Чтобы продолжить разбор трёх основных вопросов, которые я обозначил выше, обращусь к нескольким примерам национальной памяти. Две из них связаны с российской национальной памятью, одна — с китайским представлением о прошлом, но во всех случаях американская национальная память служит фоном или контрапунктом. Контрапункты нужны потому, что национальная память обнаруживает себя чаще всего при столкновении с чужой. Разумеется, кое-что о национальной памяти можно узнать, просто расспрашивая членов группы об их взглядах на прошлое, разбирая учебники истории и тому подобное, и сам я в дальнейшем буду пользоваться этими методами, — однако весь смысл таких свидетельств проясняется чаще всего тогда, когда видишь, как одно описание прошлого сталкивается с другим.

Контрапункт обнаруживает и другое: нарративные орудия работают чаще всего вне поля сознания и оставляют у нас впечатление, будто мы видим действительность прямо, без всякого посредника. Как выразился Александр Лурия (1976a), язык (включая нарративы) может быть «прозрачным» в том смысле, что мы верим, будто смотрим прямо на действительность. Или, по словам Брунера, «здравый смысл упорно считает, что повествовательная форма — это прозрачное окно в реальность, а не формочка для печенья, накладывающая на реальность форму» (2002, pp.6–7), и только когда мы «подозреваем, что у нас не та история» и спрашиваем, «как нарратив может структурировать (или искажать) наше представление о том, как всё обстоит на самом деле» (p.9), формочка попадает в поле зрения. Поэтому лучше всего национальная память видна в действии там, где сталкиваются члены разных национальных сообществ (Wertsch, 2018). Тут нам легче всего понять, что истории упорядочивают сведения, схватывая их в сюжет, и избавиться от впечатления, будто наши рассказы о прошлом просто отражают то, «что произошло на самом деле».

В 2016 году я читал лекцию о национальной памяти группе студентов бакалавриата в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. У некоторых из них родители родились за границей, но все студенты учились в американских школах. Я начал с того, что попросил их выписать пять важнейших событий Второй мировой войны. Через несколько минут я попросил кого-нибудь назвать пункт из своего списка, а потом поднять руки тех, у кого он тоже есть. Так мы шли, пока не собрался набор событий, попавших в большинство списков. Больше всего голосов набрали четыре:

• Пёрл-Харбор (нападение японцев на Пёрл-Харбор, 7 декабря 1941 года)

• день Д (высадка союзников в Нормандии 6 июня 1944 года)

• Хиросима и Нагасаки (применение американцами атомных бомб, август 1945 года)

• Холокост (событие, охватывающее более длительный период — с 1933 по 1945 год)

Несколько студентов назвали и другие события, такие как вторжение Германии в Польшу в 1939 году и Сталинградская битва 1942–1943 годов, но ни одно из них не получило больше нескольких голосов. По этим итогам мы и сочли, что группа сошлась именно на этих четырёх событиях как на ключевых для рассказа о Второй мировой войне.

После того как 25 студентов остановились на этих событиях, я показал им слайд, который подготовил до занятия. Я сказал, что заранее, ещё не зная их, предсказал, что они назовут. Когда они увидели слайд, некоторые из них усмехнулись, потому что на нём были ровно те четыре события, которые они только что сами назвали. Этот салонный фокус я показывал без счёта раз — и студентам, и взрослым в разных клубах и обществах по всей Америке. Каждый раз это новые люди, никак не связанные с прежними, — и всё же я безошибочно предсказываю, что они назовут важнейшими событиями Второй мировой.

Дальше я показываю американским слушателям, насколько глубоко американский у них рассказ. Для этого я сопоставляю его с тем минимумом событий, что входит в русские рассказы о Второй мировой. Некоторые из событий, которые включают россияне, американцам знакомы, но другие им совершенно неизвестны. Список, который я представляю в таких случаях, составлен по ответам российских студентов на то же задание, но он также отражает российские учебники, сочинения российских студентов, семейные разговоры и массовую культуру, а также российские средства массовой информации[4]. Этот список состоит из:

• Вторжение Германии в Советский Союз (22 июня 1941 года)

• Битва под Москвой (зима 1941–1942 годов)

• Сталинградская битва (зима 1942–1943 годов)

• Курская битва (лето 1943 года)

• Открытие второго фронта (6 июня 1944 года)

• Взятие Берлина (весна 1945 года)

Американцам эти события по большей части незнакомы, и, называя их, я обычно поясняю по ходу. Например, я отмечаю, что немецкое вторжение 22 июня 1941 года знаменует начало того, что в России называется «Великой Отечественной войной». Для русских Великая Отечественная война — самая важная и самая жестокая часть Второй мировой войны, начавшаяся почти через два года после вторжения Германии в Польшу в сентябре 1939 года и после почти двух лет «странной войны», которая велась между Германией и европейскими странами, включая Францию, Великобританию, Бельгию, Норвегию, Данию и Нидерланды.

Затем говорю, что битва под Москвой важна тем, что тут немецкую армию впервые явно остановили при нападении на европейскую страну. Не так, как везде: захватив летом и осенью 1941 года огромные пространства Советского Союза, немцы замедлили натиск, а под Москвой встали. Это сражение проходило в зимние месяцы 1941–1942 годов, и в ходе него немецкая армия подошла на 15 километров к центру Москвы — дальше она уже не продвинулась.

О Сталинградской битве американская аудитория часто слышала, иногда благодаря популярному американскому фильму 2001 года «Враг у ворот». Но на моих выступлениях большинство американцев — и студентов, и взрослых — в число важнейших событий её не включают. Однако для русских Сталинградская битва — бесспорно, поворотное событие Второй мировой войны. Историки также широко признают (см., напр., Beevor, 2012) — и не только русские, но и западные, — что это был решающий перелом в войне, поскольку впервые немецкая армия потерпела сокрушительное поражение.

В американском зале почти не найти человека, слышавшего о Курской битве, — а сражение было настолько решающим, что некоторые историки (см., напр., Clark, 2011) — и не только русские, но и западные — считают, что она может поспорить со Сталинградской битвой за звание главного перелома Второй мировой войны. Она случилась летом 1943 года в 450 километрах к юго-западу от Москвы и стала крупнейшим заранее подготовленным сражением в истории: 6000 танков, 4000 самолётов, два миллиона солдат. Успех Красной армии объяснялся численным превосходством, но и блестяще проведённой стратегией окружения, сорвавшей немецкую попытку заманить советские войска в ловушку. Это стало важным переломом: советская армия захватила стратегическую инициативу и удерживала её до конца войны. Русские знают о ней прекрасно и считают, что без неё немыслим никакой серьёзный рассказ о Второй мировой войне.

Открытие второго фронта в июне 1944 года американцы обычно называют «днём Д» — выражение, не имеющее прямого русского соответствия. Для русских второй фронт означает вторичный фронт в том смысле, что это было относительно небольшое, второстепенное событие войны. Русские, конечно, считают высадку 1944 года важной, но часто подчёркивают, что ждали её давно и что толку от неё было бы куда больше в 1942 или 1943 году.

Про взятие Берлина весной 1945 года американцы обычно тоже не знают. Это было ещё одно огромное сражение: убитыми и ранеными обе стороны потеряли 1,3 миллиона человек. Оно стало последним рывком и кончилось самоубийством Гитлера и капитуляцией Германии в начале мая. Союзное командование, подходившее к Берлину с запада, наступать не стало: за Россией признали право взять этот последний трофей войны.

Самое поразительное в этих двух рассказах — что они почти нигде не пересекаются. Такое впечатление, будто американская и русская группы явились из разных миров. Вот ещё свидетельство разделяющей их пропасти: в русском списке нет Пёрл-Харбора, а у американцев Курская битва почти не встречается. Когда их об этом спрашивают, американцы часто отвечают, что русским, наверное, недоступны сведения о Пёрл-Харборе и подобных событиях. На деле даже в годы холодной войны русские школьники и взрослые прекрасно знали подробности нападения на Пёрл-Харбор — иные из них были неизвестны и американским студентам. А в постсоветскую эпоху, при свободном доступе к информации через интернет и международные поездки, такое объяснение ещё менее правдоподобно.

Выслушав всё это, американские студенты часто говорят, что русский и американский рассказы просто отражают разницу в том, чему людей учат в школе. Но это лишь уводит от вопроса: какие разные картины мира стоят за столь несхожим преподаванием истории. К тому же такое объяснение принимают не все американцы, особенно родившиеся в десятилетия сразу после Второй мировой войны. Американцы постарше будут настаивать: полноценного и правомерного рассказа о Второй мировой не составишь без Пёрл-Харбора и Хиросимы, — а ни того ни другого в русском списке главных событий нет. И наоборот, русские обычно лишь пренебрежительно фыркают, глядя на список событий, предложенный американцами, считая его в лучшем случае невежественным. Для них вопрос в другом: как рассказ о Второй мировой может обойтись без Курской дуги, не говоря уже о Сталинграде. В обоих случаях они к тому же, скорее всего, скажут, что другая версия Второй мировой войны неполна и вводит в заблуждение, а то и попросту ложна.

Отчего национальная память этих двух групп настолько замкнута сама на себе? Приём, которым я собирал ответы, даёт скорее списки, чем связные истории, — но ключ к различиям в национальной памяти именно в нарративах. Это видно по самому отбору событий: все они — кульминации хорошо известных рассказов о Второй мировой войне. На это указывают и русские замечания об американском списке важнейших событий, и наоборот. Представителей обеих национальных групп практически никогда не волнует точность дат, мест или действующих лиц. Их волнует, заслуживает ли тот или иной пункт места в списке важнейших событий в любом полноценном рассказе о войне. Это наводит на мысль, что в основе расхождения лежит представление о том, какова «настоящая» или «правильная» история, и оно тоже часто считается вопросом истины — а именно «нарративной истины», о которой пойдёт речь в главе 2. Будь это лишь мнение, продиктованное точкой зрения группы, мы, наверное, могли бы принять чужой рассказ о прошлом, остаться каждый при своём и идти дальше. Однако мнемоническое противостояние, отражающееся в отсутствии пересечений между двумя списками, выглядит неразрешимым, поскольку оба сообщества исходят из допущения, что их рассказ и есть подлинная истина.

В 2014 году я вёл семинар для китайских и американских студентов в Фуданьском университете в Шанхае. На одном из занятий я спросил группу, что они знают о событии 1999 года, когда самолёт ВВС США сбросил бомбы на китайское посольство в Белграде, в результате чего погибли три китайских журналиста. В аудитории вдруг пролегла черта. Студенты, сблизившиеся за время совместной работы над проектом, резко разделились на две группы, и в комнате возникло напряжение. Каждый китайский студент знал об этом событии и мог связно о нём рассказать. Из американцев лишь один смутно припомнил, что произошло, — и рассказ его совсем не совпал с китайским.

То, что американцы так мало об этом знают, китайских студентов не только удивило, но иных и задело. Американцы решили, что просто были в 1999 году слишком малы, чтобы следить за мировыми событиями, но китайцы были того же возраста и с трудом понимали, как столь важное событие — независимо от того, когда оно произошло, — может быть кому-то незнакомо. Иные предполагали, что за этим неведением стоят старания правительства США или американских СМИ по подавлению информации, однако американцы быстро показали, что это маловероятно, указав на сведения, свободно доступные в интернете на английском языке, — и это при том, что мы сидели в Шанхае, где Facebook и Google были заблокированы.

Когда группа обсуждала американскую версию бомбардировки 1999 года, основанную на утверждении, что это была ошибка американских военных, китайские студенты всё более скептически качали головами. Единственный американец, знавший об этом хоть что-то, вспомнил про ошибку целеуказания, допущенную Центральным разведывательным управлением, а поиск в интернете показал, что такова стандартная американская версия случившегося. Например, они обнаружили, что через несколько дней после бомбардировки президент Клинтон заявил на пресс-брифинге: «Это трагично, это ужасно, но это была трагедия, это был несчастный случай. Генералы и пилоты НАТО приложили огромные усилия, чтобы этого избежать. Такое неизбежно, когда сбрасываешь столько боеприпасов за такое время»[5].

Для американских студентов всё это, возможно, звучало осмысленно, но для китайских стало ещё одним доказательством того, что правительство и СМИ США успешно исказили или стёрли правду о том, что произошло на самом деле. Для них бомбардировка не была случайностью — она была призвана напомнить Китаю и всему миру о превосходстве Америки как сверхдержавы, а предположение, что это ошибка, выглядело смехотворным. Но именно это американская сторона и выдавала за истину. Короче говоря, национальные воспоминания об этом событии не просто различались — они находились в резком противостоянии. Это расхождение разделяло не только китайских и американских студентов на нашем семинаре, но и граждан двух стран в целом, включая хорошо осведомлённых и опытных дипломатов.

Я подробнее вернусь к этому эпизоду в главе 6, но даже при первом взгляде бросаются в глаза несколько вещей. Во-первых, каждая из сторон пришла к обсуждению с очень разными нарративами, что отразилось в их высказываниях о намерениях действующих лиц — а это отличительная черта нарративных текстов. Американский сюжет говорил о случайности, о промахе военных, китайский — о намеренном враждебном действии. И опять же, в этом случае студенты восприняли различия не как вопрос мнения или идеологии, а как вопрос истины. Когда какая-либо из сторон оспаривала рассказ другой, в этом слышалось неявное обвинение: либо у людей из другой группы нет доступа к сведениям, либо им промыли мозги, либо они лгут, — и разговор после этого делался почти невозможен.

На основе множества бесед с китайцами мне стало очевидно, что если американцы вообще помнят бомбардировку 1999 года, то помнят её совсем иначе, чем их китайские собеседники. Похоже, между 300 миллионами американцев и 1,3 миллиарда китайцев пролегла пропасть: у них разная истина о случившемся. В эпоху почти всеобщего доступа к сведениям поневоле спросишь, как такое возможно.

Национальная память служит линзой, сквозь которую смотрят на текущие события, и особенно это заметно, когда одна линза сталкивается с другой. Возьмём линзу, через которую смотрел президент России Владимир Путин в 2008 году, говоря о «пятидневной войне» с Грузией, отгремевшей всего за несколько недель до того. Война 2008 года была коротким, но жестоким конфликтом в Южной Осетии и Абхазии — двух спорных регионах Грузии, — но она распространилась на другие районы страны, и российские танки едва не дошли до столицы, Тбилиси. Она началась в ночь с 7 на 8 августа 2008 года с обстрела грузинской армией Цхинвали, города в Южной Осетии. Через несколько часов последовало крупное вторжение российской армии в Южную Осетию и Абхазию и стремительное отступление грузинских войск из обоих регионов. Затем пошли российские авиаудары по этим и другим районам Грузии, пока 12 августа под давлением международного сообщества не объявили прекращение огня.

Российские толкования войны 2008 года начисто отвергают всякую мысль об агрессии или экспансии с русской стороны. Вместо этого рисуется картина, где Грузия исподволь стремилась стать форпостом Организации Североатлантического договора, а он грозил бы России. С этой точки зрения, вторжение российских сил в Южную Осетию в начале конфликта было ответом на внешнюю агрессию. Его считали законной обороной против НАТО. Это толкование прозвучало через несколько недель после войны, когда Путин выступал перед международной группой журналистов и учёных[6]. Там он утверждал:

После этого заявления британский журналист Джонатан Стил заметил, что первый выстрел в войне и правда сделали грузинские войска и что они творили «зверства» против южных осетин. Но затем Стил сказал, что «моральное превосходство» перешло к Грузии, когда российские войска двинулись дальше, за пределы Южной Осетии. Путин ответил на это с язвительным недоверием.

Можно было бы счесть это лживой бравадой Путина как агрессивного политического ритора, но есть веские основания полагать, что его слова отражают искреннюю убеждённость. И слова, и поступки его в других случаях говорят о глубокой вере в истинность этой версии — настолько глубокой, что ему трудно поверить, будто кто-то может думать иначе. Для него было «поразительно», «невероятно» и «непостижимо», что люди так считают, и он объяснял это подверженностью людей внушению и «пропагандистской машиной так называемого „Запада“».

Когда участники той встречи в 2008 году продолжали задавать вопросы о необходимости вторжения в Грузию, Путин переключился на другую риторическую линию, на этот раз призвав российский национальный нарратив о Второй мировой войне как призму, сквозь которую надо смотреть на эту короткую войну. В какой-то момент он заговорил так, как раздражённый учитель мог бы говорить с непонятливым учеником, не скрывая досады на то, что другие не видят очевидной истины:

Западных слушателей его взгляды часто удивляют, и они объясняют их личной агрессивностью Путина. В его словах они видят попытку отвести упрёк западных лидеров и журналистов: вторжение в Грузию было чрезмерным ответом и выдавало давнее стремление вернуть России сферу влияния на Кавказе, который веками входил в состав Российской империи и Советского Союза. На деле же слова Путина выражают взгляды, широко распространённые в его национальном сообществе. В частности, нарратив о Второй мировой войне, к которому он обратился, — это стандартный способ интерпретации современных событий. Для Путина и для других этот нарратив священен, и он многое объясняет в нынешних российских взглядах (Wood, 2011).

Короче говоря, этот нарратив можно считать своего рода голосом российской нации, и он определял слова Путина не столько как частного лица, сколько как члена этого сообщества. Это нарративное орудие, о котором почти можно сказать, что оно думало и говорило за него. Примечательно, что для доказательства своей мысли ему не понадобилось излагать этот нарратив целиком. Он исходил из того, что его аудитория при необходимости сама развернёт его сокращённое упоминание в более подробный рассказ. Такая привычка — сжатым выражением указывать на большой нарратив, не разворачивая его целиком — вообще свойственна работе национальных нарративов; к этому я ещё вернусь в следующих главах в связи с «нарративными шаблонами» и «привилегированными нарративами о событиях», формирующими национальную память.

Наконец, стоит заметить, с каким упорством и с каким чувством Путин пользовался этим нарративом о Второй мировой войне. Он служил «когнитивным инструментом» (Mink, 1978), который связывает воедино сведения о событиях, действующих лицах, обстановке и мотивах в осмысленное целое, но он был чем-то большим. Он много значил для Путина и для россиян вообще и давал ему своего рода моральное право — ведь этот нарратив выставляет Россию жертвой нападения чужеземных врагов. Для него это был нарратив, в значительной мере непроницаемый для доказательств или доводов, которыми его могли бы попытаться оспорить. Больше того, моральное право Путина во многом шло от самого нарративного орудия — этого нерусские вряд ли могли оценить, но это лишний раз показывает, насколько нарративы ведут членов разных национальных сообществ и заставляют их казаться жителями разных миров[8].

Хорошо видно, как изучают вместе силы индивидуальные и социальные, на теме «воспоминания-вспышки» (ВВ). Термин ввели Роджер Браун и Джеймс Кулик в знаменитой статье 1977 года — для яркого, субъективно убедительного припоминания тех обстоятельств, при которых мы впервые узнаём о важных событиях вроде убийства президента Джона Ф. Кеннеди в 1963 году. ВВ касаются не самого публичного события, а обстоятельств, в которых человек впервые о нём узнаёт. В случае убийства Кеннеди Браун и Кулик писали: «Почти каждый [в 1970-е годы] может вспомнить с почти перцептивной ясностью, где он был, когда услышал об этом, что он в то время делал, кто ему сообщил, каковы были непосредственные последствия, что он почувствовал, а также один или несколько совершенно идиосинкразических и часто тривиальных сопутствующих обстоятельств» (p.73).

Браун и Кулик выдвинули несколько утверждений о воспоминаниях-вспышках, которые были подхвачены в последующих исследованиях. К ним относятся утверждения, что воспоминания-вспышки возникают из-за неожиданного и эмоционального характера публичного события и что они связаны с необычайно точным припоминанием, поддерживаемым специальным нейрофизиологическим механизмом. Наиболее важными для моих целей были наблюдения, которые они сделали по поводу «значимости последствий» — этот параметр измерялся вопросом испытуемым: «Какие последствия для моей жизни, как прямые, так и косвенные, имело это событие?» Эта мера связана с тем, что человек припоминает как член группы. Например, Браун и Кулик обнаружили, что чернокожие американцы в их исследовании чаще, чем белые, имели воспоминания-вспышки об убийстве таких фигур, как Малкольм Икс и Мартин Лютер Кинг-младший.

За десятилетия после 1977 года воспоминания-вспышки исследовали множество раз. Часто — после трагических событий: взрыва «Челленджера» в 1986 году или терактов 11 сентября 2001 года. Опираясь на базовое определение воспоминаний-вспышек, данное Брауном и Куликом, эти исследования продолжали сосредоточиваться на автобиографической памяти об обстоятельствах, при которых человек узнаёт о публичном событии, а не на самом событии. В обзоре этих исследований Уильям Хёрст и Элизабет Фелпс (2016) отметили, что некоторые утверждения, вытекающие из идей, предложенных Брауном и Куликом в 1977 году, были поставлены под сомнение. Например, последующие исследования не подтвердили идею о том, что воспоминания-вспышки включают особые «инкапсулированные психические процессы» (p.37), связанные с конкретным нейрофизиологическим механизмом. И при всей их яркости и при всей уверенности в них они не отличаются особой точностью. Напротив, их «лучше всего охарактеризовать как включающие и забывание, и мнемическое искажение» (p.36), которые не отличаются от памяти о других событиях. Кроме того, исследования, проведённые после знаковой статьи Брауна и Кулика, часто «не обнаруживали какого-либо соответствия между эмоциональным состоянием и согласованностью» и также предполагали, что неожиданность «не является, по-видимому, обязательной характеристикой» (p.37).

И всё же после всех пересмотров в нескольких пунктах согласие сохраняется. Во-первых, широко признано, что связанная с ними уверенность отличает их от других автобиографических воспоминаний: «уверенность в воспоминаниях-вспышках остаётся высокой, даже когда согласованность снижается [с течением времени]» (p.41). Во-вторых, и это особенно важно для моих целей, значимость последствий продолжает рассматриваться как существенная особенность воспоминаний-вспышек и считается отражающей принадлежность к группе. Перекликаясь с различием между чернокожими и белыми испытуемыми, о котором сообщали Браун и Кулик, Хёрст и Фелпс, например, сообщают об исследовании, показавшем, что «французские участники имели воспоминания-вспышки о смерти французского президента Миттерана, тогда как франкоговорящие бельгийские участники — нет (Curci, Luminet, Finkenauer, & Gisle, 2001), что указывает на значимость последствий смерти Миттерана для французских граждан, но не для франкоговорящих бельгийцев» (p.8).

Значимость последствий любопытным образом отзывается в общем вопросе о том, что Бартлетт называл памятью в группе. Браун и Кулик, может быть, так на это и не смотрели, но, по сути, здесь есть способ прояснить, что значит для человека быть членом группы. В своей первоначальной формулировке они предположили, что значимость последствий связана с биологической значимостью, указывая на «высокую селективную ценность, [которая] могла бы объяснить эволюцию врождённой основы для такого механизма памяти» (p.73).

Утверждения эти, однако, сомнительны по нескольким причинам — хотя бы потому, что входят в ныне отброшенные представления о нейрофизиологии. Спустя примерно четыре десятилетия Хёрст и Фелпс предлагают обратиться вместо этого к идеям о социальной идентичности и далее отмечают, что «в тех редких случаях, когда формируются воспоминания-вспышки, из-за их социальной значимости последствий они могут играть существенную роль в формировании социальной идентичности (Berntsen, 2009; Neisser, 1982)» (p.5). Таким образом, считается, что значимость последствий — это не только вопрос памяти, отражающей групповую идентичность, но и вопрос её создания, а также границ, существующих между одной группой и другой.

Толкование воспоминаний-вспышек, которое выводит разговор о социальной идентичности на новую почву, предложил когнитивный психолог Ульрик Найссер (1928–2012). Через несколько лет после появления статьи Брауна и Кулика Найссер (1982) предложил рассматривать нарратив как ключ к пониманию социальных сил, участвующих в формировании воспоминаний-вспышек. Подводя итог тому, что Найссер сделал в психологии за свою жизнь, Джон Килстром (2012) особо отметил эту идею:

Развивая свои идеи, Найссер (1982) начал с замечания, что «хотя сам феномен [воспоминаний-вспышек] достаточно ясен, его интерпретация — нет» (p.43), а затем приступил к исследованию новых путей для его понимания. Он признавал, что в воспоминаниях-вспышках «место, происходящее, деятельность, информатор, последствия, собственный аффект и аффект других… — важные аспекты… [и] появляются снова и снова» (p.47), но вместо того, чтобы приписывать это «единообразным условиям, в которых переживалось событие», или «господствующим мозговым процессам в момент события» (Brown & Kulik, 1977, p.95), он указал на другое. А именно — обратился к «нарративным конвенциям» (p.47).

В рамках своего общего подхода к познанию и памяти Найссер (1967, 1976) глубоко интересовался тем, как схемы формируют реконструктивные процессы памяти. Развивая идеи Бартлетта, он отмечал: «у нас есть схемы для получения важных новостей, как и для других видов социальных взаимодействий, и мы применяем эти схемы когда пытаемся вспомнить, как узнали об убийстве президента Кеннеди» (1982, p.47). Для Найссера это было больше, чем явление индивидуальной психики. Сюда входят и «нарративные конвенции» (p.47), общие у журналистов, романистов, «творцов мифов» и авторов автобиографий — и у тех, кто читает или видит их рассказы о прошлом событии. Эти конвенции велят нам включать «кто, что, когда, где, и почему в свои истории, желательно с небольшой долей прибавленного человеческого интереса» (p.47, курсив в оригинале).

Для Найссера нарративные конвенции полезны для понимания организации воспоминаний-вспышек, потому что «когда и почему самоочевидны», тогда как «кто, что, где и человеческий интерес остаются и порождают канонические категории припоминания» (p.47, курсив в оригинале). Так можно выразить мысль, что воспоминания-вспышки касаются личного опыта узнавания о важном событии, а не самого события. Далее Найссер утверждал, что «понятие нарративной структуры не просто объясняет каноническую форму воспоминаний-вспышек; оно объясняет само их существование» (p.47), и именно здесь появляются некоторые из его самых интересных утверждений:

Толкование воспоминаний-вспышек у Найссера расширяет разговор: в нём появляются и социальные силы, и нарративное устройство. Но один любопытный вопрос остаётся без ответа: по каким признакам событие считать «большим» и почему воспоминания-вспышки рождают лишь некоторые большие события? Событий, которые историки и средства массовой информации отмечают как большие, драматические, «исторические», множество, а воспоминания-вспышки порождают лишь немногие. Например, принятие Закона о доступном медицинском обслуживании в 2010 году может быть одним из важнейших событий американской политической истории XXI века, и для многих людей оно, безусловно, имело «последствия для моей жизни, как прямые, так и косвенные». Однако вряд ли оно создало воспоминание-вспышку у кого-нибудь, кроме политических активистов и людей политического круга. Хёрст и Фелпс высказывают аналогичную мысль, замечая: «Вероятно, немногие американские женщины помнят обстоятельства, при которых они узнали об утверждении первой женщины-судьи Верховного суда США Сандры Дэй О'Коннор, но это событие, безусловно, имеет последствия, особенно для американских женщин. Воспоминания-вспышки — это исключение, а не правило, даже для значимых публичных событий» (pp.4–5).

Так что же делает одни публичные события большими настолько, что они порождают воспоминания-вспышки в социальной группе, тогда как другие просто велики? Возьмём образцовые случаи, о которых идёт речь в разговорах о воспоминаниях-вспышках, — те, что, по-видимому, имел в виду Найссер. В этом отношении выделяются две вещи. Во-первых, они велики тем, что событие переживает множество людей. Хотя Хёрст и Фелпс утверждали, что «общественность не обязательно должна быть такой же большой, как нация», и воспоминания-вспышки могут быть связаны с «событием, переживаемым в семейной обстановке, например, с известием о смерти родителя» (p.37), события национальной важности находятся в центре обсуждений прототипических воспоминаний-вспышек. Во-вторых, эти образцовые события не просто велики: с ними связана внезапная переоценка — почти прозрение — насчёт благополучия коллектива или его статуса. Обычные случаи в разговоре о воспоминаниях-вспышках — события трагические: убийства лидеров, нападения на страну.

В таких случаях Найссер говорил о совмещении нарративов так: «мы помним подробности момента-вспышки, потому что эти подробности и есть связки между нашими собственными историями и „Историей“. Мы осознаём эту связь в данный момент и осознаём, что другие устанавливают подобные связи. Мы обсуждаем „как мы услышали эту новость“ с друзьями и с нетерпением слушаем, как они услышали» (p.48). Дальше Найссер предполагает, что возникающие воспоминания — «не столько мгновенные снимки, сколько устойчивые ориентиры» (p.48). В частности, это «места, где мы выстраиваем свою собственную жизнь в соответствии с ходом самой истории и говорим: „Я был там“» (p.48). Он предполагает также, что это может влиять не только на само существование воспоминаний-вспышек, но и на их содержание. Сказанное Найссером согласуется с таким пониманием идентичности, при котором нарратив нашей жизни по сути своей связан с нарративом наций или других сообществ; это созвучно доводу Аласдера Макинтайра о том, что «история моей жизни всегда встроена в историю тех сообществ, от которых я происхожу» (1984, p.221).

