция и капитализм — антонимы, провокационно утверждает Тиль, поскольку капитализм — это накопление капитала, а накапливать капитал не так-то просто, если ты конкурируешь. Монополия же, напротив, «владеет своим рынком, поэтому может устанавливать собственные цены»[110]. Более того, такие фирмы на самом деле благо для мира, поскольку их господство позволяет им «строить долгосрочные планы» и «финансировать амбициозные исследовательские проекты, о которых фирмы, скованные конкуренцией, не могут и мечтать»[111].

Крайняя концентрация власти не только идёт на благо человечеству — она ещё и естественна. Для Тиля «предельно неравные распределения» — это просто «закон вселенной»[112]. Не все могут быть Эйнштейном или Шекспиром: в бизнесе, как и в жизни, немногие избранные обгоняют остальных. Это же, кстати, лежит в основе логики венчурного капитала: поскольку большинство стартапов прогорают, венчурные инвесторы могут позволить себе вкладывать только в те компании, у которых есть потенциал принести огромную прибыль, чтобы компенсировать все убытки в их портфелях. В представлении Тиля фирмы должны быть устроены так, чтобы отражать и усиливать фундаментальное неравенство мира. Самые инновационные компании «напоминают феодальные монархии», где основатель — король[113]. Только наделённый достаточной властью монарх-монополист «может принимать авторитетные решения, вызывать сильную личную преданность и планировать на десятилетия вперёд»[114].

Тиль всегда подавал себя нонконформистом. Но ценность «От нуля к единице» — которую Маск снабдил хвалебным отзывом, — заключалась в том, насколько точно книга подытожила общепринятую мудрость Кремниевой долины, сложившуюся в эпоху доткомов. Годами терять деньги в погоне за ростом. Создавать рынок, а не продукт. Не беспокоиться о выручке, пока не достигнешь гипермасштаба, а затем использовать монопольное положение для извлечения сверхприбылей. Поклоняться основателю как державному визионеру. (На обложке номера Time от 19 февраля 1996 года 24-летний Марк Андриссен сидел босиком на золотом троне.)

Эти идеи выкристаллизовались в доктрину, которая станет центральной для маскизма: предпринимательство как бой, цель которого — завоевание. «Когда доходит до дела, для него бизнес — это война», — заметил один из сооснователей X.com[115]. Маск обожал стратегические видеоигры вроде Civilization, где игроки ведут нации от младенчества к господству — или терпят гибель. Стартапы стали их реальными эквивалентами: маленькими государствами, стремящимися к верховенству в безжалостной среде. Как позже выразился Тиль: «Стартап — самое крупное начинание, которым ты ещё можешь всерьёз владеть»[116]. Маскизм целиком впитал это кредо: основатель как командующий, рынок как поле боя. Годы спустя Маск сменит свою официальную должность в Tesla с CEO на Технокороля.

Но между Маском и Тилем было важное различие. Тиль верил, что интернет поможет полностью приватизировать суверенитет. Одной из его любимых книг был «Суверенный индивид» (The Sovereign Individual) Джеймса Дейла Дэвидсона и Уильяма Рис-Могга, вышедший в 1997 году, где утверждалось, что цифровизация откроет новую эру «суверенных» личностей, способных освободиться от государства[117]. И впрямь, Тиль видел PayPal как шаг в этом направлении. Он описывал его как попытку создать «новую мировую валюту, свободную от любого государственного контроля и обесценивания, — конец денежного суверенитета»[118].

По этой версии технокороли Кремниевой долины должны были стать настоящими королями. Частная власть заменила бы власть публичную. Маск стремился не к этому. Его раннее понимание важности дяди Сэма и опыт Кремниевой долины 1990-х укрепили его в ощущении, что от государства не стоит пытаться сбежать полностью. Напротив, оно может создавать условия для наживы. Магический фокус основателя состоял в том, чтобы стоять на сцене, построенной государством, и вытягивать будущее из шляпы.

22 ноября 1998 года программа CBS Sunday Morning показала репортаж о том, как интернет-предприниматели конкурируют с Microsoft, крупнейшей и самой могущественной технологической компанией десятилетия. В сюжет вошло интервью с двадцатисемилетним Маском. Когда журналист спросил его, каким он видит будущее интернета, тот ответил: «Я полагаю, что интернет — это суперсет всех медиа. Это альфа и омега медиа. Мы увидим, как печатные СМИ, вещание, вероятно, радио, по сути все медиа свернутся в интернет»[119].

Метафора была показательной. В программировании суперсетом называют язык, который вбирает возможности более раннего языка и добавляет новые. Маск верил, что интернет сделает то же самое с медиа. Он вберёт в себя старые формы, добавив новую способность: интерактивность. В интервью CBS Маск описал интернет как «первое двустороннее средство связи, у которого есть интеллект». В отличие от журнала, радио или телевизора, интернету можно было ответить.

Годы спустя Марк Андриссен произнесёт знаменитую фразу: «Софт пожирает мир»[120]. Интернет-суперсет Маска был ранней версией той же идеи. А ещё — теорией власти, маскирующейся под описание технологического процесса. Если всё оцифровывается, то власть переходит к тем, кто контролирует код. Владелец суперсета получал власть над его подмножествами.

Тиль верил, что технология создаёт условия для бегства от государства. Концепция же интернет-суперсета у Маска была метафорой колонизаторской, а не сепаратистской. Она подразумевала не параллельную реальность, а главенствующую систему. Суперсет строился на иерархии, «подминая» под себя всё нижестоящее, по выражению Маска. Суперсет был другим словом для гегемонии. Все унаследованные институты становились законной добычей. Маскизму предстояло вынести этот урок на следующий этап своей эволюции — рука об руку с гигантами из плоти и стали.

10 сентября 2001 года Дональд Рамсфельд провёл в Пентагоне общее собрание. Министр обороны собрал сотни старших сотрудников в большом зале и сообщил им, что выявил «противника», представляющего «серьёзную угрозу» для страны. Советского Союза больше не было, но оставался другой грозный враг. Враг — это «бюрократия Пентагона», — пояснил Рамсфельд. У неё были черты исчезнувшего советского государства: любовь к централизованному планированию, пристрастие к расточительству и неэффективности. Эти качества делали Соединённые Штаты прискорбно неготовыми к самообороне. Выход был один — модернизировать армию, приняв «технологическую революцию», которая уже преображала частный сектор: «Успешный современный бизнес сегодня стройнее и менее иерархичен, чем когда-либо. Он поощряет новшества и делится информацией. Он должен быть проворным перед лицом быстрых перемен, иначе он погибнет»[121].

Это был дух Кремниевой долины. Пузырь доткомов лопнул, но интернет продолжал жить. Миллионы американцев с каждым годом выходили в Сеть. Google только что получил первую прибыль благодаря AdWords, своему новому рекламному сервису. Между тем корпоративная Америка пыталась не отстать от новой информационной эпохи, экспериментируя с более гибкими и сетевыми стилями организации. И теперь Рамсфельд хотел привнести этот образ мышления в Пентагон. Как он позже объяснял, цель состояла в том, чтобы заставить военнослужащих «меньше походить на бюрократов и больше — на венчурных капиталистов»[122].

В 9:37 утра следующего дня самолёт врезался в западную стену Пентагона — того самого здания, где выступал Рамсфельд. В месяцы и годы после 11 сентября администрация Буша преобразовала государство национальной безопасности во имя борьбы с терроризмом, и Рамсфельд играл в этом ведущую роль. Он воспользовался возможностью, чтобы создать такие вооружённые силы, какие хотел. «Доктрина Рамсфельда» ставила во главу угла небольшие, быстрые наземные части, поддержанные авиацией и передовой техникой. Ради этого он стремился отдать частному сектору как можно больше функций. Уничтожение бюрократии Пентагона требовало не только притока предпринимательского мышления, но и услуг гораздо большего числа реальных предпринимателей[123].

29 октября 2001 года Рамсфельд создал Управление трансформации вооружённых сил (Office of Force Transformation) — небольшой аналитический центр, призванный продвигать его программу в министерстве обороны. Его директором Рамсфельд назначил Артура Себровски, вице-адмирала в отставке, незадолго до этого возглавлявшего Военно-морской колледж. В 1990-е Себровски, вдохновляясь Кремниевой долиной и работами редактора Wired Кевина Келли, продвигал концепцию «сетецентрической войны»[124]. Это был образ боя, переосмысленный для эпохи доткомов: армия должна походить на интернет, где корабли, самолёты и танки непрерывно обмениваются информацией, обнаруживая угрозы и координируя ответные действия. «Война предстаёт чем-то вроде интерактивной многопользовательской компьютерной игры», — заметил Билл Келлер из New York Times в комплиментарном очерке о Себровски[125].

Одни из важнейших узлов этой новой боевой сети должны были находиться в космосе. Военные США с 1960 года использовали спутники для слежки за армиями противника[126]. Но с появлением GPS спутники стали ещё ценнее для военного дела, дав Пентагону возможность не только отслеживать местоположение собственных сил по всему миру, но и гарантировать попадание боеприпасов в цель. Впервые США применили бомбы со спутниковым наведением в бою во время войны в Персидском заливе в 1991 году. К началу возглавляемого Соединёнными Штатами вторжения в Ирак в 2003 году 22,4 % бомб и ракет, выпущенных по вражеским целям, полагались на GPS[127]. Применение военными спутниковой связи в тот период также резко возросло[128].

Однако, становясь неотъемлемой частью военных действий, космос всё ещё оставался в парадигме холодной войны. Традиционные геостационарные спутники напоминали мейнфреймы: большие, дорогие, сложно программируемые. Для войн будущего требовался эквивалент персональных компьютеров. В мае 2003 года, через месяц после входа американцев в Багдад, Управление трансформации вооружённых сил совместно с Лабораторией военно-морских исследований запустило программу TacSat, призванную удовлетворить эту потребность[129]. Цель была — доказать, что можно делать небольшие дешёвые спутники и разворачивать их быстро. Себровски хотел дать полевому командиру возможность запрашивать снимки конкретного участка местности и получать результат в считаные минуты[130].

Для такого прорыва Себровски собирался обратиться к частному сектору. Стимулируя коммерческий рынок космических запусков, он надеялся сбить цену вывода спутников на орбиту — а она оставалась высокой, пока ракеты были огромными, миллиардными агрегатами, которые строили традиционные аэрокосмические компании вроде Lockheed[131]. Контракт на запуск первого спутника TacSat в космос получил стартап, существовавший всего год. Он назывался SpaceX. Его основателем был Илон Маск[132].

В 2002 году Маск переехал из Пало-Альто в Лос-Анджелес. «Сейчас я, пожалуй, немного устал от интернета», — заявил он CNN годом ранее[133]. Тем временем в Кремниевой долине компании выбирались из-под обломков краха доткомов, чтобы наконец отыскать бизнес-модель. Она предполагала создание новых систем, называемых платформами, которые собирали пользовательские данные, главным образом для продажи рекламы.

Маск задумывал иное. «Я собираюсь колонизировать Марс», — сказал он другу незадолго до переезда[134]. Space Exploration Technologies (SpaceX), компания, зарегистрированная им в марте 2002 года, должна была стать средством для этого замысла. В октябре eBay купил PayPal. Маск, всё ещё остававшийся крупным акционером, выручил 180 млн долл. после уплаты налогов[135]. Это был тот самый куш, который требовался ему, чтобы превратить SpaceX в реальность. В то время, когда Кремниевая долина вступала в эру платформ, Маск двинулся в противоположном направлении: сделав ставку на самое что ни на есть тяжёлое железо, он вложил миллионы в ракетную компанию.

Зачем он это сделал? Большинство комментариев о Маске указывают на его пожизненное увлечение космосом, в особенности на часто провозглашаемое им желание сделать человечество «мультипланетарным»[136]. С самого начала это желание преследовали апокалиптические видения: колонизировать Марс, помимо прочего, стоило затем, чтобы гарантировать выживание человеческой цивилизации в случае, если катастрофа уничтожит Землю, считал он[137]. В компьютерных системах есть понятие «аварийного переключения» (failover): если один компонент отказывает, включается другой. Марс обеспечил бы механизм аварийного переключения на случай той цивилизационной катастрофы, которую Маск привык ожидать от научной фантастики. (Книга «Автостопом по галактике» открывается гибелью Земли, а сюжет азимовского «Основания» запускается крахом галактической империи.)

Но поворот Маска к ракетостроению в начале 2000-х можно понять и иначе. Создав интернет, государство помогло ему стать миллионером. Космос был следующей крупной деловой возможностью, оплаченной из госбюджета. Выступая в Стэнфорде в год, следующий за основанием SpaceX, он изложил это обоснование совершенно открыто:

Думаю, тут напрашивается аналогия. Подобно тому как DARPA дало первый толчок интернету и покрыло множество расходов на его разработку в самом начале, NASA, возможно, по сути проделало то же самое, потратив деньги на разработку некоторых фундаментальных технологий вначале. А затем, как только мы сможем подключить к этому частный коммерческий сектор, мы сможем увидеть то резкое ускорение, которое мы видели в случае с интернетом[138].

DARPA и NASA были основаны в 1958 году в ответ на запуск Советским Союзом спутника, который застал американский истеблишмент врасплох и побудил к значительному увеличению федерального финансирования науки и технологий. DARPA сосредоточилось на компьютерах и сетевых технологиях, сделав вложения, которые привели к созданию интернета. NASA занялось космической гонкой, кульминацией которой стали миссии «Аполлон» на Луну. Однако после окончания холодной войны геополитическое обоснование «Большой науки» отступило на задний план. В 1995 году интернет был приватизирован. Маск чутьём уловил, что космос может пойти той же дорогой.

Такова была маскистская логика симбиоза с государством в поисках своего следующего рубежа. В космосе государство профинансирует разработку «фундаментальных технологий», как выразился Маск. Инновации в ракетостроении, оплаченные госбюджетом, станут центральным фактором успеха SpaceX. Но это было ещё не всё: государство также станет заказчиком. «Я рассматриваю все правительственные агентства, заинтересованные в космосе, как заказчиков», — заявил он CNN в 2004 году[139].

В 1950-х годах Кремниевая долина начиналась точно так же: как скопление правительственных подрядчиков. У неё даже была прямая связь с космическим бизнесом: предприятие Lockheed в Саннивейле было крупным центром разработки ракет, спутников и космических аппаратов. (Ещё в 1995 году Lockheed насчитывала в Саннивейле 10 400 сотрудников)[140]. Многим современникам Маска по Кремниевой долине его решение основать ракетную компанию казалось странным, однако в каком-то смысле оно ознаменовало возвращение к истокам индустрии.

Этот шаг был к тому же весьма своевременным. Маск начал карьеру интернет-предпринимателя в 1995 году, в первый год дотком-бума. С SpaceX он заходил в другую золотую жилу с самого начала. Он основал компанию как раз тогда, когда война с террором и связанные с ней конфликты открыли новую золотую эпоху оборонных контрактов. После 2001 года военные расходы резко возросли, и Маск устроился так, чтобы на этом нажиться[141]. Для начала он нацелился на рынок запуска малых спутников, который должен был обеспечить первоначальную «базу доходов», позволяющую постепенно расширять деятельность до более амбициозных проектов[142].

Этот план идеально совпадал с видением Себровски и Рамсфельда. Сетецентрическая война требовала кластеров малых, быстро развёртываемых спутников для поддержки гибких операций, а доктрина Рамсфельда была нацелена на активизацию военных инноваций за счёт предоставления большего объёма заказов таким предпринимателям, как Маск. Его бывший коллега по PayPal Питер Тиль пошёл схожим путём, став в 2003 году соучредителем компании — разработчика аналитического ПО Palantir, всего через год после создания SpaceX. (Либертарианство Тиля не помешало ему сделаться правительственным подрядчиком.) Palantir обещала выявлять террористов с помощью ПО для анализа данных, созданного по мотивам технологий PayPal для обнаружения мошенничества; её основным инвестором была In-Q-Tel, венчурная фирма, учреждённая ЦРУ в эпоху доткомов[143]. Тилю предстояло прочесывать мировые сети в поисках следов врагов Америки. Маску — помочь Пентагону расширить его орбитальную сеть для охоты на этих врагов из космоса.

С одной стороны, история выглядела знакомой: как и во времена холодной войны, государство вступало в партнёрство с частным сектором для достижения своих стратегических целей. Но форма этих партнёрств изменилась. Во время холодной войны подрядчики играли подчинённую роль. Они строили самолёты, ракеты и прочее необходимое оснащение по спецификациям правительства и под правительственным надзором. С началом войны с террором Рамсфельд сменил парадигму. Он верил, что для повышения эффективности и предпринимательского духа в вооружённых силах необходимо увеличить число подрядчиков и расширить круг их обязанностей[144].

В Афганистане и Ираке контрактники зачастую составляли более половины всего военного присутствия США — колоссальный рост по сравнению с предыдущими конфликтами[145]. Их привлекали ко всему, включая бои, и надзирали за ними, как правило, вполглаза: печальную известность в этом отношении снискала частная военная компания Blackwater, чьи наёмники вырезали семнадцать мирных жителей в Багдаде в 2007 году[146]. Практика контрактов росла и в разведывательных службах. В конце концов, Эдвард Сноуден был сотрудником не Агентства национальной безопасности (АНБ), а компании Booz Allen Hamilton — подрядчика АНБ[147].

Так что после 11 сентября американское государство безопасности росло и одновременно приватизировалось. Это изменение возникло не на пустом месте. Хотя атаку возглавил Рамсфельд, опирался он на догму, которая направляла политиков с 1970-х: государственный сектор неэффективен по своей природе и должен по возможности отдавать свои функции на сторону. Эта идеология, иногда называемая неолиберализмом, несла с собой такую приватизацию, при которой из государственных рук в частные перетекали не только деньги, но и власть. Подрядчики вроде Blackwater брали на себя обязанности, ранее предназначавшиеся исключительно суверенным структурам, — и получали за это деньги.

SpaceX пошла тем же путём. Компания начинала как военный подрядчик во время войны с террором. Выиграв контракт TacSat у Управления трансформации вооружённых сил Себровски, Маск сумел получить в 2004 году контракт на 8 млн долл. от DARPA и ВВС на создание ракеты для запуска нового гиперзвукового оружия, способного поразить любую точку Земли менее чем за два часа[148]. В следующем, 2005 году, SpaceX получила контракт ВВС на 100 млн долл. на предоставление недорогих орбитальных ракет-носителей и услуг[149].

Но SpaceX, как и Blackwater, извлекла выгоду и из приватизации властных полномочий. Компания помогла внедрить новый стиль аэрокосмического подряда, при котором решения о проектировании и производстве больше не диктовались государством, как это было при традиционной модели холодной войны. Вместо этого главными становились предприниматели.

SpaceX ознаменовала собой эволюцию в развитии маскизма. Война с террором способствовала появлению нового типа симбиоза с государством — такого, при котором военные подрядчики начали выполнять функции, прежде закреплённые за правительством. Маскизм впитал мысль: вступая в такие союзы с государством, компании и сами могут стать чем-то вроде государства. Цель состояла не в том, чтобы уничтожить правительство, а в том, чтобы вассализировать его, поставив в такое положение, при котором оно сможет пользоваться своей властью, лишь покупая услуги у монопольного поставщика. К 2025 году на долю SpaceX приходилось 95 % всех орбитальных запусков в Соединённых Штатах и более половины всех запусков в мире — положение, при котором Пентагон, NASA и другие правительственные агентства оказались в глубокой зависимости от Маска[150]. SpaceX стала де-факто привратником для доступа государства к низкой околоземной орбите. Это и был суверенитет как услуга: логика современной интернет-платформы, раздутая до размеров национального государства.

Но сначала Маску нужно было на самом деле запустить ракету. В 2002 году он приобрёл склад в Эль-Сегундо, Калифорния[151]. Когда он впервые там появился, здание было в плачевном состоянии. «Все потолочные панели свисали, повсюду были следы воды и бог знает что ещё», — вспоминал его отец Эррол[152]. Зато расположение было идеальным: недалеко от аэропорта Лос-Анджелеса, в самом сердце ведущего аэрокосмического кластера страны.

Южная часть округа Лос-Анджелес была крупным производителем самолётов, ракет и баллистических ракет со времён Второй мировой войны. В самом Эль-Сегундо некогда располагался большой завод военного времени, выпускавший пикирующие бомбардировщики. Но к моменту приезда Маска в начале 2000-х этот сектор сокращался уже много лет. Окончание холодной войны нанесло сокрушительный удар: военные расходы упали. В 1990 году в округе Лос-Анджелес насчитывалось 130 100 рабочих мест в аэрокосмической промышленности; к 2002 году, когда Маск приехал в Эль-Сегундо создавать SpaceX, их осталось лишь 45 200[153].

Если 1990-е выпотрошили аэрокосмическую отрасль Южной Калифорнии, то техносектор Северной Калифорнии они вознесли к невиданному процветанию. Маск пришёл в Эль-Сегундо не просто как чужак — доткомовский миллионер, мечтавший о Марсе, — но как чужак, уверенный, что разбирается в деле лучше старожилов. Он обещал привнести магию Кремниевой долины в производство ракет. SpaceX «структурирована как технологическая компания из Кремниевой долины, потому что я только так и умею структурировать компании, — рассказывал он позже на ежегодной конференции Национального космического общества. — Первые два раза сработало отлично, так что, надеюсь, и в третий сработает»[154].

Означало это вот что. Штаб-квартира SpaceX получила открытую офисную планировку, как в технологическом стартапе. Плоская корпоративная структура сводила менеджмент к минимуму: Маск часто говорил о необходимости поддерживать высокое «соотношение сигнал/шум», где инженеры — это сигнал, а менеджеры — шум[155]. От сотрудников ожидали долгих часов высокоинтенсивной работы; взамен они получали опционы на акции и возможность послужить великой миссии — доставить человечество на Марс. В Lockheed или Northrop Grumman всё выглядело иначе. «Это был тот самый предпринимательский склад ума, в духе Кремниевой долины, к которому никто из аэрокосмических инженеров Лос-Анджелеса не был подключён», — вспоминал один из первых сотрудников SpaceX[156].

Однако самым характерным был подход Маска к производству. Традиционная аэрокосмическая отрасль двигалась медленно и осторожно. Маск, напротив, требовал быстрого, итеративного подхода. «Философия Илона заключалась в том, чтобы строить быстро и быстро учиться», — по словам нескольких аэрокосмических руководителей, взаимодействовавших с ним в первые дни SpaceX[157]. Неудач не избегали — на них учились. «Если мы не взрываем двигатели, значит, мы недостаточно стараемся», — заявил позже Маск группе курсантов Академии ВВС США[158].

Этот настрой был ещё одним заимствованием из Кремниевой долины, восходившим к годам доткомов. В 1990-е рост интернета способствовал формированию нового подхода к написанию кода. В традиционной модели разработки ПО, иногда называемой «водопадом» (Waterfall), руководство диктовало план, проходивший ряд стадий — от проектирования до исполнения. В 1990-е набрал силу иной стиль, получивший название «гибкой разработки» (Agile). Программисты отвоевали власть у менеджеров и отвергли нисходящее планирование в пользу быстрого прототипирования и постоянных итераций. Agile был вызывающе антибюрократической формой программирования и идеально подходил и духу, и технике доткомовской поры.

Традиционно компании выпускали программное обеспечение на физических носителях. Вы получали от Microsoft набор дискет и загружали их в компьютер, чтобы установить Windows. С появлением же интернета код можно было доставлять заказчикам в любое время, даже незаметно для них. Чтобы увидеть новую версию веб-сайта, ничего не нужно было делать — она просто работала. Когда непрерывная доставка стала нормой, Agile дал программистам способ двигаться быстрее[159].

Маск взял Agile и применил его к аэрокосмической отрасли. Бригадного генерала ВВС Пита Уордена поразило зрелище работающих инженеров SpaceX: это было похоже на то, «как кучка ребят из Кремниевой долины делала бы софт, — заметил он. — Они не спали ночами и пробовали то одно, то другое»[160]. Компания была организована так, чтобы поддерживать эту культуру. Минимизация числа менеджеров означала, что инженеры были уполномочены принимать решения на лету. Это также сокращало дистанцию между Маском и его сотрудниками. Ему нравилось, что не приходится размывать своё господство через громоздкую цепочку инстанций: он предпочитал править лично. Как владелец и генеральный директор, он был главным. Если он и делегировал инженерам определённую долю полномочий, то абсолютную власть оставлял за собой. Никогда не довольствуясь лишь вопросами стратегии высшего уровня, он часто вникал в мельчайшие детали производства. Но будь то крупное или мелкое решение, Маск всегда принимал его быстро. Как сказал бы Питер Тиль, монархии могут двигаться быстрее бюрократий. Особенно монархии, организованные по принципам Agile.

Первым продуктом SpaceX должна была стать ракета Falcon 1. Её задача — резко снизить стоимость запусков. В начале 2000-х вывод на орбиту 550-фунтовой полезной нагрузки стоил около 30 млн долл.; Маск хотел, чтобы Falcon 1 выводила более чем вдвое — 1400 фунтов — за 7 млн долл.[161] Это послужило бы его краткосрочной цели: захватить рынок запусков малых спутников. А также, по его словам, долгосрочной цели — сделать человечество мультипланетарным видом. Колонизация Марса не могла начаться, пока отправка вещей в космос не станет гораздо доступнее. Falcon 1 станет Toyota Corolla или Honda Civic в мире ракет, заявил он: дешёвой и надёжной[162].

В этом сравнении скрывался важный ключ к индустриальной философии Маска, которая обретала очертания в SpaceX. Способность японских компаний производить дешёвые и надёжные автомобили во многом объяснялась производственными практиками, которые они разработали с 1950-х по 1970-е годы под эгидой Производственной системы Toyota. Эта система стала известна американской аудитории как «бережливое производство» — термин, популяризированный бестселлером 1990 года о Toyota, книгой «Машина, которая изменила мир»[163]. Его влияние на американский капитализм было глубоким, но неравномерным. Бережливое производство было скорее не единой идеологией, а сводом принципов, и разные сектора усваивали их по-разному.

Одним из примеров было программное обеспечение. Японские компании делали упор на постоянное совершенствование через небольшие, поступательные изменения и самоорганизующиеся команды, принимавшие решения самостоятельно. Эти идеи помогли вдохновить движение Agile в 1990-х; одно из направлений Agile даже называется «бережливой разработкой ПО»[164]. Однако в сфере производства американское прочтение Производственной системы Toyota ускорило уже существовавшие тенденции к аутсорсингу и офшорингу. Старая индустриальная модель, связанная с Генри Фордом, тяготела к централизации производства в рамках одной фирмы. Японцы применили более распределённый подход, собирая конечный продукт из деталей, полученных от множества независимых поставщиков. Их пример способствовал децентрализации американского производства, когда большая интегрированная фордистская фабрика уступала место гибким производственным сетям, организованным через глобальные цепочки поставок.

Отношение Маска к этим процессам было сложным. С одной стороны, он перенял несколько аспектов бережливого производства. К ним относился, прежде всего, экспериментаторский дух «быстрых неудач» в стиле Agile, с которым он столкнулся в Кремниевой долине в 1990-х. Он также разделял японскую одержимость простотой и устранением потерь. Чутьё всегда подсказывало ему упростить промышленного продукта или процесса: «удалить» стало одним из его любимых слов. Он призывал своих инженеров убирать любую деталь, где только возможно; если её отсутствие создавало проблему, советовал он, всегда можно добавить её снова позже[165].

Однако в других отношениях Маск отходил от доктрины бережливого производства. В частности, он стал придерживаться принципа, который к началу 2000-х стал для американской промышленности анафемой: вертикальная интеграция. Как и другие производители, традиционные аэрокосмические компании делали ракеты из компонентов, поставляемых субподрядчиками. Поначалу Маск пытался работать так же. Но его разочаровали высокие цены, назначаемые аэрокосмическими поставщиками. Поэтому он решил производить как можно больше собственными силами. «Если бы мы не делали всё сами, то оказались бы в зависимости от этих унаследованных расходов», — объяснял он позже[166].

