Прежде всего — горы. Большой Кавказский хребет — это высочайшая горная цепь Европы, если, конечно, признавать, что этот край относится к Европе. Отгородив от русских равнин на севере, он величественной дугой протянулся на 800 миль от Чёрного моря до Каспийского. Среди венчающих его вершин — два потухших вулканических конуса: Эльбрус (18 510 футов, или 5642 метра) на российской стороне хребта и Казбек (16 558 футов, или 5033 метра) на севере Грузии.

Столетиями слово «Кавказ» значило для Европы дикие ледяные горы и миф о Прометее, который похитил у богов огонь и был в наказание прикован к обледенелым вершинам. Дважды упоминая эти горы, Шекспир спрашивал: «Кто может удержать огонь в руке, помышляя о морозном Кавказе?» — и писал о влюблённом: «…и крепче прикован к чарующим глазам Аарона, чем Прометей к Кавказу». А два столетия спустя Шелли уже смутно представлял себе, где эти горы, и поместил действие своей стихотворной драмы «Освобождённый Прометей» в «ущелье ледяных скал Индийского Кавказа». Лишь в 1874 году группа английских альпинистов поднялась на более высокую вершину Эльбруса.

Итак, эти горы — и колоссальный ориентир, и мощная преграда; Южный Кавказ, о котором эта книга, лежит к югу от неё. По-русски регион называется Закавказьем, потому что в глазах русских он лежит по ту сторону гор. Более политически нейтральный термин «Южный Кавказ» вошёл в употребление лишь после того, как три страны — Армения, Азербайджан и Грузия — обрели независимость в 1991 году. Горы определяют и южные части региона. Вторая цепь, Малый Кавказ, тянется к югу от главного хребта, придавая Армении и западному Азербайджану гористый облик. К югу эти горы переходят в высокогорье, которое получило название Нагорный — горный — Карабах. К юго-западу от Республики Армения возвышаются две вершины священного Арарата, который находится в пределах азиатской Турции, но в ясный день господствует над горизонтом армянской столицы Еревана.

^{_{Горный пейзаж в Тушети, Грузия. Томас де Ваал}}

Не весь Южный Кавказ горист. Здесь есть и плодородные винодельческие равнины восточной Грузии, и субтропическое побережье Чёрного моря, и засушливые пустыни в центральном Азербайджане. Но именно горная география определяет несколько особых черт региона. Первая — этническое разнообразие: на сравнительно компактной территории с населением всего около пятнадцати миллионов человек живут вперемешку разные народы. Арабы называли Кавказ джабаль аль-алсун, или «горой языков», за обилие языков, и Северный и Южный Кавказ вместе дают самую высокую плотность самостоятельных языков в мире. На Южном Кавказе насчитывается около десяти основных народов. Наряду с тремя главными этническими группами — азербайджанцами, грузинами и армянами — здесь живут осетины, абхазы, курды (как мусульмане, так и езиды), талыши и лезгины. Большинство из них говорят на взаимно непонятных языках.

Языковая пестрота есть и внутри самих народов. Повернись история иначе, иные провинции стали бы отдельными национальными государствами. Мегрелы и сваны в Грузии говорят на собственных языках, родственных грузинскому, но отличных от него. Армяне Карабаха говорят на диалекте, который трудно понимают в Ереване. Северные и южные осетины говорят на заметно различающихся диалектах осетинского языка и разделены горами. Вместе с этнической пестротой приходят и стойкие традиции обособленности и местного самоуправления. Абхазия, Аджария, Южная Осетия, Карабах и Нахичевань получили при советской власти автономный статус — он отражал давние традиции самоуправления.

Мы неизбежно называем Южный Кавказ «регионом», но во многом это не так. Центробежные силы здесь сильны. Южный Кавказ — или Закавказье — впервые был собран как русский колониальный регион в начале XIX века. Единственная историческая попытка создать единое государство, Закавказская федерация, распалась на три части всего через месяц, в мае 1918 года. Распад этот впервые создал три образования — Армению, Азербайджан и Грузию, — которые советская власть потом сохранила.

Три границы этого региона определены географией, но остальные — в меньшей степени. Первая граница, цепь Большого Кавказа, стала естественной границей тысячи лет назад. Греческий географ Страбон, писавший в первом веке н. э., говорил, что она «нависает над обоими морями — Евксинским и Каспийским — образуя как бы стену для перешейка, который отделяет одно море от другого»[2]. Северный Кавказ по ту сторону гор — это в основном отдельный мир, расположенный на южной окраине Российской Федерации и почти не связанный с внешним миром. Северный Кавказ — мозаика из преимущественно мусульманских народов, живущих в семи автономных областях и республиках. Крупнейший из них, Дагестан, был настолько важен, что его иногда называли «Восточным Кавказом». Российская империя полностью завоевала эти территории лишь в 1850-х и 1860-х годах, спустя целых пятьдесят лет после присоединения Грузии. Три небольших народа живут и на Северном, и на Южном Кавказе и образуют узкий мост между ними. На западе абхазы на черноморском побережье долгие периоды своей истории входили в состав Грузии, но при этом прочно связаны родством с черкесскими народами Северного Кавказа. В центре региона осетины живут по обе стороны гор — на российской и грузинской стороне, в Северной и Южной Осетии. На востоке, на побережье Каспийского моря, лезгины разделены между Россией и Азербайджаном.

Две другие естественные границы Южного Кавказа, Чёрное и Каспийское моря, открыли регион для торговли и вторжений как из Европы, так и из Азии. На протяжении веков Южный Кавказ находился на главных торговых путях между Европой и Азией, образуя своего рода малый «Шёлковый путь», проходивший через древние города Баку, Дербент и Тифлис. Исключением было только советское время: границы закрылись, путь перекрыли, и вся торговля пошла на север.

Четвёртая граница на юге в основном проходит по реке Аракс, или Арас: в 1828 году её сделали рубежом между Российской и Персидской империями. Аракс течёт 660 миль от восточной Турции между Арменией и Азербайджаном с одной стороны и Ираном с другой, пока не встречается с другой главной рекой региона, Курой, и впадает в Каспийское море. Современный Азербайджан простирается к югу от Аракса в его восточной части, охватывая горный регион, где живут талыши.

Наконец, юго-западная граница к югу от Чёрного моря, между Турцией с одной стороны и Грузией и Арменией с другой, — та, что больше всего обязана истории и меньше всего природе. Эта территория называется и Восточной Анатолией, и Западной Арменией, — уже по этому видно, как менялась её судьба из века в век. В 1913 году ныне турецкий город Карс был российским пограничным городом — русский путеводитель того года рекомендует посетителям взглянуть на его новый гранитный военный мемориал. В 1915–1921 годах эта приграничная территория стала ареной ужасающего кровопролития: большая часть её армянского населения была убита вместе с представителями многих других общин, а за неё сражались турецкая, русская и армянская армии. В конечном счёте граница была проведена между Турцией и новыми большевистскими республиками Арменией и Грузией по Карсскому договору 1921 года. Договор установил, что порт Батуми будет частью Грузии, и окончательно передал Восточную Анатолию, включая священную гору армян — Арарат, новому турецкому государству. Тем самым он определил западную границу Южного Кавказа, которую потом накрепко заперли советские и турецкие пограничники и холодная война.

Находится ли Южный Кавказ в Европе или Азии? По одному определению, предложенному немецко-шведским географом XVIII века Филиппом Иоганном фон Страленбергом, регион находится в Азии, а граница с Европой проходит по Кумо-Манычской впадине, к северу от Большого Кавказского хребта. Другие географы, несколько более аккуратно, сделали сами Кавказские горы границей между Европой и Азией. Сегодня принято относить Грузию, Армению и Азербайджан к Европе, а границу между Европой и Азией проводить по турецкой границе и реке Аракс. Отсюда странность: «Европа» в Армении и Азербайджане лежит прямо к востоку от «азиатских» турецких городов Карс и Трабзон.

Ни одно определение не годится, потому что лиц у Южного Кавказа несколько. Он одновременно европейский и азиатский, с сильным ближневосточным влиянием. Политически три страны, и особенно Грузия, смотрят больше в сторону Европы. Все три входят в два европейских института — Совета Европы и Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), — но ведь Турция тоже. Грузинский политик Зураб Жвания, как известно, сказал Совету Европы в 1999 году: «Я грузин, и поэтому я европеец». Но армяне поддерживают связи со своими общинами диаспоры в Иране, Ливане и Сирии, а азербайджанцы близки тюркским народам Центральной Азии. В конце концов всё упирается в то, кем люди сами себя считают. В начале классического романа Курбана Саида о Кавказе 1937 года, «Али и Нино», действие которого происходит в Баку до и во время Первой мировой войны, русский учитель объявляет ученикам, что Российская империя разрешила древний географический спор о Кавказе в пользу Европы. Учитель говорит: «Поэтому можно сказать, дети мои, что отчасти на вас лежит ответственность за то, принадлежать ли нашему городу к прогрессивной Европе или к реакционной Азии», — после чего Мехмед Хайдар, сидящий на задней парте, поднимает руку и говорит: «Пожалуйста, господин учитель, мы бы предпочли остаться в Азии»[3].

Есть у Кавказа и собственное лицо. Антропологи довольно легко выделяют его обычаи и традиции, и они становятся тем заметнее, чем ближе к горам. У кавказских народов схожие свадебные и похоронные обряды, и все отмечают сороковой день после смерти близкого человека поразительно похожими ритуалами. Одни и те же сложные обряды гостеприимства и застольных тостов встречаются по всему региону, даже у мусульман-азербайджанцев. Иностранные посредники между «воюющими» армянами и азербайджанцами или грузинами и абхазами часто видели, как, стоит двум сторонам сесть за общий стол, политические разногласия забываются и точно соблюдаются застольные ритуалы еды и питья.

Кавказ, возможно, родина вина. Археологические находки в южной Грузии, северо-западном Азербайджане и северной Армении позволяют предположить, что люди каменного века в мягком климате, среди диких плодовых, пробовали разводить виноград.

В 1960-х годах археологи в северо-западном Азербайджане нашли в раскопе, который датируют примерно 6000 годом до н. э., косточки, похожие на культурный виноград. Позднее американский учёный Патрик Макговерн обнаружил следы вина в огромных узкогорлых пятилитровых керамических сосудах этого периода, раскопанных в цитадели Шулавери в Грузии. Вино для сохранности обработали смолой. Около 2000 года до н. э. мастера триалетской культуры в том же районе вырезали сцены пиров на золотых и серебряных кубках. А тысячелетием позже греческий историк Геродот писал, что армянские лодочники сплавляли вино по Тигру в Вавилон[4].

Керамические винные кувшины, зарытые в землю, сохранились на протяжении веков под разными названиями. В 1829 году Александр Пушкин писал: «Кахетинское и карабахское стоят некоторых бургонских. Оно хранится в маранах, огромных кувшинах, зарытых в землю. Их открывают с большими обрядами. Недавно русский драгун, тайно отрыв один такой кувшин, упал в него и утонул в кахетинском вине, как несчастный Кларенс в бочке мальвазии»[5].

Все три страны Южного Кавказа производят и пьют как вино, так и коньяк. Азербайджанские виноградники разорила антиалкогольная кампания Михаила Горбачёва, а возрождение ислама с тех пор поубавило и саму привычку пить. Армения наиболее известна своим коньяком. Такие марки, как «Наири» и «Двин», ценятся во всём мире, хотя история о том, что Уинстон Черчилль любил пить «Двин», по-видимому, легенда, которую разнёс популярный советский шпионский сериал[6].

^{_{Крестьяне в Кахетии, Грузия, собирают урожай. Владимир Валишвили}}

Грузия неотделима от вина. Здесь больше 400 местных сортов, около сорока из них — коммерческие марки. Самые популярные марки — полусладкие красные, такие как Киндзмараули и Хванчкара, и более сухие белые, например Цинандали. Застолье с вином — сердцевина того, чем нация себя ощущает. Кавказские застолья и тосты в Грузии достигают особого накала. Настоящая грузинская супра (застолье) длится много часов. Мужчину назначают тамадой (распорядителем застолья), чтобы он вёл тосты, направлял и развлекал остальных гостей. Немецкий антрополог Флориан Мюльфрид пишет, что застольные обряды стали для грузин способом заявить о своей особости, и в особенности от пьющих водку русских:

«Поскольку русские, в отличие от прежних захватчиков, разделяли с грузинами ту же религию, религия больше не была отличительным фактором между „нами“ (грузинами) и „ими“ (русскими). „Самоостранение“ грузинской нации должно было основываться на чем-то другом: народной культуре. Супра вскоре стала символом этого культурного отличия, проявлением „грузинского“ гостеприимства, основанного на особом способе еды, питья и пиршества»[7].

Запрет России на грузинское вино был снят в 2013 году. Гибельное поначалу, эмбарго в конечном счёте пошло грузинскому виноделию только на пользу. Объёмы производства резко упали, но качество кардинально улучшилось. Открылось несколько первоклассных виноделен, и многие вернулись к выдержке вина в больших глиняных сосудах — квеври. В 2016 году Россия снова стала главным рынком сбыта — теперь уже для куда более разнообразной и качественной отрасли[8].

* * *

Этнические и религиозные различия существовали всегда, но современная политика их резко усиливает. Сто лет назад отношение к религии могло быть очень прагматичным. В своих мемуарах об Абхазии начала XX века Адиле Аббас-оглы пишет: «Приезжая в Мокву на мусульманские праздники, я всегда смеялась, наблюдая, как там пьют вино и водку, а в некоторых семьях готовили праздничные блюда из свинины»[9]. Историк-эмигрант Айтек Намиток писал:

Общие святыни, почитаемые приверженцами обеих религий, отнюдь не редкость. Гробница святого Георгия в церкви Мокус-Су и христианская святыня Дзивар почитаются как грузинами и армянами, с одной стороны, так и азербайджанцами и курдами-мусульманами — с другой. Согласно местному преданию, первую построили христианский и мусульманский пастухи. Точно так же мусульманскую святыню Пир-Довган (или святого Довгана) армяне почитали столь же ревностно, как и последователи Магомета[10].

Ещё раньше, в 1840-х годах, немецкий путешественник барон Август фон Гакстгаузен говорил, что видел больше вражды между приверженцами одной и той же религии, чем между представителями разных вер:

Магометанские татары, черкесы и персы, а также христиане грузины и армяне живут в одних деревнях, поддерживают дружеские отношения, а иногда даже едят вместе на одном ковре; при этом каждый строго соблюдает требования своей веры и придерживается своих национальных обычаев, нравов и одежды. Вражда существует только между сектами одной религии, как, например, между шиитами и суннитами среди магометан, и теми армянами, которые принадлежат к национальной и римской церквям[11].

Южный Кавказ издавна раздроблен, и виноват в этом ландшафт. В Грузии горцы Сванетии, Хевсурети и Тушети были едва связаны с центральной властью из Тбилиси до современной эпохи. Азербайджан, который тоже не был единым политическим целым до Нового времени, тоже полон областных различий. Областничество, когда политик опирается на земляков и раздаёт власть и покровительство выходцам из своего края, до сих пор живо в Азербайджане и даже имеет название: yerlizabliq. При последних двух президентах Азербайджана, отце и сыне Гейдаре и Ильхаме Алиевых, в правящей верхушке заправляет так называемый нахичеванский клан — выходцы с родины Алиевых. Быть «нахичеванцем» не значит, что нужно там жить — президент Ильхам Алиев никогда там не жил, — но откуда ты родом — по-прежнему важный знак принадлежности.

У трёх главных столиц региона своя, особая история. Сто лет назад ни в Тбилиси (Тифлисе), ни в Баку, ни в Ереване не было соответственно грузинского, азербайджанского или армянского большинства. Тбилиси может претендовать на звание столицы Кавказа, но грузинским он был далеко не всегда. В течение 500 лет это был арабский город, тогда как более древний город Мцхета был старой грузинской столицей. Затем, в средневековый период, город перешёл под контроль армянского купеческого сословия. В XIX веке они были самой большой общиной и окончательно массово уехали только в 1960-х годах. Среди знаменитых тбилисских армян были чемпион мира по шахматам Тигран Петросян и кинорежиссёр Сергей Параджанов. С конца XIX века Баку стал космополитичным городом, где смешались десятки народов. Русский стал языком межнационального общения. Гарри Каспаров, еврейско-армянский чемпион мира по шахматам, который родился в Баку, но не может туда вернуться из-за армянских корней, называет своей национальностью «бакинец». Баку стал по-настоящему азербайджанским городом только после распада Советского Союза, войны в Нагорном Карабахе и массовой эмиграции других национальных групп.

^{_{Кавказ около 1780 года}}

Напротив, вплоть до Первой мировой войны Ереван, столица Армении, имел персидский колорит и преимущественно мусульманское население. Его главной достопримечательностью была мечеть с голубыми изразцами, а большой церкви не было. Фон Гакстгаузен писал: «В Тифлисе, можно сказать, встречаются Европа и Азия, и город имеет двойственный вид; но Эривань — чисто азиатский город: все здесь восточное, за исключением нескольких недавно построенных русских домов и изредка русских мундиров на улицах»[12]. Больше армян жило в Тифлисе, Баку, Шуше и Ване. Ереван стал армянским городом только после массового бегства армян из Османской империи и азербайджанцев из восточной Армении в 1915–1918 годах.

Можно утверждать, что сильные национальные идентичности начали формироваться в трёх странах Южного Кавказа только в советскую эпоху. Складывание национальной идентичности потянуло за собой и людей: армяне переезжали в Армению, азербайджанцы — в Азербайджан, и Тбилиси впервые, возможно, за всю свою историю стал сильно грузинским городом. Больше всего пострадали малые народы Закавказья, которые боялись ассимиляции, хотя их права номинально защищались советским законом.

Ещё с полдюжины небольших народов составляют на Южном Кавказе заметные общины. Курды рассеяны по всему региону. Так называемые курды-езиды — самое большое меньшинство Армении, а в Азербайджане много мусульман-курдов. Абхазы и осетины (о них пойдёт речь в главе 5) и те и другие малочисленны. В Абхазии проживает чуть более 100 000 абхазов, а в Южной Осетии осетин ещё меньше — гораздо больше осетин живёт в российской Северной Осетии. Два основных этнических меньшинства Азербайджана — лезгины на севере и талыши на юге. Около 200 000 лезгин (по официальным данным) живут на севере Азербайджана, а по другую сторону границы, в российском Дагестане, живёт ещё около 400 000 их соплеменников. Они сунниты и говорят на языке, по-видимому, коренном для Кавказа. Талыши живут на юге Азербайджана, недалеко от иранской границы, и говорят на языке, родственном фарси. Официально их 80 000, но сами талыши называют гораздо более высокие цифры. Ни одна из этих этнических групп не играет политической роли в стране, хотя время от времени вспыхивает недовольство из-за их культурных прав.

Курды живут на Кавказе уже тысячелетие, а также в полудюжине стран Ближнего Востока. Мать Низами, персидского поэта XII века из города Гянджи, была курдянкой. Курды Кавказа делятся на две основные группы. Курды-мусульмане (в основном шииты) сейчас проживают главным образом только в Азербайджане. Так называемые курды-езиды, живущие в Армении и Грузии, не мусульмане; некоторые из них не считают себя курдами, хотя говорят на языке, который явно курдский.

Трудно сказать, сколько курдов на самом деле, потому что они сильно ассимилировались и большинство уже не говорит по-курдски. Согласно всероссийской переписи 1897 года, на Южном Кавказе проживало около 100 000 носителей курдского языка[13]. Большинство их всё ещё кочевало со скотом. В 1920-е годы они номинально выиграли от большевистских проектов «коренизации». В 1923 году в шести районах западного Азербайджана, между Нагорным Карабахом и Арменией, была создана область под названием Красный Курдистан с центром в селе Лачин. Перепись 1926 года зафиксировала в Красном Курдистане 37 470 курдов. Но нет никаких следов того, что советская власть вложила в этот опыт хоть какие-то средства. По данным переписи 1926 года, только 17 процентов курдов назвали курдский своим родным языком.

Красный Курдистан упразднили в 1929 году. В 1930-е годы курдов записали в «отсталые» и «враждебные» народы, у которых есть сородичи за советской границей. Их усиленно ассимилировали, переписывая азербайджанцами. В 1937 году они стали одной из первых советских национальностей, депортированных в Казахстан и Сибирь. Десятки тысяч погибли. Курдский язык был запрещён. Хотя в 1950-е годы им разрешили вернуться домой, курды практически исчезли как этническая группа в Азербайджане.

В переписи 1979 года курды вообще не значились. Ассимиляция была отчасти принудительной, отчасти добровольной. Курды говорили на азербайджанском языке, вступали в браки с азербайджанцами и исповедовали ту же религию. Даже ведущий курдский историк Азербайджана Шамиль Аскеров записал себя в паспорте как «азербайджанец». Это означало, что курды-мусульмане разделили судьбу азербайджанцев в карабахской войне. В 1992 и 1993 годах армянские силы захватили районы Лачин, Кельбаджар и Кубатлы, которые ранее были «Красным Курдистаном», и изгнали всё смешанное азербайджано-курдское население. Пастухам, которые проводили там лето, пришлось навсегда осесть на зимних пастбищах.

Армянские езиды остались в Армении — их спасла особость. Не христиане и не мусульмане, со своими древними обрядами, они переселились в русскую Армению из Османской империи в XIX веке. По оценкам самих езидов, в Армении их по-прежнему насчитывается от 30 000 до 40 000 человек, что составляет около 3 процентов населения. Это по большей части бедные земледельцы и пастухи, политического веса в Армении у них мало. Езиды стоят особняком от остальных курдов, и многие даже отрицают родство с ними. Многие эмигрировали в Россию, и эта уникальная этническая группа находится под угрозой исчезновения[14].

Древняя история Кавказа довольно загадочна. Для целей этой книги можно уверенно сказать лишь одно: этот регион — сокровищница для археологов, а его древнее прошлое имеет очень мало отношения к настоящему. Одни из древнейших известных черепов, которым 1,8 миллиона лет и которые назвали (не без патриотического умысла) Homo georgicus, археологи нашли в Дманиси на юге Грузии. Челюсть неандертальца, найденная в пещере Азых в Карабахе, старше 300 000 лет. Около 6000 года до н. э. здесь существовала процветающая культура каменного века, которая, возможно, изобрела виноделие. К югу от Баку, в Гобустане, есть наскальные изображения возрастом почти 4000 лет. Всё это говорит о непрерывном заселении края с древнейших времён.

Два древних сюжета, греческий и библейский, до сих пор живут в национальных преданиях Кавказа. В Армении кафе, магазины и информационное агентство названы «Ноян Тапан» или «Ноев ковчег» в честь библейского рассказа о том, что во время потопа ковчег остановился на Арарате. Грузины до сих пор носят имена Ясон и Медея в честь мифа о Ясоне и аргонавтах. Колхидское царство, земля золотого руна и конечная цель путешествия Ясона, восходит к княжеству, существовавшему на восточном побережье Чёрного моря в XIII веке до н. э. Согласно распространённой теории, золото намывали овечьими шкурами в колхидских ручьях — так шкуры и становились «золотыми».

Первое ощутимое звено, связывающее Кавказ с его прошлым, — приход христианства. Крошечные каменные церкви, украшенные резьбой, разбросанные по всему ландшафту, говорят о древней христианской цивилизации, которая и определила лицо Армении и Грузии. Оба народа гордятся тем, что первыми в мире приняли христианство в начале IV века, незадолго до того, как Константин принял новую веру для Римской империи. Сегодня национальные церкви занимают центральное место и в Армении, и в Грузии, а армянского католикоса и грузинского патриарха почитает вся страна.

Кавказское христианство до сих пор несёт на себе сильные следы предшествовавшего ему языческого и зороастрийского мира. Знаменитые армянские «крест-камни», или хачкары, включают в себя огненный зороастрийский солнечный круг под крестом. Большинство осетин номинально христиане, но многие по-прежнему участвуют в откровенно языческих обрядах. В селе Лыхны в Абхазии есть средневековая церковь, а также дохристианское святилище, где абхазы собирались на массовые собрания дважды в XX веке — в 1931 и 1989 годах, в моменты национального кризиса.

И у грузин, и у армян есть также давние традиции сосуществования с исламом. Исторически армяне благополучно жили в Иранской империи, и наследие этого — сегодняшние хорошие отношения между преимущественно христианской Арменией и Исламской Республикой Иран. Существуют также армяне-мусульмане и грузины-мусульмане. Хемшилы, живущие на северо-востоке Турции, — это узнаваемо мусульмане и одновременно армянского происхождения. Грузины Аджарии, расположенной на черноморском побережье Грузии, которая более 200 лет входила в состав Османской империи, в основном мусульмане. На протяжении нескольких столетий грузинские цари и аристократы принимали ислам и служили придворными у иранской династии Сефевидов, а феодальные владетели рода Джакели в Месхетии были мусульманами, служившими османским султанам. Вероятно, эти грузинские князья были христианами дома и мусульманами на людях. Ловкая смена веры по политическому расчёту — сквозной сюжет кавказской истории; самый недавний пример произошёл в Грузии и Армении в 1990-е годы, когда всё руководство компартии внезапно крестилось за одну ночь.

И всё же, при всех оговорках, христианство — стержень и армянского, и грузинского самосознания. Армянский царь Трдат III был, как считается, обращён святым Григорием Просветителем в 301 или 314 году. Грузия стала христианской в 327–332 годах, когда царь Мириан III был обращён святой Нино. Позиции христианства укрепились, когда оба народа в конце IV века приняли собственную письменность, и смогли записывать религиозные тексты своими буквами. И для армян, и для грузин церковь и письменный язык держали ту нить преемственности, которая сохраняла народ под чужой властью. Как писала историк Нина Гарсоян об армянах: «С самого начала церковь помогла создать отдельную армянскую идентичность и дала фокус лояльности всего населения, независимый от политического устройства и, следовательно, от судьбы государства»[15]. Совпадение Армянской апостольской церкви и национальности было настолько сильным в XIX веке, что фон Гакстгаузен заметил: армяне, отвергшие национальную церковь, переставали считать себя армянами. Он писал: «Армяне в Тифлисе и в других местах, присоединившиеся к Римской церкви, гордо отрекаются от имени армян и называют себя католиками»[16].

Со стороны одна из кавказских загадок — почему отношения армян и грузин, двух древних христианских народов, так часто натянуты и полны подозрений. Их соперничество — сквозной сюжет литературы XIX века. Позднее оно стало комической линией в популярном советском фильме 1977 года «Мимино», где грузинский лётчик и армянский водитель грузовика спорят о достоинствах своих двух наций.

У этих двух национальностей есть и история сотрудничества. Армения часто выступала буферной зоной, защищавшей Грузию от вторжения с юга, и грузинские правители нередко отвечали на это приглашением армянам селиться в грузинских городах. Багратиони, бывшие царским родом Грузии почти тысячелетие, скорее всего, были ветвью одной из армянских династий. Но по крайней мере с V века н. э. две нации смотрели в разные стороны. Из-за доктринального спора Грузинская православная церковь обратилась к Византии, а армяне остались в стороне. Обычно объясняют это тем, что армяне отвергли формулировку о двойственной природе Христа, согласованную богословами на Халкидонском соборе в 451 году, утверждая вместо этого, что Христос — лишь одно лицо с двумя природами, божественной и человеческой. За это византийская церковь заклеймила армян монофизитскими еретиками. Верно это объяснение или нет, но в течение 200 лет между грузинами и Византией, с одной стороны, и армянами и восточными церквами, с другой, открылся раскол. Армянская и грузинская церкви обменивались анафемами, а армянский католикос запрещал армянам общаться с грузинами, есть с ними, молиться с ними или вступать с ними в брак[17].

Этот раскол сблизил грузин с греческим миром, а армян сильнее связал с древними христианскими церквями Ближнего Востока. Грузины основали на Афоне в Греции монастырь, названный Иверон («Иверский»); его насельниками грузинские монахи оставались вплоть до Нового времени. Армяне поддерживали связи с сирийцами, эфиопами и коптами и удержали точку опоры в Иерусалиме после того, как в VII веке город захватили мусульмане. Армяне до сих пор официально хранят один из четырёх кварталов иерусалимского Старого города, где живёт небольшая община в две с половиной тысячи человек и находится их собор. Армяне до сих пор сохраняют некоторые очень древние христианские традиции и празднуют Рождество и Крещение, которые они называют сурб цнунд, в один день — 6 января.

Раннее Средневековье стало культурным расцветом и для грузинской, и для армянской христианской культуры. Армянские зодчие славились строительством церквей. В X веке были возведены армянский собор Святого Креста на острове Ахтамар на озере Ван, а также знаменитые монастыри вроде Гегарда (в Армении) и Гандзасара (в Карабахе). Две величайшие грузинские церкви — собор Светицховели в древней столице Мцхете, близ Тбилиси, и монастырь Гелати в Западной Грузии — восходят к XI веку.

Третий кавказский народ также исповедовал христианство на территории нынешнего Азербайджана. Обычно их называют кавказскими албанцами — по имени, которое дали им римляне (к балканскому народу с тем же названием они не имеют никакого отношения), и их история гораздо более туманна. Большинство из них жило на землях преимущественно к северу от реки Куры, известных как Агванк, или Арран. У них были собственные язык и алфавит. По мнению большинства историков, следы кавказских албанцев почти полностью исчезли к X веку. Но их реальная история оказалась в тени причудливого исторического спора о древних жителях Нагорного Карабаха (см. главу 4).

Ислам пришёл на Кавказ в VII веке вместе с арабскими завоевателями, вторгшимися с юга вдоль побережья Каспийского моря. Они вступили в земли к северу от реки Аракс в 639 году и захватили Тифлис в 645 году. Кавказско-Албанское царство пало. Иудеи-хазары на севере и христиане на западе остановили арабов, и мусульманским остался только юго-восток края — нынешний Азербайджан. В течение 500 лет ислам распространялся по Центральной Азии и вдоль Волги, но не проникал глубже в Южный Кавказ. В XIII веке монголы Золотой Орды принесли новую волну экспансии, и вслед за ними обширная полоса территории от Западной Сибири до Крыма, включая значительную часть Северного Кавказа, стала исламской.

После этого две мусульманские державы, Персидская и Османская империи, господствовали в регионе вплоть до прихода русских в начале 1800-х годов. Христианский характер армян и грузин при этом почти не изменился. При иранских Сефевидах грузинские монархи и вельможи принимали ислам, часто довольно формально, тогда как остальное общество оставалось христианским. Путешественники раннего Нового времени, приезжавшие в Тифлис под иранским владычеством, удивлялись, что в городе нет ни одной мечети.

Азербайджан был иным, и ислам там постепенно стал всеобщим. С 1501 года, когда шах Исмаил I основал в Иране династию Сефевидов — государство, включавшее и Азербайджан, — господствовать стал шиизм. Благодаря этому большинство азербайджанских тюрок получило религию, отличную от религии османских тюрок, и собственную особую идентичность. С одной стороны, их связывали этнические и языковые узы с другими тюркскими народами. С другой — религиозная общность с персоязычным населением Ирана, с которым они имели общую мощную духовную иерархию и общие праздники, например День Ашура — ежегодную церемонию оплакивания мученической гибели третьего шиитского имама Хусейна ибн Али.

Не все азербайджанцы были шиитами. Данные, собранные русскими в 1830-х годах, после того как они колонизировали край, показывают, что на территории нынешнего Азербайджана, особенно в его северной части, большинство населения составляли сунниты. К 1860-м годам положение изменилось, поскольку многие сунниты покинули родину, спасаясь от царского правления. В 1916 году из почти двух миллионов зарегистрированных в Азербайджане мусульман 62 процента были шиитами и 38 процентов — суннитами. Косвенно суннитско-шиитская рознь помогла выковать новую национальную идентичность азербайджанцев. Раздосадованные мелкими распрями духовенства, одни азербайджанцы обратились к панисламизму — движению за объединение мусульманских народов, — тогда как другие вовсе отвергли религию и увлеклись светскими пантюркистскими идеями.

Ислам был в Азербайджане меньшей мобилизующей силой, чем на Северном Кавказе к северу или в Иране к югу, но по-прежнему определял уклад жизни простых людей. Этот уклад крепко подорвала советская власть: связи с Ираном и Ближним Востоком оборвались, мечети и медресе закрылись, а что осталось от религиозных учреждений, взяли под свой надзор коммунисты. С 1928 по 1980 год число действующих мечетей в Азербайджане сократилось с 1400 до всего шестнадцати. В этих условиях суннитско-шиитский раскол начал терять всякий смысл. Мусульмане, продолжавшие молиться, совместно пользовались крошечной горсткой открытых мечетей, хотя хоронили умерших по-прежнему на разных кладбищах[18].

Новая элита независимого Азербайджана позволила исламу возродиться, но изображает страну светским государством по турецкому образцу. При этом высказываются опасения насчёт влияния радикальных суннитов с Северного Кавказа и из стран Персидского залива, а также шиитов из Ирана. В 2009 году власти закрыли ряд мечетей под тем предлогом, что в них укрывались экстремисты. После десятилетий официального атеизма представители молодого поколения азербайджанцев действительно выглядят более религиозными мусульманами, чем их родители советской поры. Опрос молодёжи, проведённый в 2007 году бакинским Центром FAR, выявил множественные влияния Европы, России и Турции, а также исламского мира. Восемьдесят восемь процентов респондентов заявили, что верят в Бога, и четверть сказали, что были бы рады, если бы Азербайджан управлялся законами шариата. Однако лишь 13 процентов назвали себя реально практикующими верующими; вера по-прежнему опережает обряд и возможность его исполнять.

До XIX века политика великих держав на Кавказе приходила с юга. С одной стороны была Персия — Иран, с другой к юго-западу — череда империй: Рим, Византия, Османская империя. Более 300 лет облик региона определяло персидско-османское столкновение. В XVI веке, пишет историк У. Э. Д. Аллен, «неуклюжие, громоздкие механизмы двух мусульманских империй медленно перемалывали, одно за другим откалывая и дробя, маленькие беспечные анархические феодальные владения вдоль кавказских пограничий»[19]. Это имперское притяжение и отталкивание порождало подвижную линию раздела запада и востока, проходившую через весь регион и формально закреплённую двумя османо-персидскими мирными договорами 1555 и 1639 годов. Нынешняя Грузия оказалась разделена на сферы влияния — условно говоря, османскую и персидскую.

Персидская культура прослеживается на Южном Кавказе с VI века до н. э., и персы колонизировали значительную часть региона около тысячи лет — гораздо дольше, чем русские. Осадок этот удивительно тонок, но, если поискать, он есть. Армянский язык настолько полон персидских заимствований, что его долго считали индоиранским языком; на самом деле это отдельная ветвь индоевропейской языковой семьи. Историк Нина Гарсоян возводит армянское общественное устройство — с наследственной аристократией и полубожественной царской властью — к иранскому образцу. Средневековый «золотой век» Грузии также был сильно персизирован. Шота Руставели, автор знаменитой поэмы XII века «Витязь в тигровой шкуре», называл её «персидским произведением, переложенным на грузинский»[20]. Грузинские князья служили династии Сефевидов три столетия.

Персидско-иранское влияние сильнее всего в Азербайджане. Река Аракс стала заметной границей только в XIX веке. До этого земли к северу и югу обычно входили в одни и те же царства. Азербайджанский город Ганзак (Гянджа) был местом одного из четырёх великих огней зороастрийской религии. Поэт XII века Низами Гянджеви почитается как великий азербайджанский культурный символ, хотя писал на персидском языке.

В XVI веке империя Сефевидов могла претендовать на роль своего рода протоазербайджанского государства. Основатель империи шах Исмаил I (правил в 1501–1524) был родом из Ардебиля на территории современного северного Ирана, недалеко от Азербайджана. Будучи смешанного этнического происхождения, он говорил и на персидском, и на азербайджанском (или по крайней мере на форме тюркского, которая развилась в современный азербайджанский) и писал стихи на азербайджанском под именем Хатаи. В сефевидские времена, по оценкам, 1 200 азербайджанских слов, в основном касающихся административных и военных вопросов, вошли в персидский язык[21].

Самый знаменитый сефевидский монарх, шах Аббас, известный как Великий шах (правил в 1588–1629), оставил на Кавказе двойственную память, несмотря на то, что его мать была грузинкой. Аббас выселил всё армянское население Джульфы в Нахичевани и перевёз его в свою новую столицу Исфахан, где они основали город под названием Новая Джульфа. По дороге погибли тысячи людей. Его походы в Грузию были ещё более разрушительными. Подавляя восстание в Кахети в Восточной Грузии в 1615 году, он опустошил всю территорию, убив или депортировав десятки тысяч людей. Историк Рональд Суни пишет: «Население Кахети сократилось на две трети. Прежнее процветание царства резко оборвалось, а его города уменьшились до размеров деревень… Шах Аббас, как Тимур до него, нанёс Восточной Грузии сокрушительный удар, от которого крошечное царство так и не оправилось полностью»[22].

Персидское влияние позволило в XVIII веке развиться своего рода общекавказской культуре. Грузинский царь Ираклий II, который впоследствии заключил союз с Россией, имел сильно персизированный двор, при котором были в сборе все кавказские народы. Одним из его придворных был армянский монах Арутюн Саядян, ставший знаменитым певцом и композитором под именем Саят-Нова — «Царь песни» по-персидски. Он сочинил более 200 песен на четырёх языках — армянском, азербайджанском, грузинском и персидском, — которые исполняются и по сей день. Интересно, что наибольшее их число написано на общем языке тогдашнего Кавказа — азербайджанском[23].

Иранское политическое доминирование на Кавказе начало ослабевать с падением Сефевидов в 1722 году. Череда военных поражений на всех фронтах обернулась медленным отступлением с Кавказа, а кончилось всё полной капитуляцией перед русскими в 1828 году. Это ознаменовало то, что некоторые азербайджанцы называют «разделением путей» между северным и южным Азербайджаном. Иные иранские государственные мужи не расставались с Кавказом в мыслях и после того, как он отошёл в российскую сферу влияния. На Версальской мирной конференции в конце Первой мировой войны иранская делегация вызвала замешательство, когда передала конференции меморандум с претензией на всю нынешнюю Армению и Азербайджан и часть Дагестана. В документе объяснялось: «Эти провинции должны быть возвращены Персии, ибо они уже составляли часть Персии»[24].

В настоящее время Иран ближе к Армении, чем к Азербайджану или Грузии. Одна из двух открытых границ Армении — с Ираном, а газопровод, открытый в 2007 году, дал армянам новый источник природного газа. Для Азербайджана и Ирана главная дремлющая проблема — это многочисленное этнически азербайджанское население севера Ирана, которое может насчитывать до двадцати пяти миллионов человек — втрое больше, чем в Азербайджанской Республике. До сих пор там не возникло массового движения за более тесные политические связи с севером. Фред Холлидей пишет, что после 1979 года «в ходе потрясений, когда залаяли многие собаки, азербайджанский национализм оказался той единственной собакой, которая не залаяла, по крайней мере в первые 15 лет после исламской революции»[25]. Иран, несомненно, хотел бы играть более значительную роль на Южном Кавказе, но после распада Советского Союза он потерял два десятилетия влияния из-за международной изоляции современного иранского режима. Если потепление между Ираном и Западом сохранится, то можно ожидать, что Тегеран снова станет претендовать на роль в регионе, но навёрстывать придётся многое.

Тюрки появились на Кавказе не позже VII века и усилилось с приходом огузов, которые впервые поселились на территории нынешнего Азербайджана примерно в IX веке и, вероятно, стали предками нынешних азербайджанцев. Тюркско-персидская держава Сельджуков захлестнула Кавказ в XI веке, однако крупная тюркская держава утвердилась в регионе лишь после того, как Османская империя в середине XV века захватила Константинополь и Трапезунд. С конца того века Чёрное море называли «Османским озером», а восточное побережье Чёрного моря в начале 1800-х годов перешло под османское владычество, и его языком межнационального общения стал турецкий. Парадокс той эпохи в том, что главный тюркский народ края — азербайджанцы — были шиитами и держались особняком от главной тюркской державы — суннитской Османской империи, контролировавшей западную часть региона. Их пути начали сближаться лишь в начале Нового времени.

Азербайджан — самая крупная страна Южного Кавказа, с населением девять миллионов человек, из которых около 90 процентов — этнические азербайджанцы. Это также наименее изученная страна региона, а её название гораздо менее узнаваемо в мире, чем названия двух её соседей — Армении и Грузии, чью историю легче рассказать. Современный Азербайджан соткан из гораздо большего числа культурных нитей.

Название «Азербайджан» возводят к Атропату, персидскому владыке времён Александра Македонского, или, более поэтично, к персидскому слову azer «огонь», поскольку оно описывает зороастрийские храмы огня этого региона. До Нового времени слово «Азербайджан» чаще относилось к северной, населённой тюрками части Ирана, чем к современному государству Азербайджан. До XX века внешние наблюдатели обычно называли азербайджанцев либо «ширванцами» (из окрестностей Баку и Шемахи), либо «кавказскими татарами», «турками» или просто «мусульманами». Себя они тоже определяли по-разному. В XIX веке, как пишет Бренда Шаффер, «азербайджанцы могли считать себя и турками, и иранцами, и русскими подданными без особого внутреннего противоречия. Некоторые участвовали в политических движениях во всех трёх регионах одновременно или в разные периоды своей карьеры»[26].

Чувство исторической преемственности подрывает и то, что с 1920-х годов азербайджанский язык сменил три алфавита: в 1920-х годах письменность была переведена с арабской графики на латинскую, в 1930-х — на кириллицу, а в 1990-х возвращена на латинскую. Из-за этого даже образованному азербайджанцу очень трудно читать собственную недавнюю историю. По своей идентичности азербайджанцы — полная противоположность армянам, которые сохраняли культурную идентичность благодаря алфавиту и литературе, остававшимся неизменными в самых разных странах мира. У азербайджанцев земля осталась той же самой, но культура на этой земле подвергалась непрестанным переменам.

Самый сильный сосед и союзник Азербайджана — несомненно, Турция, но азербайджано-турецкие отношения пережили немало трудных периодов. Многие российские азербайджанцы на протяжении большей части XIX века сохраняли стойкую шиитскую и антиосманскую идентичность. Пять азербайджанских шиитских кавалерийских полков сражались вместе с русской армией против турок-суннитов в войне 1828–1829 годов и в благодарность были награждены царём. Александр Пушкин видел азербайджанский шиитский «Карабахский полк» в бою под Карсом в 1829 году и посвятил смелому карабахскому всаднику стихотворение. Позднее, в Крымскую войну, внучатый племянник одного из последних карабахских ханов отличился при защите русской крепости Севастополь от англичан, французов и турок[27].

В середине XIX века новая образованная интеллигенция начала обмениваться идеями с пантюркистскими мыслителями в других частях Российской империи. Они и начали складывать современное азербайджанское самосознание. В 1880-х годах журнал «Кешкюль» впервые предложил использовать название «азербайджанские тюрки» вместо «кавказские мусульмане»[28]. Менее чем за тридцать лет Азербайджанская Республика стала первой в мире парламентской демократией в исламской стране. Советская Республика Азербайджан утратила независимость, но сохранила чувство национальной идентичности.

Обретение независимости в 1991 году вновь переопределило азербайджанскую идентичность. Впервые, в отличие от Первой Республики 1918 года, границы Азербайджана получили международное признание. Это помогает понять, почему карта страны стала национальным символом; её, например, чеканят на монетах. И в то же время карабахский конфликт с армянами уязвил азербайджанскую государственность: седьмая часть международно признанной территории страны осталась под фактическим армянским контролем. Азербайджанское национальное самосознание, которому досталось столько испытаний, складывается до сих пор. В какой степени необходимо быть тюрком и мусульманином, чтобы считаться азербайджанцем? Следует ли переопределить слово «азербайджанец» как всеохватную гражданскую идентичность, охватывающую все меньшинства страны? Могут ли утраченные Азербайджаном армяне когда-либо стать азербайджанцами? Что связывает граждан независимого Азербайджана с их этническими родственниками за границей в Иране и что их разделяет? На эти вопросы пока нет окончательных ответов.

Республика Армения — самое маленькое из трёх южнокавказских государств и официальная родина десяти миллионов армян мира. Но то, что армянское государство расположено на Южном Кавказе — или вообще существует, — дело исторической случайности. Между падением Киликийского королевства крестоносцев в 1375 году и недолговечной Армянской Республикой 1918 года армянского политического государства не существовало. Вместо этого сердце исторической Армении, известное как Западная Армения или Восточная Анатолия, на протяжении веков находилось под властью других.

Живя как подданные различных империй, армяне сохраняли коллективную идентичность благодаря церкви, мощной литературной традиции, записанной тридцативосьмибуквенным армянским алфавитом, и традиции тоски по славному прошлому. Их золотой век пришёлся, можно сказать, на I век до н. э., когда царь Тигран Великий ненадолго создал сильнейшее государство к востоку от Римской республики. Но в армянской исторической летописи больше поражений, чем побед. Подобно тому как сербы отмечают проигранную битву на Косовом поле как ключевой исторический момент, армяне поминают поражение в Аварайрской битве 451 года. Согласно преданию, при Аварайре армяне были разбиты гораздо более многочисленной персидской армией и вынуждены были покориться чужеземному правлению, но им было позволено сохранить христианскую веру и идентичность. Армянский город Ани, ныне заброшенные руины на армяно-турецкой границе, несколько столетий был одним из величайших городов Ближнего Востока, пока в 1236 году не был разграблен и разрушен монголами. Примерно в то же время при помощи крестоносцев мобильные армяне основали королевство на юго-восточном средиземноморском побережье Турции, известное как Киликия, со столицей в Сисе (современный Козан). Киликия была завоевана турками-мамлюками в 1375 году.

Не имея собственных правителей, армяне рассеялись от Тифлиса до Константинополя и Иерусалима. Позже их можно было встретить в Исфахане, Венеции или Калькутте. Затем, в 1915 году и позже, насильственное изгнание или гибель почти всех османских армян, — то, что вспоминается как геноцид армян, — создали ещё более обширную всемирную диаспору, протянувшуюся от Бейрута до Лос-Анджелеса. Сегодня примерно две трети армян живут за пределами самой Армении, причём большинство из них имеют корни в Анатолии и говорят на западноармянском диалекте, который отличается от языка, на котором говорят в Республике Армения.

Традиционно странствующие армяне становились богатыми купцами, банкирами и ремесленниками, подобно евреям, и стереотип хитрого армянина-торговца укоренился. Осознанная гордость армян своей историей и сопротивление ассимиляции делали их объектами восхищения или неприязни, в зависимости от наблюдателя. Русский еврейский поэт Осип Мандельштам был из числа восхищавшихся, он писал об «армянах, полных жизни, грубой нежности, благородной наклонности к труду, неизъяснимого отвращения ко всему метафизическому и прекрасной интимности с миром реальных вещей»[29]. Но многие европейские путешественники на Кавказ предпочитали беспечных, аристократичных грузин и находили армян суровыми и трудными. Этот стереотип прочно укоренился как среди азербайджанцев, так и среди грузин, чьё национальное самосознание в значительной степени строилось на отпоре мнимому армянскому экономическому гнёту. Грузинский национальный мыслитель Илья Чавчавадзе называл армян паразитами, подтачивавшими Грузию изнутри.

Армяне по всему миру обретали разные лица. С 1441 года, после падения Киликии, у них было два католикоса: один в древнем соборе Эчмиадзина близ Еревана, а другой первоначально в Киликии, но затем обосновавшийся в Ливане. Оба действуют и сегодня. Хотя они относятся друг к другу с уважением, они представляют два разных мировоззрения. С середины XIX века открылись и другие расколы: между армянами в Российской и Османской империях, а также между теми, кто хотел национального восстания, и теми, кто выбрал приспособление. Раскол этот углубило основание в 1890 году в Тифлисе революционной националистической организации «Армянская революционная федерация», или Дашнакцутюн. В условиях усиливавшихся преследований армян османскими властями так называемые дашнаки начали преследовать тех армян, которых считали коллаборационистами, и даже пытались убить армянского патриарха Константинополя[30].

Трагические годы 1915–1920 на время заглушили армянские споры, но после падения дашнакской независимой республики Армения под ударами большевиков взаимные обвинения возобновились, на этот раз по поводу отношения к новому советскому режиму. Армянская апостольская церковь Эчмиадзина признала советскую власть спасшей нацию от турок, тогда как Киликийская церковь при поддержке партии Дашнакцутюн отвергла её. Раскол дошёл до жути в канун Рождества 1933 года, когда дашнакские боевики убили архиепископа Левона Туряна в армянской церкви Святого Креста в Нью-Йорке. Вина Туряна в их глазах была в том, что он благоволил Советской Армении и предал армянскую независимость[31]. Критики Дашнакцутюн говорили, что эта организация усугубила бедствия армян. В антидашнакском памфлете 1934 года говорилось: «Его доктрина состояла в том, что свобода завоёвывается только кровью, и чем сильнее султана подталкивают к резне армянского народа, тем сильнее становятся наши требования автономии и тем больше надежды на европейское вмешательство. Как мы уже говорили, это ожидаемое вмешательство так и не состоялось, и султан остался свободен поступать с армянами, как ему заблагорассудится»[32].

Вражда просоветских и антисоветских групп задавала тон в политике армянской диаспоры на протяжении большей части XX века, оттеснив даже преступления Османской Турции как главный политический вопрос эмигрантской общины. Во время Второй мировой войны несколько видных армянских революционеров, в том числе генерал Дро Канаян, военный министр дашнакской республики 1918 года, воевали на стороне нацистов с целью восстановления независимости Армении; в то же время видные советские армянские генералы занимали высшие посты в Красной армии[33]. В первое десятилетие XXI века эта внутриармянская напряжённость несколько утихла. Но поляризация между дашнакским движением и его противниками означает, что в Вашингтоне по-прежнему действуют две армянские лоббистские организации, а в армянской диаспоре существуют два разных течения.

В настоящее время Армения — однородное государство: 98 процентов населения составляют этнические армяне. Некогда многочисленные азербайджанцы исчезли, а единственное заметное меньшинство, езиды, держится в обществе совсем неприметно. Поэтому все трения идут либо внутри самих армян, либо между новым государством и диаспорой: в октябре 2009 года многие представители армянской диаспоры, в основном потомки переживших геноцид, оказались в неловком положении, осуждая ереванское правительство за шаги по нормализации отношений с Турцией. Диаспоральные общины по всему миру также невольно ослабили армянское государство, действуя как магнит для армян, недовольных жизнью на родине. С тех пор как Армения стала независимой, её население — 3,3 миллиона человек в 1989 году — по-настоящему убыло, так как сотни тысяч людей уехали в Россию или Соединённые Штаты. Многие — сезонные рабочие, но многие другие, в том числе самые образованные, никогда не вернутся.

Пейзажи Грузии, вино и её щедрые люди неизменно завоёвывают ей друзей. В 1947 году Джон Стейнбек ещё до приезда туда слышал от русских о прелестях Грузии. «Где бы мы ни были в России — в Москве, на Украине, в Сталинграде — магическое имя Грузии всплывало постоянно… Они говорили о стране на Кавказе и вокруг Чёрного моря как о некоем втором рае»[34].

Своеобразие Грузии в том, что она — самая «кавказская» из трёх стран Южного Кавказа. Армяне и азербайджанцы обращены взглядом к Ирану, Ближнему Востоку и далее и одной ногой стоят за пределами Южного Кавказа — их культура и кухня сливаются с культурой и кухней окружающего их большого региона. Грузия всегда была собственным миром. Некоторые её культурные черты, например прекрасное многоголосное пение, с полным основанием можно считать уникальными. У грузин никогда не было сильной диаспоры. В советское время из пятнадцати «титульных» наций Союза — тех, чьим именем назывались пятнадцать входивших в СССР союзных республик, — именно грузины реже всех жили за пределами своей родины. За пределами Грузии на Южном Кавказе грузин живёт очень мало, при этом в самой Грузии есть крупные армянское и азербайджанское меньшинства.

Благодаря высокогорью грузины донесли до Нового времени осколки архаического рыцарского быта — гораздо дольше, чем можно было ожидать. В начале XX века иностранные путешественники с изумлением видели хевсуров, живущих высоко в горах северо-восточной Грузии, всё ещё носивших кольчуги и плащи, украшенные крестами, и вооружённых палашами, отчего и пошли догадки, будто это «затерянные крестоносцы».

Средневековое рыцарство обернулось нынешней кипучестью. Писательница Одетта Кеун писала в 1924 году: «Будь я символисткой, я изобразила бы Грузию скаковой лошадью — трепещущей, яростной, слепо несущейся вперёд, неведомо куда; встающей на дыбы при малейшей преграде, ещё не усвоившей, что от неё требуется и на что она способна; при первом же ослаблении поводьев переходящей на фантастический гарцующий аллюр; существом, созданным для парада и услады глаз, а не для пользы». Но она отмечала и то, что считала оборотной стороной этого очарования: «Самая гибельная слабость натуры [грузин] — их способность опьяняться словами, их инфантильная уверенность в том, что, произнося речи и делая жесты, они активно что-то совершают и добиваются результатов»[35].

Лихость эта годится не только для туристских проспектов. Как пишет историк Фируз Каземзаде, независимой Грузии до Парижской мирной конференции 1919–1920 годов не доверяли из-за её союза с Германией, но грузинская делегация сумела очаровать дипломатов союзников, обойдя армян, у которых было больше оснований рассчитывать на сочувствие, но которые приобрели меньше друзей. Точно так же постсоветская независимая Грузия в Вашингтоне и европейских столицах добивалась большего, чем позволяли её силы, — отчасти благодаря лоббистскому дару нескольких человек.

«Грузия» на самом деле — страна многих краёв, и её национальное самосознание разом и очень древнее, и сравнительно молодое. Название, которое грузины сейчас используют для своей страны, «Сакартвело» («место для говорящих на языке картули»), впервые вошло в употребление в XI веке, в правление Давида Строителя, для обозначения центральных грузинских царств — региона, известного римлянам как Иберия. Сильный раскол между востоком и западом, усугублённый длительным разделением сфер влияния между Персией и Османской империей, начал сходить на нет только в 1880-х годах, когда русские инженеры построили железную дорогу через Сурамский хребет высотой 3000 футов в центральной Грузии, впервые связав западную и восточную половины страны надёжным путём. Отдельные регионы и княжества Грузии включают Кахетию на востоке; Картли с центром в городе Тифлисе; Имеретию («земля по ту сторону») на западе; Гурию и Мегрелию (по-грузински Самегрело) на побережье Чёрного моря; Месхию (Самцхе) на юге; и Сванетию в северных горах. С этими регионами связаны устойчивые стереотипы — кахетинцы, говорят, прямые и честные, гурийцы остроумные, мингрелы хитрые.

Краткий «золотой век» Грузии, начавшийся с Давида Строителя и завершившийся правлением его правнучки, царицы Тамары, служит пробным камнем национального самосознания. Тогда построили самые знаменитые церкви и выковали литературный язык. Национальную поэму Грузии, Вепхисткаосани («Витязь в тигровой шкуре»), — 1666 строф по четыре шестнадцатисложные рифмованные строки — создал в конце XII века Шота Руставели. В 1121 году царь Давид разгромил сельджукское войско в битве при Дидгори, в двадцати пяти милях к юго-западу от Тифлиса, что до сих пор вспоминается как дзлева саквирвели, «чудесная победа». Затем он взял Тифлис и сделал его своей столицей. Давид продолжал захватывать территории в армянских землях и на территории нынешнего Азербайджана, ненадолго объявив себя правителем всего Кавказа.

Грузинский язык, который сами грузины зовут картули, — главный в отдельной языковой семье, пишется своим особым алфавитом и всегда был для грузин первой силой, скрепляющей нацию. Грузинский не родственен ни одному другому языку, за исключением близких родственников — мингрельского, сванского и лазского, хотя иные учёные пытались доказать его дальнее родство с другим языком-одиночкой в Европе — баскским. Его взрывные «абруптивные согласные» и устрашающие скопления согласных — как в впрцквни («я чищу это/их») и гвб(р)дгхвнит («вы [мн. ч.] разрываете нас на куски») — отпугивают всех, кроме самых смелых.

Красивый округлый алфавит, первоначально состоявший из сорока одной буквы, а ныне из тридцати трёх, создан в V веке и несколько столетий служил только для религиозных текстов. Поэт Шота Руставели и другие сделали грузинский великим литературным языком в XII веке. По словам историка литературы Дональда Рейфилда, в то время у грузинского, вероятно, было столько же носителей и читателей, сколько у английского в Англии шекспировской эпохи[36].

После того как в 1811 году Русская православная церковь поглотила грузинскую национальную церковь, язык стал для интеллигенции главным средоточием самосознания. Любые попытки понизить его статус в школах и общественной жизни встречали страстное сопротивление. В 1879 году Якоб Гогебашвили основал Общество распространения грамотности среди грузин, автором популярного букваря под названием Деда эна (Родной язык)[37]. Языковая реформа и политические реформы шли рука об руку: Гогебашвили проводил тайные дискуссионные собрания для своих учеников у себя дома, где они также обсуждали подрывные политические идеи.

При первой независимой республике Грузии 1918–1921 годов грузинский язык объявили государственным. Он оставался таким и в 1920-е, а в 1930-е его алфавит даже навязали грузинским меньшинствам — абхазам и осетинам. Даже в 1960-х и 1970-х годах двуязычие в Грузии было распространено слабо: в Тбилиси лишь немногим более половины населения свободно владело русским.

Несмотря на устойчивость родного языка, когда в 1978 году Москва, вводя в Грузии новую конституцию, пригрозила лишить грузинский язык статуса государственного языка республики, это задело за живое. Тогдашний партийный руководитель Эдуард Шеварднадзе рассказывал, как летал в Москву обсуждать этот вопрос с Леонидом Брежневым и главным советским идеологом Михаилом Сусловым. По словам Шеварднадзе, Суслов счёл предложение сохранить статус грузинского языка проявлением «шовинизма», однако правая рука Брежнева Константин Черненко отнёсся к нему более сочувственно. Вернувшись в Тбилиси, 14 апреля 1978 года Шеварднадзе выступил с речью, представляя новую конституцию, перед огромной демонстрацией студентов и интеллигенции, которые шли по проспекту Руставели с криками «Deda ena!». Некоторые несли плакаты с одной лишь надписью «Ai ia» («Вот фиалка») — первой строкой из букваря Гогебашвили. Демонстранты прорвались сквозь полицейское оцепление и шумно собрались перед зданием ЦК Коммунистической партии.

Существовала реальная опасность повторения кровавых событий 1956 года, когда во время уличных демонстраций против московской программы десталинизации почти на том же самом месте погибло несколько десятков человек. Позже выяснилось, что Москва приказала ввести танки во двор здания ЦК. Как рассказывает Шеварднадзе, «я оставил вопрос о статусе языка напоследок в своей речи» — и тогда объявил, что по новой конституции грузинский язык действительно сохранит свой статус. Толпа разошлась, продолжая скандировать. В Москве Суслов возражал против такого исхода, но его переубедил Брежнев, которому доложили о проблеме[38].

После этого успеха Грузии советские Армения и Азербайджан поспешно внесли поправки в свои конституции, придав своим языкам такой же статус. По сути дело было почти целиком символическим, но русские уступили грузинам в том, что задевало национальную гордость, и декоративный «суверенитет» советской Грузии подтвердился. С 1990 года 14 апреля отмечается как «День грузинского языка».

В природе национальной истории — задерживаться на «золотых веках» и меньше говорить о том, что последовало за ними. Начиная с XIII века последовали неоднократные монгольские вторжения, и, как выразился Рональд Суни, наступил «долгий сумрак грузинских царств». Большую часть последующих пяти веков они провели под властью Ирана или Османской империи. Цари Картли и Кахети один за другим переживали куда менее славные времена вынужденной покорности персидским династиям — вплоть до конца XVIII века. Свободу манёвра они хранить умели. Аллен пишет, что при царях XVII века Вахтанге V и его сыновьях «на смену непредсказуемому героизму прежних тифлисских царей пришёл настороженный и гибкий ум. … Они переводили персидские сочинения на грузинский и, ведя персидские войска в Афганистан, брали с собой иконы и псалтыри. Они женились на дочерях шаха и заигрывали с римским католицизмом»[39].

Разные части Грузии срослись только в XIX веке — при русской власти, с приходом железных дорог и с поколением патриотически настроенных интеллигентов, взявшихся взрастить новое национальное самосознание. Церкви золотого века, заново открытые древние рукописи и стихи Руставели стали в этом заново открытии себя главным культурным богатством. Дилемма в том, что всякий, кто пытается выковать или перековать «грузинскую национальную идентичность», рискует подавить огромное природное разнообразие страны. Внутренняя пестрота Грузии и её областные особенности, порой оборачивающиеся центробежной силой, — разом и слабость её, и сила.

История России на Южном Кавказе — это не только история внешней державы. После 1800 года регион был поглощён Российским государством и перекроен на русский лад. До недавнего времени большинство людей знали весь регион под русоцентричным названием «Закавказье», и многие иностранцы ошибочно считали его частью России. Россия впервые объединила Закавказье (так я буду называть регион в этой главе) в единое целое своими учреждениями, своей валютой и железными дорогами, а русский язык сделав языком межнационального общения. Европа пришла на Кавказ через Россию. Влияние шло и в обратную сторону, только менее заметно. Присутствие на Кавказе повернуло русскую внешнюю политику к Ближнему Востоку и создало целую область культурной экзотики. Любой образованный русский читатель мгновенно представит романтическую картину кавказской глуши, услышав строки знаменитого любовного стихотворения Александра Пушкина:

Царская империя отличалась от колониального правления британцев или французов. Как выразился британский историк Джеффри Хоскинг: «У Британии была империя, Россия была империей». Закавказье стало географической периферией расширявшегося Российского государства, и со временем закавказские подданные царя имели ровно столько же прав, сколько и русские, — то есть столь же мало. Христиане-армяне и грузины пользовались большей благосклонностью, но азербайджанские «татары» (шиитские азербайджанцы) тоже могли процветать. Преграды на пути наверх были скорее сословными, чем этническими. Кавказцы определённого класса могли делать карьеру в русской армии, учиться в русских университетах — а также оказаться в сибирской тюрьме. Кавказ был труден для имперских властей прежде всего своей отдалённостью и нехваткой сил. Даже несравненно более могущественный Советский Союз в итоге передоверил большую часть власти местным элитам. А куда более скромной царской администрации всё время приходилось напрягаться, чтобы удержать край в руках.

На протяжении столетий Кавказский хребет был преградой для великой северной державы. Главный путь через горы, Дарьяльское ущелье, был для армии просто слишком опасен. В 1722–1723 годах Пётр Великий обошёл горы и двинул свою южную армию вдоль Каспийского побережья к Баку, но после его смерти в 1725 году захваченные им земли были возвращены под персидский контроль. Армию Петра приветствовали христианские грузинские и армянские князья, но в целом возобладали стратегические соображения: Кавказ был лишь одним из многих фронтов, которые держала Россия.

Позднее, в XVIII веке, Екатерина Великая расширила свою империю до северных берегов Чёрного моря. У неё появился новый союзник — царь Ираклий II, который в 1762 году объединил два древних грузинских царства — Кахетию и Картли. На портретах Ираклий и его жена изображены в персидских одеждах, но он увидел возможность выйти из тени Персидской и Османской империй, и в 1783 году подписал Георгиевский трактат, позволявший его царствам стать российским протекторатом. В обмен на российскую военную поддержку грузинский монарх и православная церковь присягнули на верность российской короне, но сохранили свой прежний статус.

Грузины вскоре заговорили о предательстве. Русские войска ушли из Тифлиса, и царь Ираклий с горечью жаловался: «Теперь вы покидаете Грузию, к величайшему отчаянию наших подданных»[40]. Иранский шах Ага-Мохаммед-хан Каджар вторгся в Грузию в 1795 году, разбил Ираклия II у стен Тифлиса, а затем практически сровнял Тифлис с землёй. Английский историк сэр Джон Малькольм писал: «Нелегко подсчитать число погибших. Религиозная нетерпимость разжигала звериную ярость солдат. Церкви были сровнены с землёй; все священники преданы смерти. Только юность и красота были пощажены для рабства. Пятнадцать тысяч пленников были уведены в неволю; армия вернулась, нагруженная добычей»[41]. И хотя русские сами сделали падение города возможным, оставив его без защиты, разорение Тифлиса в 1795 году на протяжении всего XIX века приводилось русскими как доказательство того, что грузины нуждаются в царской защите.

Смерть Екатерины Великой, убийство Ага-Мохаммед-хана Каджара и кончина Ираклия перетасовали карты. В 1801 году российский царь Павел I аннулировал Георгиевский трактат, полностью аннексировал Картли-Кахетию и низложил династию Багратиони с её тысячелетней историей. Грузинская царская семья была насильно вывезена в Россию. У Александра I, сменившего Павла, были планы куда шире. В марте 1802 года он заявил своим министрам, что России необходимо завоевать всю территорию к северу от рек Куры и Аракса[42]. Александр назначил Павла Цицианова, российского имперского офицера грузинского происхождения, руководить новым предприятием. Цицианов успешно действовал в Картли и Кахетии, где привлёк на свою сторону местных грузин, например, собрав средства на восстановление средневекового Сионского собора в Тифлисе. Но он встретил сопротивление в западных княжествах Мегрелии и Имеретии, где ещё сохранялись проосманские настроения. Присоединённые силой в следующее десятилетие, эти земли по-настоящему вошли в состав империи лишь во второй половине XIX века.

Цицианов и его чиновники и в мусульманских областях на юге вели себя как настоящие колониальные завоеватели. Он выказывал презрение к «персам» и мусульманским «азиатам» (термины, которые русские употребляли весьма вольно), предупредив султана княжества Элису: «Знай: доколе не станешь верным подданным моего государя, не престану жаждать омыть сапоги мои в крови твоей». Цицианов отверг условия мира, предложенные ему ханом города Гянджи, и взял город штурмом, перебив тысячи его жителей. Гянджа была превращена в округ Грузии и переименована в Елизаветполь, а центральная мечеть обращена в церковь. В 1806 году Цицианова убили у стен Баку, когда он вёл переговоры о сдаче города.

В 1811 году власть России над Закавказьем всё ещё была непрочной. Ближайшие преемники Цицианова относились к грузинам с меньшим сочувствием: автономию Грузинской православной церкви, которой было четырнадцать веков, упразднили, а саму церковь поглотила Русская православная — самостоятельность она вернула себе лишь в 1917 году. В 1811 году британский военный историк Уильям Монтейт писал: «Дела России представлялись… в весьма шатком состоянии, и великие бедствия, несомненно, стали бы следствием сколь-либо энергичных действий Персии, но ничего серьёзного она не предприняла»[43]. Несмотря на двукратную осаду Еревана, русским не удалось отторгнуть у персов территорию нынешней Армении. Даже два восточных грузинских царства, служившие оплотом российского колониального проекта, подняли в 1812 году восстание, поддержанное Персией. Попасть в край с севера было трудно: единственная дорога через горы, Военно-Грузинская дорога, была всё ещё узкой и плохо построенной. Новая дорога длиной 130 миль с мостами через многочисленные ущелья была завершена лишь в 1817 году.

Кавказ называли «южной Сибирью» России, и суровый быт и болезни делали службу здесь непривлекательной; даже позже, когда жить стало легче, русские так и не осели тут в сколько-нибудь заметном числе. Первое поколение чиновников повсеместно ненавидели. Царский историк Николай Дубровин, цитируя жалобу грузин, написанную в 1812 году, писал: «Бывший сержант здесь… раздавая хлеб или ячмень, заставил одного из них согнуться наподобие стула, другого — наподобие стола, затем сел на одного и писал на другом, бесчеловечно мучая их таким образом»[44].

В военном отношении Россия по-прежнему превосходила своего главного соперника — Персидскую империю. Под дипломатическим давлением Британии и Франции шах подтвердил новые кавказские завоевания России по Гюлистанскому договору 1813 года. В 1826 году Персия предприняла последний рывок и начала новую войну на Кавказе. Боевые действия продолжались всего пятнадцать месяцев. Первоначально персы добились успеха, захватив большую часть нынешнего Азербайджана, но русские, во главе с новым командующим Иваном Паскевичем, собрались с силами, завоевали Ереван и восточную Армению и вынудили персов отступить. Им пришлось подписать унизительный Туркманчайский договор 1828 года, признав контроль России над всем регионом, включая теперь и Армению. Затем Паскевич продолжил войну против османов. Он захватил города Карс и Эрзурум в Анатолии и (на территории современной Грузии) крепость Ахалцихе и порт Поти, которые в течение двух веков были турецкими владениями. По Адрианопольскому договору 1829 года турки вслед за персами формально уступили свои претензии на Закавказье, и оно стало бесспорной частью Российской империи.