С ходом рассуждений Найссера я особенно не спорю, но вопрос, почему одни «большие» события порождают воспоминания-вспышки, а другие нет, у него всё же остаётся без ответа. Почему в случае одних событий «маленькие» автобиографические нарративы связываются с «большими» национальными нарративами (Rowe, Wertsch, & Kosyaeva, 2002) таким образом, что порождают воспоминания-вспышки, а в других случаях этого не происходит? И снова, думаю, ответ надо искать в том, что большие события, порождающие воспоминания-вспышки, чрезвычайно значимы и часто трагичны для национального сообщества, — а отсюда следует и несколько иное представление о том, как личный и национальный нарративы «выстраиваются в одну линию». А именно: события, вызывающие воспоминания-вспышки, отмечают в национальном нарративе те точки, где под сомнение попадают допущения, обычно не подвергаемые сомнению.

Многие из этих случаев связаны с трагическим событием на национальной сцене, которое заставляет усомниться, верен ли тот фоновый национальный нарратив, который мы всё это время принимали как должное. Если часть большой национальной истории Соединённых Штатов состоит в том, что страна постоянно движется к равенству и справедливости, то убийство такой фигуры, как Мартин Лютер Кинг-младший, ставит этот основополагающий нарратив под сомнение. Если другая часть большой истории состоит в том, что Соединённые Штаты могущественны и, следовательно, находятся в безопасности, то нападение, подобное атаке 11 сентября 2001 года, может поставить нарратив под сомнение другими способами.

В таких случаях кажется, будто несущая конструкция большого национального нарратива, «Истории», сотрясается — примерно так же, как при землетрясении сотрясается почва под ногами, которой мы обычно вовсе не замечаем. Этот образ, в свою очередь, заставляет пересмотреть замечание Найссера о том, что при формировании воспоминания-вспышки «два нарратива, которые мы обычно держим порознь — ход истории и ход нашей собственной жизни, — [оказываются] на мгновение совмещены». Не там, где «мы выстраиваем свою жизнь в одну линию с самим источником истории и говорим: „Я там был“» (1982, p.48), — воспоминания-вспышки, возможно, отражают внезапную неуверенность в том национальном нарративе, который обычно служит опорой для нарратива нашей собственной жизни — того, что мы постоянно создаём и переписываем.

Большинство примеров воспоминаний-вспышек связано с такими вот тяжёлыми, трагическими событиями, но, прежде чем оставить эту тему, стоит заметить: бывают они и от внезапных, неожиданных событий радостных. Например, Людмила Исурин (2017) описала воспоминания-вспышки граждан СССР, связанные с запуском Юрия Гагарина в космос 12 апреля 1961 года. Весть об этом техническом подвиге вызвала волну эйфории у советских граждан, подъём национальной гордости и патриотизма — то есть переоценку национального нарратива, на этот раз в сторону повышения.

Не все эти случаи опираются на те эволюционные механизмы значимости последствий, о которых говорили Браун и Кулик, поминая «высокую ценность для отбора, [которая] могла бы объяснить эволюцию врождённой основы для такого механизма памяти» (p.73). Но на функциональном уровне, связанном с последствиями для индивида, которые проистекают из переоценки нарратива более крупной группы, членом которой он является, логика та же.

Утверждение, что национальная память организована вокруг нарративов, едва ли оригинально, но сосредоточение на том, как нарративы служат орудиями, привносит в обсуждение существенное измерение. Это значит, что они — часть «неустранимого напряжения» (Wertsch, 1998), при котором человеческое действие формируется культурными орудиями, но человек сохраняет способность действовать и отвечать за то, что говорит и делает. Это подход, при котором нарративные орудия сами по себе никого ни к чему не принуждают, но заложенные в них аффордансы и ограничения (Wertsch, 1998) действуют мощно, направляя человека в определённое русло.

Мой подход к этим вопросам во многом опирается на труды таких русских учёных, как Выготский (1896–1934), Лурия (1903–1977) и Михаил Бахтин (1895–1975): каждый из них считал, что язык играет определяющую роль в социальной и психической жизни. Их исходный пункт состоит в том, что у нас нет прямого или непосредственного доступа к большинству объектов мира, включая события прошлого. Доступ этот опосредствован знаковыми системами, прежде всего естественным языком. Выготский совершенно недвусмысленно подчёркивал центральное место опосредствования в своём мышлении: для него «центральный факт нашей психологии — факт опосредствования» (1982, p.166). Намечая «инструментальный метод в психологии» (1981a), он перечислял различные формы опосредствования, включая «язык; различные системы счета; мнемотехнические приёмы; алгебраические знаковые системы; произведения искусства; письмо; схемы, диаграммы, карты и технические чертежи; всевозможные условные знаки» (p.137).

Но в центре внимания у Выготского и Лурии был естественный язык, у которого есть важнейшее свойство — то, что Чарльз Тейлор (1985) называет «артикуляцией»; это понятие перекликается с замечаниями Бёрка о том, как язык используется, чтобы «оценить масштаб» ситуации. Тейлор возводит идею артикуляции к Иоганну Готфриду Гердеру (1744–1803), который вместе с Вильгельмом фон Гумбольдтом (1767–1835) был интеллектуальным предшественником Выготского и Лурии. Эти мыслители не считали, будто язык просто выражает уже готовые у нас в уме мысли: их традиция подчёркивает его творческую работу — способность давать опыту ту или иную артикуляцию. В изложении Тейлора:

Такой подход подчёркивает деятельную, перформативную сторону языка: язык не только описывает мир, но и воображает, создаёт его — то есть артикулирует в смысле Тейлора. Сходные идеи проходят через все труды Выготского (1986) и его коллег. Их видно, например, в регулирующей силе языка, который направляет внимание и мышление через «эгоцентрическую» и «внутреннюю» речь: дело сводится к тому, чтобы вывести черты или стороны предметов в фокус и уяснить, как они между собой связаны (Wertsch, 1985b).

Эти идеи были частью более широкого интеллектуального разговора в Европе начала XX века, в котором участвовали такие фигуры, как Эдмунд Гуссерль (1859–1938); на Выготского его влияние шло через Густава Шпета (1879–1937), ученика Гуссерля и одного из московских учителей Выготского. Кроме того, немецкий философ Эрнст Кассирер (1874–1945), чьи главные труды посвящены «философии символических форм», внёс свой вклад в представления о том, как язык формирует психическую жизнь. Хотя ортодоксальные советские марксисты обычно отмахивались от него как от идеалиста, влияние Кассирера (1953, 1968) на таких мыслителей, как Бахтин (1986b), очевидно. Если же заглянуть ещё глубже в прошлое, то Гердер и Гумбольдт много говорили о роли языка в становлении наций (ср. Taylor, 1985), и это замыкает круг в понимании того, как идеи Выготского и Лурии применимы к национальной памяти.

Сам я начал разбираться в символическом опосредствовании в 1970-е, работая в Москве с Лурией как стажёр-исследователь (Рисунок 2.1). Когда я впервые столкнулся с идеями, которые разрабатывали он, Выготский и другие, я полагал, что их можно без труда переносить через интеллектуальные и национальные границы, но с моей стороны это оказалось наивно — особенно в том, что касается понимания социальных и индивидуальных процессов в русской и западной традициях. В конце концов я понял: новым для меня было не столько связанное с марксизмом-ленинизмом, сколько разница русских и американских культурных представлений о личности. Вместо того чтобы отталкиваться от атомистичного действующего лица, Выготский, Лурия и другие исходили из убеждения в социальном происхождении и остаточной «квазисоциальной природе» индивидуального психического функционирования (Vygotsky, 1981b, p.164). В последние несколько десятилетий эти идеи нашли отклик в западных исследованиях «социально разделённого познания» (Resnick, Levine, & Behrend, 1991) и «распределённого познания» (Hutchins, 1995), и эти направления дают естественную точку входа для изучения национальной памяти как того, что делают индивиды, выступающие членами социальной группы.

^{_{Рисунок 2.1. Александр Романович Лурия и автор. Под Москвой, май 1976 г. Фотография из коллекции автора}}

В разговорах с Лурией меня больше всего поражала его мысль о том, что люди могут жить в разных «реальностях», построенных на разных символических системах. Вслед за Выготским он подходил к этому вопросу с точки зрения того, что происходит, когда новая форма опосредствования вводится в социальные и психические процессы и преобразует существующие образцы мышления и памяти. С этой точки зрения появление новой формы опосредствования не просто облегчает мышление или запоминание, делая их более эффективными; напротив, «будучи включено в процесс поведения, психологическое орудие[11] изменяет весь ход и структуру психических функций» (Vygotsky, 1981a, p.137).

Выготский и его ученики исследовали это утверждение несколькими способами. Они смотрели, как усвоение языка перестраивает у детей развитие мышления, и ставили «микрогенетические» опыты: вводили внешние вспомогательные средства памяти прямо по ходу урока и следили, как за одно занятие меняется ход психической работы ученика. Эти опыты они считали частью более широкой программы, куда входят и преобразования, происходящие в истории человечества. Особое значение для Лурии в «генетической области» (Wertsch, 1991) истории имело преобразование психической жизни человека, происходящее с появлением грамотности.

Историки (например, Havelock, 1976) и антропологи (например, Goody & Watt, 1968) десятилетиями изучали, как исторически возникала грамотность, и некоторые утверждали, что появление массовой грамотности в истории человечества «преобразовало человеческое сознание» (Ong, 1982, p.78). Выготский и Лурия тоже вступили в этот спор (Vygotsky & Luria, 1993), воспользовавшись естественной лабораторией, какую создала модернизация Средней Азии в первые советские десятилетия. В этих условиях они смогли изучить, что происходит, когда формальное школьное обучение и грамотность приходят туда, где большинство людей неграмотны. Среди прочего это были ускоренные программы, в которых Выготский и Лурия участвовали, готовя множество новых учителей для кампании по массовой ликвидации неграмотности (Рисунок 2.2).

^{_{Рисунок 2.2. Л. С. Выготский со студентами в Средней Азии, 1929. Фотография публикуется с разрешения Г. Л. Выгодской}}

Здесь исследователей занимало, как у неграмотных жителей Средней Азии с приходом формального образования складывались новые формы мышления и речи. Лурия (1981) сформулировал этот вопрос, разграничив «практическое мышление», которое опирается на непосредственно пережитые предметы и события повседневной жизни, и «теоретическое мышление» — абстрактное рассуждение, вырастающее из практик грамотности. Он и Выготский разработали несколько методик, чтобы оценить способности неграмотных и недавно выучившихся грамоте, и ездили в Узбекистан в конце 1920-х и в 1930 году — изучать, как испытуемые пользуются абстрактными понятиями и рассуждениями. С точки зрения Лурии, это была попытка исследовать «новый уровень сознания» (1981, p.209), который возникает вместе с грамотностью и позволяет человеку действовать в реальности, прежде ему недоступной.

Теоретическое мышление Лурия и Выготский проверяли, среди прочего, силлогистическим рассуждением — например, такими задачами:

На крайнем севере, где есть снег, все медведи белые.

Новая Земля находится на крайнем севере.

Какого цвета там медведи?

(Лурия, 1976b, p.108)

Лурия (1976b, 1981) сообщал, что неграмотные испытуемые отвечали разительно иначе, чем прошедшие формальное школьное обучение. Вместо того чтобы заключить, что медведи на Новой Земле белые, они давали неожиданные ответы и часто вообще отказывались выполнять задание. В частности, «многие [неграмотные испытуемые] отказывались принять большую посылку, заявляя, что „никогда не были на Севере и никогда не видели медведей“» (1976b, p.107): они не желали действовать в абстрактном понятийном пространстве, не укоренённом в их практическом перцептивном опыте. На настойчивые расспросы испытуемые в этих исследованиях отвечали так: «чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к людям, которые там были и видели [медведей]» (p.107).

Лурия заключил, что этим испытуемым недоступна вторая реальность теоретического мышления, связанная с практиками письменной грамотности. В отличие от них взрослые, проучившиеся так хотя бы несколько месяцев — например, в педагогических институтах, — справлялись с задачами на силлогистическое рассуждение так же, как грамотные испытуемые повсюду: сказывалось владение «приёмами логического мышления, позволяющими выйти за пределы непосредственного опыта» (1981, p.209).

Остаётся неясным, не могли ли неграмотные испытуемые, которых Лурия обследовал в Средней Азии, решать такие силлогистические задачи — или просто не хотели (Scribner, 1977; Wertsch, 1998); есть вопросы и о том, каковы в точности были эти практики грамотности (Scribner & Cole, 1981). Для нас, однако, вывод по сути один: испытуемые без школьного обучения неохотно входили в абстрактное пространство рассуждения — в теоретическое мышление, опирающееся на силлогизмы, которое позволило бы им судить о предметах, никогда им в практической деятельности не встречавшихся. Это пространство возникает и служит для логических выводов потому, что язык позволяет действовать в абстрактных проблемных пространствах. Такая работа со словом возможна в любом языке и лежит в основе дискурсивных практик математики и других форм абстрактного рассуждения (Wertsch, 1985b). Однако повседневную практическую деятельность неграмотных испытуемых Лурии она не направляла.

Для Выготского и Лурии модернизация Средней Азии стала естественной лабораторией для изучения символического опосредствования: она позволяла спросить, как новая форма символического опосредствования меняет течение и строение психического функционирования. Новым типом символического опосредствования здесь был не новый национальный язык — русский, узбекский или английский. Вместо этого он опирался на «семиотический потенциал» (Wertsch, 1985b), доступный в любом человеческом языке, — на потенциал теоретического мышления, который широко пускается в ход лишь с распространением массовой грамотности в последние несколько столетий. Овладевая силлогистическим рассуждением, мы открываем иную реальность абстрактных объектов и теоретического мышления. Похожие вопросы возникают и с нарративами как символическим опосредствованием, но в истории человечества они идут совсем иным путём.

Нарративы составляют существенную часть семиотического потенциала любого человеческого языка, и к ним приложима та же основная логика, какой пользовались Лурия и Выготский, изучая грамотность: особые аффордансы, заложенные в символическую форму, направляют психические процессы в определённое русло. Но между нарративами и такими абстрактными символическими средствами, как силлогизмы, в этом отношении существуют важные различия. Прежде всего, в отличие от абстрактных форм языка, нарративы «естественны»: чтобы ими пользоваться, не нужно особого формального обучения. Дети во всех изученных культурах, по-видимому, рано, без формального школьного обучения, научаются строить нарративы. Отчасти поэтому нарративы настолько вездесущи в повседневной жизни, что их присутствие и воздействие легко не заметить. И в отличие от преобразующего воздействия грамотности на мышление, где дописьменные формы психической жизни поддаются чёткому описанию, «донарративные» формы мышления и припоминания засвидетельствовать трудно.

О том, существует ли донарративное и ненарративное понимание, в нарративных исследованиях спорят. Опираясь, например, на идеи Гуссерля и других феноменологов, Дэвид Карр (1986) предположил, что нарративные тенденции строят человеческий опыт на столь глубоком уровне, что искать донарративные формы понимания едва ли осмысленно. Напротив, сам человеческий опыт — уже рассказанная реальность, а не сырые, неупорядоченные наборы событий, которым нарративный дискурс ещё должен придать начало, середину и конец. По Карру, нарративная структура «присуща самим событиям. Нарративное повествование — это не формальное искажение событий, о которых оно рассказывает, а продолжение одной из их первичных черт» (1986, p.117).

Макинтайр (1984) обрисовал один из самых сильных взглядов такого рода, положив нарратив в основание человеческой идентичности. Для него «разговоры,… битвы, шахматные партии, ухаживания, философские семинары, семьи за обеденным столом, бизнесмены, ведущие переговоры о контрактах… человеческие действия вообще» (p.211) отмечены началом, серединой и концом, а значит, это «разыгранные нарративы» (p.211). Макинтайр подчёркивает, что «нарратив — это не работа поэтов, драматургов и романистов, размышляющих о событиях, которые не имели нарративного порядка, пока он не был навязан певцом или писателем; нарративная форма — не маскировка и не украшение» (p.211). Для него «истории проживаются прежде, чем их рассказывают» (p.212). Так вырисовывается картина, где «человек в своих действиях и практике, как и в своих вымыслах, по сути является животным, рассказывающим истории» (p.216), и, чтобы осмыслить то, что делаем мы или другие, мы с самого начала неявно опираемся на нарративные орудия.

Такие взгляды, как у Карра и Макинтайра, противостоят позиции, согласно которой «человеческий опыт сам по себе лишён структуры, или, во всяком случае, нарративной структуры» (Carr, 1986, p.45) и в которой «нарратив навязывает событиям прошлого форму, которой сами по себе они не обладают» (1986, p.11). По Карру, этот взгляд разделяют философы истории Хейден Уайт (1981) и Луис Минк (1978). Согласно этой точке зрения, пока нарративная форма не наложена, есть лишь «простая последовательность» событий, без признаков начала, середины и конца. Такое толкование предполагает, что «структура вообще и нарративная структура в частности навязывает человеческому опыту… нечто не „естественное“, а принудительное, нечто, что искажает или совершает насилие над истинной природой человеческой реальности» (Carr, 1986, p.43).

При любом из двух вариантов, изложенных Карром, нарративные орудия, входя в уже существующие формы дискурса и мышления, по-видимому, преобразуют их так, как предвидел Выготский. Я ещё вернусь к донарративному пониманию, но сейчас важно другое: на общем уровне символического опосредствования всё это перекликается с тем, что Выготский и Лурия говорили о силлогистическом рассуждении. В обоих случаях речь идёт о том, как символическое опосредствование формирует психические реальности. Однако сначала я обращусь к тому, чем нарративы отличаются от абстрактных орудий рассуждения вроде силлогизмов — внутренней логикой, притязаниями на истинность, происхождением в истории человечества.

В книге «Реальные умы, возможные миры» (Actual Minds, Possible Worlds) Брунер (1986) описал «Два модуса мышления». Это, как он их называл, «парадигматическое» или «логико-научное» мышление, с одной стороны, и «нарративное» мышление, с другой. Это различение отвечает тому, как Поль Рикёр разводит «теоретическое применение разума» (1991, p.23) и «нарративное понимание», причём последнее связано с аристотелевским понятием «фронезиса» — практической мудрости, необходимой, чтобы управлять собственной жизнью (Ricoeur, 1992, p.174). Начав с того, что существуют «два модуса когнитивного функционирования, два модуса мышления, каждый из которых предлагает особые способы упорядочивания опыта, конструирования реальности» (1986, p.11), Брунер далее доказывал, что, хотя они и взаимодополнительны, они «несводимы друг к другу», поскольку «структура правильно построенного логического аргумента радикально отличается от структуры хорошо выстроенной истории» (p.11). Эти два модуса мышления объединяет то, что каждый из них берёт информацию и превращает её в утверждения, подразумевающие причинность, однако «типы причинности… явно различны» (p.11).

Силлогистическое мышление, которое Лурия и Выготский изучали в 1930-е годы, — это пример парадигматического мышления, имеющего дело с «правильно построенным логическим аргументом». Посылки силлогизма с необходимостью влекут заключение, что медведи на Новой Земле белые, в силу значений утверждений и связывающей их логики. В таких случаях силлогизм «стремится осуществить идею формальной математической системы описания и объяснения» (Bruner, 1986, p.12) и даёт истину строго через формальную дедукцию. Нарративное же мышление берёт утверждения вроде «Король умер, а затем умерла королева» и ведёт нас на поиски «вероятных конкретных связей между двумя событиями — смертельного горя, самоубийства, преступного умысла» (1986, p.12). Здесь наши выводы — дело правдоподобия, а не необходимых истин парадигматического мышления, и опираются они на нарративный сюжет, а не на логическую дедукцию.

Для Рикёра (1984, 1984–1986, 1991), «осюжетивание» и «синтез разнородных элементов» (1991, p.21) — главное в нарративе. На первый взгляд синтез разнородных элементов под силу и силлогизмам, но нарративы упорядочивают опыт по-своему — во времени и по сюжету. Осюжетивание берёт временную последовательность событий и «извлекает конфигурацию из последовательности» (Ricoeur, 1991, p.22). Как отмечал Луис Минк (1978), здесь работает кантовское суждение, которое «схватывает вместе» распределённые во времени события в осмысленную сюжетную линию. В нарративном мышлении есть большая разница между «Король умер, а затем умерла королева», с одной стороны, и «Королева умерла, а затем умер король» — с другой, но временной порядок просто не имеет значения, когда мы выводим, что медведи на Новой Земле белые.

Как отмечал Уайт (1981), сюжет — лишь один из возможных способов упорядочить рассказ о прошлом. Можно составить точный рассказ о прошлом, просто перечисляя события в хронологическом порядке, без всякого нарративного сюжета. Например, вместо того чтобы выделять 1941–1945 годы как особые — как историю Второй мировой войны, — можно просто перечислить 1941, 1942, 1943, 1944 и 1945 годы в хронике, где записаны самые разные события: ураганы, цены на бирже, эпидемии кори. Как показал Уайт, такими «хрониками» — без различимого начала и без ощущения завершённости — в прошлые века действительно описывали жизнь. Однако историки предпочитают им другие орудия, а в национальной памяти, как мы увидим, хроника значит ещё меньше.

Чтобы понять, как внутренняя логика нарративов определяет их роль снаряжения для жизни, надо выйти за пределы самих нарративных текстов и посмотреть, как они встроены в речь и мышление активных агентов. Нарративы как динамический процесс, в котором участвует деятель, рассматривает литературовед Питер Брукс (1984). Для него активная, процессуальная сторона встречи с нарративом — это «выстраивание сюжета», которое «заставляет сюжет „двигаться вперёд“ и заставляет нас читать вперёд, ища в развёртывании нарратива линию намерения и знак замысла, обещающие продвижение к смыслу» (p.xiii). Всем этим правит нарративная логика, в которой «только конец может в конечном счёте определить смысл» (p.22). В самом деле, «конец пишет начало и формирует середину… [и] всё преображается структурирующим присутствием грядущего конца» (p.22).

Всё это время работает активный агент, который в каждом чтении может повести «выстраивание сюжета» по-своему, но раз взята нарративная форма — процедура в важном смысле идёт «„в обратном порядке“» (p.22). Как выражается Брукс, «пожалуй, лучше всего говорить об предвосхищении ретроспекции как о нашем главном орудии осмысления нарратива, главном тропе его странной логики» (p.23). Этой «странной логикой» Брукс подчёркивает, что нарративная форма работает совсем не так, как теоретическое мышление силлогизмов.

Ощущение завершённости и предвосхищение ретроспекции — ключевое в том, как нарратив работает в рассказе о прошлом. Например, они порождают кажущийся парадокс: историки, пишущие много позже события, способны увидеть в нём то, чего не видели сами участники. Пол Коэн (1997) говорит об этом, разбирая свои «три ключа» к истории: событие, миф и опыт. Опыт у него отчасти сродни тому, что Уайт и Минк считали просто событиями без структуры, и противостоит событию и мифу: в обоих совершается «подвиг переопределения» (p.xii). Коэн вводит эти мысли в рассказе о Боксёрском восстании в Китае 1898–1900 годов и отмечает поразительное различие между опытом участников, с одной стороны, и «переопределением», без которого не создать ни события, ни мифа, — с другой:

И здесь снова видно, как работает внутренняя логика нарратива. Те, кто в самой гуще человеческих событий, не знают, чем кончится история, в которой они участвуют, и не могут действовать «в обратном направлении»; им не дано то, что Брукс называет «предвосхищением ретроспекции» и что достанется историкам и мифотворцам, когда более крупный эпизод вроде Боксёрского восстания завершится.

Брукс отмечает ещё одну важную особенность сюжета: он должен быть «воспринят памятью» (1984, p.11). Так Аристотель проводил параллель между визуальными искусствами и нарративом, причём последний «мыслился как контур, или каркас, истории — то, что поддерживает и организует всё остальное» (p.11). Сюжет надо удерживать в уме, пока развёртываются разные части текста: «подобно тому как в визуальных искусствах целое должно быть такого размера, чтобы его мог охватить глаз, так и сюжет должен быть „такой длины, чтобы его могла охватить память“» (p.11). Именно в этом смысле память «оказывается ключевой способностью в умении воспринимать отношения начал, середин и концов во времени» — без неё не прочесть роман, не посмотреть пьесу, не выслушать рассказ о прошлом своей нации. В формулировке Кеннета Бёрка (1998) это важнейшее свойство нарративов как снаряжения для жизни позволяет нам мгновенно оценить сложных людей или события, пользуясь текстом, на полное прочтение которого ушли бы часы.

В своей книге «Грамматика мотивов» (A Grammar of Motives, 1969) Бёрк развил свои мысли о нарративной организации, опираясь на «пентаду» для истолкования человеческого действия — систему из действия, сцены, деятеля, средства и цели. Подобно признакам, которыми Найссер пользовался, изучая воспоминания-вспышки, пентаду Бёрка можно читать как ответ на обычные журналистские вопросы, на которые должен отвечать новостной сюжет: Что? Где? Когда? Кто? Как? и Почему? Брунер отмечал особую важность «сцены» в этом отношении. Это своего рода вместилище, внутри которого развёртываются остальные элементы, или «фон действия, ситуация, в которой оно произошло» (Burke, 1969, p.4). Для Бёрка ключ к пониманию описаний любого рода человеческого действия — не элементы пентады порознь, а то, как они работают в связке, — то, что он называл их «пропорциями». Одна из таких пропорций связана с началом текста (сценой) и его концовкой. Только в определённых декорациях, которые задаёт начало нарратива, может разыграться концовка, а взгляд назад, открывающийся с концовки, нередко проясняет смысл начала. Все эти элементы — часть того, что значит для сюжета быть «воспринятым памятью».

Эмпирическое исследование Джереми Ямаширо, Абрама Ван Энгена и Генри Родигера (2019) показывает, как сцена отражается в нарративных орудиях национальной памяти. Исследователи спросили 2000 американцев, какую историю те считают историей происхождения своей страны, а заодно расспросили об их политических и религиозных взглядах. Оказалось, что «консервативные участники чаще опускали в американской истории происхождения страны основополагающие зверства» (p.1) — возможно, здесь сказывается вера в то, что Америка так или иначе благословлена божественной миссией. Светские же респонденты чаще склонны «начинать историю Америки с независимого государства» (p.1) — для них история страны не религиозна. В итоге «истории происхождения согласуются с разными образами Америки и американской идентичности» (p.1). Отсюда можно предположить, что и начало (вступительная сцена), и концовка нарративных орудий, которыми рассказывают о прошлом, скорее всего формируют национальную память: и то и другое, и их взаимодействие — ключевое в «странной логике» национальных нарративов.

В главе 1 я заметил, что споры о национальной памяти часто отличаются от споров о мнениях или идеологии. Там можно остаться каждому при своём мнении, а в спорах о памяти предполагается, что речь идёт об истине, — и компромиссу места нет. Именно поэтому мы иногда оказываемся в тупике, или состоянии мнемонического противостояния, и в конце концов выпаливаем что-нибудь вроде: «Но это же просто неправда!» А поскольку в основе таких споров неизменно лежат нарративы, встаёт вопрос о нарративной истине.

Как я отмечал выше, выводы силлогистического рассуждения истинны потому, что с необходимостью следуют из посылок. Приняв посылки силлогизма Лурии, мы знаем: на Новой Земле все медведи белые — и это истина. Как и в математических равенствах вроде 5 + 7 = 12, истинность такого утверждения вытекает из самих значений входящих в него терминов. Оно не требует внешних доказательств. Такие случаи «аналитической истины» отличаются от «синтетической истины», которую нельзя проверить без опытных данных, выходящих за пределы значения слов или терминов. К внешним данным мы обращаемся, например, чтобы установить истинность утверждения, что вода замерзает при 0 градусов по Цельсию или что Гражданская война в США началась в 1861 году. Эти два случая синтетической истины различаются: первый опирается на экспериментальный метод естественных наук, второй — на архивные и иные свидетельства, какими пользуются гуманитарные дисциплины. Но и там и там истинность высказывания приходится проверять внешними опытными данными. То есть надо посмотреть, соответствуют ли данные пропозиции, — об этом давно спорят под рубрикой корреспондентных теорий истины (см. Russell, 1912).

На первый взгляд может показаться, что нарративную истину оценивают так же, как синтетическую истинность пропозиций, и точно так же обращаются к опытным данным. В конце концов, нарративы состоят из пропозиций вроде «Гражданская война в США началась в 1861 году», так что это кажется неплохой отправной точкой, чтобы оценить истинность более развёрнутого текста, в который они входят. Однако истинность нарратива несводима к истинности суммы входящих в него пропозиций. Разговор о нарративной истине идёт о другом, и вот почему: нарратив, как писал Минк (1978), обладает «собственным единством; именно это признают, когда говорят, что у него должны быть начало, середина и конец» (p.197). Это единство существует на уровне, который выше пропозиций, образующих рассказ, и лежит за их пределами, и потому «форма нарратива, как и отдельные его фактические утверждения, рассматривается как представляющая нечто, что может быть истинным или ложным» (p.197).