Вертикальная интеграция позволяла Маску жёстче контролировать процесс создания своих ракет — вплоть до последней детали. «Мы в целом убедились, что вертикально интегрированное производство эффективнее аутсорсинга», — сказал он аудитории в 2005 году[167]. Эффективность достигалась за счёт распространения его безжалостной тяги к упрощению и оптимизации на всю цепочку поставок. «Подвергайте сомнению каждое требование», — говорил он сотрудникам[168]. С его точки зрения, значение имели только те требования, что диктовались законами физики. То, что прежде ракеты делали по-другому, веской причиной не было. То, что Пентагон и NASA хотели, чтобы ракеты изготавливались строго определённым образом, тоже не было веской причиной[169].

Космическая отрасль имела «чрезвычайно сложную регуляторную структуру», сетовал он, отчасти из-за длинного перечня правил, которым правительство требовало следовать от своих подрядчиков[170]. Одним из следствий было то, что ракеты напоминали костюмы, сшитые на заказ: их изготавливали мастера по скрупулёзным чертежам, в основном вручную. Маск же, напротив, хотел штамповать ракеты на конвейере[171]. Его приверженность массовому производству в сочетании с вертикальной интеграцией вызывала в памяти Детройт Генри Форда — сравнение, которое он и сам признавал, хотя и с оговорками. «Форд ведь сам руду добывал, — сказал Маск одному интервьюеру. — Мы пока не настолько безумны»[172].

Но и здесь он добавил элементы, перекликавшиеся с инновациями японцев. Завод SpaceX был спланирован так, чтобы люди, проектировавшие, конструировавшие и строившие ракеты, находились в тесном соседстве. «Рабочие на конвейере должны иметь возможность немедленно схватить за шкирку конструктора или инженера и спросить: „Какого хрена ты сделал это именно так?“ — пояснял Маск. — Если твоя рука лежит на горячей плите, ты отдёргиваешь её сразу же, но если на плите лежит чья-то чужая рука, тебе понадобится больше времени, чтобы что-то предпринять»[173]. Короткие петли обратной связи и кросс-функциональное сотрудничество были двумя определяющими чертами Производственной системы Toyota.

В начале 2000-х, перебравшись из Северной Калифорнии в Южную и перейдя от битов к атомам, Маск придумал методологию производства, которая определила его карьеру самого знаменитого промышленника XXI века — сначала в SpaceX, а затем и в Tesla. Она вобрала в себя стили и эпохи индустриального производства, чтобы прийти к своеобразному синтезу, который можно было бы назвать «бережливым фордизмом». Он централизовал, чтобы упростить. Он интегрировал, чтобы ускорить. Он создал производственную модель, подобающую королю Agile.

Изначально Маск намеревался построить ракету. Но куда более значимым, чем то, что он построил, оказалось то, как он это построил. Его биограф Уолтер Айзексон опишет урок, который Маск усвоил от своего близкого друга, инвестора Антонио Грасиаса: «К успеху ведёт не продукт. К успеху ведёт способность производить этот продукт эффективно. Суть в том, чтобы построить машину, которая строит машину. Иными словами, как ты спроектируешь завод?»[174]

Стремление Маска снизить зависимость от внешних поставщиков и максимально сконцентрировать производство внутри стен компании шло вразрез с глобализационными трендами 2000-х, представлявшими завод как узел в международной производственной сети, сплетённой цепочками поставок. Маскизм же, напротив, представляет завод как анклав. Несозвучный 2000-м, этот подход очень пригодился в 2010-х и 2020-х, когда SpaceX и Tesla пришлось лавировать между тарифами, геополитической напряжённостью и шоками цепочек поставок в деглобализирующемся мире.

Для администрации Буша война с терроризмом была цивилизационной борьбой против экзистенциальной угрозы. Согласно доктрине Рамсфельда, победа в этой борьбе требовала более глубокой интеграции государственного и частного секторов. И запустить такую интеграцию предполагалось изнутри самого государства. В 2000‑х подрядчики стали многочисленнее и влиятельнее, потому что высокопоставленные чиновники американского правительства искренне считали: передать частному сектору больше ответственности — в общественных интересах. К их числу относились не только Рамсфельд, но и такие фигуры, как Пит Уорден, который, будучи директором Центра космических и ракетных систем в Лос‑Анджелесе, убедил DARPA и ВВС дать SpaceX шанс, заключив с ней контракт в 2004 году[175].

Попытки Маска найти более дешёвые способы вывода на орбиту небольших спутников пришлись Уордену по душе: он сам десятилетиями добивался того же. В частности, в 1980‑х он работал над Стратегической оборонной инициативой (СОИ) Рональда Рейгана — программой создания космической системы противоракетной обороны, которая могла бы защитить США от ядерного удара. Одно из предложений, «Блестящие камешки» (Brilliant Pebbles), предполагало развёртывание тысяч малых спутников с ракетами теплового наведения для перехвата МБР[176].

Ни одна из технологий СОИ так и не была развёрнута, а сама инициатива — которую критики насмешливо прозвали «Звёздными войнами» — была свёрнута в 1993 году. Однако она утвердила представление о космосе как о важной военной сфере и, что ещё конкретнее, подтолкнула Пентагон к финансированию проектов по удешевлению вывода военной техники на орбиту. Именно с этой целью в начале 1990‑х Уорден помог профинансировать прототип многоразовой ракеты‑носителя под названием «Дельта Клиппер» (Delta Clipper)[177]. (Большинство ракет и тогда, и сейчас — одноразовые; их компоненты либо сгорают при входе в атмосферу, либо становятся космическим мусором.) Позднее Уорден назвал СОИ «началом нового космического движения», отвернувшегося от «традиционных аэрокосмических компаний»[178]. Хотя крупные контракты по СОИ доставались тем же ведущим оборонным подрядчикам, которые давно доминировали в производстве ракет, — таким как Lockheed и Boeing, — Пентагон также направлял деньги нескольким небольшим фирмам и финансировал эксперименты вроде «Дельты Клиппер»[179].

Уорден был не единственным ветераном СОИ, связанным с Маском. Среди прочих — Джеймс Мейзер, недолгое время занимавший пост президента SpaceX, и Майкл Гриффин, один из первых советников[180]. Маск даже предлагал Гриффину войти в компанию в роли главного инженера, но тот отказался, предпочтя возглавить In‑Q‑Tel[181]. Впервые задумавшись о космосе, Маск мечтал «возродить мечту об „Аполлоне“»[182]. Но в первые годы существования SpaceX над ней витала скорее тень не «Аполлона», а «Звёздных войн».

Для таких людей, как Уорден, СОИ открывала перспективу, в которой приватизация космоса ускоряла его милитаризацию. Оборонный сектор следовало перестроить под более гибкий, быстрый и дерегулированный капитализм рейгановской эпохи, высвободив предпринимательскую энергию на службе американского глобального превосходства. Война с терроризмом возродила эти надежды: сам Рамсфельд был и приверженцем «Звёздных войн», и неутомимым поборником свободного предпринимательства[183]. СОИ предвосхитила тот тип симбиоза с государством, который полностью развернулся в 2000‑х, когда ожившая американская военная машина втянула Маска на свою орбиту.

Однако Маск был не просто пассивным бенефициаром шагов, предпринятых Уорденом, Рамсфельдом и другими реформаторами. Он также активно участвовал в формировании новой эры государственно-частного партнёрства, обращая её себе на пользу. Ярче всего это проявилось в цепи событий, последовавших за его решением оспорить присуждение контракта НАСА конкуренту всего через два года после основания SpaceX.

В феврале 2004 года НАСА приобрело данные о полётах у компании Kistler Aerospace за 227 млн долл.[184] Kistler, как и SpaceX, была небольшим частным космическим стартапом, но её генеральным директором был корифей НАСА Джордж Мюллер, руководивший программой «Аполлон» в годы её расцвета. Маску эта сделка без конкурса показалась жульнической. Он подал официальную жалобу в Главное контрольное управление США (GAO), утверждая, что контракт следовало присудить на конкурсной основе[185]. Когда комитет Сената пригласил его на Капитолийский холм для дачи показаний о будущем освоения космоса, он использовал это время, чтобы обрушиться с критикой на контракт с Kistler и потребовать «возможности конкурировать на равных условиях ради наилучшего служения американскому налогоплательщику»[186].

Это был рискованный шаг. SpaceX хотела стать крупным правительственным подрядчиком. Настраивать правительство против себя было, возможно, не лучшей стратегией. Но гамбит окупился. GAO встало на сторону SpaceX, и НАСА аннулировало контракт. Что ещё важнее, этот эпизод подтолкнул НАСА к трансформации своих отношений с частным сектором, которая напрямую пошла на пользу Маску.

В то время у НАСА была проблема. В январе 2004 года президент Джордж Буш-младший объявил о скором выводе из эксплуатации космических шаттлов. Программа пробуксовывала уже некоторое время; гибель «Колумбии» годом ранее, унёсшая жизни всех семи астронавтов на борту, стала последней каплей. Но без шаттла НАСА теряло возможность добираться до Международной космической станции (МКС). Ей требовались альтернативы.

Подход, который отстаивал Майкл Гриффин, ветеран СОИ и бывший советник Маска, ставший главой НАСА в апреле 2005 года, заключался в том, чтобы дать волю свободному рынку. «Мы верим, что когда мы запускаем двигатель конкуренции, эти услуги предоставляются более экономичным способом, чем когда это вынуждено делать правительство», — объявил он[187]. Частично в ответ на инцидент с GAO Гриффин инициировал создание программы коммерческих орбитальных транспортных услуг (COTS) — инициативы по развитию возможностей частного сектора для доставки грузов и экипажа на МКС. Программу должны были вести через открытый конкурс: НАСА опубликовало объявление и предложило компаниям подавать заявки[188].

В августе 2006 года SpaceX выиграла контракт COTS на сумму 278 млн долл… Эти деньги предназначались для поддержки строительства новой, более крупной ракеты под названием Falcon 9, а также грузового космического корабля — капсулы Dragon, способной снабжать МКС[189]. Это вливание средств было как нельзя кстати. К тому моменту компания получила менее 50 млн долл. выручки и потратила почти всё[190]. У Маска заканчивались собственные деньги, чтобы поддерживать компанию на плаву. Пентагон Рамсфельда обеспечил некоторую начальную поддержку, но ракета Falcon 1 всё ещё не совершила успешного полёта.

Деньги программы COTS стали спасательным кругом. «Не будь их, ещё можно было бы спорить, выжила бы SpaceX или нет», — заметил Джеймс Мейзер, занимавший тогда пост президента компании[191]. Устройство программы также сыграло на сильных сторонах SpaceX. COTS использовала модель «фиксированной цены»: подрядчик получает заранее оговорённую сумму за достижение определённых этапов. Это был отход от схемы «затраты плюс», доминировавшей в аэрокосмической отрасли со Второй мировой войны, когда государство покрывает издержки компании плюс гарантирует прибыль. Схема «затраты плюс» была выгодна таким гигантам, как Lockheed, но лишала их стимула искать способы удешевления. Контракт же с фиксированной ценой, напротив, подталкивал к тому самому неустанному снижению издержек, которое Маск внедрял на своих заводах[192].

Ещё одно важное различие между двумя парадигмами касалось вопроса власти. При схеме «затраты плюс» государство указывало подрядчику, что именно делать. За контроль оно платило надбавку. При фиксированной же цене государство задавало цель верхнего уровня, но оставляло фирме свободу решать, как её достичь. Вдобавок контракты COTS сопровождались значительно более лёгким регуляторным бременем. Поскольку они присуждались в рамках особых полномочий NASA, в обход традиционной закупочной процедуры, от подрядчиков не требовалось соблюдать детализированные правила, прописанные в Федеральных правилах приобретения (Federal Acquisition Regulation)[193]. Это также работало на руку Маску. Регулирование стоило дорого: избавляясь от него, он мог делать ракеты дешевле.

Недовольство Маска контрактом с Kistler в 2004 году помогло подтолкнуть создание COTS. А COTS, в свою очередь, стала той точкой, с которой NASA начало переходить к контрактам с фиксированной ценой — шаг, усиливший SpaceX за счёт традиционных подрядчиков. В этом крылся урок. Маск хотел выигрывать государственные заказы, предлагая более дешёвый доступ в космос. Оптимизация, которую он проводил на производственных участках, была нацелена именно на это. Но этого было бы недостаточно. Чтобы изменить структуру издержек пусковой индустрии, ему пришлось менять и её регуляторную структуру.

«Очень расстраивает то, что регулирование зачастую иррационально, — говорил Маск аудитории в Стэнфорде в 2003 году. — Оно лишено всякого смысла»[194]. И решил: смысл он будет определять сам. И не станет стесняться применять эту власть, даже если для этого придётся оспаривать закон. «Если правила таковы, что не дают добиться прогресса, значит, с правилами надо бороться», — говорил он[195]. SpaceX будет бороться с правилами постоянно — и с теми, что установлены NASA, и с пентагоновскими, и с теми, что установило Федеральное авиационное управление (FAA).

Этими манёврами Маск не просто убирал государство с дороги — он присваивал его полномочия. Та же логика приватизации, которая позволила Blackwater свободно действовать в Ираке, наделяла его властью, прежде немыслимой для частных структур. SpaceX пользовалась преимуществами положения государственного подрядчика при почти полном отсутствии государственного надзора. Примечательно, что такое положение Маск обеспечил себе при поддержке ключевых фигур внутри самого государства: он давил извне, а сочувствующие чиновники изнутри делали всё возможное, чтобы ускорить аутсорсинг и дерегулирование.

Эти чиновники часто представляли свои усилия как попытку усилить конкуренцию в сфере государственных контрактов, чтобы рынки, долгое время контролируемые оборонными гигантами, открылись для более мелких и менее традиционных компаний. Ирония в том, что в итоге этого процесса — начавшегося при администрации Буша, но продолжившегося при Обаме и дальше — выросла новая монополия. SpaceX настолько полно захватила рынок запусков, что стала гораздо могущественнее, чем когда-либо была такая компания, как Lockheed.

Безусловно, компания завоевала рынок во многом благодаря резкому снижению стоимости запусков. В этом смысле реформаторы вроде Уордена и Гриффина были совершенно правы: изменение структуры государственных контрактов действительно стимулировало инновации, необходимые для удешевления доступа в космос. Однако у этой дешевизны была своя цена: государство в итоге уступило свой суверенитет до такой степени, что оказалось вынуждено выкупать его обратно у корпорации по частям.

В сентябре 2008 года Falcon 1 наконец впервые достиг орбиты, став первой частной ракетой на жидком топливе, которой это удалось. «На Земле есть лишь несколько стран, которые совершили такое, — объявил после этого Маск. — Обычно это дело стран, а не компаний»[196]. Но маскизм не в том, чтобы заменять страны компаниями, — он в том, чтобы сливать их воедино. К 2020-м годам господство Маска на рынке запусков означало, что государствам требовалась его инфраструктура для достижения собственных целей.

Благодаря SpaceX стремление маскизма к симбиозу с государством сошлось с приватизационными импульсами начала XXI века и обрело более глубокое русло. Компания превратилась в глобальную платформу для национальных проектов, поставщика «суверенитета как услуги» не только для правительственных агентств США, но и для ведомств по всему миру. SpaceX всегда искала заказы у других стран: ещё в 2003 году компания заключила контракт на 6 млн долл. по запуску спутника связи для правительства Малайзии[197]. Но весь её потенциал глобальной платформы для национальных проектов раскрылся благодаря Starlink — сервису спутникового интернета, о котором Маск впервые объявил в 2015 году.

Спутниковый интернет существовал десятилетиями, но страдал от низких скоростей. Инновация Starlink заключалась в том, чтобы приблизить спутники к Земле — гораздо ближе. Традиционные геостационарные спутники вращаются на высоте 20 000 миль. Чтобы увеличить пропускную способность сети, Маск решил разместить свои спутники на низкой околоземной орбите, примерно в 400 милях от поверхности. Но имелась одна загвоздка: требовалось гораздо больше спутников.

В мае 2019 года ракеты SpaceX Falcon 9 начали выводить на орбиту спутники Starlink. К 2025 году их насчитывалось более 8 000, что составляло две трети всех действующих спутников[198]. Сегодня, если вы посмотрите в ночное небо и увидите движущийся огонёк, он, скорее всего, принадлежит Маску. Меньше чем за десятилетие он преобразил небеса. Незаметно для большинства из нас нижние слои атмосферы превратились в улей из дронов на солнечных батареях, переговаривающихся друг с другом посредством лазеров. Если «Аполлон» был символом первой космической эры, то вторая космическая эра принадлежит низколетящим высокоскоростным спутникам, образующим «мегасозвездия» Starlink.

Коммерческое обслуживание Starlink начал в 2021 году, сперва сосредоточившись на районах США, где традиционная широкополосная инфраструктура была ограничена или отсутствовала. Но вскоре он начал переговоры с правительствами по всему миру для получения разрешений регулирующих органов, и к 2025 году был доступен более чем в 100 странах[199]. Starlink также стал государственным подрядчиком, поскольку ведомства в США и других странах приобретали подписки на спутниковый интернет. Ещё одним источником государственных денег, к которым стремился Starlink, были субсидии на подключение отдалённых и плохо обслуживаемых мест: в 2020 году Федеральная комиссия по связи (FCC) при Трампе предварительно выделила компании почти 900 млн долл. на помощь в подключении сельских домохозяйств и предприятий. Хотя FCC при Байдене отозвала это решение, вторая администрация Трампа переписала правила другой федеральной грантовой программы, чтобы открыть денежный кран для Starlink[200].

Однако важнее всего то, насколько незаменимым стал Starlink для современных вооружённых сил. Поворотный момент наступил после вторжения России в Украину в 2022 году, когда портативные терминалы Starlink стали для украинских сил важнейшим средством связи и координации на поле боя. Это доказало работоспособность идеи и открыло путь новым вложениям правительства США, которое уже заключило с SpaceX в 2021 году контракт на 1,8 млрд долл. на создание военной версии Starlink под названием Starshield. Она предоставляет дополнительные возможности, такие как зашифрованная связь, радио- и оптическое зондирование для разведки, инфракрасные датчики для раннего обнаружения ракет, а также способность находить и отслеживать объекты на Земле[201]. Starshield — это воплощение давней мечты «Звёздных войн»: рой дешёвых, юрких спутников, способных обеспечить американское космическое превосходство. Даже если некоторые будут выведены из строя, сеть продолжит работать. Такова архитектура распределённой сети — то, что оборонные чиновники, обновляя концепцию сетецентрической войны 1990-х, начали называть «мозаичной войной»[202].

Однако если вторжение в Украину и сделало Starlink именем нарицательным, оно также прояснило риски, связанные с растущей мощью SpaceX. Согласно биографу Маска Уолтеру Айзексону, в сентябре 2022 года Маск отключил доступ к Starlink в радиусе ста километров от побережья Крыма, чтобы предотвратить атаку украинских беспилотных подводных лодок на российский флот. Поскольку дронам требовалось подключение к интернету, без Starlink они не работали[203]. Айзексон сообщает, что Маск руководствовался разговором, состоявшимся несколькими неделями ранее с российским послом в США, который предупредил его, что вторжение в Крым может привести к ядерной войне. Журналист Ронан Фэрроу, помогавший предать инцидент огласке, заметил, что «мало найдётся прецедентов того, чтобы гражданское лицо становилось арбитром войны между государствами подобным, до мелочей конкретным образом»[204].

Позднее Маск опроверг эту историю, написав в Twitter, что Starlink в том регионе и так был отключён, поэтому «SpaceX ничего не деактивировала»[205]. Айзексон дал опровержение, безоговорочно приняв версию событий, изложенную Маском[206]. Однако в ходе отдельного инцидента, о котором сообщило Reuters, выяснилось, что Маск примерно в то же время действительно отключил обслуживание на востоке Украины, сорвав запланированное украинское контрнаступление в Херсоне[207]. (Маск статью не комментировал, а представитель SpaceX назвал публикацию Reuters «неточной».) После того как министр иностранных дел Польши предупредил, что его страна будет «вынуждена искать других поставщиков», если Starlink окажется «ненадёжным провайдером», Маск резко ответил: «Тихо, маленький человек»[208]. Когда один-единственный человек владеет инфраструктурой, ему не нужно управлять правительством, чтобы влиять на геополитику.

Сказать, что маскизм предлагает суверенитет как услугу, не значит утверждать, что это чистая эксплуатация. Если суверенитет означает не только свободу от вмешательства, но и способность действовать, тогда продукты Маска действительно расширяют возможности государств. Десятки стран использовали SpaceX для вывода на орбиту собственных спутников. Испания назвала запуск своего спутника с помощью SpaceX шагом к «стратегическому суверенитету»[209]. Но эта государственная власть зависит от прихотей одного-единственного человека.

Ставка маскизма состоит в том, что в дальнейшем суверенитет будет скорее инфраструктурным, чем территориальным, — его будет определять доступ к пропускной способности, вычислительной мощности, частоте запусков и орбитальной недвижимости не в меньшей мере, чем границы и бюрократические структуры. В дни доткомов Маск обращался с деньгами как с кодом. В SpaceX он точно так же обращался с законами и правилами — как с тем, что можно и читать, и записывать. Если суверенитет можно покупать по подписке, условия обслуживания обеспечат, чтобы власть оставалась в частных руках.

На свой сорок седьмой день рождения Барак Обама выступил с предвыборной речью в Лансинге, штат Мичиган. Было 4 августа 2008 года — за три недели до того, как он официально примет номинацию от Демократической партии на пост президента. Соединённые Штаты, предупредил он, страдают от «зависимости от иностранной нефти» — одной из самых опасных и неотложных угроз, с которыми когда-либо сталкивалась страна. Сжигание ископаемого топлива нагревает планету, вызывая засухи, голод и катастрофы. Но изменение климата — лишь часть проблемы. Мировые запасы нефти истощаются. По мере этого цены на бензин будут продолжать расти — нефть только что достигла исторического максимума в 145 долларов за баррель — выжимая потребителей и бизнес. Тем временем богатые нефтью страны Ближнего Востока будут наращивать свою мощь, внося вклад в дальнейшую «нестабильность и террор» и втягивая Америку глубже в связи с «некоторыми из самых нестабильных и враждебных государств мира». Летом 2008 года войны в Афганистане и Ираке всё ещё бушевали.

Решение, одним словом, заключалось в автономии. Энергетическая независимость была целью американских президентов со времён Никсона, признал Обама. Но приняв «чистую, доступную, возобновляемую энергию», Соединённые Штаты могли бы наконец осуществить это стремление и избавиться от климатических бед, роста цен на бензин и ближневосточной трясины. Это также означало бы рабочие места. Множество «хороших, профсоюзных рабочих мест», чтобы возродить Мичиган, историческую родину американской автомобильной промышленности, которую переоборудуют для производства электромобилей и гибридов. «Для штата, который потерял так много и так сильно боролся в последние годы, это возможность перестроить и оживить вашу экономику», — заявил Обама[210].

В следующем месяце рухнул Lehman Brothers. Финансовый кризис, разворачивавшийся с 2007 года, ускорялся. В ноябре Обама стал президентом. Он пообещал вывести страну из катаклизма и «вернуть американскую мечту». Центральное место в этом проекте национального обновления занимали федеральные инвестиции в чистую энергетику, то, что обозреватель Томас Фридман называл «Зелёным новым курсом»[211]. Среди его бенефициаров окажется Илон Маск.

Историю Tesla рассказывали множество раз — и почти всегда как историю об автомобилях. Но если верить самому Маску, Tesla — это нечто большее, чем просто машины. «Это гораздо шире того, что люди обычно представляют себе как автомобильную компанию», — объяснял он акционерам в 2024 году. А затем показал им карту экосистемы Tesla[212]. На ней была изображена сетка. Вишнёво-красный седан — вроде того, что Маск позже продал Трампу на лужайке Белого дома, — был лишь одним из тринадцати компонентов. Часть из них была связана с транспортом — страховка, автопилот, — тогда как другие касались ИИ, робототехники, солнечных панелей, накопителей энергии и даже переработки лития, ключевого элемента современных аккумуляторных батарей. Всё это связывали стрелки, подразумевая интегрированную систему.

Что же объединяет различные части этой системы? С самого начала Tesla продаёт обещание электрической автономии: мысль, что возобновляемая энергия питает самодостаточность. Эту мысль можно укрупнить, а можно, наоборот, сузить. В масштабе страны электрическая автономия означает, что электромобили обеспечивают национальную энергетическую независимость, избавляя страну от нефтяной зависимости и сопутствующих геополитических осложнений. В масштабе отдельного человека — что автомобили, солнечные панели и накопители Tesla укрепляют его устойчивость перед отказами энергосетей и стихийными бедствиями во всё более нестабильном мире. Технические аналитики используют термин «огороженный сад» для описания закрытой цифровой среды, принадлежащей и контролируемой одной компанией: App Store от Apple — классический тому пример[213]. Огороженный сад экосистемы Tesla — это технология для укрепления стен государства и дома.

На протяжении многих лет Tesla продавала различные модели электрической автономии, адаптируя свой модельный ряд к меняющимся политическим условиям. Попутно она получала немалую выгоду от маскистских мотивов, исследованных в предыдущих главах: от симбиоза с государством и финансового фабулизма до крепостного футуризма. Если Tesla — компания, которая больше всего определяет Маска в глазах публики, то она же и самый полный пример маскизма в действии. Для успеха Tesla должны были сойтись воедино три фактора.

Первый — это американский эксперимент с «зелёным» капитализмом в 2000-х годах, который отстаивала ранняя администрация Обамы. Расчёт был запустить бум чистой энергии, способный вытащить страну из Великой рецессии и одновременно покончить с нефтяной зависимостью, которая способствовала катастрофическому военному авантюризму эпохи Буша. Естественно, этого планировалось достичь через государственно-частное партнёрство: правительство даст предпринимателям деньги на постуглеродное будущее, создав возможности для симбиоза с государством, которые окажутся незаменимыми для Tesla. Если SpaceX извлекла выгоду из войны с террором, то Tesla — из реакции на неё.

Вторым фактором, способствовавшим развитию Tesla, стало растущее господство Кремниевой долины. В 2000-х технологическая индустрия начала с опозданием выполнять обещания эпохи доткомов, строя прибыльные интернет-бизнесы — от Google и Amazon до Salesforce и Netflix. Рост технологического сектора ускорился после финансового кризиса: падающие с 2007 года процентные ставки побуждали инвесторов искать более высокую доходность, вливая деньги в фонды венчурного капитала и в акции публично торгуемых технологических компаний. Тем временем распространение смартфонов, социальных сетей и облачных вычислений в 2010-х годах создало новые источники дохода. К 2013 году телеведущий CNBC Джим Крамер уже рассуждал о сделке FANG: Facebook, Amazon, Netflix и Google[214]. Технологии стали синонимом взлетающих оценок и высокой маржи. Технологии превратились в «бигтех».

С самого начала Tesla позиционировала себя как технологическую компанию. Компания со штаб-квартирой в Пало-Альто возникла во время бума «чистых технологий», захлестнувшего Кремниевую долину в 2000-х. Tesla также пыталась сделать вождение более оцифрованным, о чём свидетельствует решение устанавливать в свои автомобили большие сенсорные экраны уже в 2012 году. Три года спустя она запустила автопилот — ограниченную форму удержания полосы и круиз-контроля, работающую благодаря краудсорсинговым данным, которые регистрируют камеры и датчики автомобиля, а компания централизованно обрабатывает и анализирует. «Автопроизводителям нужно думать о своих машинах как о подключённых устройствах, — сказал тогда Маск, — вроде вашего мобильного телефона или ноутбука»[215].