После договоров 1828–1829 годов Закавказье было относительно мирным, но война усилилась к северу от гор. Дагестанский вождь имам Шамиль возглавлял сопротивление в Чечне и Дагестане почти три десятилетия, сдавшись только в 1859 году. Черкесы северо-западного Кавказа были разгромлены пятью годами позже. Политика России по отношению к этим мусульманским мятежникам была беспощадной. Решено было очистить черноморское побережье от коренных народов, и до полумиллиона черкесов, убыхов и абхазов бежали или были высланы в Османскую империю — ценою огромных жертв (см. главу 5). Война на Северном Кавказе была одной из причин, почему в Закавказье царский режим предпочитал править скорее с согласия. Он открыл офицерские училища для местных жителей известного сословия и брал их в свои войска для борьбы как с имамом Шамилем, так и с османами. Среди новых солдат были азербайджанцы-шииты, которых тогда называли «татарами»; в 1829 году Паскевич хвалил «особую храбрость [азербайджанских шиитских] мусульманских полков», чья кавалерия помогла ему одержать победы над турками-суннитами[45].

Для многих русских Кавказ стал синонимом войны и героизма. Русский историк Василий Потто, писавший в 1880-х годах, начал свою историю завоевательных войн словами: «Кавказ! Какое русское сердце не отзовётся на это имя, связанное узами крови и с исторической, и с умственной жизнью нашего отечества, говорящее в то же время о неисчислимых жертвах для него и о поэтическом вдохновении?»[46] В русской литературе Кавказ играл ту же роль, какую Швейцарские Альпы, американский Запад или Северо-Западная пограничная провинция Пакистана играли для европейцев или американцев, с дополнительным восточным, а иногда и эротическим оттенком. Поэт Михаил Лермонтов описывал таинственных пленников из гор, которые жаждали свободы и чья красота губила разум русских солдат.

В 1837 году молодой русский аристократ и поэт Михаил Лермонтов (1814–41) в наказание за гневное стихотворение на смерть Александра Пушкина был отправлен на Кавказ служить офицером драгунского полка. В ссылке он выразил в стихах свои чувства к новым южным окраинам и их народам. Лермонтов ощущал родство с вольностью гор и их дикими обитателями, упивался пейзажем — но при этом не переставал восхищаться военной мощью армий, которые его покоряли.

Романтические стихи Лермонтова о Кавказе во многом определили, как образованные русские чувствуют этот край. Самое известное из них, «Мцыри», — рассказ о пленнике из «гор» (показательно, что у него нет определённой национальности), заточённом в грузинском монастыре, который ненадолго бежит на родину, а затем возвращается в обитель умирать. Местом действия поэт избрал монастырь Джвари, к северу от Тифлиса, и разворачивает пророссийскую версию присоединения Грузии 1801 года. Пыльная надпись на полу церкви повествует о том,

Бежав из монастыря, юноша-горец поражён красотой родных гор, «причудливых, как мечты». Его захватывает

Умирая, юноша просит монаха похоронить его в горах.

Лермонтов, кажется, видит в диких «горцах» Кавказа славный анахронизм, не приспособленный к новому веку, тогда как древние христиане-грузины заслужили тихую жизнь в созерцании своего прошлого, в безопасности за русскими штыками. Русское колониальное правление при этом видится как необходимая, но грубая сила, влекущая отсталый край в Европу.

^{_{Михаил Лермонтов, русский офицер царской армии и поэт-романтик}}

Недолгая служба Лермонтова в этом крае — он провёл там меньше года, сражаясь, прежде чем вернуться и погибнуть на дуэли в северокавказском городе Пятигорске — указывает ещё на одну сторону асимметричных отношений между Россией и Южным Кавказом. Кавказские подданные царя часто переезжали в Россию и строили там карьеру — иными словами, ассимилировались в русскую культуру, — но движение в обратную сторону было более ограниченным. Русские отбывали службу и оседали на Кавказе, но очень редко «отуземливались» или учили местные языки. В русском воображении Кавказ становился ближе, но по-прежнему оставался неуловимо «чужим».

Войны, в которых сражался Лермонтов, растворились в мифе, но его стихи о природе края сохранили эмоциональную силу. С безопасной дистанции советских времён многие кавказцы восприняли стихи имперского офицера как своего рода священный текст. Пушкин писал о царском генерале Алексее Ермолове: «Смирись, Кавказ: идёт Ермолов». Советский дагестанский поэт Расул Гамзатов перевернул эту строку, восхваляя Лермонтова: «Не перед генералом склонился Кавказ, а перед поэзией молодого поручика»[47].

* * *

Европейские политики опасались, что продвижение России на Кавказ было первым этапом более масштабного экспансионистского порыва, возможно, в Индию. Однако историк Мюриэл Аткин пишет, что Кавказ был нужен России сам по себе. «Завоевание, — пишет она, — не имело ничего общего ни с какой-то легендарной российской тягой к незамерзающим портам, ни с каким-то великим замыслом завоевания Азии. … Экзотические чужие земли становились привлекательными объектами колонизации, поскольку считалось, что они могут обогатить своего колониального хозяина, а колониальный хозяин, в свою очередь, мог облагодетельствовать подвластные народы, приобщив их к цивилизации. Более того, всё это должно было доказать, что и Россия — империя столь же великая и цивилизованная, как империи Западной Европы»[48].

Цивилизаторский проект предписывал разную политику для разных коренных народов. Грузины-христиане, сохранившие свою знать, были наиболее привилегированной национальностью. У армян не было аристократии, как у грузин, но как христиане они также считались лояльными. В 1828–1830 годах до 60 000 армян побуждали переселиться из Персии в недавно перешедшую под власть России Армению. Хотя эти земли имели сильное средневековое армянское наследие и древнюю церковную столицу Эчмиадзин, до российского завоевания лишь около пятой части их жителей, по оценкам, составляли армяне. Большинство населения составляли либо «татары», либо кочевые курды-мусульмане. Русские вернули краю значительное армянское население, и с тех пор оно неуклонно росло, — как уже отмечалось, этнические армяне сегодня составляют около 98 процентов населения Республики Армения.

Политика на Кавказе менялась с каждым новым режимом. В 1845 году царь назначил князя Михаила Воронцова первым наместником Кавказа, открыв период просвещённого самодержавия. Будучи губернатором новых российских губерний Крыма и Одессы, Воронцов поощрял свободную торговлю и этническую терпимость, и император дал ему «неограниченные полномочия», чтобы он сотворил то же чудо на Кавказе. Яростно ведя войну на Северном Кавказе, Воронцов на юге старался править с согласия. Он создал новую школьную систему с обучением на родных языках и набирал местных жителей в свою администрацию, избавляясь при этом от русских чиновников-карьеристов. У послаблений были свои пределы. Низшие классы по-прежнему оставались в основном крепостными и подлежали воинской повинности, но Воронцов, по крайней мере, снова разрешил им проводить свои религиозные обряды.

Реформы Воронцова открыли кавказцам из высших слоёв доступ в русское имперское общество. Одним из тех, кто выиграл от этого, был композитор Александр Бородин, отец которого был грузинским аристократом, служившим в Санкт-Петербурге. Другим — армянин Михаил Лорис-Меликов, сын тифлисского армянского купца, учившийся в Санкт-Петербурге и назначенный на высший пост в империи, став в 1880 году министром внутренних дел России. Азербайджанские «татары» также выиграли, особенно после того, как Воронцов восстановил права мусульманских землевладельцев в Азербайджане. Мирза Ахундов, переводчик в канцелярии Воронцова, стал драматургом, и его называли «татарским Мольером»[49].

Воронцов особенно заигрывал с грузинской знатью, составлявшей около 5 процентов населения Грузии. После российского завоевания дворяне продолжали жить почти в средневековом мире, кормясь с земли и не выезжая из своих поместий. Вплоть до 1840-х годов грузинский дворянин мог подарить крепостного или даже целую семью[50]. В большинстве своём дворяне негодовали по поводу российской аннексии, и в 1832 году молодые грузинские аристократы безуспешно пытались поднять восстание. Благодаря реформам Воронцова Петербург официально признал дворянство за 30 000 грузин. Они стали «служилым дворянством», зависевшим от царского двора, усваивали европейскую культуру и привычки — и часто влезали в огромные долги, которые ещё крепче привязывали их к русской администрации. Отвела царская администрация грузинам роль и в своих замыслах насильственного просвещения малых народов Кавказа. Русские и грузины, принадлежавшие к одной церкви, обращали в православие отдалённые горские народы Кавказа — абхазов, осетин, лезгин и сванов. В 1860-е годы языки этих народов впервые получили письменность на основе кириллицы, чтобы на них можно было читать только что переведённое Писание.

Воронцов, знаток классической древности, утверждал, что Кавказ не столько завоёвывают заново, сколько открывают вновь. Он поощрял русских и грузинских археологов и этнографов отыскивать древние связи закавказских земель с Римом, Грецией и Византией. Новый Кавказский музей в центре Тифлиса, открывшийся в 1867 году, показал публике этот новый-старый Кавказ. Британский путешественник и дипломат Оливер Уордроп посетил музей двадцать лет спустя и писал, что «исследователь найдёт здесь геологические, зоологические, этнографические, энтомологические, биологические, археологические и нумизматические коллекции величайшего интереса». Над лестницей он увидел картину «„Прибытие аргонавтов в Колхиду“, все фигуры которой — портреты: великий князь Николай Михайлович [Романов] изображён в виде Ясона»[51]. Смысл был в том, что грузины получили просвещение от русского великого князя, точно так же как Ясон, представитель греческой цивилизации, принёс просвещение народу Колхиды, древнего, но отсталого царства.

В XIX веке Закавказье впервые по-настоящему урбанизировалось. Облик трёх городов — Тифлиса, Баку и меньшего их торгового собрата Батума — стал резко расходиться с обликом остального края. В сельской местности деревни были аккуратными моноэтническими анклавами, существовавшими бок о бок, но раздельно; в этих же трёх городах разные национальности смешивались в городской среде, становившейся котлом социальных и экономических перемен. В конце века все три города стали катализаторами революции.

Проспект Руставели — главная магистраль грузинской столицы Тбилиси, но он значит гораздо больше. В 1991 году американский журналист писал о Тбилиси: «Это город бурных страстей, изощрённых конспирологических теорий и нескольких замечательно хороших ресторанов»[52]. Всё это есть на Руставели.

Проспект был детищем просвещённого царского наместника Кавказа Михаила Воронцова. Он приказал проложить его в 1840-х годах, чтобы превратить Тифлис из города персидского вида в новую европейскую столицу. На восточном конце он переходит в главную площадь города, которая последовательно носила имена князя Паскевича-Эриванского, Лаврентия Берии и Ленина, а ныне называется площадью Свободы. Сам проспект имел только два названия: сначала Головинский проспект, в честь первого русского наместника, а с 1918 года — Руставели, в честь грузинского национального поэта. Воронцов построил на южной стороне проспекта собственную великолепную резиденцию и новый православный собор, но оба здания были разрушены большевиками, и на их месте возвели здание парламента советской эпохи. На северной стороне находились новый оперный театр и лучшие гостиницы города. Трёхэтажный отель «Ориант», любимый европейскими путешественниками, видел по меньшей мере два крупных исторических эпизода. В мае 1918 года азербайджанские националисты спешно провозгласили в нём независимость Азербайджанской Республики, когда Баку находился под контролем большевиков; а в декабре 1936 года Нестор Лакоба, партийный руководитель Абхазии, удалился туда умирать после отравления своим грузинским соперником Берией.

Политические демонстранты избирают Руставели местом протеста, потому что, заняв проспект, они могут парализовать город. Власти это тоже знают. В 1956 году советские войска расстреляли демонстрантов, вышедших на улицы в гневе из-за разоблачения Сталина Никитой Хрущёвым. В 1978 году протестующие прошли по Руставели с требованием равного статуса для грузинского языка. Трагической ночью 9 апреля 1989 года советские солдаты задушили и затоптали насмерть демонстрантов. Потом, в декабре 1991 года, улица стала эпицентром короткой гражданской войны, завершившейся свержением президента Звиада Гамсахурдиа. Погибло более ста человек, и величественные здания на восточной половине проспекта были выжжены изнутри.

Понадобилось десятилетие, чтобы полностью восстановить Руставели. В 2003 году — сюжет уже отраднее — там собрались толпы, чтобы устроить бескровную «революцию роз» в Грузии. Всего четыре года спустя, в ноябре 2007 года, герой той революции, президент Михаил Саакашвили, направил полицейский спецназ для разгона демонстрации против собственного правления, и Руставели вновь наполнился слезоточивым газом и звоном бьющегося стекла.

Тбилисцы любят свой Руставели с его высокими платанами и нарядными зданиями, но большинство из них, наверное, предпочло бы видеть его просто улицей, а не сценой для бесконечной политической драмы. Грузинский писатель Гурам Одишария пишет: «Без появления новой политической культуры, без гармоничных отношений между властью и обществом надежды народа всегда будут обмануты, и главным действующим лицом политической истории нашей страны будет проспект Руставели, а не грузинские политики»[53].

Тифлис (официально названный по-грузински Тбилиси лишь в XX веке) долгое время был самым большим городом региона. Когда в 1122 году царь Давид IV отвоевал город у арабов, он пригласил туда селиться армянских торговцев и ремесленников, и те стали самой многочисленной общиной. Веками городом управляли армяне, поскольку грузины были в основном сельской знатью или крестьянами. После перехода под власть России в 1801 году Тифлис стал резиденцией имперской администрации. В 1840-х годах князь Воронцов наконец расчистил последние развалины, оставшиеся от иранского нашествия 1795 года, и превратил центральную часть города в столицу европейского образца. Он проложил новый центральный бульвар, ставший главной артерией города (ныне проспект Руставели; см. врезку). Были построены первый театр и публичная библиотека, открылись газеты. Наместник пригласил итальянскую оперную труппу исполнять Россини, Беллини и Доницетти и радовался, что вместо «полуварварских звуков персидской музыки», наполнявших город несколькими годами ранее, теперь звучит иная музыка[54].

В 1899 году в Тифлисе жили 172 000 человек. Армяне составляли чуть больше трети населения, грузины и русские — по четверти. Кроме них в городе жили осетины, азербайджанские «татары», персы, греки, поляки, немцы и евреи. Кавказские города не были плавильными котлами: у каждой общины существовали свои молитвенные дома, свои праздники и свои ремёсла. Армяне господствовали в торговле, предпринимательстве и городском управлении, держали гостиницы, рестораны, кафе и трактиры, винные лавки и караван-сараи. Уордроп писал, что армян называли «Шейлоками» и, как евреев, недолюбливали другие народы за их якобы плутоватость: «Местная пословица гласит: „Грек обманет трёх евреев, а армянин обманет трёх греков“»[55]. Подобные расовые стереотипы создавали напряжённость между армянами и грузинами, но, как правило, не выливались в уличное насилие.

Иначе обстояло дело в другом крупном городе Кавказа — Баку. Здесь социальная и политическая напряжённость в конце концов привела к массовому кровопролитию. Расположенный на полуострове, обращённом к Каспийскому морю, Баку в Средние века был маленькой древней пустынной крепостью, резиденцией могущественной династии Ширваншахов. Промышленная разработка его нефтяных скважин в 1870-х годах практически за одну ночь превратила город в ведущий нефтяной центр мира. В 1883 году британский литератор Чарльз Марвин заметил: «Что десять лет назад было сонным персидским городком, сегодня — процветающий город. Строят в Баку больше, чем где-либо ещё в Российской империи». Старые дома сносили, а «убогие лавки персов сменялись просторными русскими магазинами». Как и в Тифлисе, армяне играли ведущую роль и в деловой жизни, и в городском управлении, тогда как десятки тысяч крестьян-мусульман, многие из Ирана, стекались сюда на заработки, на нефтяные промыслы.

Третий главный городской центр региона — черноморский порт Батум (после 1936 года его стали называть по-грузински Батуми) — после перехода к России в 1878 году стал «окном на мир» для Кавказа. За одно поколение в нём появилась целая череда иностранных консульств, британский яхт-клуб и площадка для крикета. Всё это опять-таки держалось на бакинской нефти: сначала её доставляли в Батум по железной дороге, затем по первому в мире нефтепроводу. Перерабатывали её на заводе, построенном Ротшильдами, который в 1903 году поджёг молодой Сталин. Как и Баку, хотя и уступая ему размерами (в 1897 году население города составляло 28 000 человек), Батум был местом торговли и интриг. Русский путеводитель 1913 года так описывает пёстрый городской состав:

Во второй половине XIX века Российская империя колебалась между реформами и реакцией. В самой России бунтовали из-за социальных и политических обид, а в Закавказье на первый план вышли вопросы национальные.

После поражения России в Крымской войне 1854–1856 годов «царь-освободитель» Александр II начал эпоху либерализации. Его главная реформа — отмена крепостного права — создала в Закавказье столько же проблем, сколько и решила. Сами крестьяне получили мало земли, и тысячи были вынуждены переселяться в города (мать Сталина, например, переехала в город Гори из деревни Гамбареули), а дворянство лишилось дешёвой рабочей силы и доходов. Больше всех выиграли от этой эпохи кавказские интеллигенты. Царская администрация так и не открыла в Закавказье университет — и никогда не откроет, — поэтому новое поколение европеизированных выходцев с Кавказа отправилось учиться в Россию. Там они общались с самыми прогрессивными и радикальными студентами того времени и привозили новые либеральные идеи на родину.

Ведущим грузинским национальным мыслителем был писатель Илья Чавчавадзе (1837–1907), изучавший право в Санкт-Петербурге и ставший самым выдающимся из тергдалеулни — «испивших воды Терека» (реки на русской стороне Кавказа). Это были люди, которые уезжали жить в Россию и возвращались в Грузию, вдохновлённые идеями реформ. Обрусение давало им новые идеи, но и отдаляло от собственного народа, оставляя где-то посередине. Как сказал историк Зураб Авалов в 1908 году: «Ободрав кожу, грузин не становится русским, а просто остаётся ободранным грузином»[57]. Вернувшись в Грузию, Чавчавадзе писал популярные стихи и продвигал языковую реформу, чтобы сделать письменный грузинский более современным и доступным. Его поколение верило: грузинский язык и возрождённое средневековое прошлое — те орудия, которыми можно сплавить пёстрые областные самосознания Грузии в единую нацию.

В 1881 году царь Александр II был убит, и ему наследовал его более реакционный сын Александр III. Новый царь упразднил наместничество в Закавказье, понизив статус региона до уровня других частей России. Русский патриотизм провозглашали новые «военные соборы», построенные от Баку до Карса и в основном названных в честь русского святого воина Александра Невского. Самым великолепным из них был сорокаметровый неовизантийский собор в центре Тифлиса, интерьер которого был украшен щитами полков, одержавших победы в Кавказских войнах, а снаружи опоясан трофейными пушками. (В 1930 году коммунисты его снесли.)

Армяне переставали быть одними из самых верных подданных империи. В XIX веке у России было три образа армян, пишет Суни: «как христиане, как торговцы и как заговорщики»[58]. Роль заговорщиков росла в ответ на действия государства. В 1885 году были закрыты армяноязычные школы, а в 1903 году, после смерти Александра III, государство изъяло земли и здания Армянской апостольской церкви (политика, которая была настолько непопулярной, что через два года её отменили). Были основаны два армянских революционных движения: «Гнчак» («Колокол») в 1887 году в Женеве и «Дашнакцутюн» в Тифлисе в 1890 году. «Гнчак» был более социалистическим и вскоре был вытеснен радикальными националистами-дашнаками, которые исповедовали революционную тактику против правительств как царя, так и султана. Дашнаки заслужили репутацию, сходную с большевистской, за террористические методы, и в 1905 году оба движения фактически устроили соревнование, кто сможет убить больше царских чиновников.

Политически азербайджанцы пробудились позже двух других главных народов края. В 1880-х годах один европейский учёный писал, что закавказские турки «очень редко восстают против хищничества русских гражданских и военных чиновников и мирно подчиняются всяческим притеснениям, пока не затрагиваются их семейная и религиозная жизнь»[59]. Грамотность была низкой. Согласно всероссийской переписи 1897 года, лишь 4,7 процента «татарского» населения умели читать и писать. Несмотря на это, под влиянием пантюркистских мыслителей азербайджанская интеллигенция поднялась с поразительной быстротой. По словам историка Азербайджана Тадеуша Светоховского, «В 1905 году Азербайджан был ещё просто географическим названием для полосы земли, населённой народом, чья групповая идентичность состояла в принадлежности к мусульманам. Период между этой датой и падением независимой Республики в 1920 году стал свидетелем возникновения для мусульман нового типа сообщества — нации»[60]. Новое азербайджанское самосознание было сплавом: тюркское, но отдельное от Турции, шиитско-исламское, но отвергающее клерикальную верхушку. Попытка объединить эти разные устремления в одном движении привела ведущего азербайджанского редактора и интеллектуала Али-бека Гусейнзаде к созданию лозунга «Тюркизироваться, исламизироваться, модернизироваться». Главная азербайджанская националистическая партия «Мусават» была основана в 1911 году и к 1918 году совершила подвиг, основав первую в мире демократическую исламскую республику. Три цвета флага республики — синий, красный и зелёный — отражали лозунг Гусейнзаде, символизируя соответственно тюрок, современность и ислам.

В начале нового века новые национальные движения армян и азербайджанцев неизбежно столкнулись. Веками армяне и азербайджанцы жили по соседству, в лоскутном одеяле городов и сёл по всему Закавказью. Они говорили на языках друг друга, свободно торговали и обладали общей культурой с сильным персидским влиянием. Однако смешанные браки были редки, а различия в религии, социальном статусе, а теперь и в национальной идеологии порождали рознь. Эти противоречия сдерживались русским колониальным правлением, но когда оно ослабло в 1905 и 1917 годах (и вновь в 1988), чересполосица превратила мирные общины в места резни.

В революционном 1905 году вспыхнула так называемая «армяно-татарская война». Кровопролитие охватило весь Южный Кавказ, от Баку на востоке до Нахичевани на западе. Было убито до 10 000 человек, целые городские кварталы и деревни были выжжены. Британский автор Дж. Д. Генри назвал Баку «величайшим кровавым пятном на таинственном, мятежном и окровавленном Кавказе» после того, как город пережил два кровавых погрома за один год[61]. Конфликт ужасал и озадачивал как местных жителей, так и посторонних. Один азербайджанский интеллектуал в Гяндже, Ахмед-бек Агаоглу, «сурово внушал толпе в гянджинской мечети, что „даже дикие звери не пожирают себе подобных“, напоминая, что мусульмане и армяне веками жили в мире до прихода русских»[62]. Русский социалистический писатель Максим Горький выразил потрясение случившимся, сокрушаясь: «как трудно поверить, что эти простые благородные люди теперь тупо и бессмысленно убивают друг друга, поддаваясь на провокации злых и тёмных сил»[63].

Царская империя кончилась на Кавказе не массовыми репрессиями, а постепенной утратой власти. Небольшая колониальная администрация просто не справлялась с неуклонным ростом политического протеста. Сильнее всего ударил по ней прежде самый верный народ — грузины, чей общественный облик сильно переменился. Авторитет дворянства угас, и в Грузии теперь было всё, из чего складывается революционное движение: рабочие в Тифлисе и Батуме, радикальное крестьянство и то, что стали называть «третьим поколением» марксистских интеллектуалов. В 1903 году ведущий грузинский марксист Ной Жордания был достаточно уверен, чтобы порвать с большевиками Ленина и увести своих сторонников к меньшевистской фракции революционной партии. В 1905 году революционеры захватили железную дорогу и разрезали грузинские губернии надвое. Чтобы поддерживать порядок в Тифлисе, престарелый наместник, который, как говорили, был на грани нервного срыва, попытался ввести военное положение, но потерпел неудачу. Потеряв всякий авторитет, царский режим разрешил провести первые за всю историю Российской империи выборы. На выборах в Грузии в новые российские законодательные собрания, Первую и Вторую Думы 1905 и 1906 годов (обе были распущены), меньшевики значительно превзошли большевиков и вышли на первое место.

Хватка России над Закавказьем ещё более ослабла, когда в 1914 году в Европе началась война и Османская империя вступила в союз с Германией против России, Великобритании и Франции. Край в основном встретил войну без всякого воодушевления. Грузинские социалисты спорили, объявлять ли о поддержке немцев. Азербайджанцев как мусульман от призыва освободили, да они по большей части и не горели желанием воевать с турками. Только армяне были готовы сражаться, видя в войне случай освободить своих собратьев от османского владычества.

Годы 1915–1921 были самыми кровавыми в истории Кавказа, и рядом с ними трагические конфликты 1990-х выглядят куда менее кровавыми. О том, что в 1915 году в долине Чороха к югу от Батума, в походе русского генерала Владимира Ляхова, были, как утверждают, убиты до 45 000 мусульман — лазов и аджарцев, — в одной из историй Кавказа сказано одной строкой. Гибель миллиона или более армян за тот же период затмевает всё, что регион пережил с тех пор[64].

Главной ареной кровопролития была Восточная Анатолия, на территории нынешней восточной Турции. Эта область была неспокойным пограничьем между Российской и Османской империями, со смешанным христианско-мусульманским населением. Это была армянская родина — средневековые церкви и памятники говорили о древнем армянском присутствии, и армяне по-прежнему составляли крупную общину в шести восточных провинциях, хотя ни в одной из них не составляли явного большинства. Здесь также проживали понтийские греки-христиане, ассирийцы, курды, лазы, аджарцы, а также до 850 000 мухаджиров — мусульман с Балкан и Северного Кавказа, депортированных в Османскую империю в течение двух предыдущих поколений[65]. Для многочисленного турецкого населения Анатолия была древней турецкой сердцевиной, которую Османская империя не могла позволить себе потерять, особенно после потери балканских владений в войнах 1912–1913 годов. Однако армяне и греки всё чаще смотрели на соседнюю Россию как на свою великую державу-защитницу. Таким образом, были налицо все условия как для борьбы между великими державами, так и для локального конфликта. Последний османский султан, обладавший серьёзной властью, Абдул-Хамид II, заявил, что потеря этих земель стала бы смертельным ударом для его империи, и прямо возлагал вину за это на армян: «Отняв Грецию и Румынию, Европа отрубила ноги турецкому государству. Потеря Болгарии, Сербии и Египта лишила нас рук, а теперь посредством этой армянской агитации они хотят добраться до самых наших жизненных средоточий и вырвать внутренности»[66].

Армяне занимали двусмысленное положение в Османской империи. В империи, где принадлежность к общине определялась верой, Армянская апостольская церковь имела собственный миллет (османское слово, означавшее «нация») и долгое время была известна султану как «миллет-и садыка», или «верная община». Большинство армян оставались крестьянами, продолжая полуфеодальный уклад жизни на своей древней анатолийской родине. Другие, как и в России, становились городской буржуазией в таких городах, как Смирна, Трабзон или Ван. Небольшое меньшинство в Константинополе было чрезвычайно привилегированным и служило султану ювелирами или банкирами[67].

Во второй половине XIX века Османская империя начала распадаться под бременем экономических неудач, застопорившихся реформ и националистической агитации. Армянские крестьяне, потерявшие землю и жаловавшиеся на притеснения властей, слышали обещания поддержки от своих армянских собратьев в Российской империи. Западные сторонники, такие как британский премьер-министр Уильям Гладстон, жаловались султану на преследования его христианских подданных. Берлинский трактат 1878 года, продиктованный западными державами, едва не разрушил империю и обязал её правительство защищать армян, но на местах становилось только хуже. Сложились армянские боевые отряды — фидаи. Армянское восстание 1894 года подавили, и за ним последовала череда массовых убийств, организованных по приказу султана Абдул-Хамида II в 1895–1896 годах. По данным одного немецкого наблюдателя, было убито 88 000 армян, а 546 000 остались без средств к существованию[68].

По мере разложения империи возник так называемый комитет «Единение и прогресс». Первоначально многонациональная реформистская группа — которая даже сотрудничала с партией «Дашнакцутюн» — всё больше становилась орудием пантюркистского национализма и так называемых младотурок. В 1908 году младотурки свергли султана Абдул-Хамида и установили короткую эпоху конституционного правления с многонациональным парламентом. Затем, после поражения Османской империи в Балканских войнах 1912–1913 годов, три самых радикальных младотурка, «три паши» — министр внутренних дел Талаат-паша, военный министр Энвер-паша и морской министр Джемаль-паша — пришли к власти.

В 1914 году эти трое втянули Османскую империю в Первую мировую войну в союзе с Германией. Энвер-паша, придерживавшийся крайних пантюркистских убеждений, начал вторжение на Кавказ, призванное отомстить за прошлые поражения и соединиться с турецкими собратьями от Азербайджана до Центральной Азии (хотели они того или нет). Энвер встретился с русской армией, активно поддерживаемой армянами, в лютую зиму у железнодорожной станции Сарыкамыш, к югу от Карса, в январе 1915 года и потерпел одно из худших поражений в военной истории. По одной оценке, погибло пять шестых турецкой Третьей армии — около 75 000 человек. Среди русских было убито или ранено 16 000; ещё 12 000 выбыли по болезни, в основном из-за обморожений.

Это поражение сначала вдохновило армянских повстанцев, а затем вызвало свирепый турецкий ответ в городе Ван. В то же время младотурецкое правительство начало то, что впоследствии стало известно как геноцид армян 1915 года. 24 апреля — в день, который армяне теперь отмечают как День памяти жертв геноцида, — Талаат-паша приказал арестовать несколько сотен ведущих армян в Константинополе, включая многих видных интеллектуалов, в том числе самого известного армянского композитора Комитаса. Многие были казнены.

Талаат-паша отдал приказ о массовой депортации армян Анатолии на том основании, что они угрожают самому существованию Османского государства. Османские войска и жандармы сгоняли армян и отбирали их имущество. Многих мужчин убивали на месте; многие женщины и дети были насильно обращены в ислам; ещё больше людей отправляли пешком в марши смерти в пустыни Сирии. Анатолийские курды убивали, насиловали и грабили конвои. В ужасающих сценах матери отдавали детей курдам или бедуинам, лишь бы не видеть, как те погибнут. В Дейр-эз-Зоре на северо-западе Сирии десятки тысяч погибли в концентрационных лагерях под открытым небом; человеческие кости и черепа, говорят, до сих пор выходят там на поверхность. От 150 000 до 300 000 ассирийских христиан постигла та же участь.

Неизбежно возникают споры о числе погибших. Опираясь на церковные архивы, армянский историк Раймон Кеворкян подсчитал, что в Османской империи на момент начала геноцида проживало 1,9 миллиона армян. Уже в 1918 году были оценки, что погиб миллион из них. К 1922 году, по оценкам, около 90 процентов армян Османской империи — группы, жившей на этих землях много веков, — были уничтожены, депортированы или насильно обращены в ислам[69]. Дональд Блоксхэм писал: «Нигде в годы Первой мировой войны сепаратизм немногих не отзывался полным уничтожением всей этнической общины, из которой вышли националисты»[70].

Депортации и убийства османских армян были самым страшным злодеянием Первой мировой войны. Об убийствах много писали тогдашние журналисты, и их сообщения подтверждали европейские и американские консулы и тысячи свидетельств очевидцев. Некоторых османских чиновников, повинных в особенно чудовищных массовых убийствах, судила недолговечная союзная администрация, правившая Турцией после войны. Почему же тогда этот вопрос до сих пор вызывает споры? Дискуссия продолжается отчасти потому, что армяне и их российские покровители мстили мусульманам в Анатолии, создав устную память о зверствах, которые, хотя и были менее масштабными, чем геноцид, оставили шрамы в регионе. В 1919 году, например, Карсская область была передана под управление недавно получившей независимость Армении, к отчаянию её мусульманских жителей. Американский посланник генерал Джеймс Харборд описывал разорение, учинённое обеими сторонами:

Путаница вокруг этой темы держится и потому, что с 1920-х годов она на два поколения была полузабыта. Выжившие армяне не выносили её в публичную политику до 1960-х годов, тогда как Турецкая Республика подавляла свою недавнюю историю и неудобный факт, что новое, в значительной степени однородное турецкое государство было основано за счёт нетурецких этнических групп.

Когда армянский вопрос вновь возник в международной политике в 1960-х и 1970-х годах, дело осложнилось двумя новыми обстоятельствами. Две соперничавшие армянские боевые группы, обосновавшиеся в Ливане, развязали террор, от которого погибли несколько десятков турецких дипломатов и многие мирные жители[72]. Это связало армян в международном сознании с терроризмом, а в Турции заново сформировало образ армян, исчезнувших из общественного сознания на пятьдесят лет, как враждебную угрозу безопасности. В ответ на это впервые была написана «отрицающая» турецкая историческая литература. Одновременно сами армяне всё настойчивее добивались, чтобы депортации назвали «геноцидом», используя термин, введённый Рафаэлем Лемкиным в 1940-х годах (см. врезку). Большинство учёных действительно используют этот термин, но за ним тянется тяжёлый груз и прочная эмоциональная связь с Холокостом, что заставляет многих турок не только отвергать термин «геноцид», но и преуменьшать историю армянских массовых убийств в целом.

С тех пор как в 2002 году в Турции пришло к власти первое правительство ПСР, значительная часть турецкого общества, если не сами власти, начала обращаться к тёмным страницам истории страны и признавать преступления, совершённые против армян. Многие прогрессивные курдские политики, в частности, открыто заговорили об этом и курировали восстановление армянских церквей. Несколько турецких историков обогатили изучение этого времени. Новый, более изощрённый анализ произошедшего объяснил — но не оправдал — историю геноцида армян, поместив её в контекст Первой мировой войны. Новейшие историки убедительно объясняют резню скорее ожесточением горстки отчаявшихся вождей военной поры, чем извечным стремлением турок вообще уничтожить армян. Рональд Суни писал: «Не будь мировой войны, не было бы и геноцида, не только потому, что не было бы „тумана войны“, скрывающего события, но и потому, что радикальное чувство угрозы среди турок не было бы столь острым»[73].

«Геноцид» — не исторический термин. Это юридическое определение, разработанное в 1940-х годах учёным Рафаэлем Лемкиным в ответ на нацистскую программу «окончательного решения» по уничтожению евреев Европы; оно описывает преднамеренную попытку уничтожить этническую группу путём массовых убийств. Затем это слово было закреплено в Конвенции ООН 1948 года о предупреждении преступления геноцида и наказании за него.

Когда он ввёл этот термин, Лемкин прямо использовал его для обозначения убийства армян в Османской империи. На своём языке армяне обычно использовали выражение mets yeghern («великая катастрофа» или «великая резня») для описания убийств 1915–1916 годов. Именно этот термин президент Обама употребил, выступая с заявлением в День памяти геноцида армян (24 апреля) в 2009 году[74]. После 1948 года армяне начали использовать термин «геноцид армян» (tseghasbanutiun), и он получил более широкое распространение после пятидесятой годовщины резни в 1965 году. Тогда же слово «Холокост» стали применять к уничтожению нацистами евреев, а движение за гражданские права сделало возможным говорить вслух о том, что твой народ — жертва.

Чем шире расходилось это слово, тем резче турецкое правительство осуждало армян за него, и рядом с исследованием трагедии 1915 года — историческим и личным — развернулся спор о другом: «Было ли убийство армян геноцидом?» Армяне оказались по одну сторону, а большинство турок — по другую. Некоторые армянские лоббистские группы сделали своей главной целью добиться международного признания убийств геноцидом.

После долгих лет отсутствия диалога некоторые армянские и турецкие историки начали находить точки соприкосновения на встречах в конце 1990-х годов. Обет молчания был нарушен, но некоторые из турецких граждан, возглавивших этот процесс, заплатили высокую цену. Стамбульский армянский редактор Грант Динк, который наводил мосты между двумя общинами и подвергался нападкам экстремистов с обеих сторон, был убит в 2007 году. Позиция Динка была совершенно определённой. Страстно призывая турок примириться со своим прошлым и фактами депортаций армян 1915–1916 годов, он скептически относился к пользе кампаний за признание геноцида и считал жизненно важным начать работу внутри Турции, а не за её пределами. Динк говорил: «Мне трудно принять заточение человеческого опыта в юридический термин [геноцид], который сам по себе предназначен для достижения политического результата»[75].

Похороны Динка стали ещё одной вехой: тысячи возмущённых турок вышли на улицы в знак солидарности с убитым. Это, в свою очередь, привело к смелой кампании по сбору подписей в интернете, в ходе которой турки поддержали заявление, начинавшееся словами: «Моя совесть не приемлет бесчувственности, проявленной к Великой катастрофе, которой подверглись османские армяне в 1915 году, и её отрицания»[76]. В 2009 году правительства Армении и Турции попытались наладить отношения между двумя государствами, но в конце концов не смогли.

На Кавказе — и не только там — употребление слова «геноцид» стало оружием идентичности и едва ли не знаком национальной чести. Вслед за армянами другие этнические группы учредили дни памяти о геноциде и стали призывать внешний мир признать их коллективные страдания. Для адыгов ключевая дата — 21 мая 1864 года, когда они были массово депортированы из Российской империи. Азербайджанцы сделали такой памятной датой 31 марта, имея в виду день 1918 года, когда армяне убили сотни азербайджанцев во время погромов в Баку. Для понтийских греков день геноцида — 19 мая 1919 года. Если чтить все массовые убийства недавнего времени, то у других национальных групп, таких как курды, турки-месхетинцы и ассирийцы, тоже есть на то веские основания — но в их случае, судя по всему, истребительная политика оказалась слишком успешной: им не хватает ни численности, ни ресурсов, чтобы развернуть кампании по этому вопросу. В идеальном мире, возможно, было бы достойнее объявить перемирие в этих поединках обвинений в геноциде и вместо этого всем вместе почтить память погибших. В крайне политизированном мире Большого Кавказа эта идея, увы, выглядит неосуществимой.

Отголоски мец егерна («великой катастрофы»), как называют его армяне, далеко не затихли. Для представителей армянской диаспоры на Ближнем Востоке, в Соединённых Штатах и Европе, чьи бабушки и дедушки пережили анатолийский холокост, этот вопрос больше всего другого определяет, кто они и по-прежнему требует от Турции справедливости. Для восточных армян, населяющих нынешнюю Республику Армения, это очень важная тема, но не единственная: она стоит в одном ряду со строительством их национального государства и конфликтом в Карабахе, и враждебной державой здесь считается скорее Азербайджан, чем Турция. Такое положение создало напряжённость и недопонимание между армянскими властями и значительной частью диаспоры в 2009–2010 годах, когда президент Серж Саргсян попытался нормализовать отношения с Турцией и открыть закрытую границу между двумя государствами — шаг, который многие представители диаспоры сочли предательством.

В разгар Первой мировой войны, в 1917 году, царский режим в Петрограде рухнул, оставив Закавказье без российской власти — и без всякой дееспособной власти вообще. В течение года три страны региона провозгласили независимость — это можно назвать «сепаратизмом поневоле». Но политический хаос как внутри, так и за пределами региона выявил худшие черты Кавказа и вызвал череду гражданских войн и иностранных вторжений, которые в конечном счёте привели к повторному завоеванию региона российскими большевиками в 1920–1921 годах.

В 1918 году первая беда будущих национальных правительств была в том, что защищаться им было нечем. В 1919 году британский полковник Тоби Роулинсон находился в Тифлисе и писал, что у грузин «было тогда то, что им угодно было называть армией», а состояла она из «очень небольших и посредственных отрядов кавалерии, артиллерии и пехоты, офицеры которых расхаживали по городу в великолепных мундирах»[77]. Против 60 000 солдат османской Третьей армии Энвер-паши в 1918 году — или 70 000 солдат большевистской Одиннадцатой армии в 1920–1921 годах — это было ничто. Оттого малые народы края искали союзников посильнее и воевали с соседями, стараясь выкроить себе границы, которые можно оборонять.

В феврале 1917 года последний российский имперский наместник на Закавказье тихо уехал, передав власть разнородному собранию социалистических и националистических партий и рабочих советов. Тифлисский совет, где заправляли меньшевики Ноя Жордании, занял дворец наместника, вывесил снаружи красный флаг и заявил о поддержке Временного правительства в Петрограде. В Грузии прагматичная политика этого возникшего в одночасье меньшевистского правительства была в целом популярна, но экономика разваливалась. Тем временем война с Османской империей продолжалась, и большевики — на Кавказе составлявшие меньшинство — этим воспользовались. После того как большевики в ходе Октябрьской революции захватили власть в России, русская армия, удерживавшая большую часть Восточной Анатолии, просто рассыпалась на месте. Это оставило Восточную Анатолию и армянские и грузинские приграничные земли беззащитными перед османской армией, готовившей свой следующий поход.

Стоит подчеркнуть, что в 1917 году большинство закавказских лидеров не хотели разрыва с Россией и говорили, что будут управлять краем лишь до созыва в России нового конституционного собрания. Они сформировали новое временное правительство — Закавказский комиссариат — в составе трёх армян, трёх азербайджанцев и трёх грузин. В ноябре 1917 года Жордания выступил перед Первым грузинским национальным советом, предупредил о турецкой угрозе Кавказу и осудил «поспешную вторую революцию» большевиков, но утверждал, что лучшие надежды Грузии по-прежнему связаны с демократической Россией. Он сказал: «Этот союз [с Россией в 1801 году] не был результатом чьего-то личного каприза или простой случайности. Это была историческая неизбежность. В то время Грузия стояла перед дилеммой: Восток или Запад. И наши предки решили отвернуться от Востока и повернуться к Западу. Но путь на Запад лежал через Россию, и, следовательно, идти к Западу означало союз с Россией»[78].

У большевиков был один островок поддержки — промышленный Баку, где они взяли власть и образовали Бакинскую коммуну, но против них стояли сильные противники — армянская Дашнакцутюн и азербайджанский «Мусават». В ходе так называемых Мартовских дней 1918 года Баку погрузился в мини-гражданскую войну: большевики объявили войну партии «Мусават», а затем безучастно наблюдали, как дашнакские ополченцы бесчинствуют в городе, без разбора убивая азербайджанцев[79]. Бакинский совет воспользовался кризисом, чтобы распустить дашнакские силы, а затем взял город под полный контроль.

В марте 1918 года российский большевистский режим подписал с немцами и османами Брест-Литовский договор, пообещав уступить им значительную часть Восточной Анатолии, находившуюся под царским контролем, но подписан он был без всяких совещаний с самими кавказскими странами. Закавказская парламентская коалиция, теперь именовавшаяся Сеймом, столкнулась с дилеммой, как выжить перед угрозой османской Третьей армии, когда Энвер-паша во главе её вновь двинулся на Кавказ. Сначала были захвачены Эрзерум и Ардаган, затем 14 апреля пал Батум.

22 апреля 1918 года Сейм в Тифлисе принял историческую декларацию, провозгласив отделение региона от России и образование нового независимого государства — Закавказской Федерации. Это был единственный в истории пример общего государства, охватывавшего весь Южный Кавказ, и просуществовало оно всего месяц. Три главных народа шли в это дело с совершенно разными целями. Армяне согласились на этот шаг с большой неохотой, опасаясь османского завоевания и не желая формально разрывать связи с Россией. Азербайджанцы с воодушевлением встретили выход из состава России и возвращению Баку с помощью турок. Грузинское руководство рассматривало декларацию как промежуточную меру, и сам Жордания воздержался при голосовании по резолюции.

25 апреля 1918 года Карс был оставлен, и османская армия вернула его после тридцати лет русского правления. На переговорах в Батуме османы потребовали дальнейших территориальных уступок как от грузин, так и от армян. Переговоры показали, что Закавказская Федерация нежизнеспособна. Азербайджанцы были готовы принять османские условия, тогда как армяне заявили, что они означают уничтожение их государственности. 21 мая османская армия вновь двинулась вперёд и дала армянам бои при Сардарапате и Кара-Килисе. Османское наступление отбили, и османская армия остановилась в двадцати пяти милях от Еревана.

С грузинской точки зрения, поскольку одна часть нового государства поддерживала турецкое наступление, а другая выступала против, федерация обнаружила свою несостоятельность. Грузины тайно вели переговоры с Германией о союзе, который гарантировал бы их выживание, и 26 мая провозгласили образование новой Грузинской Демократической Республики. В Тифлисе рядом с красным флагом был поднят новый малиново-чёрно-белый флаг. Затем грузины подписали с Германией союзный договор, который давал немцам право пользоваться грузинскими железными дорогами, занять порт Поти и получить монополию на разработку минеральных богатств страны.

Жордания заявил, что провозглашение независимости было актом трагической исторической необходимости, чтобы защитить Грузию от турецкой угрозы. 28 мая и азербайджанцы, и армяне также провозгласили независимость в самых тяжёлых обстоятельствах. Азербайджанские националисты провозгласили своё новое государство в Тифлисе, поскольку Баку всё ещё находился под контролем большевиков. Вскоре они перевели своё новое правительство в Гянджу, перенеся его в Баку лишь в сентябре 1918 года, когда Бакинский совет пал. Провозглашение независимой Армении дашнакскими политиками в Тифлисе было ещё более мучительным. Независимость фактически означала отделение от армянских общин Баку и Тифлиса и потерю грузинской экономической и военной поддержки. Первое армянское заявление по этому вопросу от 30 мая даже не упоминало слово «независимость», в нём говорилось лишь: «Армянский национальный совет объявляет себя верховной и единственной властью для армянских провинций»[80].

Дальше предстояло договариваться с турками. Независимая Грузия подписала соглашение о том, что южная граница нового государства будет установлена, как определено Брест-Литовским договором. Армяне подписали соглашение, которое урезало остатки их земель, оставив новой республике территорию всего в 4500 квадратных миль (12 000 квадратных километров). В результате у них осталось государство, по площади меньше половины нынешней Республики Армения. (После краха турок в октябре 1918 года были добавлены ещё 6000 квадратных миль.)

Азербайджанцы охотно подписали с османами «договор о дружбе», главной целью которого был союз ради изгнания большевиков из Баку, — хотя турки на самом деле не признавали независимость Азербайджана. Бакинская коммуна рухнула, и пришедший ей на смену режим пригласил британцев помочь оборонять город от надвигавшегося турецко-азербайджанского наступления, но британский экспедиционный корпус, так называемый «Данстерфорс» генерала Лайонела Данстервилля, насчитывал всего 1000 солдат. Когда Данстервилль завладел русским пароходом «Президент Крюгер» и заменил красный флаг на русский имперский, местные революционеры запротестовали, тогда он перевернул флаг вверх ногами, отчего тот превратился в сербский. Позже Данстервилль описывал себя как «британского генерала на Каспии, единственном море, которое прежде не бороздили британские кили, на борту судна, названного в честь южноафриканского президента и былого врага, плывущего из персидского порта под сербским флагом, чтобы спасти от турок группу армян в революционном русском городе»[81].

14 сентября, перед лицом крупного турецко-азербайджанского наступления, Данстервилль вывел свои британские силы из Баку. На следующий день азербайджанцы вернулись в город и устроили три дня ответных расправ за Мартовские события, убив до 9000 армян. Затем из Гянджи в город прибыло азербайджанское националистическое правительство. Недолгое время оно действовало в Баку под турецкой защитой, пока не случился следующий переворот. С окончанием Первой мировой войны Османская империя капитулировала перед союзниками по Мудросскому перемирию и согласилась вывести все свои войска с Кавказа. Британцы вступили в Азербайджан и стали главной иностранной силой в Закавказье, надзирая за всеми тремя правительствами и — что было для них особенно важно — за нефтепроводом Баку — Батум.

Стремительные события 1918 года кончились тем, что на краткий исторический миг в Закавказье возникли три государства, независимые и от России, и от Турции. У этих трёх государств были общие черты. Все три были парламентскими республиками, по меркам эпохи довольно демократическими. Но главным веянием дня был национализм. Впервые армяне, азербайджанцы и грузины контролировали территорию, которая открыто носила их имя, и предъявляли на неё права так, что это отталкивало меньшинства и соседей. Они ввели собственные валюты и таможенные барьеры. Все границы были спорными, что вскоре привело к кровопролитию, особенно между армянами и азербайджанцами.

Азербайджанская Демократическая Республика была самой примечательной из трёх, став первой в мире парламентской демократией в мусульманской стране. Женщины получили там право голоса раньше, чем в Соединённом Королевстве. Однако партия «Мусават» и национальный лидер Мамед Эмин Расулзаде столкнулись с почти неодолимыми проблемами. Среди них были: строительство нового государства при почти полном отсутствии опытных кадров; враждебность и большевиков, и белых в России; продолжавшаяся война с армянами за территории Карабаха, Нахичевани и Зангезура; британская военная опека, выдвигавшая собственные требования, например запрет на экспорт нефти в большевистскую Россию; и напряжённость с революционно настроенными рабочими и крестьянами, требовавшими широкой земельной реформы.

Грузия под властью меньшевистского правительства была несколько лучше подготовлена к столь же грозным проблемам. Большевики позже насмехались над независимым грузинским государством как над западной марионеткой, а европейцы отмахивались от него как от марксистской аномалии, но были серьёзные причины, по которым оно продержалось дольше всех трёх. Правительство пользовалось искренней популярностью и заслужило поддержку крестьянства своей программой земельной реформы, а в лице Ноя Жордании у грузинских меньшевиков был вдумчивый и всеми уважаемый лидер, который любопытно оттенял своего младшего современника-большевика Иосифа Джугашвили, то есть Сталиным. Жордания был на десять лет старше Сталина и умер в Париже всего за два месяца до Сталина. Эти два человека когда-то работали вместе, и оба учились в тифлисской православной семинарии для священников — главном высшем учебном заведении царской Грузии и рассаднике революционеров. Но характеры у них были очень разные. Жордания верил в управление на основе согласия. Восхищавшийся им польский современник в 1919 году описывал его как национального патриарха, хотя тому было всего пятьдесят, и писал: «Вокруг его величественной головы с редкими седыми волосами и окладистой бородой, казалось, сиял ореол племенного пророка»[82].

Тем не менее у меньшевистской Грузии было много недостатков. Хозяйство её было наполовину разрушено. Русских оттолкнула дискриминационная политика. Самое же важное — меньшевики восстановили против себя малые народы Грузии. Они вели жестокие кампании по включению Абхазии и Южной Осетии в своё новое государство и посеяли напряжённость в Аджарии, где мусульманское население сопротивлялось насаждению школьного образования на грузинском языке. В 1920 году меньшевистская Народная гвардия убила тысячи осетин, свирепо подавив то, что она называла пробольшевистским восстанием (см. главу 5). Желчный британский журналист К. Э. Беххофер писал: «С прискорбием вынужден сказать, что послужной список грузинского правительства за два года его существования в Закавказье запятнан едва ли не всеми грехами, какие только может совершить государство. Шовинизм вышел из берегов»[83]. В декабре 1918 года этот национализм помог превратить грузино-армянский пограничный спор из-за областей Лори и Борчало в малую войну. Британцы и французы навязали прекращение огня и сделали Борчало нейтральной зоной под охраной британских войск.

Армения под властью дашнаков была самой несчастной из трёх новых государств. Большая часть её территории, входившей в состав царской империи, была захвачена османской армией в 1918 году, и с Азербайджаном не прекращались конфликты. Прежде всего над страной нависала тень резни в Анатолии, в результате которой Восточная Армения стала домом для 300 000 беженцев, многие из которых голодали. Корреспондент журнала Time назвал Армению в 1919 году «страной крадущейся смерти». В апреле 1920 года Беххофер проезжал через разорённую страну: «На всех станциях на этой линии и в окрестных деревнях не осталось ни одного целого дома, кроме, иногда, одинокого здания, выделяющегося на фоне остальных, где останавливался сам турецкий командир. Деревни — груды развалин; станции — пустоши. Повсюду запустение, лишь кое-где среди руин ютятся в нищете новые жители»[84].

Оборотной стороной была армянская месть мусульманским соседям. Генерал Андраник Торос Озанян изгнал десятки тысяч азербайджанцев из Зангезура, где они жили веками. Затем, после краха Османской империи в конце Первой мировой войны в октябре 1918 года, армянам была передана бывшая провинция Карс. Полковник Роулинсон, проезжая через этот регион, отправил своим начальникам в Тифлисе телеграмму, в которой рекомендовал: «В интересах человечества нельзя оставлять армян единовластными распорядителями над мусульманским населением, поскольку их войска, не имея дисциплины и не находясь под эффективным контролем, постоянно совершали зверства, за которые мы в конечном счёте по справедливости будем считаться морально ответственными»[85].

Бедственное положение Армении вызывало особое сочувствие в Соединённых Штатах, которые, по сути, взяли на себя задачу прокормить население. Герберт Гувер, будущий президент, возглавил продовольственную помощь как глава Американской администрации помощи, потому что, по его словам, у Армении было «лишь подобие правительства». В июне 1919 года он писал президенту Вильсону, что от голода умерли 200 000 человек, и называл сообщения о положении в Армении «самые ужасающие из всех, что до сих пор возникли в результате [той] войны». Американцы содержали крупнейший в мире приют в городе Александрополь (ныне Гюмри) вплоть до конца 1920-х годов. В течение последующего поколения американским детям говорили помнить о «голодающих армянах», когда они не доедали еду со своих тарелок[86].

К концу 1919 года Харборд, посланный своим правительством оценить положение на Южном Кавказе, нарисовал картину полного развала:

Теперь три страны столкнулись с более суровым испытанием: возрождающаяся большевистская Россия и возрождающаяся Турция под руководством Мустафы Кемаля (вскоре ставшего Ататюрком) проявляли новый интерес к региону. Британцы всегда неясно представляли себе цель своей миссии в регионе и не признали независимость трёх государств. Британская политика строилась прежде всего с оглядкой на Россию, Персию или Индию, а не на нужды самого региона. В меморандуме министерства иностранных дел от ноября 1918 года говорилось: «Если Россия быстро восстановится, они, возможно, вновь присоединятся к ней в какой-либо федеративной связи; если анархия в России продлится много лет, их нынешнее отделение от неё, вероятно, станет постоянным. Наша политика в отношении Кавказа должна быть построена так, чтобы соответствовать любому из этих исходов»[88].

В конце концов разногласия во взглядах отпали, поскольку нехватка ресурсов и надвигавшаяся на горизонте Красная армия склонили Уайтхолл к выводу войск. Даже убеждённый антибольшевик Уинстон Черчилль говорил, что использовать малые республики для сдерживания большевиков — всё равно что «пытаться остановить землетрясение куском замазки»[89]. Британцы покинули большую часть региона в конце лета 1919 года. Они обещали, что судьба спорных территорий, прежде всего Карабаха, будет решена на предстоящей Парижской мирной конференции. На деле все споры были урегулированы силой оружия или большевистскими политиками. Британцы ушли из Закавказья летом 1920 года, как раз когда большевики завершили завоевание Азербайджана.

Для большевиков не было и речи о том, чтобы просто оставить Южный Кавказ в покое. В большевистском движении было много кавказцев — таких как Сталин, Анастас Микоян и Серго Орджоникидзе, которые мечтали распространить революцию на свои родные края. Был и всегдашний русский интерес к Закавказью как к её южному флангу и воротам в Азию и на Ближний Восток. В ноябре 1920 года Сталин говорил газете «Правда»: «Важное значение Кавказа для революции определяется не только тем, что он является источником сырья, топлива и продовольствия, но и его положением между Европой и Азией, в частности между Россией и Турцией, и наличием важнейших экономических и стратегических путей»[90].

Первоочередной задачей было завладеть бакинскими нефтяными промыслами. В январе 1920 года Белая армия потерпела поражение в Гражданской войне, и Северный Кавказ оказался под контролем большевиков, так что Баку находился в пределах досягаемости, прямо за границей. Однако большевики расходились во мнениях о стратегии: кавказские товарищи хотели немедленно завоевать весь регион, тогда как более осторожные московские политики сдерживали их. «Наша политика — политика мировая, и она не ограничивается одним Кавказом», — телеграфировал 7 мая 1920 года Орджоникидзе нарком иностранных дел Георгий Чичерин[91].

Большевики получили полезную поддержку от нового националистического правительства Кемаля в Турции. Он был прагматичнее своих предшественников и отвергал пантюркизм в пользу политики строительства новой Турции в безопасных границах. Он был готов отказаться от националистического правительства в Баку и допустить, чтобы Азербайджан стал большевистским, при условии, что его номинальный суверенитет будет уважаться. Большевики даже привлекли некоторых турецких офицеров для содействия захвату Азербайджана. Задумано было так, чтобы рабочее восстание в Баку совпало с наступлением Одиннадцатой армии. В действительности красные войска вступили на территорию Азербайджана 27 апреля 1920 года, за день до намеченного начала рабочего восстания. Правительство «Мусават», большая часть армии которого находилась в Карабахе и воевала с армянами, почти не оказало сопротивления. Многие бакинские рабочие, оттеснённые на обочину новым режимом, приветствовали возвращение большевиков, но тем потребовалось ещё два месяца, чтобы подавить сопротивление в остальной части страны.

Первоначально большевики заявили, что не угрожают независимости кавказских республик. Когда Баку пал, Ленин отправил телеграмму, в которой поздравил с «освобождением трудящихся масс независимой Азербайджанской республики»[92]. 7 мая 1920 года его правительство признало независимость меньшевистской Грузии, что вскоре стало выглядеть как циничный манёвр. Грузинскую большевистскую партию легализовали, заключённых выпустили из тюрем. В независимой Грузии представители большевистской России и западных держав недолго сосуществовали.

Границы Армении продолжали резко меняться, то расширяясь, то сжимаясь. Летом 1920 года армяне были изгнаны со спорной территории Нахичевани, но это был также высший момент их амбиций в восточной Анатолии. 10 августа в Стамбуле между союзниками и Османской империей был подписан Севрский договор, фактически разделявший империю. Больше всех должна была выиграть независимая Армения — за неё хлопотал Вудро Вильсон, и по договору ей отходило обширное новое государство, включавшее большую часть восточной Анатолии, в том числе Трабзон на Чёрном море. Однако «вильсоновская Армения» существовала только на бумаге и мало соотносилась с положением на местах. Османское правительство обладало властью лишь на небольшой территории, а националистическая администрация Кемаля отвергла договор и поставила перед собой цель изгнать западных союзников с турецкой земли. Осенью 1920 года Кемаль начал новое наступление в Анатолии, вновь захватив Карс, а затем Александрополь (Гюмри), угрожая захватить всю Армению. Армяне были вынуждены отказаться от Севрского договора и смириться с потерей территории по Александропольскому договору, подписанному 2 декабря.

В тот же момент большевистская 11-я армия перешла границу Армении и 4 декабря захватила Ереван — дашнакское правительство лишь для виду недолго сопротивлялось. Армянской независимостью пожертвовали ради защиты от турок и провозгласили новую Советскую Республику Армению. Весной 1921 года дашнаки предприняли последнее выступление; поскольку Красная армия была связана в Грузии, они подняли восстание и ненадолго отбили Ереван, пока большевики снова не восстановили контроль. Затем Московский договор между большевистской Россией и кемалистской Турцией, подписанный 21 марта 1921 года, окончательно определил границы нынешней Армении. Армяне были вынуждены отказаться от притязаний на город Игдыр, древний город Ани и гору Арарат.

К 1 января 1921 года единственной свободной от большевиков оставалась независимая Грузия. Западные покровители Грузии вывели все свои войска. Они с опозданием признали де-юре независимость Грузии 27 января 1921 года, но это был пустой жест. На следующий день Сталин писал Орджоникидзе, что наступление на Грузию следует начать «после договора с Англией»[93]. Британское правительство вело переговоры о договоре, в итоге подписанном 16 марта, который признавал российское влияние «в отношении стран, которые входили в состав бывшей Российской империи и недавно стали независимыми» в обмен на обещания не подстрекать «какие-либо народы Азии к действиям, враждебным британским интересам, особенно в Индии и Афганистане»[94].

К тому времени Красная армия уже вошла в Грузию и 25 февраля захватила Тифлис, использовав восстание в населённом армянами Борчалинском уезде как предлог для интервенции. Затем Красная армия завоевала западную Грузию и, при поддержке многих абхазов, Абхазию. Условия капитуляции меньшевиков были довольно мягкими: они учитывали слабость грузинских большевиков на местах. Меньшевикам предложили амнистию, и многие из них согласились присоединиться к новому режиму. Войскам меньшевиков продолжали выплачивать жалованье и разрешили сохранить форму[95]. Другим ключевым фактором была судьба Батума, главного порта Кавказа, которому снова угрожали турки. Грузинская солидарность возобладала над идеологическими разногласиями: свергнутые меньшевики помогли большевикам отбить город у турок, оккупировавших его на два дня. В ту же ночь, когда Батум был отбит, с 17 на 18 марта, меньшевистское правительство во главе с Жордания отплыло в изгнание на итальянском корабле.

С отъездом меньшевиков началась отдельная история Кавказа в изгнании. Из Стамбула меньшевистское правительство обратилось с посланием ко «всем социалистическим партиям и рабочим организациям» мира, протестуя против вторжения в Грузию, но оно осталось без ответа[96]. В изгнании лидеры кавказского движения за независимость постепенно утратили значение. В своих мемуарах британо-советский двойной агент Ким Филби пренебрежительно описывает Жордания в послевоенном Париже как анахроничную фигуру, оторванную от родины. В первые два десятилетия изгнания два эмигрантских журнала, «Прометей» и «Кавказ», предавались самобичеванию и взаимным обвинениям по поводу того, как и почему независимые республики были потеряны для большевиков. Тон их полемики указывал на причину неудачи. Национальные группы ссорились друг с другом. «Кавказ» обвинял грузинских меньшевиков в чрезмерной симпатии к большевикам, а «прометеисты» презирали своих соперников за поддержку русских монархистов и турок. Кавказское эмигрантское движение позже снова раскололось во время Второй мировой войны, когда одни решили поддержать нацистов в войне против Сталина, а другие — западных союзников.

Мираж кавказской независимости исчез почти так же быстро, как и появился. В определённом смысле эти три страны не столько обрели независимость, сколько были насильственно отрезаны от России; когда обновлённое российское государство решило вернуться, оно в конце концов добилось своего. В регионе осталась лишь смутная коллективная память о несправедливости, гражданской войне и задушенной государственности. Даже после 1991 года новые постсоветские национальные лидеры, многие из которых были партийными функционерами, вовремя переметнувшимися на другую сторону, в основном лишь на словах чтили своих предшественников 1918 года. Реджеб Жордания, сын лидера первого независимого государства Грузии, писал, что по возвращении в Тбилиси в 1990 году обнаружил «невежество и равнодушие» по отношению к республике, которой руководил его отец. Младший Жордания объяснял это отчасти враждебностью к государству, которое было одновременно социалистическим и светским[97]. В 2004 году новое правительство Грузии ещё больше разорвало эту связь, заменив флаг и государственный гимн Первой республики, принятые при обретении независимости. Как оказалось, во всех трёх странах новые элиты несли на себе печать советского опыта куда сильнее, чем лишь смутно памятного опыта первых республик.

Весной 1921 года большевики стали хозяевами Кавказа. Их захват края во многом отличался от российского завоевания в XIX веке. Многие ведущие большевики, начиная с самого Сталина, тоже были уроженцами Кавказа. Они преодолели сильное сопротивление защитников национальных правительств, но также пользовались поддержкой рабочих, крестьян и малых национальных групп. Сами они называли своё завоевание освобождением от гнёта репрессивных националистических буржуазных режимов и от «великодержавного русского шовинизма».

Заманчиво, но ошибочно видеть в семидесятилетнем советском эксперименте всего лишь второй российский имперский проект. Высшая власть находилась в Москве, и Россия играла роль старшего брата, но Советский Союз был сложным и противоречивым. Советское государство модернизировало, терроризировало и русифицировало Кавказ, но также дало ему новые формы национализма. Оно прошло через совершенно разные полосы: от большевистской утопии всемирного освобождения классов через сталинское авторитарное государство 1930-х годов до коррумпированного многонационального государства брежневской поры. Модернизация означала и разрушение старых обычаев, и раскрепощение женщин, и технический прогресс. Политика в отношении национальностей колебалась от внедрения либеральной «империи положительного действия», открывавшей новые возможности для нерусских народов, до геноцида. В то время как одни малые этнические группы получали огромные выгоды от программ «коренизации», другие подвергались депортации и массовому террору.

Одной из постоянных черт большевистско-советского правления было то, что границы Закавказья были закрыты, а внешний мир отрезан. Это способствовало формированию новой советской кавказской идентичности. Вот пример: глубокая пропасть пролегла между обычными азербайджанцами, жившими в советском Азербайджане, с одной стороны, и теми, кто жил по ту сторону реки Аракс в Иране, с другой. В 1920 году эти люди вели очень похожий образ жизни с точки зрения семейной жизни, религиозной практики и культуры. К моменту распада Советского Союза в 1991 году иранские азербайджанцы сохранили большинство этих культурных практик, тогда как советские азербайджанцы были полностью изменены советским экспериментом. Миллионы азербайджанцев служили в советских вооружённых силах, научились пить водку, учились в университетах или техникумах или работали в России — и никогда не переступали порог действующей мечети. Стандарты здравоохранения и грамотности в советском Азербайджане были, несомненно, выше, а женщины имели гораздо больше возможностей, но советские азербайджанцы также были лишены элементарных политических и культурных свобод.

В июле 1921 года народный комиссар по делам национальностей Иосиф Сталин впервые после революции 1917 года посетил Грузию. Он председательствовал на ключевом заседании Кавказского бюро, которое урегулировало нерешённые территориальные споры, — среди многих важных решений бюро передало Нагорный Карабах Азербайджану. Сталин и его главный соратник Серго Орджоникидзе выступали за централизаторскую политику, которая сломила бы хребет грузинскому национализму. Но Ленин приказал им проявлять сдержанность в национальном вопросе (Ленин говорил Сталину «недосолить» национальную политику). В итоге компромиссом стала Закавказская федерация с единой экономической структурой, но при сохранении в её составе трёх отдельных республик — Грузии, Армении и Азербайджана.

В Грузии Сталин был непопулярен, и на двух партийных собраниях его встретили враждебно. Он упрекнул собравшихся в «отсутствии прежней солидарности между рабочими разных национальностей Кавказа», которую, по его словам, помнил ещё со времён революций 1905 и 1917 годов. Но он заверил слушателей, что планы федерации не означают конца их независимости: «Это, конечно, не значит, что больше не должно быть независимой Грузии или независимого Азербайджана и так далее. Проект, циркулирующий среди некоторых товарищей, о восстановлении старых губерний (Тифлисской, Бакинской, Ереванской) с единым закавказским правительством, на мой взгляд, — утопия, причём утопия реакционная»[98].

Закавказская федерация была создана в марте 1922 года. Грузинские большевики были возмущены и, проявив беспрецедентное неповиновение, в октябре 1922 года подали в отставку в полном составе. Через два месяца был создан Советский Союз, и новая Закавказская федерация, или ЗСФСР, стала одной из его составных частей. Спор между Лениным и Сталиным и их сторонниками был одновременно политическим и личным. На политическом уровне речь шла о природе нового советского государства, о «национальном вопросе» — иными словами, о том, какими особыми правами должны обладать разные национальности нового государства, — и о наилучшем способе реорганизации Закавказья. Ленин, уже умирая, обвинил грузина Сталина и Орджоникидзе в «великорусском шовинизме» и игнорировании национальных чувств на Кавказе. На личном уровне столкновение стало первой фазой так называемого грузинского дела: умиравший Ленин, обеспокоенный тем, что эта ссора говорила о характере Сталина, попытался помешать Сталину утвердиться преемником, но потерпел неудачу. Самое последнее письмо Ленина было написано в сочувственном тоне двум грузинским соперникам Сталина из числа большевиков.

Каковы бы ни были долгосрочные планы разных фракций — а мы теперь знаем, что планы Сталина были поистине зловещими, — у обеих сторон были веские доводы. Большинство грузинских большевиков, позднее названных «уклонистами», справедливо предупреждали, что централизаторские меры оттолкнут грузинское население и спровоцируют ответную реакцию — и в 1924 году в Грузии действительно вспыхнуло вооружённое восстание. Армяне и азербайджанцы в целом поддерживали федерацию по экономическим соображениям. Сталин и Орджоникидзе доказывали, что региону угрожают межэтническое насилие и экономическая раздробленность и что для вывода его в современную эпоху нужна сильная федерация с централизованной властью. Дискуссия между двумя лагерями развернулась в апреле 1923 года на XII съезде Коммунистической партии. Сегодня эти споры читаются странно: ведь федерация, созданная в 1922 году, не выполнила своё обещание кавказской интеграции и в 1936 году была полностью упразднена. Но они дают захватывающую картину спора о будущем Кавказа — спора, который вскоре ушёл в подполье.

Критики грузинских большевиков-«уклонистов» обвиняли их в национализме, в желании депортировать армян из Тифлиса и претендовать на территорию Советской Армении. Грузинский большевик Илья Цивцивадзе заявил на съезде, что грузины опасаются нового русского шовинизма. Он сказал, что они обнищали из-за девальвации своей валюты, которую насильно приравняли к российскому рублю, и недовольны закрытием церквей. Цивцивадзе предупреждал: «По-русски это прозвучит просто как бюрократическое поглощение „местного“ „центром“; но по-грузински и в истолковании меньшевиков это прозвучит как национальное угнетение и русификаторская политика и многое другое»[99].