Для Минка это была часть более общего разговора о том, чем нарративное описание отличается от теоретического рассуждения; он писал:

Для рассказа о прошлом это значит, что он «есть продукт творческого воображения, который не может отстоять свою претензию на истинность с помощью какой-либо принятой процедуры аргументации или установления подлинности» (Mink, 1978, p.199). И в отличие от пропозициональной истины, «не существует правил построения нарратива, подобных правилам анализа и интерпретации свидетельств» (p.199), которые могли бы обосновать то или иное утверждение.

Покажу это на конкретном примере — снова на утверждении, что Гражданская война в США началась в 1861 году. Истинность этого суждения (то есть соответствие его реальности) можно отстаивать «принятой процедурой аргументации или установления подлинности», опираясь на анализ архивных материалов, например газетных сообщений. Но с более широким нарративом, в который входит это суждение, дело обстоит иначе. Это видно по спорам, которые ведутся десятилетиями: история Гражданской войны — это рассказ об отмене рабства или о сохранении Союза? В Америке об этом ожесточённо спорят со времён самой Гражданской войны и до наших дней, и по сути спор идёт о нарративной истине — о том, каков правильный, подлинный или истинный нарратив этой войны.

Важное место, где разворачивалась эта мнемоническая борьба, — мотивы, стоявшие за словами и поступками Линкольна и других главных деятелей Гражданской войны. В коллективной памяти спор часто сводили к жёсткому противопоставлению: сохранить Союз или уничтожить рабство, — и нередко пытались доказать, что Линкольн всегда верил или никогда не верил в одно из двух. Двусмысленности здесь не терпели. Историческая наука, напротив, чаще видит сложное сплетение мотивов и их развитие, отыскивая обе стороны противопоставления в более раннем времени и прослеживая, как они менялись. Например, Дэвид Блайт (2001) пишет: «Северная послевоенная идеологическая память о конфликте как о переломе в истории свободы, как об американском втором основании нации, родилась в риторике 1863 года, созданной Дугласом, Линкольном и другими, на ком лежала обязанность объяснить, как первая цель войны (сохранение Союза) преобразилась во вторую (освобождение рабов)» (p.15). В таких случаях спор — и в памяти, и в истории — движут не новооткрытые архивы и не пропозициональные истины. Спор идёт о нарративной истине.

К аналогичному выводу подводит исследование социолога Барри Шварца (1997), который дал общую картину американской коллективной памяти об Аврааме Линкольне на протяжении столетия после Гражданской войны. Это исследование также указывает на борьбу за подлинный или истинный сюжет о мотивах Линкольна, а не за пропозициональные истины. Шварц рассматривает, как менялась память о Линкольне, на фоне более широких политических и культурных сил общества и предполагает, что в десятилетия после Гражданской войны эти силы и коллективная память подкрепляли друг друга. Так он прослеживает, как Линкольн был «превращён… из консервативного символа статус-кво эпохи Джима Кроу в олицетворение расовой справедливости и равенства в эпоху „Нового курса“ и движения за гражданские права» (p.469).

Анализ Блайта и Шварца подтверждает: разные нарративные истины отражают широкие политические силы, действующие в обществе, — и отсюда встаёт вопрос поважнее: что эту истину определяет? Если, как говорил Минк, «не существует правил построения нарратива, подобных правилам анализа и интерпретации свидетельств» (1978, p.199), и если нарративный рассказ «есть продукт творческого воображения, который не может отстоять свою претензию на истинность с помощью какой-либо принятой процедуры аргументации или установления подлинности» (p.199), то на каких основаниях судят о нарративной истине?

К простонародной мудрости Гарри Трумэна в таких спорах обращаются редко, однако с неё можно начать ответ. Размышляя о целой жизни, отданной чтению исторических книг, Трумэн заметил в интервью: «Никакие два историка никогда не соглашаются насчёт того, что произошло, и, чёрт возьми, оба считают, что говорят правду. Но это надо было выяснить самому, и кто-то, обладающий авторитетом, должен заставить их понять, что их точка зрения и другая точка зрения могут быть сведены воедино и что согласие может быть достигнуто» (Miller, 2018).

Вывод Трумэна, что рассказы о прошлом часто складываются не без участия авторитета, — отправная точка, с которой согласятся многие. Однако его замечания об источниках этого авторитета оставляют многие вопросы без ответа. Слова «это надо было выяснить самому» подсказывают, что часть ответа — рациональное размышление, опирающееся на свидетельства. Тогда пришлось бы взвешивать свидетельства в пользу одного нарратива против другого — примерно как в зале суда, где адвокаты спорят, убеждая присяжных, какова истинная история того или иного события. Философ Стивен Тулмин (1958) предлагал такие судебные процедуры как подобие того, как строится исследование в естественных науках, — а к выбору между нарративами о прошлом они подходят, пожалуй, ещё лучше.

Но, говоря, что здесь нужен «кто-то, обладающий авторитетом», Трумэн, похоже, считал, что этот авторитет часто опирается не на факты и не на разумные доводы. Судя по всему, за этим стоит процедура, почерпнутая им из многолетнего опыта политических сделок: кто-то вмешивается и «заставляет [людей] понять, что их точка зрения и другая точка зрения могут быть сведены воедино и что согласие может быть достигнуто». Такой взгляд уводит нас за пределы фактов и разумных доводов — к иному роду авторитета, и вопросов от этого только прибавляется. К каким авторитетам нам обращаться в подобных случаях — к политикам, профессорам, вождям культов, Большому Брату?

К этому вопросу я вернусь в следующих главах, но сейчас скажу, что мой подход возвращает меня к замечаниям Брубейкера, Лавмен и Стаматова (2004) о социально-научных объяснениях, которые слишком сосредоточены на силах, идущих сверху вниз. Их критика была направлена на «исторические, политические и институциональные исследования официальных, кодифицированных, формализованных практик категоризации, применяемых могущественными и авторитетными институтами — прежде всего государством» (p.33). Как и Брубейкер с соавторами, я считаю силы, идущие сверху вниз, важными, однако механистический взгляд на их влияние, о котором они пишут, часто оставляет без внимания культурные и психологические процессы, идущие снизу вверх, — те, что работают, например, в национальной памяти.

В следующих главах я рассматриваю этот вопрос, обращаясь к некоторым дискурсивным и ментальным процессам, участвующим в национальной памяти. Это затрагивает проблемы, которые Брубейкер и его соавторы поднимают в связи как с ситуационным подходом, так и с ментальными схемами. В частности, меня будет интересовать, как нарративные формы и связанные с ними ментальные привычки формируют национальную память. Для этого надо учитывать то, что Олик (1999) называет индивидуалистическим пониманием коллективной памяти, — что не означает призыва к методологическому индивидуализму и не утверждает, будто индивидуальная психика сама по себе способна объяснить групповые процессы. Напротив, это призыв признать, что ментальные привычки — в том числе те, что участвуют в национальной памяти, — и отражают, и поддерживают социальные и политические силы, действующие в обществе. Например, я буду доказывать, что они способны служить своего рода тормозом, который сдерживает или иначе меняет попытки переписать прошлое сверху. В конечном счёте мой тезис таков: считаясь с ментальными процессами и прочими силами, идущими снизу вверх, мы не подменяем, а дополняем иные попытки осмыслить борьбу за нарративную истину.

Возможно, именно потому, что осюжетивание выглядит таким естественным и так мощно и ловко укладывает большие объёмы сведений, человеческое понимание трудно помыслить без него. Как я уже говорил, историк Дэвид Карр (1991) бился над этим вопросом, обсуждали его и в эволюционной психологии. Мерлин Дональд (1991) предполагает, что нарративы входят в набор культурных орудий человека уже тысячелетия и были «вполне развиты… в верхнем палеолите» (p.257) — откуда он и заключает: «собрание современных постиндустриальных жителей Запада за семейным столом, обменивающихся анекдотами и рассказами о недавних событиях, мало чем отличается от подобного собрания в обстановке каменного века» (p.257).

Хотя утверждение о том, что нарратив есть «базовый продукт языка» (Дональд, p.257), мешает представить себе «донарративную» жизнь, учёные всё же искали свидетельства и ставили мысленные опыты, стараясь понять, какой такая жизнь могла быть. Ход их рассуждений часто перекликается с тем, которым пользовались Выготский и Лурия, когда искали, как введение новой формы символического опосредствования преобразует уже существующую форму психической жизни.

Обсуждая, например, результаты лабораторных исследований, когнитивный нейробиолог Джеффри Закс (2017) предполагает, что нарративное функционирование надстраивается над более древними процессами, которые он называет «моделями событий» (p.184) и благодаря которым люди (и другие животные) автоматически заполняют пробелы в информации, необходимой для восприятия событий в мире. Он утверждает, что модели событий развивались «в течение длительного времени, задолго до появления языка или изобразительных образов» (p.184) и что они служат основой для нашей способности «понимать изображения событий на картинках или в кино» (p.184). Они — часть более широкой структуры, в которой наша способность «понимать истории о событиях строится поверх наших систем представления событий из восприятия» (p.184). В этом представлении человеческое восприятие историй, картин и фильмов «паразитирует… на наших эволюционно сложившихся механизмах представления неопосредствованных событий» (p.184).

Другие подходы к происхождению нарративного мышления можно найти в исследованиях эволюции человека. Эрин Уэйман (2012) и Юваль Ной Харари (2011), например, предполагают, что трансформационные события примерно 70 000 лет назад сыграли решающую роль в этом отношении. Харари утверждает, что «когнитивная революция» в тот момент сделала «способность говорить о вымысле… самой уникальной особенностью языка сапиенсов» (p.24). Для него,

Харари исходит из того, что перечисляемые им эволюционные достижения не существовали бы «вне историй, которые люди выдумывают и рассказывают друг другу» (p.29). Эти достижения, предположительно, строятся на моделях событий, описанных Заксом.

Для изучения национальной памяти важно, что Харари видит в появлении нарративов не только переворот в когнитивных способностях отдельного человека, но и серьёзные общественные последствия. Другие приматы, скажем шимпанзе, сбиваются в группы примерно по 50 особей, полагаясь на личное знакомство и общение лицом к лицу; нарративы же позволяют Homo sapiens создавать сообщества почти неограниченного размера.

Харари опирается на косвенные свидетельства и на догадки о том, что должно было произойти, чтобы объяснить прорыв Homo sapiens, перешедшего от «ничем не примечательной обезьяны» к господству над всеми видами людей. В своём эссе о «создании историй» Брунер (2002) предложил сходный ход рассуждений.

Исследования в другой генетической области — онтогенезе — опирались на иные формы свидетельств, чтобы обосновать аналогичный вывод: нарративы перестраивают человеческое познание. Например, психологи Робин Фивуш и Кэтрин Нельсон документально показали, что в возрасте от двух до пяти лет «развивающиеся языковые и нарративные навыки детей позволяют им понимать и представлять события более сложным образом, чем раньше» (2004, p.494). На основе обширных эмпирических исследований они приходят к выводу, что «нарративы привносят новую форму организации событий [и добавляют] слои постижимости к событиям сверх того, что доступно из непосредственного опыта, связывая события между собой с помощью причинных, условных и временных маркеров» (p.494).

Подобные исследования часто опираются на данные о донарративных, а то и доязыковых моторных и перцептивных навыках. Пиаже (1953) и другие исследователи накопили богатый материал о раннем «сенсомоторном» развитии, лежащем в основе последующих стадий психической жизни, а такие учёные, как Брунер, доказывали, что грамматические и нарративные структуры часто надстраиваются над этими ранними формами сенсомоторного интеллекта. Отсюда следует, что корни нарративного мышления появляются довольно рано в детстве, и отделить их от моторных и перцептивных процессов опять-таки трудно. Однако в принципе можно ожидать, что появление нарративных орудий изменит «весь ход и структуру психических функций» (Выготский, 1981a, p.137), внося смыслополагание в форме «странной логики» нарратива.

В целом учёные разных дисциплин говорили о том, как нарративы преобразуют психическую жизнь человека в ходе эволюции и онтогенеза. Опираются они на разные свидетельства, но сходятся в одном: нарративное мышление возникает на самых ранних ступенях человеческого развития. В случае детей оно, по-видимому, связано со способностью младенцев следить за движущимися объектами и отличать агентоподобные объекты от прочих, а в истории человечества оно обнаруживается в столь отдалённом прошлом, что о предшественниках и раннем развитии мы можем лишь строить догадки. Это значит, что нарративы трудно отделить от других сторон психического развития; и это согласуется с мыслью о прозрачности нарративных орудий в мышлении и памяти.

До сих пор я говорил главным образом о конкретных нарративах, посвящённых отдельным событиям. Однако, как я отмечал в главе 1, нарративы, которые «соавторствуют» национальной памяти, часто имеют более общую форму. Я буду доказывать, что помимо бесчисленных отдельных нарративов, каждый из которых рассказывает о своём событии, «богатое наследие воспоминаний», о котором писал Ренан (1990), складывается из схематических сюжетных линий. Они не содержат подробностей — дат, мест, действующих лиц, — это более общая нарративная форма, которая порождает привычки, общие для членов национального сообщества.

Это согласуется с многочисленными данными психологии и когнитивной науки: человеческая память слаба на подробности, но хорошо удерживает общие очертания прошлых событий. Согласуется и с пониманием памяти как активной реконструкции, которая перестраивает сведения в более крупные целостности и сохраняет суть за счёт подробностей (Schacter, Gutchess, & Kensinger, 2009). Исследования рисуют человека как «когнитивного скрягу» (Fiske & Taylor, 1991), который ценит экономию и потому укладывает сведения в более крупные, более общие единицы, даже если приходится жертвовать конкретностью. Опять же, эти утверждения можно возвести к Бартлетту (1932), который представлял память как активное «усилие в поисках смысла», направляемое схемами.

С этой точки зрения члены мнемонического сообщества объединяются не только вокруг конкретных нарративов об отдельных событиях, но и вокруг схематических форм, извлечённых из бесчисленных нарративов, с какими они сталкиваются с раннего детства. Такая постановка вопроса требует различать два уровня анализа: поверхностный уровень нарративов с конкретной формой и содержанием — их я называю «конкретными нарративами» — и более глубокий уровень «схематических нарративных шаблонов»[13] (Wertsch, 2002). Эти уровни принадлежат не только семиотическому или лингвистическому анализу: их можно описывать и в психологических терминах, где глубинным кодам соответствуют ментальные привычки и бессознательное «быстрое мышление».

Конкретные нарративы — это поверхностные тексты, которые содержат конкретные сведения о времени, месте и действующих лицах события. Примером конкретного нарратива может служить следующий:

Этот текст можно считать конкретным нарративом, поскольку в нём названы определённые действующие лица (немцы, советская армия), даты (22 июня 1941 года) и места (Москва, Курск). Конкретные нарративы могут быть очень краткими, а могут занимать тысячи страниц. Конкретными их делает не объём, а упоминание определённых, фактических сведений о времени, месте и действующих лицах.

Какой бы длины они ни были, конкретные нарративы обычно подробно описывают множество персонажей, вовлечённых в сложные повороты сюжета, — всё это подробно исследуют лингвистика, психология и антропология. Известный анализ внутренней сложности нарративов предложил русский филолог и фольклорист Владимир Пропп (1895–1970). В «Морфологии сказки» (1968 [1928]) он проанализировал 100 русских волшебных сказок, которые иллюстрировали 31 базовый структурный элемент, или «функцию», и показал, как они образуют развёрнутую, строго упорядоченную типологию. Среди выделенных им функций есть, например, «отлучка» — когда «герой покидает дом», — и «испытание» — когда «герой испытывается, выспрашивается, подвергается нападению и т. д., чем подготовляется получение им волшебного средства или помощника» (p.39). Мало того что Пропп определил эти функции — он объяснил, как они выстраиваются в повествовании в линейные последовательности и как все 31 связаны между собой; в трудах таких авторов, как А. Ж. Греймас (1966) и Клод Леви-Стросс (1955), это получило название «синтагматических» и «парадигматических» отношений.

В конкретных нарративах элементы и функции сплетаются в подробную сложность; нарративные шаблоны, напротив, почти лишены подробностей о времени и месте событий и о большинстве действующих лиц. И особенно когда они служат общими формами символического опосредствования, связывающими членов национального сообщества, они бывают довольно просты. Разумеется, их элементы по-прежнему можно отнести к функциям, но элементы эти настолько обобщены и лишены конкретного содержания, что пропповские определения функций оказываются в основном излишними.

Ещё одно отличие: конкретные нарративы даны нам как непосредственно наблюдаемые поверхностные тексты, а нарративные шаблоны — постулируемые глубинные коды, которые исследователю приходится извлекать аналитическим усилием. Глубинные формы в этом случае могут иметь множество конкретных воплощений в виде конкретных нарративов — на это указывает само слово «шаблон». В этом отношении нарративные шаблоны обнаруживают параллели со схемами в том виде, как их описывают Брубейкер и др. (2004): схемы, «разумеется, не являются непосредственно наблюдаемыми», а «постулируются для объяснения данных — экспериментальных, наблюдательных, исторических — о том, как люди воспринимают и интерпретируют мир и как знание приобретается, хранится, извлекается и переносится в новые области» (p.41). К этим вопросам я вернусь в главе 3, когда буду рассматривать конкретные нарративные шаблоны в конкретных проектах национальной памяти.

Избирательность национальной памяти принимает множество форм, и как только отбор сделан, значительная часть работы по созданию образа прошлого уже проделана. Это легко упустить, но, когда нас удивляет чужой рассказ о прошлом, дело часто в том, что ни мы, ни другие не замечаем: выбор, что включать в рассказ, а что нет, уже встроен в нарративные орудия, которые соавторствуют нашей речи.

Избирательность, присущая нарративным орудиям, — часть более широкого разговора о том, что Эвиатар Зерубавел (2003) называет «временны́ми картами» мнемонических сообществ. В его изложении сообщества следуют «нормам исторического фокусирования, которые диктуют, на что нам следует мнемонически „обращать внимание“, а что мы можем в значительной мере игнорировать и тем самым забывать» (p.27, курсив в оригинале). Эти нормы позволяют делить прошлое, с одной стороны, на периоды «исторически „значимые“», а с другой — на «„нерелевантные“ и потому фактически преданные социальному забвению» (p.27).

Прежде чем подробнее разбирать, как нормы и нарративы влияют на избирательность памяти, стоит заметить: на то, что войдёт в рассказ группы о прошлом, а что нет, действуют и другие силы. Начать с того, что память со временем просто угасает. Это показали Родигер и ДеСото (2017) на материале памяти о президентах США. Картина коллективной памяти американцев у них такая: недавних президентов помнят хорошо, и чем дальше в прошлое, тем хуже. Эта закономерность настолько устойчива, что Родигер и ДеСото считают возможным предсказывать, когда тот или иной президент, которого помнят сегодня, скорее всего исчезнет из коллективной памяти завтра.

Но это работает лишь для президентов, находящихся в пределах живой памяти. Стоит обратиться к более далёкому прошлому — и вступает в дело историческое фокусирование, связанное с нарративными орудиями: мы переходим от того, что Алейда Ассман (2008) называет социальной памятью, к культурной памяти, опирающейся на мнемонические ресурсы, которые предоставляет сообщество. При таком понимании культурной памяти исторические события и фигуры часто вовсе не угасают со временем. Если бы это было так, президент Честер Артур должен был бы занимать в национальной памяти более заметное место, чем Джордж Вашингтон или Авраам Линкольн. На память о президентах США более ранних времён влияет национальный нарратив о прошлом страны в целом, и картина выходит неровная: высокие пики в начале (Вашингтон, Адамс, Джефферсон, Мэдисон) и там, где стоят люди вроде Линкольна — в самом средоточии поворотных моментов американской истории. А между пиками зияют целые десятилетия — президенты, «фактически преданные социальному забвению».

Ниже я рассматриваю два основных способа, которыми нарративные орудия формируют историческое фокусирование национальных сообществ. Во-первых, они включают в него одни события и действующие лица и оставляют за его пределами другие; во-вторых, они осюжетивают эти события и действующие лица определённым образом. Эти две формы нарративного опосредствования взаимосвязаны, но могут действовать и независимо друг от друга. Как я показал в главе 1, два мнемонических сообщества могут одинаково включить атомные бомбардировки 1945 года в своё историческое фокусирование, но осюжетить это событие совершенно по-разному.

Эти два способа, какими нарративные орудия формируют мнемоническое фокусирование, существенно различаются по тому, насколько мы их сознаём. Решение сосредоточиться на том или ином событии или лице довольно явное — о нём могут публично спорить. Например, решение сделать день рождения Мартина Лютера Кинга официальным праздником в Соединённых Штатах последовало за многолетними острыми спорами и голосованиями в законодательных собраниях штатов. Нарративное же осюжетивание, напротив, часто остаётся незамеченным, поскольку оно тоньше и прозрачнее, так что порой кажется, будто никакого решения вообще не принималось.

Отбирая события для национальной памяти, чаще всего пользуются праздниками. Новый праздник объявляют после публичных споров и заявлений, а потом его повсеместно соблюдают — и всё это исподволь направляют национальные нарративы. Объявляя праздник, обычно уверяют, что нация никогда не забудет событие или человека, — но история многих праздников есть история постепенно гаснущего интереса.

Отчасти здесь сказывается отмеченный Родигером эффект недавности: праздник со временем отмечают всё реже, и он уходит в забвение. В Соединённых Штатах, например, президент Вудро Вильсон объявил 11 ноября праздничным днём в 1919 году, через год после перемирия, завершившего Первую мировую войну. То, что начиналось как торжественное поминовение в 11-й час 11-го месяца, к 1954 году превратилось в более обобщённый День ветеранов, когда «величайшее поколение» (Brokaw, 1998) — ветераны Второй мировой войны — вышло в Америке на первый план, а затем получало всё меньше внимания по мере того, как ветераны обеих мировых войн уходили со сцены.

Однако, как и в случае с президентами, для национальных праздников часто действует нечто большее, чем простое угасание со временем. А именно: на это влияет то, как национальные нарративы осюжетивают жизнь нации. Это часть того, что Зерубавел называет «коммемограммой» коллектива, которая признаёт «неравномерное хронологическое распределение исторической „событийности“» (p.31). Такие коммемограммы отражают большой нарратив нации, в котором, как правило, важны её истоки. Именно по этой причине День независимости 4 июля сохраняет своё центральное место в американской коммемограмме. Как отмечает Джон Боднар (1992), празднование Дня независимости со временем меняло облик и стало донельзя коммерческим, но место в календаре страны за ним прочно, а в кризисные времена оно служит американцам точкой сплочения, вокруг которой можно объединиться в патриотическом порыве. В отличие от этого другие праздники, такие как День перемирия и День Колумба, исчезли из календаря и больше не считаются достаточно важными, чтобы ради них освобождать от работы или учёбы.

Сходные тенденции можно обнаружить в России, где припоминание Советского Союза прошло несколько этапов, особенно после распада СССР в начале 1990-х годов. Одним из важнейших мест, где это развернулось, стал рассказ о происхождении СССР, который отмечался в День Великой Октябрьской социалистической революции. В советский период этот праздник приходился на 7 ноября и был самым ревностно соблюдаемым государственным праздником года. Он прославлял русскую революцию 1917 года, приведшую к возникновению коммунизма и советского государства, и, как я сам наблюдал в 1970-е годы, празднование этого дня принимало в стране колоссальные масштабы и включало бесчисленные официальные мероприятия, восхвалявшие Великую Октябрьскую революцию, а также повсеместное народное веселье. Однако после распада Советского Союза в «символической политике» (Bourdieu, 1992) открылась новая глава, принявшая форму соперничающих нарративов о России и смысле революций 1917 года[20].

В своём описании «конфузного столетия» этого события в 2017 году Ольга Малинова (2018) показывает, как официальный российский исторический нарратив о революциях 1917 года менялся после распада Советского Союза. Она выделяет два конфликтующих подхода к политике памяти, возникших в этом контексте: один основан на «критической „проработке“ памяти о травматическом и преступном прошлом», а другой направлен на «консолидацию нации / нациестроительство» (p.272). Эти два подхода конкурировали за «дискурсивную гегемонию» (p.272), и каждый из них «вписывается в символический ландшафт, созданный различными социальными акторами» (p.272), — процесс, напоминающий деятельность «активистов памяти», описанных Глюк (2007).

При первом подходе, который преобладал сразу после 1991 года, часть российских элит пыталась переосмыслить русскую революцию как «великий, хотя и трагический, эпизод национального прошлого» (Malinova, 2018, p.272). Как раз на подъёме этого взгляда, в 2004 году, российское правительство отменило 7 ноября как государственный праздник. На этом этапе дебатов президент Борис Ельцин и его команда «опирались на дискурс о „преступлениях советского режима“, чтобы утвердить нарратив, подчёркивавший контраст между „новой“ и „старой“ Россией» (p.276).

Однако в конечном счёте этот отряд мнемонических активистов проиграл символическую битву, накал которой достиг высшей точки, когда страна подходила к столетию революции 1917 года. Вместо нарратива, основанного на процессе проработки памяти о травматическом и преступном прошлом, «элита, судя по всему, вернулась к идее „примирения и согласия“, сформулированной командой Бориса Ельцина в середине 1990-х годов» (p.272), — и этим путём идут при Владимире Путине. В работах Малиновой (2015, 2018, 2019) затронут и ряд других сторон этой сложной истории — например, спор о том, что прорабатывать: Февральскую революцию или Октябрьскую, — но в целом речь идёт о судьбе Великой Октябрьской революции. История эта началась с попытки заставить национальное сообщество проработать память о травматическом и преступном прошлом, а кончилась рассказом о нужде в примирении и согласии. Извилистый путь, которым всё это шло, показывает, насколько трудно национальному сообществу бывает примириться с тёмными главами своего прошлого.

Неудача попыток заняться тёмными главами прошлого и переход к нарративу примирения и согласия отразились в том, как обошлись с государственным праздником 7 ноября. Малинова видит в этом часть постсоветских усилий по осмыслению русской революции, которые дистанцировались от проработки травматического и преступного прошлого и двинулись к «апологетическому нарративу „тысячелетнего российского государства“» (2018, p.272). Осталась размытая коммеморация — День согласия и примирения, само название которого говорит: Великая Октябрьская революция канула в забвение и больше не считается поворотной точкой национального нарратива России.

В целом национальным сообществам очень трудно иметь дело с тёмными главами прошлого, и берутся за них, судя по всему, лишь в крупные кризисы. Как отмечает Роджерс Смит (2003), за столь коренную переоценку берутся в редких случаях — при социальной революции или сокрушительном, полном военном поражении. По-видимому, только тогда люди оказываются способны, хотя бы временно, отказаться от ключевых частей своей «истории народа» или пересмотреть их. Российский спор, разобранный Малиновой, шёл как раз в таких условиях — при распаде СССР, события, которое Владимир Путин назвал «величайшей геополитической катастрофой века»[21].

В книге «Раса и воссоединение» (Race and Reunion) Дэвид Блайт (2001) описал похожую картину в американской памяти о рабстве и Гражданской войне, говоря о «мучительном соотношении между исцелением и справедливостью» (p.57). После сокрушительного и полного военного поражения Конфедерации он выделяет конкурирующие представления о смысле произошедшего. В частности, он сосредоточивается на «примиренческом» и «эмансипационном» видениях и показывает, как они боролись за гегемонию в американской памяти в десятилетия после Гражданской войны. Поначалу доминировал призыв к справедливости, но в конце концов он уступил, и «силы примирения пересилили эмансипационное видение в национальной культуре» (p.2).

Случай российской памяти о революциях 1917 года у Малиновой и случай американской Гражданской войны у Блайта разнятся во многом и очевидно. Но оба говорят об одном: как трудно национальным сообществам справляться с травматическими событиями своего прошлого. В обоих случаях речь о внутреннем конфликте, даже о гражданской войне, — а это, пожалуй, самое травматическое событие и самая тёмная глава, какую приходится встраивать в национальную память. Ход общий: сперва на первый план выходит попытка прямо заняться травматическими и преступными эпизодами, но боль и разлад от этого делаются в конце концов так сильны, что члены сообщества отступают к рассказу о примирении и согласии, а не о справедливости.

7 ноября как День Великой Октябрьской социалистической революции угасал — а 9 Мая, День Победы, поднялось в России на самую вершину национальной коммемограммы. Конечно, в России всегда знали, что 9 мая отмечает официальное окончание Великой Отечественной войны в 1945 году, но значительные официальные празднования этого дня начались лишь в 1965 году. В советское время его стали широко отмечать, но всё же меньше, чем 7 ноября. Однако в эпоху Путина значение 9 Мая возросло до небывалых высот, и сегодня триумф Советской армии 1945 года стал средоточием того, что Алексей Полегкий (2016) назвал «новой религией», поклоняющейся «культу великой победы»[22].