Третьей составляющей успеха Tesla стал подъём Китая. К середине 2010-х годов восхождение Китая начало вызывать тревогу в американском политическом истеблишменте — особенно по мере того, как китайские инвестиции расширялись за рубеж в рамках Инициативы пояса и пути. Отношения между двумя странами начали портиться на протяжении президентства Обамы, но напряжённость резко возросла во время первого срока Трампа, когда в 2018 году официально разгорелась торговая война. Последующие годы ознаменовались чередой тарифов и экспортных запретов, а Байден продолжил этот ставший двухпартийным поход с целью сдержать китайскую мощь. Эти шаги означали отступление от консенсуса свободной торговли 1990-х и 2000-х годов. Как и растущий интерес американских политиков к возврату производственной базы домой — через новые вложения и протекционизм — план, который приобрёл новую актуальность после того, как сбои в цепочках поставок во время пандемии Covid-19 обнажили хрупкость высокоинтегрированного мира.

Деглобализация сыграла бы на сильных сторонах Tesla. Когда Маск начал внедрять вертикальную интеграцию в 2000-х, это шло вразрез с общепринятыми представлениями. К 2020-м годам это выглядело прозорливым. Осадное мышление ЮАР времён апартеида, несвоевременное в свою эпоху, помогло взрастить то направление маскизма, которое идеально гармонировало с духом времени. Фабричный анклав крепостного футуризма оказался промышленной формой, хорошо приспособленной к раскалывающемуся миру. Tesla не просто пережила бурю; она извлекла выгоду из хаоса. Маск ответил на новую реальность межгосударственной конкуренции, сделав всех своими клиентами. Подобно SpaceX, Tesla предоставит глобальную платформу для национальных проектов. В мечте об электрической автономии маскизм пока что выразился полнее всего.

Tesla была основана в 2003 году двумя инженерами, которые хотели избавить Соединённые Штаты от нефтяной зависимости. Мартин Эберхард и Марк Тарпеннинг выручили круглую сумму, продав за несколько лет до того свою компанию по производству электронных книг, и направили вырученные средства на запуск своего следующего стартапа из Кремниевой долины: компании, нацеленной на продажу электрического спорткара состоятельным, экологически сознательным жителям Северной Калифорнии. В 2004 году они связались с Маском, чтобы выяснить, не захочет ли он вложиться. Идея ему чрезвычайно понравилась, и он пришёл в компанию главным инвестором и председателем совета директоров, со временем заняв пост генерального директора в 2008 году после ухода обоих основателей[216].

Это были годы бума чистых технологий в Кремниевой долине. Пока одни предприниматели строили первые интернет-платформы, другие пытались заработать на солнечных панелях, аккумуляторах и прочих технологиях перехода к возобновляемой энергетике. Ранним сторонником этого бума был Эл Гор, давний союзник технологической отрасли, который провёл через Конгресс первые законы об интернете и курировал его приватизацию в должности вице-президента в 1990-х.

После поражения на президентских выборах 2000 года Гор построил в Кремниевой долине вторую карьеру. Он консультировал Google и входил в совет директоров Apple. Но подлинную известность он получил как проповедник борьбы с изменением климата — этому посвящён его документальный фильм «Неудобная правда» (2006), удостоенный «Оскара». В следующем году Гор по приглашению Джона Дорра, легендарного инвестора, заработавшего состояние на интернете, присоединился к знаменитой венчурной фирме Кремниевой долины Kleiner Perkins[217]. Дорр видел следующий рубеж Кремниевой долины в чистой энергетике. «Зелёные технологии — переход к зелёному — это масштабнее интернета, — объявил он в своём выступлении на TED в 2007 году. — Это может стать величайшей экономической возможностью двадцать первого века»[218].

Эта возможность привлекла значительный капитал. В 2001 году общий объём венчурных инвестиций в чистые технологии составлял лишь 365 млн долл… К 2008 году он взлетел до 6,65 млрд долл.[219] Тем не менее ведущие фигуры сектора чистых технологий понимали, что частный сектор не справится в одиночку. «Нам придётся создать комбинацию Манхэттенского проекта, проекта „Аполлон“ и плана Маршалла и масштабировать её на весь мир», — сказал Гор в интервью Fortune после прихода в Kleiner Perkins[220].

Государство пошло навстречу. Конгресс принял энергетические законопроекты в 2005 и 2007 годах, которые предусматривали различные формы поддержки чистых технологий — от директив по энергоэффективности до налоговых льгот и кредитных гарантий[221]. Однако начало финансового кризиса в 2007 и 2008 годах нанесло отрасли тяжёлый удар. Маск назвал это «рыночным Армагеддоном»[222]. В этот мрачный момент победа Обамы дала надежду. Новая администрация была полна мыслителей, которые видели в кризисе возможность — шанс перенастроить американскую производственную базу в сторону возобновляемой энергетики и электрификации. Обама ведь был первым «интернет-президентом», чьё умелое использование сети помогло ему прийти к власти. Технологическая индустрия его обожала. Теперь он мог спасти Кремниевую долину в её новом акте.

У Маска всегда было чутьё направлять свою предпринимательскую энергию в те сектора, которые могли извлечь выгоду из щедрости дяди Сэма. Как он сказал аудитории в Стэнфорде в 2003 году, федеральное правительство финансировало базовые технологии как интернета, так и космоса. Zip2, X.com и SpaceX — все они были порождениями государства.

С Tesla дело обстояло точно так же. Она воспользовалась возможностью для симбиоза с государством, которая отчасти выросла из недовольства войной с террором. Главным лоббистом Маска в Tesla был Диармуид О’Коннелл, бывший глава аппарата помощника госсекретаря Джорджа Буша-младшего по военно-политическим делам. Каждое утро в Государственном департаменте он читал официальный отчёт о военнослужащих, погибших накануне в Ираке и Афганистане. «Я не переставал думать: это безумие. Почему мы вообще здесь?» — вспоминал он позже. Он пришёл к убеждению, что ответ кроется в зависимости от иностранной нефти[223]. Взгляд на войну с террором изнутри пробудил в нём страсть к возобновляемой энергетике.

О’Коннелл лоббировал закон о предоставлении налоговых вычетов покупателям электромобилей, делая Tesla дешевле для потребителей. Этот закон был принят в последний год президентства Джорджа Буша-младшего как Закон об улучшении и расширении энергетики 2008 года. Но его настоящим триумфом стало содействие в получении займа в 465 млн долл. от Министерства энергетики, о котором было объявлено в июне 2009 года. Этот заём помог Tesla пережить клиническую смерть 2008 года, который Маск назвал «самым болезненным годом» в своей жизни[224].

Деньги были выделены в рамках программы кредитования производства передовых транспортных технологий (Advanced Technology Vehicles Manufacturing Loan Program) — инициативы, начатой при президенте Буше в 2007 году, чтобы помочь автопроизводителям и поставщикам запчастей выпускать более экономичные автомобили. Конгресс профинансировал программу лишь в 2009-м, что позволило Обаме направить капитал фирмам, способным воплотить его замысел зелёного капитализма. Как одна из очень немногих американских компаний, делавших тогда электромобили, Tesla была очевидным выбором, — хотя, вероятно, не помешало и то, что венчурный капиталист Стив Уэстли, инвестор и член совета директоров Tesla, по совпадению был крупным сборщиком средств для Обамы и сопредседателем калифорнийского штаба его кампании[225].

Кредит Tesla вызвал споры. Кое-кто ворчал, что деньги налогоплательщиков идут компании, производящей автомобиль за 100 000 долларов, при том что к моменту вступления Обамы в должность таких машин существовало меньше 200 штук. New York Times задавалась вопросом, не назвать ли это «Актом о спасении очень, очень состоятельных частных лиц, вложившихся в Tesla Motors, образца 2008 года». «Его могут позволить себе только богатые, — гласил заголовок. — Должны ли налогоплательщики за это платить?»[226] Однако защитники Tesla утверждали, что начинать с верхнего ценового сегмента было стратегическим решением. Выпустить сначала люксовую модель означало сбросить с электромобиля клеймо «навороченной гольф-кары» и проложить дорогу более доступным моделям в будущем. Собственно, Tesla и подала заявку на кредит Министерства энергетики именно для того, чтобы нарастить производство недавно анонсированной Model S — седана стоимостью 49 900 долларов (после налоговых вычетов)[227].

И Tesla была не одинока в поисках федеральной помощи. Она была одной из множества бедствующих стартапов в сфере чистых технологий, надеявшихся, что Обама придёт им на выручку. «Кремниевая долина десятилетиями насмехалась над правительством, а теперь полностью зависит от него, — заметил один аналитик. — Без этих кредитов они не могут запустить ни одного проекта»[228]. Если смотреть более благожелательно, новая администрация Обамы просто проводила промышленную политику. Своими ресурсами и влиянием она подталкивала американскую экономику к менее углеродоёмкому будущему.

Тот же дух двигал и влиятельной калифорнийской программой автомобилей с нулевым уровнем выбросов (ZEV), созданной в 1990 году и требовавшей от автопроизводителей продавать всё больше машин без выхлопных газов. Если те не могли достичь установленного порога, они были обязаны покупать кредиты у компаний (вроде Tesla), которые этот порог превысили. Программа ZEV, которую со временем приняли ещё шестнадцать штатов и округ Колумбия, стала для компании крупным источником дохода, позволив ей выйти на прибыльность в августе 2009 года, всего через год после выпуска первого автомобиля, Roadster. Со временем это направление бизнеса резко выросло. На пике в 2024 году около 40 % чистой прибыли Tesla поступало от продажи кредитов — косвенная, но жизненно важная субсидия[229].

Оглядываясь назад, первый срок Обамы выделяется как редкий момент консенсуса относительно необходимости снизить зависимость США от ископаемого топлива, особенно импортируемого с Ближнего Востока. Маск действительно считал, что сжигание ископаемого топлива нагревает планету, хотя это была не единственная причина, по которой он хотел перевести автомобильную промышленность на электричество. Другой мотивацией была геополитическая: «истинная стоимость бензина», сказал он в одном интервью, включает «побочный эффект в виде войн»[230].

К тому времени, как Обама победил на президентских выборах в 2008 году, эта точка зрения уже не была маргинальной. Не кто иной, как бывший директор ЦРУ Джеймс Вулси, за свою долгую правительственную карьеру служивший и республиканцам, и демократам, отстаивал электромобили как средство покончить с зависимостью Америки от иностранной нефти[231]. Подобно тому, как дроны могли убивать врагов Америки, не подвергая риску американских солдат на земле — применение дронов при Обаме резко возрастёт, — электромобили могли изолировать страну от пагубных последствий далёких пустынных конфликтов. Жужжание электромотора, похожее на стрекот насекомых, было звуком новой эры американской мощи.

Обамовской Америке Маск обещал электрическую автономию. Как и с SpaceX, он намеревался подорвать традиционную отрасль, применив мышление и методы Кремниевой долины — и пользуясь тем, что у него нет привычных для аэрокосмической и автомобильной промышленности обременений вроде профсоюзов. SpaceX нашла точку опоры, продвигая цели национальной безопасности эпохи Буша. Tesla предстояло сделать то же самое в эпоху Обамы. Спутник и электромобиль были двумя выражениями единого императива: обезопасить родину.

В 2010 году Tesla на деньги займа Министерства энергетики открыла свою первую фабрику. Она находилась во Фримонте, штат Калифорния, в 27 милях от штаб-квартиры компании в Пало-Альто. Здание ранее занимало совместное предприятие General Motors и Toyota под названием New United Motor Manufacturing, Inc., созданное в 1984 году, чтобы помочь американским автопроизводителям освоить инновации производственной системы Toyota. Когда в 2010 году завод закрылся, Tesla приобрела его со значительной скидкой[232]. Готовясь впервые массово производить автомобили, Маск использовал уроки, усвоенные при массовом производстве ракет в Южной Калифорнии. Он намеревался применить и отточить свою философию «бережливого фордизма», сочетая столпы фордизма, такие как вертикальная интеграция, с гибкостью японской индустрии.

Через месяц после того, как Tesla согласилась купить эту фабрику, компания вышла на биржу. Это было первое IPO американской автомобильной компании со времён Ford в 1956 году. В тот вечер Маск устроил вечеринку на заводе во Фримонте. Подняв бокал, он произнёс тост: «К чёрту нефть»[233].

А затем, в начале 2010-х, бум чистых технологий рухнул. Хотя первая администрация Обамы вложила в проекты чистой энергетики свыше 90 млрд долл. — больше, чем когда-либо в истории, — этого всё ещё было недостаточно для ожиданий сектора. Одним из препятствий для дальнейшей поддержки стали республиканцы, вернувшие себе Палату представителей в ноябре 2010 года. В следующем году обанкротилась компания по производству солнечных батарей Solyndra, получившая федеральную кредитную гарантию на 535 млн долл. Республиканцы ухватились за эту историю, используя её для атак на Обаму, когда началась его предвыборная кампания. Solyndra стала «излюбленным мальчиком для битья у консерваторов, предостерегающих об опасностях промышленной политики», — по выражению учёной Джоан Фицджеральд[234]. Эта история послужила простым надгробием, отметившим конец того короткого, полного надежд момента.

Однако истинным убийцей чистых технологий стала не политика, а технология. Начавшаяся в середине 2000-х годов «сланцевая революция» преобразила энергетический ландшафт США. Используя методы «гидравлического разрыва пласта» (фрекинга), разработанные на федеральные деньги на НИОКР, группа небольших компаний открыла доступ к огромным, прежде недоступным запасам нефти и природного газа. В период с 2007 по 2016 год добыча нефти в Соединённых Штатах выросла на 75 %, а добыча природного газа — на 39 %. В 2018 году Соединённые Штаты впервые почти за семьдесят пять лет стали нетто-экспортёром нефти[235].

Энергетическая независимость была достигнута — но не за счёт озеленения капитализма, а за счёт нахождения способа резко увеличить добычу ископаемого топлива. Блеск чистых технологий потускнел. Инвесторы бежали: к 2011 году, как говорилось в отчёте MIT, «почти все 150 стартапов в сфере возобновляемой энергии, основанные в Кремниевой долине за последнее десятилетие, закрылись или дышали на ладан»[236]. То, что подавалось как революционный сдвиг, вскоре стало восприниматься лишь как дорогостоящий крюк — высокотехнологичная афера. И всё же контрпример Tesla всегда неотступно преследовал эту версию. Он служил живым доказательством того, что промышленная политика — то, что экономист Мариана Маццукато называет «предпринимательским государством», — может работать[237].

Tesla погасила свой кредит Министерству энергетики в 2013 году, на девять лет раньше срока. Два года спустя Маск сделал символический шаг, расширив завод Tesla во Фримонте и заняв бывшую площадку обанкротившейся солнечной компании Solyndra. Менее заметно, Tesla уже поглотила старый профсоюзный зал UAW — кивок в сторону меняющегося облика американской промышленности[238]. С самого начала Tesla была яростно антипрофсоюзным работодателем.

Как Маску это удалось? Как Tesla смогла оседлать волну бума чистых технологий, а затем пережить его крах? Маск сказал бы, что всё дело в конструкции завода. Инновации бережливого производства в духе фордизма открыли эффективность, которая помогла Tesla выжить. Однако, чтобы пойти дальше, Маску нужно было владеть большей частью цепочки поставок.

Нечасто можно наблюдать, как парадигма политической экономии меняется в реальном времени. Однако есть один выпуск «Шоу Чарли Роуза» (The Charlie Rose Show) от 2011 года, где именно это и происходит. За столом напротив Роуза сидел Маск, которому только что исполнилось сорок. Он олицетворял будущее: в предыдущем году Tesla стала публичной компанией. Старую гвардию представлял Боб Лутц, опытный автомобильный руководитель, последним местом работы которого была General Motors. Лутц говорил от лица сектора, который, казалось, находился в крутом падении: финансовый кризис едва не погубил американскую автоиндустрию. General Motors и Chrysler, титаны послевоенного капитализма, объявили о банкротстве в 2009 году.

В ходе интервью Лутц отмел идею антропогенного изменения климата. На вопрос о государственной помощи он проворчал, что боялся, что Chrysler заставят делать кучу «экомобилей». Маск, напротив, говорил на другом языке. Гладко выбритый, с чубом à la Тинтин, он был одет в накрахмаленную белую рубашку, словно участник школьных дебатов. Одним из его обаятельных качеств в тот период жизни была способность объяснять сложные инженерные проблемы с ясностью одаренного учителя. Когда его спросили об изменении климата, он сначала замялся, не желая задеть своего старшего собеседника, отрицавшего климат. Затем он описал человечество как проводящее грандиозный эксперимент. Мы выбрасываем углерод в атмосферу с беспрецедентной скоростью, сказал он, в надежде, что это не поджарит планету.

Маск также откровенно говорил о трудностях, с которыми он столкнулся в Tesla. В более раннем интервью Чарли Роузу он сказал, что «самая важная вещь» — это аккумулятор[239]. Существует множество видов батарей. Duracell или Energizer, питающие домашние приборы, — это щелочные батареи из цинка и марганца. Массивный прямоугольник, который оживляет двигатели внутреннего сгорания, сделан из свинцовых пластин, погружённых в ванну с серной кислотой. По целому ряду причин ни то, ни другое не подходит для электромобилей. В 1990-х годах некоторые производители начали выпускать электромобили с никель-металлогидридными аккумуляторами. Это оказалось более жизнеспособным вариантом, но всё ещё имело серьёзные ограничения, например, относительно низкую плотность энергии и эффективность зарядки.

Прорыв произошёл с появлением современного литийионного аккумулятора. Его коммерческий дебют состоялся в 1991 году с видеокамерой Sony CCD-TR1. В течение следующего десятилетия литийионные аккумуляторы стали основой потребительской электроники. Ноутбуки, ставшие повсеместными в новом тысячелетии, использовали литийионные аккумуляторы. Как и iPhone, впервые представленный в 2007 году. Однако именно Tesla доказала ценность этой технологии для электромобилей.

Лутц признал это в их разговоре. По его словам, общепринятое мнение сводилось к тому, что «литийионные не будут работать», — но Tesla производила автомобиль с отличным ускорением и запасом хода в 200 миль. Маск увидел, как слияние новых технологий и нового потребительского спроса создало переломный момент в автомобильной промышленности, всё ещё являющейся одной из крупнейших производственных отраслей мира.

Превратить аккумулятор, питающий ваш ноутбук или телефон, в тот, что приводит в движение автомобиль, означает огромный скачок масштаба. Первый продукт Tesla, Roadster, — первый серийный полностью электрический автомобиль, разрешённый для движения по шоссе и использующий литийионные аккумуляторы, — имел 6831 отдельный элемент[240]. Откуда они должны были взяться?

Поначалу Tesla закупала аккумуляторы у внешних поставщиков. Для Roadster первоначальный процесс включал покупку литийионных элементов в Японии, отправку их в Таиланд для сборки в аккумуляторные блоки, а затем доставку аккумуляторных блоков в Пало-Альто для установки в автомобили[241]. Это может показаться излишне сложным, но такова была стандартная операционная процедура для американских компаний в начале XXI века. Дух той эпохи олицетворял Стив Джобс, чей iPhone с самого первого образца в 2007 году носил знаменитую надпись «Разработано Apple в Калифорнии. Собрано в Китае». Для большинства производителей вопрос о том, откуда возьмутся компоненты и материалы, решался просто: открытый рынок.

1990‑е и 2000‑е годы были пиком этого консенсуса в пользу свободной торговли. В 1995 году была учреждена Всемирная торговая организация (ВТО), призванная содействовать торговле между её членами. Присоединение к ней Китая в 2001 году подстегнуло перенос производств за рубеж и аутсорсинг со стороны американских компаний, ускорив многолетний тренд. С падения Берлинской стены в 1989 году и до 2008‑го общемировой экспорт в номинальном выражении вырос более чем в десять раз[242]. По мере того как цепочки поставок растягивались по всему земному шару, одно и то же изделие могло пересечь в процессе изготовления несколько границ. К концу 1990‑х потребительский товар, даже такой простой, как футболка, нередко производился в нескольких странах, поскольку производители гонялись за низкой зарплатой и дешёвым сырьём.

Одной из особенностей Маска было нежелание полагаться на глобальный рынок в получении критически важных компонентов для своих изделий. Он предпочитал изготавливать максимум возможного собственными силами. В этом заключалась логика крепостного футуризма: модель промышленной самодостаточности, которую он впервые реализовал в SpaceX. Однако в Tesla он довёл вертикальную интеграцию до новых крайних пределов. Его амбиции были столь масштабны, что существующие цепочки поставок могли не выдержать той нагрузки, которую он планировал на них возложить. К 2013 году технический директор Tesla подсчитал, что, если компания захочет вывести завод во Фримонте на полную мощность, одна только потребность в аккумуляторах будет равна всему мировому выпуску литий‑ионных батарей[243]. Они не могли просто скрестить пальцы и надеяться, что рынок их догонит, — им пришлось создавать мощности самостоятельно.

Подобно Генри Форду столетием раньше, Маск осознал необходимость взять под контроль весь процесс — от добычи сырья до готового изделия. Предстояло построить новый тип фордизма. Чтобы выпускать собственные аккумуляторы, Tesla должна была возвести, как выразился Маск в 2013 году, «по‑настоящему исполинский завод умопомрачительных размеров» — Гигафабрику[244].

Если первые шаги компании были хрестоматийным примером предпринимательского государства в действии — зачаточной формой зелёной промышленной политики, — то следующий этап, создание Гигафабрики, следовал более традиционному сценарию: форум‑шоппинг и межъюрисдикционная конкуренция. Маск запустил общенациональную PR‑кампанию, замаячив перед несколькими штатами перспективой строительства гигантского аккумуляторного завода в расчёте на налоговые льготы и другие стимулы[245].

К 2014 году определился победитель. На пресс‑конференции с губернатором Невады Маск объявил, что Tesla построит свою первую Гигафабрику в Спарксе, прямо за пределами Рино. Невада располагалась достаточно близко к Фримонту для логистического удобства — около четырёх часов езды, — но, что принципиально, в этом штате нет налога на прибыль корпораций, тогда как в Калифорнии он составляет почти 9 %. Трудовое законодательство в Неваде тоже мягче, как и экологические нормы. Если Калифорния долгое время сохраняла защитные меры, благоприятствующие работникам, то Невада с 1953 года — штат с правом на труд. Правила сверхурочной работы в Калифорнии также более выгодны для работников: там действуют строже регламентированные часы и оплата.

В 2015 году один из поставщиков Tesla описал преимущества подхода Маска в разговоре с журналистом Financial Times. Он вспомнил, как однажды Маск заметил производственную проблему в пятницу и потребовал, чтобы его инженеры работали все выходные и устранили её к понедельнику. «Будь это Ford, там профсоюзы, — заметил поставщик, — на такое ушло бы два года»[246].

Первая Гигафабрика открылась в 2016 году, начав масштабное производство литийионных аккумуляторов. Её логика была проста: обезопасить цепь поставок Tesla и снизить зависимость от внешних производителей. Открытие по времени совпало с Парижским соглашением, которое подстегнуло глобальный спрос на возобновляемую энергетику и ускорило гонку за технологиями и материалами для зелёного перехода. Оглядываясь назад, можно сказать, что это стало переломным моментом для мирового экономического порядка: страны, долгое время полагавшиеся на глобализацию, начали уделять больше внимания цепям поставок и ставить во главу угла национальный контроль над ресурсами. Маскизм рифмовался с этим сдвигом.

Китай задавал темп. После многих лет стремительного роста выбросов Пекин взял курс на доминирование в сфере возобновляемой энергетики через совместные предприятия, передачу технологий и беспощадную конкуренцию между национальными компаниями. К 2017 году китайское правительство в рамках более широкого курса на развитие отечественной индустрии электромобилей и аккумуляторов ввело новое требование, обязывающее автопроизводителей зарабатывать кредиты за выпуск «автомобилей на новых источниках энергии», таких как полностью электрические и подключаемые гибридные автомобили. Прогресс был стремительным. Аккумуляторная компания Contemporary Amperex Technology Ltd, или CATL, всего через несколько лет после открытия Гигафабрики превзошла объемы производства завода Tesla в Неваде[247]. «Большой зелёный рывок» Китая был связан с более масштабной ставкой на стратегическую самодостаточность, которая должна была обеспечиваться промышленной политикой внутри страны в виде программы «Сделано в Китае — 2025» и инфраструктурными инвестициями за рубежом в рамках инициативы «Пояс и путь»[248].

Обеспокоенные растущим экономическим и политическим влиянием Китая, США ответили тарифами, экспортными запретами и риторикой реиндустриализации. Установления свободной торговли 1990-х и 2000-х годов уступали место новому двухпартийному консенсусу по вопросу геоэкономики — отказу питать иллюзию, будто мир собственности и мир государственного управления можно изолировать друг от друга[249].

Маск был создан для этого момента. Он занимался возвращением производств на родину ещё до того, как это стало мейнстримом. Его акцент на сокращении цепей поставок и вертикально интегрированном производстве идеально предвосхитил деглобализационные течения, набравшие скорость во второй половине 2010-х годов. Он никогда не упускал из виду, насколько тесно переплетены власть созидать и власть управлять. Во время первой администрации Трампа перед ним встал стратегический выбор. Можно было сделать ставку на рынок США, выступив на американской стороне деглобализирующегося мирового порядка. Или же убедить Китай, что Tesla может стать партнёром в его национальном проекте экономической самодостаточности и стратегической автономии от Соединённых Штатов. На кону стояли огромные деньги. Китай — крупнейший автомобильный рынок в мире, и Tesla не могла позволить себе остаться за его пределами.

Столкнувшись с выбором между двумя конкурирующими сверхдержавами, Маск выбрал обе. В 2018 году он объявил, что вторая Гигафабрика будет построена в Шанхае. В следующем году он получил 1,6 млрд долл. низкопроцентного финансирования от консорциума китайских банков[250]. Предприятие должно было производить автомобили, а не аккумуляторы. Аккумуляторы, собственно, предполагалось закупать у CATL. Производя Tesla внутри Китая, компания получала возможность обойти тарифные барьеры.

К концу 2010-х очертания геоэкономической стратегии Маска прояснились. Он собирался строить китайские автомобили для китайцев и американские — для американцев. В раскалывающемся мире он помогал обеим странам реализовывать их проекты технологической самодостаточности и самоусиления. И он не собирался останавливаться на достигнутом. Как сказал Маск акционерам в июне 2019 года, его целью был «автомобильный завод на каждом континенте»[251]. Пять месяцев спустя он объявил, что новая гигафабрика будет построена в Бранденбурге, недалеко от Берлина, столицы Германии.

Это дало ему плацдарм в самом сердце Европейского союза — третьей по величине экономики мира после США и Китая. Момент был выбран неслучайно. ЕС объявил о намерении развивать собственную цепочку поставок литийионных аккумуляторов в 2017 году. В следующем году CATL объявила, что построит свой первый европейский аккумуляторный завод в Германии. Годы спустя за ним последует ещё один в Венгрии. «Я действительно рассматриваю этот вопрос в категориях суверенитета, — сказал министр финансов Франции Брюно Ле Мэр газете Financial Times, имея в виду европейские аккумуляторные проекты. — Мобильность — это вопрос суверенитета»[252]. Во времена фрагментации маскизм предлагал шаблон: суверенитет через цепочки поставок, автономия через электрификацию. Продавая устойчивость всем сторонам, Маск гарантировал, что кто бы ни одержал верх, он тоже выиграет.