Сталин взял на себя роль самоотверженного грузина, заявив, что его нация занимала «привилегированное положение» и должна согласиться на федерацию ради соседей. Орджоникидзе решительно защищал новую федерацию, ссылаясь на то, что большевики полны решимости построить единый, мирный Кавказ там, где потерпели неудачу их буржуазные предшественники. Опасности, говорил он, всё ещё сохранялись: за предыдущее десятилетие в Закавказье произошло шесть гражданских войн, которые большевики прекратили: «Взаимная резня в буквальном смысле этого слова мусульман и армян наполняла атмосферу Закавказья ядом ненависти. Республики отгородились друг от друга китайской стеной таможенных барьеров. Затем советская власть вошла в эту накалённую атмосферу национальной ненависти. Население вздохнуло с облегчением».

Устройство, выросшее из этих споров, было компромиссом. Закавказская федерация взяла на себя в основном экономические функции. Грузия, Армения и Азербайджан сохранились как отдельные советские республики с собственными правительствами, парламентами, партийными структурами и университетами. Национальные элиты остались у власти, и какое-то чувство национальной особости сохранялось. Азербайджанец Нариман Нариманов, например, был поставлен во главе большевистского Азербайджана в 1921 году, в отличие от Бакинской коммуны 1918 года, которая была многонациональной и возглавлялась армянином. В то же время предпринимались шаги по наделению правами малых коренных народов региона, таких как абхазы и осетины, которые в основном приветствовали большевиков. Абхазы первоначально получили собственную советскую республику, связанную с Грузией договором, а в 1931 году их понизили до «автономной республики». У мусульман-аджарцев была своя автономная республика, у южных осетин — своя «автономная область». В Армении, самой однородной из трёх республик, автономий не было вовсе. В Азербайджане границы новой Нагорно-Карабахской автономной области были проведены так, чтобы обеспечить в ней 94-процентное армянское большинство. Эксклав Нахичевань, не имевший общей границы с остальным Азербайджаном, но с явным азербайджанским большинством, сделали автономной республикой.

О последствиях решения большевиков создать для Советского Союза «этнофедеральную систему», которая создавала автономные территории по этническому принципу, велось много научных споров. На Кавказе, как отмечают учёные, это законсервировало национальные размежевания, которые в итоге раскололи советское государство и переросли в вооружённые конфликты. Можно, однако, утверждать, что Кавказ задал образец для Советского Союза, а не наоборот. Иными словами, хрупкая ситуация на Кавказе в 1921 году, всё ещё раздираемом многочисленными межэтническими конфликтами, возможно, заставила большевиков изобрести этнофедеральную систему под давлением обстоятельств.

И опять-таки кавказец Сталин встал во главе этого сложного сооружения, когда оно было построено. Его подход был одновременно беспощадным и прагматичным. Главная цель, по-видимому, состояла в том, чтобы построить систему, способную выдержать потрясения как внутренних, так и внешних угроз. Национальные интересы уравновешивали друг друга, а в конечном счёте могли быть и упразднены. Малые народы следовало осовременить, а Россия должна была стать паровозом, который втащит их в будущее. Ленин, не одобрявший русского национализма, возможно, был бы доволен отделением Грузии от России, пока она оставалась бы большевистской. Сталин считал, что Россия, центр, и Кавказ, окраина, нужны друг другу. В 1920 году он писал: «Центральная Россия, очаг мировой революции, не сможет долго продержаться без помощи окраинных областей, изобилующих сырьём, топливом и продовольствием. Окраинные области России, в свою очередь, неизбежно обречены на империалистическую кабалу без политической, военной и организационной поддержки более развитой Центральной России»[100].

Кто знает о Грузии хоть что-нибудь, знает, что Сталин был грузином. Обычно его кровавый характер объясняют кавказской традицией насилия и кровной мести. Многие грузины до сих пор считают Сталина своим: Грузия — едва ли не единственное место в мире, где ещё можно встретить памятники великому диктатору, например гигантскую статую на центральной площади его родного города Гори, демонтированную лишь в 2010 году.

Вглядевшись в его биографию, видишь другое: Сталин стал тем, кем стал, во многом отвергнув кавказскую традицию. Начать с того, что вышел он из культуры, где семья — всё, и семью отверг начисто. Он был единственным сыном, обе его жены умерли молодыми, у него не было близких друзей, и всё время он проводил в обществе революционных товарищей или руководителей Политбюро. Он не перевёз овдовевшую мать из Тбилиси в Москву, а поручил заботу о ней Лаврентию Берии, своему грузинскому alter ego. Когда она умерла в 1937 году, Сталин не присутствовал на похоронах — дело неслыханное для грузинского сына, и главным скорбящим был Берия.

Историк Альфред Рибер называет Сталина «человеком пограничья», с тройной идентичностью — одновременно грузинской, пролетарской и русской. В речи перед железнодорожниками в Тбилиси в 1926 году сам Сталин назвал свою революционную карьеру путешествием, состоящим из трёх этапов: «От звания ученика (Тифлис) через звание подмастерья (Баку) к званию одного из мастеров нашей революции (Ленинград) — вот, товарищи, школа моего революционного ученичества»[101].

Человек, рождённый Иосифом Джугашвили, постоянно менял имя, уточняя, кто он. Его первый псевдоним Сосо был детским прозвищем. Второй, Коба (так его до старости называли грузинские и большевистские товарищи), он взял у героя «Отцеубийцы», захватывающего романа грузинского писателя XIX века Александра Казбеги. Коба у Казбеги — разбойник с обострённым чувством чести, который мстит за смерть друга, убивая деспотичного назначенного русскими губернатора. Для маленького человека с рябым лицом и сухой рукой было самонадеянно присваивать имя мужественного грузинского героя. Быть может, юный Джугашвили пытался стереть позор, которым покрыл его отец-пьяница. Виссарион Джугашвили, пишет историк Рональд Суни, «был „неудачником“ как грузин из-за слабостей — неспособности обеспечить средства для демонстрации щедрости и великодушия, ценимых грузинами, отсутствия авторитета в семье (его побеждала волевая жена) и потери контроля над собой (насилие, алкоголизм)»[102].

Дома Сталин до старости оставался в значительной степени грузином. Он говорил по-русски с сильным грузинским акцентом и пил вино, а не водку, по грузинскому обычаю (его любимыми сортами были полусладкое красное «Хванчкара» и белое «Чхавери» с побережья Чёрного моря). Он ставил на граммофон грузинские народные песни, подпевал и говорил по-грузински со старыми товарищами. На поведение дочери-подростка он смотрел как типичный грузинский отец. По-видимому, он сохранял некоторые старомодные грузинские предрассудки, например, неприязнь к туркам (хотя не к армянам)[103]. Но всё это оставалось в узком кругу. Политически же он строил себя на некоем подобии русскости.

С 1913 года Джугашвили начал использовать русское имя Сталин («Человек из стали»). В том, как Сталин убивал своих врагов, не было ничего от кавказского абрека. Он приказывал массово арестовывать и казнить и женщин, и детей, полностью отвергая кавказские кодексы чести. Он даже приказал казнить собственных родственников из семьи Сванидзе. Он допустил и то, что в Грузии считалось чудовищным кощунством: тела жертв террора не возвращали семьям, как требовал обычай, а бросали в безымянные могилы. Исторической личностью, которой он теперь, по его словам, больше всего восхищался, был старый русский тиран Иван Грозный.

К 1930-м годам Сталин убрал все грузинские черты из своего публичного образа. В последний раз он посетил Тбилиси — город, который он, по-видимому, никогда не любил, — в 1935 году. Когда в 1950 году он встретился с группой грузинских историков, их поразило, что он говорил и о грузинах, и о русских как о «других», сказав: «Они, русские, не ценят… Вы, грузины, не упомянули»[104].

Карьеру Сталина можно рассматривать как восхождение — Рибер называет это «паломничеством» — в погоне за абсолютной властью. Всё было лишь черновиком на пути к конечной цели — и только сама цель была священна. Сталин, изучавший грузинскую историю, раздавил грузинскую культурную элиту. Он видел в России великодержавный локомотив, который втащит малые народы в современную индустриальную эпоху — и во многом поэтому этот грузин с сильным акцентом до сих пор вызывает фанатичное восхищение у многих русских националистов.

^{_{Сталин и два его товарища-большевика с Кавказа — Микоян и Серго Орджоникидзе, 1925 год.}}

Ирония в том, что чем дольше Сталин отсутствовал в Грузии, тем больше его там почитали. В 1921 году тбилисские рабочие освистывали его, видя в нём агента России. В 1930-е годы Берия начал культ Сталина в Грузии. В марте 1956 года попытки Никиты Хрущёва покончить с культом личности привели к уличным беспорядкам в Тбилиси. Сегодня некоторые мелкие грузинские националисты всё ещё чтят человека, который разорил их национальную культуру.

Когда советская власть на Кавказе укрепилась, в Сталине проступила всепоглощающая жажда всё держать в руках. Несмотря на обещания уважать «независимость» Армении, Азербайджана и Грузии, он упразднил их независимые институты и медленно подавил всякое инакомыслие. Армянская партия «Дашнакцутюн» и азербайджанская «Мусават» были распущены в 1923 году. Сопротивление было сильнее всего в Грузии. Новый режим упразднил меньшевистскую партию и гораздо радикальнее перераспределил землю. В ответ в августе 1924 года в Западной Грузии вспыхнуло восстание, которое большевики подавили и использовали как повод для массовых репрессий: было убито до 4000 человек, тысячи отправлены в ссылку на крайний север России. «С жалкими трусливыми меньшевиками можно разговаривать только языком революционной, беспощадной власти», — заявил ведущий грузинский большевик на беспощадном языке новой эпохи[105].

Репрессии проводились во имя модернизации. Несмотря на жестокость нового режима, 1920-е годы стали эпохой национального строительства и экономического восстановления на Кавказе. В Армении и особенно в Азербайджане звучала мысль о том, что из хаоса прошлого строятся новые нации. В Азербайджане большие надежды возлагались на идею новой, прогрессивной мусульманской республики. Закрывались мечети, женщинам приказывали срывать чадру. Татарский коммунист Султан Галиев провозглашал: «Советский Азербайджан со своим старым и опытным пролетариатом и уже объединенной коммунистической партией станет красным маяком для Персии, Аравии и Турции»[106]. Советскую Армению мыслили убежищем уцелевших армян под защитой Советской России. Артур Кёстлер посетил Ереван в 1932 году и заметил:

Чем больше я видел Эривань, тем больше она напоминала мне Тель-Авив. Энтузиазм, неразбериха, ошибки и безвкусица, сопровождавшие лихорадку строительства, были трогательными и знакомыми приметами. Здесь тоже унылые, дешёвые, уродливые утилитарные здания вытесняли очаровательный, красочный и грязный Восток. Эривань тоже была неформальным и хаотичным городом-пионером: недостроенные улицы, между наполовину готовыми зданиями — лабиринт труб и кабелей. Телефонов было так мало, что звонки совершались, когда просили телефонистку соединить по имени, а не по номеру абонента. Больше всего знакомым был вавилон языков, ибо значительная часть населения состояла из беженцев и иммигрантов из Турции, Армении, Европы и Америки[107].

Конец 1920-х годов стал расцветом того, что Терри Мартин называет «империей положительного действия»: проводилась новая идеология коренизации (буквально «укоренение») и поддерживались программы модернизации и помощи нерусским советским национальностям. Азербайджанская, абхазская, осетинская и лезгинская письменности получили новый латинский алфавит. Множество людей впервые получило образование на родном языке. Коммунисты заявляли, что за первые десять лет советской власти полмиллиона грузин выучились читать и писать[108]. В 1940 году Армения утверждала, что всё взрослое население впервые стало грамотным.

Долгие годы исследователи Советского Союза сосредоточивались на его централизаторской политике, а некоторые называли его «тюрьмой народов». Лишь недавно учёные и комментаторы начали анализировать, как, начиная с программы коренизации, советские власти фактически определяли и укрепляли национальные идентичности. Как выразился Рональд Суни в 1993 году, «скорее не плавильный котёл, а инкубатор новых наций»[109]. Царская империя классифицировала своих подданных по религии, родному языку, социальному классу и месту проживания. Большевики считали, что «национальность» — это полезная переходная стадия между отсталой культурой малых этнических групп и передовым социалистическим строем. Но национальные идентичности сохранялись, и транснациональное социалистическое будущее так и не наступило. Как пишет Мартин, «для того чтобы проводить программы положительного действия, следить за их успехом, разграничивать национальные территории, направлять детей в те или иные программы, советское государство постоянно спрашивало своих граждан об их национальности»[110]. Так, быть «осетином» или «азербайджанцем» впервые обрело реальный смысл, и эта категория стала официальным знаком идентичности, когда её вписали в первые советские внутренние паспорта в 1932 году.

Существовала иерархия наций. Две из трёх главных национальностей Закавказья — армяне и грузины — причислялись к «передовым» западным национальностям, наряду с русскими, украинцами, евреями и немцами, тогда как азербайджанцы попали в разряд народов, ещё только складывающихся и нуждающихся в помощи[111]. На практике это означало, что, как и в царской России, армяне и грузины могли быстрее продвигаться по советской служебной лестнице. Наглядным примером служили двое карабахских армян из крестьянских семей. Один из них, Левон Мирзоян, возглавлял коммунистическую партию сначала в Азербайджане, а затем в Казахстане; другой, Сурен Садунц, был первым секретарём партии в Таджикистане в 1935–1936 годах. Оба были расстреляны в ходе сталинских чисток. Казаху или азербайджанцу было бы невозможно получить аналогичный пост в Армении или Грузии.

Закавказье избегало худших проявлений сталинского произвола до 1930-х годов. Коллективизацию навязали с 1929 года. Это был жестокий эксперимент — крестьяне сопротивлялись, убивая скот, лишь бы не вступать в новые колхозы, — но, по сравнению с Украиной и частями России, опустошёнными рукотворным голодом, регион отделался легко. В Грузии перераспределение земли шло очень медленно, а коллективизация в Азербайджане, как её называли, была «социалистической по форме, традиционной по содержанию», поскольку сохранилось много старых обычаев. Черноморский регион Абхазии и вовсе избежал коллективизации благодаря своему умелому большевистскому лидеру Нестору Лакобе.

В 1932 году Сталин сделал главу грузинской тайной полиции Лаврентия Берию первым секретарём партии Закавказской федерации в возрасте тридцати двух лет. Этот небольшого роста человек в очках обладал нужными качествами, чтобы принести террор на Кавказ. Он был чужаком — мегрелом из крестьянской семьи из Абхазии; был исключительно эффективен и умён — после Второй мировой войны он с нуля создал советскую ядерную программу; и был садистски жесток, позже заслужив репутацию похитителя и насильника девочек-подростков. Берия и сам пользовался Сталиным, втёршись в его семейный круг. По словам историка Роберта Такера, он мог «снабжать Сталина всё новыми объектами недоверия и осуждения». В 1935 году Берия организовал публикацию книги «К истории большевистских организаций в Закавказье», которая задним числом делала Сталина руководителем всех революционных заговоров царского времени на Кавказе. Берии потребовалось целых два дня, чтобы зачитать новую работу вслух нескольким тысячам членов партии в Тбилиси.

Берия принялся встраивать Закавказье в общесоюзное хозяйство, проводя индустриализацию, и расхваливал край как «советский Юг» — места с экзотическими продуктами и курортами, где советский труженик мог отдохнуть. В эпоху, когда советские лидеры были одержимы Америкой, они продвигали субтропическое Закавказье как новую «советскую Флориду».

В политическом отношении это была не Флорида. Берия установил полный контроль и с 1936 года развернул местную версию сталинского Большого террора. Большинство старых грузинских большевиков были убиты — среди многих жертв были Буду Мдивани, адресат последнего письма Ленина, и Авель Енукидзе, крестный отец первой жены Сталина. Вероятно, больше грузинских меньшевиков умерло в своих постелях, чем грузинских большевиков. Берия либо убил лично, либо довёл до самоубийства армянского партийного лидера Агаси Ханджяна. Он отравил Нестора Лакобу, партийного руководителя Абхазии. Страх сеяли тайные полицейские, творившие в тбилисской Ортачальской тюрьме страшные пытки. Арестовывали целые семьи. В своих трогательных мемуарах о сталинской эпохе Адиле Аббас-оглы, абхазская женщина, вышедшая замуж за шурина Лакобы, рассказывает, как Берия систематически арестовывал всех родственников Лакобы как «врагов народа» и большинство из них убил. Сама она пережила десять лет тюрьмы и ссылки, но сумела выжить. Некоторое время держался и юный сын Лакобы Рауф, но Берия был дотошен. По одной из версий, Рауф достиг восемнадцати лет в тюрьме и написал Берии с началом войны в 1941 году, прося отправить его на фронт; вместо этого его казнили. Однако Берия знал Рауфа ещё ребёнком и однажды подарил ему на день рождения книгу Жюля Верна[112].

В 1934 году московский журнал «Огонёк» выпустил 218-страничную книгу с цветными иллюстрациями под названием «Советские субтропики», посвящённую южным окраинам Советского Союза и особенно Закавказью. Книгу редактировал знаменитый советский журналист Михаил Кольцов, и в ней участвовали некоторые лучшие писатели того времени. Стихи грузинских поэтов Тициана Табидзе и Симона Чиковани были даны в русских переводах Бориса Пастернака.

Тон книги агрессивно торжествующий, вторящий Сталину, который незадолго до этого заявил: «Жить стало лучше, жить стало веселее». На фотографиях счастливые рабочие отдыхают в Абхазии. Недавно раскрепощённые женщины в мусульманской Аджарии перебирают переполненные ящики мандаринов. Последняя фотография в книге — это, должно быть, самое близкое к эротическому снимку в Советском Союзе 1934 года: на пляже молодая женщина в купальном костюме с обнажённым животом в восторге раскинула руки, а на неё снизу вверх смотрит обожающий мужчина. Подпись гласит: «Хорошо живётся в нашей стране!»

Книга демонстрирует одержимость «догнать Америку». Нам сообщают, что Ленкоранский район Азербайджана «лучше земель Калифорнии». Андрей Лежава, глава нового советского «Департамента субтропических культур», призывает: «Давайте создадим советскую Флориду!» Партийный руководитель Абхазии Нестор Лакоба обещает, что Абхазия будет поставлять Советскому Союзу высококачественный табак. Мало того, обещано, что советский Юг скоро даст чай, виноград, оливки, инжир, герань, эвкалипт и новое открытие — грейпфрут. Партийный руководитель Кавказа Лаврентий Берия обещает читателям: «Если раньше цитрусовые были предметом роскоши, доступным только буржуазии, то теперь перед нами почётная задача — положить лимоны, мандарины, апельсины на стол рабочего советской страны».

«Советские субтропики» вышли в свет, когда Сталин обнародовал свою доктрину «социализма в одной стране», согласно которой СССР отвергал интернационализм и стремился быть государством, самодостаточным во всех отношениях. В этом замкнутом на себе мире такие республики, как Россия и Украина, могли нести бремя тяжёлой промышленности и большой политики. Более окраинное Закавказье получило другую роль — места роскоши, здоровья и солнечного света для советских трудящихся, иными словами, советской Флориды. За несколько лет Сталин уничтожил по крайней мере половину авторов и героев «Советских субтропик», в том числе Лакобу, Лежаву, Кольцова и Табидзе. Закавказье так и не обогнало Калифорнию и не снабдило советских трудящихся миллиардами мандаринов, не говоря уже о грейпфрутах, как было обещано. Но роль, приписанная региону в советской вселенной, закрепилась. Чёрное море стало советской Ривьерой, хотя к 1970-м годам это был её бетонный и безвкусный вариант. Значительная часть советско-русской литературы о Кавказе сохраняла тот же торжествующий тон, граничащий с покровительственным. Грузию называли «солнечной социалистической Грузией». Субтропическая Абхазия была курортной зоной, по которой тосковали толпы замёрзших советских рабочих и в которой сами абхазы играли едва заметную второстепенную роль.

Берия также истребил интеллигенцию Кавказа. Грузинский поэт Паоло Яшвили публично покончил с собой; его собрат-поэт Тициан Табидзе был казнён вместе с популярным писателем Михаилом Джавахишвили и дирижёром Евгением Микеладзе. Абхазский драматург Самсон Чанба был убит, как и армянские писатели Аксель Бакунц и Егише Чаренц. В Азербайджане поэт Гусейн Джавид был сослан в Сибирь, где умер в 1941 году. Странным образом на фоне убийств продолжались культурные торжества. 750-летие грузинской поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре» отмечалось по всему Советскому Союзу в 1937 году, в разгар чисток. Берия планировал снести знаменитую церковь Метехи XIII века, чтобы освободить место для празднеств, но в последний момент отказался.

В 1938 году Берия получил награду — перевод в Москву, чтобы возглавить советскую тайную полицию. Одной из его задач было проведение новой политики террора, направленной против целых национальных групп. Советская национальная политика менялась: одни национальности выделялись для продвижения, другие — для наказания. Программы «коренизации» были остановлены, а марксистское учение о том, что нация — лишь преходящее явление, отброшено. О самых удачливых советских народах теперь говорили, что они изначальны, имеют древние корни. Трём главным народам Закавказья это пошло на пользу. По новой советской Конституции 1936 года Закавказская федерация была упразднена, а Армении, Азербайджану и Грузии было позволено стать полноправными «союзными республиками» и ключевыми опорами советского государства. С 1937 года азербайджанцев больше не относили к «туркам», а называли «азербайджанцами» — ярлык, утверждавший их отдельную идентичность. Фольклор, литература и история трёх народов, очищенные от явного политического и идеологического содержания, официально поощрялись, а древняя армянская история и поэзия Руставели и Низами были включены в школьную программу, хотя и в форме, сильно окрашенной советской идеологией. Грузии также было отдано первенство над её меньшинствами в Абхазии и Южной Осетии: двум местным языкам навязали грузинскую письменность, а преподавание на абхазском и осетинском прекратили.

Главной идеологией Сталина была теперь «дружба народов», в которой России отводилось место старшего брата по отношению к другим, более малым народам. Русский патриотизм вернулся. Старые герои, от Александра Невского до Петра Великого, снова вошли в моду. Русский язык стал обязательным в нерусских школах, а русская история и литература были возвращены в учебную программу. На Кавказе азербайджанскому, лезгинскому, (северо)осетинскому и талышскому языкам после десятилетия приспособления к новым латинским алфавитам теперь вдруг навязали новые, кириллические. Эта политика была вызвана отчасти желанием Сталина, чтобы его государство — и особенно армия — пользовалось общим языком межнационального общения, а отчасти — его стремлением к более эффективной объединяющей идее для защиты Советского Союза от врагов.

Самое зловещее в этих переменах: иные народы сочли недостойными места в новой советской семье. Ещё в 1923 году новый режим создал вдоль новых советских границ «приграничные зоны» высокой безопасности глубиной четырнадцать миль. Но определённые национальные группы, жившие вблизи границ, по-прежнему подозревались в симпатиях к иностранным державам. Это было официальным оправданием программы массовых депортаций в 1938–1949 годах. Сталин и Берия организовали депортацию почти всех этнических групп тюркского происхождения, среди них крымских татар; северокавказских карачаевцев, балкарцев и калмыков с Каспийского моря; и турок-месхетинцев Грузии. На Кавказе они также депортировали курдов, армянских хемшилов, чеченцев, ингушей и понтийских греков. На деле это было равносильно геноциду. Войска советской тайной полиции перекрывали целую область, сгоняли сотни тысяч людей — женщин и детей, а также мужчин, включая солдат Красной армии, — выселяли их из домов, заталкивали в кишащие болезнями вагоны для скота и отправляли в вечную ссылку в Казахстан или Сибирь. Их родины были упразднены, кладбища раскопаны, а культуры стёрты из официальных документов. До четверти депортированных умерли в пути или так и не вернулись.

Большинству депортированных Никита Хрущёв разрешил вернуться домой в 1950-е годы. На Кавказе исключением стали турки-месхетинцы — мусульмане, вероятно, смешанного турецко-грузинского происхождения из Месхетии (или Самцхе), пограничной области на юге Грузии. В ноябре 1944 года все они — около 100 000 человек — были депортированы в Среднюю Азию; около пятой части умерли в пути. При Хрущёве стеснения в их повседневной жизни ослабили, но им не разрешили вернуться домой, возможно, из-за лоббирования со стороны Советской Грузии и армян на их родине. Страдания турок-месхетинцев продолжались. Десятки из них были убиты в межэтнических погромах в Узбекистане в 1989 году. Те, кто переселился на юг России, страдали от расовой дискриминации, и в конечном итоге 9000 из них разрешили переселиться в Соединённые Штаты. В 1999 году Грузия обязалась предоставить туркам-месхетинцам право на возвращение, но с тех пор грузинские политики тянули с выполнением, и сегодня лишь несколько сотен живут на своей прежней родине.

В мае 1945 года советская общественность узнала, что два молодых солдата, русский и грузин, Михаил Егоров и Мелитон Кантария, водрузили красное знамя над рейхстагом в руинах Берлина и что нацистская Германия была разгромлена. На самом деле эти два солдата, вероятно, не первыми захватили здание — мусульманин-дагестанец почти наверняка добрался туда раньше них — но символизм был важнее реальности. Два любимых Сталиным народа были представлены как авангард победы над Гитлером.

Южный Кавказ избежал худшего в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Армии Гитлера дошли только до Северной Осетии на Северном Кавказе. Грузия, Армения и Азербайджан избежали физических разрушений, если не считать нескольких бомбардировок. Тем не менее потери в Красной армии были такими же ужасающими, как и в остальной части Советского Союза. Цифры разнятся, но, возможно, погибло 550 000 армянских, азербайджанских и грузинских солдат из общей численности населения около восьми миллионов человек в 1941 году. Эти цифры потерь были выше, чем у США или Великобритании во Второй мировой войне. Общий военный опыт, вероятно, впервые заставил народы Закавказья почувствовать себя полностью советскими[113]. Война также вновь сделала грузинский патриотизм законным. В 1943 году Грузинской православной церкви вернули автономию. Сам Сталин лично редактировал сценарий патриотического фильма о грузинском воине XVII века Георгии Саакадзе, который пожертвовал своими сыновьями в борьбе с персами.

По иронии судьбы, Георгий Саакадзе было также названием немецкого 797-го батальона, одного из четырнадцати грузинских батальонов, сформированных нацистами для «освобождения» их родины от коммунизма. Существовали также одиннадцать армянских, четырнадцать азербайджанских и пять северокавказских батальонов. Современного зрителя шокируют старые кадры бодрых кавказских солдат в нацистской форме с нашитыми погонами, на которых были изображены флаги независимых Армении, Азербайджана и Грузии, — но до 100 000 человек из Закавказья могли воевать на стороне нацистов. Многие из нацистских новобранцев были военнопленными, вступившими в эти формирования по принуждению, но многие были кавказскими эмигрантами, которые сделали это добровольно, и среди них было несколько видных деятелей из независимых республик 1918 года. Клеймо этих связей и советская победа способствовали тому, что кавказские политические эмигрантские движения утратили всякое значение.

После победы в 1945 году Сталин попытался раздвинуть границы своего государства за счёт Ирана и Турции. Он не стеснялся сравнивать Советский Союз и царскую империю, и в июне 1945 года советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов потребовал, чтобы Турция «вернула» провинции Карс и Ардахан, которые входили в состав Российской империи до 1918 года. Армянское и грузинское руководство поддержали эти претензии, но Турция проявила твёрдость и получила поддержку западных стран. Этот спор помог подтолкнуть Турцию к решению вступить в НАТО в 1952 году. Отношение СССР к Ирану было ещё более агрессивным. Советские войска вошли в Иранский Азербайджан, и в Тебризе в 1945–1946 годах было создано недолговечное «Азербайджанское народное правительство в Иране» во главе с иранским азербайджанским коммунистом Джафаром Пишевари. Но это поддерживаемое СССР марионеточное государство рухнуло в 1946 году после вывода советских войск, вновь под западным давлением.

Армянская диаспора поддержала безуспешные территориальные претензии Сталина к Турции. В этой атмосфере доброй воли 90 000 армян диаспоры, главным образом с Ближнего Востока, разрешили переселиться в Советскую Армению в 1940-х годах. Десятки тысяч азербайджанцев были вынуждены покинуть Советскую Армению и уехать в Азербайджан, чтобы освободить место для новоприбывших. Многие из приехавших армян позже разочаровались и снова эмигрировали, но другие остались, среди них были родители будущего президента Левона Тер-Петросяна. Сложилось ощущение, что Советский Кавказ останется надолго — даже если вскоре он утратил свою центральную роль в более крупной федерации.

Когда Сталин умер в марте 1953 года, Советский Союз оказался перед вопросом о самом своём существовании. Сталин мог бы утверждать, что достиг узких целей, которые поставил перед собой в 1920-х годах. Он построил мощное современное государство, которое выдержало атаки врагов изнутри и извне. Беда была в том, что человеческая цена оказалась непомерной. Сталин принёс в жертву всё и всех — друзей, родственников, революционных товарищей, целые народы и социальные классы — в море крови ради своего проекта государственного строительства.

Историк Альфред Рибер пишет, что Советский Союз «был продолжением [Сталина] и держался на трёх взаимосвязанных каркасах: пролетариат как господствующий класс, этнокультурный регион как территориальная единица и Великороссия как политический центр государства. Создав его, Сталин поставил перед собой задачу поддерживать равновесие между этими элементами, каждый из которых таил в себе возможность конфликта и противоречия»[114]. Почти тридцать лет это было государство, построенное по образу человека, которого теперь не стало.

Берия был также казнён в конце 1953 года, после неудавшейся попытки захватить власть. Со смертью Сталина и Берии всеобщий страх перестал скреплять государство, и, возможно, Советский Союз просуществовал следующие четыре десятилетия как государство без идеи, движимое инерцией и несколькими общими мифами. Разумеется, Коммунистическая партия не говорила об этом вслух. Она была не против немного расслабиться теперь, когда угроза стука в дверь и внезапного ареста миновала почти для всех, за исключением немногих. Местные руководители начали пользоваться властью, не опасаясь расправы.

Послесталинское государство уже не было в полной мере тоталитарной системой. Кремлёвское руководство по-прежнему обладало высшей властью, но на многих уровнях сталкивалось с неподчинением. Прежние историки советской эпохи изучали главным образом политику сверху; лишь недавно мы получили больше сведений о политике снизу в Советском Союзе. Теперь мы знаем, что в послевоенный период нередко происходили серьёзные уличные протесты и бунты, многие из них на Кавказе. В 1956 году в Тбилиси прошли массовые выступления против хрущёвского разоблачения Сталина. В 1963 году жестокие беспорядки вспыхнули в азербайджанском городе Сумгаит. Два года спустя Ереван был парализован демонстрациями с требованием увековечить память жертв геноцида армян. Часто волнения носили этнический оттенок. Постоянным источником неприятностей были футбольные матчи — люди знали, что лучше оставаться дома, когда бакинский «Нефтчи» играл с ереванским «Араратом». В каждом случае у советских властей ещё были и средства, и воля подавлять протесты с той жестокостью, какую они считали необходимой. В 1956 году армия убила десятки людей, очищая улицы Тбилиси. Этот момент помогает понять, почему советское государство оказалось столь хрупким в 1980-е; Михаил Горбачёв стоял перед дилеммой, подавлять ли политический протест, и когда решил этого не делать, уличная политика с полной силой вышла из-под спуда его государства.

Несмотря на эти отдельные вспышки, послесталинская эпоха на Кавказе вспоминается многими представителями старшего поколения как своего рода золотой век. Людям приходилось мириться с хронически неэффективной политической и экономической системой, но их повседневный уровень жизни значительно вырос. Русские и украинцы поражались хорошо одетым людям и полным магазинам, которые они находили в закавказских республиках. За солнце, пейзажи и свежие продукты, которых не хватало остальному Советскому Союзу, Кавказ — и особенно Грузия — стал излюбленным местом отдыха и площадкой для игр советской элиты. Ещё в 1947 году Джон Стейнбек побывал в Грузии и нашёл её очаровательно непохожей на Россию, всё ещё оправлявшуюся от разрушительной войны. «Жители Тифлиса были лучше одеты, красивее и бодрее духом, чем все, кого мы видели в России», — писал он[115].

После смерти Сталина три республики получили возможность пережить своего рода национальное возрождение. В Тбилиси и Ереване огромные статуи Сталина заменили памятниками Матери-Грузии и Матери-Армении. В 1966 году армянам разрешили возвести мемориал жертвам геноцида на холме над Ереваном. Художники во всех трёх республиках выиграли от культурной оттепели хрущёвской эпохи. Азербайджанский поэт Сабир Рустамханлы говорил:

Этот «ренессанс» шёл на щедрые государственные деньги. С 1961 по 1991 год в советской Грузии было снято 1200 фильмов, более 100 из которых получили призы на международных фестивалях. Тбилисский армянский режиссёр Сергей Параджанов не утруждал себя съёмками идеологически полезных фильмов, а создавал серию мечтательных, визуально ошеломляющих работ, исследующих средневековую историю Кавказа. Баку был центром космополитичной живописи, театра и джаза (см. врезку «Бакинский джаз»). Балет «Спартак», написанный армянским композитором Арамом Хачатуряном, пользовался успехом по всему Советскому Союзу. В 1963 году весь Ереван, ход за ходом, следил за тем, как ещё один армянин, Тигран Петросян, стал в Москве чемпионом мира по шахматам. В центре города была установлена гигантская шахматная доска, чтобы его партии можно было разыгрывать на глазах у публики.

Оборотной, тёмной стороной было то, что шовинизм, с которым большевики боролись в 1920-х, снова стал подавать признаки жизни. Номинально марксистские историки писали истории Армении, Азербайджана и Грузии, уходившие в далёкое прошлое и принижавшие притязания соседей; в 1980-х некоторые из этих советских работ стали идеологическим топливом для конфликта. Более того, многое из того, что прославлялось как «национальная культура» в Тбилиси, Ереване и Баку, не выглядело столь привлекательным для меньшинств. Абхазия и Южная Осетия выиграли от смерти Сталина и Берии: некоторые из худших ассимиляторских грузинских мер были отменены, но обе так и не вернули себе автономию, обещанную в 1920-х. Некоторые представители меньшинств нервничали, а некоторые голосовали ногами. Десятки тысяч азербайджанцев покинули Армению, а большие группы армян уехали из Тбилиси — города, в котором армяне доминировали на протяжении веков. В 1989 году эти тенденции заставили самого известного советского диссидента Андрея Сахарова, как известно, предупредить, что республики стали «маленькими империями»: «Нужно начать с полного демонтажа имперской структуры», — сказал он. — «Только так можно решить национальный вопрос в малых империях, какими, по сути, являются союзные республики — например Грузия, в состав которой входят Абхазия, Осетия и другие национальные образования»[117].

Баку и джаз — естественное сочетание. В XX веке Баку был самым космополитичным городом Советского Союза. Жили там прежде всего азербайджанцы, армяне, русские и евреи, но считалось дурным тоном обращать внимание на чью-либо этническую принадлежность. Смешанные браки были обычным делом, а языком межнационального общения был русский. Кроме того, город обладал живой музыкальной традицией. В 1908 году там была поставлена «первая опера мусульманского Востока» — «Лейли и Меджнун» композитора Узеира Гаджибекова. Опера соединяла западный классический стиль с азербайджанской импровизационной народной традицией, известной как мугам, исполняемой на традиционных инструментах.

Впервые джаз пришёл в Баку в 1930-х годах. У Советского Союза были отношения любви-ненависти с джазом. Полоса благосклонности началась в 1932 году, когда американский джаз захлестнул страну. В 1933 году корреспондент New York Times сообщал: «Один приезжий обыскал Тифлис в надежде найти оркестр, играющий старую грузинскую музыку, известную своей буйной гармонией. Он услышал джазовые пьесы, которые были популярны в Соединённых Штатах лишь год назад и более. В конце концов он подкупил оркестр, чтобы тот сыграл несколько местных вещей»[118]. Три года спустя британский путешественник Фицрой Маклин наблюдал то же явление в одном из бакинских ресторанов: «Повинуясь линии партии, первые граждане Баку — русские, татары, евреи, грузины и армяне, прижимая к себе пергидрольных спутниц, торжественно шаркали под звуки „I ain’t nobody’s baby“, исполняемой с большим чувством татарским оркестром, который затем разразился свинговой версией „Интернационала“»[119].

В другой период культурной оттепели, в 1960-х, бакинская джазовая сцена воплощала бесшабашный аполитичный дух города. Фредерик Старр, историк советского джаза, писал: «Ни один город Советского Союза не был более восприимчив к яростно ритмичным каденциям хард-бопа, чем тюркская столица на Каспии. Азербайджанские джазовые музыканты жили более грубой и богемной жизнью, чем русские, и это было слышно в их игре»[120].

Вагиф Мустафазаде, самый талантливый пианист и джазовый композитор Азербайджана, родился в Баку, но часто выступал в Тбилиси с армянскими музыкантами и был женат на грузинской певице[121]. Его музыка, в которой соединились влияния Билла Эванса и азербайджанского мугама, не поддавалась простой классификации, но пользовалась бешеным успехом. Мустафазаде умер в 1980 году в возрасте тридцати девяти лет. Бакинская джазовая традиция продолжается в его дочери Азизе, которая сама стала звёздной пианисткой и певицей и теперь живёт в Германии. Джаз остаётся чрезвычайно популярным в Баку — а также в Тбилиси и Ереване — и ныне чествуется на ежегодном Бакинском джазовом фестивале.

Начиная с 1960-х годов кавказские республиканские партийные вожди стали походить на могущественных феодальных князей. За тридцать два года между смертью Сталина в 1953 году и приходом к власти Горбачёва в 1985 году и в Армении, и в Азербайджане сменилось всего по четыре руководителя, а в Грузии — лишь два: Василий Мжаванадзе и Эдуард Шеварднадзе. В позднесоветскую эпоху доминировали три человека. Шеварднадзе был партийным лидером Грузии с 1972 по 1985 год, после чего Горбачёв назначил его министром иностранных дел СССР. В Азербайджане бывший генерал советской тайной полиции Гейдар Алиев занимал пост первого секретаря с 1969 по 1982 год, а затем был повышен до полноправного члена советского Политбюро — эту должность он занимал пять лет, пока в 1987 году Горбачёв насильно не отправил его в отставку. Третьим влиятельным национальным партийным вождём был Карен Демирчян, возглавлявший партию в Армении с 1974 по 1988 год.

Эти три человека были соперниками и конкурировали за распределение ресурсов в Москве. Алиев и Демирчян были особенно непримиримыми противниками. Демирчян, например, тайно поддерживал Игоря Мурадяна, националиста-диссидента, в блокировании планов Алиева по строительству новой дороги через Армению в азербайджанский эксклав Нахичевань. Когда Мурадяна позже спросили, почему коммунистический партийный босс помогал диссиденту, он со смехом ответил, что был полезным оружием во внутренней борьбе за власть. «Дорогой мой, Советского Союза не существовало с начала 1970-х! — сказал он. — Существовали разные республики. Одна республика воевала с другой и так далее. Гуманитарные идеалы их не интересовали»[122].

Москва в конечном счёте оставалась главной, но, как ни парадоксально, реальное российское влияние на Кавказе ослабевало даже по мере того, как феодальные кавказские вожди выражали всё более показную преданность Кремлю. Алиев льстил Брежневу и осыпал его подарками при визитах в Баку. Шеварднадзе, как известно, заявил, что для Грузии «солнце восходит на севере», но при этом сумел убедить советское руководство закрепить официальный статус грузинского языка в Конституции советской Грузии 1978 года. Пять лет спустя он поддержал организованные Россией торжества по случаю 200-летия Георгиевского трактата между Грузией и Россией, в ходе которых вдоль Военно-Грузинской дороги были установлены памятники русским поэтам XIX века.

Реальная статистика говорит о другом — о постепенном сокращении русского присутствия. Двуязычие было распространено гораздо меньше, чем можно было ожидать после пятидесяти лет советской власти. В 1970 году лишь 56 процентов жителей Тбилиси и 63 процента жителей Еревана заявляли о свободном владении русским языком помимо родного[123]. Сами этнические русские тоже не занимали заметного положения в местном обществе. После 1970 года абсолютная численность этнических русских в Закавказье начала сокращаться, и к 1989 году они составляли лишь 1,5 процента населения Армении, 5,6 процента — Азербайджана и 7,4 процента — Грузии. В результате права этнических русских не стали проблемой в постсоветском Южном Кавказе, в отличие от Прибалтики или Казахстана.

В итоге к 1960-м годам Советский Союз навязал краю видимость единообразия, за которой скрывались огромные различия. Многие русские воспринимали Закавказье как неопасный, экзотический уголок их общего советского государства — место отдыха или хранилище колоритных традиций. Серия комических русских фильмов, таких как «Кавказская пленница», добродушно подшучивала над кавказским акцентом и обычаями. Грузины славились тем, что владеют большими машинами и оказываются хорошими женихами для дочерей. Но в самом Закавказье шли совсем иные процессы — и в основном на местных языках, которых русские не понимали. Местные брали власть в свои руки, и их отношение к русским начинало переходить в презрение.

Кавказская самоуверенность во многом опиралась на благосостояние. Советская командная экономика была, как известно, крайне неэффективной. Три закавказские республики были связаны с общесоюзной системой, и в 1988 году 93–98 процентов их торговли приходилось на другие республики, главным образом Россию. Менее одной десятой торговли Закавказья осуществлялось внутри самого региона. Впоследствии это привело к резкому экономическому коллапсу, когда после 1989 года начали закрываться границы и железные дороги. Бедность была по-прежнему широко распространена, особенно в Азербайджане, который отставал от двух других республик, но маскировалась резким ростом уровня жизни, начавшимся в 1960-х. В Закавказье некоторые люди начали жить очень хорошо. В быстро растущих городах имелись сравнительно зажиточные профессиональные слои. Машин на руках было очень много. И жильё в частной собственности встречалось намного чаще, чем где-либо ещё в Советском Союзе: в 1989 году почти половина городского жилья в Грузии уже находилась в частных руках.

Однако в позднесоветскую эпоху реальное богатство было трудно отследить, поскольку три закавказские республики чрезвычайно успешно пользовались неформальной «теневой» экономикой Советского Союза, в которой самым ценным активом были не деньги, а реальные товары. Закавказье изобиловало продуктами — фруктами и овощами, вином и икрой, — которые трудно было отследить и легко продать с чёрного хода. Этой торговле способствовали социальные традиции Кавказа: родственные узы были важнее государства, а помощь членам большой семьи считалась делом чести. Значительная часть советской теневой экономики контролировалась криминальными авторитетами, известными в Советском Союзе как «воры в законе», и Закавказье — особенно Грузия — могло похвастаться их большим числом. Один из самых известных — писатель Джаба Иоселиани — в 1991 году вновь появился как грузинский националистический полевой командир. Преступная преданность не знала национальных границ. В 1993 году члены криминального братства слетелись в Ереван со всего бывшего Советского Союза на похороны армянского криминального авторитета по кличке Сво. Хотя город, как считалось, находился под азербайджанской блокадой из-за карабахской войны, самолёты прибывали и из Баку, и бандиты добились, чтобы на три дня включили газ и электричество.

Советская теневая экономика на Кавказе была почти такой же по масштабам, как легальная. На азербайджанских икорных заводах существовали целые цеха, работавшие на нелегальный сбыт. Два исследователя теневой экономики Грузии Джеральд Марс и Йоханан Альтман описывают фабрику по производству печенья в Грузии 1970-х годов, где работало 500 человек: на каждые десять печений, выпущенных для официальной продажи, она производила четыре нелегальных, или «неформальных», печенья для продажи на сторону. Три высших руководителя управляли и легальной, и нелегальной стороной дела с помощью сложной параллельной цепочки поставок, сбыта и взяток[124].

Эта организованная коррупция срослась с политической системой. Посты в коммунистической партии покупались и продавались: должность секретаря райкома партии стоила 50 000–100 000 рублей. Покупая место в системе, человек оказывался опутан плотной сетью местных обязательств. Эта система взаимных услуг и связей пережила эпоху обретения независимости. Георгий Дерлугьян описывает правила игры:

Чиновники, отказывавшие родственникам в тёплых должностях, теряли поддержку семейных сетей, а несостоятельность формальных политических и бюрократических институтов означала, что таких честных чиновников заживо съедали соперничающие семьи. Кроме того, этнические культуры региона, как и в Средиземноморье, придавали особое значение демонстративному потреблению как доказательству социального статуса. Тот, кто занимал должность, но не мог обеспечить своим родственникам и гостям «подобающий» уровень развлечений, приёма гостей и одолжений, считался скрягой и жалким неудачником[125].

Всё это подтачивало советское государство изнутри. Всё более самостоятельная политическая элита действовала в экономике, которая в краткосрочной перспективе обогащала её, но была паразитарной и в конечном счёте нежизнеспособной. По сути, советское государство в Закавказье продолжало функционировать благодаря инерции, субсидиям из центра и силовому аппарату, руководимому русскими. Но как только Армения, Азербайджан и Грузия перестали быть окраинами и захотели сами стать центрами, они обнаружили, что многого важнейшего для государства у них попросту нет. Хуже того, многие качества, которые делали советский Кавказ относительно динамичным местом, — предприимчивость, уклонение от налогов, изобретательное сопротивление власти — впоследствии лишь подрывали усилия этих республик стать новыми независимыми государствами.

^{_{Добрые старые времена? Тёплое воспоминание о Леониде Брежневе в Шеки, Азербайджан, 2000. Томас де Ваал}}

Советское наследие на Южном Кавказе сильнее, чем кажется. Многое из того, что люди воспринимают как само собой разумеющееся, — продукт Советского Союза: городской образ жизни, массовая грамотность, прочный секуляризм. Во всех трёх странах до сих пор сохраняется авторитарная политическая культура, в которой большинство людей ждёт, что начальник или вождь решит за них, а гражданская самодеятельность ни к чему не приведёт. В средствах массовой информации больше полемики, чем аргументации, основанной на фактах. Хозяйство держится на сетях покровителей и клиентов, сложившихся в советское время. Ностальгия по более невинным временам 1960‑х и 1970‑х по-прежнему пронизывает фильмы, книги и интернет-споры. Увлекательный сайт бывших учеников, учившихся в начале 1980‑х годов в классе «Б» школы № 14 в Сухуми, собирает воспоминания людей, ныне живущих в Абхазии, Тбилиси, Москве, Сибири, Израиле, Украине и Греции. Выцветшие фотографии детей в красных галстуках напоминают о многонациональном прошлом в закрытом мире, который ушёл навсегда[126].

Разные представления о советском прошлом запутывают и без того сложные отношения между тремя новыми независимыми странами и Россией. Распад Советского Союза в 1991 году означал разъединение России и Южного Кавказа после насильственного союза, длившегося двести лет с одним небольшим перерывом. Разрыв был организован несколько лучше, чем в 1918 году, но независимость снова стала травматическим опытом. Два жизненно важных элемента государственности — экономическое планирование и безопасность — направлялись Москвой, и трем республикам потребовалось не менее десятилетия, чтобы воссоздать работающие экономики и правоохранительные органы.

В 1991 году Армения, Азербайджан и Грузия вполне понятно обосновывали свою легитимность тем, что они были незаконно аннексированы большевиками и имеют право восстановить свою независимость. Грузия даже повторно приняла свою конституцию 1921 года. Но это не вся правда, учитывая, что Советский Союз был не столько российским проектом, сколько многонациональным гибридным государством с сильным русским колоритом. Кроме того, в 1991 году сама Россия стала новым независимым государством, что поднимало вопрос о том, от чего именно три новых государства Южного Кавказа обретали независимость. Время от времени новая Россия давала ответ — особенно грузинам, — ведя себя угрожающим, неоимперским образом, но даже Россия Владимира Путина далека от того, чтобы быть наследницей России Сталина или Александра I. Российская Федерация всё ещё строит своё новое, постсоветское лицо и решает, прямая ли она наследница Советского Союза, освободилась ли из его плена или — в каком-то неопределенном смысле — и то и другое одновременно.

Куда двинется Россия в поисках нового лица, прямо касается её отношений с соседями на Южном Кавказе. Никакие модели прошлого не годятся: у России никогда раньше не было полностью независимых соседей. В 1992 году российское правительство ввело термин «ближнее зарубежье» как всеобъемлющее обозначение нового иностранного статуса постсоветских государств. Для русских это выражение имело смысл, но для других государств оно звучало слегка угрожающе, намекая на неполное признание их независимости. Русские по всему политическому спектру давали это понять. В 1992 году Андрей Козырев, предположительно либеральный министр иностранных дел при Борисе Ельцине, посетил Тбилиси; один из принимавших его грузин позже жаловался, что Козырев покровительственно остановился перед парадной дверью нового Министерства иностранных дел и пошутил: «Ну что, вы уже повесили вывеску». Такое отношение источает навязчивую фамильярность, которая раздражает грузин. Учтём также, что все трое, сменившие Козырева на посту министра иностранных дел России, были связаны с Тбилиси: Евгений Примаков вырос в этом городе, мать Игоря Иванова была грузинкой, а отец Сергея Лаврова — тифлисским армянином.

Нынешняя российская политика по-прежнему чрезмерно полагается на «жёсткую силу» на Южном Кавказе. В эпоху Путина и Медведева она пускает в ход своё присутствие в Абхазии и Южной Осетии, военный союз с Арменией и газопроводы во все три страны. Использование Москвой этих инструментов и агрессивное поведение в 2008 году — а позже в Украине в 2014 году — вызывают нежелательных призраков прошлого. Но парадоксальный результат, как и в советскую эпоху, заключается в том, что, даже когда армянские и азербайджанские (но уже не грузинские) лидеры послушно посещают Москву, чтобы засвидетельствовать важность своего союза, они одновременно усердно работают над противовесом российскому влиянию и выстраивают отношения с другими международными игроками, такими как Европейский союз, НАТО, Иран и Китай.

Россия унаследовала на Кавказе богатейшие ресурсы «мягкой силы», о которых европейцам и американцам остаётся только мечтать, однако она на удивление неспособна их использовать. До двух миллионов армян, азербайджанцев и грузин сейчас работают в России и отправляют деньги домой — но их, как правило, воспринимают как маргинальных трудовых мигрантов, а не как дружественный ресурс. Русский язык, на котором на Кавказе по-прежнему широко говорят и который как минимум столетие был языком межнационального общения в регионе, теперь приходит в упадок — во многом потому, что российское правительство почти ничего не делает для его поддержки. Университетские библиотеки в Баку, Тбилиси и Ереване полны русскоязычных книг, которые младшее поколение студентов уже не может прочитать. В 2002 году директор испытывающей нехватку средств публичной библиотеки в Тбилиси говорил, что получил книжные пожертвования от всех иностранных посольств в городе — кроме российского. В результате подобного отношения лучшие достижения советской эпохи пылятся, тогда как российское имперское наследие по-прежнему нависает над регионом.

Армяне говорят — почти без преувеличения, — что конец Советского Союза начался в маленьком провинциальном городе на Южном Кавказе 20 февраля 1988 года. В тот день областной совет в Степанакерте, столице Нагорно-Карабахской автономной области, проголосовал просить о пересмотре границ и о передаче области из Советского Азербайджана в Армению. Это голосование оказалось первым камнем в лавине, которая смела всю многонациональную конструкцию Советского Союза. В 1992 году, после распада Советского Союза, карабахский спор превратился в межгосударственный конфликт между Арменией и Азербайджаном. Когда в 1994 году объявили о прекращении огня, армяне одержали победу на поле боя, погибли 20 000 человек, больше миллиона лишились крова.

История карабахского конфликта во многом и есть история современных Армении и Азербайджана. Более двадцати лет спустя, на момент написания этой книги, конфликт всё ещё не улажен и остаётся ядром большого международного клубка проблем безопасности. Сам Нагорный Карабах, высокогорный регион в центре спора, находится под полным армянским контролем и провозгласил себя независимой республикой, хотя его независимость никем не признана, даже Арменией. Армянские силы также полностью или частично контролируют семь районов Азербайджана вокруг анклава, полных разрушенных городов и деревень, в так называемой «зоне безопасности». Отходя от официальной армяно-азербайджанской границы, линия прекращения огня тянется, как шрам, более чем на 100 миль через Южный Кавказ — по земле, которую мир по-прежнему признаёт азербайджанской, с тяжеловооружёнными армиями в окопах по обе стороны. Обществу и хозяйству конфликт обошёлся чудовищно дорого. Две основные границы Армении остаются закрытыми. Эксклав Нахичевань отрезан от остального Азербайджана. Железные дороги никуда не ведут. Основные каспийские трубопроводы проходят широкой дугой к северу от Карабаха и Армении, всего в восьми милях от линии прекращения огня.

^{_{Своего рода победа. Армянский ветеран войны перед церковью Казанчецоц в разрушенном войной городе, который называют Шуша или Шуши, Нагорный Карабах, 1996. Томас де Ваал}}

При всей стратегической важности этого узла и его взрывоопасности неулаженные последствия войны едва мелькают в мировых новостях. Отчасти потому, что серьёзное насилие случается редко, а четыре дня кровопролития в апреле 2016 года стали исключением. Отчасти — тем, что переговоры о будущем Карабаха ведутся в чрезвычайно узком кругу, закрытом для посторонних. Армянские и азербайджанские лидеры предпочитают держать процесс под строгим контролем и не обсуждают его публично.

Нагорный Карабах был первым из трёх этнотерриториальных конфликтов на Южном Кавказе, разрушивших покой горбачёвского Советского Союза. Вскоре за ним последовали схожие споры в Абхазии и Южной Осетии. Тяжелее всего для людей оказалось то, что он породил в таком небольшом регионе непропорционально большое число беженцев и внутренне перемещённых лиц (ВПЛ). Потрясения 1988–1994 годов сорвали с места больше миллиона армян и азербайджанцев. Вместе с беженцами от грузинских конфликтов это дало 1,4 миллиона перемещённых лиц при официальном населении Южного Кавказа около шестнадцати миллионов человек, то есть почти 9 процентов всего населения.

Армяне и азербайджанцы не всегда были врагами. Веками они жили вперемешку на Южном Кавказе, и серьёзная политическая напряжённость между ними по историческим меркам недавняя: она теряется, по ироничному выражению двух исследователей, «в тумане XX века». Во многом эти два народа — «близнецы» Южного Кавказа. Веками они сосуществовали под персидским владычеством, и общего в быту и в культуре у них было больше, чем у каждого из них с грузинами. Российское правление, как правило, больше устраивало армян-христиан, чем азербайджанцев-мусульман, однако до конца XIX века случаи взаимного насилия почти не зафиксированы. В 1935 году в парижском эмигрантском журнале азербайджанский автор писал: «Что касается армян… они даже ближе к нам, чем грузины, поскольку армяне почти поголовно говорили на нашем языке. В бытовых привычках наши жизни были тесно переплетены. В наших сёлах народные певцы [ашуги] были почти сплошь армянами. Наша кухня, одежда, обычаи и поведение были одними и теми же. Тысячелетиями мы жили не только во взаимном доверии и уважении, но — не будет преувеличением сказать — с настоящей любовью»[127].

^{_{Нагорный Карабах}}

Триста лет самой больной точкой в отношениях двух народов остаётся горная часть провинции Карабах. Этот высокогорный край — прекрасный плодородный зелёный островок между засушливыми равнинами по обе стороны. У него несколько названий: армяне называют его Арцах, или Горный Карабах; азербайджанцы — Даглыг Гарабаг, турецко-персидское название, вероятно означающее «Чёрный сад», — по плодородной здешней почве. Русское название Нагорный (или Нагорно, «горный») Карабах закрепилось с тех пор, как спор впервые привлёк внимание мира в 1988 году. Путешественники XVIII и XIX веков описывали местные виноградники, тучные пастбища, древние церкви и скалистую крепость Шуши. В 1824 году англичанин Джордж Кеппель писал о «чёрных и высоких горах плодородной провинции Карабах».

Последние несколько сотен лет Нагорный Карабах оставался приграничьем, тесно связанным и с армянским, и с тюркским мирами. Население края со временем резко менялось, однако армяне жили здесь с перерывами много столетий, а холмы усеяны средневековыми армянскими церквями, такими как Амарас и Гандзасар. Начиная со Средних веков суровые армянские феодальные князья, известные как мелики, правили этой провинцией, зачастую сохраняя автономию, когда другие армянские земли находились под чужеземной властью[128]. Однако и мусульмане прочно осели там по меньшей мере с XVI века, когда утвердилась персидская династия Сефевидов, а вероятно, и раньше. Карта показывает, какое значение Карабах имеет для Азербайджана. Физически Нагорный Карабах находится на восточной стороне горного водораздела, очерчивающего современную Армению. Он служил летними пастбищами для мусульманских пастухов, которые зимовали на равнинах внизу. Долгое время здесь летом, когда мусульманские пастухи находились на высокогорных пастбищах, вероятно, преобладало мусульманское население, а зимой, когда пастухи уходили на равнины, — оседлое христианское большинство.

Вплоть до российского завоевания в 1805 году Карабах был одним из самых могущественных княжеств Кавказа, находясь либо под прямым сефевидским правлением, либо в положении полунезависимого ханства. В середине XVIII века новой столицей ханства стала крепость-цитадель Шуша. У Карабаха постепенно сложился собственный, особый характер. Среди других армян карабахские армяне слывут суровыми горцами, а их диалект заметно отличается от языка, на котором говорят в Восточной Армении. Кроме того, карабахские армяне разделяют многие обычаи и традиции со своими мусульманскими соседями. В начале XX века армянский исследователь Степан Лисициан отмечал, что карабахские армяне знали азербайджанскую музыку и говорили по-азербайджански, нередко давали детям мусульманские имена, а порой жили и в многожёнстве.

ШУША

Старая столица Нагорного Карабаха Шуша (армянам известная как Шуши), некогда один из великих городов Кавказа, ныне наполовину лежит в руинах. Она и сейчас ключевой вопрос армяно-азербайджанского спора — в нескольких смыслах «Иерусалим» Карабаха.

Этот город воплощает лучшее и худшее в армяно-азербайджанских отношениях, поскольку трижды сгорал в межнациональной резне. Он был основан вскоре после 1747 года Панах-ханом, новым мусульманским феодальным правителем Карабаха, заключившим династический брачный союз с одним из армянских меликов, Шахназаром. Расположение на скале делало город почти неприступной крепостью, и он выстоял в двух долгих осадах в 1795 и 1826 годах.

В XIX веке в Шуше жило многочисленное купечество, были мечети, церкви, караван-сараи, широкие мощёные улицы, театры и большая школа в неоклассическом здании. Впоследствии её называли «консерваторией Азербайджана», поскольку она дала многих музыкантов, в том числе Узеира Гаджибекова, самого прославленного композитора своей эпохи. Но с постройкой железных дорог город захирел. В 1905 году он был опустошён межобщинными столкновениями, которые корреспондент газеты Morning Leader сравнил с природной катастрофой: «Когда я прибыл, из руин вился лёгкий дым. Это было поистине плачевное зрелище. Улица за улицей лежали в развалинах, не осталось ничего, кроме голых стен. Чья вина в том, что лучшая часть этого прекрасного города с 30 000 жителей была уничтожена, сказать было бы трудно»[129].

В марте 1920 года город пострадал ещё сильнее: его разграбила азербайджанская армия, армянский квартал выжгли, около 500 армян убили. Русский еврейский поэт Осип Мандельштам, посетивший Шушу десять лет спустя, увидел город-призрак с «сорока тысячами мёртвых окон». Когда Степанакерт на равнине внизу стал советской столицей Карабаха, Шуша стала центром азербайджанской общины. Когда в 1988 году вновь вспыхнул карабахский спор, город стал азербайджанской крепостью в армянской провинции. В мае 1992 года настала очередь армян захватить и затем сжечь большую часть города дотла. В последние несколько лет Шуша была частично восстановлена, её армянская церковь отстроена заново, но город всё ещё пугающе пуст; две его мечети стоят заброшенные и пустые.

Азербайджанцы до сих пор остро переживают утрату Шуши. Для большинства армян почти немыслимо отказаться от города, который снова мог бы стать азербайджанской стратегической крепостью. Оттого статус Шуши — один из самых трудных вопросов на переговорах по Нагорному Карабаху. Если армяне и азербайджанцы сумеют договориться снова жить там вместе, это будет значить, что они и вправду мирятся.

* * *

В конце XIX века упадок царской империи и новые национальные движения в Армении и Азербайджане неизбежно вели две общины к конфликту в Карабахе и в других местах. В 1905 году, а затем в 1918–1920 годах, эта провинция стала ареной жестокой гражданской войны. Британцы, которые сделали независимый Азербайджан де-факто протекторатом, ненадолго заняли Карабах, но затем ушли, оставив путь открытым для большевиков, которые захватили регион летом 1920 года.

Как и любая другая иностранная держава, большевики колебались между конкурирующими претензиями двух общин. На встрече в Тбилиси в течение двух дней в июле 1921 года ведущие большевики во главе со Сталиным в один день склонялись к армянским претензиям, но на следующий день вынесли решение в пользу Советского Азербайджана. Два года спустя появилась Нагорно-Карабахская автономная область, границы ей провели так, чтобы армяне составляли 94 процента населения. Столицей области сделали новый город Степанакерт, названный в честь армянского большевика Степана Шаумяна и построенный вокруг старого села Ханкенди.

Решение Кавказского бюро 1921 года — пробный камень в историческом споре о карабахской проблеме. Армяне утверждают, что Сталин «отдал» Карабах азербайджанцам, а азербайджанцы настаивают на том, что это решение лишь закрепило существовавшую реальность. С точки зрения большевиков в 1921 году это было логичное решение. Укрепить Советский Азербайджан было тогда куда важнее, чем считаться с интересами ослабленной и разорённой Армении, а их новый союзник — кемалистская Турция — также поддерживал азербайджанские претензии. Как правоверные марксисты, большевики находили и хозяйственный резон включить Нагорный Карабах в Азербайджан. Этот шаг нередко называют проявлением имперской политики «разделяй и властвуй», однако, превращая Азербайджан в единое хозяйственное целое, в которой крестьяне могли перегонять скот между равнинами и карабахскими высокогорьями, не пересекая республиканской границы, большевики на самом деле стремились скорее к тому, что можно назвать «соединяй и властвуй». К тому же в то время между Арменией и Нагорным Карабахом не было ни одной проходимой дороги.

Включив Нагорный Карабах в состав Азербайджана, большевики в 1923 году провели границы новой автономной области так, чтобы в ней подавляюще преобладали армяне. Остался лишь один анклав с многочисленным азербайджанским населением — полуразрушенный город Шуша. На долгий срок такое устройство таило в себе серьёзный изъян: оно превращало Нагорный Карабах в территорию с неопределённой лояльностью — армянскую провинцию внутри Советской Республики Азербайджана, но расположенную недалеко от Республики Армения. Кроме того, карта была вычерчена так, что границы новой области вплотную подходили к Армении, но не соприкасались с ней. Между ними лежал Лачинский район Азербайджана (первоначально известный как Красный Курдистан). Впоследствии это и решило географию конфликта: карабахские армяне делали всё, чтобы пробить сухопутный мост, соединяющий их с Арменией.

В советское время Нагорный Карабах превратился в захолустье. Глухое недовольство армян могли расслышать лишь те, кто слушал очень внимательно. В 1945, 1965 и 1977 годах подавались петиции о присоединении области к Советской Армении. Местные армяне жаловались, что у них нет телевидения на армянском языке и что их церковным памятникам позволяют ветшать. Провинция была беднее Советской Армении, но мало чем уступала большинству районов Азербайджана. Демографический баланс медленно менялся в пользу азербайджанцев: в 1926 году здесь проживало 117 000 армян и 13 000 азербайджанцев, а к 1979 году эти две группы насчитывали соответственно 123 000 и 37 000 человек. Азербайджанцы селились в новых городах и посёлках, тогда как многие армяне уезжали в поисках лучшей жизни. Многие карабахские армяне, не имея возможности продвигаться по карьерной лестнице в Азербайджане, в итоге получали образование в Москве или Ереване. Со временем вышло так, что они всё сильнее привязывались к Советскому Союзу в целом и всё меньше — к Советскому Азербайджану. (То же самое происходило в Абхазии по отношению к Грузии.) И всё же советская система более или менее удерживала это недовольство под контролем. Культурные и исторические проблемы волновали одну лишь интеллигенцию. Большинство простых людей, хотя и жили отдельными общинами, вполне ладили в повседневной жизни, вместе работали и говорили на языках друг друга. Бывший партийный работник из Карабаха Сергей Шугарян рассказывал: «На верхних этажах [общества] столкновений [на этнической почве] никогда не было, потому что люди боялись конфронтации. В середине всё время была напряжённость на национальной почве. А внизу жили дружно, проблем вообще не было»[130].

ВОЙНЫ ИСТОРИИ

Все ВОЙНЫ на Южном Кавказе — войны не только за настоящее, но и за прошлое. Когда простые армяне и азербайджанцы спорят о Нагорном Карабахе, они, как правило, меньше говорят о международном праве и чаще поднимают щекотливые вопросы истории, принадлежности и того, «кто был здесь первым».

Советские армянские и азербайджанские историки вели собственные битвы задолго до того, как заговорило оружие, закладывая основу того, что турецкий историк Халил Берктай называет «нарративами ненависти». Об истории Нагорного Карабаха публиковались труды, уводившие на тысячи лет назад и умудрявшиеся вовсе не упоминать о том, что здесь жил и другой народ[131]. После прекращения боевых действий в 1994 году официальные документы и заявления обеих сторон сознательно замалчивали или приуменьшали то, что на подвластной им земле веками жил другой народ.

Армяне отрицают азербайджанское наследие земель, которые они контролируют. Например, они переименовали азербайджанский город Лачин в Бердзор, а окружающий район — в Кашатаг. Шиитские мусульмане веками жили на территории нынешней Армении; азербайджанский диалект турецкого, на котором они говорили, широко использовался по всему региону, и армянский трубадур XVIII века Саят-Нова сочинял на нём многие песни. Однако слово «Азербайджан» вошло в широкое употребление только в XX веке, что позволило армянскому писателю-националисту Зорию Балаяну утверждать: «Мы понимаем термины Грузия, Россия, Армения — но не Азербайджан. Употребляя такой термин, мы подтверждаем существование такой страны»[132]. Эта лингвистическая уловка позволила армянским властям называть уцелевшие мечети в Ереване и карабахском городе Шуша «персидскими», отрицая их историческую связь с азербайджанцами.

Азербайджанские исторические ревизионисты сталкиваются с более серьёзной проблемой: армяне построили десятки церквей, и по всему Южному Кавказу тысячи надписей армянским письмом. Чтобы смягчить это, в 1960-е годы азербайджанский историк Зия Буниятов выдвинул любопытную теорию. Она о судьбе древнего христианского народа, который римляне называли кавказскими албанцами и который в основном жил на территории нынешнего Азербайджана. Сохранились лишь немногие фрагменты их письменности. Прежде историки сходились на том, что албанцев почти полностью растворили в себе другие местные народы, включая армян, примерно с X века. Крошечная этническая группа — удины, в основном сосредоточенная в двух сёлах на севере Азербайджана и насчитывающая ныне менее 10 000 человек, — по-видимому, и есть их прямые потомки. Многие из них до сих пор христиане. Однако название «Албания» сохранялось даже после того, как о самих этих людях осталось мало свидетельств. Одна из ветвей Армянской апостольской церкви в Карабахе называлась «Албанской» вплоть до XIX века. Этот и некоторые другие факты навели Буниятова и его последователей на мысль, что историю албанцев на самом деле замалчивали, что они сохраняли особое лицо до гораздо более поздних времён, а памятники Карабаха были в действительности «албанскими», а не армянскими, несмотря на множество армянских надписей на них. Этот довольно странный довод имел явный политический подтекст: Нагорный Карабах на самом деле был «кавказско-албанским», и поэтому армяне не имели на него прав.

«Албанский аргумент» вошёл в азербайджанский публичный обиход и обернулся бедой для памятников культуры. В 2005 году надпись на армянском письме, которую местные жители объявили неподлинной, стёрли при реставрации церкви в селе Нидж на севере Азербайджана. Церковь реставрировали на норвежские деньги, и министерство иностранных дел Норвегии выразило недовольство.

В 2006 году стало известно о куда более масштабном вандализме близ города Джульфа в азербайджанском эксклаве Нахичевань. Съёмка с иранского берега через границу показала: знаменитое средневековое кладбище, где стояли тысячи крест-камней с армянскими надписями, снесли бульдозерами. В официальном заявлении Азербайджана говорилось:

Армянские кладбища или другие армянские религиозные и нерелигиозные памятники никогда не существовали на территории Джульфинского района и Нахичеванской АР [Автономной Республики] Азербайджанской Республики… Что касается каменных крестов, существующих на территории кладбища Чуга Джульфинского района, их происхождение восходит ко времени Албанского государства, где христианство было государственной религией, и оно [кладбище] принадлежит албанам — одним из предков азербайджанцев. Это кладбище является культурным наследием Азербайджана и находится под защитой государства[133].

К сожалению, судя по всему, в войнах истории кладбище от уничтожения не уберегли.