Как и с другими официальными датами, возвышение 9 Мая опиралось на усилия государства, которое отпускало на торжества огромные средства, — и это напоминает о силе, идущей сверху вниз. Однако, повторюсь, эти силы не следует переоценивать. Но 9 Мая стало большим праздником во многом потому, что опиралось на уже готовые склонности национального сообщества, и главная среди них — мыслительные привычки нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов». Российское руководство сумело обуздать и поставить себе на службу силу этого глубинного кода, сделав его своего рода соавтором своих усилий, — такое развитие событий разительно контрастирует с тем, что произошло с Днём Великой Октябрьской революции, у которого не было реальной опоры в виде нарративного шаблона.

Как и события, отдельные лица и группы, попадающие в память, — предмет постоянной заботы государственной власти: ей важно отобрать одно для мнемонического фокусирования и проследить, чтобы другое осталось за рамкой. Точно так же, как День Великой Октябрьской социалистической революции был понижен в статусе, а затем в постсоветской России почти предан забвению по мере возвышения Дня Победы 9 Мая, память о Владимире Ленине (равно как и его статуи) и о других ведущих персонажах революционного нарратива в постсоветский период поблекла — это яркая иллюстрация к афоризму Бернарда Каплана (Kaplan, 1990) о том, что память и нарративы всегда предполагают не только отбор, но и «исключение».

Иногда, и весьма показательно, силы, вытесняющие то или иное действующее лицо, работают очень деятельно и «замалчивают» сведения, которые надлежит предать социальному забвению. Особенно любопытны случаи «открытого отказа помнить при скрытом припоминании» (Stone, Coman, & Brown, 2012). В советское время целая индустрия, посвящённая этому, породила то, что стали называть «белыми пятнами» истории (Wertsch, 2008a). Последствия незнания того, что входило в новейший перечень таких белых пятен, могли быть для советских граждан очень серьёзными. Приходилось постоянно следить за собой, чтобы публично не помянуть и даже не признать существование людей, о которых в частной жизни знали все.

Рассмотрим случай советской фотографии 1937 года, на которой был запечатлён Николай Ежов, занимавший тогда пост печально известного народного комиссара внутренних дел (НКВД). Ежов руководил самыми жестокими годами Большого террора, когда тысячи гражданских и военных руководителей СССР были лишены должностей, заключены в тюрьмы или казнены, а сотни тысяч рядовых граждан разделили сходную участь. На фотографии 1937 года (Рисунок 4.1), сделанной на набережной канала Москва — Волга, он снят вместе со Сталиным и двумя другими высокопоставленными советскими руководителями — маршалом Климентом Ворошиловым и председателем правительства Вячеславом Молотовым (фотография слева). В отличие от остальных троих, умерших естественной смертью, Ежов стал жертвой той самой системы, которой руководил, и сам был казнён в 1940 году; тогда же он исчез из официального советского рассказа — его заретушировали на снимке (справа).

^{_{Рисунок 4.1 Слева: Климент Ворошилов, Вячеслав Молотов, Иосиф Сталин и Николай Ежов идут по берегу канала Москва — Волга, апрель 1937 года. Справа: позднее Ежов был удалён с этой фотографии. Оригинальное фото: TASS via Getty Images. Обработанное фото: AFP via Getty Images}}

Подобная избирательность настолько откровенна, что некоторые видели в ней нечто комическое. Так, в мрачной комедии Армандо Ианнуччи «Смерть Сталина» (2018) изображено множество персонажей, которые после ареста и казни становились «белыми пятнами» истории. Неудивительно, что фильм быстро стал мишенью путинских насмешек и в России его фактически запретили. Но в советский период действия, показанные в фильме, имели смертельные последствия для отдельных людей и целых групп, которых «ликвидировали» и в реальности, и в памяти. К числу подобных приёмов относились ретуширование фотографий (King, 1997) и требование к ученикам начальной школы вымарывать из учебников абзацы о людях, которые ещё вчера были героями, а назавтра объявлялись «врагами народа» (Wertsch, 2002).

Отбор событий и лиц, достойных памяти, — отправная точка национального мнемонического проекта, но то, как их осюжетивают, значит часто не меньше, а то и больше. Россия и Соединённые Штаты, возможно, сходятся в том, что Вторая мировая война заслуживает мнемонического внимания, но два национальных сообщества осюжетивают её совершенно по-разному. Различаются даже даты начала и окончания. В обеих странах знают, что германское вторжение в Польшу произошло 1 сентября 1939 года, но в русской национальной памяти оно меркнет в сравнении с германским вторжением в Советский Союз 22 июня 1941 года. Подобно тому как эта дата знаменует для России начало Великой Отечественной войны, нападение японцев на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года знаменует начало подлинной истории для большинства американцев. И если для русских конец Великой Отечественной войны обозначен 9 мая, то многие американцы назвали бы 15 августа — День победы над Японией после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Осюжетивание не только определяет, какие события войдут в рассказ о прошлом, но и предаёт социальному забвению другие. Рассмотрим эпизод, который давно вызывает гнев у многих жителей Восточной Европы: секретные протоколы пакта Молотова — Риббентропа, подписанного 23 августа 1939 года. Объявление о пакте между Германией и СССР стало шоком для таких стран, как Великобритания и Франция, полагавших, что они будут сражаться на одной стороне с СССР, — что в итоге и произошло. Но сразу не стало известно о секретных протоколах пакта, поделивших земли Польши, Украины и стран Балтии, что лежали между Германией и Советским Союзом. Эстония, Латвия и Литва, например, отходили Советскому Союзу, что привело к их аннексии в 1940 году.

Советские руководители с самого начала прилагали огромные усилия, чтобы превратить секретные протоколы пакта Молотова — Риббентропа в «белое пятно» истории. Прежде всего они попросту отрицали, что такие протоколы существовали, заставляя их исчезнуть из истории. Однако уже через несколько недель после подписания в 1939 году сведения о протоколах просочились к населению малых балтийских стран и в западные СМИ. С того времени и до позднего советского периода то, что Эстония, Латвия и Литва считали началом жестокой оккупации, в официальной советской истории подавалось как результат восстания рабочих и крестьян, желавших присоединиться к своим социалистическим «старшим братьям» в СССР. Советские власти годами отказывались признать секретные протоколы потому, что те противоречили официальному нарративу: СССР — жертва нацистской агрессии, а потом спаситель мира от германского фашизма. В этом представлении Красная армия не оккупировала, а освобождала страны Восточной Европы, и любые утверждения, что это освобождение не приветствовалось, считались ересью.

Но для многих, на кого это «освобождение» свалилось, советские уверения были ложью и питали тлеющий гнев. Неудивительно, что активисты памяти десятилетиями, тайком, рассказывали своим о секретных протоколах. В советское время в Эстонии эти активисты делали всё, что было в их силах, чтобы неофициальная история (Tulviste & Wertsch, 1992) о независимой Эстонии продолжала существовать вопреки усилиям советских властей её искоренить. В самые тёмные годы советской оккупации эстонцев иногда приговаривали к годам тюрьмы лишь за то, что они вывешивали три воздушных шара цветов запрещённого эстонского флага, не говоря уже о самом флаге; и всё же каждый эстонец, казалось, знал неофициальную историю о том, как их независимая страна в 1940-х годах вошла в состав СССР. Все они знали и официальную, и неофициальную историю своей страны, но в основном сохраняли верность истине лишь одной из них, которая быстро вновь вышла на публику, когда в 1980-х советский гнёт начал ослабевать.

После десятилетий упорного отрицания существования секретных протоколов пакта Молотова — Риббентропа советские власти в 1989 году резко развернулись: Михаил Горбачёв признал всему миру, что документы всё-таки обнаружились в советских архивах. У этнических эстонцев и других национальных меньшинств вспыхнула надежда: советским властям придётся признать ложь официальной истории, а там и все подделки русской национальной памяти. Их, однако, ждало разочарование, поскольку, как выяснилось, заявление Горбачёва просто означало переход к новой тактике, основанной на осюжетивании.

Российские власти в постсоветские годы от признания протоколов не отказывались. Однако прежний официальный советский нарратив о протоколах ушёл в социальное забвение, что опять-таки можно объяснить упругим противодействием русского нарративного шаблона. Авторы учебников и другие хранители национальной памяти добились этого так: протоколы признавали, но объявляли их частью хитрого сталинского замысла — отодвинуть советские границы на запад и выиграть время перед неминуемым нападением Германии. Эта логика на самом деле давала о себе знать ещё до распада Советского Союза, но она обрела новый статус, когда протоколы были открыто признаны и их надлежало учитывать в официальном рассказе о событиях, предшествовавших Великой Отечественной войне.

И эстонцы обманулись в своих ожиданиях: секретные протоколы не разрушили русского взгляда на прошлое. Российским властям не пришлось для этого открыто давить конкретный нарратив. История секретных протоколов, сложившаяся в российских учебниках и других официальных источниках, просто переосюжетила их по шаблону «Изгнание чужеземных врагов» — и снова показала, как гибка и податлива эта схема. В итоге этот нарративный шаблон не подвергся серьёзной угрозе в российском мнемоническом сообществе.

Сравнение национализма с согнутой веткой у Исайи Берлина (1991) здесь очень уместно. По его мнению, даже если национализм долго прижимают внешние силы, он имеет сильную склонность резко распрямляться. Место, где это происходит в символическом опосредствовании, — национальный нарративный шаблон. Как глубинный код, он позволяет членам национального сообщества сохранять базовую историю даже перед лицом весомых противоречащих свидетельств. В случае с пактом Молотова — Риббентропа, пожалуй, нет такого количества доказательств, какое поколебало бы привычки мышления, привязанные к шаблону «Изгнание чужеземных врагов», в российском сообществе. Это наводит на мысль, что аналитическая история, которая стремится сохранить свидетельства даже ценой нарратива, может оказаться слабым противоядием против бессознательных ментальных привычек, связанных с нарративным шаблоном. Подобные привычки — которые, повторюсь, присущи каждому национальному сообществу — могут сделать ненужным ретуширование фотографии или иные усилия сверху по отправке события или действующего лица в социальное забвение. Напротив, они образуют часть изменчивой способности нарративного шаблона переосюжетивать информацию, превращая его в тонкое средство, которое даёт менее очевидную мишень для сопротивления и потому оказывается ещё более мощным.

До сих пор я говорил в основном о нарративных шаблонах. Действуя как глубинные коды, они порождают привычки и быстрое мышление, которые направляют наше внимание на одни события и действующие лица, а другие отдают социальному забвению. Отсюда можно было бы заключить, что о конкретных нарративах говорить незачем, — но тогда мы упустили бы самое важное в символическом опосредствовании национальной памяти. Прежде всего то, что к нарративным шаблонам члены мнемонического сообщества вообще пробираются только через конкретные нарративы. Повторю: нарративные шаблоны — это постулируемые глубинные коды, а потому мы непосредственно имеем дело не с ними, а с бесчисленными конкретными нарративами в повседневной жизни, образовании, средствах массовой информации и так далее. Именно через столкновение с ними мы вырабатываем привычки, связанные с нарративными шаблонами, и становимся членами мнемонических сообществ. Здесь уместно вспомнить замечание Найссера о том, что «познание конструктивно, и… процесс конструирования оставляет после себя следы» (1967, p.287). Нарративные шаблоны — это следы, оставленные бесчисленными попытками сконструировать смысл прошлых событий при помощи конкретных нарративов.

Помимо этой роли в формировании нарративных привычек у членов национального сообщества, конкретные нарративы служат для исследователей эмпирическим материалом о нарративных шаблонах. Например, как американец, десятилетиями пытающийся понять российский взгляд на мир, я слышал тысячи рассказов о прошлом, но никто никогда не отводил меня в сторону со словами: «Слушай, Джим, вот схематическая форма, которая лежит в основе всего, что ты слышал». Прямого доступа к глубинному коду у меня не было — понимание складывалось из встреч с конкретными нарративами. Сформулировав сюжет «Изгнания чужеземных врагов», я проверял его состоятельность, спрашивая российских коллег, кажется ли он им знакомым и убедительным, — и в большинстве случаев они отвечали, что да, а значит, мой анализ бесчисленных конкретных нарративов, приведший к выделению нарративного шаблона, шёл в верном направлении. Но, повторюсь, доступ к нему я мог получить только через эти конкретные нарративы.

Главная причина, по которой конкретные нарративы заслуживают нашего внимания, связана, однако, с той силой, которой они обладают в мнемоническом сообществе сами по себе. В отличие от нарративных шаблонов с их абстрактным изложением прошлого, конкретные нарративы повествуют о реальных людях и событиях, а потому наносят куда более мощный эмоциональный удар, чем это под силу схематической форме. Распространители национальной памяти отлично это понимают и потому строят свою риторику на подробных рассказах о реальных людях и событиях. Именно то, что рассказ о Великой Отечественной войне включает конкретные фигуры (например, Сталина, Гитлера), места (например, Ленинград, Сталинград) и события (например, вторжение Германии в СССР в 1941 году), позволяет осюжетить эти элементы в яркую, берущую за живое историю интриг, героизма, страданий и победы вопреки всему. Разумеется, воздействие этого конкретного нарратива в российском национальном сообществе дополнительно усиливается тем, что он воплощает глубинный код, но его эмоциональная притягательность всё же держится на героизме и душераздирающих судьбах реальных людей, с которыми слушатели и читатели могут себя отождествить. Это мощное сочетание конкретногонарратива и нарративного шаблона создаёт условия для того, что можно назвать «привилегированным нарративом о событии» (ПНС).

Для российского национального сообщества в XXI веке нарратив о Великой Отечественной войне — очевидный ПНС. Одновременно он и конкретный нарратив о конкретном событии, и воплощение нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов». Как пишет Маша Гессен (2017), Великая Отечественная война настолько доминирует в российском национальном дискурсе, что порой кажется, будто это единственное значимое событие XX века. Отчасти сила его, конечно, в том, что событие это недавнее, — но ведь и других недавних событий было множество, а определяющими для сообщества они не стали.

Статус ПНС делает Великую Отечественную войну той привилегированной линзой, через которую можно и нужно смотреть на другие события, а значит — и основанием для риторических призывов к мнемоническому сообществу. Когда Путин в 2008 году пытался оправдать вторжение России в Грузию (глава 1), он, например, использовал германское вторжение 1941 года как линзу, через которую следовало рассматривать нападение — или, с его точки зрения, контрнаступление. Если бы дело было только в нарративном шаблоне «Изгнание чужеземных врагов», он мог бы сослаться на вторжение Наполеона в 1812 году или даже на вторжение западных идей в форме марксизма. Но, защищая действия России, он обратился именно к Великой Отечественной войне, и это указывает на ту особую силу, которой она обладает как ПНС.

Члены национального сообщества одинаково склонны принимать ПНС за самоочевидную призму, сквозь которую смотрят на прошлое, настоящее и будущее. Человека со стороны это обескураживает: почему, говоря о нынешних делах, они всякий раз поминают событие X? Такой выбор может легко закреплять ментальные реальности так, что это ускользает от внимания национального сообщества, но представляется странным людям из других сообществ. Поэтому обращение Путина ко Второй мировой войне, когда он говорит об угрозах НАТО, может казаться русским очевидным и убедительным, а посторонним — странным, если не параноидальным.

В спорах, где это всплывает, приходится не только добиваться понимания, но и остерегаться, как бы не обидеть. Если американцы спрашивают русских, почему те постоянно вспоминают Вторую мировую войну при обсуждении текущих событий, они могут получить резкий ответ, что это, в конце концов, самое важное событие XX века, так почему бы ему не содержать уроки для настоящего? Итак, история Великой Отечественной войны — призма, сквозь которую следует смотреть на другие события; а её привилегированный статус означает, что сомневаться в ней и критиковать её нельзя, тем более людям вне российского национального сообщества. Она обладает священным качеством, означающим, что для посторонних подвергать её сомнению может быть оскорбительно, а для членов самого мнемонического сообщества — еретично.

Объясняя ПНС, легко поддаться соблазну и начать с силы живой памяти: у каждого поколения-де свой кандидат в ПНС — то, что определило его жизнь. Например, в Соединённых Штатах дискуссии часто начинаются с замечания, что человек принадлежит к поколению Депрессии, поколению Вьетнамской войны или «Величайшему поколению» Второй мировой войны (Brokaw, 1998). Эта проблема изучалась в социологии десятилетиями (Corning & Schuman, 2015; Mannheim, 1952;). Коллективный опыт «критического периода» ранней взрослости помнится потом особенно живо и отличает политический взгляд одного поколения от другого. В некоторых случаях этот опыт может быть личным и мучительным и придавать особый авторитет высказываниям тех, кто через него прошёл. Например, в американских спорах о терроризме слова «Я потерял отца 11 сентября» могут разом всё оборвать — даже если неясно, при чём тут обсуждаемый вопрос.

Однако, опять же, это не просто вопрос прямого личного опыта. Чаще дело в принадлежности к коллективу, пережившему нечто особое в годы, когда складывалось поколение. Многие американцы сильно переживают из-за такого события, как 11 сентября, даже если сами никого не потеряли. Это часть того, что Алейда Ассман (2008) называет «социальной памятью», которая основана на живом опыте и «исчезает вместе со своими носителями». Если крупное событие происходит в пределах социальной памяти поколения, оно может служить особенно мощной поддержкой для его кандидатуры в качестве ПНС. Но и символическое опосредствование — «внешние символы и репрезентации», о которых пишет Ассман и которые работают на куда более долгом сроке, поддерживая культурную память, — тоже способно создавать яркие рассказы о прошлом. Например, многие евреи считают Холокост призмой для рассмотрения других событий, даже если они родились через несколько десятилетий после 1945 года.

Отношения между социальной памятью о таком событии и долговременной культурной памятью последующих поколений — это то, что Вамик Волкан (1998) рассматривает в своём описании «избранной травмы». Он определяет её как «психическую репрезентацию события, которое заставило большую группу столкнуться с тяжёлыми потерями, почувствовать беспомощность и оказаться жертвой другой группы, а также пережить унизительную травму» (p.8). Как психиатр, Волкан подчёркивает эмоциональные измерения переживаний групп и утверждает, что травмированные индивиды могут в конечном счёте бороться, «чтобы оплакать потерю или обратить вспять унижение» (p.8). Более того, эта борьба может выходить за пределы одного поколения. Часто невозможно завершить психологическую работу, необходимую, чтобы примириться с этими чувствами, и потому они могут в конце концов оказаться «„депонированными“ в развивающееся представление о себе у детей следующего поколения» (p.8).

Волкан использует эти идеи, чтобы исследовать, почему определённые эпизоды прошлого становятся центром внимания — или даже одержимости, — в то время как другие события, включая те, что могли иметь более серьёзные объективные последствия, почти не влияют на мировоззрение коллектива. В качестве примера он указывает на успех, которого лидер сербских националистов Слободан Милошевич добился в мобилизации действий сербов в отношении Боснии и Герцеговины после распада Югославии в 1990-х годах. Милошевич в своём злобном национализме то и дело поминал битву на Косовом поле 1389 года — и тем самым обходил стороной более недавние кровавые страницы сербской истории, например Вторую мировую войну.

Подобные наблюдения Волкана имеют очевидные следствия для изучения национальной памяти, однако с точки зрения символического опосредствования, которой посвящена эта книга, термин «избранная травма» проблематичен по нескольким причинам. Во-первых, не всякий привилегированный нарратив о событии включает все те аспекты травмы, которые выделяет Волкан. Великая Отечественная война, бесспорно, была для России травмой, но чувства беспомощности и унизительного ущерба, о котором пишет Волкан, в ней нет. Скорее наоборот: россияне по праву гордятся своей победой и выработали рассказ о ней, который не сосредоточен на неразрешённых психологических проблемах. Ещё более важная причина усомниться в термине «избранная травма» связана со словом «избранная», которое предполагает сознательное решение сосредоточиться на конкретном травматическом событии, возможно, после рассмотрения альтернатив. В противоположность этому, подход, основанный на символическом опосредствовании, обращает внимание на то, что выбор конкретного события часто заложен в самих нарративных орудиях, которые мы наследуем как бессознательное снаряжение для жизни.

Это не просто терминологический вопрос, особенно когда речь идёт о понимании межгруппового конфликта и управлении им. Осознание способности национальных нарративов бессознательно формировать наше мышление и речь помогает нам не поддаваться искушению немедленно списывать чужие точки зрения на невежество, промывание мозгов или злую волю. Нам слишком легко отмахнуться от чужих рассказов о прошлом, говоря: «Ну конечно, они говорят это, чтобы выставить себя в выгодном свете, но сами-то прекрасно понимают, как всё было» или «Естественно, им хочется прославить своё прошлое». Разумеется, члены групп вполне могут действовать в таких случаях инструментально или манипулятивно, однако, начиная с подобной атрибуции, мы приписываем им своего рода сознательный, инструментальный умысел, который упускает из виду роль бессознательных нарративных привычек и быстрого мышления, и в результате мы часто загоняем себя в риторические углы, из которых трудно выбраться.

Вернёмся к российской памяти о Великой Отечественной войне. Казалось бы, вполне естественно, что принесённые ею потрясение и боль сделали её привилегированным нарративом о событии — и не только для поколения, воевавшего в ней. Более того, Великая Отечественная война, судя по всему, должна была стать ПНС ещё до 1941 года. Например, фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» вышел в 1938 году и дал своего рода «предварительный просмотр» надвигающейся угрозы со стороны фашистской Германии, разыгрывая более ранние эпизоды истории, когда из России приходилось изгонять чужеземных врагов. В фильме вторгшиеся в XIII веке тевтонские рыцари называются «немцами»[23] и изображены в тех самых шлемах, которые использовали захватчики в надвигавшейся войне 1941 года. Эйзенштейн предвосхитил это чуть раньше, чем было нужно Сталину: пока тот вёл переговоры с Германией, фильм приказали не показывать, — но после 22 июня 1941 года он стал у советских зрителей чрезвычайно популярен.

Итак, рассказ о Великой Отечественной войне стал для России ПНС под действием сил, которые далеко выходят за пределы привычного подозрения, будто всё дело в государстве, использующем прошлое в интересах настоящего. Прежде всего, ПНС опирается на уже подготовленную почву в виде нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов». Именно поэтому лидерам сравнительно легко возвести такой рассказ едва ли не в культ. Сила рассказа о Великой Отечественной войне связана и с тем, что событие недавнее и живо в опыте воевавшего поколения; инерция этого опыта, судя по всему, передалась детям и внукам, — здесь и сказывается сила травмы, описанная Волканом. Все эти силы сходятся в ПНС, и от их стечения решение российских властей сосредоточиться на Великой Отечественной войне стало почти предопределённым. В таких случаях глубинный код нарративного шаблона имеет решающее значение, но свою роль играет и мощь конкретного нарратива, действующая на уровне непосредственного переживания.

Для членов китайского национального сообщества рассказ о «столетии унижения» служит привилегированной линзой во многом так же, как для российского сообщества — рассказ о Великой Отечественной войне. Это рассказ об унижении Китая в Опиумных войнах с Англией и другими европейскими державами в 1840-х годах, включающий и другие главы унижения от рук Запада и Японии: первую японо-китайскую войну (1894–1895), Боксёрское восстание (1900), расчленение китайской территории после Первой мировой войны и японское вторжение в Китай в 1930-х годах. Это столетие завершилось в 1949 году, когда Мао Цзэдун объявил, что Китай наконец смог подняться с колен.

Чжэн Ван (2012) описал неустанные усилия школ и других учреждений: граждане Китая должны «никогда не забывать национальное унижение» — и лозунг этот теперь знаком едва ли не каждому китайцу. Он составляет часть «исторического сознания и присущего ему комплекса мифа и травмы, [которые] являются доминирующими идеями в китайской публичной риторике» (p.xiii). Ван утверждает, что это часть риторики «избранной славы» (p.37) — рамки, в которой «китайцы считают себя обладателями сильного чувства как культурного, так и морального превосходства» (p.47), из-за чего события 1840–1949 годов на контрасте кажутся особенно унизительными. Можно даже предположить, что именно представления о культурном превосходстве и позволяют китайцам чувствовать себя достаточно уверенно, чтобы вообще говорить об унижении и выносить его в название этого национального нарратива. Это термин, который практически ни одна другая современная страна не делает явным в своём рассказе о прошлом, хотя национальные сообщества неизменно могут указать по меньшей мере на один унизительный эпизод.

Это сочетание морального превосходства и унижения десятилетиями находится в центре напряжённых дискуссий в Китае. Его можно обнаружить, например, в сочинениях Лу Синя (1881–1936) — писателя, чьё мощное воздействие на китайское общество сохраняется и по сей день. В «Записках сумасшедшего» Лу (2014) рассказывает, каким потрясением было очнуться и увидеть, как ослаб Китай: на фотографии времён Русско-японской войны 1904–1905 годов японский солдат обезглавливал китайского пленника. Особенно тревожным ему показалось пассивное, даже апатичное состояние китайских свидетелей на этой фотографии. Для него это стало отправной точкой мучительной самокритики и призыва к действию, обращённого к китайцам. Беспощадная критика рабской психологии, робости и пассивности китайцев прошла через многие его эссе и рассказы, которые сегодня входят в школьную программу Китая и известны всем.

Эти и другие усилия китайского государства способствовали формированию набора привычек, связанных с сюжетом «столетия унижения», превратив его в ПНС. Ван (2012) указывает на элементы схематической природы этого нарратива, когда пишет, что историческая память «функционирует на предсознательном или подсознательном уровне» (p.36) и образует своего рода «национальную „глубинную культуру“, [которая] не является объективным знанием и очень часто не может быть усвоена эксплицитно» (p.36). Здесь событие растянуто во времени и вбирает несколько отдельных эпизодов — тем оно и отличается от Великой Отечественной войны, служащей ПНС русским; но работает так же, на сочетании конкретного нарратива и нарративного шаблона.

О возникающих отсюда привычках речи и мышления писали историки и другие мыслители: их занимало, как население Китая переживает короткие вспышки осознания своего унижения, а потом надолго забывает о них. Например, применительно к республиканскому периоду Пол Коэн (2002) утверждает, что, «подвергшись актам национального унижения, [китайцы] на короткое время взрывались гневом, но затем быстро забывали источник своего гнева и возвращались к исходному состоянию безразличия» (p.1). Всё это, однако, не помешало китайским властям использовать память населения о «столетии унижения» как линзу для рассмотрения других событий.

Нарратив «столетия унижения» постоянно всплывает в спорах о текущих событиях — порой так, что западный читатель диву даётся. Подобно тому, как американцы могут удивляться, почему русские так быстро ссылаются на Великую Отечественную войну при объяснении современных событий, их могут удивлять частота и пылкость, с которыми китайцы ссылаются на «столетие унижения». В этой связи Пол Коэн (2002) пишет: «Патриотически настроенные китайцы в двадцатом веке бесконечно говорили об унижениях (гочи), которые их страна пережила от рук иностранного империализма, начиная с Опиумной войны» (p.1).

Шаблонная природа этого ПНС видна в том, как китайцы замечают: то или иное нынешнее событие — очередная глава в длинном ряду унижений. Китайский лидер Дэн Сяопин, например, счёл нужным заметить в 1990 году, что решение группы промышленно развитых стран ввести санкции после событий на площади Тяньаньмэнь 1989 года перекликается с тем, как мировые державы наказывали Китай во время Боксёрского восстания:

А во время массовых демонстраций 1999 года в Китае после бомбардировки Белграда (см. главу 1), как сообщал CNN, один студент сказал: «Это всё та же старая история: когда гегемонистские державы объединяются, чтобы запугивать Китай, это всегда одно и то же» (цит. по: Wang, 2012, p.185). Одна и та же история с разными персонажами — верный знак нарративного шаблона, на этот раз сюжета «столетия унижения».

За последнее столетие китайское правительство объявляло официальные дни национального унижения, или позора (гочи жи), чтобы отметить годовщины особенно болезненных эпизодов. В последние годы 18 сентября было назначено общенациональным Днём национального позора в память о начале японской оккупации в 1931 году, но это лишь одно из многих событий «столетия унижения», которые освещаются в школьных учебниках, средствах массовой информации и других источниках. Опять же, отражая шаблонный характер этой сюжетной линии, статья в Википедии[24] о Дне национального позора включает следующие пункты. Это длинный перечень одной и той же основной истории, разыгранной с разными персонажами:

• Поражение в Первой опиумной войне (1839–1842) от Соединённого Королевства

• Неравные договоры (в частности, Нанкинский, Вампоа, Айгуньский и Симоносекский)

• Тайпинское восстание (1850–1864)

• Поражение во Второй опиумной войне (1856–1860) и разграбление Старого летнего дворца британскими и французскими войсками

• Поражение от Франции во Франко-китайской войне (1884–1885)

• Поражение от Японии в Первой японо-китайской войне (1894–1895)

• Подавление Восьмидержавной коалицией Боксёрского восстания (1899–1901)

• Британское вторжение в Тибет (1903–1904)

• Двадцать одно требование Японии (1915)

• Японское вторжение в Маньчжурию (1931–1932)

• Вторая японо-китайская война (1937–1945)

Я утверждал, что привилегированные нарративы о событиях (ПНС) соединяют достоинства нарративного шаблона с достоинствами конкретного нарратива. В российском случае эти свойства складываются в ПНС о Великой Отечественной войне, который задаёт мнемоническому сообществу нормы исторического фокусирования. Этот ПНС говорит не только о Великой Отечественной войне и других событиях прошлого — он служит линзой и для настоящего, что видно по взгляду Путина на российско-грузинскую войну 2008 года и по его уверенным объяснениям, почему Россия должна была ответить именно так (глава 1).