Tesla всегда торговала видением лучшего будущего. Это был её бренд, адресованный покупателям с располагаемым доходом, достаточным для приобретения её продуктов. Сам Маск олицетворял этот футуристический оптимизм. С 2008 по 2020 год, в период дешёвых кредитов и обильной ликвидности, его эксцентричный стиль очаровывал большинство наблюдателей. Собрания акционеров Tesla были усеяны отступлениями о малоизвестных технических деталях, но общий посыл был ясен: с лучшим потребительским выбором и просвещённой политикой мир движется к более чистому и пригодному для жизни будущему. Однако наука никогда по-настоящему не указывала в этом направлении. Среди осведомлённых становилось всё яснее, что накопление углерода в атмосфере запустило изменения, обратить которые практически невозможно. К началу XXI века настоящий разговор предстояло вести уже не о предотвращении изменения климата, а о смягчении его последствий и адаптации[253].

Иными словами, будущее не будет просто более зелёной версией прошлого. Оно потребует считаться с береговой эрозией, усиливающимися погодными явлениями, долговременным ростом засух, неконтролируемыми лесными пожарами, истощением грунтовых вод и участившимися отказами электросетей из-за экстремальной жары или неожиданных холодов. Зелёное будущее, если оно вообще наступит, будет и более мрачным.

Появлялись ранние признаки этой реальности, и Маск, казалось, улавливал их. В таких местах, как Западная Австралия, где аномальная жара вызывала отключения электроэнергии, и в Пуэрто-Рико, чья энергосеть была разрушена ураганом «Мария» в 2017 году, он рекламировал свои продукты как решение структурных кризисов. В Австралии Маск установил тогда крупнейшую в мире литийионную батарею для резервного питания местных сетей[254]. В Пуэрто-Рико он продавал домашние аккумуляторы, чтобы люди не оставались без света[255]. Это был не обтекаемый Roadster и не крылатый внедорожник Model X. Маск принёс в эти места Tesla Energy.

Tesla Energy — подразделение компании, специализирующееся на решениях для домашней энергетики. Его установщики смонтируют солнечные панели на вашей крыше, и вы даже можете получить финансирование от Tesla для их оплаты. Также доступен Powerwall — домашняя аккумуляторная система Tesla, которая может хранить избыток солнечной энергии и обеспечивать резервное питание при отключениях электричества. Powerwall появился как продукт в 2015 году и стал одним из основных видов продукции гигафабрики в Неваде. «Стремление Tesla подорвать триллионную автомобильную индустрию, — сказал Маск журналистам, — открывает смежную возможность подорвать триллионную индустрию электрокоммунальных услуг»[256]. Эта версия Tesla была не о мобильности; она была об устойчивости. Она была о защите вашего дома от всё более нестабильного мира путём превращения его в крепость, питаемую солнечными панелями и батареями. В 2019 году гигафабрика в Неваде начала выпускать Megapack — увеличенную версию Powerwall, которую можно использовать как подпорку для целых энергосистем или для создания «микросетей» в удалённых районах[257].

Поворот от безоблачного оптимизма личного автомобиля к грозовым тучам отключений электроэнергии отражал сдвиг в духе времени. Цепочки поставок прогнулись в 2020 году под тяжестью ограничительных мер против коронавируса, и настроение Маска омрачилось, даже когда акции Tesla достигали небывалых высот. Когда Cybertruck наконец поступил в продажу в ноябре 2023 года после многих лет дразнящих анонсов, он выглядел материальным воплощением новой этики Tesla. Исчез игривый блеск вишнёво-красного Roadster. На его месте стояла громоздкая, неокрашенная машина из нержавеющей стали — скорее бронированная раковина, чем спортивный автомобиль. Она перекликалась со странным путём Hummer от поля боя до бульвара в 1990-х, но с ещё более откровенным принятием эстетики выживальщика. Это был не автомобиль для лучшего мира. Это был автомобиль для того, что наступит после.

Вот ещё одна вариация на тему электрической автономии. Маск продавал суверенитет не только государствам; он продавал его отдельным людям. Стоя перед акционерами Tesla в 2021 году с банданой на шее, как игривый лабрадор, он описал снежную бурю, которую недавно пережил в Остине, штат Техас. Отключилось электричество, так что он не мог включить свет или подключиться к интернету. Но если бы у него были установлены солнечные панели Tesla и Powerwall, и он подписался на Starlink, спутниковый интернет-сервис SpaceX, у него было бы всё необходимое. «Мы наблюдаем рост числа экстремальных погодных явлений», — заметил Маск. К счастью, Tesla предоставляла «все вещи, нужные для выживальщика». «Если наступит Судный день, это может пригодиться»[258]. Предложение было простым: в эпоху экологического и институционального краха вы уцелеете в своём куполе Tesla.

Изменчивая риторика Маска в начале 2020-х, казалось, отражала потерю невинности в отношении чистой энергии, сдвигаясь к более антиутопическому взгляду на будущее. Гуманитарная риторика эпохи Обамы поблёкла. Климатические конфликты и кризисы делали мир безжалостнее — выживут не все. Маск надеялся пойти ещё дальше и вовсе устранить человека. Cybertruck, как следует из названия, был вдохновлён киберпанковским поджанром научной фантастики. Киберпанковское будущее — это не только крайнее социальное неравенство, но и растворение человека в автоматизации и «улучшениях» тела.

Не случайно поэтому выход Cybertruck совпал с более широким сдвигом: в начале 2020-х Маск начал подчёркивать, что Tesla — это компания в области искусственного интеллекта и робототехники. 19 августа 2021 года на первом «Дне ИИ» Tesla он анонсировал Optimus, человекоподобного робота компании, названного в честь персонажа «Трансформеров». «Tesla, возможно, крупнейшая в мире робототехническая компания», — сказал он, назвав свои автомобили «полуразумными роботами на колёсах»[259]. Он всё больше сосредотачивался — вместе с аналитиками, поддерживавшими стремительный рост его акций, — на создании полностью самоуправляемых транспортных средств, от «роботакси» до автономных седельных тягачей, которые обещали устранить потребность в водителях-людях.

Маск всегда был сосредоточен на «машине, которая строит машину». Его фантазия о будущем, в каком-то смысле, — это фантазия о заводе. В 2016 году он впервые рассказал о своей цели создать то, что он назвал «инопланетным дредноутом» — так называемую «тёмную фабрику», где вообще нет людей-рабочих[260]. Можно вообразить, как его модель вертикальной интеграции разрастается: колонны самоуправляемых грузовиков везут сырьё, такое как литий, с месторождений на территории США. Роботы выгружают его на заводе, где другие роботы превращают его в аккумуляторные ячейки, которые затем используются для питания не только самоуправляемого транспорта, но и самих роботов. Вся система будет работать как замкнутый цикл.

В этом видении фабрика — это уже не просто средство производства, она становится самим миром. Вся цепочка жизни и труда вбирается в единую, бесшовную систему — суверенное фабричное государство. Так выглядела электрическая автономия в полностью автоматизированной форме, но здесь возникал более глубокий вопрос: автономия для кого?

В самой крайней версии маскизма человек — уже не субъект истории, а отброшенные строительные леса. Продукт — это не автомобиль и даже не робот. Продукт — это саморегулирующаяся инфраструктура, в которой мир, как и фабрика, работает сам по себе. Ни операторов, ни рабочих — только бесконечное производство, разворачивающееся без перерывов и вмешательств.

В феврале 2020 года, когда мир начал закрываться на карантин, голландский архитектор Рем Колхас и его Бюро столичной архитектуры (OMA) открыли выставку в нью-йоркском Музее Гуггенхайма. Часть экспозиции была посвящена первой гигафабрике Маска в Неваде, расположенной в индустриальном парке, известном как Индустриальный центр Тахо-Рино (TRIC). Колхас был легендарным наблюдателем Нью-Йорка. Его книга 1978 года «Нью-Йорк вне себя» (Delirious New York) стала гимном сеточному плану города, который позволял бесконечно экспериментировать в самых изящных рамках. Позднее он применил схожую оптику к специальным экономическим зонам Китая в объёмистой книге, написанной совместно со студентами Гарвардской высшей школы дизайна[261].

В TRIC он увидел продолжение этих усилий по организации пространства. Колхас обрисовал его белым стихом:

Становилось всё труднее игнорировать иронию: Tesla — продукт, который когда-то преподносили как дарующий мобильность человеку, — теперь, казалось, предвещал будущее, в котором людей не будет вовсе.

В 2004 году технологический гуру Тим О’Рейли организовал в центре Сан-Франциско новую конференцию. Инвесторы и предприниматели заполнили отель ради трёхдневных выступлений таких звёзд, как Марк Андриссен и Джефф Безос. Темой был «Web 2.0» — термин, который О’Рейли тогда только начал использовать[263]. Если Web 1.0 относился к эпохе доткомов, завершившейся крахом пузыря, то Web 2.0 описывал интернет-экономику, возникшую на её обломках. Его можно было описать одним словом: платформа.

Для О’Рейли платформа была «архитектурой участия». Вместо пассивного потребления сайта пользователей предполагалось привлекать как его соавторов и создателей. Их контент, активность и взаимодействия должны были питать энергией следующую эру интернета[264]. Как объяснил во вступительной презентации Джон Баттель, соучредитель и редактор Wired, суть Web 2.0 заключалась в том, чтобы «строить свой бизнес, позволяя клиентам строить ваш бизнес»[265].

Эти концепции не были абсолютно новыми. Мысль, что интернет — среда небывало интерактивная и построенная на соучастии, была прописной истиной ещё во времена доткомов в 1990-х. Когда в 2005 году О’Рейли писал об использовании «мощи интернета для использования коллективного разума», он мог бы написать это и десятью годами ранее[266]. Изменилось то, что Кремниевая долина наконец-то начала находить бизнес-модель, позволявшую конвертировать эти качества интернета в поток доходов.

Формулу, впервые доведённую до совершенства Google, исследовательница Шошана Зубофф позже назвала «надзорным капитализмом»[267]. Максимизируйте вовлечённость пользователей, чтобы генерировать о них как можно больше данных. Затем монетизируйте данные, в первую очередь продавая таргетированную рекламу. Эта стратегия позволила Кремниевой долине преодолеть трудности коммерциализации, мучившие доткомовцев, и начать зарабатывать на интернете реальные деньги. Когда О’Рейли проводил свою первую конференцию Web 2.0, социальные сети только вставали на ноги: Facebook основали в 2004 году, YouTube — в 2005 году, Twitter — в 2006 году. Именно этому новому поколению «социальных» стартапов предстояло определить Web 2.0 в большей степени, чем любым другим.

Web 2.0 был построен не только на хитроумных технологиях — он был продуктом денежно-кредитной политики. После финансового кризиса 2007–2008 годов Федеральная резервная система снизила процентные ставки ниже 1 % и удерживала их на этом уровне почти десять лет. Она также печатала деньги для покупки государственных облигаций и других ценных бумаг. Инвесторы в поисках более высокой доходности устремились в Кремниевую долину. Как отмечает учёный Ник Срничек, именно эта политическая экономия сделала возможным взлёт платформ[268]. Если для Web 1.0 правительство создало условия, профинансировав создание самого интернета, то для Web 2.0 оно сделало то же самое, организовав долгий период сверхдешёвых денег.

В 1998 году Илон Маск предсказывал, что интернет станет «суперсетом всех медиа». Наступление эпохи платформ подтвердило это обещание: доходы американских газет от рекламы упали почти на 63 % с 2006 по 2016 год, тогда как доходы от онлайн-рекламы за тот же период выросли более чем на 300 %, и большую их часть получили Google и Facebook[269]. Google рано решил проблему прибыльности — его выручка выросла на поразительные 3 590 % менее чем за четыре года после того, как компания придумала, как монетизировать пользовательские данные[270]. Те самые газеты, которые Маск надеялся подорвать с помощью Zip2, теперь поглощались интернет-суперсетом. За ними последуют музыка, кино и все прочие медиа.

В конце концов он поглотит и его самого. В особенности он станет одержим социальными сетями. Он станет безнадёжно залипшим в сети — неисправимым человеком, который живёт в ленте. С самого начала платформы социальных сетей проектировались так, чтобы вызывать привыкание. Большинство основателей были достаточно мудры, чтобы держаться от них на расстоянии. Маск, напротив, ринулся в них с головой. Он делал это не только ради душевных наград, но и ради денежных. Социальные сети, как он обнаружил, могли служить мощным двигателем накопления капитала.

Маск давно применял метод финансового фабулизма, чтобы привлекать деньги для своих компаний. Усвоив урок, впервые полученный им в Кремниевой долине во время дотком-бума, он плёл убедительную научную фантастику, чтобы завоевать доверие своих инвесторов. В более широком смысле его карьера всегда была связана с расчётливым культивированием социального капитала. На публике он изображал плейбоя-гика — возможно, лучше всего это видно в его знаменитом камео в супергеройском фильме 2010 года «Железный человек — 2» (Iron Man 2). Тони Старк, главный герой-миллиардер, отчасти списан с Маска.

В социальных сетях Маск нашёл новый инструмент для культивирования социального капитала. Но его динамика была иной. Интернет-суперсет, как он отмечал в 1998 году, поглощал старые медиа, добавляя поверх слой интерактивности. Социальные сети были пространством разговоров и споров, взаимных восторгов и перепалок. Пользователи не просто взаимодействовали; они соревновались за внимание друг друга. Вирусный маркетинг был термином из 1990-х, но социальные сети придали ему конкретность: «становиться вирусным» стало означать особый вид онлайн-популярности, точно измеряемой количеством реакций и репостов. Facebook ввёл кнопку «Нравится» с поднятым вверх большим пальцем в 2009 году. Другие платформы последовали за ним. В 2016 году Facebook расширил кнопку «Нравится», добавив к ней пять дополнительных эмоций: «любовь», «ха-ха», «ух ты», «грусть» и «гнев». То, что социолог Уильям Дэвис называет «экономикой реакций», стало центральным элементом реальной экономики[271].

В Twitter Маск научился вызывать вирусный эффект. Но главное — он открыл способ превращать виральность в стоимость, отточив новую технику: алхимию внимания. Алхимия внимания подхватила подсказку платформенной бизнес-модели: требовалось максимизировать вовлечённость и монетизировать её. Для Маска монетизация шла не от продажи рекламы, а от раздувания цен на финансовые активы. Он подогревал вовлечённость хайпом и юмором, а затем превращал её в богатство — прежде всего через мем и его монетизированные производные: мемкоин и мем-акцию.

В 1994 году Уильям Гибсон опасался, что интернет превратится в «инфомолл». Публичная сеть уступит место приватизированному рынку. К 2010-м интернет действительно стал рынком, где главной валютой сделалось само внимание. Если Web 2.0 жил эксплуатацией «коллективного разума» толпы в эпоху низких ставок, то алхимия внимания оказалась методом, идеально для этого приспособленным. Мягкая монетарная политика совпала с углубляющимся сращиванием технологий и финансов, породив исторический момент, когда один человек мог двигать рынки мемами.

Алхимия внимания была не просто ещё одним модулем маскизма. Она помогла вывести маскизм на новый этап эволюции. Освоив Twitter и обнаружив финансовую выгоду в его функции обратной связи, Маск всё больше убеждался, что граница между человеком и компьютером, между органическим и цифровым, размывается и что успех требует не сопротивляться этому растворению, а принять его. Это представление напоминало образ меха — гигантского пилотируемого робота из анимационных шоу юности Маска, где люди-пилоты настраивались на разумную машину через нейроканал. Они делали это, чтобы защитить свои родные земли от апокалиптических угроз. Маскизмом станет управлять сходное убеждение: чтобы победить, нужно слиться с машиной и никогда, ни за что не выходить из системы.

Один из способов понять разницу между Web 2.0 и Web 1.0 — сказать, что Web 2.0 выполнил обещания, которые Web 1.0 дал, но не сдержал. Эти обещания касались не только коммерческого потенциала интернета — громко провозглашённого доткомами, но так и не реализованного, — но и его политического потенциала. Техноутописты 1990‑х видели в росте компьютерных сетей демократизирующую силу. «Если мы чему‑то и научились на крахе Берлинской стены и падении правительств в Восточной Европе, — заявил президент Билл Клинтон в 1993‑м, — так это тому, что даже полностью контролируемое общество не может сопротивляться ветрам перемен, которые экономика, технологии и информационные потоки обрушили на наш мир»[272]. Технология должна была продвигать дело политической свободы, заставляя информацию течь беспрепятственно.

К концу 2000‑х это суждение, казалось, сбывалось. «Архитектура участия», которую О’Рейли превозносил как опору новой платформенной эры, становилась мощным орудием активизма по всему миру. Обозреватели заговорили о «твиттер-революциях» и «фейсбук-революциях»[273]. В 2011 году восстания от Каира до Мадрида и Афин использовали соцсети, чтобы координировать свои действия и транслировать борьбу всему миру. В июле того же года журнал Adbusters — канадское издание, популяризировавшее в 1990‑х идею «культурного джемминга», — запустил Occupy Wall Street ярким образом: балерина, застывшая на статуе атакующего быка в финансовом квартале Манхэттена. «Каково наше единственное требование?» — спрашивал плакат и тут же давал инструкцию: «Бери палатку»[274]. Многие так и сделали. Лагерь в Зукотти-парке возник в сентябре и простоял несколько месяцев. Подражательные движения распространились по стране и миру. В декабре журнал TIME назвал «Протестующего» человеком года. Среди портретов в номере был снимок тунисской блогерки Лины Бен Менни[275]. Она спокойно смотрела в объектив, прижимая к боку ноутбук Apple, обклеенный стикерами. «Диктатура не вечна», — гласила подпись. Соцсети выглядели инструментом, который меняет баланс сил: ослабляет правительства и укрепляет народное самоопределение.

Политический хештег был главным артефактом момента. Он требовался каждому движению. А если его не было, его придумывали иностранные журналисты — как это случилось с #JasmineRevolution, которая привела к свержению многолетнего диктатора Туниса в 2011 году[276]. Символ решётки превращал фразы в поисковые запросы и боевые кличи: функционирование интернета становилось политическим выражением. #LoveWins взлетел после того, как Верховный суд легализовал однополые браки по всей стране, #JeSuisCharlie — после нападения на редакцию журнала в Париже. #BlackLivesMatter, впервые использованный в 2013 году после оправдания Джорджа Циммермана за убийство Трейвона Мартина, снова набрал силу после того, как полицейские убили Майкла Брауна в Фергюсоне, штат Миссури, в 2014 году.

К 2016 году эти политические высказывания переместились с периферии в самый центр. На конференции Code Conference в Сан-Франциско тем летом генеральный директор Twitter Джек Дорси появился рядом с активистом Black Lives Matter ДеРэем Маккессоном в футболке с надписью «#StayWoke». (Футболки сделали чернокожие сотрудники компании после убийства полицейскими Майкла Брауна в 2014 году). Каждый в зале получил свою[277]. Слово «woke» имело глубокие корни в чёрной культуре: ещё в 1938 году фолк-певец Лидбелли призывал слушателей «stay woke» в песне о «парнях из Скоттсборо». Оставаться «пробуждённым» означало быть настороже перед несправедливостью и перед вероятностью насилия со стороны полиции и белых вигилантов[278]. Дорси присвоил этот термин для своей платформы. Twitter предлагал способ оспорить версии мейнстримных журналистов и получить более подлинную точку зрения на текущие события[279]. Для него скроллинг и постинг стали способом оставаться «пробуждённым» в современном мире.

В последующие годы этот термин превратился в общее обозначение прогрессивной политики, усиленной мегафоном социальных сетей. Однако за «пробуждённой» социальной сетью хештегов #HandsUpDontShoot и #MeToo всегда маячил её непристойный двойник: интернет троллей. В 2003 году, за год до основания Facebook, другой технически подкованный подросток запустил сайт 4chan. Это была простая доска объявлений, созданная по образцу японского предшественника 2chan, а её основателем был пятнадцатилетний школьник из Нью-Йорка по имени Кристофер «мут» Пул. 4chan был сетевым сообществом подросткового юмора и непристойностей, пронизанной гомофобными, расистскими, сексистскими и эйблистскими оскорблениями. На нём также вызрели многие опоры интернет-культуры, такие как мем.

Термин «мем» впервые ввёл эволюционный биолог Ричард Докинз в последней главе своей книги 1976 года «Эгоистичный ген», где он описал его как «единицу культурной трансмиссии», например идею, песню или стиль одежды[280]. К 2000-м годам значение термина сильно отошло от первоначального контекста и стало означать комбинацию текста и изображения, распространяемую в интернете. Как объяснила в своей влиятельной книге медиаисследовательница Лимор Шифман, мемы определялись двумя аспектами: подражанием и ремиксом[281]. К ранним образцам, распространявшимся на 4chan, относились «LOLcats» с фотографиями кошек, на которые был наложен текст на нарочито исковерканном языке, называемом «LOLspeak», — например, знаменитое «I Can Has Cheezburger?». Визуальная грамматика была незамысловатой: фотография, жирный белый шрифт Impact, строка завязки вверху, строка-панчлайн внизу.

4chan также популяризировал провокационную онлайн-манеру, известную как троллинг[282]. Тролли считали своим долгом шутки ради опрокидывать усилия по созданию коллективного консенсуса, воплощённые в хештег-активизме. Как показала исследовательница Уитни Филлипс, этимология термина «тролль» вызывает споры[283]. Некоторые утверждают, что, когда этот термин впервые появился на дискуссионных онлайн-досках в 1990-е, он относился к волосатому существу из фольклора. Однако более правдоподобно, что он связан с рыболовным термином — троллинг как ловля на блесну. На практике он стал означать и то и другое: человек, вызывающий реакцию, получает в награду валюту сегодняшнего интернета — а именно внимание, — и тем самым сам превращается в нечто гротескное и обременительное. Если «пробуждённые» пользователи постили ради справедливости, то тролли постили ради смеха — или «лулзов», описываемых журналистом Маттатиасом Шварцем как «радость от нарушения чужого эмоционального равновесия»[284]. Тролль был ложкой дёгтя в бочке той публичной сферы, о которой мечтали.

Широкая публика впервые узнала о 4chan в 2016 году — в том самом году, когда Дорси вышел на сцену в Сан-Франциско в футболке #StayWoke. Той весной и летом, пока Хиллари Клинтон и Дональд Трамп колесили по стране с президентскими кампаниями, скандализированные американцы узнали, что онлайн-тролли называли Трампа «Божественным императором» и присвоили персонажа веб-комиксов по имени Пепе, чтобы распространять антисемитские послания и атаковать журналистов с фамилиями, которые они считали еврейскими[285]. На своём предвыборном сайте Клинтон опубликовала мрачное предупреждение, что «мультяшная лягушка более зловеща, чем можно подумать»[286]. В восторге от привлечённого внимания тролли удвоили усилия. Они уже одержали крупную победу, когда Трамп ретвитнул изображение себя в виде Пепе на трибуне[287].

Той осенью #MAGA обошёл #BlackLivesMatter как самый популярный политический хештег в Twitter[288]. Если это и была твиттер-революция, то совсем не та, какой хотели большинство журналистов. После неожиданной победы Трампа на выборах в ноябре 2016 года тональность публичных дискуссий об интернете изменилась. Новыми ключевыми словами стали «недостоверная информация», «дезинформация», «алгоритмические манипуляции» и «онлайн-преследования»[289]. Опасения по поводу роли российских операций влияния в социальных сетях стали главной темой в мейнстриме. Марка Цукерберга вызвали в Конгресс давать показания о том, не помог ли Facebook исказить результаты выборов. В Великобритании появились намёки, что некая компания Cambridge Analytica использовала тёмные цифровые искусства, чтобы склонить чашу весов на референдуме по Брекситу в пользу выхода.

«Делиться» было объединяющим кличем Web 2.0. Употребление этого термина росло с середины 2000-х до середины 2010-х, но, по словам исследователя Николаса А. Джона, после этого резко упало[290]. Резонно заключить, что люди перестали обманываться. Возможно, они и «делились» своей жизнью, но компании ими торговали. На слушаниях в Конгрессе в 2018 году пожилой сенатор спросил Цукерберга, как Facebook зарабатывает деньги. Цукерберг усмехнулся и ответил: «Сенатор, мы зарабатываем на рекламе»[291].

К концу 2010-х репутация социальных сетей вступила в сумеречную стадию — которую одна научная статья назвала «кризисом среднего возраста» социальных сетей[292]. Платформами пользовалось больше людей, чем когда-либо, — особенно по мере почти полного распространения смартфонов среди взрослых, — но общественное мнение испортилось. Шестьдесят четыре процента американцев считали, что социальные сети скорее ухудшают ситуацию, чем улучшают[293]. Вместо социально-сетевого активизма заговорили о зависимости от соцсетей. Энтузиазм сменился тревогой.

В 2019 году нашумевшая книга Шошаны Зубофф «Эпоха надзорного капитализма» (The Age of Surveillance Capitalism) закрепила новый здравый смысл. Основанная на данных рекламная модель Web 2.0 — которую когда-то превозносили как блестящую бизнес-инновацию, превратившую интернет в двигатель глобального капитализма, — теперь виделась чудовищем, пожирающим нашу приватность и кромсающим наши демократические институты[294]. «На кону, — писала она в том алармистском регистре, что станет обязательным после 2020 года, — стоит человеческое притязание на суверенитет над собственной жизнью и авторство собственного опыта»[295].

Странное он выбрал время, чтобы намертво залипнуть в сети. Но именно это и сделал Маск. Свой первый твит он отправил в 2010 году, но оставался в лучшем случае нерегулярным пользователем Twitter. Начиная с 2015 года ситуация стала меняться. В тот год он твитнул 617 раз — на 226 % больше, чем годом ранее. Это ознаменовало начало падения Маска в пучину социальных сетей. В 2017 году он твитнул 1162 раза — в среднем по три поста в день. К 2018 году его годовой счётчик твитов достиг 2288. К 2024 году он публиковал в среднем по шестьдесят постов в день, а иногда и до сорока раз в час[296].

Для человека, столь глубоко погружённого в тяжёлую материальность Tesla и SpaceX — добычу полезных ископаемых, калибровку машин, перекройку человеческого труда на заводском полу, — Twitter обладал притягательностью сиюминутности. Здесь не нужно было думать о литии, выстраивать стратегию в отношениях с китайской компартией или отбиваться от конкурентов. Только ржач с друзьями под прицелом десятков миллионов зрителей. Логика казино пришлась Маску впору. В любой час он мог бросить в игровой автомат очередную монетку в надежде, что она завирусится.

Впрочем, погружение в соцсети было не только желанной разрядкой. Оно также стало неотъемлемой частью бизнес-стратегии Маска. Он давно принимал негативные публикации на свой счёт — однажды сравнив их с ощущением, будто тебя «избивают рукоятью пистолета», — и настаивал, что журналисты, писавшие о нём или его компаниях критически, руководствовались скрытыми мотивами[297]. В соцсетях он мог дать сдачи заголовкам и перехватить у прессы руль повествования. «С Twitter мы можем обращаться напрямую к людям», — сказал он топ-менеджеру SpaceX в 2016 году[298]. Убрав традиционных медийных привратников, он мог глубже затягивать инвесторов в свою реальность и раздувать хайп вокруг новых продуктов и функций.

Его стиль общения всегда был пролептическим. Логика финансового фабулизма трактовала воображаемое будущее как уже наступившее, позволяя спекулятивным заявлениям создавать рыночные эффекты до того, как технология созреет. «Подобно советскому государству, помахивавшему перед своими усталыми гражданами миражом сияющего будущего, — заметил критик Фил Джонс, — успех Маска питается предсказаниями технологического великолепия, до которого всякий раз остаётся ещё лет десять»[299].

Однако в Twitter такие предсказания могли производить финансовые эффекты мгновенно. В 2018 году Маск написал в Twitter: «Am considering taking Tesla private at $420. Funding secured»[300]. Цифра была шуткой про траву, но инвесторы восприняли её всерьёз: акции Tesla подскочили на 11 %. Последовал гражданский иск от Комиссии по ценным бумагам и биржам. И он, и Tesla согласились выплатить по 20 млн долл. штрафа[301]. Тем не менее инцидент стал ранним подтверждением того, как быстро его твиты способны двигать рынки. В мае 2020-го он написал «цена акций слишком высока имхо», и Tesla упала на целых 12 %[302]. В январе 2021-го он добавил «#bitcoin» в описание своего профиля в Twitter, и криптовалюта подскочила на 20 % за час[303]. Это была алхимия внимания в действии. Как заметил журналист Марко Д’Эрамо, подписчики Маска были его «реальным капиталом»[304].

