Возрождение было как Волшебник страны Оз: великое и ужасное, и отчаянно не желавшее, чтобы мы заглядывали за занавеску.

В 1506 году Макиавелли получил письмо от друга, который только что прочёл первую часть его истории о десятилетии, которое они только что пережили. Друг убеждал Макиавелли писать дальше. Почему? Потому что, писал он, без хорошей истории этих дней будущие поколения никогда не поверят, как всё было плохо, и никогда не простят своему поколению, что оно потеряло так много так быстро[3]. Это было то самое десятилетие, в котором Микеланджело высекал «Давида», а Леонардо писал «Мону Лизу», — и всё же жизнь в годы, когда несли эти золотые яйца, ощущалась как апокалипсис.

Но разве Возрождение не должно быть золотым веком? И началом столь многого из современности, чем мы гордимся? Индивидуализма? Рационального исследования природы и нашего мира? Блистательных шедевров, которыми мы любуемся в музеях? И всё же для тех, кто жил в эту эпоху, она была настолько отчаянной, что едва ли можно было надеяться, что будущее простит её провалы — как могут обе эти правды быть истинными одновременно?

Самый простой ответ таков: существует хорошо хранимый секрет о так называемых золотых веках: время, оставившее нам золотые сокровища, не обязательно было золотым временем для жизни. Глубокое погружение в жизнь Макиавелли, а также его друзей, знакомых, начальников и врагов покажет нам, как одни и те же обстоятельства взращивали и непревзойдённое искусство, и глубокое отчаяние — в эпоху, которую прекрасно характеризует старая поговорка: отчаянные времена требуют отчаянных мер. И то же глубокое погружение покажет на следующих страницах, как золотые и мрачные крайности Возрождения, а также позднейшее мифотворчество вокруг этих крайностей, в свою очередь, породили более крупные мифы, которые формируют то, как мы в целом представляем себе историю.

Сегодня представления о тёмных и золотых веках, об упадках и падениях, о закономерностях и циклах истории пропитывают не только наши учебники и историческую беллетристику, но и допущения передовиц, хвастовство политиков, декор тематических парков и теории экономистов[4]. И всё же вся концепция золотого века — это изобретение, причём не то, которое сделали историки на основе исторических свидетельств. Золотой Ренессанс и его риторический партнёр, якобы Тёмные века, — это изобретение: изобретённое в определённый момент для служения определённой повестке и переработанное и пересказанное в более поздние моменты для служения иным повесткам. Со временем они укоренились в нашем мышлении до такой степени, что даже писатели-фантасты, выдумывая миры фэнтези или научной фантастики, наполняют свои воображаемые истории циклами золотых и тёмных веков, взлётов и падений. И всё же историки единодушны: такие воображаемые циклы имеют мало общего с тем, что свидетельства показывают нам о реальной истории.

Утверждения о конкретных достижениях Возрождения часто оспариваются. Одна книга или мыслитель будут превозносить Возрождение как рождение научной мысли, современной личности, гуманистического прославления человечества или скептицизма и рационального отвержения суеверий. Но другая книга с той же полки скажет: «Нет! Научная мысль началась с Роджера Бэкона в 1267 году или не расцвела до Ньютона в 1680-х! Гуманистическое прославление человечества началось с Сократова „Познай самого себя“ или не началось до Спинозы, Дидро или Огюста Конта! Истинное отвержение суеверий восходит к средневековой схоластике Уильяма Оккама или должно было ждать Ницше или Дарвина!» На каждое утверждение о каком-то уникальном достижении Возрождения в книжном магазине найдутся конкурирующие даты, определяющие это явление на столетия раньше или утверждающие, что оно по-настоящему проявилось лишь столетиями позже.