Вторую мировую войну, разумеется, вели многие страны — и встаёт вопрос, как российские нормы исторического фокусирования соотносятся с нормами в других местах. Для других ли стран Вторая мировая война — главное событие национальной памяти, или это свойственно только России? Результаты кросс-национальных опросов по всемирной истории, проведённых Джеймсом Лю и его коллегами (Liu et al., 2005) показывают: Вторая мировая война стоит высоко в списке важных событий последнего тысячелетия даже в странах, которые прямо в неё не были втянуты. Казалось бы, значит, она могла бы служить ПНС во многих странах; но, как я покажу в этом разделе, вмешивается другое, и это маловероятно. В Соединённых Штатах, правда, отдельные стороны войны, по-видимому, служат линзой для других событий: внезапное нападение на Пёрл-Харбор 1941 года часто поминают, говоря о теракте 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, а президент Джордж Г. У. Буш и другие сравнивали Саддама Хусейна с Адольфом Гитлером.

Но если брать войну в целом, то ни в Соединённых Штатах, ни в других странах не так просто найти нарративный шаблон, который позволил бы считать рассказ о Второй мировой войне ПНС, — не то что в России. Правда, в Соединённых Штатах Первую и Вторую мировые войны иногда толкуют как отражение нарративного шаблона «Град на холме». По этому толкованию Америка вступала в те конфликты, чтобы установить или вернуть свободы людям во всём мире: Европа дважды погружалась в хаос, и Соединённые Штаты вмешивались, чтобы восстановить демократию. Однако в конечном счёте американская национальная память не разделяет этого ни широко, ни глубоко, а если и признаёт, то приложить этот образец к множеству других конкретных нарративов о прошлом не удаётся. Вместо этого он выступает скорее как слабая аналогия в американском мнемоническом сообществе между двумя мировыми войнами, а не как нарративный шаблон того рода, который направляет российскую память.

Ещё одна причина, по которой историю Второй мировой войны нельзя считать ПНС в Соединённых Штатах и других странах, — в том, насколько остро переживается и насколько значим сам конкретный нарратив. Вторая мировая война, очевидно, была важным событием для Америки и повлекла трагические потери для многих людей и сообществ, но ей недостаёт того повсеместного и авторитетного присутствия, какое она имеет в российском национальном сообществе. В Америке война делит внимание с Великой депрессией, Вьетнамской войной и другими событиями XX века. Более сильное влияние войны на Россию по сравнению с Америкой, пожалуй, неудивительно, учитывая, что советские потери во Второй мировой войне превосходили американские по меньшей мере в 50 раз.

Сила Великой Отечественной войны как ПНС для русских идёт и оттого, что нарратив отводит им роль главного действующего лица, которое двигало всю историю вперёд. Как станет ясно дальше, другие нации, по-видимому, ценят себя не ниже, — и встаёт вопрос о «национальном нарциссизме» (Abel et al., 2019; Zaromb et al., 2018), который, судя по всему, есть в национальной памяти любой страны. И наконец, статус его отражается и подкрепляется богатым, подробным знанием этой истории. Всё это подтверждают кросс-национальные эмпирические исследования Родигера и его коллег, где рассматривались два связанных вопроса: (1) как оценивают вклад своей нации в военные усилия и (2) насколько знают события Второй мировой войны.

В опросном исследовании 2019 года, проведённом Родигером и его коллегами, участников просили оценить вклад их страны во Вторую мировую войну. Исследователи собрали данные более чем у 100 респондентов в каждой из 11 стран[25]. После того как респонденты указали основные демографические сведения (возраст, пол, национальную принадлежность), им предлагалось выполнить несколько заданий, в том числе оценить вклад своей страны в войну. В последнем пункте респондентов из восьми стран-союзниц спрашивали: «Как вы думаете, в процентах, каков был вклад [вашей страны] в победу во Второй мировой войне? Иными словами, насколько [ваша страна] ответственна за победу в войне?»

Результаты поражают: респонденты из многих стран дают очень высокие оценки вкладу своих наций. Люди из трёх стран-союзниц приписали более 50 % победы усилиям собственной страны: Россия (75 %), Великобритания (51 %) и Соединённые Штаты (54 %). Суммарный процент усилий, оценённый по восьми странам-союзницам, составил 309 %. Это значительно превышает 100-процентную отметку, которая была бы объективным максимумом, и выглядит тем более поразительно, что в опрос не вошли ещё несколько стран-союзниц. Чтобы побудить респондентов увидеть более широкую картину и учесть вклад других стран в войну, их также просили дать оценки по восьми союзным странам (включая собственную) и по девятой позиции — «Другие страны». При такой процедуре респонденты были вынуждены свести суммарную оценку девяти стран к 100 %. Столкнувшись с неполным списком союзных стран, люди в четырёх из них сократили процент вклада своей страны вдвое и более. У четырёх других стран, чьи оценки снизились меньше, показатели были такими: Россия (с 75 % до 64 %), Соединённые Штаты (с 54 % до 37 %), Великобритания (с 51 % до 29 %) и Франция (с 30 % до 18 %), хотя у последних двух снижение было близко к половине.

В целом русские респонденты заметно выделялись среди всех остальных групп в этом исследовании. Они считали, что за победу во Второй мировой войне в значительной мере отвечает бывший Советский Союз, и почти не меняли оценку, когда их просили взглянуть на вклад России рядом с другими нациями. Участники из Соединённых Штатов, Британии и Франции при сравнении снижали оценки заметнее, а другие страны — ещё сильнее. Эти результаты указывают на необычайно сильную уверенность русских в том, насколько велик их вклад в военные усилия, и делают ещё более поразительным другое открытие, о котором сообщают Родигер и его коллеги, — об оценках вклада других стран в военные усилия. Это открытие касалось процента заслуг в победе, который приписывали каждой стране люди из других стран. Например, для Великобритании среднее значение оценок, данных участниками из других союзных стран и стран «оси», но без учёта оценок самих жителей Великобритании, составило 19 %. В целом значения для других стран были намного меньше тех процентов, которые люди приписывали собственным странам.

Самый поразительный результат, полученный при такой процедуре, состоит в том, что участники приписали Соединённым Штатам значительно больший процент победы во Второй мировой войне (27 %), чем Советскому Союзу (20 %). Это противоречит едва ли не любой объективной оценке ущерба, нанесённого СССР державам «оси», или потерь, понесённых им во Второй мировой войне. Распространённое представление, будто Америка сыграла в победе бо́льшую роль, отчасти опирается, возможно, на промышленную мощь, которую пустили в ход Соединённые Штаты, но его трудно примирить с тем, что во Второй мировой войне погибло около 25 миллионов советских граждан — против 416 800 американских солдат и моряков; что Советский Союз потерял в каждой из нескольких отдельных битв больше войск, чем Соединённые Штаты за всю войну; что 600 000 бойцов Красной армии погибли в первые месяцы немецкого вторжения 1941 года, ещё до вступления Соединённых Штатов в войну.

Количественную картину, которую дают эти статистические данные, полезно дополнить другими, более качественными показателями вклада России в победу союзников. Гитлер и другие немецкие вожди видели в России страну примитивных, «азиатских» людей, которых следовало истребить. Расизм в отношении евреев хорошо известен, но он был направлен и против славян, и в результате немецкие захватчики обращались с советским населением гораздо более жестоко, чем с населением стран Западной Европы. Одним из следствий стало то, что все слои советского общества были призваны сражаться с немецкими захватчиками в тотальной борьбе, требовавшей огромных жертв не только от мужчин, но и от женщин и детей. Около 800 000 женщин служили в армии, обычно на медицинских и других вспомогательных должностях, но также лётчицами, снайперами, пулемётчицами, членами танковых экипажей и партизанками.

Удивительно, как нерусские респонденты недооценивают советский вклад во Вторую мировую войну; возможно, здесь сказывается влияние Голливуда и западной массовой культуры. На это указывает разбор «индустрии памяти» у Вьет Тханя Нгуена (2016): эта индустрия во многом сформировала мировое восприятие американской войны во Вьетнаме. В случае Второй мировой войны эти источники уделяют гораздо меньше внимания Восточному фронту в Европе, чем Западному фронту и войне на Тихом океане. Русские респонденты — резкая противоположность: они ясно сознавали, насколько важен был Советский Союз во Второй мировой войне, и это согласуется с огромной ролью Великой Отечественной в русском культурном воображении. В иных странах она стоит в ряду прочих событий, а для русских это, безусловно, главное событие прошлого столетия — и следовало ожидать, что оценки роли России окажутся высокими.

В целом эти результаты, полученные Родигером с соавторами (2019), отражают общие тенденции, которые описывали по-разному: как «этноцентрическую предвзятость группового самоцентризма» (Sumner, 1906), коллективный нарциссизм (de Zavala et al., 2009), национальный нарциссизм (Zaromb et al., 2018) или как склонность людей в группах видеть себя и свою группу в позитивном свете и принижать или умалять чужие группы (Assmann & Czaplicka, 1995; Paez & Liu, 2011; Wertsch & Roediger, 2008). Утверждения об этноцентризме и нарциссизме в этих исследованиях не связаны с индивидуальной патологией, которую называют «нарциссическими расстройствами личности». Они указывают на предвзятость памяти, которая направляет дискурс и мышление; в предлагаемом здесь нарративном подходе эти формы отбора считаются отражением национального нарративного снаряжения для жизни, каким осмысляют прошлое.

Россияне не только приписывают своей стране непомерно большое значение в победе во Второй мировой войне — они выделяются среди других национальных групп с точки зрения полноты и разработанности знаний. Не факт, что такое подробное знание всегда сопутствует ПНС, но здесь оно поражает — и отражено в исследовании 2019 года, которое провели Абель с коллегами. Эти исследователи изучили данные тех же 100 респондентов в каждой из 11 стран[26], которые участвовали в исследовании, описанном в предыдущем разделе. В этом случае респондентов просили перечислить «10 самых важных событий» Второй мировой войны. Кроме того, они заполнили тест множественного выбора на общие знания о Второй мировой войне и тест на узнавание, включавший как реальные, так и вымышленные события войны.

Результаты снова выявляют значительные различия между Россией и другими странами. Это видно по ответам испытуемых на просьбу перечислить 10 самых важных событий Второй мировой войны. 1338 участников из всех стран в ответ на эту просьбу дали в общей сложности 11 491 элемент. Если считать признаком значимой общности коллективной памяти согласие 50 % внутри национальной выборки, то «ключевых событий» группы назвали от двух (Япония) до семи (Россия). Такого числа не набрала ни одна другая страна, и оно говорит о подробном знании войны — как и подобает, раз война для России ПНС.

Более того, дело не просто в том, что россияне в целом больше знают о Второй мировой войне. У российских респондентов и список событий, и образ войны иные, чем у всех остальных групп в исследовании. Эти другие группы, в отличие от России, демонстрировали поразительное сходство между собой. Девять из этих десяти групп (опять же при пороге 50 % и выше) сошлись на трёх ключевых пунктах: нападение на Пёрл-Харбор, День Д и атомные бомбардировки Японии. Единственной страной, которая не достигла 50-процентного порога по одному из этих событий (День Д), была Япония. Кроме того, 8 из этих 10 групп включили Холокост, как и около трети респондентов в двух оставшихся группах (32 % в Китае и 31 % в Японии). Итак, в целом все группы в этом исследовании, кроме россиян, имели выраженную тенденцию включать в список самых важных событий четыре базовых пункта:

• Нападение на Пёрл-Харбор (7 декабря 1941 года)

• «День Д» (6 июня 1944 года)

• Атомные бомбардировки Японии (август 1945 года)

• Холокост (продолжался несколько лет и завершился в 1945 году)

Список этот может показаться знакомым: он тот же, что и в главе 1, — собранный на многих выступлениях перед студентами колледжей и другими аудиториями в Соединённых Штатах. Абель с соавторами (2019) сообщают, что несколько других пунктов появлялись в списке той или иной группы в качестве ключевых событий. Например, австралийцы и немцы назвали четыре события из приведённого выше списка и вдобавок немецкое вторжение в Польшу; респонденты из Соединённого Королевства — те же четыре, вторжение в Польшу и Битву за Британию; французы — те же четыре и радиообращение де Голля к французскому народу 18 июня 1940 года. Таким образом, для всех стран, кроме России, существовала тенденция включать четыре ключевых события (а в некоторых случаях и дополнительные).

В отличие от этого российские респонденты представили совершенно иную картину. Прежде всего, в их согласованном списке семь событий — больше, чем у любой другой группы. Более того, россияне в целом демонстрировали более высокий уровень согласия по ключевым событиям, чем другие группы. Самый низкий уровень согласия по какому-либо событию в российской группе составил 59 %, и обычно он был намного выше, тогда как согласие по нескольким пунктам в остальных 10 группах часто едва достигало большинства. Простого мерила того, «насколько коллективна» коллективная память, нет, но примечательно, что российский список событий Второй мировой войны показывает куда большее внутригрупповое согласие, чем у любой другой группы в исследовании.

Более того, несколько пунктов российского списка не совпадают с пунктами других групп. Действительно, есть только одно событие, которое присутствует также в списках других групп, — «День Д», и, как отмечалось в главе 2, сам термин и значение «Дня Д» (или «открытия второго фронта») для россиян сильно отличаются от тех, что у других. Для американцев это значение эволюционировало от того, что генерал Эйзенхауэр назвал «великим крестовым походом», до «символа триумфа добра над злом, эталона, по которому судят о патриотизме, долге и войне»[27]. В 2019 году ему всё ещё придавали огромное значение, что отразилось в специальном юбилейном выпуске журнала Time, который назвал «День Д» «24 часами, которые спасли мир»[28].

Таким образом, вторжение 6 июня 1944 года — единственный пункт, который русские, как и почти все остальные группы в этом исследовании, включили в число ключевых событий[29]. Ни один другой пункт русского списка не был назван большинством в какой-либо другой группе, а некоторые из этих пунктов вообще не появлялись в списках остальных. В порядке убывания частоты совпадений события, включённые большинством российских респондентов (процентные показатели указаны в скобках), были следующими:

• Сталинградская битва (93 %)

• Курская битва (74 %)

• «День Д» — высадка в Нормандии (67 %)

• Битва под Москвой (63 %)

• Блокада Ленинграда (63 %)

• Нацистское вторжение в СССР (60 %)

• Взятие Берлина (59 %).

На первый взгляд, если в этом списке нет, скажем, японского нападения на Пёрл-Харбор или американских атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, можно решить, что русские о них просто не знают — не было доступа к сведениям. Однако есть достаточно свидетельств, что на самом деле они об этих событиях знают. В самом деле, 39 % российских респондентов назвали Пёрл-Харбор и 44 % — атомные бомбардировки, но ни в одном из этих случаев доля не достигла 50 % согласия, которые отмечали бы событие как решающее в войне.

То, что российские респонденты согласны между собой по стольким событиям, как ни одна другая группа, безусловно, показывает, что́ им особенно важно; но этим ничего не объяснить и не ответить, почему, например, большинство американских респондентов не включило события, представляющие особый интерес для них. Ведь они могли бы перечислить такие пункты, как битва за Мидуэй, битва за Гуадалканал, Иводзима или Арденнская операция. Все они становились предметом популярных фильмов и романов, но так и не вышли на первый план в американской национальной памяти о Второй мировой войне, что согласуется с утверждением, что эта война не служит для американцев ПНС. Таким образом, в целом необычайно высокий уровень согласия россиян по длинному списку событий Второй мировой войны отличает их от остальных десяти национальных групп.

Схемы отбора важнейших событий — один из способов зафиксировать различия между рассказами о Второй мировой войне, которые предлагают русские, американцы и другие группы. Этот метод не извлекает нарративные тексты как таковые, но даёт данные, которые указывают на различие нарративных шаблонов, направляющих ответы людей. Другой способ вывести влияние нарративных шаблонов на поверхность — сосредоточиться на рассказах, которые два сообщества предлагают о конкретном событии; для этого я обращаюсь к атомной бомбардировке Хиросимы в августе 1945 года.

Я уже касался этого в главе 1, рассказывая о разговоре с моим другом Витей в 1976 году в Москве. В только что рассмотренных данных опроса я отметил, что 39 % российских респондентов (в отличие от 78 % американских) назвали атомные бомбардировки одним из важнейших событий Второй мировой войны. Так что Хиросима и Нагасаки действительно занимают в российской национальной памяти заметное, хотя и не центральное место, но для моих нынешних целей любопытнее различия между россиянами и американцами в нарративном осюжетивании бомбардировок. В американской национальной памяти атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки обозначила конец войны, которая началась с неспровоцированного нападения на Соединённые Штаты в Пёрл-Харборе — в день, который президент Рузвельт назвал «днём, навеки покрытым позором». В этом нарративе бомбардировки были попыткой принудить Японию к капитуляции, и они сработали.

Россияне, напротив, склонны осюжетивать Вторую мировую войну так, что Хиросима и Нагасаки получают совершенно иной смысл. Нарратив Великой Отечественной войны завершается взятием Берлина, так что в одном смысле война с российской точки зрения уже закончилась. Оказывается, она уже закончилась и в другом смысле, если говорить о понимании капитуляции Японии. В российском рассказе Япония и так уже была готова капитулировать, и в дальнейших карательных авианалётах союзников не было нужды. С этой точки зрения применение атомного оружия было совершенно излишним. Их нарратив объясняет решение Трумэна применить атомное оружие желанием запугать Сталина.

Это может показаться очередным проявлением российского национального нарциссизма, но такое объяснение мотивов Трумэна живёт не только в российской памяти: его изучали и западные историки. Например, в своей книге 1965 года «Атомная дипломатия» (Atomic Diplomacy) историк Гар Алперовиц дал подробный анализ решения Трумэна и допустил, что тот руководствовался, по крайней мере отчасти, желанием предостеречь Сталина от послевоенной экспансии в Европе и Азии. Утверждения Алперовица активно оспаривались[30], но это всё же одно из направлений научного поиска, ставящее под сомнение привычный американский рассказ об этом эпизоде, — часть более широкого спора, начавшегося почти сразу после 1945 года. В 1950 году, например, адмирал флота Уильям Д. Лихи, самый высокопоставленный американский военный, состоявший на действительной службе во время Второй мировой войны, и один из ведущих советников президента Трумэна, заявил:

Вопросы, поднятые Алперовицем, Лихи и другими, обсуждаются десятилетиями. В 2013 году, например, Уорд Уилсон из Совета по британско-американской безопасности вернулся к этому вопросу в статье в Foreign Policy под названием «Японию победила не бомба… Победил Сталин». Там он поставил провокационный вопрос: «Неужели 70 лет ядерной политики были основаны на лжи?» — и подробно изложил хронологию событий августа 1945 года, из которой трудно вывести, что Япония капитулировала из-за американских атомных бомб. Например, он сообщает, что в Токио узнали о бомбардировке Хиросимы лишь через день после того, как японское руководство уже приняло решение капитулировать.

Суть в том, что привычная американская память о событиях августа 1945 года держится крепко, сколько её ни оспаривали. Российская же национальная память с порога отвергает мысль о том, что атомное оружие было применено с целью заставить Японию быстро капитулировать. И как в американской памяти твёрдо уверены, что таков и был главный мотив Трумэна, так среди россиян твёрдо убеждены: подлинная история — запугивание Сталина. А историческая наука, со своей стороны, также оспаривает утверждения американской национальной памяти, настаивая на том, что факты, ставящие под сомнение существующую интерпретацию, должны приниматься во внимание. В отличие от коллективной памяти с её нетерпимостью к неоднозначности, наука рисует картину, где мотивы исторических деятелей складываются из многих сложных сил.

Устойчивость американской национальной памяти в этом случае указывает на некоторые глубинные ментальные привычки, а именно на нарратив, который несёт с собой твёрдое убеждение, что Америка никогда не пожертвовала бы сотнями тысяч японских граждан, чтобы донести мысль, которая на самом деле их не касалась. Такая интерпретация противоречит истории, согласно которой Трумэн использовал атомные бомбы просто для устрашения России, и она поощряет то, что можно назвать «логикой „не было/не могло быть“», согласно которой события не происходили определённым образом, потому что и не могли произойти.

Прежде чем оставить эту тему, стоит заметить: отдельные свидетельства и другие данные говорят, что у молодых поколений в Америке эта национальная память, возможно, начинает меняться. Заромб с соавторами (2014), например, сообщают, что студенты колледжей в начале XXI века не оценивают применение атомного оружия так же положительно, как старшие американцы. Конкретный нарратив о Хиросиме и Нагасаки от этого, может быть, и не меняется, тем более нарративный шаблон, — но уверенность, с какой старшие принимали решение Трумэна, в будущем может поколебаться.

Бахтин не фокусировался явно на нарративах в своих исследованиях диалогизма[31], но следствия его подхода очевидны. А именно: он побуждает увидеть, что нарративные орудия служат не только для описания прошлого, будто мы говорим без оглядки на окружающих. Напротив, за нарративами стоит ещё и «адресованность» (Bakhtin, 1986a) — то, что Кронон называет говорением друг с другом, процессом, который формирует содержание и форму самих нарративов. Рассказы национальной памяти всегда отвечают на то, что говорят другие люди и группы, — и порой отвечают очень горячо.

Отправной точкой бахтинского подхода к нарративному диалогизму служит понятие «текста», которое определяется через два полюса. Первый — это «языковая система», или то, что «повторяется и воспроизводится» (Bakhtin, 1986b, p.105) во всех случаях, когда используется такой текст, как нарратив, а второй — это конкретное использование текста, «индивидуальное, уникальное и неповторимое» (p.105). Значит, всякий раз, когда мы берём нарративное орудие («языковую систему» в данном случае), в дело идёт и то, что общо всем случаям, и то, что неповторимо для этого времени, места и обстоятельств речи — прежде всего для окружения из других текстов.

Подход Бахтина к этим вопросам отличается от подхода формальной лингвистики в том виде, как она разрабатывалась швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром и русскими формалистами его времени. Их целью было создание науки о языке, начиная с языковых форм, изъятых из их контекста, включая диалогический контекст. При таком взгляде язык рассматривался как абстрактная, деконтекстуализированная форма — ход, который дал важные прорывы в фонологии, морфологии и подобном, но закрыл дорогу систематическому изучению высказываний. В противоположность этому Бахтин начинал с наблюдения, что «речь всегда отлита в форму высказывания, принадлежащего определённому речевому субъекту» (1986a, p.71), и из этого следовало, что отправной точкой его анализа был контекстуализированный речевой акт.

Бахтинское понимание текста предполагает собственное понятие языковой системы, отличное от того, что подразумевается в формальной лингвистике. Речь идёт о типических образцах высказываний, которыми неоднократно пользуется та или иная социальная группа. Формальная лингвистика занимается, например, согласованием подлежащего и сказуемого в предложении — вопросом, который можно изучать независимо от какого бы то ни было речевого контекста, — тогда как Бахтина интересовали категории высказываний, а именно категории, или «жанры», высказываний, указывающие на принадлежность к социальной группе. «Социальные языки» и «речевые жанры», которые он описывал (Bakhtin, 1986a), характерны для представителей разных поколений, профессий или других групп, в которых слова обретают значения, отражающие историю употребления внутри группы.

Принадлежность к социальному языку означает, что у слов и значений есть особая история. В отличие от исследований в русле формальной лингвистики, в этом подходе нет «нейтральных» слов. Вместо слов, не принадлежащих «никому» (Bakhtin, 1981, p.293), в центре внимания оказывается история их употребления в речевом сообществе. Любое слово, которым мы пользуемся, входит в социальный язык и потому «наполовину чужое… (ведь не из словаря же берёт говорящий свои слова!)» (pp.293–294). По Бахтину, слова приобретают «вкус» (p.293) тех мест, где они побывали. Взять, к примеру, социальный язык, возникший в США в связи с президентскими выборами 2016 года. После бесконечного повторения лозунга «Сделаем Америку снова великой» Дональдом Трампом и его сторонниками у этого выражения появилась история употребления, связанная с конкретной группой внутри более широкого американского речевого сообщества. Независимо от политических убеждений, американцы больше не могли пользоваться этими словами нейтрально, как если бы они никому не принадлежали. Выражение стало «наполовину чужим», настолько «населённым — перенаселённым — чужими интенциями» (p.294), что пользоваться им так, будто оно взято прямо из словаря, уже невозможно. То же можно сказать о других выражениях — например, «Посадить её!» или «американская резня». В совокупности всё это — часть образца высказываний, образующих социальный язык группы, в котором история слов наделяет их «социально заряженной жизнью» (p.293).

Систематического определения социального языка Бахтин не дал. Вместо этого он обращался к примерам групп, говорящих на том или ином социальном языке, — таких как профессиональные сообщества, политические партии, поколения, органы государственной власти. Эти описания зачастую были импровизированными и почти не уточняли, что именно характеризует социальный язык. Однако в случае национальных групп можно предложить более систематическое объяснение, опираясь на то «снаряжение для жизни», которое разделяют члены группы. Оно включает конкретные нарративы, нарративные шаблоны и привилегированные нарративы о событиях, которыми пользуется национальное сообщество. Они поддерживают те формы памяти, что суть знание; но из идей Бахтина следует, что их надо видеть и внутри диалогических процессов, свойственных памяти как процессу. Для этого я обозначу несколько базовых категорий нарративного диалогизма: «скрытый диалогизм», «авторитетное и внутренне убедительное слово», «бивокальность» и «национальные нарративные проекты».

На первый взгляд идея нарративного диалогизма может показаться обозначением ситуации, когда два нарратива открыто противостоят друг другу в явном разговоре, — и такое действительно иногда случается в обсуждениях национальной памяти. Именно так обстояло дело в моём разговоре с Витей о Хиросиме, о котором шла речь в главе 1. Ещё один, более развёрнутый пример можно найти в учебном пособии по истории, созданном Сами Адваном, Даном Бар-Оном, Аднаном Мусалламом и Эялем Наве (2003). Работая в сотрудничестве на протяжении нескольких лет, эти авторы подготовили том на арабском языке и иврите для палестинских и израильских старшеклассников, изучавших такие исторические события, как война 1948 года, приведшая к созданию государства Израиль. В созданном ими пособии каждая страница «Изучая исторический нарратив друг друга» была свёрстана в три колонки: одна — для палестинского нарратива, другая — для израильского, а между ними — разлинованное пространство, где ученики могли записывать свои комментарии. Два конкурирующих нарратива были разработаны авторами и учителями с обеих сторон продолжающегося мнемонического конфликта, а ученикам предлагалось сначала осмыслить каждый из них и лишь затем записать собственное изложение или комментарий. Такой процесс сопоставления двух конкурирующих нарративов можно назвать «открытым нарративным диалогизмом».

Начинания вроде того, что предприняли Адван и его коллеги, вдохновляют, но они редки — что, вероятно, неудивительно, учитывая, каких огромных затрат времени, средств и доброй воли они требуют. Однако редкое появление таких проектов вовсе не означает, что нарративный диалогизм отсутствует в национальной памяти в целом. На самом деле он пронизывает все обсуждения прошлого. Только происходит это скрыто, и чтобы его разглядеть, нужны особые усилия. Такой завуалированный нарративный диалогизм часто выступает в форме того, что Бахтин (1984) назвал «скрытой диалогичностью».

Пример этот — об отдельном говорящем и слушателе, но Бахтина шире занимало, как люди говорят членами групп; а в национальной памяти это значит — пользуются нарративными орудиями, которые даёт сообщество. Рассмотрим, например, случай, введённый в главе 1: диалог Владимира Путина с западными журналистами на пресс-конференции 2008 года о войне между Россией и Грузией, которая произошла несколькими неделями ранее. Путин вновь открыл встречу словами:

В этом высказывании Путин не развернул полный нарратив войны, но явно определил её как «агрессию грузинского руководства», совершённую «против этих двух государств». Эта формулировка обходит то, что Южная Осетия и Абхазия были не суверенными государствами, а автономными областями внутри Грузии и стали отколовшимися регионами лишь в результате войны, которую Россия и Грузия вели между собой. Путин коснулся этого мимоходом, сказав: «Я называю их [Южную Осетию и Абхазию] „государствами“, потому что, как вы знаете, Россия приняла решение признать их суверенитет»[32]. Это своего рода упреждающий риторический удар средствами скрытого диалогизма. А именно, здесь действует адресованность: Путин предвосхищает вопросы и возражения, которых ожидал от журналистов, и они оказали «определяющее влияние на все наличные и видимые слова» Путина.