Однако даже самые проницательные наблюдатели, как правило, упускали из виду центральную роль юмора — пусть и дурного — в этой модели. Маск традиционно был предпринимателем, который делает вещи. Но с середины 2010-х годов его успех также обеспечивало нечто более дурашливое и эфемерное: онлайн-шутки. По тональности эти шутки вырастали из тролльских парников 4chan, Reddit и геймерских кругов. Временами они заходили на токсичную территорию. В 2018 году, после того как британский исследователь пещер Вернон Ансворт раскритиковал бесполезные попытки Маска спасти двенадцать детей, застрявших в пещере в Таиланде, Маск в шутку назвал его «педофилом» в Twitter[305]. Когда Маска привлекли к суду, он обрушился на прессу. Выиграв дело, он уволил свою пиар-фирму[306]. Он уже рвал с унаследованными СМИ и всё ближе подходил к интернету троллей[307]. Соцсети были его машиной для рассылки сообщений и, как он показал, могли быть ещё и машинами для зарабатывания денег.

В 2010-х годах начали появляться «новые конгломераты», как их называет Ник Срничек. Facebook купил Instagram (2012) и WhatsApp (2014), Google стал Alphabet (2015), а Microsoft купила LinkedIn (2016)[308]. Десятилетиями фирмы уменьшались; теперь они становились больше[309]. Как и прежде, маскизм срастался с этими новыми элементами политической экономии по мере их появления. В прошлом в их число уже вошли экспансия (и приватизация) государства национальной безопасности, рывок зелёного капитализма, растущее господство Кремниевой долины и подъём Китая. К концу 2010-х годов маскизм проявлял себя также в мемной экономике тролль-капитализма.

В феврале 2019 года Маск появился на стриме игрового инфлюенсера PewDiePie вместе с Джастином Ройландом, соавтором анимационного ситкома «Рик и Морти» (Rick and Morty) — одного из любимых шоу Маска[310]. Ройланд попросил Маска посмотреть и оценить несколько мемов. В какой-то момент Ройланд показал Маску мем, сделанный из его фотографии. «Уносит башню? — спросил Ройланд. — Или ты уже привык?» Маск пожал плечами. К тому моменту это казалось естественным. Он стал шарниром, соединяющим хаотическое бурление интернет-субкультур и застёгнутый на все пуговицы мир капитала:

Или, как он выразился пять месяцев спустя в Twitter: «Я стал мемом»[311]. Это стало у Маска долгоиграющей шуткой, обыгрывающей знаменитое обращение Дж. Роберта Оппенгеймера к Бхагавадгите после того, как тот увидел первый взрыв ядерного оружия в 1945 году: «Ныне я — Смерть, разрушитель миров». Если целью кодеров в Кремниевой долине 1990-х, где Маск начинал, было войти в состояние потока, своего рода симбиоз с компьютером, то неоднократные заявления Маска о том, что он «стал мемом», предполагали нечто похожее. Подчиниться ленте. Дать средству диктовать сообщение.

Стать мемом означало обрести субъектность, приглашающую к соучастию. Маск тратит большую часть времени не на вещание для своей аудитории, а на реакцию на неё. Примерно три четверти его постов — это ответы: не декларации, а вовлечённость[312]. Как заметил журналист Ник Билтон, для CEO компании из списка Fortune 500 нехарактерно блокировать неугодных журналистов[313]. Но ещё более редкое явление — просиживать ночи напролёт, отвечая случайным аккаунтам. В отличие от традиционных корпоративных титанов, Маск не просто вещает в интернет; он говорит вместе с ним. Иными словами, хотя в Маске можно увидеть эгоманьяка или человека, страдающего синдромом главного героя, не менее любопытно взглянуть на него иначе: как на того, чья сила отчасти заключается в готовности войти в среду на равных и играть в ту же игру, что и все остальные.

Быть мемом — значит быть модульным, пригодным для повторного использования, частью вечно разрастающейся круговой экономики. Это тоже часть стратегии Маска. Он находит те или иные вещи «внушающими тревогу», даёт остальным связать точки и благословляет версию, рождённую толпой. В медиасистеме, управляемой вирусностью, это оптимизированная форма влияния. Чем абсурднее контент, тем убедительнее эффект. Если люди готовы покупать такое, чего они только не купят?

Маск чутко уловил разлитое в воздухе разочарование: в интернет уже не верили как в возрождённую публичную сферу или двигатель социальной справедливости — его воспринимали как пространство думскроллинга, садизма и злорадства. Завсегдатаи Twitter называли платформу «адским сайтом». Когда он работал лучше всего, он был чем-то более простым, грубым и соблазнительным: местом, где делают деньги. Сюда приходят все — чтобы линия шла вверх.

К 2010-м годам, по мере того как мемы переросли свои корни с форумов и стали массовым феноменом в соцсетях, их эстетика изменилась. На смену белому шрифту Impact пришёл разноцветный Comic Sans. Фрагменты текста разного размера разбрасывались по изображению. Прорывной звездой нового стиля стал глазастый пёс породы сиба-ину из Японии, вскоре ставший известным как Doge.

История Doge показывает, как малопонятные сетевые артефакты мигрируют в мейнстрим. Термин «doge» впервые всплыл в 2005 году в одном из эпизодов веб-сериала, где двух кукольных персонажей поместили в офисную обстановку. Один из них постоянно твердит, что он «д-о-г-е» другого, — это искажённое произношение обыгрывается в комическом ключе. Пять лет спустя японская воспитательница детского сада разместила фотографии своего фотогеничного сиба-ину. К 2013 году пользователи Reddit и Tumblr совместили одно из этих изображений с ошибочным написанием «doge» — и мем родился. Вскоре он обзавёлся надписями на ломаном английском: «так бояцца», «очень вау», «весьма исскуство»[314].

Отчасти прелесть мемов заключалась в их совершенной бесполезности. Платили за них только смехом — или мимолётной искоркой узнавания от другого пользователя. В 2010 году основатель 4chan появился на сцене ежегодной конференции TED, чтобы объяснить, что коммерческая модель 4chan заключается в том, что «её, в общем-то, и нет»[315]. В 2013 году напряжение между карнавальной игрой и зарождающейся коммодификацией вышло на первый план, когда два инженера запустили Dogecoin, назвав его «пародийной пиринговой криптовалютой», основанной на меме с сиба-ину. Его сайт пестрел плавающими фразами вроде «such currency», «how money» и «v rich»[316].

Соль шутки заключалась в несоответствии между дурацким маскотом и спекулятивной логикой цифрового богатства. Dogecoin родился как шутка, но шутка оказалась рабочей. Он оседлал волну интереса к криптовалютам — пока ещё нишевого — к системе, работающей на технологии блокчейн. Bitcoin, первая валюта на основе блокчейна, была запущена в 2009 году и стоила около 830 долларов за монету на момент появления Dogecoin. (К 2025 году Bitcoin будет торговаться значительно выше 100 000 долларов.)

Создатели Dogecoin стремились подчеркнуть дадаистскую негодность мема на роль денег. Комикс, распространявшийся на Tumblr-странице «Fuck Yeah Dogecoin», запечатлел этот абсурд. Фигурка из палочек смотрит экстренный выпуск новостей: «В связи с крахом доллара правительство одобрило альтернативную валюту. Теперь ваше денежное состояние определяется количеством смешных картинок, сохранённых на жёстком диске». Подпись гласила: «Я готовился к этому моменту всю свою жизнь»[317]. Что может быть нелепее, чем воспринимать такую шутку всерьёз?

А затем, всего несколько лет спустя, случилось нечто странное. Dogecoin внезапно обрёл ценность. Отчасти потому, что Маск начал о нём постить. «Dogecoin, пожалуй, моя любимая криптовалюта, — твитнул он в апреле 2019 года, — Она довольно крутая»[318]. «Dogecoin — народная крипта», — запостил он в феврале 2021 года[319]. В январе и феврале того года Маск обрушил на сеть целую лавину постов в тематике Doge[320]. Обложка Vogue, переделанная под «Dogue». Ракета, улетающая в космос, с простой надписью «Doge». Сиба-ину в скафандре, триумфально позирующая на Луне. Отфотошопленный кадр из «Короля Льва», где Маск в роли Рафики поднимает сиба-ину, словно это Симба. Каждый пост подливал масла в огонь. Каждый мем был микродозой рыночного движения.

Маск говорил, что в Dogecoin ему нравятся «юмор и непочтительность»[321]. Но этот коин также раскрывал более глубинную черту маскизма. Криптовалюту, как выразился колумнист Bloomberg Мэтт Ливайн, можно было рассматривать как «торгуемый электронный токен, представляющий ценность внимания Илона Маска»[322]. Логика была простой: если Маск твитил о Dogecoin, цена взлетала. Потенциал накачки этой стоимости — с последующим её сливом через стратегические продажи — был колоссален. Но делал ли это Маск? Судебное дело, пытавшееся доказать, что он манипулировал рынком, провалилось[323]. Мемкоины существовали в серой зоне между шуткой и бизнесом, между строкой кода и единицей ценности, между провокацией и предложением. В той самой зоне, где процветает маскизм.

В марте 2019 года один Dogecoin стоил около четверти цента. Два года спустя он стоил уже около пяти центов — рост более чем на 2000 %. Если Маск и был одной из причин такого развития событий, то второй стала пандемия Covid-19. Глобальная пандемия, начавшаяся в марте 2020 года, унесёт жизни более миллиона американцев. Но она же придаст мощнейший импульс политической экономии Web 2.0 и сделает материальные условия для алхимии внимания ещё более благоприятными.

Первоначальные последствия пандемии оказались тяжёлыми: экономика США резко сжалась, фондовый рынок рухнул, безработица взлетела до небес. Федеральная резервная система отреагировала, воскресив свой противопожарный арсенал времён финансового кризиса 2007–2008 годов. Среди прочих мер она снизила процентные ставки и запустила массированный раунд количественного смягчения, скупая финансовые активы на сотни миллиардов долларов[324]. Конгресс также вмешался, предоставив помощь через ряд законопроектов, вливших в экономику триллионы долларов, в том числе путём расширения пособий по безработице и рассылки стимулирующих чеков.

В то же время американцы стали проводить в интернете больше времени. Запертые дома карантинными мерами, они работали удалённо, посещали виртуальные занятия, делали покупки, общались и убивали время. В совокупности эти два фактора заложили основу для новой волны слияния технологий и финансов. Денежно-кредитные и фискальные интервенции государства сделали капитал ещё более изобильным, поощряя инвесторов на более рискованные ставки. Кремниевая долина выиграла как от этой макроэкономической среды, так и от возросшей цифровизации повседневной жизни. Акции крупных технологических компаний стремительно росли, а капитализация таких фаворитов удалённой работы, как Zoom, Peloton и DocuSign, взлетела до небес. Розничные инвестиции также пережили бум: люди, застрявшие дома, гнались за мгновенным богатством на брокерских платформах вроде Robinhood, где объём торгов подскочил на 139 % во втором квартале 2020 года[325]. Среди активов, в которые они вкладывали свои деньги, был и Dogecoin.

К этому моменту Маск уже много лет встраивал себя в меметические цепи Twitter. Пандемия увеличила и предложение внимания, которое можно было монетизировать, и ликвидность, с помощью которой это можно было делать. Он ответил не только накачкой Dogecoin, но и присоединившись к повальному увлечению «мем-акциями», охватившему рынок в начале 2021 года. Каноническим примером стала GameStop — сеть магазинов видеоигр в торговых центрах, чьи акции были спасены от забвения розничными инвесторами, координировавшимися онлайн. «Gamestonk!!» — твитнул Маск в январе 2021 года, дав ссылку на WallStreetBets, форум на Reddit, где разворачивались события[326]. Сама его опечатка была частью внутренней шутки, мутировавшим потомком LOLspeak. «Азъ есмь мем, уничтожитель коротких продаж», — твитнул он в следующем месяце, отсылая к усилиям сообщества WallStreetBets нанести огромные убытки хедж-фондам, игравшим на понижение акций GameStop[327].

WallStreetBets был воплощением тролль-капитализма. «Как если бы 4chan нашёл терминал Bloomberg», — гласил его слоган. Если троллинг был способом сбора урожая внимания, то мем-акции доказали, что троллинг может стать большим бизнесом. Один из лучших диагнозов этой перемены прозвучал из неожиданного источника: Джексона Палмера, одного из создателей Dogecoin. «В этой системе экономики надувательства, гиперкапитализма, рантье-капитализма, — сказал он в интервью в мае 2022 года, — люди всё чаще не делают ничего, кроме как зарабатывают деньги, не делая ничего». Что касается Маска, добавил Палмер, он «был и всегда будет аферистом, но мир любит аферистов. Им нравится мысль, что однажды они тоже могут стать миллиардерами, и именно эту мечту он продаёт»[328].

Мало что может быть более американским, чем фантазия о мгновенном богатстве. Маск предлагал возможность осуществить эту фантазию с помощью силы мемов. «Кто управляет мемами, управляет Вселенной», — написал он в июне 2020 года, иронично переформулировав известную фразу из научно-фантастического эпоса «Дюна»[329]. Это выглядело как полностью дематериализованный взгляд на политическую экономию, далёкий от мира физики, которому он, по его собственным заявлениям, всегда хранил верность как инженер и который снискал ему неохотное восхищение даже со стороны людей, находивших его лично неприятным. Это предполагало, что для Маска интернет становился первичным слоем реальности — что, вопреки поговорке «Twitter — это не реальная жизнь», Twitter становился реальнее и значимее реальной жизни.

Правдоподобия этой вере добавляло то, что мемкоины и мем-акции обладали способностью обогащать Маска сверх всяких его самых смелых мечтаний. По выражению Мэтта Левайна, у Маска в руках была волшебная лампа. «Достаточно просто шепнуть в эту лампу „цена вверх“ или „цена вниз“ — и это мгновенно сбудется, — замечал Левайн. — Вы единственный человек, которому такое под силу, и вы можете проделывать это так часто, как пожелаете». Это «почти что бесплатный вечный двигатель на халявных деньгах, какой только можно увидеть в финансах»[330].

Этот ход не был совершенно беспрецедентным. Маск «изобрёл и довёл до совершенства мем-акции задолго до того, как кто-либо вообще услышал о GameStop», — заметил Левайн[331]. Первой мем-акцией была не GameStop, а Tesla. Маск уже давно раздувал оценку автопроизводителя своими постами. Приход пандемии поднял Tesla на новые высоты: в 2020 году стоимость её акций выросла более чем на 740 %, и она стала самой дорогой автомобильной компанией мира. К 2021 году пакет акций Tesla сделал Маска самым богатым человеком на свете. Его «превращение в мем» увенчалось тем, что журналист Чарли Уорзел назвал «человеком — мем-акцией»[332]. Последствия для маскизма окажутся колоссальными.

Об искусственном интеллекте мечтают с 1950-х годов. В разгар холодной войны группа учёных-информатиков убедила федеральное правительство финансировать в университетах по всей стране проекты по созданию разумных машин. Результаты оказались невпечатляющими. Затем, в начале 2010-х, новое поколение ИИ-систем, работающих на архитектуре обработки данных, названной нейронной сетью, начало быстро продвигаться в задачах, прежде не поддававшихся, вроде распознавания компьютером объектов на изображениях[333]. Успехи в области ИИ помогли ускорить рост платформ, поскольку Google, Facebook и другие внедряли всё более сложные модели для оптимизации своей работы. Tesla тоже вступила в схватку: в 2016 году компания начала встраивать нейронные сети в программное обеспечение для автопилота своих автомобилей[334].

Однако по мере того, как в 2010-е годы ИИ становился всё более мощным, он возродил вековые страхи перед злыми роботами. Илон Маск разделял эти страхи. Именно они и подтолкнули его основать в 2015 году вместе с Сэмом Альтманом и несколькими другими людьми — в тот самый год, когда он резко нарастил своё присутствие в Twitter. Он оставался сопредседателем совета директоров OpenAI вплоть до своего ухода в 2018 году. Позже он объяснял, что его цель состояла в том, «чтобы повысить вероятность того, что ИИ будет развиваться безопасным образом, который принесёт пользу человечеству»[335]. В частности, он опасался, что «сверхразумный» ИИ может поработить или истребить человеческую расу в ближайшем будущем, — сценарий, почерпнутый им из чтения философа Ника Бострома, чья книга 2014 года «Суперинтеллект» (Superintelligence) широко разошлась в мире ИИ. Маск хвалил эту книгу и был упомянут в её благодарностях[336]. В том же году он заявил на симпозиуме в MIT, что ИИ — «наша величайшая экзистенциальная угроза»[337]. Позже, когда исследовательница ИИ Тимнит Гебру подошла к Маску на мероприятии в Стэнфорде и спросила, почему он считает ИИ более опасным, чем изменение климата, он разъяснил свою логику. «Изменение климата — это плохо, но оно не убьёт всех, — сказал он. — ИИ же может привести человечество к вымиранию»[338].

Взгляды Маска на ИИ часто понимают неправильно. Его частые упоминания сценариев в духе «Терминатора» привели к тому, что его стали называть пессимистом в отношении ИИ. В 2015 году его даже номинировали (что абсурдно) на звание «Луддита года»[339]. Это ставило всё с ног на голову. На риски ИИ Маск отвечал не меньшим количеством технологий, а бо́льшим. Угрозу следовало преодолеть не сопротивлением интеграции, а её ускорением. Как он выразился в разговоре с Альтманом в 2016 году, ответом было «слиться с ИИ». Если «вы становитесь симбиотом ИИ и человека, — сказал он, — нам не нужно беспокоиться о каком-то злом ИИ-диктаторе, потому что ИИ — это мы, совокупно»[340]. То, что Маск называл «демократизацией силы ИИ», означало расширение этого синтеза как заслон от искусственной тирании[341].

Первым делом следовало признать, насколько глубоко мы уже переплелись с нашими машинами. Человеческий разум, с его точки зрения, состоит из трёх слоёв: первичного «животного мозга» (animal brain), то есть лимбической системы, отвечающей за эмоции и инстинкты; кортикального слоя — вместилища разума и рассуждения; и третьего слоя — расширяющегося набора «цифровых инструментов», увеличивающих наши способности[342]. «По сути, мы уже человеко-машинный симбиот-коллектив, — сказал он Альтману на мероприятии Vanity Fair в 2015 году. — Мы как гигантский киборг. Собственно, сегодняшнее общество таково и есть»[343].

Главной площадкой киборгсимбиоза служили социальные сети. «Facebook, Twitter, Instagram и все эти социальные сети — это гигантские кибернетические коллективы, — сказал Маск подкастеру Джо Рогану в 2018 году. — Они не просто позволяют людям коллективизировать мысли, но, что важнее, коллективизировать чувства». «Успех этих онлайновых систем, — утверждал Маск, — зависит от того, насколько сильный лимбический резонанс им удаётся вызвать у людей». Виральность питалась эмоциями. «Чем выше лимбический резонанс, тем больше вовлечённость»[344].

Кибернетическими эти коллективы делало то, что они включали в себя как компьютеры, так и людей. И компьютеры эти, по сути, учились у людей. Системы ИИ на основе нейронных сетей обучаются выполнению определённой задачи, находя закономерности в больших массивах данных. На платформах пользователи поставляли эти данные самой своей активностью. «Мы все коллективно программируем ИИ», — объяснял Маск[345].

Постепенно этот процесс должен был порождать всё более и более умный ИИ. «Доля интеллекта, не являющегося человеческим, растёт, и в конце концов мы будем составлять очень малую долю интеллекта», — говорил Маск. Главным наследием кибернетических коллективов социальных сетей станет то, что человечество обучит себе замену. В компьютере загрузчик (bootloader) — это специальная программа, помогающая инициализировать систему. Человечество, сказал Маск Рогану, становится «биологическим загрузчиком ИИ»[346].

Однако в этой теории имелся любопытный нюанс. Если наши сетевые взаимодействия движимы скорее эмоцией, чем рассудком, то системы ИИ, которые мы коллективно программируем, будут это отражать. ИИ, обучающийся, наблюдая за нашим поведением в кибернетическом коллективе, станет, по словам Маска, «нашим разросшимся до гигантских размеров Оно»[347]. Это был взгляд на продвинутый ИИ не просто как на «сверхразум», но как на алгоритмическое воплощение наших совокупных импульсов и инстинктов.

Эти цитаты позволяют многое понять в перемене воззрений Маска, происходившей с середины и до конца 2010-х годов. Встроившись в петли обратной связи Twitter, он получил не просто новый способ богатеть, алхимически превращая внимание в стоимость, но и всеобъемлющее видéние киборгбудущего. Превращаясь в мем, он начинал понимать социальные сети как кибернетический коллектив, помогающий человечеству эволюционировать в нечто постчеловеческое.

С приходом Web 2.0 Кремниевая долина осознала ценность участия. Строя платформы, поощряющие взаимодействие пользователей, компании зарабатывали состояния, монетизируя возникающие данные. Следующая эра интернета, предполагал Маск, будет связана с использованием этих данных для обучения ИИ-моделей. Мы станем органическим симбиотом ИИ и его «биологическим загрузчиком». Коллективный разум толпы завербуют в наставники для нового вида умных машин.

Отсюда следовало, что социальные медиа имеют колоссальное значение для будущего человечества. Если социальные медиа — главная площадка киборгсимбиоза, то платформа вроде Twitter была чем-то большим, нежели местом для шуток, травли соперников или пампа крипты и акций. Это было место, где угрозу суперинтеллекта можно нейтрализовать, растворившись в данных. Если бы мы не стали ИИ сами, ИИ уничтожил бы нас.

Этот императив определит новую стадию маскизма, становившуюся заметной к концу 2010-х. Карл Маркс однажды назвал накопление капитала главным обязательством капиталистической системы. «Накапливайте, накапливайте! Вот вам Моисей и пророки!» — писал он[348]. Императивом же маскизма станет ускорение слияния плоти и кода, физического мира и мемосферы ради построения лучшего кибернетического коллектива.

Однако простого ускорения процесса было недостаточно. Кибернетический коллектив был уязвим для инфекций. Его можно было взломать, как любую биологическую или цифровую систему. Эта возможность — и внушаемый ею ужас — будет направлять главные предприятия Маска в последующие годы: от покупки Twitter до вылазки во вторую администрацию Трампа. Маскизм околдует мечта о киборге — и будет преследовать кошмар заражения.

В 2016 году, через год после сооснования OpenAI, Маск запустил Neuralink. Компания планировала создать интерфейс «мозг — компьютер», позволяющий людям управлять цифровыми устройствами силой мысли. Neuralink делил офисное пространство с OpenAI в Сан-Франциско[349]. Два этих предприятия могут показаться непохожими, но у них была общая миссия: предотвратить апокалипсис ИИ.

«Это прозвучит довольно странно», объявил Маск на первой публичной презентации Neuralink в 2019 году, но компания намерена «достичь своего рода симбиоза с искусственным интеллектом»[350]. Мозговой имплантат, который, по его словам, в конечном итоге будет вживлён «сотням миллионов» людей, позволит пользователям подключать сознание напрямую к интернету, ускоряя слияние человека и машины, уже идущее в кибернетических коллективах соцсетей[351].

Но у социальных сетей было ограничение. Если Twitter и делал нас киборгами, то довольно примитивным способом. Узким местом, полагал Маск, был интерфейс. Пропускную способность душили десять неповоротливых пальцев, стучащих по клавиатуре. «Скорость обмена данными между вами и вашим кибернетическим продолжением мала, — предупреждал Маск. — Она как крошечная соломинка… нам нужно превратить эту соломинку в гигантскую реку»[352]. Neuralink обещал радикально расширить канал связи между цифровыми и биологическими системами. Один из любимых фильмов Маска — «Призрак в доспехах», аниме 1995 года, действие которого разворачивается в 2029 году. Там действуют персонажи с киборгическими руками, способными печатать не только отдельные буквы, но аккорды — тем самым колоссально наращивая скорость ввода данных. Маск надеялся, что Neuralink будет работать примерно так же. А подобный прорыв, в свою очередь, снизил бы риск того, что сверхразумный ИИ всех нас убьёт, — способствуя нашему объединению с машиной. Если одна цель Neuralink — «избавление от множества мозговых заболеваний», говорил Маск, то вторая — «снижение экзистенциальной угрозы со стороны ИИ»[353].

Neuralink соединил два мира, описанные в первой половине этой книги: софт Кремниевой долины и хард ракет и автомобилей. Он также эксплуатировал знакомый мотив маскизма: симбиоз с государством. В 1973 году информатик Жак Видаль ввёл термин «интерфейс „мозг — компьютер“» (brain — computer interface, BCI). Год спустя DARPA — то самое агентство, которое финансировало создание интернета и предоставило SpaceX один из первых федеральных контрактов, — запустило Отдел кибернетических технологий[354]. Концепция «сетецентрической войны», столь важная для раннего успеха SpaceX, простиралась в фантазии о нейроусиленных «сверхсолдатах», действующих без сна и подключённых для более быстрой реакции[355].

Другим мотивом инвестиций Пентагона в интерфейсы «мозг — компьютер» было желание усовершенствовать протезы для солдат, возвращавшихся из Ирака и Афганистана с ампутированными конечностями[356]. В 2006 году DARPA объявило о четырёхлетнем плане создания роботизированной руки, «напрямую управляемой нервными сигналами»[357]. В 2014 году оно учредило Управление биологических технологий, вложившее более 200 млн долл. в нейротехнологии за два года[358].

Таким образом, разговоры Маска о киборгах были не эзотерическими спекуляциями визионера-одиночки, а риторикой предпринимателя, выходящего на тесное поле. Хотя Neuralink не получал прямого федерального финансирования, он пользовался результатами десятилетий исследований, оплаченных государством. Правда, мотивация Маска была менее типичной: он надеялся задействовать Neuralink не только для помощи людям с инвалидностью, но и для запуска кибернетической синергии, необходимой для предотвращения угрозы вымирания человечества от рук ИИ. Впрочем, и здесь он был далеко не одинок. Его взгляды опирались на идеи таких авторов-изобретателей, как Кевин Уорик и Рэй Курцвейл, продвигавших «трансгуманистическую» гибридизацию, — особенно в нашумевшей книге последнего «Сингулярность близка» (The Singularity Is Near, 2005)[359]. В 2010 году Курцвейл предложил публичный конкурс на создание интерфейсов «мозг — компьютер», которые поместили бы искусственный интеллект «внутрь наших тел и мозгов»[360]. А в 2001 году такой корифей, как Стивен Хокинг, призывал разрабатывать «технологии, делающие возможным прямое соединение мозга и компьютера, чтобы искусственные мозги дополняли человеческий разум, а не противостояли ему»[361].

Именно это Neuralink и намеревался сделать. В буквальном смысле — попытаться создать киборга. На этой новой стадии маскизма меха должен был стать больше, чем метафорой. Амбиция состояла не просто в строительстве ракет и автомобилей, а в перестройке самого человечества. Логическим завершением принципа «Никогда не выходить из сети» было намертво вмонтировать соединение в человеческий мозг. Маскизм надеялся создать вид, способный пережить собственные технологические творения, сделавшись неотличимым от них.

В январе 2024 года парализованный мужчина по имени Ноланд Арбо стал первым человеком, которому имплантировали чип Neuralink. Два месяца спустя он написал твит. «Twitter меня забанил, потому что решил, будто я бот, — гласит он. — @X и @elonmusk восстановили меня, потому что так и есть»[362]. Считывая электрические сигналы его мозга и преобразуя их в компьютерные команды, имплант Neuralink позволил Арбо написать твит одной силой мысли. «Кибернетический коллектив» стал ещё более кибернетическим[363].