Когда в феврале 1988 года Нагорный Карабах стал первым диссидентским регионом Советского Союза, это застало врасплох почти всех. За одну неделю карабахские армяне нарушили целый ряд советских табу: провели открытые митинги, забастовки и, по сути, вынесли Москве вотум недоверия. Многие азербайджанцы усматривали в этом заговор на самом верху. Они утверждали, что столь отдалённая провинция, как Карабах, могла восстать и бросить вызов статус-кво в столь чувствительном вопросе, как национальные границы, лишь получив сильные обнадёживающие сигналы сверху. В этом сказался азербайджанский страх перед влиятельным армянским лобби — а у Горбачёва и впрямь было два армянских советника. Однако то, что Горбачёв решительно отверг требование карабахцев, говорит о том, что никакого заговора не было, а была лишь путаница недопониманий и противоречивых сигналов: карабахские армяне и их армянские лоббисты полагали, что имеют в Москве больше поддержки, чем в действительности.

20 февраля 1988 года, после того как в Москву ушла череда петиций, армянские депутаты местного совета проголосовали за то, чтобы просить центральные власти содействовать передаче области Советской Армении. Азербайджанские депутаты участвовать в голосовании отказались. Политбюро немедленно отвергло эту просьбу и заявило, что действия совета «противоречат интересам трудящихся Советского Азербайджана и Советской Армении и наносят ущерб межнациональным отношениям»[134]. Дерзкая резолюция местного совета отозвалась во всём Советском Союзе. Советы — базовые ячейки советской системы управления — обладали номинальной властью, но на практике должны были лишь штамповать решения. Как только Карабахский совет нарушил этот негласный уговор и вытащил на свет ленинский лозунг «вся власть советам», система оказалась парализована. Это был первый выстрел в «войне законов» между советскими институтами — впоследствии Верховный Совет Азербайджана отверг карабахское решение, а Верховный Совет Армении поддержал его. Тупик вскоре распространился на Грузию, а затем и на Россию — начался так называемый «парад суверенитетов»: автономные образования по всему Советскому Союзу пытались вернуть власть институтам, которые с 1920-х годов оставались пустыми декорациями.

Карабахское восстание поставило Горбачёва перед выбором. Согласиться с требованием совета означало бы создать опасный прецедент. Арестовать демонстрантов также было бы опасно и противоречило духу гласности, который он в остальном старался прививать в Советском Союзе. В итоге он попытался замять проблему. Официальные СМИ хранили о ней молчание. В Карабах отправили батальон из 160 военнослужащих внутренних войск МВД СССР, а делегация Политбюро выехала в регион, чтобы попытаться образумить мятежников. Звучали призывы к «братской солидарности» двух народов.

Горбачёв был гораздо более либерален, чем любой советский лидер до него, но его реакция выявила ограниченность советской политической системы. Настоящий политический диалог в Советском Союзе фактически был запрещён более шестидесяти лет. «У меня были сотни бесед, — говорил один московский чиновник, ездивший между Арменией и Азербайджаном в поисках компромисса по карабахскому вопросу в 1988 году. — Я не встретил ни одного армянина и ни одного азербайджанца, кто был бы готов на уступки, от пастухов до академиков»[135]. От Москвы ждали, что она решительно выскажется за одну из сторон. Партийные власти в Баку никогда не думали о том, чтобы пригласить карабахских армян на переговоры по их требованиям — даже если бы им это было позволено, — в то время как карабахские армяне ездили в Москву, а не в Баку, чтобы продвигать свои требования. Уже через несколько месяцев, недовольные тем, как Москва решает национальный вопрос, армяне и азербайджанцы жгли партбилеты и открыто бросали вызов центральным властям. Карабах также обнажил слабость взаимосвязанной советской командной экономики. Одна из первых за почти семьдесят лет забастовок в Советском Союзе, на заводе электронных компонентов в карабахской столице Степанакерте, замедлила или остановила производство на шестидесяти пяти радио- и телевизионных заводах по всему Советскому Союзу[136]. Стоило всерьёз бросить вызов жёсткой авторитарной советской системе, и она вдруг оказалась очень хрупкой.

Конфликт высвободил огромные, долго сдерживаемые националистические страсти. Двое молодых азербайджанцев погибли, когда полиция остановила марш протеста в сторону Нагорного Карабаха. В Ереване, как только карабахский вопрос прорвался наружу, он разбудил спящего гиганта армянского национального чувства, или hai dat. Каждый день всё большие толпы собирались на митингах на Оперной площади, где протестующие скандировали три слога: «Гха-ра-баг!» 25 февраля на улицы вышло более миллиона человек — более четверти населения всей республики. Один из организаторов назвал Оперную площадь «магнитным полем». Обычные люди чувствовали, что у них появилось дело, в которое можно вложить душу. Партийных чиновников освистывали или слушали молча, а вместо них авторитет завоёвывала новая политическая сила — «Карабахский комитет». Хотя первоначальные требования были отвергнуты, армяне ощутили прилив уверенности. Вскоре члены Карабахского комитета, такие как ереванский интеллектуал Левон Тер-Петросян, начали поднимать и другие политические вопросы, помимо Карабаха.

В Азербайджане куда меньше сходились на том, каким путём идти дальше. Правильно ли было подтверждать верность Москве как гаранту территориальной целостности Азербайджана? Или лучше было бороться с армянами их же оружием? Азербайджан, гораздо более разнообразный в этническом и социальном отношении, чем Армения, оказался расколот. Азербайджанцы также возмущались тем, что московские интеллектуалы, включая Андрея Сахарова, практически единодушно поддерживали армян. На протяжении многих лет азербайджанцы куда хуже умели донести свою правду о Карабахе, чем гораздо лучше организованные армяне.

Затем Азербайджан поразила катастрофа: в городе Сумгаит вспыхнула самая страшная за почти семьдесят лет советского мира межнациональная резня. В феврале 1988 года, по мере роста напряжённости вокруг Карабаха, сотни этнических азербайджанцев покинули южную Армению и перебрались в Азербайджан, жалуясь, что их вынудили уехать или избили. Партийный руководитель в Баку направил их в Сумгаит — перенаселённый рабочий городок на берегу Каспийского моря. Прошли митинги, где клеймили армян. Вечером 28 февраля разъярённая толпа прошла по центру города и начала нападать на этнических армян в их домах. Разгул массового насилия вырвался наружу: квартиры поджигали и грабили, а простых армян избивали, насиловали и убивали. Прошло двадцать четыре часа, прежде чем советские войска вновь заняли центр города, который стал похож на зону военных действий.

В напряжённой обстановке в Армении и Азербайджане сумгаитские погромы разом и непоправимо разорвали связи между народами. Регион вновь открыл для себя насилие толпы 1905 года. В Сумгаите погибли тридцать два человека: двадцать шесть армян и шесть азербайджанцев, причём последние, вероятно, были бунтовщиками, убитыми советскими войсками. Ещё сотни, включая многих солдат, были ранены. Почти все из 14 000 армян Сумгаита бежали из города. Температура в Армении резко подскочила: армяне осуждали то, что называли новым геноцидом. Молчание советских СМИ и отсутствие расследования лишь усиливали гнев и обиду. Различные теории заговора о Сумгаите до сих пор распространены в Азербайджане: вину за планирование насилия возлагают на КГБ или на армян. Однако ход событий ясен, и вина главной массы азербайджанских рабочих и беженцев сомнений не вызывает.

После сумгаитских погромов Армения и Азербайджан оказались на пути к столкновению, остановить которое советское руководство не сумело. Начался обмен населением с официального благословения, оборвавший века совместной жизни. Десятки тысяч азербайджанцев покинули Армению под давлением и уехали в Азербайджан, десятки тысяч армян отправились в обратном направлении. В большинстве случаев депортации проходили мирно, но многих избивали и запугивали, сообщалось и о погибших. Азербайджан стремительно включился в политическую жизнь: на огромной площади Ленина в Баку проходили массовые демонстрации.

7 декабря 1988 года мощное землетрясение на севере Армении практически стёрло с лица земли город Спитак и разрушил всё вокруг на обширном пространстве. Погибли около 25 000 человек. Катастрофа вызвала сочувствие во всём мире и за одну ночь изменила Армению, открыв двери международным организациям и диаспорным группам. Горбачёв прервал визит в ООН в Нью-Йорке, чтобы посетить зону бедствия, и съездил в Закавказье единственный раз за всё своё правление. Во время прогулки по Еревану какой-то молодой человек спросил его о Карабахе, и Горбачёв, заметно рассердившись, спросил, как тот смеет поднимать этот вопрос в столь трагическое время. Горбачёв санкционировал арест одиннадцати членов Карабахского комитета, но уже через несколько месяцев они вышли на свободу национальными героями.

Спорным остаётся вопрос, могут ли экономические стимулы, такие как азербайджанское нефтяное богатство, склонить карабахских армян к компромиссу. Горбачёв попробовал — и неудача показала, что национальные чувства и страх за свою безопасность сильнее хозяйственного расчёта. В 1988 году Горбачёв направил в область энергичного русского промышленника Аркадия Вольского с поручением устроить ей экономическое «возрождение». Вольский получил особый бюджет в 400 миллионов рублей, право переориентировать экономику Карабаха на Россию и полномочия, охватывавшие, по его собственным словам, «всё — от осеменения коров до военных вопросов». Это не сработало. Повстанцы перехитрили и нового посланника, и советскую милицию. Взрывали мосты, блокировали дороги, брали заложников[137]. Подобным образом всё более радикальный Народный фронт Азербайджана подрывал собственное правительство и отношения с Арменией. Его люди пробили дыру в хозяйстве и железных дорогах Южного Кавказа, устроив блокаду Армении, — но тем самым отрезали и азербайджанский эксклав Нахичевань.

Пока беженцы перемещались туда и обратно, а вспышки насилия то и дело повторялись, Баку с трудом удавалось оставаться гаванью межнациональной терпимости. В 1989 году там всё ещё жили десятки тысяч этнических армян. Теперь очередь дошла до них: мишенью их сделали активисты Народного фронта и азербайджанские беженцы из Армении. События достигли пика на рубеже 1989–1990 годов. 13 января в Баку начались антиармянские погромы. Как и в Сумгаите, разворачивались ужасающие сцены жестокости, причём многих армян спасали их соседи. Погибли более девяноста человек. Многие тысячи спаслись: испуганных, замёрзших беженцев вывозили паромами через Каспийское море. В течение пары дней долгая история армянской общины Баку резко оборвалась.

Это была лишь первая глава бакинского «Чёрного января». Народный фронт фактически овладел улицами, а местная коммунистическая партия оказалась бессильной. Политбюро приняло решение ввести в город войска. Вскоре после полуночи 20 января в город вошли танки, за ними — войска. Разыгралась новая трагедия. По мирным жителям стреляли, их машины давили гусеницами. Некоторые боевики открыли ответный огонь, и город превратился в зону боевых действий. Погибли по меньшей мере 130 жителей Баку и 21 военнослужащий. Ввод войск стал для Азербайджана общей травмой и самым кровавым эпизодом эпохи перестройки Горбачёва. Советские власти вернули себе Баку физически, но при этом, по сути, потеряли Азербайджан. Тысячи людей публично сжигали свои партбилеты на фоне массового траура. Был назначен новый партийный руководитель Аяз Муталибов, но настоящая власть была у его русского заместителя Виктора Поляничко, имевшего могущественных покровителей в московских силовых структурах, и у Народного фронта, одержавшего крупную моральную победу.

После Чёрного января, в 1990 году, Москва отказалась от роли посредника. Советское руководство стало вмешиваться гораздо более прямо, поддерживая Азербайджан, тогда как Армения к этому времени превратилась в одного из главных мятежников советской системы. На короткий срок это бунтарство помогало Азербайджану, но в конечном счёте сыграло на руку самой Армении. Позже в том же году Армения первой из республик Советского Союза избрала некоммунистическое правительство: спикером Верховного Совета и де-факто руководителем республики стал Левон Тер-Петросян. Новая власть взялась разом и строить государство, и вооружать армянских повстанцев в Карабахе. Поляничко получил полномочия взять Нагорный Карабах под контроль и подавить армянское восстание при поддержке азербайджанских отрядов особого назначения и советских войск. Летом 1991 года они вели против армянских партизан мини-гражданскую войну (она стала известна под советским кодовым названием — операция «Кольцо»), главными жертвами которой были простые армянские крестьяне.

Советско-азербайджанская стратегия начинала сжимать кольцо вокруг армян, но её эффектно сорвал провалившийся путч в Москве в августе 1991 года. Поляничко запятнала близость к заговорщикам, и ему пришлось покинуть Азербайджан. Армяне сумели воспользоваться вакуумом власти лучше, чем азербайджанцы. Они готовились к независимости три года, тогда как Азербайджан не построил новых институтов. Азербайджан скорее механически провозгласил независимость 30 августа 1991 года, но у власти осталось прежнее руководство во главе с партийным боссом Муталибовым. Муталибов был избран первым президентом независимого Азербайджана 8 сентября в ходе голосования, где был единственным кандидатом. Армения отстала на несколько дней, но была гораздо лучше подготовлена. 21 сентября она провела референдум о независимости, который готовила месяцами; голоса были подавляюще «за». 16 октября Тер-Петросян был избран первым президентом Армении.

Независимость Армении и Азербайджана — вскоре признанная международным сообществом — сделала Нагорный Карабах предметом межгосударственного спора. Де-юре он входил в состав Азербайджана, но в основном находился под армянским контролем. Это ставило перед ереванским правительством непростую задачу: только что получившая независимость Армения не хотела, чтобы её обвиняли в стремлении аннексировать часть только что получившего независимость Азербайджана. Это было одной из причин, по которой в сентябре 1991 года армяне Нагорного Карабаха — численностью официально всего 140 000 человек — провозгласили независимость — новое государство, отдельное от Азербайджана. Армения не признала независимость Карабаха, но неофициально в той или иной степени контролировала правительство и вооружённые силы региона. По сей день две территории, одна признанная, а другая непризнанная, продолжают действовать в странно срежиссированном тандеме.

В ноябре 1991 года новый азербайджанский парламент, в котором было много оппозиционных депутатов, проголосовал за полную отмену автономного статуса Нагорного Карабаха и превращение его в обычную провинцию Азербайджана. Депутаты также проголосовали за переименование Степанакерта в Ханкенди. Карабахские армяне ответили 10 декабря референдумом о независимости — азербайджанское население его бойкотировало, — и 99 процентов проголосовавших высказались «за». В этом чёрно-белом мире взаимоисключающих реальностей война стала почти неизбежной, когда 31 декабря 1991 года Советский Союз формально распустили.

Все войны Южного Кавказа — примеры странного превращения: соседи, годами мирно жившие бок о бок, в конце концов начинают воевать друг с другом. Карабах — поразительный тому пример. Село Туг на юге Карабаха было домом обеим общинам, а разделял их лишь ручеёк. Поначалу армяне и азербайджанцы Туга говорили, что спор их не коснётся; затем они разошлись по своим половинам села, и некоторые семьи оказались разлучены; наконец, в 1991 году азербайджанцев изгнали силой.

Эту проблему можно назвать «взаимной незащищённостью». В царские времена погромы вспыхивали, когда режим ослабевал. В советское время порядок поддерживал центральный «полицейский», но, когда этот страж ушёл, оба народа стали искать защиты у собственных вооружённых людей. Затем, в 1991 году, советская армия разложилась: она вооружала обе стороны и поставляла сотни «наёмников». Это и помогло вялотекущему конфликту перерасти в полномасштабную войну с применением танков и артиллерии.

Ещё один ответ на загадку, почему соседи воюют друг с другом, состоит в том, что, как правило, не они начинали конфликт. Многие армяне и азербайджанцы, как и жители Туга, изо всех сил старались противостоять сползанию к войне. Весной 1991 года революционный армянский боец Монте Мелконян, родившийся в Калифорнии, объезжал по заданию границу Армении с Азербайджаном, готовя сёла к надвигающейся войне. Он расстраивался, когда жители сёл просили его и других потенциальных защитников уйти, говоря, что не хотят воевать со своими азербайджанскими соседями[138].

Более того, хотя простые армяне и азербайджанцы жили бок о бок, взгляды их интеллектуальных элит резко различались. В 1988 году националистически настроенные интеллектуалы сыграли дурную роль, разнося ненависть. Армянский писатель Зорий Балаян писал, что азербайджанцы — это «турки», не имеющие собственной истории. Азербайджанский историк Зия Буниятов написал подстрекательскую брошюру, где уверял, что за убийствами армян в Сумгаите стояли сами армяне.

Вслед за интеллектуалами пришли люди насилия. По мере того как советский аппарат безопасности хирел, инициатива переходила к людям, которых называли «предпринимателями насилия». Часто это были люди с обочины общества, но готовые или способные воевать. Насилие стало самоподпитывающимся. В ходе последующей войны в Абхазии самое жестокое творили не жители самой Абхазии: на стороне абхазов — северокавказцами, на грузинской стороне — прибывшими грузинскими военизированными формированиями. Свою десятину за войну эти наёмники брали грабежом и мародёрством. На ранних этапах карабахской войны армянская сторона призвала два военизированных отряда, называвшихся «Арабо» и «Арамо», которых Мелконян обвинял в зверствах и недисциплинированности. Отряд «Арабо», членов которого позже обвинили в массовых убийствах, описывали как «две кучки опасных на вид людей в чёрной шерстяной униформе и с закрученными вверх усами». Ополченцы в Грузии культивировали тот же образ бравады, отваги и криминальности. Показать готовность к насилию часто было так же важно, как и вправду быть на него готовым: как в петушином бою, другую сторону можно было запугать показной силой и заставить отступить без боя.

Между мужественным патриотизмом и жестокой преступностью часто лежала тонкая грань. В первые дни карабахской войны азербайджанский город Агдам, который в советское время был процветающим центром чёрного рынка, в своей обороне полагался на шесть банд, воевавших как друг с другом, так и с армянами. Азербайджанский доброволец Кемаль Али, видевший их в деле, заметил: «Образованный человек никогда не идёт на войну, на войну идут уголовники. И в то время нашей армией командовали уголовники»[139]. Армянская сторона была более организованной, но в ней встречались похожие типы[140].

В начале 1992 года самодельные армии обеих сторон карабахского конфликта получили оружие покрупнее и посовременнее. В феврале азербайджанская сторона впервые применила две грозные реактивные системы залпового огня «Град», предназначенные для стрельбы по войскам, — против мирных жителей Степанакерта. Установку монтировали в кузове грузовика, и ракеты накрывали разом обширное пространство, били без разбора. Город жил в ужасе; армяне в ответ обстреляли Шушу своими ракетами, но у них их было меньше. Армяне завладели оставшимися танками советского 366-го полка, дислоцированного в Степанакерте, что дало им бронетехнику, позволившую пройти через азербайджанские сёла.

Международный интерес к конфликту был непостоянным, и мировые СМИ так и не смогли дать связной картины происходившего. Для далёкого наблюдателя это была война мелькающих эпизодов — обстрелы Степанакерта, убийства в Ходжалы, массовое бегство азербайджанских беженцев в 1993 году. Армянская сторона, опиравшаяся на диаспору, гораздо эффективнее доносила свою версию событий, однако по мере новых побед на поле боя сталкивалась со всё более критическими вопросами.

Ход конфликта определяли география и демография. Армяне хотели, опираясь на своё большинство в самом Нагорном Карабахе, изгнать азербайджанцев, превратить Карабах в неприступную крепость и пробить дорожный коридор в Армению. Азербайджанцы стремились задушить Карабах блокадой и принудить армян к сдаче. В конечной победе армян было три основные причины: армяне оказались более эффективной боевой силой, азербайджанцы были сильнее разобщены и дезорганизованы, а армяне к тому же больше выиграли от непостоянной российской помощи.

Прежде всего, армянам удалось сгладить большинство политических разногласий, хотя между ереванскими и карабахскими армянами постоянно сохранялась напряжённость. У армян было также больше военных профессионалов из Советской армии; армянская среда дала несколько поколений советских офицеров, тогда как азербайджанцы, как и другие советские мусульмане, обычно получали в армии небоевые должности. Азербайджан к тому же раздирали фракционные распри. Вооружённые отряды подчинялись собственным командирам, а не правительству, и порой бросали фронт и возвращались вслед за своими лидерами в Баку. Азербайджан потерял большую часть территории именно тогда, когда политическая борьба за власть достигла наибольшего накала. Третий фактор — влияние внешних сил — оценить труднее всего. В конфликте воевало множество приезжих — от бойцов армянской диаспоры, таких как Мелконян, до чеченского боевика Шамиля Басаева, — но большинство из них были одиночками и решающего влияния не оказали. Российское участие было гораздо более значительным, однако его общий масштаб до сих пор неясен. В начале войны воевало много русских (а также украинцев и белорусов), но в основном это были солдаты-наёмники, оставшиеся на Кавказе после 1991 года ради заработка. Летом 1992 года они водили танки, обслуживали артиллерию и летали на самолётах по обе стороны фронта.

^{_{Азербайджанцы в бегстве. Жители азербайджанского Кельбаджарского района спасаются от армянского наступления во время войны в Нагорном Карабахе, апрель 1993 года. Халид Аскеров}}

Позднее, с конца 1992 года, официальная российская политика склонилась в пользу армян и против антироссийского правительства Народного фронта в Азербайджане. Главную роль в российской политике на Кавказе в то время играл министр обороны России Павел Грачёв. Наиболее тесные отношения у него сложились с армянами: свой первый зарубежный визит в должности министра обороны он нанёс в Ереван в мае 1992 года и близко сошёлся с Вазгеном Саргсяном. Грачёв, судя по всему, добивался одного: любыми средствами посадить на Южном Кавказе как можно больше российских военных.

Первый этап войны, в 1992 году, был хаотичной борьбой за отдельные клочки земли внутри Нагорного Карабаха, в ходе которой произошла самая страшная резня. Азербайджанцы пытались сломить Степанакерт ракетами «Град», что приводило к массовым жертвам: сотни мирных жителей укрывались в холодных тёмных подвалах. Армяне обстреливали Шушу, но менее результативно. Армяне стратегически стремились вырвать Степанакерт из блокады и захватить единственный аэродром возле азербайджанского посёлка Ходжалы. В ночь с 25 на 26 февраля армяне начали атаку на Ходжалы при поддержке остатков советского танкового полка. В Ходжалы проживало около 3000 человек. Посёлок уже четыре месяца был отрезан от дорог, а обороняли его лишь около 160 легковооружённых человек. Ранним утром и мирные жители, и бойцы бросились бежать через единственный оставшийся выход из посёлка вниз по долине, по щиколотку в снегу. За селом Нахичеваник их встретила стена огня армянских бойцов. Волна за волной бегущие мужчины, женщины и дети падали под огнём. Официальное расследование азербайджанского парламента позднее пришло к выводу, что погибло 485 человек. Даже с учётом того, что в это число входили азербайджанские ополченцы, отстреливавшиеся в ответ, и люди, замёрзшие в лесу, это всё равно оставалось самым страшным зверством карабахской войны.

Несколько дней об убийствах в Ходжалы в Азербайджане почти не сообщали: правительство Муталибова пыталось их скрыть. Однако мало-помалу правда просочилась, и когда в азербайджанском парламенте показали плёнку с последствиями, на которой был виден усеянный телами склон холма, гнев был настолько силён, что президент Муталибов был вынужден уйти в отставку. Тысячи людей записались добровольцами. С годами Ходжалы стал мерилом страданий азербайджанцев. Его годовщина отмечается как день траура, а фотографии погибших в Ходжалы публикуют на сайтах и даже показывают в школах.

С другой стороны, убийства в Ходжалу (так они называли это село) запятнали репутацию армян как жертв конфликта. Многие армяне до сих пор отрицают, что их солдаты убивали мирных жителей в Ходжалы, несмотря на обилие доказательств. Наблюдатели Human Rights Watch опубликовали свидетельства выживших очевидцев, а московская правозащитная группа «Мемориал» пришла к выводу: «При осуществлении военной операции по захвату города Ходжалы имело место массовое насилие в отношении населения этого города… Массовое убийство мирных граждан в зоне „свободного коридора“ и на прилегающих территориях не может быть оправдано ни при каких обстоятельствах»[141]. Мелконян возмущался «недисциплинированностью» военизированных отрядов «Арабо» и «Арамо» в Ходжалы[142]. Карабахский армянский командир Серж Саргсян — впоследствии президент Армении — позже сказал, что сообщения об армянских зверствах были преувеличены, но что убийства совершили люди, пережившие погромы в Баку и Сумгаите. По его словам, Ходжалы также показал азербайджанской стороне: армян не запугать. Но если запугивание и было мотивом действий в Ходжалы, оно привело лишь к ещё большей жестокости: в апреле азербайджанская сторона устроила собственную, менее масштабную резню в селе Марага, после которой были обнаружены и захоронены тела по меньшей мере сорока трёх армянских жителей.

В ближайшей стратегической перспективе взятие Ходжалы в начале 1992 года сняло давление с армян, которые теперь получили аэродром и могли принимать вертолёты с грузами из Армении. Однако артиллерийская дуэль между городами Шуша и Степанакерт продолжалась. Степанакерт на открытой равнине по-прежнему обстреливала артиллерия, ему не хватало еды и лекарств. Поэтому следующей целью армян стала Шуша. И вновь армянская сторона выиграла от внутриполитических распрей в Азербайджане. Шушу, построенную как крепость, оборонять было бы сравнительно легко. Но большинство азербайджанских защитников просто ушли, и армяне захватили город 8–9 мая после боя, стоившего жизни 300 человек. Шуша досталась армянам почти невредимой, но добровольцы подожгли прекрасный старый город, и за несколько часов большая его часть превратилась в руины. По сей день, несмотря на значительное восстановление в последние годы, Шуша (называемая армянами Шуши) остаётся призрачным местом, где живёт лишь малая часть прежнего населения (см. врезку «Шуша»).

За падением Шуши быстро последовала ещё одна азербайджанская катастрофа: Лачин — азербайджанский город, связывающий Армению и Карабах, — был оставлен и захвачен армянами. С открытием «Лачинского коридора» в Карабах потекли добровольцы, оружие и припасы. После войны эту дорогу заново отстроили на деньги армянской диаспоры, и она стала лучшей на Южном Кавказе, а в Лачин начали переселяться армянские поселенцы. Лачин остаётся одним из самых проблемных вопросов карабахского спора. Для азербайджанцев это полностью азербайджанский регион, который не подлежит компромиссу; для армян — «дорога жизни», которую нельзя уступить.

Запутанная география Карабаха, провал мирных инициатив и приток советского оружия — всё это привело к тому, что конфликт вырвался за пределы собственно Нагорного Карабаха и превратился в более широкую войну. Это началось летом 1992 года, когда азербайджанская сторона перехватила инициативу. После падения Муталибова на подъёме был Народный фронт, и в июне 1992 года вторым президентом Азербайджана был избран Абульфаз Эльчибей. Эльчибей на короткое время оседлал волну патриотической поддержки и начал новое наступление в Карабахе. Населённый армянами Шаумяновский район к северу от Нагорного Карабаха пал, а затем азербайджанцы при поддержке российских танков двинулись дальше через северные районы самого Карабаха.

Азербайджанцы также получили больше выгоды от передачи советского военного имущества, о которой договорились в мае 1992 года на встрече постсоветских государств в Ташкенте. Установили предел: сколько оружия передадут новым независимым республикам с советских баз на их территории, но на практике сочетание «денег, личных связей и большого количества водки», по словам одного армянина, означало, что много оружия уходило с чёрного хода[143]. В Азербайджане размещалось гораздо больше воинских частей, чем в Армении, поэтому он получил больше оружия. По словам Тер-Петросяна, этот дисбаланс убедил российское правительство снабдить его достаточным количеством оружия, чтобы «мы были полностью компенсированы за разрыв между нами и Азербайджаном. И в 1994 году мы были на одном уровне». Он настаивает: «Они никогда не давали больше, чем баланс»[144].

Военные успехи азербайджанцев растаяли в начале 1993 года, когда их подорвали внутренние разногласия. Обширный Кельбаджарский район, расположенный к северу от Лачина между Арменией и Карабахом, остался без защиты. В апреле 1993 года армяне атаковали и захватили его за несколько дней. Сотни мирных жителей, многие из которых были азербайджанскими курдами, погибли, спасаясь бегством через горы. Оккупация Кельбаджара, целого района Азербайджана за пределами Нагорного Карабаха, вызвала жёсткую международную реакцию. Турецкое правительство отправляло в Армению по железной дороге через их общую границу партии европейской пшеницы в надежде, что за этим последует и нормализация отношений между двумя государствами. После Кельбаджарской операции турки закрыли границу в знак солидарности с Азербайджаном. Организация Объединённых Наций приняла резолюцию 822, первую из четырёх резолюций по этому конфликту, призвав обе стороны прекратить военные действия, но конкретно потребовав «немедленного вывода всех оккупационных сил из Кельбаджарского района и других недавно оккупированных районов Азербайджана».

В Азербайджане поражение подорвало доверие к и без того шаткому президентству Эльчибея. Его правительство рухнуло очень быстро. 4 июня полковник-ренегат Сурет Гусейнов поднял мятеж в Гяндже, удобно завладев почти всем вооружением недавно ушедшей из города российской воздушно-десантной дивизии. Через две недели Эльчибей бежал из столицы. Парламент пригласил Гейдара Алиева вернуться, чтобы помочь Азербайджану против мятежников. В итоге Алиев, политический ветеран и тяжеловес, смёл всё на своём пути. Сначала он был избран спикером парламента, затем организовал вотум недоверия Эльчибею, а затем сам был избран президентом 3 октября 1993 года[145].

^{_{Возвращение ветерана. Президент Азербайджана, националист Абульфаз Эльчибей (слева) вместе с человеком, который вскоре сменит его, — лидером советской эпохи Гейдаром Алиевым (в центре), Баку, 1993 год. Халид Аскеров}}

За четыре месяца неразберихи после того, как один президент потерял власть, и до того, как её получил другой, Азербайджан уступил армянам огромную полосу территории к востоку и югу от Нагорного Карабаха. Фактически именно тогда война была проиграна. Города Агдам, Физули, Джебраил и Кубатлы были оставлены вместе с прилегающими районами. Мирные жители оставались дольше, чем солдаты, которые не знали, кто их командиры. Людей не столько систематически изгоняли — они сами бежали впереди наступающего врага. Потери были невелики, города и сёла достались почти нетронутыми: разграбили и ободрали их позже армянские военные предприниматели. Один желчный армянский наблюдатель назвал эти операции «военным туризмом».

Для людей это обернулось бегством: около 350 000 азербайджанских мирных жителей уходили от армянского наступления беспорядочными караванами и оседали во временных лагерях. Это был один из крупнейших исходов беженцев, которые видела Европа со времён Второй мировой войны. Даже если официальная цифра в один миллион беженцев или внутренне перемещённых лиц (ВПЛ) была преувеличением, более точное число около 750 000 перемещённых лиц (около 190 000 из Советской Армении и не менее 550 000 из Карабаха и прилегающих территорий) всё равно было ошеломляюще высоким для такой маленькой страны — около одной десятой всего населения.

Годами перемещённые лица жили в ужасных условиях — в школах, санаториях и палаточных лагерях в одних из самых унылых и жарких районов центрального Азербайджана. Некоторые даже жили в ржавеющих железнодорожных вагонах. Правительство обвиняли в том, что оно нарочно держит их в такой нищете, чтобы разжалобить внешний мир, — и что коррумпированные чиновники прикарманивали деньги, предназначенные для беженцев. Постепенно их переселяли, и последние лагеря закрыли в 2007 году. Тем не менее ВПЛ по-прежнему остаются на обочине азербайджанского общества: им труднее получить образование и работу, и при всей своей многочисленности они почти не представлены в политике.

Алиев пришёл к власти — или, вернее, вернулся к власти, которую оставил в 1982 году, — в октябре 1993 года, набрав невероятные 98,8 процента голосов. Он обрушился с критикой на своих предшественников, пообещав заново построить азербайджанское государство. Он распустил тридцать три батальона, верных Народному фронту, и арестовал многих командиров. Так он избавился от политической угрозы, но остался перед задачей создать новую армию. В течение двух месяцев Алиев вёл переговоры с армянами, проводя тайные встречи с лидером карабахских армян Робертом Кочаряном, но в то же время публично готовил свою страну к войне. Когда переговоры снова зашли в тупик, он санкционировал новое наступление. По словам армянского коллеги Алиева, Тер-Петросяна, «настоящая война началась 17 декабря 1993 года и продолжалась до 12 мая 1994 года. Это была война, в которой у обеих сторон были настоящие армии». В зимней кампании с декабря по февраль потери резко возросли: азербайджанцы потеряли, возможно, 4000 человек, а армяне — 2000. В самом кровопролитном эпизоде войны около 1500 молодых азербайджанских солдат погибли после неудачного наступления в Кельбаджарском районе. Они были смяты артиллерией, когда пытались спастись через Омарский перевал в горах к северу от Кельбаджара.

Весной 1994 года обе стороны были истощены, а потери росли. Алиев видел: если не считать мелких успехов, его военная затея провалилась. Армяне, полностью или частично захватившие семь азербайджанских районов, резко сократили линию фронта вокруг Нагорного Карабаха и были заинтересованы в мире. Лидеры двух государств переложили публичную дипломатию на своих спикеров парламентов и командиров — в итоге ни один президент не подписал окончательное перемирие. Российский посланник Владимир Казимиров договорился о прекращении огня, которое вступило в силу 12 мая 1994 года. Затем Грачёв пригласил своих военных коллег в Москву, чтобы попытаться осуществить то, что он считал второй частью сделки, — размещение контингента из 1800 российских миротворцев на линии фронта в Карабахе. Министр обороны Азербайджана Мамедрафи Мамедов отказался согласиться на размещение российских солдат — позиция, которую молчаливо поддерживала и армянская сторона. Перемирие удержалось, но превратилось в самоподдерживающееся прекращение огня без каких-либо миротворческих войск между сторонами.

В мае 1994 года война в Нагорном Карабахе закончилась, но мира не было. Посредничать пытались уже больше двух лет — с весны 1992 года, когда так называемую Минскую группу создали сорок девять государств Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ; позднее — ОБСЕ). Первоначально предполагалось провести мирную конференцию в недавно получившей независимость Беларуси, которая предложила для этого свою столицу — Минск. Поскольку боевые действия продолжались, Минская конференция превратилась в Минскую группу из девяти стран.

Во время самой войны посреднические усилия Минской группы были плохо скоординированы, и российские и западные дипломаты начали действовать, соперничая друг с другом. Российский посланник Владимир Казимиров всё больше действовал самостоятельно и почти единолично добился соглашения о прекращении огня в мае 1994 года. Минская группа также страдала от нехватки ресурсов. Мирные процессы на Балканах выиграли от гораздо более сильных посреднических усилий и обещания миротворцев для их поддержки. А вот в кавказские зоны конфликта полноценных западных миротворцев не направили. В отличие от ООН, СБСЕ не имело опыта миротворчества и средств для него. Будапештский саммит в декабре 1994 года (на котором СБСЕ превратилось в ОБСЕ) посвятил много времени решению этой проблемы. Он одобрил мандат для первой в своей истории миротворческой силы — её собирались развернуть, как только будет достигнуто общее политическое соглашение.

Чёрно-белые позиции, которые обе стороны занимали с 1988 года, сохранились в ещё более жёсткой форме и на послевоенных переговорах. Оба новых государства — Армения и Азербайджан — строились вокруг карабахского вопроса, так что любой компромисс по нему выглядел изменой святому делу. В отличие от любого другого вопроса в Армении или Азербайджане, Карабах обладает тем, что армянский учёный Александр Искандарян называет «замороженным потенциалом»: способностью вывести на улицы десятки и даже сотни тысяч людей в поддержку святого дела. Очень мало кто верит в уступки другой стороне. В феврале 2009 года опрос общественного мнения в Азербайджане показал, что 70 процентов опрошенных против любого компромисса. Лишь 0,1 процента опрошенных поддержали вариант независимости Нагорного Карабаха и лишь 0,9 процента — идею максимально возможной автономии. С армянской стороны мнения прямо противоположны: опросы показывают, что едва ли 1 процент населения поддерживает вариант, при котором Карабах окажется под суверенитетом Азербайджана.

Эти взаимно противоречащие позиции порождали постоянные споры о формате переговоров. Азербайджанская сторона рассматривает карабахский спор как захват Арменией азербайджанской территории и потому настаивает, что карабахские армяне — не самостоятельная сторона — если карабахские армяне и должны быть представлены, то, по мнению Баку, лишь как одна из двух общин провинции, в оппозиции к карабахским азербайджанцам. Армяне утверждают, что спор проистекает из желания карабахских армян самим решать своё будущее и выйти из состава Азербайджана, и что поэтому именно им следует играть ведущую роль в переговорах с Баку, а правительство в Ереване должно быть заинтересованным наблюдателем. Со временем утвердился формат переговоров Баку — Ереван, и с 1997 года карабахские армяне формально не представлены на переговорах, хотя их территория находится в самом сердце спора. Азербайджанцы Карабаха — ещё более забытые участники: у них нет ни своих земель, ни избранного правительства, ни какого-либо статуса в переговорах. Отсутствие карабахцев, безусловно, подорвало доверие к мирному процессу.

Победа далась армянам с горьким привкусом. Армения вышла из войны формально победившей, но в плачевном экономическом состоянии. Несколько зим с закрытыми границами отбросили страну чуть ли не в допромышленную эпоху, почти без электричества. Деревья в Ереване вырубали на дрова, жители сидели при свечах и керосинках. Популярность правительства Тер-Петросяна резко упала, и он был переизбран в сентябре 1996 года лишь после крайне спорных выборов, когда разгневанные сторонники оппозиции штурмовали здание парламента, а на улицы вывели танки.

Военная победа передала огромную власть «карабахской партии» — союзу карабахских политиков и армянских генералов. В Карабахе бывший механик, ставший генералом, Самвел Бабаян управлял территорией как личным феодальным владением. В Армении группа ветеранов во главе с министром обороны Вазгеном Саргсяном захватила контроль над значительной частью экономики. В 1997 году «карабахская партия» начала прибирать к рукам саму Армению. Карабахский лидер и герой войны Кочарян был назначен Тер-Петросяном премьер-министром Армении, но начал бросать вызов своему президенту. Кочарян и его союзники занимали гораздо более жёсткую позицию по компромиссу, чем Тер-Петросян, который был готов заключить сделку с Баку, чтобы вывести Армению из изоляции. В конце 1997 года Тер-Петросян продвигал мирный план, но встретил сопротивление Кочаряна и его союзников. Поддержка Тер-Петросяна сошла на нет, и в феврале 1998 года он был вынужден уйти в отставку. В следующем месяце Кочарян был избран президентом, а в 1999 году влиятельный Вазген Саргсян стал новым премьер-министром Армении.

Ветеран азербайджанской политики Алиев предпочёл не экспериментировать с демократией и начал строить сильное полуавторитарное государство вместо хрупкой, но плюралистической страны, доставшейся ему по наследству. Алиев подавил две попытки государственного переворота и избавился от целого ряда потенциальных соперников. Едва народившиеся демократические институты он взял под удушающий контроль. Медленно и методично укрепляя свою власть внутри страны, Алиев одновременно старался сбалансировать внешнеполитические интересы Азербайджана, подписав контракт с международными компаниями на разработку нефтяных месторождений Каспийского моря (см. главу 6). Когда пошла первая «ранняя нефть», Азербайджан обрёл новую уверенность в том, что сможет использовать свою растущую экономическую мощь, чтобы противостоять Армении.

^{_{Президент из Карабаха. Роберт Кочарян, избранный президентом Армении (в центре), с человеком, которого он сменил, Левоном Тер-Петросяном (справа). Ереван, 1998. Рубен Мангасарян}}

В Армении, заполучив власть в 1998 году в лице Кочаряна, «карабахская партия» не проявляла ни малейших признаков готовности её уступить. Кочарян, лично участвовавший в конфликте, по-видимому, возлагал надежды на такое урегулирование, которое прямо закрепило бы армянскую победу. В апреле 1999 года он и Алиев начали прямые переговоры и обсудили новый вариант — своего рода «обмен территориями», при котором Армения предоставила бы Азербайджану сухопутный коридор в его эксклав Нахичевань через армянскую территорию в обмен на азербайджанские уступки по Карабаху.

Новый мирный план сорвало кровопролитие в армянском парламенте. 27 октября группа вооружённых людей ворвалась в здание парламента, обличая находившихся там политиков как «кровопийц», и открыла огонь. Погибли восемь человек, в том числе тогдашний спикер парламента Карен Демирчян и премьер-министр Вазген Саргсян. После напряжённой ночи боевики во главе с неуравновешенным экстремистом по имени Наири Унанян сдались. Сразу же расцвели теории заговора о том, что боевики действовали по приказу, чтобы сорвать мирное соглашение по Карабаху, однако имеющиеся свидетельства по-прежнему указывают на то, что главный боевик был одиночкой, затаившим обиду на армянскую политическую элиту.

В 2000 году Алиев и Кочарян продолжили работу над новым планом, который, по сути, предполагал передачу Азербайджаном суверенитета над Нагорным Карабахом Армении в обмен на крупные уступки по другим вопросам. Алиев, одинокий автократ, ни с кем этот план не обсуждал. Посредники Минской группы дошли до того, что созвали мирную конференцию в Ки-Уэсте, штат Флорида, в апреле 2001 года, чтобы вывести план на новый уровень. Но когда Алиев вернулся в Баку и обсудил свои идеи с ближним кругом, его члены резко выступили против. Кочарян был настроен более позитивно, но полностью план не подписал, и тот просто сошёл на нет. Тупик выявил повторяющийся порочный круг в мирном процессе: полуавторитарные лидеры не желают выносить вопрос о компромиссе по Карабаху на более широкое обсуждение в своих обществах; общества по-прежнему мыслят о конфликте в чёрно-белых категориях, надеясь на полную победу; а пока перемен не требует более широкий круг, у президентов нет мандата договариваться о мире[146].

Посредники пытались поторопить президентов в Ки-Уэсте по той простой причине, что Алиев старел и его здоровье ухудшалось. В апреле 1999 года в возрасте семидесяти пяти лет он перенёс операцию на сердце, что заставило всех остро осознать: всё азербайджанское государство зависит от человека с неопределённым здоровьем. Летом 2003 года, за несколько месяцев до очередных президентских выборов, Алиев смертельно заболел. Он умер в декабре 2003 года, едва успев передать власть своему неопытному сыну Ильхаму. Ильхам Алиев был избран президентом на спорных выборах в октябре, в ходе которых полиция силой разогнала протесты оппозиции.

В 2004 году министры иностранных дел Армении и Азербайджана встретились в Праге и начали работу над новым рамочным планом, который стал известен как «Пражские принципы». Они предусматривали поэтапное урегулирование конфликта, причём самый трудный вопрос — статус Нагорного Карабаха — откладывался на более поздний срок. Идея была многообещающей, но прогресс оказался мучительно медленным. После неудачного раунда переговоров в 2006 году во французском городе Рамбуйе один из участников предположил, что два президента, возможно, договорились совместно отвергнуть лежавшее на столе соглашение. Одно дело — обсуждать детали, совсем другое — реально связать свою страну обязательствами по сделке. По словам одного иностранного наблюдателя: «Поставить подпись под этим документом — это terra incognita. Оба лидера инстинктивно осторожны. Зачем делать такой шаг?»

Пока Арменией правили карабахцы, для которых защита родины была главным вопросом, компромисс всегда был бы трудным. В 2008 году один карабахский армянский лидер уступил место другому. Роберт Кочарян дослужил свой второй президентский срок, и Серж Саргсян, его давний соратник, бывший министр обороны и премьер-министр, баллотировался в президенты вместо него. Но переход оказался не таким гладким, как они ожидали. Споры и кровопролитие снова омрачили выборы на Кавказе. Саргсяну неожиданно сильно бросил вызов бывший президент Левон Тер-Петросян, который совершил политическое возвращение и сплотил вокруг себя значительную часть общественного мнения. Когда Саргсян был объявлен безусловным победителем, оппозиция организовала десятидневные уличные протесты в Ереване. В ночь на 2 марта полицейский спецназ вошёл, чтобы разогнать демонстрантов. Многие были жестоко избиты. Протестующие попытались перегруппироваться, но правительство объявило чрезвычайное положение, а ведущие оппозиционные активисты были арестованы. Погибли по меньшей мере десять человек. Это насилие тенью легло на все десять лет президентства Саргсяна, даже после того, как заключённые были освобождены. Оно также оставило след на одном из заключённых — молодом журналисте по имени Никол Пашинян, который десять лет спустя предпринял ещё одну — гораздо более успешную — попытку победить Саргсяна и его старую гвардию.

2 апреля 2016 года на линии прекращения огня, разделяющей армянские и азербайджанские силы к востоку от Нагорного Карабаха, вспыхнули бои. За четыре дня боевых действий, более ожесточённых, чем что-либо виденное в регионе после соглашения о прекращении огня 1994 года, погибло до 200 человек, в том числе несколько мирных жителей. Азербайджанская армия вернула два небольших участка территории, но психологический эффект для Баку был важнее физического: Азербайджан впервые более чем за два десятилетия смог заявить о военном успехе, переломив давнее чувство унижения. Россия добилась прекращения огня, хотя на бумаге ничего подписано не было[147].

Бои отразили многие реальности, прежде всего тревожный факт: самый затяжной конфликт на территории бывшего Советского Союза был ближе к войне, чем к миру. За более чем двадцать лет после прекращения огня зона конфликта оказалась сильно милитаризована и стала чрезвычайно опасной, а мир держался лишь на скромных механизмах, придуманных в 1990-х, чтобы остановить малую войну той поры. Миротворцев не было, а перемирие на линии прекращения огня длиной 160 миль контролировали лишь шесть наблюдателей ОБСЕ. Азербайджанское правительство, в частности, уже несколько лет использовало нефтяные доходы, тратя до 4 миллиардов долларов в год на военный бюджет и закупая современную технику. В середине 1990-х линия прекращения огня была тихой сетью окопов, через которую солдаты-срочники изредка постреливали друг в друга, а иногда встречались на нейтральной полосе, чтобы обменяться сигаретами. К 2016 году она стала самой милитаризованной зоной в Европе. Обе стороны применяли боевые танки, вертолёты и тяжёлую артиллерию. Азербайджан использовал израильский «камикадзе-дрон» для атаки на армянский автобус. Более того, эта короткая вспышка боевых действий показала, что спор стал теперь полномасштабным межгосударственным конфликтом между Арменией и Азербайджаном и что любая будущая война полностью втянет обе страны. Поставка Армении в конце 2016 года российских дальнобойных ракетных комплексов «Искандер» стала ещё одним эпизодом в нарастающей игре мускулами.

Другой печальной — и неизбежной — реальностью стало то, что нагорнокарабахский конфликт с 1990-х годов опустился в международной повестке, вытесненный другими, более свежими и неотложными мировыми проблемами, такими как конфликты в Ираке, Афганистане, Судане и Сирии. Затянувшийся карабахский конфликт в лучшем случае мог привлечь внимание лидеров трёх стран-сопредседателей Минской группы — Франции, России и США — раз или два в год. Это оставляло дипломатическую работу чиновникам среднего звена, а бремя урегулирования конфликта — президентам Армении и Азербайджана; бремя, которое они брали на себя всё менее охотно.

Россия остаётся главной внешней силой в регионе. Однако ошибочно делать вывод, будто, как в других постсоветских конфликтах в Грузии и Украине, Москва разжигает конфликт или управляет им. Хотя у неё есть военный союз с Арменией — обязательство, которое лишь подогревает подозрения обеих сторон относительно намерений Москвы, — у России есть и серьёзные интересы в Азербайджане, и она продаёт оружие обеим сторонам (армяне получают его по сниженным ценам). Россия остерегается брать на себя бремя «владения» конфликтом, который может испортить её отношения с той или иной стороной. В то же время Россия остаётся самым активным посредником в конфликте. Серьёзнее всего за последние годы пытался мирить стороны российский президент Дмитрий Медведев, который привёз двух своих коллег-президентов на неудачный мирный саммит в Казань на Волге в 2011 году. С тех пор переговоры ведёт министр иностранных дел России Сергей Лавров.

И Медведев, и Лавров работали на основе сложного рамочного мирного предложения, известного как Базовые принципы, или Мадридские принципы, восходящего к саммиту ОБСЕ в Мадриде в 2007 году, когда посредники подали короткий документ из четырнадцати или пятнадцати пунктов. Документ требовал компромиссов от обеих сторон и пытался совместить несовместимое в решении вопроса, лежащего в основе всего дела, — суверенного статуса спорной территории Нагорного Карабаха. Рамочное соглашение предусматривало поэтапный вывод армянских сил с азербайджанских территорий вокруг Карабаха. Карабахским армянам взамен подбрасывали приманку — «промежуточный статус», который не достигал бы независимости, но давал бы им некую форму международной легитимности. В конечном счёте армянам обещали всенародный референдум о статусе территории. Но именно здесь и крылась загвоздка. Референдум предполагалось провести в неопределённую дату, настолько отдалённую в будущем, что его неофициально прозвали «никогда-ендумом». И армянскому, и азербайджанскому президентам было политически трудно преподнести это своим народам. Армянской стороне обещание независимости казалось слишком далёким, а для азербайджанского лидера даже согласие на референдум об отделении в столь отдалённом будущем многие осудили бы как предательство. Обе страны черпали ободрение и в европейских событиях последних лет, которые на поверхностный взгляд, казалось, подтверждали противоположные принципы. Провозглашение независимости Косово в 2008 году, признанное десятками стран, воодушевило армянских сторонников отделения. Широкое осуждение аннексии Крыма Россией в 2014 году и поддержка территориальной целостности Украины укрепили решимость Азербайджана.

Четырёхдневная война показала и другое: в обоих обществах войну, похоже, поддерживают широко. Была надежда, что взаимная агрессия со временем ослабнет, но в апреле 2016 года одни из самых воинственных голосов принадлежали молодым людям. Это, пожалуй, не должно удивлять, учитывая, что, в отличие от своих родителей советской эпохи, большинство молодых никогда в глаза не видели ни армянина, ни азербайджанца и черпали свои представления о другой стороне конфликта из патриотических СМИ. В Азербайджане прошли стихийные демонстрации в поддержку боевых действий. С обеих сторон поступали сообщения о молодых людях, записывавшихся добровольцами на фронт.

Любой, кто побывает на армянской и азербайджанской сторонах карабахского конфликта, подтвердит, что два народа живут в параллельных мирах и что обычные люди — от высокопоставленных министров до нищих деревенских жителей — разделяют одну и ту же национальную версию о том, что справедливость на «нашей» стороне и Нагорный Карабах «принадлежит нам». Спустя три десятилетия после того, как в 1988 году разгорелся спор, Азербайджан по-прежнему живёт с национальной обидой из-за того, что его земли оккупированы (повторяемая цифра — 20 процентов, хотя фактическая площадь территории под армянским контролем составляет около 13,6 процента, если считать и сам Карабах).

Разочарование азербайджанцев понятно, но оно не указывает никакого выхода из тупика, а антиармянская агрессия в Азербайджане проявляется в уродливых формах, которые уменьшают шансы на мир и возвращение территорий. В последние годы антиармянская риторика усилилась. Министр обороны Закир Гасанов заявил, что Республика Армения — азербайджанская земля, и в 2015 году предупредил, что «карабахская земля будет гореть под ногами армянских захватчиков»[148].

Видный азербайджанский писатель Акрам Айлисли подвергся травле после публикации в 2012 году романа «Каменные сны», где говорилось об армяно-азербайджанской дружбе в XX веке и армяне были показаны с симпатией. Айлисли лишили литературных наград; его жена и сын потеряли работу. Протестующие собрались у его дома с плакатами «Позор!», «Армянин» и «Зачем ты продал душу врагу?»[149] Этот эпизод произошёл в начале более широкого наступления на азербайджанское гражданское общество, затронувшего нескольких человек, участвовавших в мирных диалоговых инициативах с армянами. Ещё более тревожным стало то, как азербайджанское правительство встретило на родине одного из своих офицеров, Рамиля Сафарова, который отсидел шесть лет в венгерской тюрьме за убийство своего сослуживца-армянина Гургена Маргаряна на учебных курсах НАТО в Будапеште. Сафарова выпустили из тюрьмы в 2012 году и отправили в Баку, предположительно, чтобы отбыть дальнейший срок в азербайджанской тюрьме. Вместо этого его встретили президентским помилованием, цветами, повышением и бесплатной квартирой. Позднее азербайджанские власти спрятали Сафарова от посторонних глаз, возможно, запоздало поняв, как почести, оказанные осуждённому убийце, повредили их собственному имиджу и карабахскому мирному процессу. Но дело было сделано.

Публичная риторика армян по карабахскому вопросу менее агрессивна, но ей и не нужно быть агрессивной, учитывая, что армяне были победителями на поле боя в войне 1990-х годов. Однако по-своему армяне занимают столь же жёсткую позицию, особенно в вопросе семи азербайджанских территорий вокруг Карабаха, которые они контролируют полностью или частично. Захваченные территории до начала войны были обычными районами Азербайджана, где проживало более полумиллиона человек, почти ни одного армянина. Когда армяне захватили эти земли, они поначалу называли их «поясом безопасности» или «буферной зоной» — землями, которые должны быть возвращены под контроль Азербайджана в обмен на выгодную сделку о суверенитете самого Нагорного Карабаха. Это по-прежнему официальная позиция Армении. Однако в последние годы армянский общественный дискурс называет эти земли «оккупированными территориями», и в выпусках новостей, прогнозах погоды и на картах различие между Арменией, Карабахом и оккупированными территориями становится всё более размытым. Хотя там почти никто не живёт, через них проложены новые дороги. В 2010 году карабахские армянские власти объявили, что дают азербайджанским городам новые названия, например, Агдам был переименован в Акна. Такое изменение фактов на местности менее шумно, чем агрессивная азербайджанская риторика, но столь же опасно. Это можно назвать «пассивной агрессией».

Снижение международного внимания оставило лидеров Армении и Азербайджана в роли главных дирижёров переговорного процесса. Лидеры досконально знают эту проблему и понимают, как неразрешённость конфликта сдерживает развитие и процветание их двух стран. Иногда они делают публичные заявления, намекающие на серьёзные обсуждения, которые они вели друг с другом за закрытыми дверями. И всё же почти вся их публичная риторика одновременно отражает и формирует общественную версию «не сдаваться» другой стороне.

В этом смысле лидеры находятся в порочном круге, отчасти созданном их же собственной позицией. Их первоочередная политическая задача — удержаться у власти. Продолжающийся карабахский конфликт — удобный краткосрочный инструмент для достижения этой цели: патриотические призывы не дают оппозиции набрать силу, а националистическая риторика сдерживает демократизацию.

Но даже если краткосрочная политическая цель достигается, такая жёсткая позиция ограничивает способность лидеров идти на компромиссы с другой стороной и формировать общественную опору для мира. Тем самым она увековечивает угрозу войны и лишает обе стороны шанса построить лучшее будущее для своих национальных государств. Лидеры оказались в ловушке, которую во многом создали сами.

Стоит сделать шаг назад и задуматься о том, что в армяно-азербайджанском конфликте нет ничего изначально предопределённого. Между двумя народами не существует «древней ненависти»: порукой тому — смешанные армяно-азербайджанские сёла в Грузии, сразу за пределами зоны конфликта, где обе общины и сейчас мирно живут бок о бок. Люди этих двух национальностей по-прежнему ведут общие дела в Грузии, Иране и России и порой шутят, что им проще иметь дело друг с другом, чем с грузинами. Спор о территориальном статусе Нагорного Карабаха тоже не самый неразрешимый в мире: компромиссы достигались и по более острым проблемам.

В этом смысле конфликт существует прежде всего в сознании: он держится на представлениях о национальной идентичности и политической лояльности, а они подвижны и однажды могут измениться в иной политической и глобальной среде. Но, как и в любом конфликте на Кавказе, идентичность неразрывно связана со страхами за выживание и безопасность в самом непосредственном их смысле: и армяне, и азербайджанцы боятся поплатиться жизнью, если, идя навстречу другой стороне, оступятся. Это проблема, навязать решение которой способны только великие державы с их возможностями разворачивать миротворцев и гарантировать международно обязывающее соглашение — если только им удастся вновь пробудить в себе интерес к этому полузабытому конфликту в горах Кавказа.

В 1989 году Грузия отвергла советскую власть и обратилась к революционному национализму. Прежде были основания думать, что Советская Грузия окажется в авангарде горбачёвской перестройки. В 1987 году Горбачёв и его министр иностранных дел, грузин Эдуард Шеварднадзе, совместно разрешили выпустить фильм грузинского режиссёра Тенгиза Абуладзе «Покаяние», снявший двадцатипятилетнее табу на обсуждение убийств сталинской эпохи. На деле националистический пыл никогда не прятался глубоко. Как и в случае с Нагорным Карабахом, искру высек вновь вспыхнувший конфликт большинства и меньшинства. Речь шла об автономной причерноморской области Абхазии. 18 марта 1989 года абхазы созвали в селе Лыхны «Народный форум», на котором около 30 000 человек потребовали отделить Абхазию от Советской Грузии, дать ей статус полноценной союзной республики и ввести особое управление из Москвы.

Эта встреча вызвала волну ответных протестов грузин, возглавленных двумя бывшими диссидентами — Мерабом Коставой и Звиадом Гамсахурдиа. Они осуждали не только абхазов за желание развалить Грузию, но и «колониалистскую» Москву за то, что она стоит за абхазской затеей. В то время как в Армении и Азербайджане многие активисты винили другую сторону, а не Москву, грузинское движение с самого начала заняло открыто антирусскую и антисоветскую позицию — для грузин «другим» была сама Москва. Некоторые грузинские интеллектуалы пытались создать реформистскую организацию «Народный фронт» в поддержку перестроечных реформ Горбачёва, но так и не получили народной поддержки, поскольку стремительный ход событий выбил у них почву из-под ног.

Радикалы задавали повестку. Мераб Костава, учитель музыки, в 1970-х годах был самым почитаемым грузинским диссидентом и возглавил кампанию с осуждением абхазов, осетин и Горбачёва. Но его гибель в автомобильной аварии в октябре 1989 года передала первенство ещё более убеждённому националисту, его протеже Звиаду Гамсахурдиа. Гамсахурдиа был необыкновенным человеком, внушавшим ненависть критикам и преданность последователям, которых стали называть «звиадистами». От него веяло чем-то особенным, какой-то не от мира сего отрешённостью, так что один наблюдатель писал: «Его печальные глаза и мертвенная бледность настораживали, как будто этот человек годами не видел солнечного света»[150]. Отчасти успех Гамсахурдиа объяснялся тем, что он был одновременно внутри и вне тбилисской элиты. Его отец Константин был известным писателем, и молодой Гамсахурдиа тоже стал одарённым прозаиком и переводчиком, прежде чем примкнуть к диссидентскому движению. Однако его родовой землёй и опорой была Мегрелия, западная провинция Грузии с собственным особым лицом. Гамсахурдиа верил, что ему доверена особая роль внутри грузинской нации, и говорил о «духовной миссии» Грузии и «этногенезе грузин».

Гамсахурдиа и Костава весной 1989 года проводили митинги в Абхазии, а затем перенесли свои протесты в Тбилиси, где несколько тысяч человек разбили лагерь на проспекте Руставели и провели там несколько дней. Ко второму дню криков «Долой русский империализм!» было больше, чем антиабхазских лозунгов. В ночь с 8 на 9 апреля тбилисский гарнизон Советской армии вмешался и разогнал митинг лопатами и слезоточивым газом. Одну девушку-подростка забили до смерти, ещё восемнадцать человек, почти все женщины, погибли в давке, задохнувшись от газа. Убийства потрясли весь Советский Союз. Политбюро отправило Шеварднадзе в Тбилиси, чтобы попытаться успокоить страсти, и добилось снятия партийных руководителей, но гнев уже полыхал[151]. Теперь вся моральная правота была на стороне националистической оппозиции, и грузины считали лояльность Москве соучастием в убийстве. Пять месяцев спустя опрос общественного мнения показал, что 89 процентов грузин хотели независимости — уровень поддержки даже выше, чем среди эстонцев[152].

Грузия начала стремительно двигаться к выходу из Советского Союза. Руководство Коммунистической партии, утратившее доверие после убийств, соперничало с оппозицией, доказывая свою патриотичность. В ноябре Верховный Совет Грузии осудил захват Грузии большевиками в 1921 году как незаконную аннексию. Назначили новые выборы. Заранее Гамсахурдиа добивался нового избирательного закона, который запрещал партиям, не представленным на всей территории Грузии, участвовать в выборах. Это был прозрачный приём: не дать меньшинствам — абхазам, осетинам, армянам и азербайджанцам — мест в новом парламенте.

^{_{Спаситель или разрушитель? Первый националистический лидер Грузии Звиад Гамсахурдиа возглавляет демонстрацию, Тбилиси, 1989. Владимир Валишвили}}

Американский репортёр назвал настроения в стране «демократией с мщением». Националистическое движение было глубоко расколото. Политические группы теперь носили лёгкое стрелковое оружие, купленное у советских солдат по бросовым ценам. Один грузинский учёный сказал: «Мы прошли романтический этап, и теперь мы находимся в том, что я называю „афганским периодом“ Грузии»[153]. Самой заметной вооружённой группой была так называемая «Мхедриони» (переводится как «рыцари» или «всадники»), основанная бывшим драматургом, грабителем банков и мафиозным боссом Джабой Иоселиани. Бойцы «Мхедриони» щеголяли подчёркнуто мужественным видом, который был почти пародией на грузинское молодечество: солнцезащитные очки и кожаные куртки сочетались с крупными амулетами с изображением святого Георгия, которые они носили на груди. Один из бойцов Иоселиани запомнился тем, что сказал иностранному репортёру, что «Мхедриони» — «военизированная благотворительная организация»[154]. Третьей приметой отряда, рядом с патриотизмом и мачизмом, были его корни в уголовном мире. Бывший гангстер Иоселиани использовал своих бойцов, чтобы прибрать к рукам изрядные куски грузинского хозяйства, например торговлю табаком и бензином.

В октябре 1990 года блок Гамсахурдиа «Круглый стол» одержал убедительную победу на выборах в воссозданный законодательный орган Грузии, Верховный Совет, и Гамсахурдиа был избран спикером нового парламента. Затем он выпустил поток резолюций и законов, которые должны были сломать советскую власть и построить новое грузинское национальное государство. Верховный Совет в одностороннем порядке упразднил автономный статус Южной Осетии. Он отозвал грузинских юношей со службы в Советской армии и создал Национальную гвардию — по сути, новую грузинскую армию. Затем, во вторую годовщину кровопролития на проспекте Руставели, 9 апреля 1991 года, Гамсахурдиа провозгласил полную независимость от Советского Союза. В тексте декларации не упоминались ни абхазы, ни осетины; в ней говорилось: «Территория суверенной Республики Грузия едина и неделима»[155].

В мае Гамсахурдиа был избран президентом Грузии, получив 86,5 процента голосов, но страна уже разваливалась. Несмотря на предсказания, что Грузия через несколько лет станет «второй Швейцарией», он ничего не сделал, чтобы преобразовать хозяйство. Грузия превратилась из одной из самых процветающих республик Советского Союза в страну крайней нищеты; её валовой внутренний продукт (ВВП) с 1991 по 1994 год упал на 73 процента. Гамсахурдиа не проявлял интереса к демократическим институтам и назначал «префектов» для управления регионами Грузии. Быстро сформировалась новая оппозиция. Язык политических споров был бранным и угрожающим — проблема, которая в более мягкой форме сохраняется в политической жизни Грузии и сегодня. Гамсахурдиа клеймил своих оппонентов как «врагов Грузии» и «агентов Кремля». Лидер оппозиции Гия Чантурия называл Гамсахурдиа «фашистом» и «агентом КГБ». Чантурию арестовали и посадили вместе с несколькими десятками других политических заключённых.

В августе 1991 года Гамсахурдиа вызвал новую волну споров, отказавшись осудить попытку переворота в Москве против Горбачёва, назвав её внутренним делом другой страны. Вскоре он объявил чрезвычайное положение, но быстро получил вооружённый мятеж: против него поднялся глава созданной им Национальной гвардии, бывшего скульптора Тенгиза Китовани, вступившего в союз с недовольным премьер-министром Тенгизом Сигуа. Третий лидер, Иоселиани, присоединился к ним после освобождения из тюрьмы. В декабре 1991 года этот триумвират попытался свергнуть Гамсахурдиа, вероятно, при помощи советских войск. Гамсахурдиа отступил в бункер в здании парламента, пока в центре Тбилиси шли тяжёлые бои. Когда Гамсахурдиа наконец бежал из страны 6 января 1992 года, погибли по меньшей мере 113 человек, а центр города был опустошён. Свергнутый президент в конце концов осел в изгнании в Чечне на Северном Кавказе. Его сторонники — звиадисты — вели вялотекущую войну сопротивления в западной Грузии, в ходе которой «Мхедриони» опустошали регион. Сам Гамсахурдиа погиб в 1993 году, когда неудачно попытался вернуться в родные места.

Вспышка этнического национализма, которую Грузия пережила в 1989–1991 годах, была настолько острой, что напоминала коллективную национальную лихорадку. В Европе примерно в то же время нечто подобное пережила, вероятно, только Сербия. Все меньшинства Грузии — не только абхазы и осетины, но также армяне и азербайджанцы — жаловались на дискриминацию. Важно подчеркнуть, что Гамсахурдиа не захватывал власть, а был избран президентом в мае 1991 года при широкой общественной поддержке. Очень немногие могли идти против течения. Одним из немногих, кто всё же пошёл против, был философ Мераб Мамардашвили; Гамсахурдиа подвергал его травле, и он рано умер в 1990 году. Он, как известно, возразил: «Если таков выбор моего народа, то я против своего народа», утверждая, что Грузия лишь заменила одну авторитарную систему другой.

Грузия проделала долгий путь с 1991 года, но притягательность Гамсахурдиа не исчезла полностью. Его по-прежнему почитают убеждённые националисты, а также в Мегрелии, где его сторонники подвергались преследованиям после его падения. При Шеварднадзе он был официальным предметом ненависти, а потом его частично реабилитировал третий президент Грузии Михаил Саакашвили. В апреле 2007 года Саакашвили распорядился вернуть тело своего предшественника из Чечни и перезахоронить его в ходе торжественной церемонии в национальном пантеоне, возвышающемся над Тбилиси. Саакашвили сказал скорбящим, что Гамсахурдиа был «великим государственным деятелем и патриотом» и что перезахоронение призвано «положить конец разобщённости в нашем обществе».

Самым мрачным наследием Звиада Гамсахурдиа стал конфликт в Южной Осетии, которого можно было избежать.

Осетины — народ, родственный иранцам и, вероятно, происходящий от скифов и сарматов, населявших южные степи нынешней России в раннем Средневековье. У них три ветви: наиболее многочисленные иронцы на севере, кударцы на юге и небольшое число дигорцев на северо-западе, многие из которых мусульмане. Большинство осетин — православные христиане, но они по-прежнему совершают паломничества к святилищам дохристианских языческих «святых», таким как Уасилла, покровитель гроз, и Уастырджи, у которого много общих черт с христианским святым Георгием. Подавляющее большинство осетин — сейчас около 450 000 — всегда жили в Северной Осетии, на северной стороне Кавказа. Но и исторические свидетельства говорят, что осетины веками жили к югу от гор и сложились там в особую ветвь. Осетинский язык, относящийся к иранской семье, почти не имел письменности до начала XX века. С тех пор он несколько раз менял алфавит — один из самых причудливых случаев в мировой языковой политике; кириллицу приняли для всего языка, как в Северной, так и в Южной Осетии, лишь в 1954 году.

Осетины были бедным горским народом, который привлёк внимание русских главным образом потому, что их земли примыкали к главному южному пути через Кавказ. В начале XIX века военный историк Василий Потто писал: «Покорение Осетии… было тесно связано с вопросом о безопасности Военно-Грузинской дороги, служившей единственным путём, соединявшим Россию с Грузией»[156]. С тех пор география и вера склоняли осетин к России. Русская крепость Владикавказ («Владей Кавказом»), основанная в 1784 году, со временем стала столицей Северной Осетии. Осетины в большом количестве служили в царской и советской армии и гордятся тем, что дали больше мужчин, удостоенных звания «Герой Советского Союза», на душу населения, чем любая другая советская этническая группа. Северные осетины воспользовались этой репутацией в 1944 году, когда Сталин поголовно выслал их соседей-мусульман ингушей, а Северной Осетии передали небольшой плодородный Пригородный район Ингушетии. Территориальный спор из-за этого района стал причиной небольшой, но жестокой войны между осетинами и ингушами в конце 1992 года.

К югу от Кавказа осетины-кударцы были сосредоточены в регионе, который стал известен как Южная Осетия, к северу от города Гори и к западу от Военно-Грузинской дороги. Тифлисская губерния недолго включала «Осетинский округ» в 1840-х и 1850-х годах, но многие грузины давно сопротивлялись самому понятию «Южная Осетия» с его подразумеваемой связью с Северной Осетией, считая его угрозой целостности Грузии. В последние годы даже грузины, признававшие право Абхазии и Аджарии на автономию, отрицали существование Южной Осетии. Вместо этого грузины называли регион Шида [Внутренний] Картли, «Самачабло» (отсылка к владениям князя Мачабели в XIX веке) или «Цхинвальский регион» по имени главного города края, где раньше жило больше евреев и армян, чем осетин[157].