Скрытый диалогизм несколько раз возникал и в дальнейшем ходе пресс-конференции, но в более сильной форме. Вопросы журналистов начались с высказывания Джонатана Стила из The Guardian:

Замечание Стила о том, как «история изменилась» — превратившись в рассказ о массированном вторжении российских войск и о мести, из-за которой Россия утратила «моральное превосходство», — вызвало у Путина резкую отповедь: он счёл версию Стила не просто иной, а оскорбительной. Она била по нарративному шаблону «Изгнание чужеземных врагов», на котором держались слова Путина и который выставляет Россию жертвой, — а вместо этого рисовала агрессивную, экспансионистскую державу; неудивительно, что Путин отверг формулировку Стила с порога.

Попав в такое диалогическое противостояние, нарратив — часто без всякой явной оговорки — способен углубить уже существующие разногласия. Это связано с тем, как нарративные орудия осмысляют информацию. А именно: «странная логика» осюжетивания делает нарратив своего рода замкнутым целым (Lotman, 1976), которое сопротивляется включению противоречащей информации. При столкновении с противоположным осюжетиванием один из возможных путей — задуматься, не стоит ли рассмотреть другое нарративное орудие, которое, возможно, даже лучше подходит для понимания прошлого. Но во многих случаях преобладает противоположная тенденция — занять глухую оборону и действовать в пределах возможностей, предоставляемых привычным нарративным орудием. В результате возникает своего рода защитный щит, или «запечатанный нарратив» (de Waal, 2003), который не допускает в рассказ о событиях противоречащую информацию, а итогом может стать обострение конфликта между одним нарративом и другим. Вместо «нарративного примирения», о котором мечтал Рауф Гарагозов (2019), итог слишком легко оказывается таким, как вспышка Путина: «Это просто поразительно. Это невероятно. Это совершенно невероятно».

Ещё один, более тонкий пример скрытого диалогизма — реакция России на решение Европейского парламента 2008 года объявить 23 августа «общеевропейским Днём памяти жертв всех тоталитарных и авторитарных режимов, который надлежит отмечать с достоинством и беспристрастностью»[33]. Можно спросить: почему именно 23 августа? Оказывается, в этот день 1939 года был подписан пакт Молотова — Риббентропа с секретными протоколами о разделе территорий между Германией и СССР (глава 3) — в том числе тех, что СССР затем насильственно присоединил. Как отмечалось в главе 4, советские власти отрицали само существование этих протоколов вплоть до 1989 года. После этого протоколы стали постыдным эпизодом официальной истории СССР и остаются таким в России десятилетиями — неудивительно, что в 2008 году российские власти возражали против того, чтобы эта дата стала днём памяти.

С российской точки зрения решение Европарламента было элементом скрытого диалогизма. Это была провокация, а не простой акт памяти. В этой логике общая картина Второй мировой войны такова: советские войска освободили Европу и спасли мир от фашизма, а сосредоточенность на сравнительно малозначимом договоре — способ не воздать должное победителям. Но для людей в Грузии или Эстонии главное во Второй мировой войне то, что она обернулась оккупацией, а не освобождением.

Несколько лет после того, как в 2008 году объявили общеевропейский День памяти, 23 августа отмечали в ряде европейских стран. В Грузии он стал называться Днём памяти жертв тоталитарных режимов. В России его, что неудивительно, в основном игнорировали. Однако внимательное чтение российских СМИ показывает, что этот скрытый диалог продолжался в другой форме. Например, 23 августа 2017 года российское информационное агентство ТАСС в своей рубрике «Этот день в истории» сообщило, что в 1943 году под Курском советские войска нанесли поражение нацистам в самом крупном танковом сражении в истории[34]. Это утверждение истинно, и, учитывая колоссальный масштаб Курской битвы, оно вполне заслуживает упоминания. Однако для грузин и эстонцев материал ТАСС — попытка сменить тему и обойти молчанием то, что в этот день и следовало бы признать: пакт Молотова — Риббентропа. Итак, голоса, критикующие Россию, в статье ТАСС явно не прозвучали, но «глубокие следы этих слов определяющим образом влияют на все наличные и видимые слова» (Bakhtin, 1984, p.197).

Эти иллюстрации диалога между нарративами демонстрируют общие положения Бахтина о том, что «всякое высказывание помимо своего предмета всегда отвечает… в той или иной форме на предшествующие ему чужие высказывания [и показывает, как] говорящий ожидает от [других] ответа, активного ответного понимания. Всё высказывание строится как бы в предвосхищении встречи с этим ответом» (1986a, p.94), и в этом смысле оно выступает своего рода соавтором. Более того, в игру вступают соперничающие нарративы, и каждый осюжетивает сведения по своей странной логике, — отсюда и неуступчивые противостояния запечатанных нарративов.

Случаи, которые я обсуждал до сих пор, связаны со столкновениями между одним нарративным высказыванием и другим. Теперь я перехожу ко второй форме нарративного диалогизма, которая возникает внутри, а не между нарративами: речь о том, как голос говорящего берёт снаряжение для жизни, данное сообществом. Говорить с помощью нарративных орудий, как правило, — бессознательный процесс, но в некоторых случаях говорящие действуют более осознанно. Это выходит наружу, например, когда говорящий сталкивается с нарративными орудиями, явно противоречащими его собственным. Так, в общении Путина с журналистами он не только опирался на нарративный шаблон «Изгнание чужеземных врагов», но и ясно дал понять, что категорически отвергает любой нарратив, предполагающий, что Россия была агрессивной экспансионистской державой. Это вышло наружу, когда он столкнулся с утверждением журналиста Джонатана Стила, что «история изменилась» и стала оспаривать российскую версию событий. В этом случае, судя по всему, Путин не только не согласился с другими версиями, но и счёл их просто ложными.

В большинстве же рассуждений о национальной памяти напряжение, с каким берут нарративные орудия, по большей части скрыто, — но это не значит, что его нет. Например, это может предполагать различие между тем, что Бахтин называл «авторитетным словом» и «внутренне убедительным словом». Первое связано со сферой «религиозного, политического, морального; слова отца, взрослых, учителей и т. д.» (1981, p.342), и оно «требует, чтобы мы признали его, сделали своим; оно связывает нас, вполне независимо от того, какой силой внутреннего убеждения оно обладает; мы встречаем его с уже сросшейся с ним авторитетностью» (p.342). В этом описании авторитетное слово «требует нашей безусловной преданности… [и] его нужно либо полностью утвердить, либо полностью отвергнуть… Его нельзя расчленить — согласиться с одной частью, принять не полностью другую, полностью отвергнуть третью» (p.343). В итоге символические средства авторитетного слова считаются непререкаемыми, их держат на расстоянии — и они становятся неприкосновенными, застылыми, окаменелыми. Тексты, написанные на священных языках, например, по-арабски в Коране, указывают на эту тенденцию.

Напротив, внутренне убедительное слово «более похоже на пересказ текста своими словами, со своими акцентами, жестами, изменениями» (Holquist, 1981, p.424). Священный текст держат на расстоянии, а внутренне убедительное слово, наоборот, зовёт с текстом работать и менять его так, как человеку нужно, чтобы сделать своим. В таком слове нам разрешено, даже предложено соглашаться или не соглашаться с частью или всем текстом, и мы можем расчленять его, принимая одну часть и отвергая другие. Это видно, например, в косвенной речи, где высказывание «Я этого не говорил» может быть передано как «Он отрицал, что говорил это» или «Он отказывался признать, что говорил это». В таких случаях говорящий, передающий исходное высказывание, «пересказывает текст своими словами, со своими акцентами, жестами, изменениями» вместо того, чтобы передавать его в форме прямой речи, где кавычки создают границу между передающим и передаваемым высказываниями.

Когда речь заходит о национальной памяти, члены мнемонических сообществ часто относятся к определённым текстам о прошлом как к авторитетному слову. Напротив, другие считаются частью внутренне убедительного слова. В Соединённых Штатах, например, Геттисбергская речь Авраама Линкольна, один из великих текстов американской президентской риторики, считается почти священной. Это стандартная часть американской истории, которую преподают в школах США, и её часто заучивают наизусть и публично декламируют учащиеся. И как таковая она не зовёт учеников пересказывать её своими словами или расчленять, соглашаясь с одним и отвергая другое. Её воспринимают как авторитетный текст, который надо держать на расстоянии, а заучивание наизусть отбивает всякую мысль вторгнуться в него или пересмотреть. Форма привычки, задействованная в этом случае, относится к тому виду, который Бергсон предполагал для дословной памяти (глава 2).

Однако даже закреплённые, воспроизводимые тексты, которые в языковой системе сообщества считаются авторитетным словом, оживают как высказывание только тогда, когда их произносит конкретный говорящий в конкретной обстановке, — и выйти может не то, чего хранители авторитетных текстов ждут и хотят. Возможно, например, воспроизвести текст дословно, указывая на его авторитетный статус, но сделать это таким образом, который намекает, что говорящий не принимает его авторитетность. Это не то же, что сделать текст своим, как в бахтинском описании внутренне убедительного слова. Вместо этого здесь присутствует авторитетное слово с его требованием, что «его нужно либо полностью утвердить, либо полностью отвергнуть» (Bakhtin, 1981, p.343), но такое авторитетное слово, которое становится объектом сопротивления.

Рассмотрим, например, описанные Пеэтером Тульвисте (1994) дискурсивные практики эстонских школьников в советских школах в периоды идеологической регламентации. Одним из способов поставить под сомнение или даже осмеять авторитетное слово советской власти было безупречное воспроизведение слов официального текста на уроке — но со слишком большим энтузиазмом. Это могло, например, выражаться в том, что официальные рассказы о том, как эстонцы ревностно присоединялись к «счастливой советской семье», когда их «пригласили» их «старшие социалистические братья» в 1940 году в результате насильственной аннексии по пакту Молотова — Риббентропа, декламировались с преувеличенным пылом. Большинство этнических эстонцев в частном разговоре отвергали официальную версию того, как Москва присоединила Эстонию, но делать это на людях, например на уроке, было куда опаснее. Вместо этого они могли прибегать к тому, что Мишель де Серто (1984) называл «тактикой потребления»: они «браконьерствовали», присваивая чужие слова, вместо того чтобы открыто идти на них войной, критиковать и отвергать. В подобных случаях они действовали как «партизаны» на символической территории советской власти. В терминологии Джеймса Скотта (1985), эти школьники пускали в ход «оружие слабых». В терминах Бахтина, эффект состоит в превращении ключевых сегментов авторитетного слова во внутренне убедительное слово.

Такие тактики потребления в советской Эстонии требовали хождения по тонкой грани: всё зависело от того, насколько голос говорящего соучаствовал в тексте, и от того, на чём предпочитал сосредоточиться учитель — на тексте как элементе языковой системы или на уникальном, неповторимом полюсе высказывания ученика. Внимание к первому было для ученика идеологической индульгенцией и могло означать, что учитель признаёт право этнических эстонцев на сопротивление. Внимание же ко второму могло повлечь за собой суровый выговор за цинизм и недостаток патриотизма в отношении официальной советской идеологии. В советских условиях такие практики были частью более широкой борьбы между официальной и неофициальной историей (Tulviste & Wertsch, 1992), в которой практически каждый этнический эстонец знал две разные версии прошлого.

Такие случаи показывают, какое богатое поле даёт преподавание истории для изучения авторитетного и внутренне убедительного слова в национальной памяти. Советские власти особенно грубо стряпали авторитетные версии прошлого, но бесчисленные рассказы о тихом сопротивлении показывают: граждане находили способы им противостоять. Эти граждане также умело использовали внутренне убедительное слово, действуя как «активисты памяти» (Gluck, 2007) и превращая рассказы о прошлом в предмет заинтересованного разбора и вопрошания, а не почитания и заучивания. Эти вопросы возникают в преподавании истории почти повсюду, и они напрямую связаны с различием между памятью и историей, о котором шла речь в главе 3. Опираясь на это различие, можно сказать: национальная память относится к прошлому через авторитетное слово, а история — через внутренне убедительное. В таком случае авторитетное слово лучше подходит для сохранения существующего нарратива, даже ценой игнорирования фактов, тогда как внутренне убедительное слово помогает оспаривать нарратив в свете критики и таких свидетельств, как вновь открытые архивы.

С этой точки зрения аналитическую историю отличает не то, что она просто более правдива или ближе к тому, «что произошло на самом деле», чем национальная память. Более того, в принципе возможно, что национальная память даст более точную картину прошлого, чем аналитическая история. Историю от памяти отличает другое: институционально устроенные процедуры — дисциплинированное изучение свидетельств и разумный разбор других версий прошлого. Историки, возможно, никогда не реализуют в полной мере эту «благородную мечту» (Novick, 1988), но их усилия тем не менее задают направление их обсуждениям, отличающимся от национальной памяти.

Различие между авторитетным и внутренне убедительным словом — это скорее полюса одной шкалы, чем железная, взаимоисключающая граница; так же и с различием между памятью и историей. Например, преподавание истории, особенно в начальной и средней школе, — конструкция гибридная. Оно призвано удовлетворять требованиям и национальной памяти, и аналитической истории. В первом качестве оно воспитывает осведомлённых и лояльных граждан, во втором — развивает у школьников критическое мышление, позволяющее оспаривать авторитетные тексты примерно так же, как это делают академические историки. Как заметил Сэм Уайнбург (2018), результатом становится своего рода колебание между этими двумя целями, которое разворачивается в бесконечных спорах, сопровождавших историю и историческую педагогику.

Эти обсуждения, которые можно встретить повсюду, часто касаются важности включения героев в рассказы о прошлом. Ставя вопрос о том, «зачем мы вообще учим о героизме (и злодействе)», Фредерик Хесс и Брендан Белл (2017) утверждают: «Мы делаем это потому, что это помогает нам рассказывать учащимся о наших общих ценностях и выковывать чувство общей цели»[35], указывая на тот проект идентичности, который составляет часть национальной памяти. Именно забота об этой цели побудила Линн Чейни, бывшего руководителя Национального фонда гуманитарных наук, обрушиться с уничтожающей критикой на попытки некоторых учёных улучшить преподавание истории в США. В редакционной колонке 1994 года в Wall Street Journal она заявила, что разработанные этими учёными национальные стандарты истории поощряют «мрачную и унылую» картину прошлого Америки, движимую политкорректностью. Гэри Нэш (2004), один из создателей стандартов, в свою очередь раскритиковал комментарии Чейни, заметив, что она «объявила проект стандартов катастрофой за то, что они уделяют недостаточно внимания Роберту Э. Ли и братьям Райт и чрезмерно много — малоизвестным фигурам (таким как Гарриет Табмен) или эпизодам, вызывающим патриотическое смущение (таким как Ку-клукс-клан и маккартизм)»[36]. А в книге «История под судом» (History on Trial) Нэш, Шарлотта Крэбтри и Росс Данн (1997) рассматривают несколько дополнительных измерений этой борьбы вокруг национальной памяти.

Такие споры часто ведутся вокруг того, какие нарративные орудия следует включать в преподавание истории, и это, несомненно, важно. Однако они также обусловлены расхождениями в нарративном диалогизме — в форме авторитетного слова в противоположность внутренне убедительному слову. Первое требует, чтобы учащиеся принимали учебники истории и другие материалы такими, какими их дают, не оспаривали их и не «соглашались с одной частью, принимали не полностью другую, вовсе отвергали третью» (Bakhtin, 1981, p.343). Разумеется, от школьников в США, как правило, не требуют дословно воспроизводить фрагменты учебников и воздерживаться от какой-либо их критики, как, возможно, было принято в советских школах. Тем не менее авторитетное слово входит в эту картину через стандарты, которыми руководствуются при отборе учебников истории, и через стандарты, используемые на экзаменах по истории. Борьба вокруг официальной истории, идущая на этом уровне, хотя и косвенно, вводит авторитетное слово в преподавание истории.

В отличие от Чейни и ей подобных, многие исследователи заняты не тем, каких героев и какие эпизоды включать в учебники, а тем, как развить у школьников критическое мышление. Известный сторонник этого подхода — Джеймс Лоуэн (2018), автор многократно переиздававшегося бестселлера «Ложь, которой меня учили в школе: всё, в чём ошибался ваш американский учебник истории». Сам бывший школьный учитель истории, Лоуэн резко критикует рассказы о прошлом Америки, которые даются в стандартных учебниках истории. Он считает их тенденциозными и то и дело обходящими трудные вопросы — вроде обращения с коренными американцами или Реконструкции. Вместо «жалкой педагогики» (p.xii) Лоуэн призывает к последовательным усилиям по развитию у учащихся критического мышления — процесса, который «требует сбора данных для подкрепления своего мнения» (p.xiii). При отсутствии такого мышления учащиеся, по его словам, склонны «делать ложный вывод, что все мнения в каком-то смысле равнозначны» (p.xiii). Цель Лоуэна не в том, чтобы превратить каждого ученика в маленького профессионального историка, а в том, чтобы развивать более сильные навыки критического мышления у информированных американских граждан. Для него «при столкновении с утверждением о далёком прошлом или с высказыванием о том, что произошло вчера, учащиеся — да и вообще все американцы — должны вырабатывать информированный скептицизм, а не нигилистический цинизм» (p.xix).

Работы Лоуэна — часть более широкой дискуссии, включающей исследования таких учёных, как Уайнбург (2001, 2018), который эмпирически изучал, как школьники и учителя обходятся с рассказами о прошлом — например, с теми, что в учебниках истории. Уайнбург распространил этот анализ на тексты, встречающиеся в интернете, в исследованиях «гражданского онлайн-рассуждения». Отчасти его тревожит то, что «интернет уничтожил авторитет» (2018, p.3), из-за чего задача создания общих рассказов о прошлом становится ещё более трудной. Если в Советском Союзе и в других авторитарных условиях преподавание истории было чрезмерно стеснено в выборе текстов, то Уайнбурга беспокоит обратное — ничем не ограниченный доступ к материалам о прошлом. По-видимому, мы можем в итоге получить столько же рассказов о прошлом, сколько людей имеют доступ к интернету, что приведёт к разрушению центростремительных сил, связывающих сообщества воедино на основе общих «богатых наследий памяти», о которых говорил Ренан. Такая перспектива может быть частью того, что Уайнбург (2018) называет «пугающим будущим изучения прошлого» (p.5). Однако данные, подобные приведённым в главе 4, говорят о том, что, по крайней мере пока, нарративные шаблоны и привычки, по-видимому, удерживают мнемонические сообщества вместе в поразительной степени — иногда неожиданным образом.

В целом различение авторитетного и внутренне убедительного слова даёт ещё один ракурс для понимания того, как нарративный диалогизм формирует использование нарратива. Это позволяет сделать шаг за пределы анализа нарративного диалогизма, сосредоточенного на том, как один нарратив взаимодействует с другим. Вглядеться в эту форму — назовём её «внутринарративным диалогизмом» — часто необходимо, чтобы понять, как складывается сопротивление официальной истории и в чём различие между историей и памятью. Оно особенно важно при изучении процессов, которые скрыты и которые в противном случае, скорее всего, остались бы незамеченными в дискуссиях о национальной памяти.

Во многих местах своего изложения диалогизма Бахтин подчёркивал, что в одном тексте или даже в одном слове можно расслышать несколько голосов. Это говорит о том, что нарративный диалогизм простирается от двух развёрнутых эксплицитных нарративов, помещённых рядом друг с другом, до многоголосия в пределах очень сжатой формы. В предыдущем разделе я представил авторитетное и внутренне убедительное слово как пример последней. Другая сжатая форма диалогизма возникает, когда многоголосие появляется внутри самого говорящего голоса. Эту идею исследовала Нуца Батиашвили (2018) в своём описании «бивокальных» тенденций в национальной памяти Республики Грузия.

Элементы бивокальности можно обнаружить почти в любом национальном сообществе, однако Батиашвили описала особенно яркий случай в том, что Бахтин (1986a) назвал бы социальным языком, используемым в Грузии. Этот социальный язык складывался веками, пока грузины переживали одно чужеземное нашествие за другим: они умели приноровиться к требованиям завоевателей и всё же не бросали собственного проекта национальной идентичности. Прежде это были персидские, арабские, османские колонизаторы, а в последние несколько столетий речь шла главным образом о том, как сохранить особую национальную идентичность внутри имперской России.

Батиашвили утверждает, что из этого исторического опыта развились «два различных, но взаимно обусловливающих дискурсивных жанра» (p.xv): «один основан на голосе самоидеализации, а другой — на самоосуждении» (p.xv). Итогом становится «бивокальная нация», в которой прошлое «характеризуется как череда нападений могущественных врагов, а грузины — как герои, сражающиеся за свободу, но также как коллаборационисты, вступающие в союз с врагом ради личной выгоды» (p.xvi). В своих обширных исследованиях Батиашвили рассматривает исторические истоки грузинской бивокальности, а также приводит этнографические описания продолжающейся в настоящем борьбы вокруг памяти и истории.

Обе эти линии видны в словах Кетино, профессора истории пятидесяти с лишним лет, одной из участниц этнографического исследования Батиашвили. В интервью Кетино говорит: «Когда я захожу в аудиторию к первокурсникам,… первое, что я говорю студентам, — это то, что всю историю Грузии можно выразить двумя пословицами: „лучше славная смерть, чем жизнь, влачимая в позоре“ и: „когда медведь одолевает тебя, назови его папой“» (p.27). В этих двух враждующих пословицах и слышно то неустранимое напряжение, какое Батиашвили видит между двумя разом действующими склонностями: к «самоидеализации» и к «самоосуждению» (p.189). Это напряжение порождается «субкультурными инаковостью и различиями, в которых то, что отличает „нас“ от другой версии „нас“ — нашего внутреннего другого, — представляет собой особое прочтение прошлого и, следовательно, особую веру в то, кто мы есть» (p.30). Это напряжение существует «внутри, равно как и между [грузинскими] говорящими» (p.xvi).

Батиашвили развивает несколько своих идей, рассматривая горячую точку дебатов о национальной памяти в постсоветской Грузии. Там было несколько лагерей, и в каждом свои внутренние противоречия. На одной стороне находятся «два вида элитистских групп — „старая интеллигенция“ и „новые интеллектуалы из НПО“[37] (последние в итоге возглавили прозападное правительство [президента] Саакашвили)» (p.xxiii). Другую сторону составляют консервативные националистические группы, приверженные идее грузинской чистоты, основанной на языке и религии. Жаркие споры между ними перекликаются с их «истоками в риторических практиках девятнадцатого века, и в частности в попытках отцов-основателей Грузии выковать новую нацию в пределах Российской империи» (p.xix). Эти истоки отражаются в двух пословицах, упомянутых Кетино в предыдущем абзаце. Последние три столетия современную грузинскую национальную идентичность строили публичные интеллектуалы вроде Ильи Чавчавадзе (1837–1907), которые, что показательно, учились в России и видели в ней окно в Европу, но при этом вносили идеи о нациях и национализме в собственный проект грузинской нации.

Грузии не выпало роскоши вырабатывать цельную национальную идентичность в спокойном размышлении о том, как членов нации «вообразить солидарностью подобных друг другу людей» (p.xviii). Вместо этого усилия всегда были сопряжены с «фрагментацией и постоянным напряжением между разными версиями „нас“» (p.xviii). Эта давняя борьба по-разному проявлялась на протяжении истории, и в постсоветской Грузии Батиашвили сосредоточивается на «разломах между традиционалистскими и модернистскими видениями будущего нации» (p.xviii). Она утверждает, что эти разломы в публичных дебатах отражаются и внутри отдельных грузин, порождая «не два поляризованных представления о национальном „я“, а два голоса, происходящих из одной культурной формы, такой как национальный нарратив» (p.xviii).

Примеры из предыдущих глав подчёркивали критическую, даже антироссийскую ноту грузинской национальной памяти, но в этом бивокальном проекте она лишь одна из двух. Грузинская история включает и эпизоды, в которых Россия приходила Грузии на помощь и служила защитницей от вторжений персидских, османских или арабских врагов. Пожалуй, неудивительно, что конфликтующие точки зрения пронизывают все эти эпизоды. Самый известный из таких эпизодов — решение грузинского царя Ираклия в 1783 году просить Россию о помощи в защите от османского вторжения; решение это было сопряжено с интригами и двойной игрой, в результате которых Грузия оказалась колонизированной частью Российской империи. Размышляя об этом, одна из собеседниц Батиашвили, историк по имени Додо, указала на обстоятельства, которые заставляли Грузию колебаться между самоидеализацией и самоосуждением:

Напористая позиция Додо, казалось бы, прямо ведёт к выводу, что Россия сегодня — непримиримый враг Грузии, но и здесь в рассуждениях о роли России как защитницы вновь проявляется бивокальность. Например, многие грузинские националисты считают Русскую православную церковь решающей силой для сохранения традиционной культуры перед лицом европеизации. Это часть ожесточённых споров между русофилами и националистами как политическими фракциями, но это также часть национального сознания на индивидуальном уровне. Батиашвили, например, приводит разговор с Дмитрием об «иррациональном национализме» «пророссийского „лагеря“» в Грузии, в котором Дмитрий пересказывает свою беседу с грузинским актёром Джиани. Актёр был родом из Абхазии, чьи отношения с Грузией были напряжёнными ещё до того, как она отделилась после войны 2008 года с Россией, — но двойственность, какую он выказывает, знакома и многим другим грузинам. В своём интервью Дмитрий говорил:

Как отмечает Батиашвили, негрузину двойственность, сквозящую в таких рассказах, понять трудно; но дело, вероятно, не в том, что она иного качества, а в том, что в Грузии она вездесуща и укоренена. Семена амбивалентности, вероятно, можно найти повсюду, хотя они часто приглушены или подавлены. Более того, они, скорее всего, возникнут в любом анализе, связанном с нарративным диалогизмом, и такие исследователи, как Лоуэн, могли бы приветствовать их как ключ к развитию критических способностей учащихся.

Но этнографическое и историческое исследование Батиашвили говорит о том, что грузинский случай в некоторых отношениях уникален, и, возможно, лучший способ понять это — обратиться к силе задействованных здесь ментальных привычек. Бивокальность, по-видимому, настолько глубоко вошла в национальную память Грузии, что породила ментальные привычки, каких нет у других национальных сообществ. В этом сообществе, судя по всему, трудно дать такое описание прошлого, которое не опиралось бы на одновременную самоидеализацию и самоосуждение — то, что Батиашвили показала и считает идущими рука об руку в повседневной речи, официальных учебниках истории и других сторонах грузинской национальной жизни.

Примеры нарративного диалогизма, которые я обсуждал до сих пор, связаны с конкретными нарративами, нарративными шаблонами и привилегированными нарративами о событиях. Однако, чтобы дополнить картину того, как они участвуют в проектах национальной идентичности, нужно учесть по крайней мере ещё одну форму нарратива — то, что я называю «национальным нарративным проектом» (ННП). ННП — это своего рода общая биография, или история жизни национального сообщества, устремлённая к некоему чаянию или идеалу, которые направляют понимание сообществом самого себя. Он похож на рассказы о таких событиях, как Вторая мировая война, тем, что у него есть начало и середина, но вместо обычного «чувства конца» (Kermode, 1967) он завершается устремлением в будущее.

Моё рассмотрение ННП опирается на работы Аласдера Макинтайра о нарративной организации индивидуальных жизней и моральных выборов. С точки зрения Макинтайра, «я могу ответить на вопрос „Что мне делать?“ только в том случае, если смогу ответить на предшествующий вопрос: „Частью какой истории или историй я себя считаю?“» (1984, p.216) — утверждение, которое он относил и к «разыгрываемым нарративам» (глава 4), и к историям, которые мы открыто рассказываем, осмысляя действия в прошлом, настоящем или будущем. Обсуждая эту проблему, Макинтайр считал само собой разумеющимся, что эти истории отражают конкретные исторические и культурные условия. В самом деле, «понимание любого общества, включая наше собственное, [начинается с]… запаса историй, составляющих его исходные драматические ресурсы» (p.216), из чего следует, что «история моей жизни всегда встроена в историю тех сообществ, от которых я получаю свою идентичность» (p.221). Запас историй в европейской традиции, который исследовал Макинтайр, например, включает рассказы о «злых мачехах, потерянных детях, добрых, но заблуждающихся королях, волчицах, вскармливающих младенцев, младших сыновьях, которые не получают наследства и вынуждены пробивать себе дорогу в мире, и старших сыновьях, которые растрачивают наследство в распутстве и отправляются в изгнание жить со свиньями» (p.216).