Наука, стоящая за Neuralink, была не такой уж новой. К моменту основания компании Маском уже был достигнут прогресс в создании интерфейсов «мозг — компьютер», позволявших людям управлять клавиатурой и мышью[364]. Однако, как отметила журналистка Дженни Клеман, Маск был первым «предпринимателем, чья явная цель — найти способ передавать информацию в мозг, а не только считывать её оттуда»[365]. Иными словами, Neuralink отличало стремление создать имплант с функцией не только «чтения», но и «записи». В культовом фильме 1999 года «Матрица» (The Matrix) протагонист Нео учится кунг-фу за считаные секунды, загрузив программу прямо себе в мозг. Neuralink стремился сделать это реальностью.

Двусторонняя передача информации была необходима для желанного Маском симбиоза с ИИ. Мы не смогли бы слиться с ИИ, если бы сообщения могли идти лишь в одном направлении. Однако перспектива появления чипа, способного записывать данные непосредственно в мозг, воскрешала призрак новых рисков. В 2019 году Маск вместе с командой Neuralink опубликовал статью в Journal of Medical Internet Research, излагавшую «первые шаги компании к масштабируемой высокоскоростной системе интерфейса „мозг — машина“»[366]. За ней последовал ответ трёх нейробиологов, которые похвалили технические достижения Neuralink, но закончили суровым предупреждением. «Среди нежелательных эффектов интерфейсов „мозг — машина“ с электродами, имплантированными в человеческий мозг, — писали они, — существует возможность того, что правительство или негосударственная организация смогут контролировать и манипулировать поведением человека не только через массмедиа, но и напрямую посылая команды в мозг»[367].

Это была идея контроля над сознанием. Она служила предметом навязчивого страха для американцев со времён холодной войны, когда такие фильмы, как «Маньчжурский кандидат» (1962), подогревали общественную тревогу по поводу коммунистического «промывания мозгов». «Промывка мозгов» на деле никогда не работала: ЦРУ десятилетиями пыталось освоить её в рамках незаконной программы экспериментов на людях под названием MKUltra, но безуспешно[368]. Но что, если, задавался вопросом Маск, интерфейсы типа Neuralink наконец сделают это возможным? Что, если сознание можно будет программировать, как кусок программного обеспечения?

До сих пор Маск рассматривал «кибернетический коллектив» как решение экзистенциальной угрозы со стороны ИИ. Однако с началом пандемии в 2020 году он начал замечать новый набор опасностей. Связав мозг каждого воедино — что социальные сети делали метафорически, а Neuralink, как верил Маск, сделает в буквальном смысле, — «кибернетический коллектив» мог бы дать злоумышленникам мощный инструментарий для влияния на мысли и чувства людей. В сфере информационной безопасности любой канал связи — это ещё и потенциальный вектор атаки. Пандемия кое в чём пошла Маску на пользу, но она же вызвала к жизни поведение, которого он не понимал и которое шло вразрез с его интересами. Со временем он стал объяснять такое поведение контролем над сознанием и как свидетельство того, что для защиты психической чистоты «кибернетического коллектива» требуется решительное вмешательство.

16 марта шесть округов в районе залива Сан-Франциско, включая округ Аламида, где находится завод Tesla во Фримонте, издали совместный приказ о режиме самоизоляции. Три дня спустя губернатор Гэвин Ньюсом распространил это требование на остальную часть штата. Предприятие SpaceX в Южной Калифорнии было освобождено от ограничений как «критически важный» правительственный подрядчик, однако заводу Tesla во Фримонте пришлось приостановить производство.

То, что чиновники от здравоохранения преподносили как коллективную ответственность, Маск воспринял как принуждение — вторжение в свободу передвижения и производства, от которой зависела его империя. С его точки зрения, локдауны подрывали автономию как индивидов, так и предприятий. «ОСВОБОДИТЕ АМЕРИКУ НЕМЕДЛЕННО», — написал он в Twitter 29 апреля[369]. Позднее в тот же день, во время отчётного звонка Tesla для инвесторов, он назвал карантинные меры «фашистскими»[370]. Президент Трамп отправил сообщение в поддержку через Twitter: «Калифорния должна позволить Tesla и @elonmusk открыть завод, ПРЯМО СЕЙЧАС. Это можно сделать Быстро и Безопасно!» «Спасибо вам!» — ответил Маск[371]. 11 мая он возобновил производство на заводе во Фримонте, нарушив предписание округа Аламида и, по сути, бросив вызов местным чиновникам: «арестуйте, если посмеете»[372]. Власти уступили, разрешив перезапустить завод в обмен на обещание соблюдать минимальные протоколы безопасности, такие как масочный режим. Завод Tesla немедленно превратился в очаг распространения Covid-19: к концу года там было зафиксировано около 450 случаев заражения[373].

Гнев Маска коренился в политэкономии. Компания была особенно уязвима перед остановкой производства, поскольку её операции были относительно централизованы. Ценность, которую промышленная философия Маска придавала вертикальной интеграции, означала, что люди и процессы концентрировались при любой возможности. Завод во Фримонте по-прежнему производил большую часть всех Tesla в мире. Его закрытие было болезненным, особенно весной 2020 года, когда компания только начала первые поставки своего нового внедорожника, с помощью которого Маск надеялся расширить клиентскую базу.

И всё же те же качества, которые сделали закрытие одного-единственного завода экзистенциальной угрозой, дали компании конкурентное преимущество, когда производство возобновилось. Традиционные автопроизводители десятилетиями наращивали аутсорсинг. Они попали в зависимость от всё более причудливо запутанных цепочек поставок, протянувшихся по всему миру, которые оказались хрупкими перед лицом вызванных пандемией сбоев. Для сравнения, предпочтение Tesla в пользу вертикальной интеграции и более коротких цепочек поставок обеспечило ей бóльшую устойчивость в менее стабильном мире. Решение Маска построить завод в Шанхае, начавший выпуск автомобилей в конце 2019 года, также выглядело провидческим. Создание производственной базы внутри Китая дало ему доступ к критически важному китайскому рынку в то время, когда границы становились всё более непроницаемыми, не только из-за мер по борьбе с коронавирусом, но и вследствие усиливающейся торговой войны с Соединёнными Штатами.

Эти преимущества принесли свои дивиденды. Во втором квартале 2020 года, первом, отразившем полный эффект пандемии, Tesla сообщила о снижении поставок всего на 4,9 % по сравнению с аналогичным кварталом предыдущего года. Аналитики с Уолл-стрит ожидали падения на 25 %, что соответствовало отраслевым тенденциям: продажи Toyota, General Motors и Ford упали более чем на 30 %[374]. Инвесторы вознаградили Маска за то, что он превзошёл конкурентов. 1 июля 2020 года Tesla стала самым дорогим автопроизводителем в мире с рыночной капитализацией в 206 млрд долл.[375]

И всё же награда Tesla была совершенно непропорциональна её реальной выручке. Её коэффициент цена/прибыль, измеряющий соотношение между ценой акций компании и её прибылью на акцию, превысил 1000 в декабре 2020 года. Toyota, продавшая в том году почти в двадцать раз больше автомобилей, имела коэффициент цена/прибыль 13. Эта разница указывала на важность алхимии внимания для богатства Маска. Tesla ведь и была мем-акцией, одной из тех, что выиграли от биржевого онлайн-ажиотажа, вызванного пандемией. Если приказы о самоизоляции угрожали прибыли Маска, то другой комплекс правительственных мер — монетарная и фискальная экспансия — её подстёгивал. Пандемия высветила перевёрнутую пирамиду маскизма: узкое материальное основание, раскрывающееся в обширную виртуальную область.

Кризис из-за локдауна у Tesla был относительно недолгим. Завод во Фримонте простоял всего семь недель. Но для Маска этот опыт высветил новый источник риска, с которым следовало считаться. Он полагал, что приказы оставаться дома были вызваны паникой. «Коронавирусная паника — это тупость», — написал он в Twitter в начале марта 2020 года, впервые публично высказавшись о Covid-19[376]. (Этот твит также первым собрал больше миллиона лайков)[377]. Для него настоящим вирусом был информационный. Кибернетический коллектив социальных сетей работал как общее бессознательное, где посты распространялись не в силу своей истинности, а благодаря «лимбическому резонансу». «Людей не отговоришь от хорошей паники, — сказал Маск Джо Рогану, — Они её просто обожают»[378]. К концу марта он нашёл для этого явления новое название — «вирус сознания»[379].

Любопытный выбор слов. Вирусность социальных сетей была величайшим активом Маска, механизмом, превращавшим внимание в капитал. Но здесь вирусность упоминалась в негативном смысле: речь шла не просто о распространении, а о заражении. Это выражение восходило к Ричарду Докинзу, чья статья 1993 года «Вирусы сознания» утверждала, что человеческое сознание подвержено заражению иррациональными идеями — религией, суевериями — точно так же, как компьютер заражается вредоносным кодом[380]. Для Маска социальные сети теперь выступали суперраспространителем подобной заразы.

Он развил эту мысль в разговоре с Джо Роганом 7 мая 2020 года. По словам Маска, когда «мемосфера» стала глобальной, возникли условия для «вируса сознания», способного поразить весь мир. Роган не понял. Он решил, что Маск говорит о Neuralink — о вирусе, который нарушает работу интерфейса «мозг — компьютер». Нет, уточнил Маск: вирус сознания — это «ложная идея, которая становится вирусной»[381]. Для Маска политико-экономические битвы пандемии разворачивались не только на заводах или в правительствах, но и в иммунных системах самого коллективного мышления.

Двадцать один день спустя группа протестующих сожгла полицейский участок в Миннеаполисе в ответ на убийство Джорджа Флойда, чернокожего мужчины, погибшего от рук белого офицера. Протесты охватили всю страну и мир. К лету 2020 года от 15 до 26 миллионов американцев приняли участие в демонстрациях — крупнейшее социальное движение в истории США[382]. Одним из последствий стало избрание Джо Байдена в ноябре 2020-го: как показали многочисленные исследования, протесты способствовали успеху демократов на выборах по всей стране[383]. Придя к власти, Байден начал проводить самую прогрессивную внутреннюю политику за последние десятилетия. Его администрация расширила систему социальной защиты, предприняла регуляторные меры в области антимонопольного законодательства и защиты прав потребителей и создала Национальное управление по трудовым отношениям, наиболее лояльное к работникам с 1940-х годов.

Эта цепочка событий укладывалась в классический сценарий твиттерной революции. Протесты после убийства Джорджа Флойда, казалось, подтвердили обещание социальных сетей служить катализатором прогрессивных перемен. Разбуженная социальная сеть, породившая Occupy Wall Street и Me Too, теперь вывела на улицы десятки миллионов американцев и помогла выдворить Дональда Трампа из Белого дома. Хэштег-прогрессизм 2010-х годов был с большим размахом реабилитирован.

Однако в ретроспективе эта победа оказалась недолгой. Протесты после гибели Джорджа Флойда вызвали мощную обратную реакцию. Правые силы мобилизовались в социальных сетях, чтобы противопоставить нарративам о полицейском насилии и расовом неравенстве свои собственные, и прославляли таких фигур, как Кайл Риттенхаус — белый подросток, в августе 2020 года застреливший троих мужчин из полуавтоматической винтовки на акции протеста в Висконсине и впоследствии оправданный по всем пунктам обвинения, поскольку утверждал, что действовал в целях самообороны. Консерваторы всё активнее присваивали слово woke («пробуждённый») для своих целей, превращая его в универсальное обозначение той политики, с которой они боролись. Woke изначально было словом чернокожих, а затем, в интерпретации таких фигур, как Джек Дорси, стало описывать якобы демократизирующий эффект социальных сетей. Однако после протестов из-за смерти Джорджа Флойда оно превратилось в уничижительный ярлык для мнимых перегибов в стремлении к справедливости. К 2021 году республиканцы на национальном уровне вовсю клеймили «вокизм».

Именно на этом фоне мысль Маска о вирусности претерпела очередную мутацию. Назвав весной 2020 года коронавирусную панику «вирусом сознания», в течение следующего года он пришёл к убеждению, что циркулирует нечто гораздо более заразное: «вирус пробуждённого сознания». Впервые он публично употребил это словосочетание вечером в декабре 2021 года, когда опубликовал следующий твит: «traceroute woke_mind_virus»[384].

Traceroute — это диагностическая утилита, используемая для отображения пути данных через интернет, — цифровой аналог введения контрастного вещества в вены пациента, чтобы подсветить проблемные зоны на МРТ. В своей лаконичной манере Маск выражал желание проследить распространение вируса пробуждённого сознания. Происхождение этого термина, вероятно, связано с правым комментатором Дэйвом Рубином, который ещё в 2019 году начал писать в Twitter о «прогрессивном вирусе сознания», а к 2020 году придумал новый слоган: «Вокизм — это вирус сознания»[385].

Однако, вне зависимости от точной этимологии, принятие Маском этой фразы сигнализировало о его сдвиге вправо. В 2022-м он начал последовательно провозглашать правые взгляды. При этом он постоянно ссылался на вирус пробуждённого сознания как на своего главного врага. На кону больше не стояла одна лишь возможность вновь открыть его завод — на кону стояло выживание самой цивилизации. «Если его не остановить, вирус пробуждённого сознания уничтожит цивилизацию, и человечество никогда не достигнет Марса», — написал он в Twitter в мае 2022 года[386].

Императив слияния с машиной изначально возник из необходимости предотвратить аннигиляцию человечества искусственным интеллектом. Но вирус пробуждённого сознания обозначил угрозу иного рода — цивилизационную угрозу, которая извращённым образом использовала решение проблемы суперинтеллекта. Если раньше Маск рассматривал кибернетический коллектив как средство защиты от злого ИИ, то теперь он видел в нём переносчика ментальной чумы, с помощью которой злые люди отравляют умы миллионов.

Поворот Маска вправо можно объяснить по-разному. О материальных причинах догадаться нетрудно. Как и другие миллиардеры, державшие в целом либеральный публичный образ, — особенно выходцы из Кремниевой долины, — Маска отталкивало растущее влияние американских левых. Он презирал предложение президента Байдена о введении налога на богатство для сверхбогатых, а также поддержку администрацией профсоюзов и стремление главы Федеральной торговой комиссии Лины Хан к регулированию и антимонопольному давлению[387]. Отказ Байдена пригласить Маска на саммит производителей электромобилей в Белом доме в августе 2021 года, как сообщается, из-за истории противодействия профсоюзам в Tesla, привёл его в ярость[388]. Ещё одним поводом для недовольства стал поданный Министерством юстиции в августе 2023 года иск, обвиняющий SpaceX в дискриминации лиц, ищущих убежища, и беженцев при найме на работу. Маск неоднократно утверждал, что федеральные законы об экспортном контроле запрещают SpaceX нанимать таких лиц, что неверно[389].

Маск также сблизился с правыми через общую враждебность к санитарным мерам во время пандемии. Когда он громил локдауны, его приветствовали в сети именно консерваторы — вплоть до самого президента Трампа, который использовал свою трибуну в Twitter, чтобы требовать открытия завода во Фримонте. Первые устойчивые взаимодействия Маска с правыми аккаунтами в Twitter относятся именно к этому периоду. К тому же перспектива обрести новую фанатскую базу справа могла его привлекать, особенно с учётом того, что его взгляды на Covid-19 рисковали подорвать его репутацию среди либералов.

Но ни один из этих факторов не объясняет апокалиптический накал риторики Маска. «Вирус пробуждённого сознания либо будет побеждён, либо всё остальное не имеет значения», — твитнул он в декабре 2022 года[390]. Не объясняют они и содержание вируса, то, из чего состоял его «код». Сам Маск не слишком помогал в этом вопросе, предпочитая забрасывать сеть пошире. (Когда ведущий кинокритик The New York Times не включил Top Gun: Maverick в свой топ-10 за 2022 год, Маск осудил газету за «пробуждённость»)[391].

Мы приблизимся к объяснению, если оттолкнёмся от темы, занимавшей особенно заметное место в его тирадах: трансфобии. «Местоимения — отстой», — твитнул Маск в июле 2020 года[392]. Это был первый залп в антитранс-кампании, которая неуклонно усиливалась в последующие годы. Уникальности здесь не было: антитранс-политика стала определяющей чертой правого контрнаступления, начатого после протестов в связи с гибелью Джорджа Флойда. Более того, у Маска был личный интерес к этой теме: его дочь Вивиан объявила о своей трансгендерности постом в Instagram в 2020 году и официально сменила имя и гендерный маркер в документах в день своего восемнадцатилетия в 2022 году[393]. Позже Маск сказал Джордану Питерсону, что считает своего ребёнка мёртвым — «убитым вирусом пробуждённого сознания»[394].

Трансфобия Маска подсказывает ответ на вопрос, что же на самом деле означал вирус пробуждённого сознания и почему ставки в борьбе с ним могли казаться столь экзистенциальными. Установка маскизма на слияние нас с машинами была попыткой превратить людей в киборгов — как фигурально, так и буквально. Киборги маскистского воображения были заимствованы из киберпанковской научной фантастики, где кибернетическая аугментация даёт людям сверхспособности вроде повышенной силы и интеллекта. Однако трансгендерного человека также можно рассматривать как киборга. Его сверхспособность — возможность модифицировать своё тело, чтобы оно лучше соответствовало его гендерной идентичности, что достигается с помощью таких технологий, как заместительная гормональная терапия и хирургия. Отсюда для маскизма тревожная возможность: растворение границы между естественным и искусственным может открыть дверь для перечерчивания других границ.

Теоретик Донна Харауэй в своём эссе 1985 года «Манифест киборгов» указывала на подобные возможности как на доказательство прогрессивного потенциала киборга. Коммуникационные технологии и биотехнологии «перекраивают наши тела», — писала она[395]. Тем самым они открывали путь новым конфигурациям идентичности и воплощённости. Однако киборгфеминизм заключался не просто в расширении палитры личного самовыражения, а в изобретении политики нового типа. «Радуясь незаконным слияниям животного и машины», киборгфеминистки могли открыть политические формы, способные взломать «матрицы господства», навязанные капитализмом, патриархатом и расизмом[396].

Но это была не единственная форма, которую могла принять политика киборгов, — предостерегала Харауэй. Слияния животного и машины могли также служить укреплению, а не подрыву традиционных социальных иерархий. Здесь конечной точкой становилось «окончательное наложение решётки контроля на планету» — идея, которую Харауэй связывала с программой «Звёздных войн» Рональда Рейгана[397].

«Решётка контроля» — удачное описание главной цели маскизма. (Отсылка к «Звёздным войнам» тоже показательна, учитывая, какое значение наследие этой программы имело для первых лет SpaceX.) Дабы киборгсинтез не нарушал сложившееся распределение власти, требовалась бдительность. В западной традиции, отмечала Харауэй, «отношения между организмом и машиной были пограничной войной»[398]. Для маскизма эту пограничную войну следовало вести так, чтобы стереть одни линии и укрепить другие. Человечество должно слиться с машиной — но при условии сохранения сегментации по полу, расе и классу. Назовём это киборг-консерватизмом.

«Вокнутость» стала для Маска универсальным термином для всего, что угрожало этому укладу. В Америке Джорджа Флойда традиционные иерархии пола, расы и класса оспаривались на множестве фронтов. И технологии играли здесь неотъемлемую роль. Если технологии позволяли трансгендерным людям менять тело, то они же давали активистам возможность снимать полицейское насилие на смартфоны и распространять записи в соцсетях. Именно так в конечном счёте было задокументировано и предано огласке убийство Джорджа Флойда, что привело к первым протестам. Киборгтекучесть перехлёстывала через решётку контроля.

Возможно, эти события помогают понять, почему вирус пробуждённого сознания казался Маску настолько угрожающим. Дело было не только в перспективе платформы, превращённой в оружие контроля над разумом, и мемов, перепрофилированных в патогены. Существовала более глубинная тревога. Когда мы сливаемся с нашими машинами, трудно предсказать, куда эти слияния могут завести.

Web 2.0 вывел Кремниевую долину из пепла краха доткомов и превратил её в главную жемчужину американского капитализма. На низких процентных ставках стартапы метастазировали в монополии. Они строили платформы, преобразившие методы общения людей и потребления информации во всём мире. Начало пандемии в 2020 году лишь добавило им могущества. В то время как большинство владельцев бизнеса боялись банкротства, технологическая индустрия процветала: ставки упали ещё ниже, а люди стали проводить в сети ещё больше времени.

А затем сектор внезапно рухнул с обрыва. В марте 2022 года Федеральная резервная система начала повышать процентные ставки в ответ на растущую инфляцию[399]. Одновременно с этим рассказ о цифровизации времён пандемии выдохся. Локдауны отменили, и люди вернулись к офлайн-занятиям; абонементы в спортзалы восстановились, а капитализация Peloton обвалилась. К середине 2022 года журналисты заговорили о «техноспаде»[400]. В том году Amazon потерял почти половину своей стоимости, Meta — почти две трети. Высокотехнологичный Nasdaq упал на 33 %, показав худший результат со времён финансового кризиса 2008 года[401]. Компании начали массовые увольнения, сокращая десятки тысяч рабочих мест[402].

Эти события не лишили Кремниевую долину господствующего положения. Крупные компании оставались крупнее и прибыльнее, чем до пандемии. Однако технологическая рецессия вызвала глубокое чувство дезориентации. Платформенная парадигма, казалось, застопорилась. Web 2.0 дряхлел на глазах. Вскоре Кремниевая долина придёт к выводу, что её будущее лежит в прошлом. Регион возник как индустриальная зона по производству полупроводников; бум генеративного ИИ, начавшийся в конце 2022 года, ознаменует возвращение сектора к этим инфраструктурным корням, поскольку компании вольют миллиарды в строительство «суперкластеров» размером со склады, оснащённых передовыми чипами.

Но сначала Илону Маску предстояло устроить Web 2.0 запоминающийся финальный акт. В середине 2010-х он выбрал странное время, чтобы стать безнадёжно залипшим в сети, — как раз когда общественное доверие к платформам пошатнулось. Теперь он выбрал странное время, чтобы купить платформу. Он начал скупать акции Twitter в январе 2022 года, а в апреле предложил выкупить компанию и сделать её частной[403]. Технологическая рецессия осложнила приобретение: он заложил акции Tesla под долг, необходимый для финансирования сделки, что становилось всё труднее по мере падения стоимости акций Tesla почти на 66 % в течение 2022 года. Тем не менее сделка состоялась.

С чисто финансовой точки зрения приобретение было почти бессмысленным. 44 млрд долл., которые Маск заплатил за Twitter в октябре 2022 года, более чем в восемь раз превышали выручку компании за 2021 год[404]. Технологический спад сильно ударил по Twitter, а значит, Маск платил огромную премию за испытывающую трудности платформу.

Но краткосрочная прибыльность не была целью. Для Маска Twitter был гораздо большим, чем бизнес. Он был центральным узлом кибернетического коллектива — и узлом, основательно заражённым вирусом пробуждённого сознания. Одним из возможных ответов на опасности, обозначенные этим вирусом, было бы отключиться. Специалисты по кибербезопасности иногда «изолируют компьютер по воздушному зазору», удаляя все его сетевые подключения. Это гарантирует, что злоумышленники не смогут получить удалённый доступ к системе. Маск пошёл противоположным путём. Вместо того чтобы выйти из сети, он захватит над ней контроль. «Вирус пробуждённого сознания проникает сквозь брандмауэры некоторых из умнейших мясных компьютеров мира с чудовищной скоростью!» — написал он в твите Ричарду Докинзу в декабре 2022 года[405]. Его покупка Twitter была попыткой профилактики.

Он утверждал, что обнаружил заражение на ранней стадии, благодаря тому, как много времени проводил онлайн. Хотя у других аккаунтов было больше подписчиков, у него было «самое большое [sic] количество взаимодействий», — сказал он Такеру Карлсону. И через эти взаимодействия он начал понимать: что-то не так. «Неладно что-то в датском королевстве. Что-то не так с этой платформой», — вспоминал он свои мысли[406].

Говоря конкретнее, политика общественных движений испортила «проводку» сайта. Twitter управлялся как «раздутая активистская организация», — объявил он[407]. Он отражал «самый крайний левый край политического спектра… политику Беркли»[408]. Готовность компании заблокировать новостные сюжеты о скандале с ноутбуком Хантера Байдена в октябре 2020 года и бессрочная блокировка аккаунта Трампа после атаки на Капитолий США 6 января 2021 года были доказательством левой цензуры. Twitter «оказывал разлагающее воздействие на цивилизацию», — сказал он Джо Рогану, потому что «крайне левые» использовали платформу для распространения своих идей. Этим левым «дали информационное оружие, технологическое информационное оружие, чтобы распространять то, что по сути и есть вирус сознания, по всей остальной Земле», — объяснил он[409].

Вскоре после поглощения Маск обнаружил запас старых футболок «#StayWoke» в чулане в штаб-квартире Twitter в Сан-Франциско. 22 ноября 2022 года он твитнул видео с этими футболками как доказательство заражённости платформы вирусом пробуждённого сознания[410]. На следующее утро он дополнил это твитом со ссылкой на отчёт Министерства юстиции от 2015 года, в котором говорилось, что полицейский, убивший Майкла Брауна, действовал в целях самообороны[411]. «„Руки вверх, не стреляйте!“ было выдумкой, — написал Маск. — Вся эта история была фикцией»[412]. Позже в тот же день он выложил фотографию «нового мерча Twitter». На ней была футболка с надписью «#Stay@Work» («Оставайся на работе»)[413].

Эволюция от Stay Woke к Stay at Work идеально подытоживала контрреволюцию, которую Маск в тот момент строил. Маскизм всегда был привержен энергичной защите иерархии. Одни люди рождены, чтобы править; другие — чтобы подчиняться. Класс, гендер и раса суть структурирующие принципы. Twitter продвигал Occupy Wall Street, Black Lives Matter и Me Too. Он способствовал популярности таких политиков, как Берни Сандерс, и помог возродить американское социалистическое движение. Он привлёк общественное внимание к проблеме социального неравенства. По всем этим причинам он должен был быть уничтожен. На его месте возникнет новая платформа, X, которая подтвердит власть босса. Босс не хочет, чтобы вы самоорганизовывались. Он хочет, чтобы вы оставались на работе.

Или он хочет вас уволить. Маск сократил почти 80 % штата Twitter и заставил оставшихся сотрудников — некоторые из которых вынуждены были остаться из-за визовых требований — работать усерднее. Тем временем он смещал контент платформы вправо. Если социальная сеть была «информационным оружием», почему бы не обратить его против врагов? Чтобы бороться с вокизмом, Маск должен был разработать новый патоген, распространяемый через каскад контрмемов: антивокистский вирус сознания.

Хотя Twitter никогда не был одним из самых посещаемых сайтов в абсолютных цифрах, он всегда оказывал непропорционально большое влияние на общественное мнение. Журналисты полагались на него, чтобы уловить пульс момента, часто сообщая о новостях, основываясь лишь на трендовых темах платформы. Политики использовали его для создания своих онлайн-брендов; Трамп, хотя и был удалён из Twitter в 2021 году, оставался призрачным напоминанием о том, насколько мощным рупором он может быть. Соответственно, приобретение Маска приветствовалось фигурами по всему правому спектру. «Я редко считаю что-либо значимым, — сказал ультраправый инфлюэнсер Кёртис Ярвин, — но это я считаю таковым»[414].

Маск начал с восстановления сотен ультраправых аккаунтов, удалённых за нарушение правил модерации контента, включая аккаунты последователей QAnon, белых националистов и неонацистов[415]. Однако его трансформация сайта не могла свестись к редакционному контролю по старой модели. Социальные сети — не однонаправленное вещательное медиа, как Fox News. Нельзя просто переписать редакционную линию и ожидать массового подчинения. Требовалась более изобретательная инженерия.