В обыденной жизни осетины и грузины, как правило, жили мирно, и смешанных браков у них было больше, чем у грузин с другими народами. Но расположение Южной Осетии и её связи с Россией делали её местом столкновений всякий раз, когда портились отношения Грузии и России. Худший случай произошёл в 1918–1920 годах, когда южные осетины отказались быть частью меньшевистской Грузии и подняли три восстания при поддержке большевиков.

В мае 1920 года югоосетинские большевики заявили о верности России. Нарком иностранных дел большевиков Георгий Чичерин пожаловался грузинскому меньшевистскому правительству на нападение на «Советскую республику» Южной Осетии; министерство иностранных дел Грузии ответило: «Как вам хорошо известно, процесс воссоздания Грузии в её неотъемлемых границах ещё не завершён», и, более резко, «в пределах Грузии нет никакой Южной Осетии»[158]. Осетинские силы продвинулись на юг и захватили Цхинвали. В ситуации, предвосхитившей августовскую войну 2008 года, осетинский командующий хотел наступать дальше на юг и захватить город Гори, но на этот раз осетины остановились. Затем грузинская меньшевистская Народная гвардия под командованием Валико Джугели контратаковала и опустошила Южную Осетию. Джугели назвал осетин «нашими худшими и самыми беспощадными врагами» и сказал: «Этих предателей следует жестоко наказать. Другого пути нет». Согласно советским осетинским источникам, меньшевистские гвардейцы убили 4800 человек, сожгли пятьдесят сёл и погнали через горы 25 000 беженцев, многие из которых умерли от голода и болезней. Два поколения спустя многие южные осетины всё ещё пересказывали трагические истории своих бабушек и дедушек 1920 года[159].

Когда в 1921 году большевики свергли меньшевистское правительство в Грузии, они пообещали уважать права меньшинств Грузии, и в 1922 году создали Юго-Осетинскую автономную область. Осетины в большом количестве переселялись в город, который они называли Цхинвал, а грузины — Цхинвали. В советское время это была довольно бедная провинция Грузии, но с плодородной пашней. Тбилиси был гораздо ближе, чем Владикавказ, и Южную и Северную Осетию впервые соединила дорога только в 1985 году, когда через горы пробили Рокский тоннель длиной две мили.

Осетины были относительно небольшим меньшинством в Советской Грузии. Около 65 000 жили в Южной Осетии — примерно две трети её населения. Ещё 100 000 осетин, живших в других частях Грузии, прижились особенно хорошо: по переписи, они говорили по-грузински свободнее любого другого меньшинства. В самой Южной Осетии грузинские и осетинские сёла перемежались, и многие люди свободно владели тремя языками — осетинским, грузинским и русским. По одной оценке, примерно половина семей в регионе были смешанными по национальности. Война 1991–1992 годов болезненно разделила многие семьи[160].

Всё это говорит о том, что югоосетины могли бы достичь компромисса с любым разумным правительством в Тбилиси. Малочисленные, тесно перемешанные с грузинами и связанные со своими североосетинскими родственниками лишь одной дорогой через Рокский тоннель, им незачем было идти на конфликт. Даже после войны 1991–1992 годов межобщинные отношения не были непоправимо испорчены. Многие грузины бежали из города Цхинвали, но — в отличие от Абхазии — большинство грузинских сёл в Южной Осетии остались нетронутыми, и их жители продолжали там жить.

Однако риторика Гамсахурдиа, казалось, угрожала самому существованию осетин в Грузии. Он описывал их (и другие меньшинства) как стумреби, или «гостей», намекая на то, что они живут в Грузии лишь по милости своих грузинских хозяев. Он говорил, что смешанные браки угрожают выживанию грузинской нации[161]. Предрассудки Гамсахурдиа находили широкую поддержку, и — как и в армяно-азербайджанском споре — интеллигенция часто была нетерпимее простых сельских жителей в самой Южной Осетии. Например, роман 1924 года грузинского писателя Михаила Джавахишвили «Джако Хисан» с грубым и лживым осетинским героем в центре сюжета был извлечён из забвения и экранизирован.

Простые жители Южной Осетии традиционно держались в стороне от политических лидеров любого рода. Однако в мае 1988 года они показали впечатляющий образец низовой политики. В Южной Осетии вспыхнула эпидемия брюшного тифа из-за загрязнённого водоснабжения — невероятная оплошность в краю, благословлённом изобилием чистой горной воды, — и толпа разъярённых женщин силой вытолкала партийного руководителя Феликса Санакоева из его кабинета.

В 1989 году югоосетины начали сплачиваться по национальному признаку. Преподаватель колледжа по имени Алан Чочиев основал движение «Адамон Ныхас» («Народное собрание» или «Народное слово») и начал кампанию за расширение национальных прав осетин. Он отправил Гамсахурдиа дерзкое письмо. Чочиев вдохновлялся абхазским националистическим движением, но в менее искушённой и меньшей по размеру Южной Осетии ему не удалось стать сильным лидером, в отличие от абхазского Владислава Ардзинбы. Многочисленные грузины Южной Осетии также начали жаловаться на дискриминацию. Письмо, опубликованное в тбилисской газете в июне 1989 года от местной грузинки Дианы Мачабели, почти наверняка имело провокационный умысел, но, вероятно, содержало и зерно истины. Она писала: «Нам следует спросить А. Чочиева, беспокоился ли он когда-либо о преследовании своих грузинских „братьев“. Если вы зайдёте в магазин [в Южной Осетии] и зададите вопрос по-грузински, вы не получите ответа. Грузин не назначают на важные должности». Иными словами, грузины Южной Осетии столкнулись с незащищённостью «двойного меньшинства», оказавшись между Цхинвали и Тбилиси.

Первое столкновение разгорелось из-за соперничающих претензий на то, чтобы грузинский и осетинский стали языками общественной жизни в Грузии и Южной Осетии. Затем поднялся вопрос о статусе, и началась «война законов», подобная той, что началась вокруг Нагорного Карабаха. 16 ноября 1989 года югоосетины провозгласили свой регион автономной республикой (иными словами, на ступень выше своего нынешнего статуса, наравне с Абхазией), но тбилисские власти отвергли эту декларацию. Неделю спустя, 23 ноября — в Гиоргоба, или День святого Георгия, удобный день для мобилизации грузин на действия, — более 20 000 грузин двинулись на Цхинвали колонной автомобилей и автобусов. Их остановила наспех собравшаяся толпа югоосетин: они встали живой цепью и возвели баррикады. Три дня шло насилие: по меньшей мере шестерых убили, десятки ранили.

В 1990 году некоторые молодые грузинские националистические лидеры утверждали, что стычка с Южной Осетией отвлекает от главной цели — независимости от Москвы. Но Гамсахурдиа продолжал нагнетать обстановку, заявляя: «Если [осетины] не хотят жить с нами в мире, пусть уходят из Грузии»[162]. 20 сентября югоосетины провозгласили создание новой Юго-Осетинской Советской Демократической Республики, отдельной от Грузии. 11 декабря новый парламент Грузии во главе с Гамсахурдиа проголосовал за полную отмену автономного статуса Южной Осетии, «принимая во внимание тот факт, что Юго-Осетинская автономная область была образована в 1922 году против воли коренного грузинского населения, проживающего в этом регионе, и в ущерб интересам всей Грузии»[163]. На следующий день парламент объявил чрезвычайное положение в новообразованных «Цхинвальском и Джавском районах». Сразу же начались бои. Никакого механизма политических переговоров не было: югоосетинский местный лидер Торез Кулумбегов отправился на переговоры в Тбилиси, но его арестовали и посадили.

По числу погибших война 1991–1992 годов в Южной Осетии была одним из наименее кровопролитных постсоветских конфликтов[164]. Погибло, возможно, около 1000 человек. Международные СМИ почти не заметили её. Но в то время это был самый тяжёлый внутренний конфликт в Советском Союзе с 1920-х годов, опустошительный для региона с населением менее 100 000 человек. Ещё много лет следы боёв были видны в Южной Осетии, а двор школы № 5 в Цхинвали, где спешно хоронили осетин, павших в боях, стал неофициальным местом памяти. Последствия войны ощутили также 100 000 осетин в других частях Грузии, которых увольняли с работы или вынуждали продавать дома за символическую цену, если они решали бежать в Северную Осетию[165].

^{_{Южная Осетия}}

Двадцать дней, в январе 1991 года, в Цхинвали шли уличные бои, и город был расколот надвое, прежде чем грузинские ополченцы отошли в горы. Погибших было не больше главным образом потому, что оружие применяли примитивное. Югоосетинские бойцы переделывали в самодельные переносные базуки неуправляемые авиационные ракеты «воздух — поверхность», взятые у вертолётного полка под Цхинвали, и били из них в уличных боях[166]. В марте 1991 года американский журналист Майкл Доббс нашёл место, разорённое мстительным насилием:

Во время трёхнедельной оккупации Цхинвали в январе грузинские отряды ополченцев разграбили осетинский национальный театр. Гипсовой статуе народного поэта Осетии Коста Хетагурова снесли голову. Памятники осетинам, воевавшим вместе с советскими войсками во Второй мировой, разбили вдребезги и сбросили в реку. Осетины отплатили грузинам тем же. Около 10 000 грузин, живших в Цхинвали, бросили дома, опасаясь за свою жизнь. Вооружённые осетинские отряды обстреливали грузинские деревни. Весть о том, что в недавней перестрелке убили шестерых грузин, среди них нескольких полицейских, иные осетины встретили с мрачным удовлетворением[167].

В начале 1991 года наметились первые контуры географии конфликта, которые повторятся в 2004 и 2008 годах. Южная Осетия — чересполосица грузинских и осетинских селений. Цхинвали находился под контролем осетин, но был осаждён грузинами, занимавшими высоты вокруг города. Три из четырёх дорог в Цхинвали держали грузины. Четвёртая дорога из города шла на север через четыре грузинских села в долине реки Лиахви, а те, в свою очередь, были окружены осетинами. В этом клубке выставляли блокпосты и брали заложников.

29 апреля вкус к насилию притупило мощное землетрясение, потрясшее северо-западный Джавский район Южной Осетии и грузинский регион Рача. Оно унесло жизни 200 человек и разрушило девять десятых домов в Джаве. Осенью 1991 года боевые действия возобновились. Грузины перекрыли газ и электричество в Цхинвали, и жители остались посреди зимы без всего. Осетины отрезали грузинские сёла от остальной Грузии. В декабре 1991 года Медея, грузинка из села Кемерти, рассказала Human Rights Watch: «У нас нет ни бакалеи, ни продуктов, ни возможности что-либо привезти. В Цхинвали ведёт только одна дорога, и вдоль неё стреляют солдаты. Чтобы добыть еду, нам надо идти пятнадцать километров через густой лес, и это опасно»[168]. Войска советского МВД играли двусмысленную роль, их лояльность оставалась неясной.

Смена власти в Тбилиси в новом, 1992 году не открыла никаких путей к компромиссу. Военный совет, свергнувший Гамсахурдиа, отверг идею восстановления автономии Южной Осетии, а сами южные осетины на референдуме массово проголосовали за полную независимость.

В марте 1992 года трое людей, свергнувших Гамсахурдиа, пригласили бывшего партийного руководителя и министра иностранных дел СССР Шеварднадзе вернуться в Грузию, чтобы возглавить правительство и придать их путчу столь нужную законность. Шеварднадзе вернулся в страну, которая де-факто была независимой, но не получила международного признания; её экономика рухнула, и ею фактически управляли вооружённые формирования. Он даже не мог поселиться в правительственных зданиях, поскольку они были разрушены уличными боями предыдущей зимой.

Первоочередной задачей Шеварднадзе стал конфликт в Южной Осетии. 11 апреля он публично покаялся в случившемся по грузинскому телевидению, сказав: «Мне кажется, что грузинский народ ещё много веков не сможет смыть с себя это пятно кровопролития»[169]. Однако власти изменить что-то на местах у него не было. В страну для обеих сторон поступало более тяжёлое вооружение, взятое с брошенных военных баз. В конфликт оказались вовлечены разные группировки в новой независимой России. 13 мая Шеварднадзе прибыл в Цхинвали на переговоры. Согласно одному сообщению, он был в городе, когда его обстреляли грузинские ополченцы[170]. Режимы прекращения огня срывались. Затем конфликт внезапно пошёл вразнос. 20 мая близ села Зар на колонну осетинских беженцев, уходивших в Северную Осетию, напали грузинские нерегулярные отряды. Убили тридцать шесть мирных жителей, в основном женщины, дети и старики. Хотя Шеварднадзе решительно осудил эту резню, она, как искра, воспламенила страсти в Северной Осетии. Во Владикавказе прошли массовые демонстрации с требованием вооружённого вмешательства. Дорогу и газопровод в Грузию перерезали. 29 мая Верховный Совет Южной Осетии официально провозгласил независимость. В Северной Осетии 8 июня толпы, состоявшие в основном из осетинских беженцев из Грузии, окружили армейский гарнизон под Владикавказом и получили в награду грузовики, боеприпасы, стрелковое оружие и гаубицы, которые немедленно отправили в Южную Осетию.

Внезапная эскалация заставила грузинское и российское руководство перейти к действиям. Сама Южная Осетия их не слишком заботила, а вот кризис пошире, который она могла породить, — очень. 10 июня Шеварднадзе встретился с североосетинским лидером Ахсарбеком Галазовым, и они договорились о совместном заявлении. Позже Галазов говорил, что Шеварднадзе переспорил своих грузинских коллег и согласился с необходимостью прекращения огня и долгосрочного подхода: «Очень важно, что в этом документе мы впервые ушли от термина „Цхинвальский регион“ и назвали Южную Осетию её настоящим именем. В разговоре один на один [Шеварднадзе] сказал мне: „Не надо спешить. Придёт время, и мы всё восстановим: будет и автономия, будет и дружба, будут и нормальные экономические и культурные отношения между нашими народами“»[171].

Однако боевые действия продолжались и грозили перерасти в российско-грузинскую войну. Политические противники Ельцина угрожали грузинам войной, поступали сообщения о российских вертолётах и танках, атакующих грузинские позиции. Это и свело Ельцина с Шеварднадзе напрямую[172]. 24 июня 1992 года грузинский и российский лидеры встретились в черноморском курортном посёлке Дагомыс и подписали мирное соглашение. Два случая в тот же день показали, как слабо Шеварднадзе тогда держал Грузию: в Тбилиси сторонники Гамсахурдиа ненадолго захватили телестанцию, прежде чем были выбиты оттуда; в Сухуми грузинского министра внутренних дел Абхазии выгнали из кабинета, а на его место сел абхазский коллега.

Дагомысское соглашение по Южной Осетии было краткосрочным решением, которое превратилось в долгосрочную договорённость. Политических вопросов оно не трогало и занималось одним — прекращением боёв. Оно предусматривало отвод войск, разоружение края, вывод оставшихся бывших советских частей из Южной Осетии и формирование четырёхсторонней «Смешанной контрольной комиссии» для наблюдения за зоной конфликта. В середине июля в Южной Осетии развернули миротворческие силы из 2000 российских, осетинских и грузинских военных. Позднее грузины стали выражать недовольство этой договорённостью, которая отводила им лишь треть миротворческого контингента. В то время приоритетом был мир. Завершив войну, Шеварднадзе приобрёл международный политический капитал, и 31 июля 1992 года Грузию официально приняли в ООН. Через две недели началась война в Абхазии.

Через три года после окончания боевых действий Шеварднадзе охарактеризовал конфликт 1989–1992 годов в Южной Осетии как «самую бессмысленную и бесцельную войну в истории Грузии»[173]. Югоосетинские лидеры, разрозненная группа людей, не имевших политического опыта за пределами своей отдалённой небольшой кавказской провинции, начинали с довольно ограниченных целей, желая лишь установить более прочные связи с Северной Осетией и ослабить, но не разорвать, узы с Тбилиси. В идеальном мире, по мнению большинства югоосетин, им не пришлось бы выбирать между Грузией и Россией, и они могли бы поддерживать тесные связи с обеими. Но, столкнувшись с агрессией грузинских ополченцев, они оборонялись и искали поддержки у российских и североосетинских союзников. Затем они стали бороться за независимость, вероятно, скорее подражая другим советским сепаратистским движениям, чем по-настоящему надеясь её добиться.

Что двигало грузинской стороной, понять труднее. Нажива, в том числе преступная, вряд ли была главным, что двигало грузинскими вооружёнными людьми: в Южной Осетии, кроме сельскохозяйственной продукции, грабить было почти нечего. Немало молодых людей, по-видимому, искренне верили, что защищают «грузинскую нацию» от российско-осетинской угрозы. Экстремистское руководство Гамсахурдиа было важным фактором, но не определяющим. Один из лидеров военизированных формирований, Важа Адамия, хвастался, что Гамсахурдиа неоднократно приказывал ему отвести своих людей, но он не подчинился[174].

Дагомысское соглашение заложило основу первого из так называемых, хотя это название вводит в заблуждение, «замороженных конфликтов» Южного Кавказа. Упирали скорее на то, чтобы удержать прекращение огня, а не на то, чтобы создать площадку для серьёзных переговоров. Российские военные успешно добились роли миротворцев, как впоследствии и в Абхазии, что становилось всё более проблематичным для грузин. Участие СБСЕ с конца 1992 года добавило желанный международный элемент, но мандат СБСЕ в отношении Южной Осетии был слабым.

После войны Людвиг Чибиров, бывший декан педагогического института региона, стал номинальным лидером Южной Осетии, а позже был избран её первым «президентом». Он провёл переговоры с Шеварднадзе в 1997 и 1998 годах. На более поздней встрече в грузинском городе Боржоми они предварительно договорились по большинству пунктов соглашения, которое предоставляло Южной Осетии высокий автономный статус в составе грузинского государства. Ни тот, ни другой не торопились завершать сделку, и менять статус-кво было экономически невыгодно, так как многие высокопоставленные чиновники с обеих сторон делали деньги на этой неопределённости. Однако в 2001 году Чибиров проиграл выборы, и к тому времени президент Владимир Путин уже находился в Кремле, а российская политика менялась.

После 1992 года Южная Осетия почти исчезла как политический вопрос для большинства грузин. Хотя территория оставалась де-факто отдельным политическим образованием, её граница с остальной Грузией была открыта, и обычные люди свободно через неё ходили. Истощённая и сильно разрушенная, Южная Осетия стала главным каналом, по которому шли на Южный Кавказ и обратно беспошлинные и контрабандные товары. Товары были всякие — от фруктов и овощей до табака, водки и оружия, а в одном зафиксированном случае и до плутония. Именно эта торговля больше всего сблизила две общины после войны — никаких «мер укрепления доверия» им не понадобилось. Однако теневое хозяйство давало влиятельным людям и повод держать конфликт неразрешённым, и зарабатывать миллионы долларов не облагаемых налогом доходов.

АДЖАРИЯ: КОНФЛИКТ, КОТОРОГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ

В начале 1990-х годов, когда конфликт разразился в автономных провинциях Грузии Абхазии и Южной Осетии, историки могли видеть, что конфликт возобновляется после долгого перерыва. Ведь и абхазы, и осетины воевали с грузинским меньшевистским правительством в 1918–1920 годах. Казалось, их нерешённые и подавленные проблемы теперь снова выходят на поверхность. Но это поднимает интересный вопрос: почему третий конфликт 1918–1920 годов, спор между грузинским правительством и мусульманским населением Аджарии, тоже не возобновился? Почему в современную эпоху он оказался для Грузии «конфликтом, которого не случилось»?

Аджария, пышный субтропический регион на черноморском побережье Грузии рядом с Турцией, много веков находилась под властью Османской Турции. С 1820-х годов она была ареной частых русско-турецких войн. В 1878 году Российская империя окончательно завладела Аджарией и сделала её город Батум главным портом Южного Кавказа. Основные жители — аджарцы, мусульмане, говорящие на диалекте грузинского языка и, судя по всему, принявшие ислам в основном в XVIII и XIX веках. Несмотря на их этнические и языковые связи с остальными грузинами, они сохраняли сильные протурецкие симпатии. Во время Первой мировой войны аджарцы воевали вместе с турками против грузин. В июне 1918 года на плебисците они проголосовали за возвращение в состав Османской Турции, но меньшевистская Грузия отвергла его как недействительный.

Когда большевики захватили Грузию в 1921 году, они говорили о страданиях аджарских мусульман в одном ряду со страданиями абхазов и осетин. Аджария получила статус автономной республики, а Турция стала её гарантом. В конце 1980-х это давало основания опасаться, что, как в Абхазии и Южной Осетии, старый конфликт может возобновиться. Грузинский националистический лидер Звиад Гамсахурдиа делал всё, чтобы разжечь рознь, вызывающе говоря аджарцам, что они, мусульмане, не настоящие грузины.

Но конфликта не случилось. Судя по всему, в советское время аджарцы стали ощущать себя грузинами. В 1930-е годы советские власти отменили народность «аджарцы» и записали их грузинами. Их религиозная принадлежность также значила меньше в подчёркнуто светском государстве, а в 1929 году последнее восстание мусульманских священнослужителей было жестоко подавлено. Более того, в 1990-е аджарский лидер Аслан Абашидзе обеспечил себе достаточно политической власти в своей автономной республике и достаточно доходов от торговли с соседней Турцией, чтобы пресечь любые идеи отделения от Грузии. Автономия здесь сработала.

Не случилось конфликта ещё и потому, что Турция, прежний покровитель Аджарии из числа великих держав, не хотела разыгрывать аджарскую карту против Грузии, тогда как абхазы и южные осетины могли рассчитывать на поддержку России. Это напоминает нам, что к идее так называемой древней ненависти на Кавказе следует относиться с изрядной долей скепсиса. Долгими историческими отрезками грузино-турецкие отношения были куда хуже грузино-российских. Турецкая армия вторглась в Аджарию совсем недавно, в 1921 году. В мае 1918 года лидер меньшевиков Ной Жордания заявил, что провозглашает независимость Грузии лишь потому, что традиционная покровительница Грузии, Россия, не может защитить её от турок: «В настоящий момент грузинский народ говорит, что готов принять господство кого угодно, лишь бы не подпасть под господство Турции»[175].

Если бы клише о «древней ненависти» было правдой, то старое наследие конфликта между Грузией и Турцией должно было бы возродиться в Аджарии. Но, по-видимому, в советское время образ «врага-турка» отступил из народной памяти грузин. Турция, возможно, и была членом НАТО, но по другую сторону закрытой границы её попросту не стало видно. Когда граница вновь открылась, грузино-турецкие отношения на самом деле начались очень хорошо. В случаях с Абхазией, Южной Осетией и Россией обиды были гораздо более реальными и недавними. К конфликту привела советская близость, а не древняя ненависть.

Другая конфликтная территория Грузии, Абхазия, была сложнее Южной Осетии. Исторические и стратегические причины конфликта были весомее, и Россию Абхазия занимала куда сильнее, чем Южная Осетия, но по-своему и этот конфликт вполне можно было предотвратить: политический кризис превратили в вооружённую войну хаос и невезение в августе 1992 года.

Родина абхазов — лакомый субтропический кусок черноморского побережья и долины, поднимающиеся к горам позади него. Абхазия отличается от двух других конфликтных зон Кавказа, Нагорного Карабаха и Южной Осетии, тем, что она значительно больше — её довоенное население составляло полмиллиона — и богаче. Главной причиной всех конфликтов на Кавказе была незащищённость малых этнических групп по отношению друг к другу. Здесь к этому добавилась борьба за богатства маленького черноморского рая, в которой, следует сказать, высшие советские руководители забирали самые ценные призы, в то время как обычные люди подбирали крохи. Народы в Абхазии были перемешаны чрезвычайно. Там жили вперемешку по меньшей мере пять этнических групп, и многие из них говорили на языках друг друга. Более четверти браков в городской Абхазии в 1970-е годы были этнически смешанными, что было одним из самых высоких показателей в Советском Союзе[176]. Это само по себе сдерживало вражду. В 1989 году сами абхазы составляли лишь 18 процентов населения. Грузины — в большинстве своём мегрелы — были другой заметной этнической группой, составлявшей около 45 процентов населения.

У абхазов с грузинами общая история по меньшей мере тысячу лет, но народ это отдельный, родственной черкесским народностям Северного Кавказа, таким как черкесы, кабардинцы, шапсуги и убыхи. Название «абхазы», скорее всего, происходит от древнегреческого «абасгои». Сами себя они называют апсуа, а свою страну — Апсны. Вера их за века менялась. Некогда христиане, о чём свидетельствует ряд византийских церквей в Абхазии, большинство абхазов в XIX веке приняли ислам, но многие в том же столетии вновь стали православными. Однако дохристианские обряды сохранились, что позволило абхазскому историку и политику Станиславу Лакобе лишь наполовину в шутку охарактеризовать свой народ как «на 80 процентов христиан, на 20 процентов (суннитов) мусульман и на 100 процентов язычников»[177].

В раннее Средневековье Абхазия была причерноморским княжеством, связанным с византийским миром. С VIII по XI век здесь процветало христианское царство. Его политические отношения с западногрузинскими царствами вызывают много споров у историков, но в одном они согласны: их связывали тесные религиозные и культурные узы. Лакоба указывает, что летописец великой грузинской царицы Тамары дал её сыну Георгию второе имя Лаша, которое «переводится с языка апсаров как просветитель вселенной». В абхазском языке слово a-lasha-ra означает «свет» или «просвещение», что говорит о том, что абхазский язык был известен при её дворе. С XV века Абхазия попала под османское владычество и позднее стала автономным княжеством под управлением рода Чачба (в Грузии известного как Шервашидзе). Они лавировали между Россией и Османской империей, поддерживая тесные связи со своими западногрузинскими соседями. В конце XVIII века один из сыновей абхазского князя Келешбея Чачба заключил союз с османами, а другой породнился с семьёй Дадиани, правителями Мегрелии.

В наши дни, особенно после признания Россией независимости Абхазии в 2008 году, широко распространено мнение, что абхазы — ярые сторонники России или даже её марионетки, а грузины — её враги. В XIX веке стереотип был обратным. Абхазия стала княжеством в составе Российской империи в 1810 году, но сопротивление русскому правлению, поддерживаемое османами, продолжалось большую часть XIX века, тогда как многие грузины хорошо приспособились к русскому правлению. Абхазы поддерживали своих этнических родственников — черкесские племена на севере и востоке — в их войне против царских армий. Ещё в 1852 году русский генерал Григорий Филипсон сетовал: «Словом, мы занимаем Абхазию, но не управляем ею»[178].

В мае 1864 года завоевание царской империей черкесов наконец завершилось, и на побережье Чёрного моря чуть севернее Абхазии был проведён парад победы в месте, названном русскими Красной Поляной. Княжество Абхазия упразднили, а землю переименовали в Сухумский военный округ. Русские систематически наказывали все побеждённые народы, депортировав сотни тысяч черкесов, включая абхазов и убыхов, в Османскую империю. Эта чудовищная расправа над целым народом случилась за пятьдесят лет до геноцида армян, но известна куда меньше. Десятки тысяч умерли от голода и болезней, когда их перевозили через море на утлых судах. Побережье Чёрного моря, некогда густо населённое различными черкесскими племенами, обезлюдело. Эти так называемые мухаджиры образовали большую диаспору по всей Османской империи, особенно в Турции, Иордании и Сирии. Накануне зимней Олимпиады в Сочи 2014 года черкесы жаловались, что проводить Игры в Красной Поляне в 150-ю годовщину депортаций было бесчувственно по отношению к их предкам.

В августе 1866 года абхазы снова восстали, и их снова выслали. Британский дипломат Уильям Пэлгрейв посетил эту территорию в 1867 году и писал: «После полного подчинения и дарованного помилования остатки старой абхазской нации — сначала их вожди, а затем и народ — были наконец в мирное и спокойное время изгнаны с гор и побережья, где греческое, римское, персидское и турецкое господство оставляло их в покое более двух тысяч лет»[179]. После очередного восстания во время Русско-турецкой войны 1877 года русские власти объявили абхазов «виновным народом» и запретили им жить в главных городах Абхазии и вдоль побережья. Это положение второго сорта отменили только в 1907 году. Русские, армянские и греческие колонисты переселялись в Сухум, а мегрелы и сваны заселяли опустевшие абхазские сёла. К началу XX века абхазы составляли лишь половину населения Абхазии среди множества других национальностей. Город Сухум стал космополитичным портом с белёными виллами богатых купцов и с турецким языком как средством общения между народами. Побережье стало местом отдыха для русской знати.

После революции 1917 года Абхазия лавировала между большевиками и меньшевиками и в период 1918–1921 годов находилась под властью нескольких разных правителей. Недолговечная пробольшевистская администрация была разгромлена в мае 1918 года войсками меньшевистской Грузии, которые взяли под контроль не только Абхазию, но и черноморский порт Сочи.

Статус Абхазии в раннюю советскую эпоху был двусмысленным и толковался разными участниками по-разному. После завоевания меньшевистской Грузии Красной армией в 1921 году она десять месяцев существовала как фактически независимая большевистская республика. В 1922 году абхазские большевики согласились сделать Абхазию «договорной республикой» в составе Закавказской федерации, с широкими автономными полномочиями. С 1921 по 1936 год Абхазию возглавлял популярный большевистский лидер Нестор Лакоба, который сохранял для неё значительную степень самоуправления. Он использовал статус Абхазии как места отдыха для русской элиты и оказал своему старому товарищу Сталину услугу, предоставив больному Льву Троцкому дом в решающие первые месяцы 1924 года, когда Сталин в Москве боролся за право наследовать Ленину.

В 1931 году Абхазию понизили до автономной республики в составе Грузии, но она ещё пять лет жила в относительном спокойствии. Затем Сталин и Берия принялись сокрушать и Лакобу, и то, что оставалось от абхазской автономии. В декабре 1936 года Берия пригласил Лакобу с семьёй на ужин в Тбилиси, а затем на премьеру в оперу. Отравленный в одном из этих мест, Лакоба умер той же ночью. Ему устроили пышные похороны в Сухуми, но Сталин, что было зловещим знаком, соболезнований не прислал. Вскоре тело Лакобы выкопали, его посмертно объявили врагом народа, а большую часть семьи арестовали и казнили.

Затем Берия навязал Абхазии политику принудительной грузинизации. Абхазских чиновников заменяли или расстреливали. Большинство высших партийных постов отдали грузинам, и началась новая волна переселения: тысячам этнических мегрелов и сванов давали новые дома в Абхазии. К 1939 году доля этнических абхазов в Абхазии упала до 18 процентов. Топонимам придавали грузинские окончания, и Сухум с тех пор стал называться Сухуми. Абхазский язык перевели на новый грузинский алфавит, преподавание на абхазском подавлялось. Умственную опору этой политике дал в 1940-х годах грузинский академик Павле Ингороква, заявивший, что абхазы/абазги древних источников на самом деле были этнически грузинскими племенами и что нынешние абхазы появились в Абхазии лишь в XVII веке.

Судя по всему, эту политику одобрил сам Сталин. Сталин любил Абхазию и провёл там около половины последних восьми лет своей жизни, живя на четырёх дачах, — и так ни разу и не поехал дальше, в грузинскую столицу Тбилиси. Но он, видимо, разделял этнические предрассудки Ингороквы об историческом происхождении абхазов. Верный сталинист грузин Акакий Мгеладзе, который был партийным руководителем Абхазии и принимал Сталина с 1944 по 1952 год, пишет в мемуарах об обеде 1948 года, за которым Сталин размышлял об истории абхазов и сказал: «Они [абхазы] ближе к грузинам, чем сваны, но никому не приходит в голову, что сваны не грузины. Всякий, кто хорошо знает их историю, должен понимать, что Абхазия всегда была частью Грузии. Обычаи и верования абхазов в основном не отличаются от обычаев западных грузин»[180].

Абхазия как край выиграла от сталинского правления, даже если сами абхазы — нет. Мгеладзе рассказывает в мемуарах, как пользовался приездами Сталина, чтобы выбивать стройки — новые мосты или дороги. Он также пишет, что русские партийные руководители рассматривали Абхазию как продолжение российского Черноморского побережья и открыто говорили о её объединении с Россией[181].

После смерти Сталина и ареста и казни Берии в конце 1953 года усиленное растворение Абхазии в Грузии прекратилось, и территория, оставаясь прочно внутри советской Грузии, снова смотрела и в сторону Грузии, и в сторону России. В 1954 году абхазский язык снова получил кириллический алфавит — уже шестую по счёту письменность менее чем за сто лет. Теории Ингороквы осудили. В Абхазии поселилось множество армян и русских. При некоторой молчаливой поддержке из России абхазские интеллектуалы и партийные руководители требовали больше прав. В 1977 году группа видных абхазских интеллектуалов написала письмо с просьбой о присоединении Абхазии к Российской Федерации. Их наказали, но на следующий год протесты вспыхнули снова. Грузинский партийный руководитель Шеварднадзе согласился на уступки. Основали Абхазский государственный университет, пошло абхазское телевещание, для этнических абхазов ввели квоты в органах власти. В июне 1978 года Шеварднадзе публично признал: «Политика в отношении абхазской нации в этот период была… шовинистической. Она противоречила интересам как грузинской, так и абхазской наций»[182].

То, что называют «этническими столкновениями» между абхазами и грузинами в 1970-х и 1980-х годах, имело сильную хозяйственную подоплёку. Уступки Шеварднадзе абхазам вызывали недовольство этнических грузин, которые жаловались, что их лишают привилегий. В республике сохранялась постоянная низовая нестабильность, поскольку разные этнические группы, поддерживаемые покровителями в партийной бюрократии, боролись за контроль над богатствами Абхазии и прибыльной туристической отраслью. По словам Георгия Дерлугьяна, «из поколения в поколение структурное напряжение, порождаемое моделями землевладения, теневыми рынками и советской национальной политикой при распределении государственных должностей, воспроизводило абхазо-грузинские столкновения на каждом историческом переломе»[183].

С началом горбачёвской эпохи реформ в 1985 году за будущее Абхазии и её богатств вновь началась борьба. По сути, каждая сторона обвиняла другую в расколе: абхазы видели, что грузины отделяются от Советского Союза, а грузины обвиняли абхазов в отделении от Грузии. Другие основные этнические группы республики открыто не вмешивались в политику, но в случае давления склонялись к поддержке абхазов, поскольку предпочитали статус-кво в составе Советского Союза идее независимости Грузии. Это было время больших иллюзий с обеих сторон. Уроженец Сухуми грузинский писатель Гурам Одишария вспоминает: «Мы, грузины, думали, что станем независимыми, будем продавать наше вино и минеральную воду и жить как миллионеры. Абхазы, имея море и сельскую местность, думали, что отделятся от Грузии и станут второй Швейцарией. Мы все собирались жить очень хорошо»[184].

Как мы уже видели, массовый абхазский митинг в марте 1989 года привёл к ответным демонстрациям грузин и, в свою очередь, к трагедии 9 апреля в Тбилиси. Абхазия начала раскалываться по этническому признаку. Её футбольная команда и театр разделились надвое. Первые жертвы появились в июле, когда абхазские и грузинские студенты столкнулись из-за предложений разделить Абхазский государственный университет на две части. По меньшей мере шестнадцать человек погибли, сотни были ранены, здания в Сухуми разграбили. Волна насилия вспыхнула в Сухуми и других городах, прежде чем советские войска восстановили порядок. В 1990 году спор закономерно превратился в «войну законов». 25 августа Верховный Совет Абхазии, в котором доминировали этнические абхазы, провозгласил Абхазию союзной республикой в составе Советского Союза — шаг, отвергнутый в Тбилиси. Гамсахурдиа, в свою очередь, провозгласил независимость Грузии.

К этому времени у абхазов появился свой национальный лидер — Владислав Ардзинба, историк древности и специалист по хеттскому языку. Ардзинба возглавлял Абхазский институт языка, литературы и истории, прежде чем был избран в новый советский парламент в Москве в 1989 году. В декабре 1990 года он был избран председателем Верховного Совета Абхазии. В отличие от большинства кавказских интеллектуалов, пришедших в политику в этот период, Ардзинба оказался искусным политиком-практиком, хотя и известным своей вспыльчивостью.

В 1991 году в конфликте наступило краткое перемирие, поскольку крайний националист Гамсахурдиа смягчил свою позицию по Абхазии. То ли из расчёта, то ли и вправду переменившись во взглядах, Гамсахурдиа, который всего двумя годами ранее язвительно писал об Абхазии как о «Северо-Западной Грузии», теперь уважительно называл абхазов коренным народом и в открытом письме призывал их объединиться с грузинами как двум «порабощенным нациям» против России. Абхазское руководство ответило, что Абхазия по-прежнему входит в состав Советского Союза. Между сторонами было достаточно общей почвы, чтобы в августе 1991 года заключить соглашение о разделе власти при формировании нового парламента Абхазии по этническому принципу — в резком контрасте с тотальной ассимиляционной политикой, которую новое грузинское правительство проводило в то же время в Южной Осетии. Хотя абхазы были меньшинством, им обещали двадцать восемь мест в собрании из шестидесяти пяти.

В первые дни 1992 года распад Советского Союза и падение Гамсахурдиа оставили обе стороны в двойной неуверенности: теперь ни одна из них не знала точно, где её суверенитет. Соглашение о разделе власти развалилось, и назрел конфликт. В мае между сторонниками двух конкурирующих министров внутренних дел — грузинского и абхазского — вспыхнула прямая борьба. Победила абхазская фракция. Мир в Южной Осетии по иронии судьбы направил истосковавшиеся по войне грузинские ополчения на мини-гражданскую войну против сторонников Гамсахурдиа в западной Грузии на границах Абхазии. В июле 1992 года грузинское правительство унаследовало танки и артиллерию базировавшегося в Тбилиси Закавказского военного округа и впервые оказалось вооружено для настоящей войны.

15 августа 1993 года, в разгар хрупкого перемирия в боевых действиях в Абхазии, больше тысячи греков организованно переправили на круизный лайнер в гавани Сухуми для отправки в Грецию. Когда эвакуированные поднимались на борт, им вручали паспорта Греческой Республики. Многие вклеивали в новые удостоверения личности фотографии, вырезанные из семейных альбомов[185].

Эвакуация, тщательно спланированная греческим правительством, называлась операцией «Золотое руно». Её называли «репатриацией» и «возвращением домой» — хотя почти никто из находившихся на борту никогда не бывал в Греции. Это поразительный пример того, как сила идеи может изменить жизни людей.

Грекоязычное население жило на берегах Чёрного моря с древних времён. Город Сухуми некогда носил греческие названия Диоскурия и Севастополис. Однако греческое население Абхазии в основном восходит к русско-османским войнам XIX века. Называть их «греками» — значит предполагать связь со страной Грецией, которой у большинства из них не было. Почти все они были «понтийскими греками» из области, известной как Понт, в юго-восточном углу Чёрного моря, вокруг древнего города Трапезунд. Советские власти решили называть их русским словом греки. На собственном архаичном диалекте греческого языка они обычно называли себя Romaioi — «римляне», подразумевая, что они — потомки Римской империи, то есть Византии.

Эти ромейско-христианско-понтийско-византийско-православные греки во множестве жили в османские времена в Трапезунде и его окрестностях. В ходе серии русско-турецких войн мусульман России депортировали в одну сторону через Чёрное море, а понтийские греки направлялись в другую. Главным признаком, по которому они себя различали, была вера, а не язык: понтийские депортированные, осевшие, например, в Цалке на юге Грузии, были христианами с греческими именами, но говорили — и до сих пор говорят — по-турецки как на родном языке.

Катаклизмы Первой мировой войны вызвали окончательное изгнание понтийских греков с их родины. По Лозаннскому договору 1923 года Греция и Турция договорились обменяться практически всем своим христианским и мусульманским населением. Более миллиона православных христиан покинули бывшую Османскую Турцию. Древняя христианская цивилизация Понта была уничтожена. Тысячи понтийских греков также бежали в Советский Союз[186].

Абхазия стала для них естественным убежищем. Многие были торговцами или табаководами, и эти навыки легко пригодились на новом месте. В Сухуме на рубеже XIX–XX веков около трети населения уже составляли греки, а восемь из двенадцати церквей были греческими православными. В 1912 году предприниматель Иоахим Алоизи построил в Сухуме театр и примыкающую к нему гостиницу «Гранд-отель» с гаражом, казино и кинозалом. Вилла Алоизи — фантазия в духе «Тысячи и одной ночи» с башнями и башенками — стоит до сих пор. В начале 1930-х годов в СССР вдоль черноморского побережья и в Грузии жило около четверти миллиона «греков». В Абхазии им недолго разрешали преподавать на родном языке и издавать собственную газету Kokkinos Kapnas («Красный табаковод»). Но к концу десятилетия Сталин заклеймил их как вражеских «космополитов без гражданства», связанных с враждебной Грецией.

Во время Второй мировой войны сначала закрыли греческие школы и газеты, а затем десятки тысяч греков депортировали в Казахстан. В июне 1949 года Сталин и Берия распорядились депортировать большинство оставшихся понтийских греков Кавказа. За пять дней более 27 000 понтийских греков, в том числе 10 000 детей, были отправлены из Абхазии в казахстанские степи. В многонациональной Абхазии некоторые супруги-негреки умоляли отправить их в ссылку вместе с мужьями или жёнами; другие избежали депортации благодаря тому, что происходили из смешанных семей. «Город опустел совершенно», — рассказывал Николай Иоанниди, которому удалось остаться, так как его мать была немкой. Позже, став главным архивистом Абхазии и историком её греков, Иоанниди изучал эти дела. «Я пытался найти хоть одного предателя или шпиона — но не нашёл ничего!» — говорил он. В 1956 году Хрущёв реабилитировал понтийских греков, но домой в Абхазию вернулась лишь около четверти высланных. Община пришла в упадок, и в 1980-х многие эмигрировали в Грецию. Операция «Золотое руно» увезла большую часть остальных.

^{_{Греки Чёрного моря. Группа понтийских греков в Абхазии до депортаций 1949 года. Обратите внимание на традиционный трехструнный инструмент — лиру, или кемендже}}

В раннее Новое время греки были одной из четырёх основных общин Абхазии. Они жили в достатке, говорили на двух главных языках региона — турецком и русском — и хорошо ладили и с абхазами, и с грузинами. «В моём детстве мы не осознавали национальность, мы были просто одним целым — сухумцами», — рассказывал Иоанниди. Жизнь самого Иоанниди завершилась печально. Его архив с редчайшим собранием греческих газет грузины сожгли в 1992 году. Когда он умер в 2007 году, его община почти исчезла. За год до смерти Иоанниди с грустью говорил о том, как сталинские депортации пробили брешь в многонациональной идентичности Абхазии и как остро не хватало греков. «Если бы не 1949 год, вся ситуация в Абхазии сложилась бы иначе, — говорил он. — Если бы посередине была нейтральная сила, война не стала бы такой возможной»[187].

Война в Абхазии началась 14 августа 1992 года, когда глава Национальной гвардии Грузии Тенгиз Китовани двинулся на Сухуми. Китовани оправдывал вторжение тем, что идёт спасать грузинских чиновников, которых якобы удерживали звиадистские мятежники в Гали, самом южном районе Абхазии, и необходимостью открыть железнодорожную линию. Рано утром того же дня батальон Национальной гвардии Грузии численностью несколько тысяч человек под командованием Китовани вошёл в Абхазию, но затем сразу двинулся к Сухуми. Грузинские солдаты захватили правительственные здания и начали грабить город и жечь общественные здания. Китовани объявил по телевидению, что распустил абхазский парламент и отправил в отставку Ардзинбу. Абхазское руководство поспешно отступило в город Гудаута, что в десяти милях к северу. Днём позже — подтверждая, что это была спланированная операция, — ещё один грузинский отряд высадился в приморском городе Гагра на севере Абхазии, зажав абхазское руководство с двух сторон.

Операция вполне могла быть личной затеей Китовани — стяжать славу и разграбить Абхазию. Главный вопрос в начале войны: одобрил ли её глава Государственного совета Шеварднадзе. Объективно говоря, после только что закончившейся войны в Южной Осетии грузинскому лидеру меньше всего нужна была новая война в Абхазии. Некоторые критики Шеварднадзе, однако, считают тот факт, что Грузия была принята в ООН 31 июля, всего двумя неделями ранее, доказательством того, что он дожидался международного признания, чтобы перейти к подавлению абхазов. Как только началась война, Шеварднадзе в лучшем случае уклончиво говорил о нападении и очень скоро уже публично его оправдывал. Несколько дней спустя он сказал газете New York Times: «Если бы мы этого не сделали, результат был бы хуже». Когда его настойчиво спросили, не превысил ли Китовани полномочия, он наконец признал: «Я думаю, не было необходимости захватывать здание парламента и Совет министров»[188].

^{_{Абхазия и Западная Грузия}}

В другом интервью два года спустя Шеварднадзе более откровенно высказался о Китовани — который теперь сидел в тюрьме — и осудил его «безответственность». Он сказал, что план состоял в том, чтобы обеспечить безопасность железнодорожной линии через Абхазию в Россию и что у Китовани были строгие инструкции не входить в Сухуми. Шеварднадзе также сказал, что разговаривал с президентом России Ельциным, который отдыхал в Сочи, недалеко от Абхазии, когда начались боевые действия, и что Ельцин предупредил его: «Мне кажется, вас затягивают в серьезную авантюру. Что вы планируете делать с Сухуми?»[189]

С точки зрения грузинского правительства, существовал огромный страх «потерять» Абхазию, и на кону стояло гораздо больше, чем в Южной Осетии: четверть миллиона этнических грузин, значительная часть территории и большая часть черноморского побережья Грузии, не говоря уже о национальной гордости и эмоционально-исторической привязанности. Однако жестокое вмешательство Китовани привело к прямо противоположному результату. Его сброд из национальных гвардейцев был слишком недисциплинированным и дезорганизованным, чтобы одержать военную победу или завоевать симпатии негрузинского населения Абхазии. Их бесчинства заставили молодых абхазов уйти на север, на другой берег реки Гумиста, чтобы присоединиться к наспех сколоченному сопротивлению.

Война длилась пятнадцать месяцев, с несколькими затишьями и перемириями. Она занимала важное место в России, но слабо освещалась западными СМИ. Многие западные редакторы подхватили упрощённую версию, где о самих воюющих почти не говорилось, а всё внимание уходило на злоключения Шеварднадзе, «человека, положившего конец холодной войне». Британский телеоператор Джон Стил рассказывает, как его и его съёмочную группу эвакуировали из осаждённого Сухуми в сентябре 1993 года, как только они записали интервью с Шеварднадзе: «Помните, нас интересует только Шеварднадзе. Это война, до которой никому нет дела», — сказал голос из Лондона[190].

Ни одна из сторон не имела вооружённых сил, способных самостоятельно «выиграть» такой запутанный внутренний конфликт. Грузинские бойцы были силой неорганизованной, и немалая часть местных жителей была ими недовольна. Многие из них были «бойцами на выходные», которые то появлялись на передовой, то уходили. Значительная часть местного грузинского населения, включая большинство жителей Гальского района, вообще не воевала. В середине войны президент Шеварднадзе сам признался иностранному репортёру: «Говорить об армии ещё рано. У нас есть лишь вооружённые отряды. В основном это патриоты и добровольцы. Уровень подготовки нулевой или очень низкий. О дисциплине говорить трудно, она очень слабая»[191]. У абхазов, прижатых к стене, причин воевать было больше, но не хватало ни людей, ни простейшего оружия. Они смогли одержать верх только благодаря поддержке северокавказских добровольцев и части российских военных.

Во всех спорах об этой войне главный вопрос — участие России. Грузины говорят, что воевали не с абхазами, а с русскими; абхазы утверждают, что грузино-абхазский конфликт был независим от России и что русские помогали обеим сторонам. Правда где-то посередине. Абхазский лидер Ардзинба сумел сплотить достаточное количество абхазов, опираясь на помощь местных армян и русских, чтобы остановить грузинское наступление, но ему деятельно помогали и сочувствовали в российских военных и политических верхах, многие представители которого считали бывшего министра иностранных дел Горбачёва Шеварднадзе предателем за его роль в прекращении существования Советского Союза. Абхазы смогли получить оружие с советской военной базы в Гудауте. В марте 1993 года газета «Известия» сообщила, что абхазские силы получили большое количество оружия, включая семьдесят два танка и артиллерию, обслуживаемую русскими экипажами. В том же месяце грузины сбили истребитель Су-27, пилотируемый российским лётчиком[192].

Как и войны в Карабахе и Южной Осетии, абхазский конфликт следует рассматривать в контексте распада советских вооружённых сил в 1991–1992 годах. Большая часть военной поддержки, полученной абхазами, вероятно, была неофициальной, исходившей от безработных российских офицеров. Возможно, не случайно, что абхазы начали свой последний и успешный штурм Сухуми с помощью российского тяжёлого вооружения в конце сентября 1993 года, когда президент Ельцин был связан внутренним кризисом, который завершился боями в центре Москвы.

Не менее важным фактором победы абхазов стала помощь нескольких сотен добровольцев с Северного Кавказа, в основном чеченцев и черкесов, которые перешли через горы, чтобы помочь им в августе 1992 года. Их вдохновляла новая идея «конфедерации горских народов», которая принесёт независимость малым народам Кавказа; то, что это будет сделано в Абхазии с помощью российских военных, было для них досадной случайностью истории. Печально известный чеченский боевик Шамиль Басаев отправился воевать в Абхазию, потому что, по его словам, «идея объединения всех малых народов Кавказа в одно конфедеративное государство была мне дорога»[193]. За своё участие в кампании Басаев позже был назначен заместителем министра обороны Абхазии и стал национальным героем. Всё это потом забыли, когда Абхазия сблизилась с Россией и Басаев был объявлен российским террористом номер один. Однако его действия в начале войны, возможно, спасли абхазскую сторону. 2–3 октября 1992 года Басаев провёл стремительную операцию по захвату курорта Гагру для абхазов, войдя прямо в центр города и застигнув грузин врасплох. Для абхазов это была операция жизненной важности: она вывела их из изоляции и вновь связала с Россией.

До конца войны грузины удерживали абхазскую столицу Сухуми. Эта оккупация во имя «грузинской территориальной целостности» быстро приобрела агрессивный националистический характер. Вечером 22 октября грузинские силы зловеще показали своё презрение ко всему абхазскому. Группа солдат в чёрной форме окружила национальный архив Абхазии и подожгла его. Когда соседи, в том числе грузины, потушили огонь, вооружённые люди вернулись, выстрелами разогнали местных жителей, облили архив керосином и на этот раз позаботились о том, чтобы здание выгорело полностью. Почти 95 процентов архива, хранившего космополитичную историю Абхазии, погибло. Греческий архивариус Николай Иоанниди до конца войны хранил то, что осталось, у себя в квартире[194].

25 августа новоназначенный двадцатишестилетний грузинский военный комендант города Гиорги Каркарашвили выступил по местному телевидению с заявлением, которое приобрело печальную известность: он более или менее прямо пригрозил абхазам истреблением. Он начал с предупреждения «сторонникам господина Ардзинбы», что «мы не из трусливых» и что те, кто сопротивляется, «найдут себе здесь братскую могилу». Затем он пригрозил тем, кто продолжит сопротивление, что их будут убивать, а не брать в плен. И наконец произнёс слова, леденящие душу: «Могу заверить этих сепаратистов: если погибнут, в круглых цифрах, сто тысяч грузин, то погибнут и все девяносто семь тысяч ваших, кто поддерживает решения Ардзинбы»[195]. Неудивительно, что это интервью абхазы цитируют как доказательство готовности грузин вырезать их всех.

Война была чередой осад и контросад. Грузины осадили удерживаемый абхазами южный город Ткварчели, обрекая на страдания оказавшихся там в ловушке абхазских и русских мирных жителей. 14 декабря 1992 года российский военный вертолёт, эвакуировавший мирных жителей из Ткварчели, был сбит; погибли по меньшей мере пятьдесят два человека, в том числе двадцать пять детей. В 1993 году удерживаемый грузинами Сухуми четырежды подвергался долгим приступам. В первой половине года абхазская сторона предприняла три безуспешных штурма, каждый раз обстреливая город из тяжёлой артиллерии и нанося большие потери.

Пожилая абхазская библиотекарь Людмила Тарнава оставила откровенный, полный страха дневник о том, каково было пережить войну в Сухуми. Она описывает беззаконие: ничего не работает, деревья рубят на дрова, а хозяева города — «гвардейцы» Китовани. Это создаёт иерархию национальностей: грузины наверху, абхазы внизу, а многочисленные русские жители Сухуми следуют за преобладающим политическим ветром. Дневник Тарнавы полон горечи почти против всех — грузин, грабящих квартиры, русских соседей, которые её избегают, абхазских вооружённых сил, обстреливающих её город ракетами с другого берега реки Гумиста. Больше всего она боится, что грузинские «гвардейцы» ударят наугад, особенно когда они выпьют. В марте 1993 года она пишет:

К вечеру мои «гвардейцы», то есть люди, живущие в моём подъезде… решили поддать. Я могу это понять, работа у них опасная. Но они напьются — и чего мне тогда от них ждать? Трезвых я их не боюсь. Они не трогают людей, не хамят, они спокойны. Но пьяных я их боюсь.… Я не вижу в них врагов. Я только обижена на них. А их политиков я ненавижу. Но эти молодые люди? Они просто молоды и не знают всей правды об истории. Кто-то их подстрекает, и они в это верят. Им внушили ненависть к абхазам и веру в то, что абхазы — враги[196].

О войне в Абхазии известно больше свидетельств о зверствах, в том числе чудовищных историй об увечьях, пытках и изнасилованиях, чем о конфликтах в Южной Осетии или Карабахе. Возможно, это связано с большим числом бойцов со стороны, в особенности грузинских ополченцев и северокавказских добровольцев, которых не сдерживало то, что сдерживало уроженцев многонациональной Абхазии. В подробном отчёте о войне, опубликованном в 1995 году, организация Human Rights Watch заключила:

«Войска на местах терроризировали местное население подворными обысками и повсеместно занимались грабежами и мародёрством, отбирая у гражданских лиц имущество и продовольствие. Мы получили бесчисленные сообщения с обеих сторон о том, что захваченные в ходе боевых действий комбатанты были убиты и подверглись жестокому обращению, в первую очередь грузинами, а также о том, что комбатанты совершали изнасилования и иным образом использовали сексуальный террор как орудие войны. Human Rights Watch считает эти утверждения заслуживающими доверия»[197].

27 июля 1993 года при посредничестве Москвы заключили перемирие. Обе армии отвели большую часть тяжёлого вооружения из Сухуми и его окрестностей. Ключевую роль играл министр обороны России Павел Грачёв. Грачёв, очевидно, благословил российскую военную поддержку абхазов, но он также был другом Китовани. Он открыто использовал конфликт, чтобы добиться размещения российского военного присутствия как в Абхазии, так и в Грузии в целом. Он настаивал, чтобы две российские дивизии приняли как миротворцев, но грузины воспротивились, и этот шаг, возможно, решил их судьбу. Позиции Шеварднадзе ещё больше ослабил новый мятеж в Западной Грузии, поднятый сторонниками свергнутого президента Гамсахурдиа. Мятежники взяли три города в Мегрелии и город Поти.

16 сентября абхазы нарушили перемирие, заявив, что грузины его не соблюдают. Они начали массированное наступление, после того как русские, по-видимому, вернули им артиллерию. Шеварднадзе, лишившийся по условиям перемирия большей части тяжёлого вооружения, лично руководил обороной Сухуми, который смертоносно бомбили. Абхазы высадили небольшой отряд к югу от Сухуми и удерживали прибрежную дорогу. Три грузинских самолёта, летевших на подмогу городу, сбили ракетами, выпущенными с канонерских лодок в Чёрном море; на борту погибло более 100 человек[198].

Грузинская оборона рухнула, и 27 сентября Сухуми пал[199]. Ворвавшиеся боевики убили большинство членов грузинского правительства, остававшихся в здании парламента. Через три дня абхазские силы вышли к реке Ингури и границе с Западной Грузией, взяв под контроль всю республику, кроме горного Верхнего Кодорского ущелья. Людмила Тарнава, писавшая 6 октября из города, уже занятого абхазскими силами, описывала, как всё перевернулось:

«Времена и роли поменялись местами. Я достала табличку с фамилией, которую сняла в 1989 году, и повесила её, а Дареджан [грузинская соседка] уже сняла свою. Вот так! „Праздник пришёл и на нашу улицу!“ [перефразированная знаменитая цитата Сталина 1942 года]. Непрерывный поток машин движется в сторону Гудауты с имуществом, награбленным у грузин. Грузины повезли вещи абхазов на восток, а абхазы — их вещи на запад, в противоположном направлении»[200].

В Сухуми победившая сторона устроила оргию грабежей, причём особенно опасались северокавказских добровольцев, которые требовали свою награду в захваченном городе. Абхазские командиры попытались ввести комендантский час и уволили собственного министра внутренних дел, чтобы уберечь свою республику от худших бесчинств. «Мы не хотим здесь оставаться, но у нас есть право на трофеи», — сказал северокавказский боец по имени Женя репортёру Reuters Лоуренсу Шитсу. Один грузин сказал Шитсу: «Каждый день солдаты приходят в квартиру и говорят, что ищут оружие и снайперов. Они угрожают изнасиловать мою дочь»[201].

Не только этнические грузины, но и другие, например этнические греки, говорили, что опасаются за свою жизнь на территории, охваченной беззаконным насилием. Вот тогда и бежало почти всё грузинское население Абхазии. Когда дорога на юг оказалась для них закрыта, тысячи людей ушли через горы в западную Грузию, голодая и замерзая. В конце октября один журналист описывал душераздирающие сцены: «беженцы, застрявшие на несколько недель, которых хлестали дождь и снег, спали по пятьдесят человек в доме или ночевали в дряхлых автомобилях советских времён»[202]. Есть сведения, что мучения этих людей усугубляла своя же сторона: многих на равнине поворачивали назад грузинские войска, а в горах их грабили местные сваны[203]. Из довоенного населения Абхазии примерно в 240 000 человек осталось лишь несколько тысяч грузин.

Абхазы одержали победу дорогой ценой. Война унесла около 8000 жизней. Город Сухуми разрушили в последних боях, а его старый центр вокруг массивного здания парламента советской эпохи, которое загорелось только когда абхазы захватили город, два десятилетия спустя всё ещё представлял собой лабиринт руин.

Российское правительство хотело скорее давить на Грузию, чем поддерживать абхазов. Москва поддержала Шеварднадзе в разгроме звиадистских мятежников, а сам Гамсахурдиа умер в декабре 1993 года, по-видимому покончив с собой во время неудачной попытки воевать в западной Грузии. Но Шеварднадзе был вынужден принять унизительные условия: его заставили вступить в Содружество Независимых Государств 9 октября 1993 года; согласиться на продление аренды российских военных баз; и принять предложенного Москвой кандидата на пост министра обороны.

Соглашение о прекращении огня подписали лишь в мае следующего года. Миротворческие силы Содружества Независимых Государств — на деле в основном российские — направили в зону прекращения огня по обе стороны реки Ингури. Учредили миссию ООН (Миссия наблюдателей Организации Объединённых Наций в Грузии), давшую чуть более 100 невооружённых наблюдателей. Слабая международная приверженность мирному процессу — в разительном контрасте с реакцией на Балканах — по сути превратила урегулирование в Pax Russica, разработанный и осуществлённый в Москве. Поначалу правительство Ельцина, казалось, было намерено выстроить новое партнёрство с Грузией, которое могло бы включать сделку по двум отколовшимся провинциям. В феврале 1994 года Ельцин приехал в Тбилиси, чтобы подписать договор о дружбе, сопровождавшийся соглашениями о военном сотрудничестве. Однако договор отверг новый парламент Ельцина — Государственная дума.

После 1993 года российское правительство оказывало на отколовшуюся Абхазию такое же давление, как и на Грузию. Границу по реке Псоу закрыли для всех мужчин от десяти до пятидесяти пяти лет, и Россия ввела торговые санкции против Абхазии. Министр иностранных дел России Евгений Примаков, знавший и Шеварднадзе, и Ардзинбу, пытался заставить обе стороны пойти на сделку. В августе 1997 года, в пятую годовщину начала войны, Примаков организовал перелёт Ардзинбы в Тбилиси для переговоров с Шеварднадзе. Оба подписали декларацию, обещая «не прибегать к оружию для разрешения разногласий», но не развили это соглашение. По словам де-факто министра иностранных дел Абхазии Сергея Шамбы, абхазская сторона была ближе, чем грузинская, к подписанию полного мирного плана. Он сказал: «В 1997 году у нас было соглашение о едином государстве, написанное Примаковым. Несколько министров с обеих сторон рассмотрели и скорректировали документ, который мы подписали. Оно дало бы нам международное признание и общие границы»[204].

Жизнь в послевоенные годы была мучительной для грузин, бежавших из Абхазии. Десятки тысяч внутренне перемещённых лиц получали от грузинского правительства лишь самую элементарную помощь. Многие ощущали себя «двойными чужаками»: бежав из Абхазии, они селились в частях Грузии, которые казались им совершенно чужими. Они занимали санатории, школы и гостиницы; на момент написания этих строк большинство обрело постоянное жильё, но многие всё ещё остаются во временных пристанищах. Более десяти лет главная высотная гостиница советской эпохи в Тбилиси, «Иверия», служила домом для сотен беженцев, а её окна были опутаны паутиной верёвок для белья. В 2005 году в Грузии официально насчитывалось 245 000 внутренне перемещённых лиц — более 232 000 из Абхазии и более 12 000 из Южной Осетии, что составляло около 5 процентов населения. Новый конфликт 2008 года добавил ещё почти 40 000.

Для оставшегося населения самой Абхазии жизнь была лишь немногим лучше. Из-за санкций международной помощи почти не было, а передвигаться было трудно. Бушевала преступность. В политическом отношении самым трудным испытанием для абхазов стал вопрос о том, как законно претендовать на республику, если до войны они были в ней меньшинством. Грузинские критики неизменно утверждали: поскольку в Абхазии осталось менее половины довоенного населения в 525 000 человек, эти люди не имеют морального права представлять образование под названием Абхазия. В Тбилиси было создано «абхазское правительство в изгнании», состоявшее из этнических грузин; оно отстаивало грузинскую версию реальности, вплоть до второстепенных муниципальных должностей для виртуального Сухуми. Ситуация внутри послевоенной Абхазии была даже сложнее, чем можно было предположить. В республике остались десятки тысяч этнических армян и русских, а многие из тех, кто уехал, сделали это по экономическим причинам. И сегодня другие этнические группы по-прежнему живут и свободно работают в Абхазии. И всё же абхазы, несомненно, «равнее других»: они господствуют в правительстве и парламенте республики, а межнациональное согласие по-прежнему держится на осторожных переговорах.

В первый же год после войны до 50 000 мегрелов начали возвращаться, чтобы возделывать свои земли в южном районе Абхазии — Гали (по-абхазски его называют Гал), где до войны большинство составляли мегрелы-грузины. Они оказались втянуты в вялотекущую партизанскую войну, которую вели против абхазов небольшие грузинские повстанческие группы, тайно поддерживаемые грузинскими силами безопасности и известные как «Белый легион» или «Лесные братья». В мае 1998 года грузинские партизаны развернули в Гальском районе продолжительную кампанию, в ходе которой погибло много абхазов. Абхазские вооружённые силы жестоко прочесали район, заставив более 20 000 грузин вновь бежать через границу. Российские миротворцы не вмешались.

В октябре 1999 года абхазское руководство заявило, что отказывается от переговоров об «общем государстве» с Тбилиси, ужесточило свою позицию и назначило референдум о независимости. Абхазский лидер Владислав Ардзинба, баллотировавшийся в тот же день на второй срок фактического президента Абхазии, использовал голосование, чтобы вновь заявить о своей роли национального лидера республики. Неудивительно, что объявили результат: 97 процентов участников — за независимость, — хотя ни один международный орган не признал итоги. Демарш абхазов углубил разрыв с Тбилиси. Но по-настоящему всё изменила смена власти в России на следующий год. Владимир Путин пришёл к власти и постепенно начал проводить политику наказания Грузии, прекращения изоляции Абхазии и изменения баланса сил в конфликте.

Азербайджан вправе называть себя старейшим нефтедобывающим краем мира. В начале эпохи коммерческой нефти Баку какое-то время был мировой энергетической столицей, а в 1898–1901 годах добывал больше нефти, чем Соединённые Штаты. На протяжении веков путешественники отмечали, как нефть просачивается из-под земли на берегах Апшеронского полуострова у Каспийского моря. Древние зороастрийские храмы огня в Азербайджане горели на горючем газе, выходившем из подземных нефтяных залежей. Пропитанный нефтью песок соскребали с пляжей — это было ценное топливо, его развозили на верблюдах за сотни миль.

Нефть впервые начали промышленно добывать в середине XIX века. Отрасль пошла в гору в 1871 году, когда российское правительство разрешило частное предпринимательство и пробурили первые скважины. Двое из шведских братьев Нобель, Роберт и Людвиг, вложились в новую отрасль и к концу десятилетия владели крупнейшим нефтеперерабатывающим заводом в Баку и отправляли бочки нефти через Каспийское море в российский порт Астрахань на первом в мире нефтяном танкере «Зороастр». К 1880-м годам на нефтяных месторождениях, таких как Балаханы, выросли сотни кирпичных вышек, качавших нефть из-под земли, а новый северный промышленный пригород Баку прозвали Чёрным городом из-за облаков тёмного нефтяного дыма, висевших над ним от двухсот нефтеперерабатывающих заводов. За одно поколение Баку превратился из забытой пустынной цитадели в современный мегаполис. Население стремительно выросло с 14 000 в 1863 году до 206 000 сорок лет спустя. «Баку превосходит все другие нефтяные города мира. Если нефть — король, то Баку — его трон», — писал британский автор Дж. Д. Генри в 1905 году. Можно было стать миллионером буквально за ночь, если на твоей земле забивал «нефтяной фонтан». Одним из счастливчиков был Гаджи Зейналабдин Тагиев, неграмотный сын сапожника, который после появления фонтана на его земле стал одним из самых богатых и знаменитых бакинских предпринимателей и благотворителей. Тагиев был исключением: коренной азербайджанец. Большинство предпринимателей были европейцами, русскими или армянами. Напряжённость между армянской буржуазией и азербайджанскими рабочими была одной из глубинных причин жестокой «армяно-татарской» войны в Баку в 1905 году, в которой убили сотни людей и уничтожили тысячи нефтяных скважин[205].

^{_{Кавказские трубопроводы и энергетические маршруты}}

Генри риторически спрашивал: «Почему Баку богат? Ответ прост: потому что он производит товар, рынок которого шире цивилизованного мира, ведь его везут на верблюдах в самые отдалённые уголки Азиатского континента и на яках в дикие районы Гималаев»[206]. Но верблюдов и яков не хватало, чтобы вывозить этот новый важный товар в остальной мир. Баку столкнулся с той же проблемой, что и столетие спустя, — как вывезти нефть из замкнутого Каспийского бассейна европейским потребителям. В 1870-х годах кавказская география была такой преградой, что Тифлис ввозил морем больше американского керосина, чем бакинской нефти. Каспийское море было бурным и опасным несколько месяцев в году, что ограничивало объёмы поставок в Россию. Поэтому в 1883 году новые нефтепромышленники при финансовой поддержке семьи Ротшильдов построили первую транскавказскую железную дорогу из Баку в Батум на Чёрном море. В 1906 году бакинская нефть сделала ещё один рывок вперёд, когда достроили самый длинный в мире «керосинопровод», протянувшийся на 519 миль по тому же маршруту до Батума[207].

В 1914–1921 годах нефтяное богатство много значило в международной борьбе за Кавказ. В Первой мировой войне германский командующий Эрих фон Людендорф видел в азербайджанской нефти и пути через Грузию главный повод вмешаться на Южном Кавказе. В конце войны британцы взяли Баку под контроль, и в 1919 году министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур назвал нефть главной британской заботой в регионе. Он сказал: «Я бы сказал, мы не собираемся тратить все наши деньги и людей на цивилизацию нескольких человек, которые не хотят быть цивилизованными. Мы защитим Батум, Баку, железную дорогу между ними и трубопровод». Когда британцы ушли, большевики, испытывавшие острую нехватку нефти, сделали Баку своей первой целью в Закавказье. Захватив город в апреле 1920 года, Троцкий заявил, что новые нефтяные ресурсы помогут красным выиграть Гражданскую войну и станут «нашей надеждой на восстановление экономики, на то, чтобы старики, женщины и дети не умирали от холода в Москве»[208].

Баку оставался крупным центром нефтедобычи в раннюю советскую эпоху. В 1941 году город был жизненно важен для войны Сталина с Германией: он давал около трёх четвертей всей советской нефти. Когда гитлеровская Германия вторглась в Советский Союз, немцы снова сочли бакинскую нефть добычей первейшей важности. В августе 1942 года немцы заняли западную часть Северного Кавказа и планировали наступление на юг, в Азербайджан. Гитлер, заявив: «Если мы не получим бакинскую нефть, война проиграна», — отвёл дивизии от битвы за Сталинград на Кавказ. Тем летом окружение Гитлера, как известно, заказало ему торт, в середине которого вылепили Каспийское море. На киноплёнке довольный Гитлер отрезает кусок торта, где белой глазурью выведены буквы Б-А-К-У, а сверху разлита шоколадная нефть[209].