Опираясь на эти идеи, Макинтайр перешёл к рассмотрению более широкой нарративной рамки, задающей отношения между элементами запаса историй. Этот запас — вовсе не случайный список, а организованная система смыслов, лежащая в основе представлений о добродетели, благе и жизни, стоящей того, чтобы её прожить. Неудивительно, что Макинтайр вновь обратился к нарративу, чтобы сформулировать эту систему смыслов, утверждая: «личностная идентичность есть именно та идентичность, которую предполагает единство характера, требуемое единством нарратива» (p.218). Именно общий жизненный нарратив даёт ответ на вопрос: «В чём состоит единство индивидуальной жизни?» (p.218), — а для этого нужно «единство нарратива, воплощённого в отдельной жизни» (p.218), единство, позволяющее нам истолковывать значение конкретных историй и поступков нашей жизни в свете более общего проекта. Отчасти эти мысли выросли из несогласия Макинтайра с течениями в аналитической философии и социологии, которые ставили под сомнение связное, цельное «я». Он, например, критиковал социолога Эрвинга Гофмана (1959), который «растворил „я“ в его ролевой игре, доказывая, что „я“ — не более чем „колышек“, на который вешается одежда роли» (MacIntyre, 1984, p.32).

В центре макинтайровского понимания единства характера — понятие «нарративного поиска» (p.219). Такие поиски «иногда терпят неудачу, сталкиваются с препятствиями, оказываются заброшенными или рассеиваются на отвлекающие мелочи, и человеческие жизни во всех этих смыслах тоже могут потерпеть неудачу» (p.219), но при этом «критерии успеха или неудачи в человеческой жизни — это критерии успеха или неудачи в рассказанном или предстоящем к рассказу поиске» (p.219). «Исходные драматические ресурсы» проекта идентичности у разных сообществ разные — и нарративные поиски тоже; Макинтайр поминал тут и афинского джентльмена Аристотеля, и христианское постоянство у Джейн Остин в XVIII веке, и идеалы Бенджамина Франклина: чистоту, молчание, трудолюбие, стремление к богатству. Эти видения добродетели и благой жизни различаются, но у них есть общий нарративный поиск, который придаёт смысл конкретным нарративам и нарративным шаблонам, используемым индивидами для осмысления своей жизни.

Нарративный поиск разворачивается по мере того, как его проживают, поэтому «в любой точке разыгрываемого драматического нарратива мы не знаем, что произойдёт дальше» (p.215). Однако непредсказуемость «сосуществует со второй важнейшей характеристикой всех проживаемых нарративов — определённой телеологичностью» (p.215). Диалектика между проживаемыми событиями и ощущением того, куда движется жизнь, означает, что «нет такого настоящего, которое не было бы пронизано некоторым образом будущего, причём образ будущего всегда предстаёт в форме телоса — или разных целей и задач, — к которым мы либо движемся, либо не можем двинуться в настоящем. Непредсказуемость и телеология, таким образом, сосуществуют как часть нашей жизни» (pp.215–216).

Как я отмечал в главе 2, путаница возникает, когда понятия, созданные для отдельного человека, переносят на группы; но если держаться индивидов как членах группы (глава 1), можно проследить некоторые следствия идей Макинтайра о нарративных поисках и о том, как они формируют умственные привычки сообщества, используемые для понимания своей группы и историй, частью которых являются люди. Разумеется, это может включать заблуждения самих членов группы относительно «аналитического группизма» (Brubaker et al., 2004), но эти представления тем не менее направляют повседневное мышление и создают основу для понимания роли ННП в национальной памяти.

Эти проекты отражают устремления национального сообщества, устремления, которые часто обсуждаются в терминах национальной идеи. Такие идеи давно в центре политической риторики и научных исследований, однако что они значат для ментальных и дискурсивных процессов, обычно остаётся неисследованным. Далее следует не общий обзор ННП, который мог бы дать представление о ментальных привычках всех национальных сообществ, а ряд иллюстраций, призванных ввести понятие ННП. А именно: как нарративные поиски и ННП разворачиваются в Соединённых Штатах, России и Китае.

Стоит отметить пару предварительных допущений. Во-первых, хотя государственные власти и другие элиты регулярно пытаются добиться единодушия вокруг единого национального нарратива среди членов своего сообщества, конкурирующие видения неизменно присутствуют. Поэтому мои замечания об Америке, России и Китае сводятся к попытке выявить ведущий ННП, но оставляют открытой возможность существования и других. Второе — это допущение о методе и доказательствах. Возможно, самое очевидное место для поиска свидетельств о ННП — политическая риторика национальных лидеров, особенно когда они обращаются к национальной аудитории во времена кризиса. В дальнейшем я рассматриваю такие риторические выступления как ключевой источник данных для утверждений о ННП.

Хороший кандидат на роль ННП для Америки — представление о более совершенном союзе, основанном на демократии. С самого основания страна билась над тем, как построить национальное сообщество на руководящей идее, а не на этнических связях или территориальных границах, — и отсюда постоянное напряжение между разными группами и интересами, которым выпало жить вместе. Отцы-основатели глубоко этим тревожились и порой отчаивались когда-нибудь сложить единую политию. На это указывает первое предложение преамбулы Конституции США, где упоминается необходимость «образовать более совершенный Союз». Конечно, основатели не стремились к любому союзу, созданному любыми средствами. Союз, основанный на наследственной монархии, был тем, от чего они пытались уйти, а союз, основанный на авторитарных или тоталитарных принципах, противоречил конституции, которую они писали. Вместо этого они предполагали, что этот союз будет строиться на конституционной демократии, что делало их задачу только более сложной.

Вышло у них далеко не совершенно: через столетие после Конституции всё та же борьба, обострённая распрей о рабстве, привела к американской Гражданской войне. Однако даже это травматическое событие не решило, как американцы должны стремиться к более совершенному союзу и соответствовать устремлению национального девиза «E pluribus unum». В XX веке вожди движения за гражданские права, например Мартин Лютер Кинг, всё ещё говорили о мечте: о будущем, где расовые разногласия больше не грозят единству нации. А в XXI веке Барак Обама в ещё одной памятной речи 2008 года о расовых разногласиях, которые всё ещё разъедают Америку, обратился к поиску «более совершенного союза».

Само выражение «более совершенный союз» многое раскрывает при попытке понять продолжающийся нарративный поиск американского национального сообщества. Упоминание союза — включая Союз, о котором шла речь в Гражданской войне в США, — отражает как устремление, так и глубинный страх. Центростремительные силы, сплачивающие американцев, всегда рискуют поддаться центробежным, способным разорвать общество на части, и потому идеальная конечная точка национального нарратива остаётся поиском, а не свершением, бесконечным процессом — на что указывает и слово «более» в «более совершенном». Но это процесс с телосом, который означает больше, чем просто избегание распада; это поиск, направленный на создание общества, основанного на конституционной демократии, которое могло бы служить устремлением для Америки, а также моделью для человечества.

Это совокупное устремление отражено в замечаниях, которые Авраам Линкольн сделал Конгрессу 1 декабря 1862 года, в одни из самых мрачных дней Гражданской войны, когда писал:

Из слов Линкольна видно: более совершенный демократический союз, каким он его воображал, был не только частью нарративного поиска Америки, но и «последней лучшей надеждой» всего человечества. Это допущение, что устремления Америки на самом деле универсальны, отражено в другом выражении, часто ассоциируемом с национальным самообразом, — «град на холме». Выражение это восходит к проповеди пуританина Джона Уинтропа 1630 года, но, как показывает Абрам Ван Энген (2020), оно на самом деле не играло важной роли в американской политической риторике до гораздо более позднего времени. Это образ, основанный на идеалах свободы и демократии для Америки, который я рассмотрю более подробно в главе 6, но сейчас стоит отметить его ограниченность как ННП, поскольку его часто воспринимают как указание на достижение, а не на стремление. Потому он иногда оказывался в средоточии резкого, казалось бы, непримиримого спора между теми, кто славит Америку как маяк для других (например, Gingrich and Gingrich, 2011; Reagan, 1989), и теми, кто такой образ отвергает, называя его порой «сентиментальной фантазией» (Nguyen, 2016, p.3).

Дэвид Блайт (2001, 2019) много писал о сложной истории американского устремления к более совершенному демократическому союзу, включая «мучительные отношения между исцелением и справедливостью» (2001, p.57), которые оно включало. Эти отношения разворачивались в десятилетия после Гражданской войны и породили вводящую в заблуждение видимость союза, которой удалось временно скрыть глубокие разногласия по поводу расовой справедливости. «Примиренческое» видение (2001, p.2), которое в конечном счёте возобладало, давало многим в Америке глубоко неудовлетворительный рассказ о национальной памяти и не признавало, что страна остаётся глубоко «составной нацией» (2019). В то же время, однако, Блайт указывает на нескончаемое стремление, поскольку «многие американцы по-прежнему хотят верить в нарратив американской истории, связанный с этим восприятием возможностей мультиэтнической и культурной гармонии» (2001, p.4).

Значит, устремление к более совершенному союзу на демократических началах далеко не умерло, и поиск идёт — поиск «связного нарратива прогресса и величия, истории особой нации, которая решает проблемы и подаёт всему миру маяки света и грады на холме» (p.4). В конечном счёте трудность в том, как «вообразить единый национальный нарратив из нашего огромного многообразия, нашего насилия, нашего приятия и враждебности к иммигрантам, нашего расизма, наших глубоких трагедий» (p.5), особенно если «такая единая история была почти полностью уничтожена в Гражданской войне» (p.5) и осталась «повторяющаяся дилемма с превосходством белых и белым национализмом» (p.5).

Изложение Блайта — это напоминание о горьких разногласиях по поводу того, что должно означать «более совершенный», и о попытках найти «приятные нарративы» (2019, p.8) об этом, которые выдерживают честную проверку. И всё же стремление к более совершенному демократическому союзу служит ННП и в этом качестве даёт истолковательную рамку нарративам о событиях в американской памяти. Иногда это выходит наружу, как в речи Обамы 2016 года о продолжающейся борьбе с расизмом в Америке, а иногда лежит прямо под поверхностью — как в предупреждениях о «классовой войне», которые до сих пор надёжно глушат разговоры о повышении налогов на богатых американцев. В таких случаях конкретные нарративы черпают часть своего смысла из того, что они находятся в скрытом диалоге с ННП, — форма нарративного диалогизма, которая играет формирующую роль в национальной памяти.

Значительная часть моего рассказа о России была сосредоточена на нарративном шаблоне «Изгнание чужеземных врагов», однако именно потому, что это шаблон и, стало быть, приложим ко множеству событий, на роль национального нарративного проекта он не годится: ННП, повторю, — единый развёрнутый рассказ обо всём жизненном пути нации. Более того, у каждого воплощения этого шаблона есть конец — и это тоже мешает ему быть ННП: ННП есть устремление, нарративный поиск, направленный к общему телосу.

Вместо этого подходящие кандидаты на роль российского ННП обнаруживаются в бесчисленных обсуждениях «русской идеи», которые на протяжении столетий были частью жизни нации (Berdyaev, 1992; McDaniel, 1996). Обычно речь в них об особой духовной миссии России, но они разрослись так, что их подхватывали и светские правительства. Так, в первые годы постсоветского правления Бориса Ельцина, при всех его планах войти в светское европейское сообщество, создавались официальные комиссии для поиска русской идеи, которая направляла бы общество.

Однако в большинстве случаев обсуждения русской идеи касались духовных вопросов, особенно тех, что лежат в основе русского православия. Эти вопросы часто несут патриотический, националистический или даже ксенофобский подтекст, подобный тому, что встречается в сочинениях Достоевского в XIX веке и Солженицына в XX. Одно из проявлений русской идеи, знакомое практически каждому русскому, касается «Москвы как Третьего Рима» (Berdyaev, 1992). Это представление возникло в послании инока Филофея из Пскова, который писал в 1510 году: «Два Рима падоша. Третий стоит. А четвёртому не быти. Никто же не заменит… христианского царства». В изложении Филофея упадок и духовное разложение, приведшие к гибели христианского Рима как главы церкви в 330 году н. э. и затем к падению Константинополя в 1453 году, означали, что Москве суждено навсегда принять мантию истинного христианства в форме русского православия. Москва как Третий Рим — часть представления о России как об оплоте против морального вырождения и упадка Запада, и на нём держится нарративный поиск особой духовной миссии. Оно указывает на телос, который может быть использован, например, для осмысления страданий, которые Россия была призвана пережить от рук чужеземных врагов.

Разумеется, этот нарративный поиск порой срывался и «рассеивался на отвлекающие мелочи», как сказал бы Макинтайр, но в конечном счёте критерии успеха или неудачи в русской национальной жизни, основанной на её духовной миссии, — это «критерии успеха или неудачи» (MacIntyre, 1984). Консервативные русские националисты предупреждают, что их нация теряет из виду этот нарративный поиск на свою беду. Именно эту мысль Александр Солженицын донёс до своих соотечественников в своей резкой критике советского марксизма, включавшей вторжение социализма и коммунизма в соответствии с нарративным шаблоном «Изгнание чужеземных врагов». Однако более широким интерпретативным контекстом его осуждения был ННП, связанный с духовной миссией России. С этой точки зрения моральное лидерство Москвы как Третьего Рима, возможно, и подрывалось десятилетиями, но с изгнанием чуждых идей марксизма Россия смогла вернуться к своей подлинной телеологической траектории. Западному человеку трудно понять, как изгнание марксизма-ленинизма оказывается под той же кровлей, что изгнание Гитлера или Наполеона, — но божественная миссия России и Москвы, заложенная в российском ННП, всё объясняет. Именно этот более широкий нарративный поиск, живущий в диалоге с нарративными шаблонами, конкретными нарративами и привилегированными нарративами о событиях, и определяет российское национальное сообщество.

До сих пор, обсуждая Китай, я сосредоточивался на «столетии унижения» как на привилегированном нарративе о событии. Однако на роль ННП эта история не годится: речь в ней лишь об одном столетии, а нация сложилась как организованное государство 2000 лет назад. Вероятнее на роль ННП подходит идея Китая как Срединного царства. Этноцентризм и национальный нарциссизм — повсеместная составляющая памяти стран (глава 4), но в случае Китая они принимают особую форму, связанную с давним представлением о себе как о Срединном царстве под небесами. В самом деле, китайское название Китая, «Чжунго», означает «Срединное царство» или «Центральное царство» и используется для обозначения страны со времён династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.).

Срединное царство (Fairbank, 1969) и «синоцентризм» (Tin-bor Hui, 2018) уже несколько десятилетий являются предметом изучения на Западе. Фэрбэнк писал о «китайской доктрине превосходства» и о том, как она приняла форму глубоко укоренившихся убеждений в «универсальной царской власти», распространяющейся на все народы мира. Это представление на протяжении многих веков было «прочно институционализировано и сохранено в качестве официального государственного мифа», что указывает на существование набора умственных привычек. Возникнув как взгляд китайских императоров на «варварские» группы на своих границах, оно превратилось в «политическую теорию превосходства Сына Неба над иностранцами» из других частей света и «стало неотъемлемой частью силовой структуры китайского государства» (Fairbank, 1969, p.459).

Это мировоззрение формируется конфуцианскими представлениями о естественной иерархии власти, управляющей отношениями как внутри государств, так и между ними. В результате Китай обладает «собственной долгой историей международных отношений, совершенно отличной от западной» (Acharya & Buzan, 2010, p.2), что делает его «эталонным примером незападной теории международных отношений» (Hui, 2018). В то время как евроцентричная теория международных отношений строится на допущении, что естественной иерархии между государствами не существует, а следовательно, мировая политика существует в состоянии анархии (Waltz, 1979), синоцентричный подход предполагает, что иерархия существует естественным образом и должна уважаться. Как отмечает Ван (2012), это означает, что «Китай не был готов вступить в семью наций в качестве равноправного члена, даже после того, как Запад силой заставил его открыться миру после Опиумной войны» (p.73). Вместо этого «особый китайский „синдром Срединного царства“» (Xu, 2001, цит. по: Ван).

Веками китайские императоры были верховной властью у себя и никогда не имели дела с равными за рубежом; выросшие отсюда мыслительные привычки, в свою очередь, укрепляли их власть внутри государства. Некоторые наблюдатели приписывают этому подходу стабильность и мирные отношения между Китаем и миром. Янь Сюэтун (2001) заходит настолько далеко, что утверждает, будто конфуцианское понятие человеколюбия «окажет влияние на международные нормы и сделает международное общество более цивилизованным» (цит. по: Hui, 2018). Однако эту благодушную точку зрения разделяют далеко не все. Роберт Келли (2011) отмечает исторические эпизоды, в которых «неконфуцианцев можно было насильственно конфуцианизировать ради их же блага посредством „праведной войны“», — подход, который звучит скорее как западные идеи о цивилизаторской миссии и столкновении цивилизаций, чем как благодушное конфуцианское видение. Итог, однако, таков: доктрина превосходства, опирающаяся на конфуцианские представления о естественной иерархии наций с Китаем на вершине, была воображаемым телосом — той добродетелью, к которой стремится национальное сообщество, — и она сформировала его отношения с другими нациями.

Различия между Китаем и Западом в этих делах часто показывают на визите английского лорда Джорджа Макартни ко двору императора Цяньлуна в 1793 году. Макартни отправил король Георг — убедить китайского императора открыть портовые города для торговли и для ремонта британских кораблей. Он привёз 600 тюков диковинных даров, в том числе часы самой передовой работы, которые, как он полагал, совершенно ошеломят хозяев. Но китайцы поняли миссию Макартни как смиренное прошение и подношение дани императору, а тот и слушать не стал британских требований. Он к тому же повелел Макартни совершить коутоу и ответил на послание короля Георга собственным посланием[39]:

Это неблагоприятное начало современных отношений Китая и Европы разворачивалось на протяжении следующих 150 лет в конфликтах и ожесточении, оставив после себя нарратив «столетия унижения». Пожалуй, больше всего западного наблюдателя поражает, что за всё это столетие — как и в годы разрушительного «Большого скачка» и «Культурной революции» при председателе Мао — основная уверенность Китая в своём положении, судя по всему, не поколебалась. Всё это были периоды, когда интеллектуалы, такие как Лу Синь (1918), бичевали китайскую культуру за её несостоятельность, однако элементы «китайской доктрины превосходства» (Fairbank, 1969) тем не менее сохраняли за собой статус путеводного видения.

В XXI веке травматические события, подобные тем, что происходили в «столетие унижения», закончились, и идея Срединного царства возродилась вновь — возможно, с небывалой силой. Пиюш Сингх (2013) отмечает, например, что председатель КНР Си Цзиньпин увязал свою программу «Китайская мечта» со «старой конфуцианской концепцией „Срединного царства“, согласно которой Китай находился в центре [sic] мировой политики и разные страны платили ему дань». Извлекая из небытия этот национальный проект, Си заявил, что «Китаю больше не нужно „выжидать своего часа и скрывать свои возможности“, как завещал великий реформатор Дэн Сяопин»[40]. Сходным образом в своём описании «синоцентризма в информационную эпоху» Кристофер Форд (2013) возводит ментальные привычки к давно сложившемуся национальному самовосприятию Китая и оспаривает его «концептуальный империализм — по крайней мере, в устремлениях, — полагая, что стратегическая цель Китая состоит в контроле над мировым дискурсом о Китае».

Короче говоря, ННП Срединного царства — нарративный поиск, задающий общую рамку, внутри которой члены китайского мнемонического сообщества толкуют другие свои нарративные орудия. Например, привилегированный нарратив о «столетии унижения» во многом черпает эмоциональную силу из скрытого диалогизма с этим ННП. Если Китай предполагается существующим на вершине естественной иерархии наций, то унижение от рук тех, кто очевидно стоял ниже в этой иерархии, оказывается особенно болезненным. С особой силой это относится к случаю Японии с её древним положением «младшего брата» Китая.

Три иллюстрации из американского, российского и китайского материала, которые я обрисовал, — именно иллюстрации, призванные дополнить понятие ННП. В этом качестве они едва ли отдают должное сложности каждого из этих случаев. Однако они затрагивают базовую идею Макинтайра о всеобъемлющем биографическом нарративе нации, с которым конкретные нарративы и нарративные шаблоны существуют в диалоге — часто скрытом — и из которого они отчасти черпают свой смысл. В такой перспективе члены национальных сообществ оценивают ситуации и принимают решения «в свете определённых представлений о возможном общем будущем, о будущем, в котором одни возможности манят нас вперёд, другие отталкивают, одни уже кажутся закрытыми, а другие, быть может, неизбежными» (MacIntyre, 1984, p.215).

Возникающая более широкая картина такова: индивиды как члены национальных групп используют нарративное снаряжение, предоставленное их сообществом, чтобы осмысливать события прошлого и настоящего. Но это «снаряжение для жизни» включает не только конкретные нарративы с конкретными сведениями о времени, местах и действующих лицах. Оно действует также в форме нарративных шаблонов и ментальных привычек, которые становятся общими для членов группы. Будучи схематичными и абстрактными, они влияют на наши рассказы о прошлом незаметно, поэтому их труднее выявить и отрефлексировать, чем конкретные нарративы. А ещё глубже в фоновом режиме действуют ННП. Они заняты не отдельными событиями, а целой биографией национальных сообществ, и — в отличие от нарративов с ясным ощущением конца — завершаются устремлением к идеалу нации, к идеальному исходу, приблизиться к которому сообщество неустанно стремится. ННП ещё абстрактнее и залегают как исходный код ещё глубже, чем нарративные шаблоны; но нарративные орудия, которыми мы осмысляем прошлое, часто и живут как рассказы «с оглядкой» — в скрытом диалоге с ними.

Начав с моего мнемонического противостояния с советским другом Витей из-за Хиросимы и продолжив другими случаями — со студентами, журналистами, политическими деятелями, — я обрисовал ряд усилий, направленных на преодоление разногласий по поводу национальной памяти. В большинстве случаев речь шла о людях, имеющих мало профессионального опыта ведения переговоров, поэтому неудивительно, что такие столкновения часто порождают конфликты, способные удивить всех участников. В главе 3 я описал случай, когда американские студенты ничего не знали о бомбардировке китайского посольства в Белграде в 1999 году, и это с самого начала обрекло их попытку втянуть китайских студентов в диалог. Fisher, Ury, & Patton, 2011) входят в профессиональную подготовку, и такие люди нарочно ищут способ справиться с разногласиями.

Из того, как профессиональные переговорщики работают с национальной памятью, можно извлечь три урока. Во-первых, они, как правило, что-то знают о национальной памяти тех, с кем взаимодействуют. В главе 3 я описал случай, когда американские студенты ничего не знали о бомбардировке китайского посольства в Белграде в 1999 году, и это сделало их попытку вовлечь китайских студентов в диалог обречённой с самого начала. Незнание событий национальной памяти, важных для собеседника, может быть даже более проблематичным, чем несогласие по их поводу; это может быть оскорбительным.

Во-вторых, профессиональные переговорщики стараются понять не только конкретные факты и позиции другой стороны, но и то, почему эти факты и позиции столь чувствительны. Фишер и коллеги касаются этого в разделе о понимании «интересов» оппонента — термина, широко используемого в обсуждениях международных переговоров. Когда речь заходит о национальной памяти, это выходит за пределы очевидных материальных интересов и требует погружения в глубинные коды и проекты идентичности, стоящие за национальной памятью. Это неизбежно приводит нас в область ментальных привычек и национального нарциссизма (глава 4), таящихся во всех нас.

И в-третьих, профессионалы признают, что, несмотря на все усилия, иногда у них возникают глубокие, казалось бы, непреодолимые разногласия по поводу прошлого, и когда это происходит, часто разумно принять это, но при этом сохранять элементы отношений, которые могут стать ключом к будущему обсуждению. У Фишера и коллег это подпадает под совет «отделяйте людей от проблемы».

Первые две из этих тем сводятся к пониманию того, с чем мы имеем дело в мнемонических спорах. Зная версию прошлого, которой держится другая сторона, профессионал распознаёт и то, чем она дорожит. В некоторых случаях эти приверженности настолько сильны, что переговорщики вообще избегают затрагивать прошлое. Но если им всё же необходимо это сделать, они часто стараются отступить на шаг и вспомнить, что все мы — создания ментальных привычек, которые подкрепляют утверждения о глубоко укоренённых нарративных истинах, разделяемых членами того или иного сообщества. Это не означает, что мы должны игнорировать или оправдывать утверждения других — или самих себя, — которые очевидно ложны или глубоко неэтичны, но прежде чем обвинять других в невежестве или личной неприязни, часто стоит задуматься о глубинных кодах, стоящих за их словами и принимающих форму нарративных шаблонов, привилегированных нарративов о событиях и национальных нарративных проектов.

Как только что отмечалось, переговорщики иногда просто предпочитают не выносить рассказы о прошлом на стол переговоров, особенно когда им нужно решать какой-то более насущный вопрос в настоящем. Это часто считают временным решением, к которому в конечном счёте придётся вернуться, чтобы разобраться с текущими проблемами. Долгосрочные усилия могут принимать форму работы в духе «правды и примирения» в связи с апартеидом в Южной Африке и насилием в других условиях (Gibson, 2006; Gibson, Sonis, & Sokhom, 2010) или социальных и образовательных программ, таких как «Facing History and Ourselves»[42]. Суть в том, что профессиональные переговорщики проявляют чуткость к национальной памяти и понимают, что это нечто, с чем нужно обращаться с большой осторожностью. Далее я начну с примеров тактик, используемых для уклонения от обсуждения национальной памяти, а затем перейду к более явным формам взаимодействия.

Когда профессиональные переговорщики избегают вопросов национальной памяти, это вовсе не означает, что они не осознают их важности. Напротив, часто это значит, что вопросы эти слишком взрывоопасны, чтобы за них браться. Рассмотрим случай Франклина Делано Рузвельта, одного из искуснейших политиков XX века как в Соединённых Штатах, так и на международной арене. Во время Второй мировой войны Рузвельту постоянно приходилось управлять хрупкими отношениями между Великобританией, Советским Союзом и Соединёнными Штатами. Несмотря на разногласия, эти союзники должны были вместе участвовать в борьбе против Германии, и это часто заставляло Рузвельта избегать вопросов национальной памяти или тактично их обходить.

Примером этого может служить его реакция на неоднократные попытки Сталина поднять вопрос о неспособности его союзников открыть второй фронт во Франции в 1942, а затем и в 1943 году. Союзники обсуждали на этот счёт несколько предложений: второй фронт считали важнейшим способом помочь Советскому Союзу, который тогда нёс львиную долю усилий и потерь в войне против Германии. Сталин видел в проволочке со вторым фронтом не просто серьёзную оплошность, а возможно, и заговор, чтобы ослабить СССР, — очередной пункт в длинном списке антисоветских действий британских и американских лидеров, восходящих к русской революции 1917 года. Рузвельт и Черчилль в ответ напоминали Сталину о других событиях их общего прошлого во время Второй мировой войны. Например, они подчёркивали вторжение в Северную Африку, на Сицилию и в Италию и свои поставки в СССР оружия и материалов по ленд-лизу. А Черчилль также не упускал случая напомнить Сталину о борьбе Великобритании, которая в одиночку сражалась против Гитлера в 1939–1941 годах — период, когда Советский Союз оставался в стороне благодаря пакту Молотова — Риббентропа. Однако всё это мало смягчало обиды Сталина.

Эти деликатные проблемы таились на заднем плане ключевого саммита в Тегеране в конце 1943 года, на котором Рузвельт, Сталин и Черчилль встретились, чтобы рассмотреть ход совместных усилий и планы на следующий этап войны. В хорошем настроении эти лидеры выражали восхищение героизмом друг друга за предшествующие годы. Например, Сталин провозглашал тост за героизм британцев во время битвы за Британию, а Черчилль рассыпался в похвалах жертвам и достижениям Советской армии. Но обиды, основанные на противоречащих друг другу национальных воспоминаниях и нарративах, всегда, казалось, готовы были выйти на поверхность и угрожать рабочим отношениям, без которых невозможно было продолжать жизненно важные военные усилия.

В этой обстановке Рузвельт подчёркивал то, что связывало союзников воедино, и то, что общее дело важнее обид за прошлые несправедливости. Это сказалось, например, в тосте, который он произнёс в конце долгого дня заседаний 30 ноября 1943 года. Когда заключительный банкет подходил к концу в два часа ночи, Рузвельт попросил предоставить ему право на последнее слово и в этот момент сказал:

Проявив мастерство искусного переговорщика, Рузвельт составил этот тост так, чтобы обойти стороной всякое упоминание о противоречащих друг другу национальных воспоминаниях. Он восхвалял способность союзников расходиться во мнениях относительно «обычаев, философий и образов жизни», проистекающих из «желаний и представлений наших народов», но ничего не сказал о разногласиях вокруг пакта Молотова — Риббентропа 1939 года, о неспособности открыть второй фронт в 1943 году или о других спорных вопросах. Рузвельт отчётливо понимал, что упоминание подобных эпизодов открыло бы ящик Пандоры, полный обид, и в тот вечер его тактика, по-видимому, сработала. Все покинули банкет в добром расположении духа, и союзники продолжили совместную кампанию против Германии.