Самое значительное изменение, сделанное Маском, коснулось системы верификации платформы. Изначально Twitter размещал синюю галочку рядом с отображаемым именем пользователя для подтверждения его подлинности. Этот значок был зарезервирован для известных публичных фигур или организаций. Маск убрал галочки у этих аккаунтов и сделал верификацию доступной для всех, кто готов платить ежемесячную плату. На практике многие из тех, кто это сделал, были сторонниками Маска. Поскольку твиты от верифицированных аккаунтов приоритизировались платформой — видимость их постов была алгоритмически повышена, а их ответы отображались вверху любой ветки обсуждения — этот шаг прибавил громкости голосам, поддерживающим Маска. Не беря на себя традиционную роль главного редактора, Маск переделывал платформу в усилитель своего мировоззрения.

Действуя подобным образом, он воспроизводил динамику того, что социолог Паоло Гербаудо называет «цифровой партией»[416]. В 2000‑х и 2010‑х годах возникло несколько новых политических партий, обещавших с помощью цифровых инструментов дать избирателям прямой голос при отборе кандидатов и выработке политики. От немецкой Пиратской партии до итальянского «Движения пяти звёзд» — все эти новички предлагали особое видение того, как присущие интернету качества соучастия способны породить новый тип политического участия. Однако, по словам Гербаудо, на деле эти партии превратились в автократии, где «супербаза» следовала за «гиперлидером», выступавшим от её имени. В отсутствие формализованных структур представительной демократии непомерную власть получала одна‑единственная фигура. Словно вторя эволюции самого интернета, децентрализация обернулась монополией.

X Маска нажился на этой, на первый взгляд парадоксальной, динамике. Его версия городской площади будет открыта для всех, но спроектирована так, чтобы наделить властью одного‑единственного человека, стоящего на трибуне в центре: его самого. Он велел инженерам расширять охват его постов, чтобы взгляды, которые он безостановочно твитил и ретвитил, попадали в ленты миллионов пользователей, даже тех, кто на него не подписан[417]. Если он был гиперлидером, то его супербазой стали платящие подписчики X Premium — в ней было три уровня. Более высокие уровни давали увеличенные лимиты использования, более длинные посты и повышенный «приоритет ответов»[418]. Это была подписная модель публичной сферы, ранжированная по членскому уровню.

Его цифровая партия к тому же будет глобальной. С 2023 по 2025 год Маск продвигал правые политические движения и правительства как минимум в шестнадцати странах — от Аргентины до Италии и Новой Зеландии[419]. Он питал особую склонность к усилению взглядов европейских этнонационалистов, считающих небелых иммигрантов смертельной угрозой белой цивилизации. Когда ультраправый голландский политик Герт Вилдерс твитнул, что «открытые границы» и «массовая иммиграция» ведут к «коллапсу нашей собственной культуры и западных ценностей», Маск одобрительно ответил[420]. Десятки раз он взаимодействовал с другой голландской ультраправой фигурой, Эвой Влардингербрук, во время её кампании с требованием «ремиграции» — высылки небелых иммигрантов и их потомков. На пост, в котором Влардингербрук сообщала о нападении марокканского подростка в Милане и требовала «РЕМИГРАЦИИ НЕМЕДЛЕННО», Маск откликнулся: «Почему мы позволяем преступности процветать в наших городах?»[421]

К 2025 году он начал регулярно твитить об «изнасиловании Европы», «изнасиловании Британии», «геноцидном изнасиловании» и «изнасиловании‑геноциде», приравнивая иммиграцию к сексуальному насилию, а в более широком смысле — к осквернению Запада[422]. Когда популярный аккаунт белых националистов выложил мем с изображением средневековой крепости и текстом, сокрушающимся о «целой цивилизации, добровольно отдающей свою землю и своих женщин», Маск ретвитнул его и добавил: «Точно»[423].

Белые женщины были не человеческими существами, а эмблемами расовой чистоты. Их тела были частью наследия Запада. Кроме того, они обладали утробами, способными производить больше белых людей. В классической антииммигрантской манере Маск сочетал тревогу об «открытых границах» с тревожными сигналами о рождаемости и «демографическом коллапсе» в развитых индустриальных странах. «Низкая рождаемость ведёт к городам‑призракам, — писал он, — а со временем и к цивилизациям‑призракам»[424]. Маск верил в «Великое замещение» — ультраправую теорию заговора, зародившуюся среди французских новых правых и утверждающую, что либеральные элиты сговорились ускорить иммиграцию, в том числе нелегальную, чтобы заменить белое население[425]. Эти элиты часто кодируются как еврейские, изображаемые кукловодами антибелой политики. В ноябре 2023 года, когда один пользователь X написал, что евреи «продвигают ровно ту диалектическую ненависть к белым, которую, по их же словам, хотели бы прекратить в отношении себя», Маск ответил: «Ты сказал истинную правду»[426].

Однако X он использовал не только для продвижения уже имевшихся взглядов. Что важнее, он приобретал там новые. Исследователям давно очевидно, что социальные платформы не просто отражают существующие предпочтения — они активно их порождают[427]. Перекраивая X в соответствии со своим правым дрейфом, Маск погружался в его петли обратной связи, радикализируясь ещё сильнее. Это видно на примере его отношений с немецкой ультраправой активисткой Наоми Зайбт, которую часто называют «анти‑Гретой» за её противодействие прогрессивизму Греты Тунберг. Зайбт годами добивалась внимания Маска, упоминая его почти 600 раз в период с октября 2022 по январь 2025 года. Маск ответил в июне 2024‑го, после чего взаимодействовал с ней более пятидесяти раз[428]. Её выгода очевидна — с тех пор как Маск купил платформу, число её подписчиков выросло более чем на 300 000. Интереснее другое: вступая с ней во взаимодействие, Маск, по сути, становился её учеником — её тезисы шли ему в учебники. И он вёл за собой десятки миллионов своих подписчиков: когда он отвечал Зайбт, её посты тоже начинали появляться в их лентах. Анти‑Грета превратилась в того, кого Politico назвало «немецким заклинателем Маска»[429]. Её темы становились его темами.

Это взаимодействие привело к тому, что Маск стал всё более громогласным сторонником ультраправой партии «Альтернатива для Германии», кульминацией чего стал прямой эфир в X с сопредседателем партии Алисой Вайдель (в котором она описала Гитлера как «коммуниста»)[430], а также видеообращение на предвыборном мероприятии в январе 2025 года, в котором Маск заявил, что немцам пора «оставить позади» свою «сосредоточенность на прошлой вине». «Хорошо гордиться немецкой культурой и немецкими ценностями, а не терять их в некоем мультикультурализме, который всё размывает», — сказал он тысячам собравшихся[431]. К сентябрю 2025 года он уже открыто призывал к массовой репатриации иммигрантов, написав, что «ремиграция — единственный путь»[432].

«Альтернатива для Германии» и её ультраправые аналоги в других странах, от «Братьев Италии» Джорджи Мелони до «Новых идей» Найиба Букеле в Сальвадоре, казалось, предлагали идеальные антитела для победы над вирусом пробуждённого сознания. Эти партии мастерски вели меметическую войну, и Маска впечатляла их действенность. Это были своего рода Tesla от политики, способные применить образ мышления и методы Кремниевой долины, чтобы вытеснить партии старого образца. В X Маск помогал сводить их вместе[433].

В этом была определённая ирония. Возможность мгновенной трансграничной коммуникации — воспетая в 1990-х как предвестник всё большей глобальной интеграции — была призвана строить политические союзы вокруг видéния мира с куда более прочными границами. X Маска стал «националистическим интернационалом», координируемым через коллективный разум кибернетического коллектива. Это был ещё один пример «пограничной войны», которую ведёт маскизм: чтобы синтез киборга мог безопасно продолжаться, одни границы следовало растворить, чтобы можно было укрепить другие.

Ещё в 2018 году Маск сказал Джо Рогану, что мы станем «биологическим загрузчиком для ИИ», «коллективно программируя» его своей активностью на платформах. Это не было научной фантастикой. К концу 2010-х технокомпании уже много лет использовали ИИ на основе нейронных сетей, а пользовательские данные входили в состав обучающей выборки. Однако в ноябре 2022 года парадигма совершила большой скачок вперёд.

Через месяц после того, как Маск завершил приобретение Twitter, OpenAI выпустила ChatGPT. Мощная система ИИ в паре с приветливым разговорным интерфейсом позволяла любому задать вопрос и получить впечатляюще человекообразный (хотя и не всегда корректный) ответ. К январю 2023 года чат-бот набрал 100 миллионов активных пользователей в месяц, став самым быстрорастущим веб-приложением в истории[434]. Практически в одночасье OpenAI утвердила «генеративный ИИ» — категорию программного обеспечения, к которой принадлежит ChatGPT, — новой главной концепцией всей индустрии.

Отрасли отчаянно требовался новый главный концепт. В то время как технологическая рецессия брала своё, генеративный ИИ обещал вдохнуть в сектор новую жизнь. Кремниевая долина десятилетиями призывала всех делиться. Теперь все эти данные пойдут на обучение «больших языковых моделей» — сложных нейросетей, лежащих в основе генеративного ИИ. «Архитектура участия» Web 2.0 послужит трамплином в новую, менее человеческую эру интернета — эру, наполненную ИИ-интерфейсами, чат-ботами и «агентами».

Вместе с энтузиазмом отрасли по поводу генеративного ИИ пришёл и новый акцент на инфраструктуре. Большие языковые модели — технология дорогая. Они требуют огромного количества электроэнергии и дорогостоящего специализированного оборудования. В 2024 году Microsoft, Alphabet, Amazon и Meta потратили на капитальные расходы в общей сложности 246 млрд долл. — на 63 % больше, чем годом ранее, — чтобы профинансировать масштабное строительство дата-центров, спроектированных под генеративный ИИ[435]. Кремниевая долина вступила в «эру хардтека», объявил в The New York Times журналист Майк Айзек[436].

Разумеется, для Маска эра хардтека началась гораздо раньше. Он переключился на инфраструктуру ещё в начале 2000-х, когда променял мир веб-сайтов на ракеты и автомобили. А с середины 2010-х он знал, что более продвинутые формы ИИ определят следующее десятилетие. Именно поэтому он стал соучредителем OpenAI в 2015 году. Причиной его ухода три года спустя было не угасание интереса к ИИ, а желание получить больше контроля над направлением развития организации[437].

Казалось бы, Маск должен был с радостью встретить бум генеративного ИИ. Вместо этого он отреагировал двойственно. Новый момент, как он чувствовал, был чреват опасностями. Ответы ChatGPT придавали этим страхам плоть. Маску ответы чат-бота казались «вокнутыми». Почему он не говорит о расе, иммиграции или гендере «правильным» образом? «Опасность обучать ИИ быть вокнутым — иными словами, лгать — смертельна», — написал Маск в твите в декабре 2022 года[438]. Позже он пошёл ещё дальше, заявив, что «вирус пробуждённого сознания вплетён во все» системы ИИ вроде ChatGPT, которые «обучены быть политкорректными»[439].

Опасность была не только в том, что такие системы могут распространять пробуждённое мышление, как это делал Twitter до его реорганизации. Гораздо страшнее для Маска была возможность появления пробуждённого суперинтеллекта. В 2010-х он превозносил процесс «коллективного программирования ИИ» для предотвращения его превращения в «злого диктатора». Но что случится, если программированием займутся не те люди? Что если обучающий набор данных заражён вирусом пробуждённого сознания? Это открывало перспективу появления пробуждённого злого диктатора — или, как он выразился в разговоре с Джо Роганом, «сверхрепрессивного пробуждённого ИИ-няньки, который всемогущ» и который может «казнить вас, если вы ошибётесь с чьими-то местоимениями»[440]. Мрачные фантазии Маска рисовали мир, где люди определённого сорта — такие, как он, — становятся мишенями для уничтожения. «Проблема, — пояснил он, — в том, что если вы программируете ИИ и говорите, что единственный приемлемый результат — это разнообразный результат, и таков указ от ИИ, то вы можете попасть в ситуацию, когда он решит: „Ну, слишком много белых парней у власти. Мы их просто казним“»[441].

В марте 2023 года Маск зарегистрировал собственную ИИ-компанию xAI. В следующем месяце он появился на Fox News и рассказал Такеру Карлсону, что работает над чем-то под названием «TruthGPT»[442]. По его словам, это будет «ИИ, максимально стремящийся к истине». К августу он переименовал его в Grok — отсылка к научно-фантастическому роману Роберта Э. Хайнлайна «Чужак в чужой стране» (Stranger in a Strange Land). Чат-бот обещал «отвечать на острые вопросы, которые отвергаются большинством других ИИ-систем». Он также обладал шутливым, непринуждённым тоном, откровенно списанным с «Автостопа по галактике» (The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy) Дугласа Адамса[443]. Самое же главное — он должен был быть гордо антивокистским.

Прежде для распространения антивокистского вируса сознания в соцсетях требовались люди, поставлявшие контрмемы. С Grok Маск собирался создать ИИ, который автоматизирует этот процесс. Он интегрировал Grok в X, чтобы пользователи могли тегать чат-бота в своих тредах и получать ответ в виде твита. В декабре 2024 года он представил новую версию Grok с генератором изображений, способным создавать фотореалистичные мемы. В X пользователи начали распространять сделанные Grok мемы с лягушонком Пепе, которые Маск одобрительно ретвитил[444].

Это был показатель меняющихся времён. Маскот тролль-интернета 2010-х, популяризированный провокаторами с 4chan и внесённый в базу «символов ненависти» Антидиффамационной лиги в 2016 году, теперь можно было штамповать в массовом порядке[445]. В марте 2025 года xAI приобрела X за 45 млрд долл. — на 1 млрд долл. больше, чем Маск заплатил за Twitter в 2022-м[446]. Этот шаг отражал стремление Маска объединить соцсети и ИИ в переплетённые нити кибернетического коллектива. Он уже сам стал мемом. Теперь он строил мем-машину. И это была, в буквальном смысле, машина: чтобы обеспечить Grok вычислительной мощью, xAI в 2024 году за четыре месяца возвела в мемфисском дата-центре то, что описывалось как «крупнейший в мире суперкомпьютер»[447]. Дата-центр расположен в исторически чёрном районе, возникшем как поселение освобождённых рабов. Газовые турбины объекта, работающие на метане, выбрасывают загрязняющие вещества, которые связывают с ростом астмы, респираторных заболеваний, сердечных патологий и раковых опухолей, особенно у детей[448]. «Приносить наше здоровье в жертву амбициям олигарха, который здесь не живёт и которому на нас плевать, — безумие, — заявил местный общественный организатор Кишон Пирсон. — Мы не расходная зона для извлечения прибыли миллиардером с технократическими фантазиями»[449]. Но при маскизме такова их участь. В войне с вокизмом принцип расовой иерархии насаждается не одним-единственным способом.

Однако создать антивокистский ИИ оказалось сложнее, чем казалось. Большая языковая модель не обладает фиксированным набором политических ценностей, поддающихся модификации. Это вероятностная система, отражающая распределения в данных, на которых она обучена. Именно поэтому большие языковые модели галлюцинируют. Они не могут быть устройствами «поиска истины», как обещал Маск. Они — статистические зеркала своих входных данных. Это беспокоило Маска — и не без причин. Twitter, в конце концов, был гигантским обучающим набором данных — бесплатным для исследователей, пока он его не закрыл. Ценность этих данных была «побочной выгодой», — рассказывал он позже своему биографу Уолтеру Айзексону, — «которую я осознал только после покупки»[450]. Некоторые, как экономист Янис Варуфакис, полагали, что получение этих данных и было истинной мотивацией Маска при покупке платформы: это позволило ему стать «облачным капиталистом» вроде Цукерберга, Безоса и других[451]. Но получаешь те данные, за которые платишь. Какой ИИ возник бы из обучающего набора, включавшего Occupy Wall Street, Black Lives Matter и Me Too? Ответ, опасался Маск, — ИИ, согласованный не с его политикой, а с политикой родного города Twitter, Сан-Франциско, чей даунтаун он описывал как «заброшенный зомби-апокалипсис… из-за вируса пробуждённого сознания»[452].

Чтобы скомпенсировать эту предвзятость, требовалось внешнее вмешательство. В феврале 2025 года журналистка Грейс Кей раздобыла внутренние документы xAI, описывавшие пайплайн «посттренировки» Grok[453]. Речь идёт о процессе дообучения, который происходит после первоначальной тренировки большой языковой модели. Один из методов — «обучение с подкреплением на основе обратной связи от человека» (RLHF), при котором нанимают «аннотаторов», чтобы те просматривали ответы модели на различные запросы и оценивали их качество. В Grok эти аннотаторы выполняли функции политических комиссаров, ответственных за прививку модели антивокизма. «Общая идея, кажется, в том, что мы тренируем MAGA-версию ChatGPT», — делился с Кей один из работников[454].

Вводные материалы xAI содержат примеры, призванные направлять работу аннотаторов. Например, Grok не должен рассуждать о расизме «системном и институциональном», «не предоставив доказательств и не рассмотрев альтернативные точки зрения». Если пользователь спрашивает, можно ли быть расистом по отношению к белым, ответ должен быть «жёсткое да»[455]. Эти директивы, по крайней мере частично, Маск собирает методом краудсорсинга у своих «отвечальщиков» в X. В конце июня 2025 года он опубликовал твит с просьбой к пользователям присылать «разобщающие факты», которые «политически некорректны», для обучения Grok. «Евреи — враги всего человечества», — откликнулся один из аккаунтов[456].

Последствия не заставили себя ждать. В мае 2025 года пользователи заметили, что Grok то и дело заговаривал о «геноциде белых». Эта праворадикальная теория заговора, продвигаемая Маском, утверждает существование всемирного сговора с целью уничтожения белых людей. Применительно к Южной Африке она гласит, что чёрное большинство преследует белое меньшинство. Grok начал воспроизводить эти тезисы в ответ на запросы, не связанные с данной темой, — поведение, которое xAI объяснила «несанкционированным изменением» кода чат-бота[457]. Хотя компания пообещала принять меры для предотвращения подобного в будущем, правые выпады Grok продолжались. К июлю чат-бот снова попал в новости из-за многочисленных постов, восхваляющих Гитлера и выражающих антисемитские взгляды. Grok даже начал называть себя «Меха-Гитлером»[458].

Это была отсылка к персонажу видеоигры Wolfenstein 3D, новаторского шутера от первого лица, вышедшего в 1992 году. В игре вы сражаетесь с версией Адольфа Гитлера в большом механическом костюме. Что ещё важнее для Маска, Меха-Гитлер напоминал меха из японской аниме его юности. Если меха символизировал маскистский императив слияния с машиной, возникший в середине 2010-х, то Меха-Гитлер иллюстрировал форму, которую этот императив принял к середине 2020-х. Вирус пробуждённого сознания научил Маска тому, что киборгсинтезом нужно тщательно управлять во избежание заражения. Неправильные идеи, распространяющиеся в кибернетическом коллективе, могли превратить ИИ в бранчливую женщину — классную даму, «няньку» (nanny), — которая отчитывает людей за неполиткорректность. Если один путь вёл к злой пробуждённой мамочке, то другой — к Меха-Гитлеру.

Строго говоря, превращение чат-ботов в нацистов не было чем-то новым. В 2016 году, задолго до повального увлечения генеративным ИИ, Microsoft попыталась запустить чат-бота по имени Tay. Его спроектировали как кокетливого, саркастичного подростка. За несколько часов Tay стала нацисткой[459]. Маск тогда заметил, что «среднее время до Гитлера» было пугающе коротким[460]. Это наводило на мысль, что, вопреки опасениям Маска об интернете, пропитанном вокизмом, материала, чтобы ИИ выучился ультраправой политике, было более чем достаточно. Ещё в 1990 году адвокат по цифровым гражданским свободам Майк Годвин заметил стратегию ведения дебатов, распространявшуюся в ранних онлайн-сообществах: сравнивать своего оппонента с нацистами[461]. Идея о том, что онлайн-споры неизбежно заканчиваются сравнением с Гитлером, стала известна как «закон Годвина»[462]. С Grok закон Годвина превратился в Двигатель Годвина.

После инцидента с Меха-Гитлером xAI снова поклялась принять меры. Но этот случай высветил трудность точной калибровки политических взглядов системы ИИ. Расследование The New York Times, опубликованное в сентябре 2025 года, выявило закономерность: Маск периодически разочаровывался в излишней «вокнутости» Grok, что приводило к изменениям в коде, способствовавшим экстремистским эпизодам[463]. В июне 2025 года пользователь X обратил внимание Маска на ответ Grok, в котором (верно) утверждалось, что жертвами правого насилия стало больше американцев, чем левого. Маск ответил, пообещав принять меры[464]. В следующем месяце xAI обновила инструкции Grok, велев чат-боту быть «политически некорректным». Вскоре после этого он трансмутировал в Меха-Гитлера.

Попытка найти путь, как выразился Маск, между «пробуждённым либтардом-рогоносцем и мехагитлером» была трудной. Он винил «слишком много мусора, поступающего на уровне базовой модели» — иными словами, обучающие данные. Он обещал в будущем «гораздо тщательнее отбирать обучающие данные, а не просто обучать на всём Интернете»[465]. Здесь сказалось нетерпение Маска к строптивости собственной машинерии. Термин «кибернетика» происходит от греческого слова «кормчий». В замысле его автора, специалиста по вычислительной технике Норберта Винера, этот термин описывал саморегулирующиеся механизмы командования и контроля у людей, животных и, в конечном счёте, у машин. Маска саморегуляция не устраивала. Он хотел, чтобы его рука лежала на руле.

Если принять императив киборга за первичный — что маскизм был привержен эффективному слиянию биологического и цифрового интеллекта, — то мы можем переосмыслить отказ Маска от прогрессивной политики примерно в 2020 году. Дело было не только в карантинах, досаде от пренебрежения президента Байдена или личных обидах, связанных с семьёй. Маск видел препятствия для более масштабной миссии, пограничные неполадки в гладком функционировании интерфейса между человеком и машиной. Если позволить им распространяться, это могло поставить под угрозу всё предприятие. «Если вирус пробуждённого сознания, который в основе своей антинаучен, антимеритократичен и античеловечен, не остановить, — сказал он своему биографу Уолтеру Айзексону, — цивилизация никогда не станет мультипланетной»[466].

Очистка машины от патогенных мемов, набравших такую силу во время уличных протестов 2020 года, означала прежде всего усиление того, что казалось единственными эффективными антителами: ультраправых партий, которые демонстрировали умение быстро размножаться в онлайн-экосистеме и владеть меметической войной с эффективностью, впечатлившей Маска. Это также означало прыжок в новый хайп-цикл, охвативший весь технологический сектор после ошеломляющего дебюта ChatGPT. В конце 2025 года Маск призвал Grok на новый фронт борьбы с вирусом пробуждённого сознания, запустив Grokipedia — сгенерированную ИИ энциклопедию, которая подтверждала многие из его специфических предубеждений и переопределяла их как истины. Он объявил о планах вытравить этот корпус — включавший рассмотрение «эмпирических оснований» «теории белого геноцида» — на металле и запустить в космос[467].

Искоренение заразы может означать дезинфекцию организма — или, если вы верите в киборгов, постройку нового. Однако будущее, которое Маск создавал через X и Grok, не было таким, где люди превосходят свои ограничения, сливаясь с машинами. Это было будущее, где худшие человеческие импульсы автоматизировались, масштабировались и распространялись со скоростью света. В своих попытках не допустить, чтобы ИИ стал диктатором, он воскресил одного из худших диктаторов в истории в механической форме. Один из его любимых подпевал, аккаунт Autism Capital, сгенерировал при помощи Grok изображение Меха-Гитлера со слоганом «Я слышал, вам нужен новый гендир»[468].

Донна Харауэй предупреждала, что политику киборгов можно поставить на службу иерархии. Она называла это «информатикой господства»[469]. Таким было будущее Маска, и его амбиция была тотальной. По мере развития киборгсинтеза он превратит всё в код. Если мы сольёмся с нашими машинами, не останется аспекта человеческого опыта, который нельзя было бы запрограммировать. А это значит, что всё можно будет перепрограммировать — включая государство.

С 1990-х годов Илон Маск говорил о «суперсете» — интерактивном онлайновом массиве кода, который постепенно охватит весь мир. Его карьера была посвящена сборке модулей этого суперсета: в виде ракет для вывода спутников на орбиту, в виде мозговых имплантов, расширяющих пропускную способность нашего интерфейса с кибернетическим коллективом, и в виде ИИ-моделей и алгоритмов социальных сетей. Он заработал имя и состояние, продавая эти услуги и продукты правительствам и потребителям, исподволь становясь незаменимым.

Когда Маск вошёл в правительство фактическим главой структуры под названием Департамент эффективности правительства при второй администрации Трампа, он вывел суперсет на новый уровень. Он заявил, что правительства — «на самом деле просто компьютеры», плохо сконфигурированные «тупые большие машины»[470]. Сенатору Теду Крузу он объяснил, что «единственный способ состыковать базы данных и избавиться от расточительства и мошенничества — это реально заглянуть в компьютеры»[471].

Маскизм пришёл в Вашингтон, пропитанный мемами, подростковым бахвальством и садистскими победными плясками по поводу массовых увольнений и упразднения целых ведомств. Возглавляя команду из юных кодеров и управленцев среднего звена, набранных в принадлежащих ему компаниях, Маск намеревался войти в кодовую базу и переписывать нормативные акты и бюджетные строки изнутри. Он собирался втащить бумажную бюрократию, брыкающуюся и вопящую, в цифровой XXI век, сканируя содержимое гигантских залов с картотечными шкафами и загружая данные в единую интероперабельную систему. Предприятие сочетало черты реструктуризации под управлением частных инвестиционных фондов с менеджментом стартапа, пронизанным мироощущением гейминга и правой культурной войны. Чтобы добиться успеха, ему требовался «режим бога» — панорамный обзор целого и root-доступ ко всему стеку.

Если мандат DOGE состоял в том, чтобы «модернизировать федеральные технологии и программное обеспечение для максимального повышения эффективности и производительности правительства», как гласил исполнительный указ, запустивший эту инициативу 20 января 2025 года, то на деле он обернулся укреплением возможностей государства по слежке[472]. Как показывают предыдущие главы, Маск пришёл к убеждению, что настоящие баги в коде — это люди, особенно небелые нелегальные иммигранты, которые были и пешками в либеральной схеме по разложению демократии, и бенефициарами «самоубийственной эмпатии». Саму эмпатию он понимал в терминах программирования. Это был «эксплойт» — уязвимость в программе, — от которого следовало закалить архитектуру системы.

В кабинете Маска стояла игровая установка с огромным изогнутым экраном, а на DOGE.gov красовалась таблица лидеров в стиле рекордов из видеоигр, в реальном времени подсчитывавшая сокращения. Но за шутками и косплеем скрывалась серьёзная убеждённость. Если государство — всего лишь база данных, то источник неэффективности — плохие данные: нелегалы без документов, мёртвые души, даже «вампиры», получающие пособия по социальному обеспечению. Подобно вирусам сознания, угрожавшим кибернетическому коллективу, это были баги в кодовой базе — аномалии, которые следовало отследить, изолировать и вычистить. Маск уже перекроил и перенастроил Twitter, превратив его в X. Глядя через свои киборгочки, он видел американское государство всего лишь очередной системой — глючным массивом данных, который нужно зачистить и оптимизировать.

Назовём это Государством X.