Разгром под Сталинградом зимой 1942–1943 годов означал, что Германия так и не вторглась на Южный Кавказ, но даже угроза нападения стала смертным приговором для бакинской нефтяной промышленности. Сталин, знавший бакинские нефтяные промыслы по своим революционным дням 1905 года, приказал остановить нефтяные скважины, чтобы они не попали в руки немцев. Почти всю азербайджанскую нефтяную промышленность вместе со специалистами перебросили на промыслы Волги и Урала. После войны главные советские вложения шли на российские месторождения, и Азербайджан захирел. Наземные месторождения истощились, и чтобы добраться до более труднодоступных морских месторождений, в тридцати милях от берега построили городок Нефтяные Камни, куда ведёт дамба, возведённая на затопленных кораблях. Тесный и загрязнённый, Нефтяные Камни с трудом брали то немногое, что ещё позволяла взять советская техника. А её всё чаще не хватало. К распаду Советского Союза Азербайджан добывал лишь 3 процента от своего прежнего пика.

В июле 2006 года нефтепровод Баку — Тбилиси — Джейхан (БТД), связавший Каспийское и Чёрное моря, торжественно открыли в конечной точке — турецком средиземноморском порту Джейхан. Президенты Азербайджана, Грузии и Турции — трёх стран, через которые проходит трасса, — собрались отпраздновать то, что лорд Браун, глава компании British Petroleum (BP), оператора трубопровода, назвал «первым великим инженерным проектом XXI века». Первый танкер с 600 000 баррелей азербайджанской нефти на западные рынки ушёл из Джейхана месяцем ранее.

Открытие БТД стало кульминацией второго акта в истории Азербайджана как крупного мирового поставщика энергии. Этому событию было далеко до драматизма первого акта, но оно решительно вернуло Азербайджан на мировую энергетическую карту впервые за столетие. При длине чуть менее 1100 миль (1768 км) БТД был вторым по протяжённости нефтепроводом в мире после российского трубопровода «Дружба» и обошёлся почти в 4 миллиарда долларов. Его завершение стало крупным не только техническим, но и политическим достижением. Основной вывозной путь с Каспия дал западным рынкам важный новый источник энергии из прежде закрытой части света. Одновременно оно превратило небольшую хрупкую страну с восемью миллионами жителей в среднего по масштабам мирового производителя нефти. Когда трубопровод заработал на полную мощность, Азербайджан должен был получать около 20 миллиардов долларов дохода, а поначалу и больше, поскольку цены на нефть достигли рекордных отметок. С 2006 по 2008 год бюджетные доходы Азербайджана ежегодно росли примерно на треть, что делало его самой быстрорастущей экономикой мира.

В 1991 году только что обретший независимость Азербайджан воевал с армянами в Карабахской войне, а его экономика рушилась; ВВП страны упал на 60 процентов за период 1992–1995 годов. Поэтому правительство видело в возрождении нефтяной промышленности стратегическую необходимость. Оно впервые за два поколения могло свободно прибегнуть к западному опыту. Первым западным нефтяником, заключившим сделки в Азербайджане, стал Стив Ремп, бесстрашный американец, глава крошечной компании из Абердина, приехавший в Баку в 1989 году и которого позже наградили 2-процентной долей в новом международном нефтяном консорциуме. Позже Ремп говорил: «Повсюду виднелись следы великого нефтяного бума рубежа веков… Сотни и сотни вышек, все в запустении. Но никого с Запада. Как провал во времени»[210]. Атмосфера была хаотичной и напряжённой. Разместив офисы в обветшалой гостинице «Интурист» на главной площади Баку, западные нефтяники высматривали шпионов, интриговали друг против друга и пытались наладить отношения с зачастую продажными чиновниками правительств, которые рушились каждые несколько месяцев. В 1994 году один местный посредник, размахивавший на встречах пистолетом, потребовал — но не получил — задатком «гонорар» в 300 миллионов долларов от представителей Запада за право разрабатывать новые нефтяные месторождения[211].

Советские геологи уже нашли богатую нефть, до которой не дотягивалась их техника, — морское месторождение, ранее известное как «Двадцать шесть комиссаров», а теперь переименованное в «Азери». Два других соседних месторождения, Чираг и Гюнешли, образовали комплекс, получивший название АЧГ, с оценочными запасами до пяти миллиардов баррелей нефти — достаточно для 15–20 лет разработки. Британский нефтяной гигант BP, крупнейшая компания в городе, сначала подготовила соглашение с националистическим президентом Абульфазом Эльчибеем, а затем, когда того свергли, — с его преемником Гейдаром Алиевым. В 1994 году правительство Алиева подписало сделку по разработке месторождений АЧГ, которая на тот момент оценивалась в 10 миллиардов долларов и была гордо названа «Контрактом века». Девять участвовавших иностранных компаний из шести разных стран образовали новую Азербайджанскую международную операционную компанию (AIOC). Помимо Государственной нефтяной компании Азербайджанской Республики (ГНКАР, SOCAR), основные доли в разработке нефтяных месторождений получили BP, Amoco, Unocal и российская компания «Лукойл».

«Контракт века» и новый энергетический статус Азербайджана имели серьёзные политические последствия. По словам Ильхама Алиева, старшего менеджера SOCAR, сына президента и впоследствии самого президента, «мы использовали нефть для достижения нашей главной цели — стать настоящей страной»[212]. Президент Гейдар Алиев, руководивший Азербайджаном с перерывами с 1969 года, рассматривал это как способ дать западным правительствам долю в азербайджанской государственности. Ещё до прихода Алиева к власти между Великобританией и Азербайджаном завязались отношения благодаря BP, которая привезла в Баку бывшего британского премьер-министра Маргарет Тэтчер для заключения своей первой сделки в 1991 году. Алиев сохранил эту связь, но нацелился на более крупную цель — мировую сверхдержаву, Соединённые Штаты. Как выразился советник президента Вафа Гулузаде, «Кремль теперь находится в Вашингтоне»[213]. Интерес был взаимным. Американские нефтяные компании отправили в Каспийский регион нескольких вашингтонских тяжеловесов, в том числе Генри Киссинджера и Брента Скоукрофта, отстаивать свои интересы. Через четыре года после прихода к власти, в августе 1997 года, ветеран Политбюро Гейдар Алиев был принят в Белом доме.

Однако дело было не в том, чтобы заменить Москву Вашингтоном. Алиев был мастером переговоров и рассчитывал, что стране лучше всего будет, если держать равновесие между разными силами. В итоге в консорциум AIOC вошли американские, британские, российские, норвежские, турецкие и саудовские компании. Он также хотел наладить более тесные отношения со своим южным соседом — Ираном. В ноябре 1994 года в Баку подписали азербайджано-иранское соглашение, и иранцам обещали 5-процентную долю в консорциуме. Это оказалось единственным промахом Алиева. Правительство США заявило Алиеву, что это неприемлемо, поскольку американским компаниям по закону запрещено сотрудничать с Ираном, и ему пришлось немедленно отозвать предложение. (Позже иранцам возместили это 10-процентной долей в разработке газового месторождения Шах-Дениз.)

Не менее важно было перетянуть на свою сторону русских. Россия могла сыграть роль разрушителя и уже пыталась разыграть карту, которая могла поставить под угрозу весь новый контракт. Загвоздка была в том, что правовой статус Каспия оставался неясен, который до недавнего времени совместно делили Советский Союз и Иран: это внутреннее море или озеро, ресурсы которого должны делиться поровну, причём Россия имеет право на равную долю всей добычи? Если это не море, то никакого «азербайджанского сектора» Каспийского моря не существует вовсе, и Азербайджан не имел права подписывать контракты на месторождения АЧГ. Российские официальные лица делали угрожающие заявления о том, что морская добыча ведётся незаконно, но отступили после того, как их одёрнул тогдашний премьер-министр России и бывший глава энергетического ведомства Виктор Черномырдин[214]. В 2001 году Иран использовал этот вопрос как предлог, чтобы послать военный катер с угрозами в адрес двух азербайджанских исследовательских судов, на борту которых находились эксперты BP, проводившие инспекцию в море. В 2018 году пять прикаспийских государств объявили, что наконец достигли соглашения о правовом статусе, но задача раздела нефтяных и газовых месторождений по-прежнему выглядела сложной.

Как и в начале XX века, добыча нефти была лишь началом истории; надо было ещё и с толком довезти её до западных рынков. Железнодорожный транспорт был медленным и дорогим, поэтому требовались трубопроводы. Некоторые западные нефтяные магнаты утверждали, что выгоднее всего был бы обмен нефтью с Ираном, при котором Иран забирал бы азербайджанскую нефть и экспортировал собственную, но Вашингтон быстро наложил вето по политическим соображениям. Другое решение, за которое стояли акционеры AIOC, — направить нефть в российский черноморский порт Новороссийск. Это соответствовало интересам России: в советскую эпоху все нефтепроводы проходили по российской территории, и для постсоветской России отказ от этого преимущества означал бы утрату ключевого рычага контроля над своими бывшими советскими соседями. Но именно по этой причине западные и азербайджанские политики опасались использовать этот маршрут как единственный.

Затем возник новый план: трубопровод за 250 миллионов долларов (в итоге вышло вдвое дороже) до грузинского порта Супса, недалеко от Батуми, по большей части повторяющего маршрут трубопровода 1906 года. Американцам этот проект нравился тем, что он не только избавил бы Азербайджан от зависимости от России как вывозного пути, но и поддержал бы их осаждённого союзника — грузинского лидера Эдуарда Шеварднадзе. Шеварднадзе усердно продвигал проект и наладил отношения с Алиевым, испорченные ещё со времён, когда оба сидели в Политбюро у Горбачёва. В сентябре 1995 года консорциум AIOC и бакинское правительство одобрили концепцию «множественных трубопроводов», и взялись за то, чтобы оба вывозных пути заработали. Трубопровод до Новороссийска открылся в 1997 году, а до Супсы был завершён в 1998 году. В итоге по «северному маршруту», которому потребовался обходной участок вокруг разрушенной войной Чечни, пошла только сырая нефть SOCAR, тогда как нефть AIOC пошла через Грузию. Пропускная способность двух линий была относительно скромной — в настоящее время по ним прокачивается соответственно 100 000 и 150 000 баррелей нефти, — но они стали хорошим решением задачи экспорта азербайджанской «ранней нефти» по мере освоения новых каспийских месторождений.

Хотя первый этап спора о трубопроводе завершился мирно, он сразу же поляризовал Москву и Вашингтон, поставив их по разные стороны геополитической ссоры. Большинство чиновников администрации президента Билла Клинтона, которые много вложили в Россию Ельцина, старались публично подчёркивать, что хотят видеть в русских партнёров, а не соперников на Каспии, и сотрудничать в вопросе маршрутов трубопроводов. В Москве это воспринималось иначе. Один кремлёвский советник прямо заявил: «Россия заинтересована в контроле над нефтепроводом». Российские официальные лица обвиняли американцев во вторжении на их задний двор[215].

Эти разногласия усиливала атмосфера ажиотажа, возникшая вокруг Каспия на Западе в середине 1990-х годов. Каспийская геополитика стала модной темой, и Дик Чейни, тогдашний генеральный директор нефтесервисной компании Halliburton, в начале 1998 года заметил: «Я не припомню случая, чтобы какой-либо регион так внезапно приобрёл столь важное стратегическое значение, как Каспий. Такое ощущение, что возможности возникли в одночасье»[216]. Этот жадный интерес породил две ходовые идеи. Первая: Центральная Азия и Южный Кавказ — коридор с востока на запад, «новый Шёлковый путь», наследник знаменитого средневекового караванного маршрута, связывавшего Китай и Европу через Центральную Азию. Вторая — что погоня за энергоресурсами Каспийского моря была «новой Большой игрой», аналогичной безжалостной борьбе за влияние между Британской и царской империями в Азии в XIX веке.

В феврале 1998 года, выступая со вступительным заявлением на слушаниях в Конгрессе США по Центральной Азии, конгрессмен Даг Беройтер развёрнуто пустил в ход метафору «Большой игры», задав тон обсуждению того, как Соединённые Штаты могли бы воспользоваться возможностью войти в Каспийский регион. Он сказал:

Оба понятия звучали заманчиво, но тянули за собой опасные ассоциации. Подобные разговоры, открывавшие драматическую перспективу в глубь истории, порождали раздутые прогнозы о стратегической важности региона для Запада. «В течение следующих 15 лет Каспийский регион станет вторым по величине источником нефти и газа на планете после Ближнего Востока», — писал французский учёный Оливье Руа в 1997 году. В том же году вашингтонский эксперт по региону Ариэль Коэн предложил «новый Шёлковый путь к процветанию» и оценил запасы каспийской нефти в 200 миллиардов баррелей. Он писал: «Вдоль берегов, принадлежащих Азербайджану, Казахстану, Туркменистану и, возможно, России и Ирану, находятся запасы нефти и природного газа, превышающие запасы Ирана или Ирака. Углеводородные ресурсы Каспийского моря равны кувейтским и составляют две трети энергетических богатств Саудовской Аравии»[218].

Обе эти оценки были крайне оптимистичными. Современные оценки показывают, что нефтяные ресурсы Каспийского моря, как на суше, так и на шельфе, вероятно, составляют около шестидесяти миллиардов баррелей, или около 5 процентов мировых доказанных запасов. Значит, нефти регион даёт по-прежнему много, но скорее на уровне Северного моря, чем Персидского залива — у одного только Ирака нефти вдвое больше. Более того, именно Казахстан, а не Азербайджан, имеет шансы стать крупной энергетической державой Каспийского моря, поскольку его запасы, по оценкам, более чем в пять раз превышают азербайджанские. Два гигантских нефтяных месторождения на северо-востоке Каспия, Тенгиз и Кашаган, которые разрабатывают все крупнейшие частные нефтяные компании мира, кроме BP, почти наверняка содержат больше нефти, чем все запасы Азербайджана. Этого изобилия нефти Казахстану может хватить по меньшей мере на пятьдесят лет, и в 2015 году он занял двенадцатое место в списке BP стран, ранжированных по доказанным запасам нефти. Азербайджан оказался двадцатым в этом списке, сразу после Эквадора[219].

Некоторым в Вашингтоне, например главному стратегу администрации Клинтона по России Строубу Тэлботту, аналогия с «Большой игрой» не нравилась. «Мы старались удалять любые упоминания о „Большой игре“ из документов для брифингов и основных тезисов», — сказал один из его заместителей[220]. Но идея новой борьбы за крупный источник мировой энергии прижилась — она проникла даже в фильм 1999 года о Джеймсе Бонде «И целого мира мало», в котором Бонд сорвал попытку взорвать новый нефтяной экспортный трубопровод из Баку через Турцию.

В результате этих прогнозов некоторые вашингтонские стратеги утверждали, что стремление к американскому влиянию в Каспийском бассейне должно стать одной из главных целей внешней политики США, с явной целью обойти с флангов и Россию, и Иран. Шейла Хеслин, работавшая в Совете национальной безопасности США, а затем лоббировавшая эту каспийскую политику за его пределами, писала: «Соединённые Штаты просто не могут позволить России и Ирану доминировать над энергетическими ресурсами Каспия, учитывая огромные политические рычаги, которые это дало бы в регионе и даже в Европе… Каспийский регион всё больше становится не только важнейшим компонентом энергетической безопасности Запада, но и краеугольным камнем в меняющемся балансе сил в Евразии, Азии и на Ближнем Востоке»[221].

В 1998 году Азербайджану предстояло решить главный практический вопрос: как проложить основной вывозной трубопровод, когда большие объёмы нефти с АЧГ пойдут в промышленную добычу. Правительство США деятельно вмешалось. Президент Клинтон назначил американского дипломата и бывшего бизнес-руководителя Ричарда Морнингстара на новый пост специального советника президента и госсекретаря по энергетической дипломатии в Каспийском бассейне[222]. От имени администрации Морнингстар поддержал планы строительства трубопровода из Баку в турецкий средиземноморский порт Джейхан. Идея первоначально исходила от Турции. Турецкое правительство доказывало, что, поскольку этот маршрут минует Чёрное море, он снизит экологическую угрозу, создаваемую нефтяными танкерами, проходящими через узкий пролив Босфор посреди Стамбула. Этот маршрут также позволял использовать порт, построенный для приёма иракской нефти, но практически закрытый из-за режима санкций против Ирака. Грузинское правительство с энтузиазмом поддержало этот проект, поскольку он сделал бы Грузию звеном энергетической цепочки на Запад и принёс бы ей столь необходимые доходы от транзита.

Российское правительство враждебно отнеслось к проекту Баку — Джейхан, поскольку он грозил окончательно положить конец доминированию Москвы в постсоветской трубопроводной сети. Несколько лет спустя министр энергетики Юрий Шафраник прямо заявил: «Это против России». Для Армении и её диаспоры проект также выглядел тревожно, поскольку предлагаемый трубопровод огибал армянскую территорию, зато теснее связывал трёх из четырёх её соседей. Существовали предложения о «трубопроводе мира» через Армению, который стал бы центральным элементом мирного соглашения по Нагорному Карабаху. Эти планы провалились, потому что стороны были слишком далеки друг от друга, чтобы договориться по Карабаху, а ни азербайджанское правительство, ни нефтяные компании не хотели увязывать коммерческий проект с мирным договором. Как метко выразился энергетический эксперт Роберт Эбел: «Мир может привести трубопровод, но трубопровод не может привести мир»[223].

В 1998 году проект БТД заморозило сопротивление нефтяных компаний, которым пришлось бы нести расходы на строительство трубопровода, поскольку правительства не собирались его финансировать. Они жаловались, что их принуждают к проекту, который не имел коммерческого смысла. Терри Адамс, президент международного консорциума, писал позже: «Региональное сотрудничество, которым AIOC пользовалась в рамках первой фазы проекта ранней нефти, было разрушено. „Теперь торговлю заставляли следовать за флагом“»[224]. Больше всего их пугало, что цена на нефть упала до 10 долларов за баррель: строить новый крупный трубопровод за огромные деньги стало попросту незачем. Оттого куда заманчивее выглядело обновление трубопровода Баку — Супса. Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев присоединился к хору тех, кто принижал идею Баку — Джейхан, заявив: «Может сложиться впечатление, что строится не чисто гражданское сооружение, а нечто, представляющее собой разделительную линию между добром и злом»[225].

К концу 1999 года ситуация начала меняться к лучшему. Крупный иностранный игрок в нефтяной отрасли Азербайджана, BP Amoco (компания BP слилась с американской Amoco), одобрила маршрут Баку — Джейхан, но забеспокоилась о стоимости. Начались переговоры о том, какую защиту и политическую поддержку могли бы дать правительства. Тем временем цены на нефть росли, а запасы на месторождениях АЧГ переоценили в бо́льшую сторону. В 2001 году BP Amoco официально обязалась финансировать БТД, а в сентябре 2002 года на церемонии на бакинском нефтяном терминале Сангачал началось строительство, и три президента помогли уложить первый отрезок трубы. «Этот проект гарантирует мир, безопасность и стабильность в регионе и ещё теснее объединяет три страны и три народа», — заявил президент Алиев. Министр иностранных дел России Игорь Иванов выразил неодобрение Москвы, заявив: «Мы готовы к сотрудничеству, но если будут попытки выдавить Россию из этих регионов, где у нас есть исторические интересы, мы с этим не смиримся»[226].

Как только строительство БТД началось, споры вокруг трубопровода переместились на местный уровень. В Грузии возникли возражения против его прокладки через Боржомскую долину, вблизи источников знаменитой грузинской минеральной воды. Тем не менее большинство грузин по-прежнему поддерживали проект. Со временем, однако, они поняли, что он не такая палочка-выручалочка для хозяйства, как ждали. Стройка дала мало рабочих мест, а ежегодные транзитные сборы в 50–60 миллионов долларов были скромны. Более важным для Грузии было параллельное строительство Южнокавказского газопровода из Баку в Эрзерум в Турции, которое постепенно сделало Азербайджан, а не более непредсказуемую Россию, основным поставщиком её газа.

После того как в июне 2006 года из Джейхана ушла первая азербайджанская нефть, БТД вышел на проектный миллион баррелей в день. (К началу 2017 года объём упал до менее чем половины этой величины.) Это означает, что даже в период расцвета БТД обеспечивал лишь 1 процент мировой нефтедобычи. Но его значение состоит не только в том, откуда нефть поступает, но и в том, откуда она не поступает. Для Соединённых Штатов это был «трубопровод не из Ирана», который держал иранский режим в изоляции. Для Азербайджана и Грузии он остаётся «трубопроводом не из России», который физически связывает их с западными рынками в обход России. С точки зрения западных правительств его можно также назвать «трубопроводом не из Саудовской Аравии и не из Ирака», поскольку его нефть поступает из надёжного источника за пределами Ближнего Востока и блока ОПЕК и контролируется западными энергетическими компаниями. Как выразился энергетический эксперт Джон Робертс: «Каспий важен не только потому, что это один из крупнейших нефтедобывающих регионов мира, но и потому, что он быстро становится одним из крупнейших добывающих регионов, где фактическая добыча нефти остаётся по сути в руках ориентированных на рынок международных энергетических компаний»[227].

^{_{Трубопровод «Не Россия». Президент Грузии Эдуард Шеварднадзе на церемонии укладки участка нефтепровода Баку — Тбилиси — Джейхан в 2003 году — вероятно, его крупнейшее внешнеполитическое достижение. Георгий Кравеишвили}}

Эта надёжность, конечно, относительна. Нефтепровод БТД встал на девятнадцать дней после 5 августа 2008 года из-за взрыва на востоке Турции, который приписывали либо действиям курдских боевиков, либо кибератаке российских агентов[228]. Когда три дня спустя началась война между Россией и Грузией, возник спор о том, угрожали ли российские самолёты трубопроводу во время бомбёжки Грузии. В какой-то момент несколько бомб определённо упали рядом с трубопроводом, хотя и Москва, и BP отрицали, что по нему били прицельно. Российское правительство, безусловно, поступило бы безрассудно, если бы поставило под угрозу свои отношения с Азербайджаном, Турцией и BP, атаковав трубопровод, даже если бы хотело навредить Грузии. Нефтепровод Баку — Супса, который идёт вплотную к Южной Осетии, из-за войны закрыли на три месяца.

Ещё одна угроза исходит от неурегулированного конфликта в Нагорном Карабахе, который безмолвно нависает над трубопроводами региона. В ближайшей к Азербайджану точке трубопровод проходит всего в восьми милях к северу от линии прекращения огня в Карабахе — линии соприкосновения. Если бы, теоретически, боевые действия из-за Карабаха возобновились, не исключено, что армяне нанесли бы удар по насосным станциям трубопровода или по нефтяной инфраструктуре Азербайджана в целом — диверсией или дальнобойными ракетами, которые, по слухам, у них есть. Для армянской стороны такой шаг был бы политическим самоубийством, но в смертельной схватке за Нагорный Карабах никакие расчёты уже не действуют. Во время боёв за Карабах в апреле 2016 года армянский военачальник анонимно заявил, что у армянской стороны есть ракеты дальнего радиуса действия, нацеленные на нефтегазовую инфраструктуру Азербайджана[229]. В целом трубопровод может подействовать на конфликт и к лучшему. Поскольку в нефтегазовый проект Азербайджана вложены многие миллиарды, у западных правительств появляется дополнительный стимул не допустить там войну, а азербайджанское правительство будет менее склонно рисковать разрушением своей энергетической отрасли. Как сказал об азербайджанском руководстве один западный дипломат в Баку: «Это нефтяники, они осторожны, война им не нужна». И всё же нет места самоуспокоенности — конфликт в Южной Осетии 2008 года показал, что стороны неурегулированного территориального спора могут быть втянуты в конфликт силой обстоятельств и вопреки своим лучшим интересам. Риск ещё одной полномасштабной карабахской войны и угроза, которую она представляет для энергетической инфраструктуры, — ещё одна веская причина для того, чтобы международное сообщество сосредоточилось на поиске мирного решения конфликта.

Один из нерешённых вопросов исторической оценки проекта БТД — подтолкнул ли Россию к враждебной позиции сам способ, каким трубопровод задумывали и продвигали, и она ли помогла создать нынешнюю атмосферу «новой холодной войны» на Южном Кавказе, — или же Россия в любом случае повела бы себя агрессивно по отношению к западным планам в этом регионе. Проект, безусловно, сыграл свою роль в поляризации региона. С одной стороны, сформировалась ось Азербайджан — Грузия — Турция, поддерживаемая западными спонсорами, с другой — ось Россия — Армения — Иран. Новый антироссийский блок постсоветских государств под названием ГУАМ — Грузия, Украина, Азербайджан, Молдова — был впервые предложен примерно в то же время, что и БТД, при поддержке некоторых из тех же стратегов, продвигавших трубопровод в Вашингтоне, при этом одной из его целей было энергетическое сотрудничество. В то же время Армения ещё больше повернулась к России в удовлетворении своих энергетических потребностей и подписала с Ираном соглашение о строительстве газопровода Иран — Армения, который был завершён в 2006 году; контрольный пакет в нём принадлежит дочерней компании российского газового гиганта «Газпром». Однако, по-видимому, Россия была бы агрессивной и жёстко торговалась бы по поводу маршрутов трубопроводов независимо от того, с кем имела дело, и в любом международном контексте. Сопротивление России ранним нефтяным замыслам показало, что её не устраивал даже вариант с несколькими маршрутами. Российское правительство также осложнило жизнь Chevron в Казахстане, когда отказалось расширить пропускную способность трубопровода Каспийского трубопроводного консорциума (КТК), по которому казахстанская нефть идёт в Новороссийск.

Несомненно то, что Владимир Путин, ставший президентом России в 2000 году, рассматривал западное вмешательство в Каспийском регионе как игру с нулевой суммой и искал способы как можно скорее восстановить там влияние России. Не прошло и месяца после его вступления в должность, как он назначил нового заместителя министра иностранных дел по каспийским вопросам и посетил Туркменистан, чтобы подписать соглашение о покупке туркменского газа. В январе 2001 года Путин стал первым кремлёвским лидером, посетившим Баку со времён Леонида Брежнева, стремясь восстановить российско-азербайджанские отношения, сильно ухудшившиеся в эпоху Ельцина. Путин подчеркнул смену тона, напомнив всем, что он и Гейдар Алиев когда-то служили одному хозяину. Он вручил Алиеву его диплом об окончании Ленинградской академии КГБ в 1949 году — это было первое публичное подтверждение того, что Алиев вообще учился в Ленинграде.

В течение следующих нескольких лет азербайджано-российские отношения улучшились на нескольких уровнях, значение проекта ГУАМ сошло на нет, и азербайджанское правительство ясно дало понять, что, в отличие от Грузии, не стремится вступить в НАТО. В августе 2013 года, через год после возвращения на третий президентский срок, Путин совершил свой самый заметный визит в Азербайджан, прибыв в Баку в сопровождении шести высокопоставленных министров. Россия пообещала Азербайджану новые поставки оружия и обсудила энергетическое сотрудничество. Визит ясно дал стране понять: Россия поддержит переизбрание Алиева на третий срок — в отличие от Запада, встревоженного тем, как страна отходит от демократических норм. Это не означало, что Баку отказался от сотрудничества с Западом по вопросам энергетики и безопасности. Скорее это был знак, что Азербайджан хочет вести самостоятельную, разностороннюю внешнюю политику, уравновешивая множество интересов.

В феврале 2015 года нефтяной бум в Азербайджане закончился резким ударом. Добыча нефти уже сокращалась, мировые цены на нефть упали, и Национальному банку Азербайджана пришлось внезапно обвалить манат. Два года спустя манат пережил одну из самых крутых девальваций среди всех мировых валют: 1 января 2015 года один азербайджанский манат стоил 1,28 доллара; в новом 2017 году на него можно было купить лишь 55 центов. Последствия девальвации ощутила вся страна: закрывались банки, люди не могли расплатиться по кредитам на квартиры, росли цены на продовольствие, что вызывало протесты в небольших городах. Рассчитывать на новую курицу, несущую золотые яйца, не приходится — с 1994 года в Азербайджане не открыто ни одного нового нефтяного месторождения. Но азербайджанское правительство надеется, что переживает переходный период, который удастся преодолеть примерно до 2020 года, когда страна снова сможет безбедно жить за счёт другого важнейшего ресурса — природного газа. Пока же новое хозяйственное устройство трещит по швам.

Почти десять лет после торжественного открытия нефтепровода БТД в 2005 году Азербайджан жил с новообретённой уверенностью. Три года подряд — 2005, 2006 и 2007 — страна показывала самые высокие темпы экономического роста в мире. Её ВВП впечатляюще вырос с 1,3 миллиарда долларов в 1994 году до 75,2 миллиарда в 2014-м, когда снова началось сжатие. Новое богатство вывело Азербайджан на мировую карту: правительство открыло десятки новых посольств по всему миру, финансировало новые лоббистские кампании и в 2011 году получило место непостоянного члена Совета Безопасности ООН. Государственная нефтяная компания SOCAR, когда-то младший партнёр западных корпораций, стала крупным игроком сама по себе. Она превратилась в одного из крупнейших инвесторов в Турции, заявив о вложении в эту страну 18 миллиардов долларов, и стала владельцем двух третей газораспределительной сети Греции.

Часть доходов была потрачена с пользой — например, на обновление устаревшей инфраструктуры страны или на стипендиальные программы для азербайджанских студентов за рубежом. Был создан Государственный нефтяной фонд Азербайджана, или SOFAZ, — «фонд на чёрный день», призванный помочь правительству переживать колебания нефтяных доходов. Но многие миллиарды ушли на то, что иначе как проектами тщеславия не назовёшь.

Экономика Азербайджана демонстрировала классические симптомы «голландской болезни» — состояния, при котором чрезмерная зависимость от экспорта одного продукта, обычно нефти или газа, ослабляет всю остальную экономику. В 2014 году на неэнергетический вывоз приходилось всего 10 процентов азербайджанского экспорта — лишь 1,4 миллиарда долларов. Кроме того, нефть и газ, как известно, крайне плохо создают рабочие места: на них приходится лишь около 1,5 процента занятости в экономике. Например, BP, несмотря на огромные операции в Азербайджане, в 2014 году имела в стране лишь 2700 сотрудников-азербайджанцев.

Богатая ресурсами страна с авторитарной политической системой и почти без механизмов сдержек и противовесов — естественная питательная среда для коррупции. Ещё до стремительного притока нефтяных доходов от БТД государственные чиновники покупали «мерседесы» и виллы, стоимость которых намного превышала их зарплаты. В средневековом старом городе Баку выросли блестящие новые офисы — в явное нарушение правил, действующих для объекта, который должен быть памятником всемирного наследия ЮНЕСКО. Иностранные бизнесмены ступали осторожно: от них ожидали взяток за контракты, но у себя дома за это грозило уголовное преследование. Эта тёмная субкультура годами оставалась предметом пересудов, не более того, — пока её не вывело на свет дело чешского афериста Виктора Козени по прозвищу «Пират из Праги».

Козени, впервые прибывший в Баку в 1997 году, выдвинул возмутительный план скупки SOCAR при её приватизации. Он впечатлил ряд американских инвесторов своим богатством, обаянием и явными связями в Баку и собрал инвестиции на сумму более 200 миллионов долларов. Но всё это было миражом: SOCAR никогда не собирались приватизировать, и большая часть денег исчезла. Козени удалился в свой дом на Багамах, по-видимому, невредимым, однако в октябре 2005 года прокуратура США в Нью-Йорке предъявила обвинения ему и двум его инвесторам в предполагаемом нарушении Закона о коррупции за рубежом. В обвинительном заключении утверждалось, что Козени и двое его сообщников участвовали в «масштабной схеме подкупа высокопоставленных азербайджанских чиновников» с помощью крупных денежных выплат и предметов стоимостью в десятки тысяч фунтов от лондонского ювелира Asprey & Garrard[230]. Козени удалось избежать экстрадиции, но одного из его инвесторов, Фредерика Бурка, в 2009 году признало виновным нью-йоркское жюри присяжных.

Ещё одним иностранным инвестором, безуспешно пытавшимся заработать с влиятельными азербайджанскими партнёрами в Баку, был будущий президент США Дональд Трамп. В 2012 году Трамп заключил сделку с министром транспорта Азербайджана Зией Мамедовым и его семьёй о строительстве 33-этажного отеля Trump Tower в Баку. Расследование журнала New Yorker об этой сделке описывало «поведение, которое казалось откровенно коррупционным»: подрядчикам платили мешками долларов, а чиновникам вручали конверты, набитые наличными. В конце 2016 года, после избрания Трампа президентом, Trump Organization объявила о разрыве своих связей с этой сделкой. Однако отель так и не открылся, несмотря на счёт, превысивший 200 миллионов долларов, а сделки, заключённые с семьёй Мамедовых, делали Trump Organization уязвимой для судебного преследования по Закону о коррупции за рубежом[231].

Эта ограничительная олигархическая система породила не только финансовые проблемы. Задушила она и возможности целого сословия специалистов, которое, казалось бы, должно было процветать в азербайджанский нефтяной бум. В частности, система оттолкнула молодых, хорошо образованных азербайджанских специалистов, учившихся на Западе, часто на государственные гранты, и призванных стать следующим поколением в энергетической отрасли страны. Многие из этих людей оказываются перед дилеммой: остаться за границей или применить свои таланты на родине. Ужесточающийся политический климат и аресты многих молодых активистов, выступающих за демократию, таких как Расул Джафаров и Анар Мамедли, посылают леденящий сигнал тем, кто попытался бы построить карьеру в Азербайджане. Как отмечает эксперт по каспийской энергетике Лоран Русецкас: «Если ситуация не изменится, Азербайджан вполне может произвести будущее поколение технологических предпринимателей, которые заработают состояния и создадут рабочие места в Соединённых Штатах, Соединённом Королевстве, Турции или где-либо ещё, а не на своей родине»[232].

Извлекаемые запасы нефти Каспийского моря медленно сокращаются, а запасы Азербайджана могут быть полностью исчерпаны через два десятилетия. В сентябре 2017 года Азербайджан подписал новое соглашение о разделе продукции с международным консорциумом во главе с BP, управляющим гигантскими нефтяными месторождениями АЧГ, которые добывали всю нефть страны с 1994 года. Добыча на АЧГ к этому времени упала примерно на треть от пика — до 585 000 баррелей сырой нефти в день и стабилизировалась на этом уровне.

Но в условиях долгосрочного сокращения запасов нефти значение Каспийского бассейна на мировой энергетической карте всё больше смещается в сторону его роли как источника природного газа. Безусловно, крупнейшие запасы газа в регионе принадлежат Туркменистану на восточном берегу Каспия, и Китай становится их главным покупателем. После успеха экспорта нефти по трубопроводу БТД Азербайджан планирует поддерживать себя и сохранять свою значимость для европейских потребителей, экспортируя газ через Грузию и Турцию.

По крайней мере с 2006 года Европейский союз (ЕС) стремится уменьшить свою зависимость от России как основного поставщика газа. Именно в тот год Россия посреди зимы прекратила поставки на Украину, напомнив странам ЕС, что как минимум половину потребляемого ими газа они получают от гигантского российского поставщика «Газпрома» и по украинским транзитным маршрутам. Россию всё прочнее считали ненадёжным поставщиком — после августовской войны 2008 года в Европе и последовавшего за ней российско-украинского газового кризиса в январе 2009 года. Поскольку Иран — страна, обладающая наряду с Россией крупнейшими в мире запасами природного газа, — оставался недоступным для западных рынков, многие утверждали, что европейским потребителям пора обратиться к газовым ресурсам Каспийского моря, и прежде всего к ресурсам Азербайджана.

Азербайджан стал заметным игроком на мировом газовом рынке почти случайно. В 1994 году BP получила право разрабатывать нефтяное месторождение Шах-Дениз протяжённостью пятнадцать миль в Каспийском море к югу от Баку. Однако инженеры обнаружили там природный газ и конденсат — высококачественную нефть. Это оказалось крупнейшее газовое месторождение, открытое BP за столетие, с потенциалом добычи в течение сорока лет. В итоге построили Южнокавказский газопровод, или Баку — Эрзерум, который на большей части маршрута идёт параллельно нефтепроводу БТД. В 2016 году запасы природного газа Азербайджана оценивались в 1,1 триллиона кубометров, что ставило страну на двадцать третье место в рейтинге мировых запасов газа по версии BP. Это означает, что её ресурсы составляют лишь около одной пятнадцатой ресурсов Туркменистана — но у неё есть преимущество: действующий газопровод под управлением западных компаний уже соединяет Каспий с их рынками.

В 2002 году составили планы нового газопровода, который должен был доставлять каспийский газ из Эрзерума в Турции до Австрии. Пять партнёров проекта — из Австрии, Венгрии, Болгарии, Румынии и Турции — вместе побывали в Венской государственной опере на «Набукко» Верди; в результате они назвали свой задуманный трубопровод Nabucco. В 2009 году его официально одобрили премьер-министры пяти европейских стран. Однако Nabucco так и не стал жизнеспособным проектом. Покидая в 2009 году пост координатора США по энергетической дипломатии в Евразии, высокопоставленный дипломат Стив Манн предостерегал от «набукковского шарлатанства» и опасности повторения некоторых ошибок эпопеи с БТД. Он сказал: «Было довольно много чиновников, которые очень мало знали об энергетике и при этом врывались в споры о трубопроводах. Nabucco — крайне желательный проект, поймите меня правильно. Но есть и другие крайне желательные проекты помимо Nabucco. А главный вопрос для всех этих проектов таков: „Где газ?“»[233]

Nabucco мешал российский соперник — трубопровод «Южный поток», который предполагалось проложить по дну Чёрного моря до Болгарии. Но и «Южный поток» рухнул в 2014 году после юридических возражений Болгарии и ЕС. Более серьёзная проблема находилась выше по цепочке: как отметил Манн, Nabucco нужен был газ, чтобы его заполнить. Иран и Иракский Курдистан были политически неудобны. Самым привлекательным вариантом оставался Туркменистан, где требовался относительно короткий соединительный трубопровод, чтобы построить Транскаспийский газопровод через Каспийское море. Но, несмотря на настойчивые старания Вашингтона, эта идея так и не продвинулась далеко. В 2018 году одно из главных препятствий для проекта — международные споры о правовом статусе Каспийского моря — было близко к окончательному преодолению, однако другие вопросы оставались нерешёнными, в том числе сомнения в том, можно ли полагаться на то, что крайне авторитарное туркменское правительство подпишет юридически обязывающие контракты. Кроме того, газопровод Центральная Азия — Китай, введённый в эксплуатацию в 2009 году и позже расширенный, соединил Туркменистан с Китаем и сделал Китай самым ценным покупателем для этой страны.

Сокращённая версия Nabucco обрела форму для транспортировки дополнительного газа с азербайджанского месторождения Шах-Дениз II. Для этого требовалось расширить пропускную способность газопровода Баку — Эрзерум и построить ещё два трубопровода: один через Турцию до греческой границы, известный как Трансанатолийский газопровод (TANAP), и второй — Трансадриатический газопровод (TAP), идущий через северную Грецию, Албанию и по дну Адриатического моря к юго-восточному побережью Италии. Заявленный план состоит в том, что с 2019 года Азербайджан будет продавать Турции 10 миллиардов кубометров газа, а с 2020 года ещё 6 миллиардов кубометров пойдут в Грецию, Италию и на Балканы. В 2016 году ЕС потреблял около 300 миллиардов кубометров газа в год, так что газ Шах-Дениза покрыл бы лишь 1,5 процента этого спроса. Разговоры о «Южном газовом коридоре» сильно опережают дело: газа-то совсем немного.

На международном газовом рынке становится всё теснее. На европейском рынке Азербайджану придётся конкурировать со сжиженным природным газом (СПГ) из Катара, Соединённых Штатов и других стран; с добычей сланцевого газа в самой Европе; а также с новыми газовыми месторождениями, которые разрабатывают в Восточном Средиземноморье Кипр, Египет и Израиль. Более того, ещё до завершения строительства новых трубопроводов азербайджанское предложение уже было ограниченным: бóльшая его часть уходила на внутренние нужды, и страна была вынуждена импортировать газ из России. Зимой 2015–2016 годов грузинские официальные лица провели переговоры с российским «Газпромом» о возобновлении импорта российского газа. Это вызвало возмущение внутри страны, особенно потому, что переговоры велись тайно. Но позже выяснилось, что главной причиной переговоров была нехватка газа из Азербайджана, и проблема была решена в марте 2016 года, когда Грузия заключила новую сделку о закупке азербайджанского газа по сниженным ценам[234]. Это раннее предостережение Азербайджану, рассчитывающему на доходы, и напоминание о том, что каждая страна, даже дружественная Грузия, будет выторговывать себе жёсткие условия, чтобы получить газ по максимально низкой цене.

Летом 1992 года Грузию приняли в ООН, но государством её едва ли можно было назвать. Абхазия, Аджария и Южная Осетия вели собственные дела независимо от Тбилиси, а в западной области Мегрелии шла вялотекущая гражданская война. Шеварднадзе, неизбранный глава Государственного совета, был главой страны скорее за неимением другого. Грузинская интеллигенция приняла его лишь скрепя сердце — недовольная тем, что так скоро после обретения независимости пришлось пригласить обратно бывшего партийного босса, знакомого им с 1972 года. Один тбилисский интеллектуал, пришедший в политику, вспоминал, что Шеварднадзе просто был выносливее других претендентов на первенство в Грузии, и что на серии долгих совещаний он «пересиживал» их и добивался своего. Ветеран мировой политики невозмутимо сидел в зале парламента, как учитель в неспокойном классе, потягивая бесчисленные стаканы зелёного чая, пока повышались голоса, а иногда дело доходило и до ударов.

В последующие несколько лет Шеварднадзе постепенно выводил Грузию из пропасти. Дважды, в 1995 и 1998 годах, он едва избежал покушения; подозреваемых было много, но большинство грузин винили российские спецслужбы. Он действовал медленно: в октябре 1992 года стал спикером парламента, а в 1995 году — президентом. Он мало-помалу урезал власть двух полевых командиров, которые правили страной. К концу 1995 года и Китовани, и Иоселиани оказались за решёткой, а их вооружённые отряды распустили.

Шеварднадзе пустил в ход связи, нажитые на посту министра иностранных дел СССР, — прежде всего в США и Германии, — и его имя помогло обеспечить миллиарды долларов международной помощи. Самые большие его успехи, несомненно, были во внешней политике. Он завоевал Грузии полезных друзей на Западе; он провёл маршрут нефтепровода Баку — Тбилиси — Джейхан, который сделал Грузию звеном новой энергетической цепи от Каспийского моря к Европе; а в 1999 году он добился от России обязательства закрыть её военные базы в Грузии.

На Западе было широко распространено мнение, что Грузия — самая прогрессивная постсоветская страна за пределами Балтии. Лицом реформ был Зураб Жвания, бывший лидер грузинской Партии зелёных, который в 1995 году в возрасте всего тридцати одного года стал спикером парламента. Вдумчивый и умный, хотя и довольно полный и медлительный для своего возраста, Жвания производил впечатление на западных собеседников своими идеями, которые излагал на свободном английском, и его называли возможным преемником Шеварднадзе. В 1996–2000 годах Жвания и команда «молодых реформаторов» помогли Грузии достичь двузначных темпов экономического роста.

Но эта благополучная картина была очень поверхностной. Грузия оставалась слабым государством, захваченным в плен могущественными политическими группировками. Основные службы хронически сидели без денег: на государственное здравоохранение шёл жалкий 1 процент ВВП, то есть менее 20 миллионов долларов. В энергетическом секторе интересы стольких влиятельных сил тормозили реформу, что страна страдала от постоянных отключений электричества. Шеварднадзе добился того, что Грузия перестала подчиняться полевым командирам, но сделал это ценой фаустовских сделок о разделе власти с бизнесменами и местными руководителями. Набравшее силу министерство внутренних дел превратилось в полукриминального монстра, которому одно время принадлежал самый знаменитый футбольный клуб Грузии — тбилисское «Динамо»[235]. Лидер причерноморской Аджарии Аслан Абашидзе выменивал у Шеварднадзе спокойствие на полную власть в своей вотчине. Умный, тщеславный и отчасти параноидальный, Абашидзе никогда не приезжал в Тбилиси и оставлял в Аджарии бóльшую часть местных доходов от судоходства.

Если бы Шеварднадзе ушёл в отставку в 2000 году, его запомнили бы как спасителя новой Грузии, однако последние три года его президентства прошли под знаком безвластия и коррупции. Самого президента в целом считали честным человеком, но его родственники вызывали повсеместное возмущение; его племянник Нугзар был одним из богатейших людей Грузии. Президентские выборы 9 апреля 2000 года подтвердили циничное настроение общества: Шеварднадзе во второй раз избрали — что поразительно — против человека, сменившего его в 1985 году на посту партийного руководителя, Джамбера Патиашвили. Плохо говорило о Грузии уже то, что двумя главными кандидатами оказались бывшие коммунистические начальники.

Вторая война в Чечне, которую Москва вела с конца 1999 года, обнажила слабость грузинского государства. Тысячи чеченцев бежали через горы в Грузию, многие осели в Панкисском ущелье, где живут кистинцы — небольшой народ, родственный чеченцам. Среди них было много вооружённых бойцов и несколько арабских джихадистов. Долина стала гнездом наркоторговли и похищений людей — при сговоре с продажными грузинскими полицейскими. Там похитили двоих испанских бизнесменов, брат знаменитого грузинского футболиста и британский банкир.

Российское правительство осуждало Грузию за то, что она даёт убежище врагам России, делая преувеличенные заявления об угрозе, которую они для России представляли, — министр иностранных дел России Игорь Иванов даже предположил, что в ущелье живёт Усама бен Ладен. Российские ВВС совершили несколько запугивающих бомбардировок этого района, Москва ввела визовый режим для грузин. Призывы к Тбилиси восстановить контроль над территорией стали звучать громче после терактов 11 сентября 2001 года в США, когда Россия представила Чечню как фронт «войны с террором». В мае 2002 года Шеварднадзе обратил провал в глазах публики в успех, впервые пригласив американские войска на грузинскую землю в рамках программы «Обучение и оснащение Грузии». 150–200 американских военнослужащих, участвовавших в программе, готовили грузинские войска для поддержки полицейской «антикриминальной операции» в Панкисском ущелье. Через несколько месяцев ущелье очистилось от вооружённых чеченцев — большинство из них просто ушли сами, после того как их предупредили, — но американские военные остались.

В 2002 году в Грузии уже явно ощущались настроения конца режима. Зураб Жвания, бывший лидер «молодых реформаторов», ушёл с поста спикера парламента и создал собственную оппозиционную партию, однако широкая публика его не особенно любила. Среди множества оппозиционных политиков новой звездой стал один из протеже Жвании. Михаил Саакашвили, которого повсеместно называли «Миша» даже те, кто не был с ним знаком, учился в Киеве, Страсбурге и в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Высокий, харизматичный, владеющий несколькими языками и женатый на голландке, он, казалось, представлял новое посткоммунистическое поколение Грузии. Его назначили министром юстиции, когда ему было всего тридцать два, и он привлёк к себе внимание такими выходками, как поездки на работу в тбилисском метро. Год спустя он демонстративно подал в отставку, обвинив коллег по правительству в коррупции, и основал оппозиционную партию «Национальное движение». В ноябре 2002 года Саакашвили был избран председателем муниципального собрания Тбилиси и использовал эту должность как витрину для проведения популярных реформ.

Парламентские выборы осенью 2003 года считали генеральной репетицией президентских выборов, намеченных на 2005 год, когда Шеварднадзе должен был уйти в отставку. Хаотичное грузинское многоголосье оставляло место для живых политических споров. Оппозиционный телеканал «Рустави-2» вёл свободное вещание, несмотря на одну неуклюжую попытку его закрыть. Грузинские неправительственные организации также пользовались западными программами помощи. Возникло новое молодёжное движение «Кмара» («Хватит»). Активисты «Кмары» умело разжигали недовольство людей статус-кво, рисуя свой однословный лозунг «Кмара» на стенах, дорожных знаках и заборах по всей стране.

По мере приближения выборов Шеварднадзе терял ключевых союзников. В июне 2003 года Нино Бурджанадзе, которой опросы общественного мнения отдавали самый высокий рейтинг среди всех публичных фигур Грузии, ушла с поста спикера парламента и присоединилась к Зурабу Жвании. Их новое движение «Бурджанадзе-демократы» соединяло её спокойную манеру с политическим чутьём Жвании. Однако самую успешную предвыборную кампанию провёл харизматичный Саакашвили.

Выборы в полудемократической Грузии находились под гораздо более пристальным международным наблюдением, чем выборы в других постсоветских странах. В конце хаотичного дня голосования 2 ноября «Рустави-2» передал результаты крупного экзитпола и ошеломляющую новость о том, что «Национальное движение» Саакашвили заняло первое место, набрав, по оценкам, 26 процентов голосов. Затем Центральная избирательная комиссия начала публиковать собственные официальные результаты, ставя проправительственную партию на первое место. Подлог был очевиден. С 5 ноября различные антиправительственные группы начали проводить акции протеста в центре Тбилиси. Оппозиция расходилась в тактике, но Шеварднадзе отказался идти на компромисс и тем самым сохранял единство её фракций. Затем, 14 ноября, с подозрительным опозданием Аджарский регион обнародовал свои результаты голосования, отдав официальной партии «Возрождение» почти 100 процентов голосов. Это явное воровство голосов грозило обеспечить главе Аджарии центральную роль в новом парламенте и укрепило решимость оппозиции в Тбилиси.

С этого мига сила была на стороне толпы на проспекте Руставели. Саакашвили был народным фаворитом, и вес ему придавало то, что он был одним из тройки лидеров вместе с Жванией и Бурджанадзе. Протестующие размахивали красно-белым флагом «Национального движения» Саакашвили и красными розами, которые они приняли как символ сопротивления. «Рустави-2» обеспечивал круглосуточное освещение событий. Протесты были хорошо организованными и мирными и напомнили иностранным журналистам демократические движения, сместившие коммунистические режимы в Восточной Европе в 1989 году.

^{_{Восходящая звезда Грузии. Михаил Саакашвили выступает на митинге в начале «революции роз», Тбилиси, ноябрь 2003 года. Георгий Кравеишвили}}

22 ноября Шеварднадзе попытался узаконить выборы, созвав новый парламент в его здании в центре Тбилиси, всего в нескольких метрах от демонстраций оппозиции. Когда он начал сбивчивую речь, Саакашвили повёл толпу маршем на парламент. Полицейские кордоны просто расступились и пропустили протестующих. Саакашвили эффектно ворвался в зал заседаний, сжимая в руке одну-единственную красную розу, и выкрикнул: «Gadadeki, gadadeki!» («В отставку, в отставку!») Шеварднадзе прервал чтение речи, и телохранители спешно вывели его из зала. Саакашвили взошёл на трибуну, театрально допил чай Шеварднадзе, и объявил новый парламент недействительным. Шеварднадзе удалился в свою резиденцию и попытался объявить чрезвычайное положение.

На следующий день было 23 ноября, день Святого Георгия. Министр иностранных дел России, уроженец Грузии Игорь Иванов, бывший протеже Шеварднадзе, прилетел в Тбилиси посредником. Он удивил собравшихся на проспекте Руставели, выступив перед ними с импровизированной речью, а затем отправился к Шеварднадзе. План Иванова, как выяснилось позже, состоял в том, чтобы Шеварднадзе остался ещё на несколько месяцев, но согласился на досрочные президентские выборы; русские, возможно, надеялись таким образом повлиять на выбор следующего лидера. Однако после отъезда Иванова из Тбилиси Шеварднадзе принял Жванию и Саакашвили на короткой встрече и сказал им, что передумал. Эти двое вышли слегка ошеломлённые и сообщили журналистам, что Шеварднадзе объявил о немедленной отставке.

«Революция роз» ненадолго наэлектризовала весь мир. Это был редкий пример народной демократии в действии и захватывающее зрелище, исполненное с грузинским шиком. Бескровная революция в Грузии стала также первой из трёх так называемых цветных революций, отстранивших от власти президентов Украины и Киргизии. Укоренился миф, особенно в России: революции-де спланировало правительство США, а провели такие организации, как Национальный демократический институт и Институт «Открытое общество» Джорджа Сороса. В 2008 году российское правительство официально заявило о «режиме М. Саакашвили, пришедшем к власти в Тбилиси при активном содействии США в результате так называемой „революции роз“». На деле всё, что смело Шеварднадзе, вышло чистой импровизацией, а министр иностранных дел России Игорь Иванов был самым высокопоставленным иностранным официальным лицом, принимавшим в них участие. Финансируемые США неправительственные организации сыграли в лучшем случае вспомогательную роль.

Главным, что превратило оспариваемые выборы в «революцию роз», стал просчёт человека, находившегося в её центре, — Эдуарда Шеварднадзе. Если бы Шеварднадзе согласился на существенный пересчёт голосов или на новые парламентские выборы, он, вероятно, разрядил бы кризис: сколь бы плохи они ни были, эти выборы были далеко не самыми сфальсифицированными в бывшем Советском Союзе. Отказавшись идти на компромисс, грузинский лидер превратил спор о выборах в уличный референдум о своём президентстве. Затем, когда ключевые союзники покинули его, он, очевидно, решил уйти, а не ввязываться в борьбу. В решающий момент Шеварднадзе знал и то, что может рассчитывать на спокойную отставку. На Кавказе уход с поста несёт с собой риск изгнания или преследования: в октябре 2003 года в Азербайджане и в феврале 2008 года в Армении официальные лидеры именно с этим расчётом жестоко подавляли оппозицию, оспаривавшую результаты выборов. Но Шеварднадзе знал, что может довериться своим бывшим протеже Жвании и Саакашвили в том, что они оставят в покое его самого и его близких. Самое главное — Шеварднадзе сделал «революцию роз» возможной самим своим стилем правления. Мастер уклончивости, он был ответственен не только за слабость государственной власти в Грузии, но и за живой неправительственный сектор и свободные СМИ, которыми оппозиция его и свергла[236].

В начале 2004 года три лидера «революции роз» скрывали свои разногласия и оседлали волну внутриполитической и международной поддержки. Уже через несколько месяцев Саакашвили избрали президентом — по сути, без соперников, набрав 96 процентов голосов. Жванию назначили премьер-министром, а Бурджанадзе вновь стала спикером парламента. 24 января 2004 года, накануне своей инаугурации, Саакашвили приехал в монастырь Гелати и на гробнице царя XII века Давида Строителя поклялся объединить Грузию. Он сказал: «У гробницы царя Давида мы все должны сказать: Грузия будет единой, сильной, восстановит свою целостность и станет единым, сильным государством»[237]. Речь Саакашвили вкратце выразила суть его будущего президентства. Она показала его всегдашнее чутьё на публику и театральную подачу и была полна смелых обещаний, которые было почти невозможно осуществить. Новый президент также дал понять, что его приоритетом было скорее строительство сильного государства, чем создание демократических институтов, — чего многие западные наблюдатели не заметили. Позднее Саакашвили говорил: «Люди сравнивают мой стиль со стилем Кеннеди, но по сути я чувствую себя гораздо ближе к Ататюрку, Бен-Гуриону или генералу де Голлю — людям, которым пришлось строить национальные государства. У Шеварднадзе был шанс стать отцом-основателем нации, но он его упустил, так что теперь эта честь выпала мне вместе с моими друзьями»[238].

В этом духе Саакашвили поставил перед собой цель укрепить грузинское государство. Не прошло и месяца после его вступления в должность, как он провёл через парламент коренные поправки к конституции, которые превратили Грузию из полупарламентской республики в президентскую. Изменения лишили парламент — а следовательно, и Нино Бурджанадзе — многих полномочий и дали президенту право назначать большинство ключевых государственных чиновников. Затем Саакашвили назначил новых региональных губернаторов и начал устанавливать правительственный контроль над телеканалами. Стремясь перестроить всё государство, он даже сделал национальным флагом знамя собственного «Национального движения» — средневековое полотнище с пятью красными крестами на белом фоне. Саакашвили также сдержал своё обещание бороться с коррупцией. Он радикально сократил и реформировал как обычную, так и дорожную полицию, так что взяточничество стало практически невозможным. Бывших министров и бизнесменов, обвинённых в обогащении при старом режиме, задерживали, часто под прицелом телекамер. Их помещали под стражу до суда и вынуждали выплачивать «залог» или «штрафы» в миллионы долларов напрямую в государственную казну. Соратники зятя Шеварднадзе Гии Джохтаберидзе выплатили ошеломляющие 15,5 миллиона долларов. Аресты были чрезвычайно популярны и наполнили казну, но с правовым государством не имели ничего общего.

Крупнейшим достижением Саакашвили и его первого премьер-министра Жвании стало преобразование экономики. Таможню и налоговую полицию перестроили, налоги упростили, чиновничьи препоны резко срезали, а компании обязали объявлять доходы. И в июле 2006 года президент смог заявить, что государственный бюджет вырос с 350 миллионов до 3 миллиардов долларов. Это, в свою очередь, финансировало строительство новых дорог, больниц и школ. Зарплаты и пенсии выросли. Резко пошли вверх и иностранные вложения — этому помогала рекламная кампания, которую вёл сам президент. Саакашвили неустанно ездил по миру, рассказывая иностранной аудитории историю грузинской «революции роз» и её успехов. Он блестяще обхаживал западные СМИ, добиваясь положительных публикаций, которые изображали Грузию как историю демократического успеха.

Другим крупным успехом Саакашвили стало свержение коррумпированного режима Абашидзе в Аджарии. Саакашвили проигнорировал предупреждения об опасности кровопролития и предъявил Абашидзе ультиматум уйти в отставку, поддерживая уличные демонстрации против него. 6 мая Абашидзе не выдержал давления и бежал в Россию. В Батуми царили огромное облегчение и ликование, хотя через месяц эти чувства были омрачены разочарованием, когда Саакашвили урезал полномочия автономного правительства и парламента Аджарии, оставив им более или менее декоративную роль.

Многие из этих шагов вызвали критику: администрацию Саакашвили называли скорее необольшевистской, чем демократической. В октябре 2004 года в открытом письме группа активистов гражданского общества и интеллектуалов упрекнула президента в нетерпимости к критике. В газетной статье один из подписавших, политический аналитик Гия Нодия, заявил, что у грузинского руководства наблюдается «синдром перманентной революции». Два месяца спустя доклад Парламентской ассамблеи Совета Европы заключил: «Сегодня Грузия имеет полупрезидентскую систему с очень сильными полномочиями президента, практически отсутствующей парламентской оппозицией, ослабленным гражданским обществом, ещё недостаточно независимой и дееспособной судебной системой, неразвитой или отсутствующей местной демократией, самоцензурируемыми СМИ и неадекватной моделью автономии в Аджарии»[239].

Большая беда была в том, что власть до крайности сосредоточилась на самом Саакашвили. Президент лично принимал большинство решений правительства. Он вмешивался во всё своими длинными, быстрыми, гладкими монологами. Один западный собеседник сказал: «После разговора с ним нужно прилечь. И выпить»[240]. Он полагался на пять-шесть членов ближнего круга, которые засиживались в его кабинете до глубокой ночи. Это был более крайний пример «диванного правительства», за которое в то время критиковали британского премьера Тони Блэра. В то же время непрекращающиеся сплетни о его якобы беспорядочной личной жизни делали сравнения с Биллом Клинтоном и Борисом Ельциным ещё более уместными. У молодого Саакашвили не было рядом старших советников и управлял Грузией, вероятно, с самым молодым правительством в мире. В 2008 году Грузия вступила в войну с Россией с сорокалетним президентом, тридцатишестилетним премьер-министром, тридцатиоднолетним министром иностранных дел и двадцатидевятилетним министром обороны.

Всё это резко усугубилось в феврале 2005 года, когда трагически погиб Зураб Жвания, премьер-министр Саакашвили, его самый мудрый советник и соперник. Жвания умер, судя по всему, от отравления, вызванного неисправным газовым обогревателем в квартире друга. Многие подозревали убийство, и многие вопросы о его смерти до сих пор остаются без ответа, хотя официальное грузинское расследование, проведённое совместно с ФБР, пришло к выводу, что это, вероятно, был несчастный случай. Гибель Жвании в возрасте всего сорока одного года лишила Грузию самого здравомыслящего политика и спокойного противовеса импульсивному Саакашвили.

Отношения с Россией стали для нового грузинского президента первоочередной задачей. Сейчас об этом легко забыть, но полгода после «революции роз» на улучшение грузино-российских отношений смотрели с надеждой. На следующий день после отставки Шеварднадзе президент Путин заявил, что надеется, что смена руководства «восстановит традицию дружбы» между двумя странами[241]. Саакашвили на своей первой пресс-конференции после «революции роз» сказал российскому журналисту по-русски: «Для нас главный стратегический приоритет — построить нормальные отношения со всеми странами и в первую очередь с Россией. У Шеварднадзе не было ни хороших, ни плохих отношений с Россией, у него были ненормальные отношения с Россией». Интеграция Грузии в Европу, продолжил Саакашвили, должна происходить «вместе с Россией»[242].

Свой первый зарубежный визит на посту президента Саакашвили нанёс в Москву 10–11 февраля 2004 года. Его первая встреча с Путиным началась неудачно. Саакашвили слишком долго провёл в бассейне своего отеля и примчался в Кремль в такой спешке, что его пиджак не сочетался с брюками[243]. Но разговор у них был серьёзным и уважительным. После встречи его министр иностранных дел Тедо Джапаридзе, который на ней не присутствовал, застал Саакашвили переполненным оптимизмом:

Потепление в отношениях продолжилось: в мае российские власти согласились на мирное отстранение своего протеже в Аджарии Аслана Абашидзе. Позже в том же месяце высокопоставленные российские бизнесмены и чиновники приняли участие в российско-грузинском деловом форуме в Тбилиси. Это привело к назначению министром экономики российско-грузинского бизнесмена Кахи Бендукидзе, который затем изложил программу радикальной либертарианской экономической политики для Грузии. Перед следующим раундом переговоров Саакашвили сказал о Путине: «В отличие от многих политиков в этом мире, он никогда не забывает своих обещаний»[245]. Оба президента договорились смягчить визовые ограничения.

Однако менее чем через две недели после поездки в Москву Саакашвили отправился в Вашингтон, и там его встретили ещё дружелюбнее. Президент Джордж У. Буш сказал о Саакашвили: «Я впечатлён этим лидером. Я впечатлён его видением, я впечатлён его смелостью. Меня вдохновляет то, что у нас есть такой сильный друг, друг, с которым мы разделяем ценности». На протяжении первого срока Саакашвили впечатляющая череда американских политиков из обеих основных партий — от Ричарда Холбрука до Джо Байдена и Джона Маккейна — выражала поддержку Грузии. Это побуждало Саакашвили жёстко торговаться с Москвой по двум трудным вопросам в их отношениях: статусу российских баз в Грузии и амбициям Грузии в НАТО. Но главным болевым вопросом между Москвой и Тбилиси снова были Абхазия и Южная Осетия.

В первый день своего президентства Саакашвили заявил, что намерен добиться «восстановления территориальной целостности Грузии» к концу своего первого срока. В своей речи у гробницы Давида Строителя он сказал, что надеется провести следующую церемонию инаугурации в Сухуми в Абхазии. После дрейфа шеварднадзевских лет это было ясным заявлением о намерении встряхнуть статус-кво.

Две отколовшиеся территории Грузии по-прежнему были бедны и изолированы: Абхазия страдала от режима экономических санкций, а Южная Осетия жила за счёт сельского хозяйства и контрабандных товаров. Но после того как Путин стал президентом России в 2000 году, Москва начала тихо использовать ситуацию в обоих регионах. Первый признак новой политики появился в конце того же года, когда Россия ввела визы для грузин, но освободила от них жителей Абхазии и Южной Осетии. В следующем году Москва предложила жителям двух территорий российские паспорта вместо их бесполезных советских паспортов. Абхазы и осетины, естественно, с радостью ухватились за шанс вырваться из международной изоляции — грузинское правительство настаивало, что для поездок им нужно подавать заявления на грузинские паспорта.

В декабре 2001 года Эдуард Кокойты, бизнесмен и бывший борец с довольно сомнительной репутацией, неожиданно стал президентом Южной Осетии. Кокойты был кандидатом братьев Тедеевых, бизнесменов, контролировавших криминализированную послевоенную экономику Южной Осетии. Но два года спустя он приказал им покинуть Южную Осетию и начал приглашать на должности в своём правительстве ряд бывших офицеров КГБ со всей России. Кокойты занял более жёсткую позицию по рамочным соглашениям, которые его предшественники согласовали с грузинами.

Абхазия также пережила потрясение в 2001 году — странный эпизод, отразивший худшее из позднего шеварднадзевского периода в Грузии. Сотне чеченских боевиков под началом полевого командира Руслана Гелаева пришлось покинуть район Панкисского ущелья. В конце лета 2001 года их внезапно перебросили в другую горную долину — Верхнее Кодорское ущелье, единственную часть Абхазии, не находившуюся под контролем абхазов. Там к ним присоединилась смешанная группа вооружённых грузин и других кавказских добровольцев, в результате чего их общая численность достигла около 400 человек. Боевики напали на село и, казалось, готовились ударить по Сухуми, находившийся менее чем в пятидесяти милях. Абхазы мобилизовали свои войска и остановили атаку. Несколько человек попали в плен, остальные растворились. Эпизод был очень тёмным. Грузинское правительство отрицало причастность — значит, высокие начальники либо лгали, либо действовали на свой страх и риск. Если операция была подлинной попыткой вторгнуться в Абхазию, то количество людей было недостаточным; если была другая цель, она так и не стала ясной. Эти события стоили жизни нескольким десяткам человек, включая девять человек в вертолёте ООН, который почти наверняка был сбит чеченскими боевиками. Абхазы вышли из кризиса полными недоверия и гораздо менее склонными к переговорам с Тбилиси[246].

Такова была обстановка, которую унаследовал Саакашвили в 2004 году. Хотя стоявшие перед ним проблемы были глубоко укоренёнными, у нового грузинского президента был ряд преимуществ. Он был политиком из более молодого поколения, не участвовавшим в войне, имел сильный общественный мандат и надежду наладить с Путиным лучшие отношения, чем поддерживал его предшественник. Кроме того, жители Абхазии и Южной Осетии устали, и лидер в Тбилиси мог этим воспользоваться, если бы он был готов действовать дипломатично и терпеливо.

Между Абхазией и Южной Осетией существовали важные различия. Грубо говоря, Россия была гораздо сильнее заинтересована в Абхазии из-за её расположения и ресурсов. К тому же у русских с советских времён сохранилась сильная эмоциональная привязанность к Абхазии: армия и КГБ имели там одни из своих лучших санаториев. Путин в одном интервью рассказывал, что студентом дважды отдыхал в Абхазии, и вспоминал, что купил в городе Гагре любимое пальто, которое потом носил пятнадцать лет[247].

Того же нельзя было сказать о бедной, не имеющей выхода к морю Южной Осетии. На первой встрече с Саакашвили в феврале 2004 года Путин, как сообщается, сказал, что готов пойти на сделку по этой территории, которая вернула бы её Грузии с широкими полномочиями автономии, если Саакашвили подождёт год или полтора, пока он поработает со своей бюрократией и самими югоосетинами. Путин дал понять, что другие вопросы, например заявка Грузии на вступление в НАТО, важнее для России, чем Южная Осетия.

После того как в начале 1990-х годов на Южном Кавказе закончились конфликты, более или менее стихийно возникли два рынка, на которых торговля преодолевала межэтническую вражду. Одним из них был рынок в Садахло на грузинской территории, сразу за границей с Арменией и недалеко от Азербайджана. Целое десятилетие торговали на нём главным образом тысячи армян и азербайджанцев, обменивавшихся товарами и продуктами, при том что грузин там почти не было видно. В конце концов в 2005 году грузинские власти закрыли этот рынок.

Другой торговый центр, возле села Эргнети на границе с Южной Осетией, был, вероятно, крупнейшим оптовым рынком на Кавказе. Ежедневно там собирались тысячи грузин и осетин, и рынок был настолько велик, что покупатели передвигались по нему на мотоциклах. Осетины продавали грузинам пшеницу, бензин, сигареты и потребительские товары с российской стороны гор, а грузинские крестьяне продавали осетинам свою сельскохозяйственную продукцию. Дешёвые товары помогали бедным сводить концы с концами, но для казны рынок был убыточен: пошлин с него не брали, а также поступали сообщения о краденых автомобилях и нелегальном алкоголе, проходивших через него[248].

Новое правительство в Тбилиси закрыло Эргнетский рынок в июне 2004 года, обосновав это тем, что он подрывает государственный бюджет. Три месяца спустя грузинский таможенный департамент объявил, что ежемесячные поступления от легального таможенного пункта с Россией в Казбеги выросли в четыре раза и составили около 2,5 миллиона долларов, поскольку торговцы были вынуждены декларировать товары, которые раньше беспошлинно выгружали бы в Эргнети.