В отличие от этого эпизода, однако, профессиональные политики и дипломаты часто не могут позволить себе роскошь держаться в стороне от национальной памяти. В некоторых случаях это означает, что наилучшим выходом может быть поднять трудные вопросы из прошлого, а затем просто объявить их запретными. Такой стратегией пользовался, например, американский дипломат Ричард Холбрук (1998), когда в 1990-х годах вёл переговоры с сербским руководством о мирном соглашении по Боснии и Герцеговине. Холбрук остро осознавал, что имеет дело со сторонами, которые постоянно стремились поднимать исторические события, служившие источниками обид, и это в какой-то момент побудило его установить основное правило: «никаких исторических лекций, никакой чуши».

Однако в отличие от тактики, применявшейся Рузвельтом и Холбруком, профессиональные участники переговоров часто признают, что национальную память нужно не только поднимать, но и включать в обсуждение, а это может требовать терпения, объективного осмысления и признания конфликтующих перспектив. Таковы свойства медленного мышления Канемана, которое можно призвать для контроля над бессознательными умственными привычками быстрого мышления. А в национальной памяти это быстрое мышление ещё труднее заметить и обуздать — из-за скрытой природы нарративных шаблонов.

Эти положения согласуются с утверждениями, которые Фишер с соавторами (2011) излагают в своих советах о том, как «прийти к согласию» и «договориться, не уступая». Начиная с рекомендации «согласовывать интересы, а не позиции» (p.23), они подчёркивают, как важно выйти за пределы конкретного требования и обратиться к убеждениям и чувствам, которые за ним стоят. С этой точки зрения «основная проблема переговоров заключается не в конфликте позиций, а в конфликте между потребностями, желаниями, опасениями и страхами каждой из сторон» (p.23). В моих терминах предложение Фишера с соавторами сводится к стратегии, которая учитывает нарративные привычки, общие для членов национального сообщества. Но нарративные орудия — часть проекта национальной идентичности, а не просто нейтральные познавательные инструменты, и потому посягательство на чужой рассказ о прошлом воспринимается как посягательство на целостность группы и личности.

Разобраться с проблемами этого уровня особенно трудно. Порой борьба вокруг противоречащих истин о прошлом, кажется, не поддаётся ни терпеливому осмыслению, ни признанию чужой точки зрения, и мы нащупываем дорогу, опираясь на смутные представления о «доверии». Оказывается, это важнейшая составляющая переговоров; но подход, основанный на символическом опосредствовании, подсказывает, что доверие — не просто свойство «необременённого индивида» (Sandel, 2009). Напротив, оно отражает более широкий социокультурный контекст, в котором действует человек, а именно — через влияние символического опосредствования. Вместо того чтобы делать вывод, что собеседникам нельзя доверять из-за личных недостатков или злого умысла, объяснение с точки зрения символического опосредствования требует учитывать влияние нарративных орудий как соавторов того, что они думают и говорят. С одной стороны, это не означает, что индивиды не могут или не должны нести ответственность за свои действия, а с другой — не означает, что каждый в группе просто повторяет общий нарратив; это предполагало бы, что все американцы, русские, китайцы или представители других групп мыслят одинаково. Чтобы спор о национальной памяти удалось разрешить, надо распознать и нарративные орудия, которыми пользуется собеседник, и его личную заинтересованность в эту минуту.

В следующем разделе я рассматриваю эти вопросы, возвращаясь к случаю, который я затронул в главе 1: мнемоническое противостояние между членами китайского и американского национальных сообществ по поводу бомбардировки китайского посольства в Белграде в 1999 году. Я возвращаюсь к этому эпизоду с точки зрения того, как с ним обходились профессиональные дипломаты и специалисты по международным отношениям. Эти дипломаты и учёные, как правило, осведомлённее и рефлексивнее студентов, чью реакцию я описал в главе 1, но и у них усилия часто направляются, а то и глушатся бессознательными умственными привычками. Даже если дипломаты и специалисты по международным отношениям отлично владеют формами медленного мышления, которые позволяют им сохранять дистанцию от своих первых побуждений отреагировать, им всё же трудно распознавать умственные привычки быстрого мышления, не говоря уже о том, чтобы их контролировать.

У китайского и американского национальных сообществ существуют резко различающиеся версии того, что произошло в ночь с 7 на 8 мая 1999 года. Обе стороны согласны в том, что самолёты НАТО (самолёты американских ВВС, вылетевшие из Соединённых Штатов) в ту ночь разбомбили китайское посольство в Белграде, Югославия, убив трёх китайских журналистов и ранив ещё 20 человек в окрестностях. Но они расходятся практически во всём остальном. Расхождение обозначилось сразу: китайское правительство назвало бомбардировку «варварским актом и грубым нарушением суверенитета Китая» — словно подавая своим знак, что возмущаться дозволено. Последовавшие демонстрации быстро переросли в массовые, эмоциональные излияния ярости по всей Китайской Народной Республике. Десятки тысяч демонстрантов окружили консульские учреждения Соединённых Штатов и других стран НАТО, в некоторых случаях заперев сотрудников посольств внутри, а в других — поджигая резиденции консульских работников, и это вынудило китайское правительство принять меры, чтобы успокоить ситуацию. Ярость демонстрантов, судя по всему, отражала общественное мнение в Китае не меньше, чем правительственные усилия, и стала полной неожиданностью и для американских властей, и для американцев вообще (Lieberthal, 2014).

С 1999 года эмоции, возможно, улеглись, но глубокая пропасть между американской и китайской версиями случившегося сохранилась. Американские официальные лица всё это время настаивали на том, что бомбардировка была случайностью, вызванной использованием ЦРУ устаревших карт Белграда. Согласно этой версии, бомбы попали точно по заданным географическим координатам, но вместо Федерального управления по снабжению и закупкам, указанного в базах данных НАТО, здание оказалось китайским посольством. Как с некоторыми подробностями сообщали такие фигуры, как Строуб Тэлботт (2013), в то время посол по особым поручениям и специальный советник госсекретаря, администрация Клинтона была потрясена и глубоко расстроена этой ошибкой, тем более что в тот момент она пыталась наладить более тесные связи с Китаем, и отреагировала как можно быстрее извинениями и предложением компенсации.

Несколько недель спустя администрация Клинтона отправила в Пекин делегацию высокого уровня во главе с Томасом Пикерингом, занимавшим тогда пост заместителя госсекретаря США, чтобы выступить с официальным сообщением перед китайским правительством. Пикеринг начал свой доклад «О случайной бомбардировке посольства КНР в Белграде» со следующего заявления:

В резком противоречии с этой версией китайские власти последовательно настаивали на том, что бомбардировка была отнюдь не случайностью, а в полной мере преднамеренным актом. И китайские граждане, судя по всему, с этим согласны. Например, несколько месяцев спустя после бомбардировки опросы и интервью со студентами пекинских университетов показали, что более трёх четвертей из них верили, что бомбардировка посольства была заранее спланирована Соединёнными Штатами, тогда как менее 4 % считали её технической ошибкой[43]. Причины американского удара китайцы называют разные, но в одном сходятся: наивно верить, будто это было не намеренное нападение. Судя по моей собственной небольшой, бессистемной выборке разговоров с китайскими коллегами и студентами, это мнение, по-видимому, разделяют представители разных поколений и политических взглядов — от националистических до прозападных, и оно почти не оставляло места для поиска некоей средней позиции, допускавшей возможность американской ошибки.

Одно из обсуждений этого вопроса состоялось у меня на профессиональной конференции в Пекине несколько лет спустя после белградской бомбардировки 1999 года. За обедом я разговаривал с тремя коллегами из китайских университетов и затронул тему того, как этот эпизод вспоминают в Соединённых Штатах и в Китае. Они не удивились, когда я сказал, что американская версия состоит в том, что это был прискорбный несчастный случай, но они ни на минуту в неё не поверили. Один из коллег ответил: «Все знают, что это неправда, потому что ЦРУ никогда не могло допустить столь глупую ошибку». Я вежливо посмеялся и перечислил несколько других случаев, когда американские разведывательные службы действительно ошибались, но было очевидно, что мои собеседники ничего из этого не принимали. Они держались уважительно и профессионально, но мы явно зашли в тупик. Непреодолимая пропасть отделяла моё представление об истине от их представления, и ничто из сказанного мной не изменило их мнения — точно так же, как меня не поколебало сказанное ими.

За годы после того разговора мне не раз случалось возвращаться к бомбардировке 1999 года в беседах с китайскими коллегами и друзьями, и изменилось лишь одно: список догадок о случившемся у них пополнился. Они часто начинают с утверждений, что бомбардировка была вызвана желанием запугать или унизить Китай, напомнив ему, кто здесь главный. Иногда они добавляют к этому, например, что какой-нибудь самовольный исполнитель в Пентагоне или ЦРУ мог нацелиться на китайское посольство без ведома президента Клинтона и его ближайших советников. В других версиях, которые я слышал от китайских коллег и студентов, предполагается, будто ЦРУ ошибочно решило, что в посольстве скрывается Слободан Милошевич, и хотело «достать» его, а заодно поставить Китай в неловкое положение за то, что он его укрывает. Какими бы ни были подробности, люди в Китае продолжают утверждать, что имел место враждебный умысел, тогда как практически все американцы, знакомые с этим эпизодом, видят в нём прискорбную ошибку.

Почему представители двух сообществ, похоже, так упорно сопротивляются переменам перед лицом доводов и опровергающих свидетельств? И вновь ответ, по-видимому, связан с нарративными шаблонами и привычками, формирующими эти два сообщества, — для Китая прежде всего с нарративом о «столетии унижения». Наметив их в следующем разделе, я рассмотрю, как они формируют аргументы, которые выдвигают профессиональные дипломаты и специалисты по международным отношениям по поводу бомбардировки 1999 года и других инцидентов. В отличие от рассказов студентов, о которых шла речь в главе 1, пропасть, разделяющая версии событий в этом случае, уже нельзя списать на недостаток знаний или информации. Скорее она указывает на силу нарративных привычек, отделяющих одно национальное мнемоническое сообщество от другого даже тогда, когда действующие лица — опытные дипломаты.

В заключение я перехожу к нескольким конкретным способам управления конфликтующими национальными воспоминаниями. Мои соображения вырастают из утверждений о том, что нарративные орудия служат снаряжением для жизни, и из признания того, что их способность оценивать ситуацию может быть настолько выраженной, что иногда уместно считать их соавторами нашего мышления и речи. Опять же, это не снимает с индивидов ответственности за сказанное, но заставляет нас обратить внимание на силы — часто скрытые, — которые формируют наше собственное мышление и мышление других.

Как уже отмечалось, цель состоит не в том, чтобы аккуратно преодолеть или разрешить конфликтующие версии прошлого. С учётом того, что в этом участвуют реальные люди из реальных национальных сообществ и что они приходят оснащённые нарративными привычками и связанными с ними проектами идентичности, можно ожидать ограниченности взаимопонимания, особенно когда замешана ирония, отмеченная Нибуром. Цель в другом: выработать действенные средства присматривать за своими привычками и обуздывать самые опасные склонности; в этом духе я и предлагаю предварительный список из пяти стратегий.

Во-первых, крайне важно просто осознать, с чем мы имеем дело, когда речь идёт о ментальных привычках, формирующих национальную память. Это предостережение может показаться излишним, если не считать того, что споры о национальной памяти часто показывают: мы склонны оставаться в неведении относительно этого. Вместо того чтобы признать, как нарративные шаблоны стесняют нарративную истину, мы, отвечая другим, привычно цепляемся за отдельный факт или частную пропозициональную истину, будто этим можно решить дело. А когда другие игнорируют или отмахиваются от нашего замечания, мы часто реагируем с разочарованием и недоверием. Так было при первом публичном отклике на бомбардировку китайского посольства в Белграде в 1999 году; и хотя опытные дипломаты Китая и Соединённых Штатов отзывались сдержаннее, объяснения другой стороны их, по-видимому, тоже не убедили.

Сопротивление изменениям перед лицом новых свидетельств проявляется во многих столкновениях по поводу национальной памяти. Как я отмечал в главе 3, когда Михаил Горбачёв в 1988 году признал, что секретные протоколы пакта Молотова — Риббентропа действительно существовали, многие эстонцы надеялись, что русские будут вынуждены признать склонность к агрессивному экспансионизму за счёт более слабых соседей. Однако вскоре стало ясно, что такого признания не последует. Вместо этого изменчивая природа нарративного шаблона «Изгнание чужеземных врагов» позволила перетолковать аннексию Эстонии как акт самообороны в кампании по спасению Европы от фашизма. Так же и изучение архивных свидетельств о решении Трумэна сбросить атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки породило, судя по всему, бесконечные споры на объективных фактах и доводах, — но все эти усилия оставили разные мнемонические сообщества в основном запертыми в своих трактовках. А столкновение Путина с журналистами в 2008 году (глава 3) по поводу того, что произошло в войне между Россией и Грузией, не породило почти ничего, кроме недоверия со всех сторон.

Короче говоря, споря о прошлом, мы часто упускаем из виду силу лежащих в основе кодов и сразу переходим к оспариванию истинности утверждений. Это не означает, что такие споры не важны. На самом деле мы обязаны обращать внимание на истинность каждого утверждения в нарративе — к этому процессу я вернусь далее при обсуждении аналитической истории в отличие от национальной памяти. Но обсуждения национальной памяти, скорее всего, так и останутся источником разочарования, если мы не признаем роль нарративной истины, основанной на нарративных шаблонах и сопутствующих им привычках мышления. Нарративные шаблоны схематичны, изменчивы, скрыты — оттого их влияние ещё труднее распознать, не говоря о том, чтобы им управлять. Но именно на этом уровне решаются многие вопросы в спорах о национальной памяти. Более того, именно на уровне глубинных нарративных кодов разворачивается ирония, как её понимал Нибур, добавляя диалогический элемент к и без того сложному процессу.

В целом, признав существование лежащих в основе нарративных кодов, мы постепенно начинаем видеть смысл призыва Нибура к когнитивной скромности. Сталкиваясь с рассказом о прошлом, который отличается — иногда принципиально — от того, которого придерживаемся мы, важно допустить возможность того, что различия касаются не только конкретных нарративов, но и нарративных шаблонов и национальных нарративных проектов. Например, пытаясь понять, как у русских может быть настолько иное представление о решении Трумэна бомбить Хиросиму, не следует упускать из виду документальные свидетельства, но нужно признать, что здесь могут действовать принципиально иные нарративные привычки.

Эти замечания — лишь неполный перечень проблем, которые обнаруживаются, когда мы задумываемся о способности лежащих в основе нарративных кодов формировать национальную память. Их, однако, достаточно, чтобы стало ясно: разочарование и конфликты, которые могут возникать между мнемоническими сообществами, проистекают из гораздо большего, чем споры о частных истинностях отдельных утверждений или даже об истинности конкретного нарратива. Понять это — значит понять, насколько наивны зачастую наши надежды на то, что стоит лишь представить факты другому сообществу, как оно увидит истинность нашего рассказа о прошлом. Напротив, разрешение мнемонических противостояний требует иметь дело с чем-то более глубоким — с нарративными привычками.

В главах 2 и 5 я обозначил различие между аналитической историей и национальной памятью. Повторю вкратце: аналитическая история склонна сохранять свидетельства за счёт нарратива, а национальная память — нарратив за счёт свидетельств. Это не значит, что исторические описания просто непредвзяты и истинны, а описания памяти тенденциозны и ненадёжны. Скорее, различие состоит в разных дискурсивных сферах, которые направляют историю и память. Аналитическая история — это институционализированная практика, которая стремится выдвигать и защищать утверждения на основе свидетельств в соответствии с нормами, принятыми членами профессионального сообщества. Это не гарантирует, что историки лишены предвзятости и не могут прийти к ошибочным выводам, но это означает, что существуют установленные процедуры выдвижения и защиты утверждений, даже если эти утверждения ставят в неловкое положение национальное сообщество или угрожают принадлежности историка к нему. Национальная память, напротив, привержена проекту идентичности сообщества, и её утверждения с равной вероятностью опираются и на то, что нужно этому сообществу, и на любые свидетельства, какие подвернутся.

Как писал Эрнест Ренан в своём эссе 1882 года «Что такое нация?», забвение и искажение прошлого играют решающую роль в создании нации, поэтому «прогресс исторической науки часто представляет опасность для [принципа] национальности» (1990, p.11). В этом понимании аналитическая история не только отличается от национальной памяти, но и представляет для неё «опасность», поскольку память часто опирается на «историческую ошибку». Далее Ренан замечает, что аналитическая история отличается от национальной памяти тем, что «историческое исследование… проливает свет на насильственные акты, происходившие у истоков каждого политического образования» (p.11). Это отличает его от национальной памяти, которая склонна забывать, что «единство всегда устанавливается жестоко» (p.11). Основное внимание Ренан уделял возникновению европейских наций, отмечая, например: «Объединение северной и южной Франции стало результатом кампании террора и истребления, продолжавшейся почти столетие» (p.11), но его формулировка применима практически повсюду. «Западная экспансия» в Соединённых Штатах и рост Российской империи при Екатерине Великой — яркие примеры.

Я не собираюсь сравнивать бесчисленные случаи, когда «единство устанавливается жестоко», — я хочу сказать ещё кое-что о том, что возможно в аналитической истории и маловероятно в национальной памяти. Для этого я обращусь к размышлениям Вьет Тхань Нгуена (2016) о борьбе Америки с прошлым в осмыслении Вьетнамской войны. Нгуен вводит различие между гуманитарными науками и «бесчеловечными науками» и утверждает, что «высшая форма политики идентичности» — это «отождествление с человеческим и отрицание собственной бесчеловечности» (p.72). Это стандартная часть гуманитарных наук, но Нгуена занимает другое: «напоминать себе, что быть человеком означает также быть бесчеловечным, важно просто потому, что так легко забыть собственную бесчеловечность или перенести её на других людей» (p.72). По его мнению, это призыв противиться природным склонностям национальной памяти, которая не хочет считаться с жестокостями — ни своей группы, ни чужих.

Короче говоря, легко распознавать и осуждать бесчеловечность других — способность, которую Америка давно демонстрирует. В XIX веке это проявилось, когда американцы вели жестокую войну против «враждебных дикарей», мешавших экспансии на Запад, а в более позднее время — во время Второй мировой войны, когда мы заключили тысячи американских граждан японского происхождения в лагеря для интернированных. В этих и других случаях американское национальное сообщество по крайней мере продемонстрировало некоторую способность к рефлексии и раскаянию, даже если это проявилось лишь спустя десятилетия. Но, как отметил Сергей Эрлих (2019), американцы по-прежнему гораздо менее склонны признавать, что массированные бомбардировки гражданского населения в Германии или Японии во Второй мировой войне представляют собой несправедливые или бесчеловечные действия и заслуживают места в американском изучении бесчеловечности. Так остаётся даже при том, что высокопоставленный американский военный заключил: атомными бомбардировками мы «приняли этическую норму варваров Тёмных веков» (Leahy, 1950, p.441). Именно в этом отношении аналитическая история может выполнять одну из своих важнейших ролей в управлении национальной памятью.

Безусловно, общее различие между сознательной, рациональной, объективной рефлексией исторического анализа, с одной стороны, и бессознательными привычками и быстрым мышлением национальной памяти, с другой, означает, что первому нелегко проникнуть во второе. Бесчисленны случаи, когда хорошо документированные исторические выводы в национальную память не входят — или отвергаются начисто. Часто это объясняется относительной открытостью истории к рассмотрению проблем, которые Нгуен обсуждает под рубрикой бесчеловечности, и отказом национальной памяти делать это, но это также отражает принципиально разные дискурсивные сферы, в которых действуют история и память. В конечном счёте ввести аналитическую историю в национальную память можно главным образом через формальное образование, но, как показали такие исследователи, как Сэм Уайнбург (2001), мы лишь в начале понимания того, как это можно сделать.

В главе 2 я отмечал, что Уильям Джеймс рассматривал привычку как «огромный маховик общества». Привычка, стало быть, придаёт общественным процессам инерцию, которая держит их на месте даже при сознательном желании перемен. Действительно, привычка может быть «самым драгоценным консервативным агентом» общества, что перекликается с изначально консервативными тенденциями коллективной памяти (Wertsch, 2002), и осознание этого может привести к пессимистическим выводам. Но Джеймс не был абсолютным пессимистом в этом вопросе и предположил, что положение не обязательно должно быть столь плачевным, если воспитание привычек мышления начинается рано и направляется правильными склонностями.

С этой точки зрения ключ к управлению национальной памятью — нарративные привычки. Чтобы считаться привычкой в понимании Джеймса, у неё должна быть моторная составляющая — воплощённость в повторяющихся телесных действиях. Это согласуется с понятием «привычной памяти», которое сформулировал Коннертон (1989), который сосредоточился на ритуальном исполнении с его воплощённостью; но стоит заметить, что и словесное исполнение — рассказывание и слушание историй — есть форма воплощённого действия. С учётом этого оптимистическая сторона мысли Джеймса о нарративных привычках вытекает из его наблюдения, что мы можем «сделать нашу нервную систему нашим союзником, а не врагом» (1890, p.121, курсив в оригинале).

Короче говоря, национальная память в значительной степени обязана своей властью над членами сообщества тем нарративным привычкам, которые они вырабатывают в раннем возрасте. Это относится не только к привычкам, лежащим в основе быстрого мышления, способного отгородить нас от других сообществ, но и к привычкам, которые побуждали бы нас всерьёз взвешивать достоинства иных версий прошлого. Эти соображения имеют чрезвычайно важные следствия для образования, и в последние годы некоторые из них подробно разобрали такие исследователи, как Уайнбург (2001), в том числе трудность уравновесить в школьном обучении две соперничающие силы — национальную память и аналитическую историю.

Зачастую трудно увидеть, какую власть имеют над нами нарративные привычки, пока не столкнёмся с глубоко иными версиями прошлого — особенно с версиями, которых, как мы видим, пылко держатся умные, хорошо осведомлённые и благонамеренные люди. Если Брунер (2002) прав, это, возможно, один из немногих способов «заподозрить, что наша история неверна, [и] начать спрашивать, каким образом нарратив может структурировать (или искажать) наше представление о том, как всё обстоит на самом деле» (p.9). В других работах я утверждал, что лучшее место для поиска национального нарратива — точки, где он вступает в конфликт с иной точкой зрения (Wertsch, 2018). Эта мысль уже возникала в предыдущих главах, и следует из неё вот что: столкновение с чужим взглядом может стать ценной отправной точкой для управления мнемоническим конфликтом. Мы можем не соглашаться с иной точкой зрения. Более того, она может нам не нравиться, как и люди, которые её отстаивают, — но вступить с ней в разговор всё же полезно. Помимо прочего, это может быть решающим для вскрытия непреднамеренных ироний, заложенных в позициях, которые мы и другие привносим в наши обсуждения.

Однако такое взаимодействие, чтобы быть продуктивным, должно быть продуманно организовано. Столкнув один конкретный нарратив с другим, слишком легко лишь обострить различия между замкнутыми рассказами и на деле усилить напряжённость и конфликт. Вместо этого идеал состоит в том, чтобы побудить обе стороны задуматься о силе глубинных кодов, которые формируют их собственные и чужие версии прошлого. Плодотворнее, пожалуй, не возражать против отдельных сторон конкретного нарратива, а выйти на уровень того, что Либерталь и Ван Цзисы (2012) называют «глубинным мышлением», или того, что Чжэн Ван (2012) называет «глубинной культурой», — то есть на уровне источников, питающих построение доверия. Нарративные шаблоны, по всей вероятности, играют здесь решающую роль, а лучше всего вскрывает их влияние та рефлексия, что свойственна аналитической истории, а не национальной памяти, — так что и к ней стоит обратиться, берясь за спор о разных версиях прошлого.

Ничто из этого не значит, что мы обязаны всерьёз принимать каждую версию прошлого, какая попадётся нам на пути. Это потребовало бы рассмотрения каждой безосновательной, построенной на конспирологии версии, с которой мы сталкиваемся в современном обществе. Один из лучших способов избежать подобных ложных практик и в то же время взаимодействовать с конфликтующими версиями прошлого — задействовать рациональные дискурсивные практики исторического исследования. Это относится и к формальному школьному обучению, и к академическим исследованиям и требует от нас задуматься над тем, как можно изменить обучение, чтобы помочь будущим поколениям справляться с мнемоническими конфликтами. Если мы хотим сделать нашу нервную систему нашим союзником, а не врагом, начинать эти усилия нужно рано.

Последний пункт, который я хотел бы отметить в связи с управлением разногласиями по поводу национальной памяти, касается того, как организовать изучение национальной памяти. Как показывает Астрид Эрлль (2011), исследования памяти прошли в XX веке через различные фазы. В послесловии к «Память в культуре» (Memory in Culture) она отмечает, что первая фаза началась в 1920–1930-е годы, когда такие исследователи, как Морис Хальбвакс, Аби Варбург и Фредерик Бартлетт, положили начало «новаторским исследованиям, охватившим широкий спектр академических дисциплин» (p.172). Вторую фазу Эрлль датирует 1980-ми годами, связывая её начало с работами Пьера Нора (1989) о lieux de mémoire. Как и предыдущая фаза, она затрагивала несколько общих вопросов, но была «более тематически сосредоточена на национальной памяти и травматических событиях» (p.172). Например, она включала «более двух десятилетий интенсивной работы, посвящённой Холокосту и вскрытию исторических несправедливостей по всему миру — от „украденного поколения“ аборигенов до апартеида» (p.172).

Эти наблюдения служат Эрлль фоном для обсуждения того, в каком направлении могут развиваться исследования памяти в будущем. Некоторые исследователи не разделяют оптимизма и сомневаются, что такое будущее вообще существует. Гавриэль Розенфельд (2009), например, утверждает, что эта область уже достигла пика и сейчас переживает упадок. По его мнению, в мире после 11 сентября «изучение памяти… всё чаще может представляться роскошью, которую новая эпоха кризиса едва ли может себе позволить» (p.147). Я, однако, согласен с Эрлль, когда она пишет: «Я бы, скорее, утверждала обратное» (p.172). Действительно, исследования, предпринятые мною в этой книге, начинаются с озабоченности нынешними тревожными тенденциями нового национализма. Как и для Эрлль, это контекст, в котором «мы не можем позволить себе роскошь не изучать память» (p.172). И действительно, как и Эрлль, я полагаю, что «если мы хотим понять „11 сентября“, действия исламских террористов или реакцию Запада, нам, естественно, нужно обратить внимание на определённые ментальные, дискурсивные и привычные парадигмы, сформировавшиеся в ходе длительных исторических процессов» (pp.172–173).

Эрлль утверждает, что для этого необходимо выйти за пределы «методологического национализма» (p.173), который предполагает наделение нации привилегированным статусом единицы анализа и исходной точки в изучении памяти. Такого рода привилегирование часто идёт рука об руку с тем самым «аналитическим группизмом», или «тенденцией трактовать этнические группы как субстанциальные сущности, которым можно приписывать интересы и способность действовать», о чём Брубейкер, Лавмен и Стаматов (2004) предостерегают. В главе 2, однако, я отмечал парадокс: хотя аналитический группизм нежизнеспособен как конструкт в социальной науке, нам всё же необходимо «объяснить цепкую власть группизма на практике» (Brubaker et al., 2004, p.31).

Именно этот парадокс и может быть разрешён подходом, основанным на символическом опосредствовании, который позволяет увидеть, как нарративы функционируют в качестве снаряжения для жизни. В таком подходе нации — это «перспективы на мир, а не сущности в мире» (Brubaker et al., 2004, p.31). Это перспективы, имеющие конкретные последствия для того, как национальные мнемонические сообщества взаимодействуют друг с другом, но это не перспективы, принадлежащие необременённому индивиду или некоей групповой сущности. Напротив, они отражают соавторство культурных орудий и активных агентов, а культурные орудия порождают привычку и глубинные коды, которые часто ускользают от нашего внимания. Опять же, это не освобождает индивидов от ответственности. Скорее наоборот: это возлагает на них ещё больше ответственности, поскольку им необходимо понимать те нарративные орудия, которые формируют их мышление как членов сообщества.

Короче говоря, рассматривать вопросы национальной памяти можно, не попадая в ловушку методологического национализма, если учитывать силу нарративных орудий и привычек. Чтобы построить те обновлённые исследования памяти, какие рисует себе Эрлль, придётся решить и многое другое, но это, по-видимому, один из кусочков головоломки. Всё это, однако, не означает, что, если бы мы только смогли понять и осознать привычки, лежащие в основе нашей собственной или чужой национальной памяти, мы могли бы без труда разрешить все наши споры о прошлом. Нибур отмечал ограниченность рефлексии и обсуждения и неизбежную роль силы в разрешении некоторых конфликтов, и это будет по-прежнему сказываться на конфликтах, укоренённых в национальной памяти. Но мы можем вступать в эти конфликты, имея в своём распоряжении лучшие инструменты управления ими, и в конечном счёте именно в этом состоит надежда, которую даёт настоящий анализ.