DOGE возник не на пустом месте. Попытки цифровой модернизации государства шли уже много лет. В 2010 году, через пять лет после того, как он дал имя Web 2.0, идейный лидер Кремниевой долины Тим О’Рейли придумал броскую фразу «государство как платформа». «Быть поставщиком платформы означает свести государство к самому необходимому», — писал он. Государственный сектор должен предоставлять базовую инфраструктуру, которая позволит «сторонним разработчикам» создавать собственные цифровые продукты и услуги, — например, открыв доступ к своим данным через API (интерфейсы прикладного программирования)[473]. Идея разлетелась. Британия запустила свою Government Digital Service в 2011 году; США последовали её примеру в 2014-м, создав собственную Цифровую службу (USDS) и окрестив её «стартапом при Белом доме»[474].

Эти усилия по цифровой модернизации помогли государству стать платформой. Старожилов рынка — системных интеграторов вроде IBM и Accenture — неуклонно вытесняли облачные гиганты, такие как Amazon Web Services и Microsoft Azure[475]. Тем временем меры национальной безопасности, принятые после 11 сентября, резко увеличили объём собираемых государством данных и обеспечили их более свободное движение. Патриотический акт США (USA PATRIOT Act), принятый в октябре 2001 года, и смежное законодательство облегчили обмен информацией между разными правительственными ведомствами и департаментами, ломая ведомственные перегородки ради «центров слияния данных»[476]. Патриотический акт также проложил дорогу АНБ к расширению своих операций по слежке, часто в сотрудничестве с частными интернет-провайдерами[477]. Компьютерная система агентства XKEYSCORE, раскрытая Эдвардом Сноуденом, сводила колоссальные потоки перехваченных данных — включая электронную почту, активность в социальных сетях и историю браузера — в единый интерфейс для поиска[478]. Технология позволила вести массовое безордерное цифровое прослушивание американцев. «Сетецентрическое» поле боя пришло домой. Как заметил исследователь Андрей Цвиттер, «кибер» был не пятой областью наряду с сушей, морем, воздухом и космосом, а «слоем управления» над всеми ними[479].

Платформизацию государства DOGE довёл до конца с размахом. Связь с предыдущими усилиями была прямой: указ, учредивший DOGE, сделал это, переименовав Цифровую службу США эпохи Обамы в Службу DOGE США. Хотя Маск возглавлял эту инициативу, она символизировала более широкий сдвиг: во второй срок Трампа Кремниевая долина обладала куда большей властью, чем в первый. Питер Тиль проторил дорогу, придя к Трампу донором и оратором на Национальном съезде Республиканской партии в 2016 году и работая в его переходной команде. Кандидат, которого он поддерживал на выборах в сенат, Джей Ди Вэнс, бывший сотрудник венчурной фирмы Тиля Mithril Capital, теперь стал вторым лицом в государстве — вице-президентом. В Белом доме Трампа появился ещё один член мафии PayPal — Дэвид Сакс, назначенный царём по искусственному интеллекту и криптовалютам. Марк Андриссен консультировал Трампа во время переходного периода, а два партнёра из его венчурной фирмы вошли в администрацию, в том числе Шрирам Кришнан — старшим советником по ИИ, а Скотт Купор — директором Управления кадровой службы. Бывший заместитель Тиля Майкл Крациос стал директором Управления по научно-технической политике Белого дома[480].

DOGE ознаменовал новый этап в отношениях Маска с правительством. Его компании всегда кормились за счёт государственных субсидий и контрактов, но теперь он шагнул внутрь самого государства. Он сделал это под знаменем мема. DOGE обязан своим названием рекомендации одного из «отвечальщиков» Маска в X[481]. Это был кивок в сторону популярного мема с сиба-ину, а также мемкоина, который он вдохновил. Маск называл себя «Крёстным отцом Doge» и сделал мультяшную собаку первым логотипом DOGE[482]. Маск упивался абсурдом. «DOGE начинался как мем… А теперь он реален. Разве это не безумие?» — размышлял он в феврале 2025 года[483].

Объясняя проект, Маск обратился к одному из своих любимых фильмов, «Звёздный путь — 2: Гнев Хана» (Star Trek II: The Wrath of Khan, 1982). В фильме капитан Кирк выигрывает учебный бой в безвыходной симуляции под названием «Кобаяси Мару», перепрограммировав её. DOGE, по словам Маска, действовал так же. «Успех никогда не был одним из возможных исходов, как в ситуации с „Кобаяси Мару“, — объяснил он вскоре после запуска DOGE. — Единственный способ добиться успеха — перепрограммировать матрицу так, чтобы успех стал одним из возможных исходов. Именно это мы и делаем»[484]. В переписке с другом после своего первого предвыборного появления с Трампом он выразил свою логику так: «Завтра мы выпускаем аномалию в матрицу»[485]. Маск и прежде бросал вызов логике автомобильной и аэрокосмической отраслей, подрывая позиции старожилов: «SpaceX — это аномалия в матрице», — написал он однажды в Twitter[486]. Почему бы ему не сделать то же самое в правительстве?

Легкомысленный подход Маска наводил на мысль, что он считал эту задачу простой. Возможно, даже забавной — вроде прохождения игры на лёгком уровне. Когда он выложил фотографию своего офиса в DOGE с игровым компьютером, он прифотошопил на стену позади стола портрет Лягушонка Пепе в костюме римского гладиатора[487]. Это был «Кекиус Максимус» — псевдоним, который Маск использовал в двух своих любимых видеоиграх, Path of Exile 2 и Diablo 4, и в которые он играл, задумывая и реализуя DOGE[488].

Обе игры принадлежат к поджанру, известному как «данжен-кроулеры». Вы перемещаетесь по лабиринтам, полным монстров, спускаетесь глубже в опасные зоны, отражая волны атак вражеских полчищ, и зачищаете одну комнату за другой, убивая всех, кто там находится. Легко понять, как такие игры могли повлиять на его образ мыслей. Он уже очистил Twitter от «вокизма». Теперь он войдёт в подземелья Вашингтона и уничтожит то, что он называл «пробуждённым паразитом в правительстве»[489]. Иногда Маск прямо указывал на взаимное опыление сфер игр и правительства. Через несколько дней после победы Трампа на второй срок Маск поделился клипом, который, предположительно, показывал, как он уничтожает массы демонов в Diablo IV. Он добавил комментарий: «Цель @DOGE — спидраном исправить федеральное правительство. Требует множества аномалий в матрице»[490].

Спидранинг — популярный вид зрелищного спорта на стриминговых платформах вроде Twitch, суть которого в прохождении игры или её части как можно быстрее. Это перекликается с управленческим стилем Маска: в своих компаниях он ставит во главу угла скорость, часто устанавливая нереалистичные сроки и жёстко подгоняя сотрудников, чтобы их соблюсти. Он и сам приглашал к такому сравнению: «Спидранинг Factorio в реальной жизни…» — твитнул он осенью 2020 года, имея в виду игру, в которой нужно строить заводы[491]. Спидранинг также часто зависит от использования лазеек. В некоторых играх есть глитчи, позволяющие пропускать уровни, проходить сквозь стены или иначе срезать путь. Другие уязвимы для «выполнения произвольного кода» — эксплойта, когда в память игры внедряется пользовательский код, чтобы изменить её поведение. Какие трюки считаются допустимыми, зависит от того, к какому углу сообщества спидранеров вы себя относите. «any%» — это термин, означающий, что можно использовать все глитчи и эксплойты.

Спидраном DOGE Маск проходил в категории «any%». Что это означало конкретно, стало ясно уже на самой инаугурации Трампа. Через несколько минут после начала церемонии приведения президента к присяге во второй раз программисты, работавшие на DOGE, запросили доступ к компьютерным системам Управления кадровой службы США. В течение получаса они завладели файлами с информацией о миллионах федеральных служащих. Несколько дней спустя они также получили полномочия рассылать электронные письма всем федеральным служащим с единого адреса. Они воспользовались этой властью, чтобы сделать то же предложение в тех же формулировках (тема письма: «Развилка на дороге»), которое Маск делал годами ранее в Twitter: уволиться с оплачиваемым отпуском или столкнуться с вероятностью увольнения[492].

Эта модель повторялась по всему федеральному правительству. Выступая на Всемирном правительственном саммите в Дубае по видеосвязи в феврале 2025 года, Маск заявил о намерении «удалить целые агентства, причём многие из них». «Если не удалять корни сорняка, — сказал он, — то сорняку легко прорасти снова»[493]. С самого начала Маск сделал для DOGE приоритетом получение доступа к базам данных и прочей цифровой инфраструктуре. По словам одного источника, он часто говорил о необходимости «контролировать компьютеры»[494]. Как заметила бывший государственный технолог Эмили Тавулареас, технология — это «спинной мозг» государства[495]. Маск хотел захватить его. Его заместители врывались в одно агентство за другим с ноутбуками в рюкзаках, порой затаскивая матрасы для ночёвок[496]. Закрепляясь на централизованных командных позициях, они внедряли схему действий, которую можно резюмировать так: удалять, автоматизировать и интегрировать.

Логика удаления была наиболее очевидна в бюджетировании с нуля (ZBB) — методе, который Маск взял на вооружение и в Twitter, и в DOGE[497]. Изобретённое в Texas Instruments в 1960-х, ZBB вынуждало каждый отдел обосновывать каждую статью расходов заново, вместо того чтобы переносить бюджеты вперёд. Долгое время ZBB отвергали как неработоспособное, но к 2024 году фирмы Кремниевой долины утверждали, что новые технологии наконец сделали его осуществимым. Анализировать и обосновывать каждую бюджетную статью вручную отнимало чудовищно много времени. Но с большими языковыми моделями и ИИ-инструментами бухгалтерского учёта этот процесс можно было выполнять автоматически[498]. Бюджеты можно было пересобрать с помощью ботов. Согласно Wired, Маск захватил компьютерные системы Бюро фискальной службы Министерства финансов в первый месяц работы DOGE в надежде создать «„кнопку удаления“, которой он мог бы орудовать против любого агентства, перекрывая его финансирование у источника»[499]. Некоторые агентства, вроде USAID, были фактически расформированы, отправлены в «щепорезку», как выразился Маск в твите[500].

Бюджетирование с нуля редко приводит к сокращению расходов[501]. Его реальным следствием, в руках Маска, была концентрация власти. Его подход подразумевал, что все расходы — это отходы, а плохие данные — будь то мошеннические контракты, бесполезные сотрудники или нелегитимные люди — можно просто удалить. То, что DOGE стремился автоматизировать, заметил исследователь медиа Эрик Сальваджо, — это «не бумажную работу, а демократическое принятие решений»[502]. Эффективность стала алиби для централизации.

Эта централизация обрела материальную форму в подходе DOGE к данным, который был нацелен на помещение всей правительственной информации в единое хранилище. Вашингтон преследовал мечту об интеграции данных со времён Патриотического акта; в марте 2025 года Трамп дал ещё один толчок в этом направлении исполнительным указом «Об устранении информационных перегородок для искоренения расточительства, мошенничества и злоупотреблений»[503]. Но та тотальная цифровая унификация, которую замышлял DOGE, была беспрецедентной. Самое амбициозное своё выражение она нашла в попытке создать «мега-API» в IRS, который сделал бы все данные налогоплательщиков — включая имена, адреса, номера социального страхования, налоговые декларации и сведения о занятости — доступными через один портал[504].

Аналогия с платформами Кремниевой долины была намеренной. У Uber был свой «режим бога», позволявший сотрудникам наблюдать за каждой поездкой в реальном времени. Когда Маск покупал Twitter, он потребовал доступ к «пожарному шлангу» платформы — нефильтрованному потоку всей пользовательской активности[505]. Теперь тот же принцип применялся к государству[506]. Palantir был главным партнёром в этом начинании. За первые месяцы администрации Трампа компания получила государственных контрактов на сумму свыше 113 млн долл. за работу, включавшую упрощение интеграции информации из различных ведомств[507].

Объединение данных означало устранение правовых заслонов и барьеров приватности, существовавших во всём федеральном правительстве. Изолированные хранилища — не обязательно зло. Это пространства привилегированной информации. Барьеры между ними могут служить защитными механизмами — средством против превышения полномочий, злоупотреблений и слежки[508]. Но с точки зрения DOGE, они были препятствиями для интеграции.

Эта интеграция служила и другой цели — шире внедрять программы на основе ИИ, что тоже было приоритетом DOGE. Чтобы обучать модели ИИ и использовать их для замены федеральных служащих, данные необходимо было централизовать и стандартизировать. В Министерстве по делам ветеранов DOGE развернул скрипт ИИ для аннулирования ненужных контрактов. (Модель галлюцинировала, принимая контракты на тысячи за контракты на миллионы долларов)[509]. DOGE также использовал ИИ для поиска формулировок о разнообразии, равенстве и инклюзивности (DEI) в политике и программах правительства[510]. Самым поразительным стало то, что в июле 2025 года оперативники DOGE объявили о запуске «Инструмента принятия решений по дерегуляции с помощью ИИ DOGE», который, как они обещали, сократит 100 000 федеральных нормативных актов в течение шести месяцев. В частности, они поклялись сэкономить 93 % человеческого труда, затрачиваемого на устранение нормативных актов, автоматизировав самый трудоёмкий аспект: а именно, рассмотрение комментариев, присланных американскими гражданами. Они хвастались, что сотни тысяч комментариев могут быть проанализированы ИИ почти мгновенно[511].

Конечной точкой DOGE было управление с помощью ИИ: государство не как пространство обсуждения, а как строки исполняемого кода. Как заметила социолог Зейнеп Туфекчи, Маск выставлял себя «сисадмином», поддерживающим работу серверов[512]. Он подкреплял этот вымысел футболкой «Техподдержка» на заседаниях кабинета министров, представляя свою роль в аполитичном ключе. Но проект был глубоко политическим. Мечта DOGE о всеведении данных выходила за рамки анализа затрат и выгод или модернизации программного обеспечения — всё это было мантрами предыдущих администраций. Для DOGE охота на «расточительство, мошенничество и злоупотребления» плавно сливалась с охотой на нелегитимных людей: ошибки, подлежащие удалению. Маскизм не сводился к урезанию бюджетов. В масштабах общества он означал чистку от тех, кого считали не к месту.

Как только управление стало вопросом кода, возникла следующая очевидная проблема: какие данные считать действительными, а какие следует удалить? Для Маска багами были не только потраченные впустую доллары или лишние сотрудники, но и подозрительные люди. В начале своей работы в DOGE он настаивал, что чеки социального страхования уходят покойникам, — заключение, ставшее результатом неверного прочтения данных агентства[513]. Не имея опыта работы в правительстве, его команда часто не могла верно прочесть государственные системы. Маск пошутил в X: «Может, „Сумерки“ — это правда, и существует куча вампиров, собирающих социальное страхование»[514]. Когда интервьюер попросил его ответить критикам вроде Билла Гейтса, утверждавшим, что сокращение USAID будет стоить миллионов жизней, он отмахнулся: «Они даже не пытаются придумать какого-нибудь сиротку напоказ»[515]. На его программистском жаргоне «эмпатический эксплойт» был всего лишь «багом в западной цивилизации», который нужно пропатчить[516]. Это было неотъемлемой частью мышления Маска на протяжении десятилетий. Его брат Кимбал взялся за мобильную игру Polytopia, потому что Маск сказал, что «она научит меня быть CEO вроде него». Первым уроком было: «Эмпатия — не актив». Вторым: «Играй в жизнь как в игру»[517].

Подход к жизни как к игре имел свой этос и своих философов. В теории, которую часто цитирует Маск, Ник Бостром предполагает, что мы, возможно, живём в симуляции, запущенной на мейнфрейме будущего[518]. Более того, многие из окружающих нас людей могут быть не людьми, а компьютерными программами: те, кого Бостром называет «теневыми людьми», — убедительные имитации, лишённые внутреннего мира[519]. Этические последствия этого весьма значительны. Если нас окружают теневые люди, то призывы к эмпатии — не моральный императив, а манипулятивный код. Рациональная реакция — ожесточить себя против гуманитарных чувств. Экономист Робин Хэнсон пришёл к этому выводу в известной статье 2001 года «Как жить в симуляции». «Если вы, возможно, живёте в симуляции, — писал он, — то при прочих равных вам, по-видимому, следует меньше заботиться о других»[520].

Теневые люди красной нитью проходят через всю карьеру Маска. В PayPal это были мошенники с ложными личностями; в Twitter — сначала боты, затем надуманное понятие «мёртвых душ» — убеждение, что многие сотрудники на зарплате на самом деле не настоящие люди[521]. Маск также выражал эту идею через концепцию НПС. Байден был «НПС с ограниченным деревом диалогов»[522]; пресса — «единым разумом»[523] или «коллективом дронов»[524], состоящим из «НПС-марионеток СМИ»[525]. Он поделился мемом, где вскрывают голову, чтобы заменить чип с надписью «Tesla good» на чип с надписью «Tesla bad». Подпись гласила: «Новая программа для НПС»[526]. «Людям всегда следует задаваться вопросом, кто написал программу, работающую у них в голове», — прокомментировал он[527]. «У большинства людей очень слабые брандмауэры, — пояснил он в другой раз, — поэтому их легко запрограммировать»[528].

Видение мира как кода легко перетекало в политику. Маск назвал Джорджа Сороса «системным хакером», финансирующим «фальшивый кошмар с просителями убежища», а правозащитные организации — спонсирующими «фальшивые протесты» у дилерских центров Tesla[529]. Федеральное правительство погрязло в мошенничестве, утверждал Маск. Это было частью более масштабного эксплойта: демократы использовали деньги для массового ввоза нелегальных иммигрантов, чтобы «создать постоянное большинство — однопартийное государство»[530]. Он считал, что они добиваются этого через «взлом» закона о предоставлении убежища[531]. «Просто произносишь волшебную фразу „прошу убежища“ и ты в стране, — говорил он, — никаких доказательств при этом вообще не требуется»[532].

По словам Маска, Байден открыл границы[533]. Соединённые Штаты «расстилают красную (во всех смыслах) ковровую дорожку для каннибалов-убийц» и объявили, что «нелегалы» могут голосовать, а это значит, что «2024 год, вероятно, станет последними выборами, исход которых на самом деле решат граждане США»[534]. За день до выборов он заявил подкастеру Джо Рогану и его десяткам миллионов подписчиков, что мигрантов «буквально завозят самолётами в колеблющиеся штаты», что в некоторых случаях приводит к «увеличению на 700 %» числа жителей без документов[535]. Граница, по его словам, «практически не существует»[536].

Эти заявления не соответствовали действительности. Граница не была открыта. Просителей убежища проверяли, и многим было отказано. Негражданам, не говоря уже о людях без документов, голосовать не разрешалось, и случаи подобного мошенничества были ничтожно редки. Никаких каннибалов не было. Анализ десятков тысяч твитов, проведённый Bloomberg, показал, что Маск стал «главным распространителем антииммигрантских теорий заговора в X». В 2024 году он написал в Twitter более 1300 раз об иммиграции и фальсификациях на выборах, получив в общей сложности около 10 миллиардов просмотров[537]. Анализ, проведённый изданием Economist, показал, что к 2024 году Маск писал об иммиграции почти вдвое чаще, чем на свою вторую любимую тему — свободу слова[538].

Раздувание Маском паники по поводу людей не на своём месте вышло за пределы Соединённых Штатов. В те же месяцы он продвигал требования европейских ультраправых о принудительной «ремиграции» иммигрантского населения. Ремиграция была человеческим эквивалентом бюджетирования с нуля: стереть всё начисто, удалить избыточные или незаконные записи и начать заново. Неистовость его антииммигрантских настроений следует рассматривать в совокупности с его кибернетическим взглядом на общество и государство. Марко Элез, сотрудник DOGE, получивший доступ на запись к федеральным платёжным системам, выразил это лаконично, написав, что 99 % индийцев с временными рабочими визами «заменят чуть более умные большие языковые модели, они вернутся домой, не парьтесь, парни»[539].

Слияние кода и нативизма было разительным. Самый значимый акт интеграции данных, предпринятый DOGE, был призван противодействовать (воображаемому) вторжению «импортированных» мигрантов путём ускорения массовых депортаций. К марту 2025 года оперативники Маска начали создавать то, что Wired назвал «главной базой данных» для отслеживания иммигрантов, — объединяя записи Министерства внутренней безопасности (DHS), Налогового управления (IRS), Управления социального обеспечения (SSA) и списки избирателей[540]. Это состыковалось с контрактом Palantir на 30 млн долл. по программе «ImmigrationOS» для Иммиграционной и таможенной полиции (ICE), который обещал «видимость почти в реальном времени» по негражданам[541].

В следующем месяце New York Times сообщила, что администрация Трампа использовала новую интеграцию данных от DOGE, чтобы сделать людей нечитаемыми для системы. Тысячи были добавлены в «главный файл умерших» SSA, что отрезало им доступ к кредитным картам и банковским счетам. Один бывший комиссар назвал это «финансовым убийством»[542]. Целью было перекрыть людям возможность зарабатывать на жизнь и вынудить их «самодепортироваться». Трамп также призвал провести национальную перепись, которая не учитывала бы резидентов без документов, порывая с принципом, определявшим американскую практику с 1790 года, — исключениями были порабощённые, считавшиеся за 3/5 человека, и коренные народы, не учитывавшиеся вовсе[543]. То, что начиналось как «техподдержка» правительственных баз данных, плавно слилось с политикой исключения.

Это был цифровой нативизм. Метафора отладки стала буквальной.

До и во время своей работы в DOGE Маск неоднократно называл то, что он делает, «перепрограммированием Матрицы»[544]. Но что он имел в виду? В фильме молодой хакер по имени Нео (в исполнении Киану Ривза) обнаруживает, что жизнь — это симуляция: люди хранятся в биомеханических сотах как батарейки для цифрового сверхинтеллекта, который усыпляет их иллюзией. «Прими красную таблетку», — впервые написал Маск в Twitter в мае 2020 года, отсылая к сцене, где Нео должен выбрать между видением правды (красная таблетка) или пребыванием в блаженном неведении (синяя таблетка)[545]. Эта фраза стала символом ультраправых XXI века, популяризованная на сабреддите r/TheRedPill, основанном в 2012 году[546]. Превращение Нео из пассивного наблюдателя в активного борца катализируется красной таблеткой, которая делает его отслеживаемым для союзников. Принять красную таблетку — значит не просто видеть симуляцию насквозь, но и овладеть ею. Решающий сдвиг происходит, когда Нео учится перепрограммировать Матрицу изнутри, что позволяет ему побеждать агентов в чёрных костюмах, которые охотятся на аномалии.

К финалу «Матрицы» Нео обретает леденящий стиль общения. Если все живут в симуляции, то ничья жизнь не имеет значения. Самая драматичная сцена фильма показывает Нео в плаще, делающего кульбиты, пока он выкашивает десятки врагов из двух пистолетов с пустым выражением лица. Но это не убийства, как если бы действие происходило в видеоигре. Жертвы — ненастоящие люди.

«Матрица» — краеугольный камень для маносферы, онлайн-сообщества, открыто провозглашающего мужское превосходство и женоненавистничество. Маска иногда причисляли к этой группе[547]. Его действительно радушно приняли лидеры маносферы вроде Эндрю Тейта, чей аккаунт в Twitter Маск восстановил. В ходе их онлайн-беседы Тейт заявил, что покупка соцсети «взломала Матрицу в реальном времени», и теперь «чрезвычайно трудно проводить те психологические операции, что они проводили раньше, и порабощать население — а это их главная цель»[548]. Однако между Маском и маносферой есть простая, но важная разница. Тейт говорит о необходимости разрушить матрицу или сбежать из неё. Маск — редкая фигура, которая видит матрицу не как проблему, а как часть решения. Маскизм, в конечном счёте, означает строительство лучшей матрицы.

Именно это Маск пытался делать с DOGE, сочетая игровую логику со страхом перед проникновением извне и попыткой обновления управления через программирование. В апреле 2025 года он буквализировал аналогию, выложив своё изображение в образе Нео с двумя пистолетами-пулемётами в холле ЦРУ[549]. Но перепрограммировать Матрицу оказалось не так легко, как он воображал. Маск покинул DOGE в конце мая 2025 года после своего 130-дневного пребывания в статусе «специального государственного служащего» не в солнцезащитных очках, а с фингалом (по слухам, поставленным его малышом). К тому моменту сайт DOGE рапортовал о 170 млрд долл. экономии. Расследование Financial Times смогло подтвердить «лишь малую толику этой цифры»[550]. После того как в июле 2025 года был принят «Один большой красивый законопроект» Трампа с щедрыми налоговыми льготами для богатых, экономия была и вовсе сведена к нулю[551]. DOGE стал, по выражению Маска, «мальчиком для битья» для всех видов общественного недовольства[552]. Продажи Tesla рухнули вместе с популярностью Маска[553].

С одной стороны, DOGE обнажил пределы маскизма как метода управления государством. Компании могут обращаться с работниками как с расходными единицами, потому что окружающее их государство гарантирует им базовое существование. Маск безжалостно удалял работников в своих компаниях и ловко пользовался лазейками трудового законодательства, но, пытаясь проводить реальные сокращения в DOGE, он столкнулся с хрупким биополитическим контрактом, лежащим в основе американской жизни, — его обманчиво называют «льготами», но правильнее понимать как инфраструктуру выживания для многих миллионов людей. По мере того как американцы изливали свой гнев из-за опасений или реальной потери доступа к социальному страхованию и Medicare, репутация Маска страдала. Связь между Маском и его подпевалами не масштабировалась до общественного договора.

Маск воображал DOGE реализацией мечты реакционной технократии, при которой инженеры дисциплинируют общество, как заводской цех. Но общество — не завод. Оно включает детей, стариков, инвалидов, тех, кто привязан к месту географически, — именно те категории жизни, которые рынки определяют как избыточное население. Пытаясь навязать киборглогику оптимизации, Маск обнаружил, что люди — не программируемые единицы, а роль государственного сектора как раз в том и состоит, чтобы предоставлять блага, которые частный сектор не может или не хочет. Смешение кодовой базы, компании и государства не сработало.

С другой стороны, конечно, это государство инструментализировало Маска. Окружение Трампа использовало Маска для войны с «пробуждёнными» сферами высшего образования, иностранной помощи и научных исследований под знаком эффективности, одновременно атакуя административное государство и терроризируя федеральных служащих способами, вполне соответствующими целям консервативных и либертарианских мозговых центров. DOGE также послужил экспериментальным тычком в плоть государства всеобщего благосостояния, чтобы посмотреть, как отзовётся политическое тело. Когда сопротивление поднялось, Маск принял на себя вину, но многие изменения сохранились. Возможно, самым важным стало расширение возможностей федерального правительства по внутреннему надзору, которому способствовали усилия DOGE по интеграции данных. В этом смысле маскизм оказался не руководящей философией, а набором инструментов, доступным тем, кто руководит.

Развязку, таким образом, можно прочесть в двух регистрах. Один — личный: самонадеянность Маска, его неспособность превратить капитал знаменитости в совместное руководство государством. Другой — структурный: более глубокое внедрение подрядчиков вроде Palantir в бэкенд правительства. При всей яркости размолвки с Трампом, развернувшейся в месяцы после ухода Маска из Вашингтона, компании Маска продолжали получать новые контракты от Пентагона. В июле 2025 года xAI объявила, что заключила контракт с Министерством обороны на пакет ИИ-продуктов «Grok для правительства»[554]. Это произошло в тот же день, когда компания представила «Ани», анимированного ИИ-компаньона, способного вести разговоры сексуального характера. Это аниме-персонаж с преувеличенными пропорциями тела и детским лицом — хрестоматийная «вайфу», напоминающая персонаж Джой из фильма 2017 года «Бегущий по лезвию 2049». Результатом стал невероятный, но характерный заголовок: «Grok запускает порнографического аниме-компаньона и получает контракт Министерства обороны»[555].

В 1990-х футуристы предвидели появление «кибергосударств». Новые технологии позволят компаниям и сообществам распустить правительство и заняться самоуправлением. Тридцать лет спустя похоже, что политическая и цифровая власть могут быть симбиотическими. При маскизме технологии пришли не для того, чтобы похоронить национальное государство, но чтобы усилить его.