Но закрытие рынка стало катастрофой на более глубоком уровне. Оно оставило без работы тысячи грузин и осетин и разрушило драгоценную, сложную сеть грузино-осетинской народной дипломатии, сплетённую торговлей. Как сказал позже один грузинский переговорщик по мирному урегулированию: «Если бы Эргнетского рынка не существовало, его следовало бы выдумать». Южная Осетия в течение предыдущих десяти лет фактически была частью грузинской экономики, но после закрытия рынка осетинские торговцы начали переориентироваться на Россию. Летом 2004 года грузинское правительство провело в Южной Осетии операцию по борьбе с контрабандой, которая привела к самым ожесточённым боевым столкновениям за двенадцать лет и подготовила почву для более масштабной войны 2008 года. Задним числом видно: грузинскому правительству было бы гораздо разумнее взять Эргнетский рынок под контроль и сохранить его как вклад в мир в Южной Осетии.

На деле Южная Осетия во многом оставалась частью Грузии. Большая часть её многочисленного грузинского населения всё ещё жила там. Эргнетский рынок на границе Южной Осетии был самым оживлённым торговым центром на Кавказе (см. врезку «Эргнетский рынок»). Югоосетины свободно ездили в остальную часть Грузии. Хотя Грузия официально запрещала двойное гражданство, многие жители Южной Осетии на самом деле имели и грузинские, и российские паспорта и свободно пересекали границу.

Саакашвили действовал сразу по нескольким направлениям. Он сделал несколько характерных для него пиар-жестов, например вставлял в свои речи слова о дружбе на абхазском и осетинском языках. Более практичным шагом стало разоружение грузинских преступных группировок, которые терроризировали местных жителей в восточной Абхазии. В 2004 году Саакашвили назначил Ираклия Аласанию своим главным официальным представителем по Абхазии. Отец Аласании был одним из грузинских чиновников, которые остались в Сухуми в сентябре 1993 года и были захвачены и убиты после взятия города абхазами. Аласания заслужил у абхазов уважение тем, что не искал столкновений, и начал возвращать мирный процесс в нормальное русло.

Однако в то же время Саакашвили решил, что сможет повторить в Южной Осетии быстрый успех, достигнутый им в Аджарии, несмотря на то что осетинская проблема была гораздо глубже и уже однажды привела к войне. Летом 2004 года грузинские власти закрыли Эргнетский рынок, одним ударом оборвав низовые грузино-осетинские связи. Примерно тогда же министр по урегулированию конфликтов Георгий Хаиндрава зашёл в кабинет Гиги Угулавы, члена ближнего круга Саакашвили и тогдашнего заместителя министра безопасности, и, к своему ужасу, увидел, что вся стена увешана картами Южной Осетии с планами военной кампании. «Все дни были расписаны — они хотели в точности повторить то, что сделали в Аджарии», — сказал Хаиндрава[249].

В марте в Южной Осетии было достаточно спокойно, чтобы Хаиндрава смог на собственной машине проехать её насквозь до российской границы и обратно. Теперь антиконтрабандная операция Тбилиси спровоцировала самый серьёзный всплеск насилия за двенадцать лет. Грузинская вооружённая полиция вошла в Южную Осетию и установила блокпосты. Обе стороны захватывали пленных. В конце июля — начале августа происходили перестрелки и миномётные обстрелы, и регион оказался на грани войны. 5 августа госсекретарь США Колин Пауэлл строго предупредил Саакашвили, чтобы он не прибегал к военному варианту в Южной Осетии. 19 августа заключили перемирие, и грузинские войска отвели. Ястребы потеряли позиции — и погибли по меньшей мере семнадцать осетин и пять грузин. Кризис укрепил Кокойты, который до того момента был непопулярным лидером в Южной Осетии, и разрушил низовое взаимопонимание, сложившееся между двумя общинами с 1992 года. «Ремилитаризация зоны конфликта обратила вспять десятилетие прогресса», — заключила Международная кризисная группа[250].

Меньше чем через две недели после перемирия Северную Осетию постигла гораздо более страшная трагедия. Более тридцати чеченских боевиков захватили школу № 1 в Беслане, взяли в заложники более 1000 человек и многих убили. Когда 3 сентября российский спецназ взял школу штурмом, погибло более 330 заложников, половина из них — дети. Гнев в Осетии обратился главным образом на чеченцев и их этнически родственных соседей — ингушей. Но ярость вызывали и московские власти: многие местные жители считали, что президент Путин сделал недостаточно для спасения их детей. Применительно к Южной Осетии ирония состоит в том, что эта низшая точка в российско-осетинских отношениях наступила слишком поздно, и тбилисское правительство не успело ею воспользоваться. Если бы в июне — августе в Южной Осетии не было боевых действий, осень 2004 года могла бы стать для Саакашвили удачной порой, чтобы предложить соглашение о мирном завершении конфликта.

10 мая 2005 года президент Буш посетил Грузию. Его приняли восторженно, а главное шоссе из аэропорта в центр Тбилиси переименовали в его честь. Буш поблагодарил Грузию за отправку войск в Ирак и Афганистан — на пике своего развёртывания грузинский миротворческий контингент численностью 2000 человек был в Ираке вторым по величине в расчёте на душу населения после контингента США. Но главной его целью было восславить Грузию Саакашвили как торжествующий пример демократизации в действии. Стоя рядом с Саакашвили, Буш выступил на площади Свободы в Тбилиси с речью, в которой сказал собравшимся: «Вы собрались здесь, вооружённые лишь розами и силой своих убеждений, и заявили свои права на свободу. И потому, что вы действовали, Грузия сегодня суверенна и свободна, и является маяком свободы для этого региона и всего мира».

В частном порядке президент Буш также передал, что хотел бы видеть грузинские конфликты урегулированными мирным путём. Это помогло вдохнуть новую жизнь в переговоры. Два новых грузинских посредника добились определённого прогресса. Важно, что в Абхазии вскоре появился новый лидер, который занял свой пост вопреки российскому противодействию и получил народный мандат.

Президентские выборы в Абхазии в октябре 2004 года превратились в политический марафон, растянувшийся на следующий год. Двумя основными кандидатами были Сергей Багапш, чиновник советской эпохи с непринуждённой добродушной манерой и хорошими дипломатическими навыками, и более молодой человек, бывший министр обороны и премьер-министр Рауль Хаджимба. Эти двое отражали два разных течения внутри Абхазии. Хаджимба представлял группу, которая ассоциировалась и с уходящим (и крайне больным) лидером Владиславом Ардзинбой, и с силовиками в Москве[251]. Багапш, чья жена была грузинкой, опирался на поддержку чиновников, недовольных правлением Ардзинбы, и на другие этнические общины Абхазии, такие как армяне и грузины Гальского района. Багапш стоял за то, чтобы сохранять дружбу с Россией, но держаться особняком. Москва грубо и тяжеловесно поддерживала Хаджимбу, организовав серию поп-концертов, которые с треском провалились. На одном из них знаменитый российский поп-исполнитель Олег Газманов совершил впечатляющий промах, поприветствовав публику словами «Здравствуй, Аджария!», — что прекрасно подытожило невежество России в отношении местных реалий.

Из-за непризнанного статуса Абхазии и неучастия её грузинского населения выборы были полностью самоорганизованными, и международное сообщество объявило их недействительными. Тем не менее они вылились в напряжённую конституционную драму: каждая сторона заявляла о своей победе и выводила сторонников на улицы. Багапша объявили официальным победителем, но российское правительство начало давить, пытаясь сорвать его инаугурацию, назначенную на 6 декабря, закрыв российскую границу и железнодорожную линию. Помощник российского премьер-министра назвал команду Багапша «уголовниками». В конце концов сошлись на том, что итоги выборов приостанавливают, а Багапш идёт на новые выборы, взяв Хаджимбу кандидатом в вице-президенты. Оба соперника с готовностью пошли на этот невероятный союз и 13 января 2005 года были избраны. После избрания Багапш осторожно заявил о своей неизменной поддержке Москвы, однако вся эта история показала, что в абхазском обществе есть сильное подспудное недоверие к России.

В 2006 году по обоим конфликтам шли активные переговоры в рамках мирного процесса. Однако Саакашвили продолжал одновременно вести две линии. Аласания продвигал документ — «дорожную карту», который должен был представить своим партнёрам в Сухуми, и 15 мая принял в Тбилиси главного абхазского переговорщика Сергея Шамбу на переговорах, которые обе стороны приветствовали как шаг вперёд. Но в тот же самый день Саакашвили предпочёл не принимать Шамбу и вместо этого отправился к границе с Абхазией, где осмотрел недавно построенную военную базу в городе Сенаки. Тем самым он послал абхазам совершенно иной воинственный сигнал и подорвал работу своих посредников. Двумя неделями ранее молодой министр обороны Саакашвили, ястреб Ираклий Окруашвили, уроженец югоосетинской столицы Цхинвали, пренебрежительно отозвался о миротворцах в Южной Осетии, заявив: «Если мы не отпразднуем Новый год в Цхинвали 1 января 2007 года, я больше не буду министром обороны Грузии»[252].

По мере того как лето шло, Саакашвили выбирал ястребов из своего ближнего круга, а не голубей. В июне Аласания потерял должность посредника и был назначен послом Грузии в ООН. В июле грузинское правительство ввело войска в Верхнее Кодорское ущелье в горах Абхазии. Предлогом был арест местного полевого командира Эмзара Квициани, но его можно было задержать, когда он несколько недель провёл в Тбилиси. Настоящая цель, очевидно, была в том, чтобы прочно занять стратегически важный клок земли, который никому полностью не подчинялся. Как бы подчёркивая эту мысль, Саакашвили переименовал этот район в Верхнюю Абхазию и разместил в отдалённом ущелье своё укомплектованное грузинами «абхазское правительство в изгнании». Абхазская сторона заявила, что это нарушение соглашений о прекращении огня 1994 года, и вышла из переговоров, которые с тех пор так и не возобновились.

Тем временем ссора между Москвой и Тбилиси повернула к худшему. В марте 2006 года Россия — как это выглядело, из чистой злобы — официально запретила ввоз грузинского вина и минеральной воды на том основании, что они не соответствуют санитарным нормам, — но при этом вывела из-под запрета вино из Абхазии. В сентябре разразился полномасштабный кризис. В явно ответном шаге грузинское правительство объявило, что поймало четырёх российских военных шпионов. Президент Путин осудил задержание как «государственный терроризм» и «захват заложников». Пять дней спустя этих людей выставили перед СМИ и передали международным дипломатам для возвращения в Москву. Ответ России был жестоким. 3 октября Россия приостановила всё железнодорожное, автомобильное, морское и почтовое сообщение с Грузией и прекратила выдачу въездных виз грузинским гражданам. Сотни этнических грузин, объявленных нелегальными иммигрантами, были депортированы из России в упрощённом порядке. Ссора показала, что Россия скатилась к своим худшим задиристым инстинктам, а грузины не могли удержаться, чтобы не задеть российское самолюбие. Мнимые честь и гордость взяли верх над стратегическими интересами. Сергей Миронов, спикер верхней палаты российского парламента, показательно обронил фразу: «Мы не простим тех, кто плюёт в нас».

Отсчёт до войны можно вести с конца 2006 года. Россия закрыла свои военные базы в Грузии на два года раньше срока, что могло быть прагматичным решением или расчётом, что она не хотела, чтобы российские солдаты стали потенциальными заложниками в Грузии, если начнутся боевые действия. Саакашвили придумал новую стратегию по взятию под контроль Южной Осетии. Он убедил бывшего осетинского премьер-министра и министра обороны Дмитрия Санакоева баллотироваться на выборах, устроенных грузинской администрацией, — альтернативным «президентом» Южной Осетии. Позже Санакоев был назначен главой прогрузинской «временной администрации» и представлен как прогрессивная альтернатива основному югоосетинскому лидеру Кокойты. «Проект Санакоев» мог бы быть более успешным, и он, возможно, постепенно завоевал бы доверие осетин, недовольных Кокойты, если бы обстановка была мирной. Но в обстановке надвигающегося противостояния многие люди с другой стороны считали его марионеткой Тбилиси или откровенным предателем. Более того, грузинские лидеры торопились. Они приглашали Санакоева на встречи с дипломатами в Тбилиси и даже в Брюссель, давая понять, что он их человек. Они устраивали странные пиар-ходы: построили парк развлечений в одном из сёл Санакоева и приглашали тех, кто присоединился к прогрузинскому лидеру, на бесплатный отдых на Чёрном море. Музыканты, утверждавшие, что они поп-группа 1970-х Boney M (известная песней «Ra Ra Rasputin»), были приглашены выступить в небольшом грузинском селе Тамарашени в самом сердце Южной Осетии. Как зеркальное отражение раскола Кокойты — Санакоев, другие участники группы утверждали, что музыканты были не настоящими Boney M, а самозванцами.

Особенно рискованно было размещать Санакоева в Курте, одном из грузинских сёл в самом сердце Южной Осетии, всего в пяти милях к северу от Цхинвали. Это поставило два соперничающих правительства рядом друг с другом. Южная Осетия превратилась в тесный переплетённый клубок альтернативных администраций для её грузинских и осетинских общин, использовавших разные дороги и источники воды. Россия построила газопровод с севера для соединения с Цхинвали. Проекты по укреплению доверия сошли на нет. Новенький салатовый железнодорожный вокзал, построенный на деньги Европейского союза, стоял в Цхинвали, но без железнодорожной линии, соединяющей его с чем-либо, он остался памятником провалу европейских благих начинаний.

В 2007 году все стороны почувствовали, что надо действовать. Хотя многие комментаторы всё ещё обманчиво называли эти споры «замороженными конфликтами», на самом деле они быстро таяли. На ситуацию начали влиять два международных вопроса. Одним было предлагаемое дальнейшее расширение НАТО. Грузия (как и Украина) надеялась получить План действий по членству — первый формальный шаг к вступлению в НАТО. Её амбиции получили сильную поддержку в Вашингтоне и в странах Центральной и Восточной Европы, хотя Франция и Германия, в частности, были настроены гораздо прохладнее — а Грузия всё ещё была далека от соответствия критериям вступления в НАТО. Российские чиновники заявляли, что вопрос НАТО для них «красная линия», утверждая, что устремления Грузии представляют прямую угрозу их безопасности, и ссылаясь на противодействие абхазов и осетин как на главный аргумент. Вторым вопросом было стремление Косово к независимости, поскольку переговоры с сербским правительством о его окончательном статусе провалились. Западные правительства настаивали, что международно признанное отделение Косово без согласия Сербии «не является прецедентом». Но на Кавказе с этим не согласились — и одного этого хватило, чтобы правила игры переменились. По мере того как Косово завоёвывало международную поддержку в стремлении к независимости, лидеры Абхазии и Южной Осетии (и Нагорного Карабаха) заявляли, что для своих народов они не согласятся ни на что меньшее.

Саакашвили по-прежнему настаивал, что хочет урегулировать конфликты к концу своего первого срока в январе 2009 года. Он посылал угрожающие сигналы о том, как может это сделать, резко увеличив военный бюджет. В июне 2007 года расходы Грузии на оборону почти в одночасье удвоились и достигли 575 миллионов долларов. Грузинское руководство утверждало, что строит армию с нуля и что вооружённые силы надо сделать профессиональными для миротворческих операций в Ираке. Но абхазы и осетины говорили, что это похоже на перевооружение для войны и доказывает: полагаться им надо на российскую поддержку.

Внутри Грузии популярность Саакашвили упала. Экономические выгоды новых реформ распределялись неравномерно, и чистый имидж правительства пострадал, когда высокопоставленных чиновников обвинили в коррупции. Осенью 2007 года разнородная группа оппозиционных политиков, которых объединяло только неприятие правительства Саакашвили, провела крупнейшие с момента «революции роз» уличные демонстрации. 7 ноября разгонять их послали спецназ в чёрных балаклавах. В ход пошли слезоточивый газ, дубинки и водомёты и гоняли активистов оппозиции по улицам. Десятки людей пострадали. Затем полиция ворвалась в штаб-квартиру оппозиционного телеканала «Имеди». Его сняли с эфира прямо во время передачи, а оборудование разбили или вывели из строя. Саакашвили объявил чрезвычайное положение.

Насилие вызвало международное осуждение и сильно запятнало репутацию Саакашвили. Его жестокая расправа с протестами выглядела особенно скверно рядом с тем, как правительство Шеварднадзе отнеслось к его же мирным демонстрациям 2003 года. 8 ноября Саакашвили попытался перехватить инициативу, объявив президентские выборы на январь, на год раньше запланированного срока. Правительство сменили. Выборы 5 января показали, что грузины утратили веру в Саакашвили, но также и то, что оппозиции не удалось найти достойного альтернативного кандидата. В итоге их согласованный кандидат, бизнесмен и депутат парламента Леван Гачечиладзе, не сумел донести внятную программу. После первого тура голосования Саакашвили был объявлен безусловным победителем с 53 процентами голосов, а Гачечиладзе получил 25 процентов. Некоторые обвинения в фальсификациях выглядели обоснованными, что позволяло предположить, что для честной победы Саакашвили понадобился бы второй тур. Как бы то ни было, в Тбилиси он проиграл.

Во время кампании Саакашвили снова использовал темы Абхазии и Южной Осетии, чтобы привлечь избирателей. Он громко, но неправдоподобно пообещал вернуть эти две территории. Он сказал слушателям на поп-концерте, что выборы дадут им «билет на поезд, который отвезёт нас в Сухуми», а позже пообещал группе студентов: «Режим в Цхинвали как шатающийся зуб, готовый к удалению, и я уверен — если выборы 5 января [президентские выборы] пройдут нормально — это вопрос, если не недель, то самое большее, месяцев»[253].

Когда он вернулся к власти, конфликты стали ещё щекотливее и всё больше осложнялись спорами между Западом и Россией по поводу Косово и НАТО. 17 февраля 2008 года Косово тщательно срежиссированно провозгласило независимость, и предполагаемое новое государство было немедленно признано большинством крупных западных стран. Россия осудила этот шаг Косово и прямо связала его с Кавказом и НАТО. Месяц спустя лояльный российский парламент — Государственная дума — принял резолюцию, намекавшую Грузии, что любой дальнейший шаг в сторону НАТО грозит ей полной потерей Абхазии и Южной Осетии. В заявлении Думы говорилось: «Депутаты Государственной думы единодушны во мнении, что путь, избранный грузинскими властями на полную интеграцию в НАТО, лишает Грузию права на консолидацию своей территории и проживающих на ней народов»[254].

На саммите НАТО в Бухаресте 2–4 апреля Грузии и Украине не были предложены планы действий по членству, но итоговое коммюнике саммита поддержало их возможное членство в будущем. В нём говорилось: «НАТО приветствует евроатлантические устремления Украины и Грузии к членству в НАТО. Мы согласились сегодня, что эти страны станут членами НАТО»[255]. Российские власти, в свою очередь, сделали следующий шаг, объявив о разрешении прямых правительственных отношений с Абхазией и Южной Осетией. Ранее Россия вышла из режима санкций против Абхазии.

Обе стороны шли к конфронтации. Позже посол Грузии в Москве Эроси Кицмаришвили вспоминал, что в феврале, когда он вместе с президентом возвращался из Москвы, Саакашвили сказал, что планирует перенести столицу Грузии в Сухуми, — Кицмаришвили понял это как указание на план начать военные действия против Абхазии. Грузия наращивала численность войск в Кодорском ущелье в Абхазии. В апреле российская авиация сбила над Абхазией несколько невооружённых разведывательных самолётов израильского производства, принадлежавших Грузии. Россия направила в Абхазию дополнительные войска, часть из которых имела артиллерию. Российский офицер, который в 2007 году ушёл с поста начальника штаба миротворческих сил в Абхазии, внезапно появился вновь уже как заместитель министра обороны Абхазии. В июле российская Пятьдесят восьмая армия провела масштабные учения на Северном Кавказе, у самых границ с Абхазией и Южной Осетией.

Были и мирные инициативы. Ираклий Аласания, бывший грузинский переговорщик по Абхазии, был срочно вызван из Нью-Йорка и отправился в Сухуми на переговоры. Теперь, когда за спиной у абхазов была явная российская поддержка, их позиция на переговорах стала жёстче, и они настаивали на выводе грузинских войск из верхней части Кодорского ущелья. 18 июля министр иностранных дел Германии Франк-Вальтер Штайнмайер привёз Багапшу новые европейские предложения. В них содержались новые идеи, которые понравились абхазской стороне; абхазы попросили больше времени, но время, к сожалению, истекало.

На протяжении всего 2008 года было достаточно признаков того, что может начаться война. Как это допустили? Отчасти ответ в том, что обеспокоенные внешние игроки выбрали не ту зону конфликта. Основные усилия они направили на Абхазию — где их дипломатия, вероятно, была эффективной, — но боевые действия в итоге начались в Южной Осетии. Если политический спор был острее в Абхазии, то опаснее было в мозаичной Южной Осетии, где грузинские и осетинские сёла располагались бок о бок. Более того, в Южной Осетии недавно впервые прекратились прямые переговоры. Грузия давно была недовольна переговорным форматом по конфликту — четырёхсторонней Смешанной контрольной комиссией, в которой перевес был не на её стороне. В марте 2008 года грузины объявили об одностороннем выходе из Комиссии и призвали к новому переговорному формату, в котором нашлось бы место их дружественному осетинскому лидеру Санакоеву. Россия и осетины это отвергли, а международные посредники поначалу согласились, что лучше иметь Комиссию, какой бы несовершенной она ни была, чем не иметь никакого переговорного формата. Однако 30 мая министр иностранных дел Финляндии Александр Стубб, выступая в качестве действующего председателя ОБСЕ, сказал: «Я обеспокоен тем, что существующий переговорный формат в югоосетинском конфликте не способствует разрешению конфликта. Пришло время изучить возможности нового переговорного формата, который был бы приемлем для сторон конфликта»[256]. Заявление Стубба фактически похоронило Смешанную контрольную комиссию, а никакого другого формата создано не было.

К июлю несколько осетин предсказывали войну в своём крае. Например, 14 июля осетинский комментатор Заур Алборов предсказал грузинское наступление и писал: «Российские миротворцы на территории Абхазии и Южной Осетии имеют право применить силу, чтобы изгнать агрессора из зон конфликта. Доказательством того, что Россия применит силу для сохранения мира и защиты своих граждан в случае грузинской агрессии, служат масштабные учения „Кавказский рубеж-2008“, прошедшие на этой неделе в Северо-Кавказском военном округе»[257]. Подобные заявления можно истолковать либо как дымовую завесу, скрывавшую планировавшееся российское вмешательство, либо как вполне обоснованный страх перед намерениями Грузии. В каком-то смысле не важно, чем они были на самом деле: обе позиции усиливали друг друга, и каждая сторона всё больше убеждалась, что действовать первой ей выгодно.

Весь июль грузинские и осетинские сёла вели между собой малую войну. В ночь с 1 на 2 августа перестрелка была самой ожесточённой за четыре года, на памяти наблюдателей ОБСЕ. Тысячи осетин отправили свои семьи в Северную Осетию. В Южную Осетию начали прибывать в большом количестве российские журналисты, чтобы освещать насилие. 6 августа между многими грузинскими и осетинскими сёлами шли перестрелки. Прямых переговоров не было, поскольку грузинская сторона по-прежнему отказывалась использовать Смешанную контрольную комиссию, а осетинская сторона отвергала предложение о прямых грузино-осетинских переговорах.

Война, изменившая облик Южного Кавказа в августе 2008 года, продлилась всего пять дней. Хотя конфликт завершился демонстрацией российской агрессии и тяжёлым поражением Грузии, первый из этих дней прошёл под знаком грузинской националистической эйфории. Весь день пятницы 7 августа грузинская армия стягивала к границе с Южной Осетией, к северу от Гори, много живой силы и артиллерии. В семь часов вечера президент Саакашвили объявил по грузинскому телевидению о прекращении огня. Он сказал, что российские миротворцы сообщили его правительству, что потеряли контроль над югоосетинской стороной. Он обратился к россиянам: «Я предлагал и предлагаю России выступить гарантом автономии Южной Осетии в составе Грузии»[258]. Он заявил, что, несмотря на крайние провокации, грузинская сторона проявит сдержанность и не будет отвечать. И грузины, и осетины в Южной Осетии видели или слышали выступление Саакашвили, и многие успокоились, решив, что войны удалось избежать. Но вскоре после одиннадцати часов вечера высокопоставленный грузинский военачальник позвонил начальнику российских миротворцев Марату Кулахметову и сообщил, что грузинское наступление вот-вот начнётся.

В 23:35 по грузинскому времени в ночь на 7 августа над Цхинвали раздались первые взрывы — грузинская артиллерия выпустила дымовые снаряды. В 23:50 армия начала полномасштабный артиллерийский обстрел, и ракеты «Град» посыпались на Цхинвали. Грузинское телевидение показывало кадры летящих в ночном небе ракет. Три наблюдателя ОБСЕ, укрывавшиеся в подвале, подсчитали, что артиллерийские снаряды и ракеты падали с интервалом в пятнадцать-двадцать секунд. Многих жителей вывезли, но несколько тысяч остались, сбившись в подвалах, которые служили им бомбоубежищами ещё в 1991–1992 годах. Amnesty International позже зафиксировала, что «многие ракеты, не попавшие в цель, упали в жилых кварталах, причинив значительный ущерб частным домам и вызвав многочисленные жертвы среди мирного населения». Пострадали десятки зданий, раненым было некуда деваться. Один врач позже рассказал Amnesty International: «Раненых приносили в подвал; они поступали не по одному, а группами по пять или пятнадцать человек, бойцы и гражданские. Самых тяжёлых мы начинали оперировать прямо в коридоре. Самой серьёзной проблемой была потеря крови. Во время обстрела не было возможности доставить раненых сюда, они много часов сидели где-то, истекая кровью. Многие умерли из-за этого»[259].

Около половины первого ночи грузинский военный чиновник Мамука Курашвили, курировавший миротворцев в зоне конфликта, заявил журналистам, что Грузия «решила восстановить конституционный порядок на всей территории» Южной Осетии. Обстрел продолжался большую часть ночи. Около половины седьмого утра грузинские войска и танки начали наземную атаку и с боями пробились к центру Цхинвали, оттеснив уступавших в численности югоосетинских бойцов. Поначалу среди грузинского руководства царил оптимизм, а в обществе — массовое воодушевление по поводу операции. Сразу после десяти часов утра телекомпания «Рустави-2» сообщила, что около 600 грузинских военнослужащих заняли значительную часть Цхинвали и захватили одиннадцать осетинских сёл. В телеобращении Саакашвили сказал: «Значительная часть Цхинвали уже освобождена, и бои продолжаются в центре Цхинвали».

Около четырёх часов дня 8 августа первые российские танки вошли в Цхинвали, вступив в Южную Осетию тем утром. Небольшой российский миротворческий контингент сообщил по меньшей мере о двенадцати погибших. Бои за город бушевали два дня. Грузины держались, в какой-то момент сумев остановить колонну российской армии и ранив командующего 58-й армией Анатолия Хрулёва. В целом Тбилиси задействовал в операции около 9000 военнослужащих, но к середине дня 10 августа они были измотаны и уступали в численности. Они отступили, теперь их преследовали российские войска. Грузинских резервистов призвали, но в бой они не вступили, а самое боеспособное подразделение страны, Первый батальон, находившийся в Ираке, был переброшен в Грузию 11 августа, но в боевых действиях не участвовал.

Теперь русские перенесли войну на территорию собственно Грузии. Российская бомбардировочная кампания началась утром 8 августа. По всей стране наносились удары по аэродромам и военным базам. На следующий день в городе Гори произошла бойня. Британский журналист видел, как российские самолёты, по-видимому целившиеся в военную казарму, промахнулись. Лишь одна из их бомб попала в базу. По меньшей мере две другие упали на комплекс длинных низких многоквартирных домов, пять из которых быстро превратились в обгоревшие остовы. Третья попала в небольшую среднюю школу, которая рухнула на землю, превратившись в груду обломков и искорёженных балок. Из разрушенных зданий начали выходить выжившие: кто-то хромал, у кого-то текла кровь от осколков и разлетевшегося стекла, и все были покрыты слоем сажи и пыли. Потом вынесли мёртвых. Перед рядом гаражей на земле лежал труп, покрытый меловым налётом[260]. Грузины говорили, что в этих авианалётах, продолжавшихся четыре дня, погибло шестьдесят человек.

Эти события застигли мир врасплох, отчасти потому, что начало конфликта совпало с началом Олимпийских игр в Пекине, на которых присутствовали президент Буш, премьер-министр Путин и другие мировые лидеры. Первоначальная реакция Запада была обусловлена тем, что единственные телевизионные кадры насилия показывали бомбардировку Гори, а не Цхинвали; это задало тон значительной части освещения войны западными СМИ, которые рассказывали половину истории — «Россия вторгается в Южную Осетию», а не «Грузия атакует Южную Осетию». Западные лидеры не осудили грузинскую атаку явно, но решительно осудили российские бомбардировки. Совет Безопасности ООН собрался по требованию России, но трижды не смог принять резолюцию, поскольку западные страны возражали против российских формулировок, осуждавших применение Грузией силы.

Российское правительство уже перешло к действиям. 9 августа Путин вернулся из Пекина и вылетел во Владикавказ, чтобы возглавить российскую операцию, дав понять, что руководит всем он, а не президент Дмитрий Медведев. Путин был суров и обвинил Грузию в том, что она «предприняла попытку вовлечь другие страны и другие народы в свои кровавые авантюры»[261]. Он посетил осетинских беженцев, бежавших от бомбардировок Цхинвали, и выразил сочувствие их беде — зрелище, которое тяжело было видеть всякому, кто помнил куда более массированные российские бомбардировки мирных жителей в чеченской столице Грозном.

11 августа грузинские силы оставили Гори и выстроили оборонительные рубежи к югу от города, пытаясь остановить российское наступление на Тбилиси. Большая часть гражданского населения Гори бежала. Местные грузины рассказывали, что российские войска вели себя на удивление дисциплинированно, но того нельзя было сказать о югоосетинских бойцах или северокавказских добровольцах из Северной Осетии, Чечни и других мест, шедших следом за российской армией. Эти вооружённые отряды вытесняли грузин из сёл к северу от Цхинвали. Жительница села по имени Нина рассказала Amnesty International:

Пробираясь через череду грузинских сёл, Нина, по её словам, видела много погибших — все они были мирными жителями, а не военными.

Эти бойцы принесли тот же ужас и разрушения в Гори. Азербайджанский журналист Идрак Аббасов, сумевший пробраться в город, видел, как российские солдаты стояли в стороне и не мешали иррегулярным бойцам бесчинствовать. «Они делают то же самое, что вы сделали в Цхинвали, и мы не можем их остановить», — сказал Аббасову один офицер. Небритый северокавказский боец с белыми повязками на обеих руках заявил ему: «Грузины говорят, будто мы насилуем женщин в Гори, — но здесь их нет! Будь они здесь, мы бы с удовольствием это сделали!»[263]

^{_{Война в Грузии. Горящий многоквартирный дом, поражённый ударами российской авиации. Гори, Грузия, 9 августа 2008 года. Лели Благонравова}}

С 8 августа абхазские и российские силы открыли второй фронт на западе, нацелившись на верхнюю часть Кодорского ущелья в Абхазии. После трёх дней бомбардировок грузинские войска и большая часть местного населения — около 3000 грузин-сванов — бежали. Абхазские и российские силы заняли эту стратегически важную территорию практически без боя. Затем российские войска пересекли границу Абхазии и вошли в Западную Грузию, разрушили военную базу в Сенаки и заняли главный грузинский порт Поти, разрушив его гавань и инфраструктуру. Они взорвали железнодорожный мост Гракали в центральной Грузии, фактически разрезав страну надвое. Это была кампания унижения, направленная не только против Грузии, но и против её главного союзника — Соединённых Штатов. Погибших было немного, но вторгшиеся показали, что могут безнаказанно бесчинствовать по всей стране и с особым удовольствием уничтожали любые объекты военной инфраструктуры, построенные при содействии США. Позднее в Сухуми абхазское правительство выставило сотни единиц оружия американского производства, которое, по их словам, было найдено в Кодорском ущелье.

Российские войска остановились к югу от Гори на дороге на Тбилиси — идти дальше, несомненно, было соблазнительно для российских генералов, но это грозило настоящим сражением с ядром вооружённых сил Грузии и гораздо более масштабной конфронтацией с её западными друзьями. Победа Москвы была вполне реальной. Тбилиси был переполнен приезжавшими западными высокопоставленными лицами, выражавшими солидарность с грузинами, но Запад ясно дал понять, что не будет вмешиваться в военном отношении. Прилететь в Москву 12 августа и договориться о перемирии из шести пунктов, во многом на условиях России, выпало президенту Франции Николя Саркози. Оно предусматривало, что каждая сторона должна отойти на позиции, которые занимала до конфликта, — пункт, который Россия впоследствии не выполнила. По спорным территориям были созваны «международные дискуссии», но без чёткой повестки. Ключевой раздел плана о «дополнительных мерах безопасности» был сформулирован расплывчато, и Москва истолковала его как прикрытие для удержания буферной зоны за пределами Абхазии и Южной Осетии почти два месяца, пока в октябре не прибыла миссия наблюдателей ЕС. Перемирие, по сути, оставило Абхазию и Южную Осетию под фактическим контролем российских сил и укрепило разделительные линии между Тбилиси и двумя отколовшимися образованиями.

Августовский конфликт 2008 года в Грузии стал катастрофой не только для тех, кто непосредственно пострадал в нём, но и для всего Кавказа. Последствия «пятидневной войны» будут ощущаться ещё многие годы.

Окончательные цифры потерь оказались ниже, чем предполагалось изначально, но всё равно значительными. Погибло около 850 человек, несколько тысяч были ранены. Примерно половина погибших — грузинские и осетинские мирные жители; остальные — военнослужащие. Около 138 000 человек также покинули свои дома, из них 100 000 смогли вернуться в течение следующих двух месяцев. Таким образом, чуть менее 40 000 грузинских беженцев оставались перемещёнными ещё несколько лет спустя. Многие их деревни в Южной Осетии были сожжены дотла. Расселяли их толковее, чем в 1990-е, но шансы вернуться домой выглядят очень призрачными.

^{_{Война в Южной Осетии. Здания, пострадавшие от грузинской артиллерии в Цхинвали, Южная Осетия, 16 августа 2008 года. Рена Эффенди}}

Война нанесла страшный урон всему развитию региона. Грузинское хозяйство сильно пострадало: досталось не только инфраструктуре — резко упали и иностранные вложения. Конфликт ударил и по южнокавказским соседям Грузии. Подрыв железнодорожного моста в Гракали в центральной Грузии обошёлся Армении, по оценкам, в полмиллиарда долларов, поскольку поставки из портов Чёрного моря остановились на неделю. Энергетические трубопроводы Азербайджана, проходящие через Грузию, были перекрыты, что лишило Азербайджан огромных доходов.

Главный спор после войны шёл о том, кто её начал и, следовательно, несёт моральную ответственность за трагедию. В центре спора стояли два вопроса: «Кто сделал первый выстрел в ночь на 7 августа?» и «Кто и когда начал планировать войну?». Европейский союз учредил Международную независимую миссию по установлению фактов конфликта в Грузии именно для того, чтобы получить ответы на эти и другие вопросы. Её доклад, опубликованный в итоге 30 сентября 2009 года, подтвердил сложившийся к тому времени широкий экспертный консенсус, заключив: «Обстрел Цхинвали грузинскими вооружёнными силами в ночь с 7 на 8 августа 2008 года ознаменовал начало крупномасштабного вооружённого конфликта в Грузии, однако он был лишь кульминацией длительного периода нарастания напряжённости, провокаций и инцидентов»[264].

В вопросе о первых выстрелах никто, включая президента Саакашвили, не оспаривал, что грузинская армия начала штурм города Цхинвали незадолго до полуночи 7 августа. Грузинское правительство впоследствии оправдывало наступление двумя доводами. Первый заключался в том, что после объявленного Грузией в семь часов вечера прекращения огня югоосетинская сторона обстреливала грузинские сёла, главным образом Никози, Приси и Тамарашени, и грузинская армия была вынуждена вмешаться, чтобы защитить их. Эту версию оспорили трое международных наблюдателей в Цхинвали, которые могли слышать из своего офиса, что происходит вокруг города. Один из троих сообщал: «Никози, Приси и Тамарашени находятся так близко от Цхинвали, что мы услышали бы взрывы, но обстановка в этом районе оставалась спокойной до 23:35, когда Грузия начала обстрел Цхинвали»[265].

Другое оправдание наступления, выдвинутое грузинскими лидерами, состояло в том, что вечером 7 августа они получили сведения: Россия уже вторглась первой и что сотни военнослужащих и единиц российской военной техники входят в Южную Осетию из России через Рокский тоннель. Журналисты, видевшие грузинских лидеров в это время, вспоминают, что те были крайне взвинчены, вокруг носилось множество слухов, и какое-то донесение такого рода действительно могло до них дойти. Но это утверждение не подкреплено доказательствами. В тот момент оно выглядело неправдоподобно, хотя бы потому, что Саакашвили 8 августа не ссылался на него, а сосредоточился на осуждении российских бомбардировок. Это утверждение стало распространяться лишь несколько дней спустя. Казалось нелогичным и то, что грузины в ответ на вторжение на севере Южной Осетии атаковали Цхинвали, а не провели операцию по остановке самой колонны.

По этому вопросу в докладе ЕС был сделан вывод: «Миссия не имеет возможности считать достаточно обоснованным утверждение грузинской стороны о крупномасштабном российском военном вторжении в Южную Осетию до 8 августа 2008 года»[266]. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что подразделения российской Пятьдесят восьмой армии в Северной Осетии фактически пришли в движение лишь после того, как грузинский штурм уже начался. Сами грузинские власти 8 августа согласились с этой версией событий, представив на заседании Совета Безопасности ООН документ, в котором говорилось: «В 5:30 утра [8 августа] первые российские войска вошли в Южную Осетию через Рокский тоннель». Эта хронология согласуется с сообщением осетинского радио о том, что российские подразделения двигались к Рокскому тоннелю около половины второго ночи, и с показаниями очевидицы в Южной Осетии из Джавского района, которая рассказала, что видела первую небольшую российскую бронеколонну около восьми часов утра 8 августа, а крупное российское вмешательство — лишь позже в тот же день[267].

Итак, вполне ясно, что грузинская сторона первой начала наступление в ночь с 7 на 8 августа и что эти два утверждения были дымовой завесой, призванной это скрыть. Решение о наступлении могло быть принято всего за несколько часов до этого в обстановке, близкой к панике. Безусловно, ни одна из сторон не была полностью готова к войне 7–8 августа. Всё российское руководство находилось за пределами Москвы: Путин только что прибыл на Олимпийские игры в Пекине. Президент Саакашвили лишь пятью днями ранее вернулся с тирольского оздоровительного курорта. Первым признаком военного наращивания грузинских сил, который заметили международные наблюдатели, стало утро 7 августа.

Впрочем, некая операция обсуждалась задолго до этого. Грузинские источники сообщали, что Саакашвили ещё раньше вынашивал планы операции по возвращению Абхазии или Южной Осетии. Его бывший министр обороны Ираклий Окруашвили, один из «ястребов», выступавших за такой вариант, позже, уже в эмиграции во Франции, рассказывал: «Абхазия была нашим стратегическим приоритетом, но ещё в 2005 году мы разработали военные планы взятия и Абхазии, и Южной Осетии. <…> По первоначальному замыслу предполагалась операция на двух направлениях — войти в Южную Осетию, взять Цхинвали, Рокский тоннель и Джаву. Наступление Саакашвили имело целью лишь взятие Цхинвали, поскольку он рассчитывал, что США заблокируют ответ России по дипломатическим каналам»[268].

Важно в рассуждениях грузинского руководства и то, что — как ни странно — некоторые чиновники, судя по всему, и вправду верили, что Россия не вмешается, потому что Южная Осетия её недостаточно заботит. Через две недели после начала боёв заместитель министра обороны Грузии Бату Кутелия сказал Financial Times: «Я не думал, что член Совета Безопасности ООН и ОБСЕ способен отреагировать подобным образом»[269]. Впечатление, что Россия не станет воевать за Южную Осетию, возможно, восходило к первой встрече Саакашвили с Путиным в феврале 2004 года, когда Путин дал понять, что мог бы проявить гибкость по Южной Осетии, но не по Абхазии. Даже вечером 7 августа Саакашвили в своей речи о прекращении огня был подчёркнуто почтителен к России, представляя конфликт как грузино-осетинский, а не грузино-российский.

Если действительно существовала уверенность, что русские не решатся вмешаться, это могло бы объяснить, почему Саакашвили соблазнился провести молниеносную операцию по взятию Цхинвали. Захватив город силой, он мог бы поставить Россию и весь мир перед свершившимся фактом и предложить переговоры о новом урегулировании по Южной Осетии с позиции силы. Он бы триумфально выполнил обещание, данное избирателям, — вернуть Южную Осетию под суверенитет Грузии. Вечером 8 августа на вопрос Би-би-си, готов ли он вывести свои силы из Цхинвали, Саакашвили риторически ответил: «Вывести силы с территории Грузии?» И продолжил: «Это грузинская территория, и нам нужно немедленное прекращение огня; я готов к международному посредничеству; я готов к международному разведению сил; мы должны установить нормальный режим под международным наблюдением»[270].

Саакашвили почти наверняка преувеличенно верил в американскую поддержку. В частном порядке американские официальные лица были очень тверды со своими грузинскими визави, заявляя, что не поддержат их ни в каких военных действиях, однако их публичная позиция посылала менее строгий сигнал, питавший иллюзии грузинских «ястребов». Например, 10 июля в Тбилиси госсекретарь Кондолиза Райс, сделав в приватной беседе жёсткое предупреждение, публично тепло поддержала Саакашвили, начав свои замечания с решительного заявления о поддержке территориальной целостности Грузии. Один американский чиновник через четыре дня после начала войны сказал New York Times: «Грузины рассудили, что лучше потом попросить прощения, чем заранее спрашивать разрешения. Это было их решение. Они знали, что мы скажем „нет“»[271].

Вторая половина истории — это российская агрессия. Русские уже что-то планировали, а затем вмешались с подавляющей силой. Москва в месяцы, предшествовавшие войне, тайно перебрасывала в Южную Осетию и людей, и технику. Российские советники и военные обосновались в селе Джава, а местные рабочие помогали им строить там нечто вроде военной базы. В 2009 году генерал, командовавший российской операцией в Южной Осетии, Вячеслав Борисов, проговорился в радиоинтервью: «Наши силы прошли полную подготовку, проводя учения за неделю до [войны] ровно в тех же самых местах. И мы только что оттуда вышли, поэтому смогли совершить марш на Цхинвали гораздо лучше». Как мы видели, части Пятьдесят восьмой армии в июле тренировались прямо по ту сторону гор. Они находились в состоянии боевой готовности и смогли перейти в Южную Осетию практически мгновенно[272].

Наращивание российского присутствия и в Абхазии, и в Южной Осетии после апрельского саммита НАТО соответствовало усилиям Москвы ускорить скрытую аннексию обеих территорий, чтобы сохранить свой стратегический плацдарм на Южном Кавказе и ослабить правительство Саакашвили. Весьма вероятно, что в Южной Осетии у русских имелись планы ликвидировать прогрузинскую администрацию Дмитрия Санакоева в грузинских сёлах к северу от Цхинвали. Это избавило бы югоосетинское правительство от того, что оно считало своим главным раздражителем, и унизило бы президента Саакашвили, когда грузины побежали бы из сёл Санакоева. Если дело обстояло так, то русским 7–8 августа просто «повезло» — будучи застигнутыми врасплох на несколько часов, они смогли осуществить гораздо более масштабную операцию: полностью вытеснить грузинское присутствие из Южной Осетии и Абхазии, пройтись огнём по собственно Грузии и унизить Саакашвили и его западных покровителей. Российский документальный фильм о войне под названием Потерянный день, вышедший в 2012 году, восполнил некоторые из этих деталей. У фильма была очевидная внутриполитическая повестка: некоторые высокопоставленные российские военные, дававшие для него интервью, критиковали Медведева за его предполагаемые колебания 7 августа и хвалили Путина за решительные действия днём позже; тем самым фильм подпитывал кампанию за смену Медведева и возвращение Путина на пост президента России. Но он также показал, что с российской стороны существовали всеобъемлющие планы готовности к вмешательству в Южной Осетии.

Такова картина на земле. В более широком смысле война стала кульминацией нескольких лет скверной политики на Кавказе. Российскую стратегию понять проще всего: Россия просто пользовалась любой возможностью, чтобы максимально расширить своё присутствие в Абхазии и Южной Осетии. Это соответствовало московской политике утверждения сферы влияния на всём постсоветском пространстве и блокирования любых поползновений соседей вступить в НАТО, который она по-прежнему считала враждебным альянсом. Действия России против Грузии стали выглядеть ещё более угрожающе шесть лет спустя, когда она насильственно аннексировала Крым у Украины в нарушение множества подписанных ею международных соглашений. Две небольшие отколовшиеся от Грузии территории были важны не столько сами по себе, сколько как инструмент влияния на Тбилиси и Запад. Россия использовала эти два спора, чтобы обвинять Запад в «двойных стандартах» по Косово, и как разменную монету в других вопросах — например, в связи с расширением НАТО. После войны приоритеты изменились, и Россия использовала конфликт, чтобы набирать очки против Запада за обиды, накопившиеся у неё из-за Ирака и Косово. Постпред России при НАТО Дмитрий Рогозин так сказал об исходе конфликта: «Здесь [в Брюсселе] все понимают, что мы сделали, когда провели столь масштабную операцию и буквально за три дня не только разгромили грузинскую армию, построенную на американские деньги и под американским руководством, но и пресекли любую возможность быстрого вмешательства третьей страны. Это не просто очень серьёзная военная, психологическая и моральная победа России — это перчатка, открыто брошенная мировому лидеру современного мира»[273].

С грузинской стороны стратегия Саакашвили на протяжении четырёх лет состояла в том, чтобы изменить статус-кво на земле и в Абхазии, и в Южной Осетии и мобилизовать как можно больше западной поддержки для этого сдвига. Это означало оспаривание миротворческих форматов, опиравшихся на Россию; поднятие вопроса на самом высоком уровне на Западе и на международных саммитах; и перестройку армии, чтобы получить военный потенциал для устрашения сепаратистов или победы над ними. Это была опасная и в конечном счёте самоубийственная игра, но рождённая в том числе страхом, что ситуация на земле ускользает от Грузии. Опять же, после начала войны приоритеты изменились, и Саакашвили стал доказывать, что защита Грузии от России жизненно важна для нового мирового порядка. Он, например, писал: «Если международное сообщество позволит России раздавить наше демократическое, независимое государство, оно тем самым выдаст карт-бланш авторитарным правительствам повсюду. Россия намерена уничтожить не просто страну, но идею»[274].

Ставки в августе 2008 года поднялись настолько, что грузинскую и югоосетинскую стороны, при всей их вине, почти можно извинить за то, что они вступили в конфликт по инерции. Обе были политически неопытны и действовали в обстановке крайнего стресса и страха. Они знали, что в географии Южной Осетии один неверный шаг или перекрытие одной дороги может закончиться катастрофой; поэтому соблазн ударить первым, обороняясь, и вырвать у противника победу был очень велик. Точно так же действия России были жестокими и крайними, но они не должны были стать неожиданностью: они были логическим продолжением стратегических обязательств, которые Россия взяла на себя перед Абхазией и Южной Осетией за несколько предшествующих лет.

В этом смысле главная вина за конфликт, как ни странно, лежит на том единственном участнике, который не воевал и стремился остановить насилие, — на Западе. Грех Запада состоял в том, что он обещал больше, чем мог дать. В 1990-е годы Грузия проиграла войны в Абхазии и Южной Осетии во многом из-за чудовищных ошибок собственных лидеров. С тех пор Грузия изменилась, но по-прежнему был силён рефлекс считать две территории прежде всего «грузинской землёй», а о пожеланиях их коренных народов думать потом. Многим западным наблюдателям было ясно, что Абхазия, в частности, почти потеряна и что для её возвращения потребуются титанические усилия. Западные официальные лица, часто симпатизировавшие Грузии по другим причинам, неизменно доносили лёгкую часть послания — что они поддерживают территориальную целостность Грузии, — но недостаточно внятно говорили трудную часть: возвращение двух территорий будет очень долгим делом, требующим построения нового государства и пересмотра многих старых установок. Несколько финансировавшихся Западом неправительственных инициатив в Абхазии искали более творческие и долгосрочные пути преодоления конфликта между общинами на местах, опираясь на опыт таких мест, как Северная Ирландия, но преобладающие настроения были против них. Политика изоляции сепаратистов держалась сама собой и лишь толкала их глубже в объятия России.

Тем временем Москва начала продвигать собственную стратегическую повестку, хотя её по-прежнему сдерживала официальная поддержка грузинского суверенитета над двумя территориями. И снова реакция Запада была слабой. Если Запад не хотел увидеть новую Pax Russica в Абхазии и Южной Осетии, ему нужно было предложить сильную альтернативу; иначе надо было считаться и с российскими интересами. В конечном счёте западные правительства действовали недостаточно решительно, чтобы удержать грузинскую сторону от игры, которую она в итоге с треском проиграла. Стратегическим победителем оказалась Москва, умело игравшая на абхазских и осетинских страхах и западных колебаниях. Россия смогла задать очертания новой действительности на земле.

Соединённые Штаты, в частности, посылали множество сбивающих с толку сигналов. Тот факт, что американские войска находились в регионе якобы для подготовки грузинских войск к миротворческим и антитеррористическим задачам, а не к боевым действиям против Абхазии и Южной Осетии, был различием, которое ускользнуло от большинства наблюдателей, включая большинство грузин. Президент Буш неизменно хвалил Саакашвили, однако обязательства США перед Грузией были чисто риторическими. Когда в мае 2005 года Буш сказал на площади Свободы в Тбилиси: «Путь свободы, который вы избрали, нелёгок, но вы не пройдёте его в одиночку», — он не имел этого в виду буквально.

При администрации Обамы под прежней грузинской политикой подвели черту, и Кавказу, что неудивительно, был отведён более низкий приоритет в мировых делах по сравнению с такими проблемами, как распространение ядерного оружия, Иран, Афганистан, Северная Корея и изменение климата, когда в 2009 году Вашингтон объявил о новой политике «перезагрузки» с Россией. Вице-президент Джо Байден был направлен в Тбилиси, тогда как сам президент Обама отправился в Москву, что подчёркивало расстановку приоритетов: Грузия по-прежнему получала бы экономическую и риторическую поддержку, но её претензии не должны были ставить под угрозу новые отношения между Россией и Соединёнными Штатами.

Где-то посередине затерялись обычные грузины и осетины, которые и стали главными жертвами войны. Важно помнить, что грузино-осетинские отношения оставались сравнительно хорошими на уровне простых людей вплоть до начала боевых действий. Грузинские рабочие продолжали работать в Цхинвали до 7 августа, а некоторые даже оказались заперты там из-за боевых действий. По-прежнему существует множество смешанных браков и общих предприятий по разные стороны конфликта. Два села по разные стороны югоосетинской границы — грузинское село Мегврикеви и осетинское село Гром, например, — годами пользовались общим сельскохозяйственным рынком. В 1991 году жители грузинского села спасли Гром от разорения грузинскими боевиками. В 2008 году осетинские селяне отплатили добром, и грузинское село избежало нападений из мести после того, как его жители бежали. Однако теперь большой, вышедший на международный уровень спор возводит границу между этими двумя сёлами. В декабре 2008 года житель грузинского села по имени Захария жаловался, что скучает по своим осетинским друзьям и торговым партнёрам. «Я не знаю, кто был прав, а кто виноват, но этого не должно было случиться», — сказал он. Если бы это зависело от этих селян, грузино-осетинского конфликта никогда бы не было. Они не были виноваты, но пострадали больше всех.

В 2018 году, через десять лет после катаклизма пятидневной войны между Грузией и Россией, Южный Кавказ столь же разнообразен, как и в любой момент своей современной истории. Его разные территории — три признанных государства (Армения, Азербайджан и Грузия) и три непризнанных государства (Абхазия, Нагорный Карабах и Южная Осетия) — отдаляются друг от друга, поскольку каждое ищет собственное место в современном мире.

Завершая обновлённое издание этой книги в 2018 году, я приглашаю читателя в короткую поездку по региону. Тому, кто приезжал сюда в 1990-е, бросается в глаза одно: называть регион «постсоветским» уже не имеет особого смысла. С момента распада СССР в 1991 году выросло целое новое поколение, и никто из тех, кому сейчас меньше тридцати пяти, не помнит жизни советского гражданина. Наследие Советского Союза убывает год от года, а вместе с ним и русский язык, и влияние Москвы. Россия по-прежнему важна, но не настолько, насколько сама полагает. Этот край всё ещё «ближнее зарубежье России», но он соседствует и со многими другими странами, включая Иран, Турцию и Европейский союз. Эту реальность не осознают многие комментаторы, которые по-прежнему смотрят на страны бывшего СССР через российскую призму или, ещё уже, через призму Владимира Путина.

Это убывающее влияние во многом ускользает и от самой российской элиты, и она переоценивает свою власть в крае. Вот пример: один из ближайших друзей Путина со студенческих времён в Ленинграде 1970-х годов — азербайджанец Ильхам Рахимов. Когда Путин пришёл к власти, Рахимов использовал свои связи на высшем уровне, чтобы стать посредником в российско-азербайджанских отношениях, и много лет был совладельцем огромной московской гостиницы «Украина». Но у следующего российского лидера уже не будет таких связей с другой страной, выкованных в те времена, когда они были частью одного государства.

Панорама Баку, первой остановки в нашей поездке, рисует место, совершенно не похожее на тот город, который впервые стал столицей независимого Азербайджана в 1991 году. Нефтяное богатство взрастило лес небоскрёбов и превратило город в Дубай-на-Каспии. Самые высокие здания — три стеклянные «Пламенные башни», вздымающиеся на высоту 182 метров, — названы так из-за своей извилистой формы, подсвечиваемой ночью.

В 1980-е годы Баку был многонациональным советским городом и крупным промышленным центром. В 1918 году здесь недолго просуществовала возглавляемая большевиками Бакинская коммуна, сторонники которой позже приветствовали завоевание города Красной армией в 1920 году, пришедшей с севера. Многочисленные народы города говорили между собой по-русски. На улицах Баку вы и сегодня услышите много русской речи, произносимой с обаятельным местным акцентом, в котором интонация повышается к концу предложения. Но сейчас главным образом звучит азербайджанский язык. Опрос, проведённый Кавказским центром исследований и ресурсов в 2013 году, показал, что 64 процента населения «не имели базовых знаний» русского языка или были начинающими. (В Грузии соответствующий уровень незнания русского в 2018 году был значительно ниже — 33 процента, а в Армении, сохраняющей тесный союз с Россией, — 19 процентов.) Молодые образованные люди могут говорить по-английски лучше, чем по-русски. Многие обычные люди одноязычны.

Россия теперь конкурирует за влияние в Азербайджане с ЕС, Ираном, Турцией и — всё в большей степени — Китаем, который входит в тройку крупнейших инвесторов во всех трёх странах Южного Кавказа. Долгожданное открытие железной дороги Баку — Тбилиси — Карс в октябре 2017 года не только связало Азербайджан, Грузию и Турцию, но и дало Китаю новый путь в Европу в обход России.

Многие из миллиардов, заработанных Азербайджаном на нефти, укрепили государственность страны. «Палаточные лагеря», где жили беженцы и вынужденные переселенцы из-за нагорнокарабахского конфликта, закрыли, а их обитатели получили новое жильё. Азербайджан заявил о себе на международной арене. Он открыл несколько десятков новых посольств по всему миру и был избран непостоянным членом Совета Безопасности ООН в 2011 году. Государственная нефтяная компания Азербайджанской Республики, SOCAR, стала одним из крупнейших инвесторов в Турции и приобрела две трети акций оператора газотранспортной сети Греции.

Однако значительная часть денег осела в карманах немногих, кто покупал частные самолёты, квартиры в лондонском Мейфэре и виллы на юге Франции. В одной из «Пламенных башен» открылся дилерский центр производителя люксовых автомобилей Lamborghini. Ниже трёх башен каскад новых торговых центров и отелей стекает вниз к Каспийскому морю волной мрамора. Эта роскошь стала выглядеть вызывающе, когда нефтяные доходы страны резко упали в 2015 году. Миллиарды ушли и на престижные затеи, которые приносили недолгую славу ценой баснословных трат. Среди них — песенный конкурс «Евровидение» (2012), первые Европейские игры (2015) и гонка «Формулы-1» (2016) в Баку. В 2010 году правительство потратило 32 миллиона долларов на возведение самого высокого в мире флагштока (высотой 162 метра), на котором развевался самый большой в мире флаг. Арена Crystal Hall для мероприятий «Евровидения», по сообщениям, обошлась в 350 миллионов долларов. Церемония открытия Европейских игр стоила 95 миллионов долларов, а олимпийский стадион, где проходили основные соревнования, — 400 миллионов долларов. Через год после Игр стадион пустовал так, что его сдавали под свадьбы.

Правительство меньше тратило на долгосрочное развитие. Несмотря на многочисленные разговоры о том, чтобы поднять ненефтяную часть хозяйства, около 90 процентов доходов Азербайджана по-прежнему поступало от нефти и газа. Новую инфраструктуру строили, а вот в образование вкладывали мало: государственные расходы на него снизились до 2,7 процента, что ниже среднего европейского показателя в 4,5 процента.

Параллельно Азербайджан взял авторитарный курс и превратился в нечто более похожее на диктатуру среднеазиатского типа, чем на политически плюралистическую страну, каковой он ненадолго показался в 1992 году или был в период Первой республики 1918 года. В 2009 году президент Ильхам Алиев провёл референдум о внесении поправок в конституцию и изменении ограничений на количество президентских сроков, что позволило ему баллотироваться на третий срок в 2013 году. Он так и сделал и был должным образом избран, получив предсказуемо огромные 84,5 процента голосов. В 2018 году он выиграл четвёртый срок, теперь продлённый до семи лет, практически не имея оппозиции.

Начиная с 2013 года правящий режим начал подавлять инакомыслящих и оппозиционные голоса. Началось с того, что посадили Ильгара Мамедова, лидер прозападной оппозиционной партии «Республиканская альтернатива» (REAL), который планировал участвовать в президентских выборах. (Мамедова выпустили в августе 2018 года после нескольких постановлений Европейского суда по правам человека против его содержания под стражей.) Позднее по сомнительным обвинениям арестовали и посадили больше десятка прозападных лидеров гражданского общества, правозащитников и журналистов. Среди них были правозащитница Лейла Юнус; её муж, историк Ариф Юнус; адвокат Интигам Алиев; журналистка Хадиджа Исмаил; и молодёжный активист Расул Джафаров. (Всех пятерых позже выпустили, но затем арестовали других, менее известных активистов.) В то же время западные организации, включая Национальный демократический институт, Корпус мира, Международный совет по исследованиям и обменам (IREX), Радио Свобода и Oxfam, были закрыты или вынуждены покинуть страну.

Отношения Азербайджана с Западом ограничивались сотрудничеством в сфере энергетики и безопасности. В то же время наметилось новое сближение с Россией накануне президентских выборов в октябре 2013 года. За два месяца до азербайджанских выборов президент Владимир Путин посетил Баку в сопровождении высокопоставленных чиновников. Значительная часть российской Каспийской флотилии демонстративно пришла следом и на время его пребывания стояла в бакинской бухте.

Почему же произошёл крен в сторону диктатуры в стране, которая была сильнее и богаче, чем когда-либо, чья элита должна была бы чувствовать себя в полной безопасности? Потому что, судя по всему, азербайджанская элита не чувствует себя в безопасности. Президент Ильхам Алиев и члены его правящего круга, как сообщается, говорили в частных беседах, что опасаются народных восстаний «арабской весны» 2011 года или Майдана в Украине в 2013–2014 годах. Как и в России, в западных продемократических организациях видели опасных проводников «смены режима». Тесные отношения с путинской Россией (а также со всё более авторитарной Турцией), а не с Западом, давали надёжную страховку от любого восстания.

Для укрепления власти конституционный референдум 2016 года не только продлил президентский срок до семи лет, но и учредил институт вице-президентства, при этом первая леди Мехрибан Алиева стала первым вице-президентом. Это закрепило статус её семьи, Пашаевых, как де-факто первой семьи Азербайджана, обладающей беспрецедентным политическим влиянием и богатством. Компания Pasha Holdings, чей генеральный директор — двоюродный брат первой леди, владеет отелями, горнолыжными курортами, банками, а также страховыми, туристическими и строительными компаниями.

По всему Южному Кавказу неформальные центры власти важнее государственных институтов. В Азербайджане неформальная «неопатримониальная» власть — это всё. Рабочие места, ресурсы и услуги распределяются через личные связи, стекая вниз от одного или нескольких патронов к сети клиентов. Государственная должность мало что значит. Например, с 1996 по 2018 год у Азербайджана был премьер-министр Артур Расизаде, у которого не было политического веса; за пределами страны его не знали, и уход его почти не заметили.

Реальная власть находилась в другом месте. Министр по чрезвычайным ситуациям Кямаледдин Гейдаров — владелец, среди прочего, футбольного клуба «Габала» — и министр налогов Фазиль Мамедов обладали гораздо большим богатством и влиянием, чем можно было бы ожидать при столь незначительных политических должностях, и даже имели собственные примитивные частные армии. По выражению Одри Альтштадт, лучшего историка современного Азербайджана, президент Ильхам Алиев — «краеугольный камень» этой системы. Он незаменимая центральная фигура, которая скрепляет всё воедино и выступает арбитром в спорах — но также возникает ощущение, что он раздавлен тяжестью системы[275].

В 2015 году система Азербайджана пошатнулась. Цены на нефть упали, и поспешная девальвация азербайджанской валюты — маната (см. главу 6) — больно ударила по городскому среднему классу Баку и привела к резкой остановке «Баку эпохи бума». Ещё более серьёзные последствия краха ощущались в провинциях. Разрыв между процветающей столицей и бедствующими провинциями — печальная особенность, общая для всех трёх стран Южного Кавказа, которую легко не заметить случайному приезжему, видящему одни столицы. В Азербайджане контраст между богатым Баку и остальной страной разителен. Даже второй по величине город Азербайджана Гянджа (бывший Кировабад и Елизаветполь) выглядит жалким бедным родственником по сравнению со столицей.

Маленькие азербайджанские городки в эпоху Ильхама Алиева, как правило, выглядят одинаково. В них есть недавно построенное шоссе, «Олимпийский центр» для занятий спортом и ухоженный памятник Гейдару Алиеву в благоустроенном парке, где местные жители могут почитать покойного отца нации. А вот настоящей хозяйственной жизни там немного. Скрытая безработица и неполная занятость — проклятие Южного Кавказа, особенно в провинциях, даже при том, что официальный уровень безработицы довольно низок. На пике нефтяного бума в 2013 году «Кавказский барометр» — ежегодный опрос, проводимый организацией CRRC, — показал: 60 процентов опрошенных азербайджанцев сказали, что у них нет работы, и более половины — что их ежемесячный доход составляет менее 250 долларов. По всему краю сёла наполовину опустели: люди рабочего возраста уехали в Россию или Турцию на заработки, а пожилые остались.

В годы изобилия эти города и сёла держались на деньгах, которые слали уехавшие на заработки. Но падение цен на нефть сильно задело и Россию, и многие азербайджанцы, работавшие там, вернулись домой — для хозяйства это был двойной удар. В январе 2016 года в десятке мест по всему Азербайджану вспыхнула серия уличных демонстраций. Протесты утихли после того, как правительство пообещало отменить некоторые повышения цен. Видеозаписи в социальных сетях показали, что многие протестующие были вернувшимися из России людьми в кожаных куртках, говорившими по-русски.

К 2018 году режим вновь встал на более твёрдую почву: цена на нефть поднялась. Открытие железной дороги Баку — Тбилиси — Карс и новый контракт, продлевающий разработку нефтяных месторождений Азери — Чираг — Гюнешли, обещают ещё большую стабильность. Однако у правительства по-прежнему ограниченные возможности решать проблемы с помощью денег. Протесты 2016 года открыли азербайджанской элите неопровержимую правду: большая часть общества совсем не похожа на неё. Азербайджанское общество в 2018 году молодо; около 40 процентов населения моложе двадцати пяти лет. Они бедны, подавляющее большинство зарабатывает менее 400 долларов в месяц. Они также более религиозны. Согласно опросу Pew Forum 2012 года, более 96 процентов азербайджанцев называют себя мусульманами, как шиитами, так и суннитами, а 70 процентов тех, кто считает себя верующими, говорят, что молятся чаще одного раза в день[276].

Светская элита по-прежнему удерживает власть в Баку. Приезжий в столицу этой мусульманской страны может задаться вопросом, где же все мусульмане. На улицах Баку никогда не слышно призыва к молитве. Президент Алиев действительно совершил паломничество в Мекку в 2015 году, но роскошная жизнь его семьи и модные западные наряды не слишком похожи на набожность. За пределами центра Баку складывается иная картина. Беспредельная продажность режима и его тесные отношения с Израилем питают вражду благочестивых мусульман к правителям страны.

Шииты по-прежнему составляют большинство — около двух третей мусульман страны. На юге страны, у иранской границы, и особенно среди талышского меньшинства, говорящего на языке, родственном фарси, сильно иранское влияние; в этом регионе Иран финансирует мечети и медресе. Суннитов, многие из которых живут на севере, близ неспокойного российского Дагестана, становится больше. Однако Азербайджану повезло в одном: его до сих пор не тронули шиитско-суннитская вражда и резня, раздирающие Ирак и Сирию. Главным образом потому, что при коммунистах шиитско-суннитские различия стёрлись, поэтому многие азербайджанцы не причисляют себя строго к той или иной вере.

Государственные репрессии в отношении как шиитов, так и суннитов и политика нулевой терпимости к тем, кто носит бороды или платки, способствуют радикализму. По словам Одри Альтштадт, «азербайджанское правительство смешивает реальные угрозы светской государственности с менее значительными вызовами со стороны критиков режима, использующих исламскую риторику, плакаты [аятоллы] Хомейни и/или носящих бороды. По мере роста как веры, так и практики ислама государство ведёт себя так, будто единственные „неопасные“ проявления благочестия или религиозной обрядности — это те, что контролируются государственными институтами»[277].

Правительство преследует шиитских религиозных деятелей. Умеренный священнослужитель Гаджи Ильгар Ибрагимоглу (Аллахвердиев), лидер бакинской Джума-мечети и самопровозглашённый правозащитник, власти его преследовали, а мечеть его в 2004 году закрыли. Более радикального лидера Исламской партии Азербайджана Мовсума Самедова посадили в 2011 году.

С начала войны в Сирии произошли гораздо более масштабные репрессии против суннитов, подозреваемых в приверженности экстремистскому салафизму. Считается, что несколько сотен азербайджанцев отправились воевать в Сирию, многих завербовали в бедном промышленном Сумгаите. Северные районы Азербайджана, граничащие с неспокойным российским регионом Дагестан, где проживает лезгинское меньшинство, также служат вербовочной базой для суннитских экстремистских боевых групп, таких как так называемое Исламское государство в Ираке и Сирии. При задержании их членов применяется политика нулевой терпимости. Сообщается, что в 2017 году азербайджанского гражданства лишили 151 человека за участие в боевых действиях в рядах террористических организаций. Рабият Асланова, председатель парламентского комитета по правам человека, заявила, что подозреваемые бывшие боевики должны «предстать перед законом, поскольку всё, что они делали, было абсолютно незаконно»[278].

Истинные масштабы радикальных исламских настроений в Азербайджане настолько скрыты, что о них трудно судить сколько-нибудь определённо. С уверенностью можно сказать лишь одно: молодое поколение более религиозно, чем старшее. Хорошо это или плохо, конец Советского Союза ознаменовал также отход от более светской и многонациональной системы ценностей.

У Азербайджана масса новых проблем внутри страны и за рубежом. Однако одной проблеме в 2018 году было уже тридцать лет, и она была опаснее, чем когда-либо прежде: неурегулированный конфликт вокруг Нагорного Карабаха.

Далеко на западе Азербайджана, в большом отдалении от Баку, дороги выводят на равнины, которые летом становятся пыльной котловиной, а зимой покрываются коркой снега. Встречаются небольшие сёла, в каждом из которых — по одному минарету с остроконечным верхом. Военных машин серого и зелёного цвета становится всё больше. В конце концов дороги сходят на нет в путанице блокпостов и военных лагерей. Следующая остановка в нашем путешествии — шрам длиной 160 миль, который до сих пор пересекает Азербайджан и известен как линия соприкосновения. Это линия прекращения огня, установленная в мае 1994 года, чтобы остановить карабахский конфликт, оставивший обширные районы азербайджанской территории под армянским военным контролем. Задуманная как временная мера до заключения полноценного мирного соглашения, она остаётся на месте с тех самых пор.

Неурегулированный армяно-азербайджанский конфликт вокруг Карабаха редко перерастает в насилие такого масштаба, которое попало бы в международные заголовки, но он отбрасывает огромную тень на весь Кавказ. Больше всего прочего именно этот конфликт сдерживает развитие края. Он сталкивает две из трёх стран в бесконечном противостоянии друг с другом, отравляет политику, вредит хозяйству и отвлекает миллиарды от общественных нужд на военные расходы. Для Азербайджана это означает, что одна седьмая его территории де-юре находится под контролем иностранных сил. Две самые протяжённые границы Армении — с Азербайджаном и Турцией — закрыты; её торговые пути на восток и запад заблокированы; и ей приходится полагаться на военный союз с Россией, чтобы чувствовать себя в безопасности.

В 1990-е годы окопы, образующие линию соприкосновения вокруг Нагорного Карабаха, были относительно спокойными, и их занимали легковооружённые призывники. С тех пор эти окопы почти не сдвинулись с места. Международное присутствие по-прежнему ограничивается небольшим числом невооружённых наблюдателей из Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, которые дважды в месяц совершают инспекционные визиты на передовую.

Однако сама зона конфликта превратилась в один из самых опасных участков на карте мира — в устрашающий военный пояс, ощетинившийся тяжёлым оружием. По обе стороны линии стоят по 20 000 солдат. Обе армии теперь имеют тяжёлую артиллерию и ракеты большой дальности. Азербайджанцы, проигравшая сторона в конфликте 1990-х годов, потратили миллиарды, чтобы добиться военного превосходства, и закупили грозную технику: ударные вертолёты российского производства, истребители Сухого и израильские «дроны-камикадзе», которые были со смертоносным эффектом применены в боевых действиях в апреле 2016 года. Вместо ружейной перестрелки стороны регулярно нарушают режим прекращения огня — как вдоль линии соприкосновения, так и по всей протяжённости международной границы между Арменией и Азербайджаном — с помощью дальнобойных снайперов и миномётов. В июле 2017 года двухлетняя азербайджанская девочка и её бабушка погибли в селе Алханлы в результате попадания армянского артиллерийского снаряда.

Территория под контролем армян начинается по другую сторону нейтральной полосы — зоны, превратившейся в заросли чертополоха. Хотя мир признаёт Агдам и другие города суверенной территорией Азербайджана, сам город лежит пустым и разрушенным, и с момента захвата в 1993 году им управляют армяне. Наше армянское путешествие начинается не в столице Ереване, а на оккупированных территориях к востоку от Карабаха. В некотором роде это уместно, поскольку логика «абсолютной безопасности» в карабахском конфликте — необходимость защищать земли, завоёванные в 1994 году, и сохранять Нагорный Карабах как армянскую территорию в ущерб любым азербайджанским претензиям — по-прежнему остаётся главным двигателем всей армянской государственной политики. Это также одна из главных причин того, почему в течение двух десятилетий после 1998 года два карабахских армянина занимали пост президента Армении. В 2016 году в Армении был придуман новый лозунг, чтобы привить тот же патриотизм молодому поколению: Армения, находящаяся в состоянии приостановленной войны с Азербайджаном, — это «армия-нация».

Карабахский конфликт столь трудноразрешим во многом потому, что армяне по-прежнему удерживают — полностью или частично — не только сам Нагорный Карабах, но и семь прилегающих азербайджанских районов (см. главу 4). В 1990-е годы армяне заявляли, что захватили эти районы как буферную зону, которую затем можно будет обменять в ходе политических переговоров и вернуть Азербайджану. Это по-прежнему основа международных переговоров, но временное стало полупостоянным. С каждым годом без мирного соглашения граница между Нагорным Карабахом — автономной областью советской эпохи, на которую армяне заявили права в 1988 году, — и окружающими территориями размывается. В Агдамском районе армяне открыли для посетителей археологический памятник того, что, по их словам, является древним армянским городом Тигранакерт, — не слишком тонкий намёк на то, что это древняя армянская земля. Недавно отремонтированная дорога соединяет Карабах и Армению через большой оккупированный азербайджанский Кельбаджарский район.

В Степанакерте, столице «Нагорно-Карабахской Республики», не осталось и следа от руин и военных разрушений, которые всё ещё уродовали этот город в конце 1990-х годов. Деньги армянской диаспоры придали городу респектабельный — даже щеголеватый — вид. Армяне из Калифорнии и Франции потратили миллионы на дороги и памятники этой земли и ежегодно приезжают сюда тысячами. Они могут сидеть на террасе отеля «Армения», любуясь новым зданием парламента с великолепным белым куполом, потягивать эспрессо и пользоваться Wi-Fi, прежде чем сесть на автобус и отправиться на экскурсию по прекрасным средневековым церквям Амараса и Гандзасара, ныне тщательно отреставрированным. Для многих «Арцах», как его теперь официально называют карабахские армяне, — это идеальная армянская территория, которой Республика Армения так и не стала после обретения независимости; это непризнанное государство, построенное снизу вверх, и они надеются, что мир в конечном итоге признает его суверенным государством.

Всё это, конечно, обманчиво. Это по-прежнему зона боевых действий, куда ежегодно призываются тысячи молодых армян и азербайджанцев, чтобы стоять в окопах друг напротив друга. Армянский Карабах — это маленькая Спарта, где каждый молодой человек служит в армии, а большая часть экономики ориентирована на поддержку вооружённых сил. Каждую весну, когда в горах вокруг линии соприкосновения тают снега, наблюдатели за карабахским конфликтом задаются вопросом, не станет ли этот год годом возобновления войны. Миротворцев на линии фронта нет, мирный процесс почти мёртв, и некоторые азербайджанцы призывают отвоевать утраченные земли военной силой. А карабахские армяне поэтому живут в готовности в любой миг вступить в войну. Спустя три десятилетия после начала конфликта в 1988 году он остаётся столь же незавершённым и опасным, как прежде.

Из больших городов Кавказа армянская столица Ереван, кажется, наименее изменилась с момента распада СССР в 1991 году. Центр города до сих пор выглядит как советские 1950-е, с монументальными зданиями розового и фиолетового цвета, построенными из местного вулканического камня, известного как туф. Это не броский город. Это подкрепляет восприятие Армении как самой спокойной, стабильной и неизменной из трёх стран Южного Кавказа — или, как сказали бы другие, самой изолированной и стагнирующей из них. Этническая однородность — 98 процентов населения составляют этнические армяне — и две закрытые границы с Азербайджаном и Турцией также, по-видимому, способствуют предсказуемости. В начале 2018 года несменяемая элита и всё то же руководство во власти обещали ещё больше прежнего, в лучшем случае с некоторыми скромными экономическими улучшениями. Ереван, по-видимому, был городом, где ничего не менялось.

В апреле 2018 года жители Еревана опровергли этот стереотип. Самые большие толпы, которые Армения видела со времён карабахских демонстраций начала 1988 года, парализовали город. Несколькими неделями ранее Никол Пашинян, оппозиционный депутат парламента, начал марш протеста по стране всего с несколькими десятками сторонников. Постепенно его мирный протест захватил воображение армянской общественности, которая была угрюмо недовольна статус-кво, но не верила, что у неё есть голос, чтобы сказать об этом.

Пашинян выбрал момент, когда правящий режим Армении был наиболее слаб. 9 апреля, по завершении второго и последнего президентского срока Сержа Саргсяна, вступила в силу новая конституция. Должность президента понизили до почти церемониальной, как в Германии или Италии. Армен Саркисян (не родственник своему предшественнику, носящий ту же фамилию, но пишущуюся иначе), уважаемый дипломат, учёный и бизнесмен, принял президентскую присягу. Серж Саргсян перешёл по горизонтали — стал премьер-министром; должность эта теперь наделена теми же полномочиями, что и у британского главы правительства, контролирующего экономику, внешнюю политику и безопасность. Таким образом, всё изменилось, но всё осталось по-прежнему. Саргсян сохранил высший пост в стране — и даже те же кабинеты, которые он занимал последние десять лет. Как в России, Турции и Азербайджане, конституционная уловка позволила той же группе сохранить контроль.

^{_{Молодые революционеры. Протестующие во время ненасильственной революции в Армении в апреле 2018 года в Ереване размахивают плакатами с требованием отставки Сержа Саргсяна. Ваграм Багдасарян.}}

Когда 13 апреля он дошёл до Еревана, демонстрации разрослись. Общественное мнение на современном Южном Кавказе — не монолит, а волна. Большая часть населения поддерживает своих правителей — и подтверждает это на выборах и в опросах общественного мнения — из смеси инерции, инстинктивной лояльности, влияния государственных СМИ, давления начальства и угрозы репрессий. Но стоит обществу увидеть, что перемены близко, — и правящий режим сметает быстро. В Армении протестное движение Пашиняна «Отклони Сержа» (merjinserjin, фраза, которая по-армянски рифмуется) стало этой волной. Сотни тысяч простых армян начали присоединяться.

Армянские лидеры протеста извлекли тяжёлые уроки из насилия 2008 года, а также из кровопролития на Майдане в Украине в 2014 году. Лучшим примером была серия мирных демонстраций 2015 года под названием «Электрик Ереван», вызванных повышением тарифов на электроэнергию армянской энергетической компанией, принадлежащей России. Правительство уступило и отменило повышение — но новое поколение молодых армян уже вошло во вкус мирного протеста. Продолжение «Электрик Еревана» пришло в 2018 году, и теперь ток шёл по уличной политике. Активисты проповедовали ненасилие и говорили полиции через мегафоны, что они их друзья. Они также позаботились о том, чтобы демонстрация была посвящена исключительно армянской внутренней политике, а не геополитике. Протестующие не держали флаги ЕС, как в Украине, и не несли антироссийские плакаты. Все несли армянский триколор и превратили демонстрацию в карнавал патриотизма, мирного протеста и насмешек над правительством.

Массовый карнавал поставил Саргсяна перед выбором: подавить протесты силой — но это означало бы большое кровопролитие — или вступить в переговоры. На короткой телевизионной встрече с Пашиняном Саргсян заявил, что не примет ультиматум об отставке, и вышел из комнаты. Однако его народная легитимность рассыпалась. 23 апреля он объявил об отставке с необычайными словами: «Никол Пашинян был прав, я ошибался». Его союзникам по Республиканской партии потребовалось чуть больше времени, чтобы капитулировать. После того как ещё один день общенационального протеста вновь парализовал страну, 8 мая парламент согласился назначить Пашиняна главой нового временного правительства.

Уходящий лидер Саргсян был не столько автократом, сколько генеральным директором конгломерата — элитной сети, захватившей страну и имевшей своих представителей в каждом армянском городе и селе. Поэтому уличные протесты касались отнюдь не только его одного. Конгломерат сосредоточивался вокруг Республиканской партии, которая доминировала в парламенте и во всех местных муниципалитетах на выборах, победу в которых ей всегда гарантировали. Эта ключевая группа, деловая и политическая элита Армении, владела или управляла большинством самых доходных предприятий страны и имела все основания сопротивляться дольше, чем её лидер. Эти люди владели безвкусными фальшивыми римскими виллами, ездили на «хаммерах» или «бентли» и были предметом всеобщего отвращения. Одним из самых пресловутых был Самвел Алексанян (по прозвищу «Лифик Само» — от русского слова «лифчик»: у его отца в советские времена был магазин бюстгальтеров), владевший сетью супермаркетов и контролировавший импорт сахара и сливочного масла в страну.

Другой, бывший командующий армией Манвел Григорян, управлял кафедральным городом Эчмиадзином как личным феодальным владением. Когда Григоряна арестовали, по стране прокатился вздох изумления. Телевизионные кадры его загородного дома показали частный арсенал из ружей, винтовок и боеприпасов и гараж, полный автомобилей «хаммер» и «рейндж-ровер». Ещё больше публику потрясли машина скорой помощи, подаренная армии, и запасённые пожертвования едой и аптечками, которые присылали школьники во время боёв в апреле 2016 года, вместе с их рукописными записками. Власти сообщили, что Григорян использовал продуктовые пожертвования, чтобы кормить тигров и медведей в своём частном зоопарке[279].

Подобные открытия возмутили подавляющее большинство армян, ощущавших себя жертвами экономического неравенства. Средние доходы в Армении составляли несколько сотен долларов в месяц и заметно не росли уже десятилетие. Денежные переводы от гастарбайтеров из России по-прежнему составляли около пятой части национальных доходов. Хозяйственная отсталость по-прежнему гнала людей из страны с ужасающей быстротой. Международная организация по миграции подсчитала, что в 2015 году за пределами страны проживало 23,7 процента всех граждан, родившихся в Армении. В общей сложности в 2018 году в Армении жило примерно на полмиллиона человек меньше, чем в позднесоветскую эпоху тремя десятилетиями ранее. Единственным новым сектором, который развивался успешно, были информационные технологии (ИТ), где было занято около 15 000 человек. Не зная границ, эта отрасль не задевала укоренившихся монополий. В Ереване теперь есть модные места вроде «Хаба», где молодые специалисты могут работать над стартапами в опенспейс-офисах. Эти ИТ-специалисты в апреле 2018 года массово вышли на протест.

У армянской «бархатной революции» были свои армянские особенности. Почему Саргсян, боевой участник карабахского конфликта и хозяин силовых структур Армении, после десяти лет у власти предпочёл сдаться, а не устроить расправу? Его решение, судя по всему, отчасти проистекало из патриотизма и понимания, что ему не грозит вендетта. Кроме того, национальная солидарность — опасение, что Азербайджан может воспользоваться моментом национальной слабости и начать наступление на карабахском фронте, — подсказывала ему, что насильственное подавление протестов могло бы поставить под угрозу безопасность страны.

Пашинян, которому в июне 2018 года исполнилось сорок три, был на двадцать лет моложе Саргсяна и представлял новое поколение и иной взгляд на вещи. Он завоевал поддержку толпы харизматичными речами и подчёркнуто скромным поведением. Будучи парламентарием, он жил с женой и четырьмя детьми в обычной трёхкомнатной квартире из тех, в каких обитало большинство его товарищей по протесту. На протяжении всего своего пешего пути через Армению и протестов, по мере того как росла его борода, лидер оппозиции носил одну и ту же камуфляжную футболку и кепку с надписью «Духов» (что примерно означает «Сопротивляйся» или «Мужество»). Всё это отмечало его и его команду — в основном ещё более молодых, чем он, — как мужчин и женщин, почти не несущих на себе отпечатка Советского Союза.

Успешная бархатная революция в Армении касалась прежде всего внутренних вопросов, а не геополитики. Это не помешало множеству иностранных обозревателей, как всегда, писать в заголовках «Россия» и «Путин». Некоторые называли Армению «задним двором России», очевидно не взглянув на карту и не заметив, что у двух стран нет общей границы.

Как бы то ни было, Москва примечательна тем, что держалась в стороне от кризиса — и благодаря мудрому инстинкту, что геополитическая ориентация Армении, в отличие от украинской, не изменится, и благодаря осознанию, что вмешательство лишь спровоцирует антироссийскую ответную реакцию. На первой встрече с президентом Владимиром Путиным 14 мая Пашинян поблагодарил российского лидера за его «взвешенную позицию» — невмешательство России — в кризисе. Пашинян, ранее выступавший за выход Армении из Евразийского экономического союза, заверил хозяина, что на самом деле таких планов у него нет.

Московско-ереванские отношения были слишком важны для обеих сторон, чтобы ставить их под сомнение. Россия сохранила свою главную военную базу на Южном Кавказе в армянском городе Гюмри. Армения нуждается в России как в главном гаранте своей безопасности — даже понимая, что у России также прочные отношения с Азербайджаном. Благодаря совместному членству в Организации Договора о коллективной безопасности Армения может покупать российское оружие со скидкой. У двух стран есть соглашение о совместной противовоздушной обороне, и Ереван в июне 2016 года ратифицировал договор об эксплуатации совместной российско-армянской системы ПВО. В 2015 году Москва предоставила Армении кредит в размере 200 миллионов долларов на закупку российского оружия, включая новые крылатые ракеты «Искандер», которые были продемонстрированы на параде в День независимости Армении.

Эти связи также означают, что отношения стали прагматическими, основанными на оружии и деньгах. Именно соображения безопасности, а не экономики, подтолкнули Сержа Саргсяна к вступлению в проект Путина — Евразийский экономический союз (ЕАЭС) в 2013 году. Вступление в союз со странами, с которыми у Армении не было общих границ и чьё хозяйство было устроено совсем иначе, имело мало смысла. В сентябре 2013 года Саргсян отказался от тщательно согласованного Соглашения об ассоциации с ЕС, вылетел в Москву и объявил, что Армения вступает в Таможенный союз с Россией и Беларусью, предшественник ЕАЭС. Очевидно, под давлением Саргсян уступил «предложению, от которого не смог отказаться». В Москве, рядом с Путиным, Саргсян послушно заявил: «Я уже неоднократно говорил, что, находясь в одной системе военной безопасности, невозможно и неэффективно изолироваться от соответствующего экономического пространства». Для Путина это заявление было не в меньшей, а может, и в большей степени связано с попыткой склонить на свою сторону Украину, охваченную первыми майданными протестами, чем с Арменией.

Своими действиями Россия показала, что никакой стратегии в отношении Армении у неё нет, кроме желания сохранить там свою военную базу и удержать в собственности экономические активы, приобретённые ею в 2000-х годах. Ряд шагов убедил армян, что Россия не руководствуется их интересами. Очевиднее всего то, что решение Москвы продавать оружие Азербайджану показало, что в карабахском конфликте её лояльность расколота. После четырёхдневной войны 2016 года это обернулось в Армении вспышкой недовольства Россией. На протяжении многих лет Москва так и не поддержала главное требование армянских бизнесменов, торгующих с Россией, — облегчить автомобильное сообщение через Грузию. Главный автомобильный пограничный переход между Грузией и Россией через Кавказ в Верхнем Ларсе был непроходим четыре или пять месяцев в году, что ограничивало сообщение между Россией и Арменией. Достигнутая при посредничестве Швейцарии сделка, позволившая России вступить во Всемирную торговую организацию в 2011 году, предусматривала открытие трёх «транзитных коридоров» для международных перевозок, два из которых должны были пройти по территории Абхазии и Южной Осетии, при этом швейцарские таможенные наблюдатели получали право проверять грузы. И армянские, и российские бизнесмены активно лоббировали эту сделку, и появились признаки того, что она может быть наконец завершена в 2018 году. Но Кремль медлил с окончательным одобрением. Из подобных сигналов армяне сделали вывод, что Россия — партнёр, а не друг. На более фундаментальном уровне Москва больше не является метрополией для молодого поколения армян. Единственная её привлекательность — экономическая.

Каждое армянское правительство после обретения независимости провозглашало внешнюю политику, основанную на «комплементаризме» или «многополярности» — иными словами, на партнёрстве со многими государствами, а не только с Россией. В 2018 году у Армении было больше шансов воплотить это в реальность, чем двадцать пять лет назад. В 2017 году ЕС и Армения подписали Соглашение о всеобъемлющем и расширенном партнёрстве. Это была попытка спасти политическую часть проекта соглашения об ассоциации, от которого отказались в 2013 году, признав при этом, что экономические элементы несовместимы с членством Армении в ЕАЭС. Стороны договорились о сотрудничестве в сфере надлежащего управления, охраны окружающей среды, борьбы с терроризмом и по другим направлениям.

Армянская диаспора также начинала играть иную роль. Из более чем 10 миллионов армян в мире менее трети живёт в Республике Армения. Большинство — потомки османских армян, переживших геноцид армян 1915 года, чья родина в восточной Турции для них утрачена. Эта огромная диаспора — потенциально колоссальный ресурс для Армении, но ресурс, который так и не был по-настоящему использован. «Восточные» армяне, живущие в нынешней Армении, и «западные» армяне, составляющие большинство диаспоры, по-разному понимают, что значит их армянская идентичность. Главной заботой диаспоры и её организаций всегда была несправедливость, причинённая геноцидом родителям и дедам её нынешних членов; за этим стояло желание добиться от мира признания убийств 1915 года геноцидом и сопровождались информационной войной с Турцией. Республика Армения значила для них меньше. В постсоветской Армении многие представители диаспоры предпочитали финансировать «мягкие» проекты — восстановление церквей, детские благотворительные программы, — а не ввязываться в трудное дело государственного строительства.

Памятные мероприятия к столетию геноцида в 2015 году стали поворотным моментом. Когда они завершились, у многих влиятельных представителей диаспоры возникло чувство, что страница перевёрнута; они стали искать другие проекты и в результате начали активнее участвовать в жизни Армении. Как сказала в интервью одна из них, Сара Анджарголян, генеральный директор и соучредитель Impact Hub Armenia: «Идея в том, чтобы сменить динамику — перейти от постгеноцидной благотворительности к инвестициям в предпринимательство»[280].

Приток иностранцев помог оживить Ереван. Город, возможно, всё ещё немного сероват, но он гораздо более космополитичен, чем в 1990-е: теперь это город индийских студентов-медиков, хорошо финансируемой школы китайского языка и толп иранских туристов. Армянские беженцы из Сирии открыли кафе и магазины. Медленно, но верно, в известных пределах, Ереван становится международным городом — местом, которое наконец ощущается как столица.

Несмотря на оптимизм, воцарившийся в Армении после бархатной революции, кое-что не изменилось — в том числе политическая география страны. В ясный день из Еревана видны величественные двойные вершины горы Арарат, парящие над горизонтом — и по-прежнему по ту сторону закрытой границы с Турцией. Две самые протяжённые границы Армении — с Азербайджаном и Турцией — остаются закрытыми как прямое следствие карабахского конфликта. Стране остаются лишь два пути во внешний мир. Один — через горную границу с Ираном, страной, дружественной Армении, но всё ещё живущей в международной полуизоляции. Второй — в Грузию и к черноморскому порту Батуми, который остаётся главным выходом Армении в мир. Следствие этой полуизоляции в том, что Армения часто оказывается заложницей раздоров между близким соседом Грузией и главным покровителем Россией.

Изоляция и закрытые границы обернулись для Армении явными и скрытыми издержками. Они усилили её хозяйственную зависимость от России и позволили олигархам контролировать монополии на импорт и экспорт. Ещё более коварно они повлияли на мышление молодого поколения: эти люди, возможно, виртуозно владеют цифровыми технологиями, но во многих отношениях более замкнуты, чем их родители. Живя в состоянии замороженной войны с Азербайджаном, они впитали двадцать лет армянской националистической риторики, зная только, что Азербайджан — враг, Турция — недружественная страна, а их родина управляет не только Нагорным Карабахом, но и прилегающими азербайджанскими районами.

Чтобы не сложилось впечатление, будто армяне всегда столь же миролюбивы, как в Ереване в 2018 году, стоит вспомнить более жестокий протест в Ереване в июле 2016 года, который также получил широкую общественную поддержку. Группа радикальных националистов, многие из которых были ветеранами карабахского конфликта, захватила полицейский участок на окраине Еревана, взяла нескольких заложников и убила двух полицейских, прежде чем в конце концов сдалась. Их первым требованием было освобождение Жирайра Сефиляна, родившегося в Ливане ветерана войны, арестованного месяцем ранее по обвинению в хранении оружия. Радикальная группа называла себя «Сасна црер», то есть «Сасунские храбрецы», отсылая к средневековому армянскому эпосу. Они взывали к преданию об армянских воинах, известных под арабским именем федаины. Они одновременно обличали коррупцию и занимали бескомпромиссную позицию по карабахскому вопросу, выступая против любого возвращения «освобождённых территорий» Азербайджану.

Одним из первых действий нового правительства стало содействие помилованию Сефиляна. И хотя Пашинян был апостолом политического ненасилия, поначалу он занимал жёсткую публичную позицию по Карабаху, из-за чего выглядел скорее человеком с улицы, чем дипломатом, готовым вести дела с Азербайджаном. В отличие от своего бывшего покровителя Левона Тер-Петросяна, Пашинян заявил, что Нагорный Карабах — «неотъемлемая часть» Армении и что оккупированные районы вокруг Карабаха не должны быть возвращены Азербайджану.

Новое армянское правительство также заявило о готовности к новому сближению с Турцией. Однако условия для этого были гораздо менее благоприятными, чем десятилетием ранее. После периода оттепели и либерализации в начале 2000-х годов Реджеп Тайип Эрдоган возглавил всё более националистический и авторитарный режим. Терпимость к армянам и разговор о геноциде с повестки дня ушли. Несмотря на разногласия между набожным Эрдоганом и светским Алиевым по ряду вопросов, особенно по Израилю, Азербайджан оставался одним из немногих близких союзников Турции. Эрдоган выразил полную поддержку Азербайджану во время боевых действий в апреле 2016 года.

Несколькими годами ранее всё было совершенно иначе. Армения и Турция стояли на пороге исторического соглашения. В октябре 2009 года министры иностранных дел Армении и Турции подписали в Цюрихе два протокола о восстановлении дипломатических отношений и открытии закрытой сухопутной границы; оставалось лишь, чтобы эти соглашения ратифицировали парламенты обеих стран. Швейцарское правительство организовывало конфиденциальные переговоры между сторонами. Тогдашний президент Турции Абдулла Гюль совершил необычный визит в Ереван в октябре 2008 года, чтобы посмотреть международный футбольный матч между сборными Армении и Турции. Гюль стал первым в истории турецким лидером, посетившим Армению. Он провёл в Ереване всего шесть часов — двигатели его самолёта не выключались — но символическое значение визита трудно переоценить.

Визит совпал с оттепелью в Турции, когда городские средние классы и историки начали изучать белые пятна собственной истории начала XX века: изгнание греков, преследование курдов и — самое болезненное — уничтожение и депортацию почти всего армянского населения Османской империи. Писались книги, в турецких университетах шли конференции, всплывало умолчанное. Наконец заговорили и потомки армян, оставшихся в 1915 году и принятых в курдские и турецкие семьи — насильно или по доброте. Дальше всех пошли курдские муниципалитеты восточной Турции. В городе Диярбакыр была вновь открыта и отреставрирована старая армянская церковь, а местные власти принесли армянам извинения. Настал удобный час, чтобы посягнуть на запретное.

Для Турции Цюрихское соглашение 2009 года обещало подвести черту под армянским вопросом и его международными последствиями — если удастся убедить Азербайджан проглотить это. Для Армении экономическая выгода открытия границы, восстановления закрытой железнодорожной линии и соединения Армении с Европой через Турцию была очевидна. Одним ударом с Армении сняли бы международную изоляцию. Документ был составлен так, чтобы обойти и карабахский, и геноцидный вопросы. Армения должна была бы признать свою международную границу с Турцией, установленную Карсским договором 1921 года, постоянной, но для всего мира это и так был свершившийся факт.

Но протоколы так и не ратифицировали. Активные представители армянской диаспоры возражали против предложенного создания расплывчато сформулированной «подкомиссии по историческому измерению», в которую вошли бы армянские, турецкие и международные историки. Так турецкое правительство пыталось встроить в процесс своё право обсуждать вопрос геноцида — хотя бы для того, чтобы защититься от националистических обвинений в предательстве. Многие армяне считали, что даже эта туманная формулировка равносильна предательству их истории. Президента Саргсяна это не остановило, но, безусловно, ослабило его готовность публично и активно лоббировать сближение.

Однако армяно-турецкое сближение, несомненно, увенчалось бы успехом, если бы не противодействие Азербайджана. Подписанные в Цюрихе документы прямо не упоминали карабахский конфликт — причину, по которой Турция вообще закрыла границу в 1993 году. Существовало молчаливое понимание, что прогресс в армяно-турецких отношениях сдвинет самый тяжёлый исторический камень, давящий на Армению, и активизирует международные усилия по урегулированию конфликта с Азербайджаном. Как утверждала Международная кризисная группа, «открытая граница могла бы помочь сломать армянское восприятие окружения враждебными тюркскими народами, сделав их менее непреклонными в удержании территорий вокруг Нагорного Карабаха как залога безопасности». Однако в Баку так не считали, и азербайджанские официальные лица активно лоббировали в Анкаре против протоколов, угрожая даже пересмотреть условия продажи азербайджанского газа Турции.

В итоге самый влиятельный политик Турции, тогдашний премьер-министр Эрдоган, уже на следующий день после церемонии в Цюрихе призвал Армению вывести войска с оккупированных территорий Азербайджана. Дело застопорилось, протоколы остались без ратификации, а армяно-турецкие отношения стали хуже прежнего. Вскоре после этого и Армения, и Азербайджан удвоили ставку на свои традиционные военные союзы: Армения и Россия подписали новое военное соглашение, а Азербайджан и Турция — новый оборонный пакт. Азербайджано-турецкие проекты в обход Армении, такие как новый газопровод TANAP и железная дорога Баку — Тбилиси — Карс, устремились вперёд.

В начале 2018 года армянское правительство наконец официально отозвало свою подпись под Цюрихскими протоколами 2009 года. Страна по-прежнему оставалась в том же международном узле неразрешённого конфликта и закрытых границ, который образовался в 1990-е годы и к 2018 году завязался ещё туже. В этих рамках развиваться можно лишь до известного предела. Чтобы снять их, Армении, Азербайджану и Турции потребовалось бы действовать сообща во имя более крупной стратегической цели — фантастическая перспектива для региона, где историческое соперничество всё ещё так остро.

Пересеките границу из Армении в Грузию, и вы окажетесь в стране, которая, несмотря на множество оговорок, — несомненная история успеха Южного Кавказа. Современная Грузия — настоящая демократия, пусть и несовершенная, с конкурентными выборами, живыми СМИ и работающими государственными институтами. Тбилиси превратился в оживлённую европейскую столицу, которую приятно посещать: художественные галереи, кафе, винные магазины и десятки небольших отелей обслуживают множество российских, иранских и европейских туристов. Новые пешеходные переходы даже обуздали пристрастие грузинских мужчин к быстрой и опасной езде.

Правительство Грузии решительно двинулось в европейском направлении после двух событий. Война 2008 года означала фактическую потерю Абхазии и Южной Осетии и разрыв дипломатических отношений с Россией. В 2012 году к власти пришло правительство «Грузинской мечты», сменив Михаила Саакашвили, который ставил во главу угла отношения с Соединёнными Штатами и заявлял, что хочет превратить Грузию в «Сингапур». В 2014 году Грузия и Европейский союз подписали соглашение об ассоциации, которое вступило в силу в 2016 году. В 2017 году грузины добились важной уступки — безвизового въезда в Шенгенскую зону Европейского союза.

Однако было бы неверно называть современную Грузию полностью европейской страной. Лицо у неё по-прежнему сложное, и её тянут в разные стороны силы, которые с трудом уживаются в одном месте. В современную эпоху страна стала одновременно и более открытой миру, и более консервативной. Религиозное благочестие, поддержка «семейных ценностей» и антимусульманские настроения возросли — равно как и культура терпимости к правам лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров (ЛГБТ) и меньшинств в столице.

Эти два мира столкнулись в ночь на 11 мая 2018 года. Сотни бойцов полицейского спецназа с автоматами провели рейд в двух популярных тбилисских ночных клубах — «Café Gallery» и «Bassiani», стаскивая молодых людей с танцполов и задерживая их. Объявленной причиной была борьба с наркоторговцами, но никого не арестовали. На деле это походило на акцию устрашения молодых людей с альтернативным образом жизни. На следующий день тысячи молодых людей устроили рейв средь бела дня в знак протеста против жестокости полиции. Естественно, они провели его на сцене всех грузинских протестов предыдущих трёх десятилетий — проспекте Руставели. Группа ультраправых активистов провела контрмитинг, а между ними стояла полиция. Министр внутренних дел принёс беспрецедентные извинения за полицейские рейды. Несколько дней спустя ещё один марш провели консервативные грузины, несшие иконы и певшие гимны, чтобы отметить «день святости и крепости семьи».

Непосредственной проблемой было суровое законодательство, криминализировавшее хранение даже малейшего количества наркотиков. Это поймало в ловушку сотни молодых людей и удерживало тюремное население Грузии на неоправданно высоком уровне — четвёртом по величине в Европе на душу населения. Это также обнажило широкую культурную пропасть между разными грузинами по мере того, как страна открывалась миру. Напряжение между «открытой Грузией» и «закрытой Грузией» проходит через всю историю независимой Грузии.

Ещё одна волна протестов против «закрытой Грузии» накрыла страну несколько недель спустя. На этот раз причиной стала проблемная судебная система страны. Искрой послужило оправдание двух подростков, обвинявшихся в убийстве шестнадцатилетнего Давита Саралидзе в драке на ножах. Телезрителей тронул вид скорбящего отца убитого мальчика, требующего справедливости. Суд постановил, что ни один из двух обвиняемых не ударил мальчика ножом, и появились утверждения, что один из ведущих прокуроров выгораживал своего племянника, не давая предъявить ему обвинение.

Все три страны Южного Кавказа страдают от того, что турки называют «глубинным государством». Этот термин относится к скрытой сети сотрудников служб безопасности и правоохранительных органов, которые совершают злоупотребления безнаказанно и находятся вне контроля СМИ и судов. По традиции, восходящей к России Петра Великого, государственные прокуроры часто используются как инструменты этого глубинного государства, уполномоченные наказывать нелояльных и неугодных.

В Грузии органы безопасности так злоупотребляли властью при всех правительствах после обретения независимости, особенно при президенте Михаиле Саакашвили, который всегда был скорее прозападным, чем либеральным. В 2012 году Саакашвили, который несколькими годами ранее беспрецедентно открыл Грузию миру, проявлял всё более нелиберальные и авторитарные наклонности. Драконовская система правосудия означала, что в грузинском суде оправдывали менее 1 процента обвиняемых, а тюрьмы были переполнены. Налоговая полиция преследовала бизнесменов, отказывавшихся вносить средства в государственные инфраструктурные проекты. Государственные чиновники давали интервью тайком, опасаясь слежки могущественного министра внутренних дел Вано Мерабишвили.

В 2011 году, за год до очередных выборов в Грузии, Михаил Саакашвили, казалось, пережил послевоенный кризис, который подорвал его репутацию и внутри страны, и за рубежом. Его партия по-прежнему доминировала в парламенте, основные телеканалы освещали его деятельность некритично, а оппозиция была слаба.

Второй президентский срок Саакашвили должен был завершиться в 2013 году. По его почину в конституцию внесли изменения: премьер-министр и парламент получали больше полномочий, а власть президента ограничивалась — как это сделала несколькими годами позже Армения. Ожидалось, что Саакашвили займёт пост премьер-министра и останется у власти. Но, как и в Армении в 2018 году, план пошёл не по сценарию.

Неожиданно появился новый оппозиционный деятель, которого было гораздо труднее сокрушить. Бидзина Иванишвили был самым богатым человеком Грузии, сколотившим состояние в России в 1990-е годы. Журнал Forbes оценивал его состояние в 5,5 миллиарда долларов. Эксцентричная личность Иванишвили не поддавалась простым характеристикам, хотя служила отличным и экзотическим материалом для журналистов. Он родился в небольшом селе на западе Грузии, но жил в возвышающемся над Тбилиси футуристическом замке из стекла и стали, спроектированном японским архитектором Сином Такамацу. В течение многих лет он был крупнейшим благотворителем страны в области культурных и гуманитарных проектов, поддерживая грузинский театр, детские благотворительные организации и строительство самого большого храма страны — Троицкого собора в Тбилиси. У него также был частный зоопарк с пингвинами и зебрами и обширная коллекция произведений искусства. В 2006 году картина Пикассо «Дора Маар с кошкой» была продана в Нью-Йорке за 95 миллионов долларов, став второй самой дорогой картиной, когда-либо проданной на аукционе. Имя покупателя годами оставалось загадкой, пока наконец не выяснилось, что это Иванишвили.

Иванишвили держался в стороне до 2011 года. Ещё один причудливый эпизод семейной истории: его сын Бера, переехавший в Лос-Анджелес, был известнее отца — как самый знаменитый рэпер Грузии. В октябре 2011 года Иванишвили сделал ход, заявив, что правительство Саакашвили дискредитировало себя, и он готов возглавить оппозицию. В одном интервью он назвал тогдашнюю Грузию «фасадной экономикой, фасадным всем — просто потёмкинской деревней». Своё новое движение он назвал «Грузинская мечта» — по названию песни его сына-рэпера[281].

Даже сам Иванишвили, возможно, был удивлён тем, как быстро почти вся грузинская оппозиция примкнула к его движению: от прозападных либералов из Республиканской партии и бывшего посла в ООН Ираклия Аласании до консерваторов из «Промышленность спасёт Грузию». Теперь у них появился спонсор и защитник. Власти отреагировали быстро и неуклюже, лишив Иванишвили и его жену грузинского гражданства по сомнительным основаниям, — шаг, который лишь добавил ему общественного сочувствия, в том числе от патриарха Илии II, главы Грузинской православной церкви.

Выборы, формально парламентские, превратились в состязание двух очень разных крупных личностей, которых грузины называли по именам: Миша и Бидзина. Они были свободными, но несправедливыми. «Единое национальное движение» Саакашвили доминировало в освещении в СМИ и контролировало муниципальные администрации. У президента развилась страсть к архитектурным проектам — от новых башен Батуми до современного стеклянного моста через реку Куру в Тбилиси, — и он сделал эту строительную лихорадку одной из центральных тем своей кампании. Саакашвили, в довольно странном сопровождении премьер-министра Венгрии Виктора Орбана, открыл новый сверкающий аэропорт для города Кутаиси за неделю до дня выборов.

Саакашвили также пытался превратить выборы в референдум о России, неоднократно обвиняя Иванишвили в том, что он агент Москвы. (Иванишвили заработал свои деньги в ельцинской России в 1990-х годах. Это, безусловно, доказывало, что он был успешным дельцом в жёсткой криминальной среде, но не то, что у него были какие-либо связи с путинской администрацией. Уйдя в грузинскую политику, Иванишвили взял на себя задачу продать оставшиеся активы в России.)

Иванишвили набирал обороты, сосредоточившись на простой, насущной внутренней повестке. Он получал поддержку от двух совершенно разных социальных групп. В сельских районах безработица была высокой, поскольку «Единое национальное движение», применяя свои либертарианские экономические принципы, очень мало инвестировало в сельское хозяйство. Эти сельские избиратели были в восторге от обещаний «Грузинской мечты» создать рабочие места и увеличить расходы на социальные пособия. В столице городские профессионалы, поддержавшие «революцию роз», теперь задыхались от наступавшего однопартийного правления, всевластия полиции и отсутствия свободы слова. Они также в большом количестве поддержали «Грузинскую мечту».

Вечером 18 сентября 2012 года разразился скандал, переломивший ситуацию не в пользу Саакашвили. Два небольших оппозиционных телеканала показали видеозаписи чудовищных издевательств над заключёнными в тбилисской тюрьме Глдани. На видео заключённых унижали, избивали, а в одном случае, судя по всему, подвергали сексуальному насилию с помощью метлы. Записи вызвали волну протеста, во главе которого шла в основном молодёжь. Для многих это было глубоко личным: тюрьмы Грузии были настолько переполнены, что, казалось, каждый знал нынешнего или бывшего заключённого. Несмотря на увольнения и извинения, правительство Саакашвили не смогло отвести обвинение в том, что издевательства носили системный характер и стали результатом его гордо провозглашённой политики нулевой терпимости к преступности.

1 октября команда Саакашвили всё ещё считала, что он победил, но опросы общественного мнения ошиблись. «Грузинская мечта» получила 55 процентов голосов и 85 из 150 мест в парламенте. Тбилиси нанёс самый сокрушительный удар по Саакашвили: две трети избирателей поддержали «Грузинскую мечту». Саакашвили подтвердил свои демократические убеждения, с достоинством признав поражение. Он оставался президентом ещё год, а Иванишвили стал премьер-министром правительства «Грузинской мечты».

На выборах в Грузии в 2012 году даже город Батуми на Чёрном море, любимая витрина Саакашвили, в изрядном числе проголосовал против президента. В этом есть сюжет, который многое говорит об истории современной Грузии. В течение десятилетия после обретения независимости Батуми был сонным форпостом на окраине Грузии, управляемым коррумпированным местным феодалом Асланом Абашидзе, который не сумел воспользоваться тем, что город — черноморский порт по соседству с Турцией. Когда после «революции роз» 2003 года Абашидзе свергли, новое правительство начало вкладывать средства в город. Для Саакашвили это был шанс удовлетворить свою склонность к крупным новым архитектурным проектам и превратить Грузию в «новый Сингапур». Лес новых небоскрёбов заполнил линию горизонта. В Батуми появились отель Sheraton, Radisson и множество новых казино. Президент стал проводить в городе больше времени, чем в Тбилиси, принимая там иностранных гостей, таких как Хиллари Клинтон в июне 2012 года.

Заклятый враг Клинтон, Дональд Трамп, приехал в город за два месяца до неё. Трамп и Саакашвили выступили перед рекламным щитом на пустыре со словами «Trump Tower Batumi» и изображением сорокасемиэтажного небоскрёба. Критики Саакашвили отметили, что Трамп лишь дал проекту своё имя, но не деньги. Другие задавались вопросом, зачем городу нужно ещё элитное жильё и ещё одно казино, когда простые жители по-прежнему ютятся в плохих квартирах. Во всяком случае, Трамп вышел из проекта, когда стал президентом, и пустырь остался пустым.

Батуми представляет собой другую, менее европейскую Грузию, которая притягивает армянских, азербайджанских, иранских и — особенно — турецких туристов. Грузино-турецкий торговый оборот достиг 1 миллиарда долларов при Саакашвили, при этом девять десятых оборота составлял ввоз из Турции. Турецкие водители грузовиков, работники ресторанов и отдыхающие последовали за денежным потоком в Грузию.

Приток турок вызвал отпор у части консервативных грузин в Аджарии. Хотя грузинские политики называют Россию самым большим врагом страны, общественная антипатия на самом деле сильнее по отношению к туркам. В 2012 году жалобы охватывали весь спектр: от просто разочарованных («местные жители не получают работу») до совершенно параноидальных и ксенофобских («турки скупают город», «Турция сотрудничает с Саакашвили, чтобы вернуть Батуми»). Батуми был частью Османской империи с 1878 по 1918 год, и османское влияние живёт в больших общинах грузин-мусульман в регионе. Часть Грузинской православной церкви и националистически настроенные политики призывали этих мусульман «обратно в христианство» и яростно выступали против турецкого влияния в Батуми.

Одним из таких ксенофобских популистов был Мурман Думбадзе, успешный местный кандидат в парламент от «Грузинской мечты» в Батуми. Пока некоторые его коллеги выступали за демократию и европейскую интеграцию, Думбадзе сосредоточил свою кампанию на турецкой иммиграции. Он осудил планы восстановления мечети, построенной османами в середине XIX века и разрушенной советским режимом в 1930-х годах. Проект в итоге был приостановлен, но не раньше, чем националистическое крыло «Грузинской мечты» использовало его для получения голосов.

Сумев смотреть и на восток, и на запад, «Грузинская мечта» пришла к власти в Грузии, и Иванишвили стал премьер-министром, очевидно, не готовый к собственной победе. Целый год длилось крайне сварливое сосуществование Иванишвили и его заклятого соперника Саакашвили, прежде чем Саакашвили дослужил свой президентский срок и уехал в изгнание — сначала в Соединённые Штаты, затем на Украину. Несколько непопулярных деятелей прежнего правительства, включая министра внутренних дел Вано Мерабишвили и мэра Тбилиси Гиги Угулаву, были осуждены и посажены в тюрьму. В этом ощущался сильный привкус политической вендетты, но обвинения в злоупотреблении властью были хорошо обоснованы. В 2018 году грузинские суды также вынесли заочно два тюремных приговора экс-президенту Саакашвили.

Преемственность прозападной внешней политики была обеспечена при новых министрах, среди которых был Ираклий Аласания в должности министра обороны. Грузия продолжила курс на установление более тесных отношений с Европейским союзом. Дипломатические отношения с Россией оставались разорванными из-за конфликтов вокруг Абхазии и Южной Осетии, но новое правительство разморозило другие аспекты отношений и восстановило транспортные и торговые связи. Вскоре грузинское вино вернуло себе прежние доминирующие позиции на российском рынке. Десятки тысяч российских туристов снова стали приезжать в Грузию.

Что касается внутренней политики, новое правительство, казалось, пребывало в постоянной организационной неразберихе, в которой процветали «друзья Бидзины». Министры боялись принимать решения, и не было какой-либо внятной экономической политики. Те, кто заявлял о лояльности новому лидеру, процветали. Среди них был бывший футболист «Милана» Каха Каладзе, который занимал пост министра энергетики, а затем был избран мэром Тбилиси в 2017 году. Когда Иванишвили ушёл с поста премьер-министра в ноябре 2013 года, он оставил своим преемником Ираклия Гарибашвили, которому было всего тридцать три года и который до этого всю свою карьеру работал на Иванишвили в бизнесе или политике. Более независимые фигуры, такие как Аласания, ушли или были уволены.

Тем не менее политический плюрализм в Грузии сохранялся. В парламенте была сильная и активная группа меньшинства, а телеканал «Рустави-2» по-прежнему поддерживал «Единое национальное движение» Саакашвили. Новая конституция также способствовала здоровому разделению властей. Президент имел меньше исполнительной власти, но оставался главой государства и арбитром в конституционных спорах. Человеком, которого Иванишвили выдвинул на эту роль и который был избран на этот пост в ноябре 2013 года, стал Георгий Маргвелашвили, бывший министр образования, а до этого ректор Грузинского института общественных дел. Хотя он был официальным кандидатом, жизнерадостный Маргвелашвили вскоре зарекомендовал себя как независимая фигура, налагая вето на несколько парламентских законопроектов и вступая в конфликты с правительством.

По мере приближения выборов в октябре 2016 года казалось, что победа «Грузинской мечты» на ещё один срок не была предрешена. Энтузиазм избирателей угас, поскольку правительство Иванишвили не выполнило своё главное обещание — снизить безработицу и дать работу обездоленным. Однако в итоге «Грузинская мечта» снова победила и даже увеличила своё представительство до 115 мест из 150.

Успех «Грузинской мечты» во многом объяснялся провалом оппозиции. Выборы превратились в повторение борьбы 2012 года между нынешней и бывшей правящими партиями. Проще говоря, это было то же самое столкновение личностей двух титанов — Иванишвили и Саакашвили, — хотя ни того, ни другого не было в избирательном бюллетене; повторение того, что один автор язвительно назвал «вечными Томом и Джерри грузинской политики».

Саакашвили, живший в Украине, по-прежнему оставался лидером «Единого национального движения». Полагая, что он всё ещё лично популярен, он решил превратить выборы в фактический референдум по своему возвращению в Грузию. За три дня до голосования он в прямом эфире выступил перед митингом в центре Тбилиси через гигантский видеоэкран. Он пообещал положить конец власти «российского олигарха» Иванишвили и закончил словами: «До того, как я пересеку это море, осталось три дня… [Д]о встречи в победившей Грузии!»[282] Обращение возымело обратное действие. Грузинское общество переросло своего бывшего президента и выбрало стабильность. «Грузинская мечта» набрала 48 процентов голосов, «Единое национальное движение» — 27, а почти все остальные партии оказались оттеснены на обочину. В третий раз с момента обретения независимости Грузия стала де-факто однопартийным государством, в котором одна партия доминирует в парламенте. Когда то же самое происходило при Шеварднадзе и Саакашвили, система сдержек и противовесов начинала исчезать, а власти становились всё более самонадеянными. На сей раз новое правительство «Грузинской мечты» предложило спорные конституционные поправки, расширявшие его собственные полномочия. Несмотря на всё это, на протяжении двух с половиной лет премьер-министр Георгий Квирикашвили, спокойная технократическая фигура, в целом избегавшая гневных выпадов, свойственных большинству грузинских политиков, был стабилизирующей силой: при нём улучшалась экономика и углублялись связи с Европейским союзом. Но крёстный отец «Грузинской мечты» — второй претендент на роль мессии страны Иванишвили — по-прежнему действовал за кулисами. Собственная популярность Иванишвили упала, особенно после того как он предался ещё более эксцентричным выходкам, например потратив целое состояние на перевозку 135-летнего «тюльпанового дерева» через Чёрное море для своего частного дендрария. В 2018 году Иванишвили вернулся на пост лидера «Грузинской мечты». Вскоре после этого Квирикашвили подал в отставку — по-видимому, после бурных разногласий с Иванишвили и его ближним кругом по поводу экономической политики (включая, вероятно, защиту их частных интересов). Неформальная власть, которой располагали люди вроде двоюродного брата Иванишвили, по-прежнему действовала так, что простым грузинам её было не достать.

В 2018 году разрыв между «открытой» и «закрытой» Грузией стал как никогда резким. Страна готовилась принять полтора миллиона временных визитёров, большинство из которых — туристы. Десятки тысяч обычных грузин пользовались возможностью посещать Европейский союз без виз. В то же время ультранационалисты организовывали мероприятия вроде «Грузинского марша» с откровенно ксенофобскими лозунгами. Страну потряс случай, когда азербайджанский оппозиционный журналист Афган Мухтарлы, укрывавшийся в Тбилиси, был внезапно похищен и очутился под стражей в Азербайджане. Наиболее правдоподобное объяснение состояло в том, что его похитили при попустительстве представителей грузинских спецслужб. По словам одного западного посла, главная проблема страны заключалась в «отсутствии политического контроля над спецслужбами». По крайней мере, в Грузии проблемы страны обсуждаются, а решения правительства открыто оспариваются.

Спустя более четверти века после распада СССР две территории — Абхазия и Южная Осетия — по-прежнему официально признавались частью независимой Грузии, но всё это время жили вне контроля Тбилиси.

26 августа 2008 года, через две недели после окончания боевых действий в Грузии, президент России Дмитрий Медведев сделал неожиданный шаг, объявив, что Россия официально признаёт независимость Южной Осетии и Абхазии. Он заявил, что Россия защищает их от грузинского «геноцида». Признание Россией парадоксальным образом ещё сильнее отрезало Абхазию и Южную Осетию от внешнего мира. Теперь обе они стали клиентскими государственными образованиями Москвы, которая разместила на их территории около 7000 военнослужащих. Для большей части мира Южная Осетия исчезла за колючей проволокой. Её экономика пришла в упадок, поскольку, не считая сельского хозяйства, она теперь в основном обслуживала российскую военную базу, и многие голосовали ногами: население сократилось до 30 000 человек — трети уровня позднесоветской эпохи. Большинство оставшихся грузин были вынуждены покинуть свои дома, а несколько их сёл сровняли с землёй и оставили в руинах. Множество осетин и грузин, связанных смешанными браками, оказались разделены всё более непроницаемой границей.

Было абсурдом, что Южную Осетию с таким крошечным населением считали суверенной страной, тогда как Северная Осетия с населением 600 000 оставалась автономной республикой в составе Российской Федерации. Этот абсурд не был тайной для большинства самих югоосетин, и в 2015 году их лидер Леонид Тибилов призвал провести референдум об объединении с Россией, но Кремль вежливо это проигнорировал. Для Москвы Южная Осетия была важна лишь как геополитическая пешка и заноза в боку Тбилиси.

Абхазия была иным делом. Корни конфликта с Грузией уходили глубже, а стремление абхазов построить собственное государство было более серьёзным. Абхазия, безусловно, самое загадочное и печальное место на Кавказе и одно из самых красивых. После того как этот маленький райский уголок на Чёрном море постигла катастрофа войны 1992–1993 годов, он годами пытался вернуть себе хоть какое-то подобие нормальной жизни. Разрушения, причинённые войной, были видны в городах и сёлах, а грандиозные советские санатории и дома отдыха, где проводила время элита СССР, включая самого Сталина, рассыпались от запустения. Спустя более чем десять лет после распада Советского Союза автор этих строк побывал на экскурсии в огромных подземных пещерах близ Нового Афона — настолько огромных, что передвигаются там на специально установленном на месте составе московского метро. Экскурсовод с гордостью объявила: «Это один из крупнейших пещерных комплексов в нашей стране»; под «нашей страной» она явно имела в виду СССР.

Российское признание в 2008 году существенно улучшило жизнь рядовых абхазов. Благодаря большому притоку российских денег Абхазия начала больше походить на нормальное государство и меньше — на послевоенную зону бедствия. Огромный, разрушенный, изрешечённый бетонный остов сгоревшего в 1993 году здания советского парламента по-прежнему возвышался над Сухуми, как брошенный корабль. В других же местах побитые войной дома, двадцать лет простоявшие в жалком виде, разобрали. Дороги отремонтировали, открылись магазины и кафе, а в Сухуми (или Сухуме, как этот город называют сами абхазы, а теперь и русские) даже появились первые пробки. Большинство рядовых абхазов были довольны плодами признания.

В 2012 году прямая российская помощь Абхазии — выплата пенсий и социальных пособий, строительство инфраструктуры и финансирование полиции и вооружённых сил — составила почти 300 миллионов долларов. Разумеется, это давалось не просто так. Россия открыла в центре Сухуми огромное новое посольство, размерами превосходившее даже штаб-квартиру абхазского правительства, чтобы показать, кто здесь главный. От Абхазии ожидали лояльности Москве по многим вопросам, и она её проявляла. Договор «о стратегическом партнёрстве» 2014 года фактически подчинил вооружённые силы Абхазии российским силам и передал России совместный контроль над границей с западной Грузией. Однако абхазы упорно отказывались уступить главному российскому требованию — легализовать продажу недвижимости иностранцам, иными словами, русским. Хотя российские бизнесмены при желании всегда могли найти обходные пути, это положение сдерживало волну покупок, за которой, как опасались абхазы, их северный сосед скупил бы лучшие здания на всём побережье Чёрного моря.

Новая эйфория в абхазо-российских отношениях постепенно угасала. Распространилась шутка: «Раньше у нас была независимость, теперь у нас признание». Российская бюджетная помощь сокращалась — особенно после 2014 года, когда счёт за аннексию Крыма пришёл в Москву, а курс рубля упал. Абхазский историк Станислав Лакоба конфликтовал с русскими из-за учебников, обелявших имперскую историю России в регионе. В первые годы число туристов из России резко выросло, но затем несколько снизилось — как сообщалось, многие приезжали лишь однажды, из любопытства или ностальгии по советским отпускам, и разочаровывались качеством обслуживания. В 2014 году абхазы надеялись извлечь выгоду из зимней Олимпиады в Сочи, расположенном прямо за границей, и даже увидеть, как вновь откроется их аэропорт, — но ничего не произошло.

Внутренняя политика в Абхазии тоже стала более бурной. Политическая борьба велась всегда — но в рамках ограничений, при которых этнические абхазы доминировали в общественной жизни и занимали почти все официальные посты, хотя армянская община была почти столь же многочисленной. Российское признание дало абхазам роскошь бороться друг с другом, заметил бывший де-факто министр иностранных дел Сергей Шамба: «После войны [2008 года] главный внешний вопрос [конфликт с Грузией] был решён. Наша внутренняя борьба усилилась, потому что внешняя угроза отступила».

В 2011 году президент Абхазии Сергей Багапш умер от сердечного приступа. Его преемником избрали Александра Анкваба, в прошлом полицейский и министр внутренних дел, обещавший бороться с коррупцией. Анкваб был гораздо менее склонен к консенсусу, чем его предшественник, и нажил много врагов как внутри Абхазии, так и в Москве. Весной 2014 года оппозиционные лидеры организовали уличные протесты с требованием отставки Анкваба, по-видимому, при поддержке Владислава Суркова, эмиссара Кремля. Анквабу пришлось уйти в отставку. Рауль Хаджимба, который впервые попытался стать президентом в 2004 году, наконец осуществил свою мечту и был избран лидером Абхазии.

Абхазия обращена к миру двумя сторонами: международной границей со своим государством-покровителем, Россией, и границей с западной Грузией, которую мир признаёт лишь как «административную границу». Грузинские ворота наполовину заперты, их усиленно охраняют абхазские и российские пограничники. Почти все путешественники, пересекающие эту границу, идут пешком или едут на попутной телеге с лошадью. Длинный мост через реку Ингури, построенный в 1948 году войсками Министерства внутренних дел СССР, открывает великолепный вид на Кавказские горы, но представляет собой утомительный долгий путь для грузинских крестьян, которые ходят по нему туда и обратно, особенно когда идёт дождь или снег.

После конфликта 2008 года через реку между Гальским районом Абхазии и западной Грузией оставались открытыми несколько пунктов перехода. Они обеспечивали постоянный международный доступ в Абхазию через территорию, контролируемую Грузией, и позволяли примерно 30 000 грузин, всё ещё проживающих в Гальском районе, перемещаться в обоих направлениях. Гали славится фундуком, и эти люди могли по-прежнему зарабатывать на приличную, хотя и ненадёжную жизнь, стоя одной ногой по одну сторону границы, другой по другую. В 2017 году все переходы, кроме одного, закрыли. Одновременно грузины Гальского района сталкивались с дискриминацией в Абхазии: им было трудно получить абхазские документы, а среднее образование на грузинском языке ограничивалось.

Наблюдатели конфликта, полушутя-полусерьёзно, говорили, что грузинское правительство всегда предлагало абхазам правильные вещи — но с опозданием на десять лет. В 2012 году Тбилиси выдвинул схему «нейтральных паспортов»: они выдавались бы в Тбилиси, но не имели бы грузинской символики и позволяли бы абхазам ездить за границу. Однако к тому времени большинство абхазов уже получили российские паспорта, и табу на принятие любых документов от грузин было слишком сильным. Закон 2008 года «Об оккупированных территориях», принятый правительством Саакашвили после конфликта, был направлен на контроль за любым доступом международных организаций и ограничение экономической деятельности.

Когда в 2012 году правительство «Грузинской мечты» пришло к власти в Тбилиси, Паата Закареишвили, ветеран диалога гражданского общества, стал министром, ответственным за переговоры с Абхазией и Южной Осетией. Символично, что он изменил название своего министерства на «Министерство примирения». Несмотря на уважение, которым он пользовался у абхазов и осетин, даже он добился ограниченных успехов. Одним из исключений стал проект: более 160 тел, оставшихся после войны 1992–1993 годов, эксгумировали, опознали и перезахоронили. Абхазов также призывали пересекать границу и пользоваться грузинским здравоохранением — и многие этим воспользовались.

Хотя накал конфликта снизился, контакты между двумя сторонами оставались до боли ограниченными. Подлинное сотрудничество было возможно в принципе, и в одном случае, когда обе стороны были заинтересованы — в совместном управлении водными ресурсами ГЭС на реке Ингури на абхазской границе, — они действительно работали вместе. Во всех остальных случаях непреодолимый вопрос статуса — была ли Абхазия частью Грузии и подчинялась ли её законам — делал большинство совместных инициатив невозможными. Даже когда обеим сторонам угрожал разрушительный вредитель, «коричнево-мраморный клоп», который уничтожал урожай фундука по обе стороны границы, не считаясь ни с суверенитетом, ни со спорами, группам специалистов мешали работать с коллегами по ту сторону.

Прежде контактов и переговоров было много, но в 2008 году, когда о новых ролях сторон договориться не удалось, миссии Организации Объединённых Наций пришлось покинуть Абхазию, а ОБСЕ — Южную Осетию. Абхазы и осетины не позволили Европейской объединённой миссии наблюдателей, созданной сразу после конфликта, вести мониторинг их стороны границ. Таким образом, для конфликта остался только один международный форум — Женевские международные дискуссии, созванные благодаря шестипунктному плану прекращения огня от августа 2008 года. Проводимые четыре раза в год, они собирали грузинских, российских, абхазских и югоосетинских официальных лиц на переговорах под председательством трёх сопредседателей от Европейского союза, ОБСЕ и Организации Объединённых Наций. Эти встречи назывались «дискуссиями», поскольку не были формальными переговорами, и представители Тбилиси, Москвы, Сухуми и Цхинвали участвовали как частные лица, чтобы избежать споров об их точных должностях или принадлежности. Даже такой формат не предотвратил театральной атмосферы демаршей и демонстративных уходов: русские притворялись, что они всего лишь заинтересованные сторонние наблюдатели, а не реальная сторона конфликта. Почти через десять лет после конфликта они показали себя иногда полезной площадкой для передачи сообщений и обсуждений, но только по гуманитарным вопросам, вопросам безопасности и техническим вопросам. Нерешённые политические вопросы были погребены слишком глубоко, чтобы заслуживать полноценного обсуждения.

Многие абхазы утверждают, что их конфликт был разрешен в 2008 году и у них нет причин взаимодействовать с Грузией или западными друзьями Грузии. В результате добрая половина их изоляции — главная проблема республики — навязана ими самими. Конфликты в Абхазии и Южной Осетии занимают немногие умы. Почти никто не погибает — в отличие от насилия между Арменией и Азербайджаном или на Украине. Но это по-прежнему трагедия, тлеющая на медленном огне. Они по-прежнему калечат жизни десятков тысяч перемещённых грузин. Они также ограничивают жизнь абхазов и осетин, которые находятся под защитным зонтиком российского признания и защиты, но по-прежнему живут в тени мирового рынка.

Древним каменным башням Сванетии, расположенной в самых высоких горах Грузии к востоку от Абхазии, не менее 1000 лет. Ушгули, группа из четырёх сёл, называет себя самым высокогорным поселением в Европе, обитаемым круглый год. Около семидесяти семей до сих пор живут там, окружённые величественными вершинами и среди напоминаний о гораздо более славном прошлом в виде примерно 200 каменных башен. Это маленькое чудо, что сваны, до сих пор говорящие на собственном языке, родственном, но значительно отличающемся от грузинского, выжили в этих суровых условиях и прошли через множество различных политических режимов в современную эпоху.

Путешествие по Южному Кавказу в 2018 году заканчивается там же, где начиналась книга, — в горах. Необыкновенные природные особенности Кавказа пересекают все политические границы, а его редкостный ландшафт и богатство живой природы — его часто незамеченная слава. Иностранных гостей поражают эти пейзажи, до сих пор гораздо менее освоенные, чем альпийские зоны Западной Европы. Всемирный фонд дикой природы назвал более широкий Кавказский регион — простирающийся в Россию и Турцию — одним из тридцати пяти «горячих точек биоразнообразия» на планете, где в девяти климатических зонах насчитывается более 1650 местных видов растений и животных. Назовём лишь три примера этого богатства: горы Грузии и Азербайджана содержат больше видов дуба, чем Западная Европа, поскольку они пережили последний ледниковый период; несколько горных леопардов всё ещё бродят по высокогорьям Армении; и менее 200 «джейранов» можно встретить на границах Азербайджана и Грузии.

Некоторые природные зрелища привлекают посетителей со всего мира. С конца августа до начала октября любители птиц приезжают на черноморское побережье Грузии, чтобы увидеть ежегодную миграцию на юг миллионов хищных птиц через 10-километровый коридор между морем и Малым Кавказом, известный как «Батумское бутылочное горлышко». 2 октября 2014 года, после того как многодневные дожди держали ворота коридора закрытыми, насчитали поразительное число — 271 000 птиц, пролетавших через него и затемнявших небо.

Это биоразнообразие находится под угрозой из-за незаконной вырубки лесов в Армении, промышленного загрязнения азербайджанского побережья Каспийского моря и законной, но зловещей программы строительства сети плотин для гидроэлектроэнергии в горных районах Грузии, таких как Сванетия. В 2018 году одно из подразделений грузинского правительства — Департамент автомобильных дорог — объявило о планах строительства новой дороги между горными регионами Хевсурети и Тушети, которая пересечёт две охраняемые территории и «строгий природный заповедник», несмотря на возражения местных жителей, экологов и многих представителей правительства. Житель села по имени Леван сказал одному репортёру: «Иногда я работаю гидом. Туристы говорят мне: „Пожалуйста, увезите меня подальше от дороги“. Почему туристам нравится Тушети? Потому что там можно убежать от асфальта, пыли, шума; потому что можно ходить пешком или ездить верхом»[283].

Это часть более широкого соперничества ценностей и приоритетов. По мере улучшения условий жизни простых людей и модернизации национальных государств Армении, Азербайджана и Грузии, разворачивается спор между теми, кто считает природную красоту региона величайшим достоянием Кавказа, и теми, кто полагает, что это второстепенный вопрос, поскольку регион стремится к быстрому экономическому развитию.

До сих пор те, кто отвечает за туристическую индустрию Южного Кавказа, не прислушивались к подобным сигналам. Всё ещё бытует убеждение, что стремление быть «западным» означает строить большие отели, такие как новые небоскрёбы в Баку или Батуми или чудовищный 300-метровый тридцатидвухэтажный отель Biltmore, который теперь возвышается над Тбилиси. Защитники окружающей среды возражают, что регулируемый экотуризм защитил бы природные сокровища и принёс бы также значительную экономическую выгоду.

Несколько некоммерческих проектов, пользующихся международной поддержкой, приносят ощутимые результаты. Кавказский природный фонд собирает средства для защиты восемнадцати национальных парков во всех трёх странах Южного Кавказа, финансирования егерей и сдерживания браконьеров. В Сванетии и в Дилижане в Армении другая группа приступила к ещё более амбициозному проекту, который она называет Транскавказской тропой. План состоит в том, чтобы проложить 3000-километровый пешеходный маршрут вдоль хребтов Большого и Малого Кавказа и между ними, соединяющий двенадцать национальных парков. Представители Транскавказской тропы потратили много времени на беседы с местными общинами на маршруте об их нуждах и пожеланиях. Они начали в двух районах, используя летние лагеря международных волонтёров для прокладки троп. Летом 2018 года можно было ходить в поход десять дней по горам Сванетии или пять дней по холмам и лесам Дилижана.

Отчасти прелесть этих проектов в том, что они предвосхищают время, когда границы будут значить меньше или даже исчезнут и Южный Кавказ снова станет полноценным регионом. Если смотреть на спутниковую фотографию, это очевидно единый географический регион, пересечённый двумя большими горными хребтами и ограниченный двумя морями. Вид с высоких гор сильно отличается от того, что видно с земли.

Однако краю по-прежнему не хватает мысли, которая охватила бы все стороны. Большинство крупных идей и региональных инициатив, возникших за последние два десятилетия, исключали либо одну из стран Южного Кавказа, либо какую-то ключевую внешнюю державу. И Иран, и Турция предлагали «пакты безопасности» для Кавказа, из которых были исключены Соединённые Штаты и Европейский союз. Содружество Независимых Государств практически исчезло, а Грузия и так из него вышла. ГУАМ исключал Армению. Некоторое время Москва безуспешно продвигала идею «кавказской четвёрки», в которую вошли бы она сама и три страны Южного Кавказа. Сосредоточение на «Черноморском регионе» наносит ущерб Азербайджану. Сосредоточение на Каспии оставляет за бортом Армению. Метафора «Шёлкового пути», сколь бы привлекательной она ни была, подразумевает возвращение в досовременный мир, в котором России не существовало. Идея «Большой игры» некстати отводит России уже знакомую роль враждебной державы XIX века.

Вместо того чтобы добавлять новые метафоры к этому списку, я предлагаю заключительную мысль: все составные части Южного Кавказа — включая его непризнанные и частично признанные территории — заслуживают права голоса в любом вопросе, который их касается, а интересы всех внешних держав, не имеющих враждебных намерений, должны учитываться в любых региональных проектах.

Дальнейшего раскола и конфликтов можно избежать, если разные части Южного Кавказа начнут мыслить не как отдельные игроки, а как члены одного региона. Легко такой поворот не дастся. История сложилась так, что здесь никогда не было успешных добровольных интеграционных проектов. План независимой Закавказской федерации в апреле 1918 года рухнул всего через месяц. Единственные другие союзы были колониальными, навязанными сверху Персидской, Османской и Российской империями и Советским Союзом. Советский проект трудно защищать, но он действительно объединял людей в сплочённую экономическую структуру, по которой многие до сих пор скучают. Оглядываясь назад, южнокавказские националисты конца 1980-х шарахались из одной крайности в другую, когда пустили бульдозер под сложную советскую систему. Они променяли удушающую интеграцию на крайнюю дезинтеграцию, и можно сказать, что выплеснули кавказского ребёнка вместе с коммунистической водой. Многие экономические и культурные связи тех времён всё ещё существуют под поверхностью и ждут, чтобы их снова задействовали. Сотрудничество в сфере экологии и трансграничный туризм принесут огромную пользу всем частям региона, если только они смогут работать сообща.

Единственный сосед, который мог бы стать посредником в добровольной интеграции на Южном Кавказе, — это регион, сам осуществивший такую интеграцию, Европейский союз. Пример Грузии показывает, что прогресс возможен, но у него есть явные пределы. Проект «Восточное партнёрство» ЕС — достойная идея, однако его возможности ограничены, когда шесть участвующих в нём стран, включая три южнокавказских государства, не имеют перспективы вступления в ЕС. В самом Евросоюзе проявляют осторожность. Отчасти потому, что у него и без того слишком много проблем, чтобы ещё разбираться с головной болью Кавказа. Отчасти существует представление, что правительствам Армении, Азербайджана и Грузии необходимо продемонстрировать более твёрдую приверженность демократии и реформам, чтобы заслужить этот более сильный интерес. Получается замкнутый круг.

Так что нынешний период, возможно, станет временем меньшего вовлечения и большего реализма. Если это так, не всё в этом плохо. История была неласкова к Южному Кавказу, но в опыте и талантах там недостатка нет. Независимость означает ответственность без многих угроз прошлого. Если внешние державы отступят немного дальше, местные жители, возможно, вспомнят, что у них тоже есть навыки, отточенные веками, чтобы решать собственные проблемы.