Споры о том, какая эпоха или личность заслуживает признания за нововведение, — это историческая версия другого вопроса: «Где начало реки?» Это самые первые несколько капель воды, попавшие в почву? Первое место, где вода образует крошечный ручеёк шириной в палец? Первый ручеёк, достаточно большой, чтобы по нему плыл лист? Первый участок, достаточно широкий для каноэ? Или для паромного судна? Любое из этих определений может иметь смысл. Точно так же у основных черт нашего образа мыслей обычно есть несколько дат, которые можно считать началом: первые несколько упоминаний, скупых, как капли воды; первый непрерывный диалог, достаточный для течения; первый момент, когда целые группы или движения начинают о них говорить; или первый момент, когда они становятся достаточно влиятельными, чтобы увлечь мир за собой в крупные социальные изменения. Возрождение ассоциируется со многими мощными идеями — секуляризацией, рациональной наукой, гуманизмом, гражданским участием, новаторством и широтой взглядов, — и для большинства из них Возрождение было не началом, а расширением потока, чьи первые капли упали в античности, собравшись в ручейки в Средние века, которые в эпоху Возрождения настолько разбухли, что привлекли наш взгляд своим блеском и движением, но всё же нуждались в столетиях, чтобы стать основными течениями, направляющими барку истории. Вот почему ответ на вопрос «Разве X не началось в эпоху Возрождения?» так часто может быть одновременно и «да», и «нет».

Исследование изобретения Возрождения помогает нам увидеть, откуда взялись мифы о золотом веке и тёмных веках и почему они сохраняются. Оно помогает понять, как крупные нововведения, такие как современная демократия или научный метод, могут иметь несколько прославленных дат происхождения, часто разделённых столетиями, и все они верны. И оно помогает тем из нас, кто помнит, как пандемия 2020 года заставила многих задаться вопросом, означает ли Чёрная смерть => Возрождение, что COVID => золотой век, дать более обоснованный ответ, чем просто «Нет!». Хотя есть что-то печальное в срывании золотого фасада с одной из самых прославленных эпох истории, взгляд на реальность вместо мифа также помогает, если мы хотим спросить, что история может рассказать нам о нашем настоящем, и обрести надежду. Сравнение нашего современного мира с Возрождением действительно вселяет в меня надежду, но это не надежда откинуться на спинку кресла в ожидании, что шестерёнки истории неумолимо перемелют всё к процветанию, и не надежда на нечто вроде Возрождения — это надежда на нечто лучшее.

Лишь отчасти это рассказ о Возрождении. Он также о викторианской Британии, объединении Италии, мировых войнах, Холодной войне — обо всех тех моментах, когда миф о золотом Ренессансе оказался полезен. Наше путешествие не будет хронологическим — мифы никогда не текут по порядку, от начала до конца. Мы начнём со знакомства с другом, который пройдёт с нами через все этапы нашего путешествия, как он проходит с нами сегодня в списках для чтения, дебатах, теориях и речах, настолько уже став мифом, что под ним бывает трудно разглядеть человека: Макиавелли. А знакомясь с ним, мы встретим ещё одно громкое имя Возрождения, более раннее, оказавшее огромное влияние на Макиавелли и его мир: Петрарку. После знакомства с ними мы посетим период мифотворчества, после Возрождения, чтобы понять, почему миф о плохом Средневековье и золотом Ренессансе оказался в наших учебниках. Затем мы перепрыгнем назад, чтобы встретиться с самим Возрождением, и увидим, как эпоха может быть одновременно и великой, и ужасной. Мы совершим путешествие сквозь Возрождение пятнадцать раз по отдельности, петляя, как путешественники во времени, прослеживая жизни пятнадцати разных людей эпохи Возрождения — одних знаменитых, других безвестных — от юности до смерти, проживая одни и те же годы с разных точек зрения и узнавая, почему одни фигуры Возрождения стали общеизвестными именами, а другие канули в Лету — не потому, что они не были важны, а потому, что они не вписывались в то, чем более поздние эпохи хотели видеть Возрождение. Как следует узнав этот мир, мы рассмотрим ренессансный гуманизм — большую идею, которая всплывает в стольких разговорах о современности, религии и секуляризации. И мы завершим рассказом о том, как закончилось Возрождение и что было дальше, — изменениями в науке и культуре в 1600-х годах, а также некоторыми заключительными мыслями о том, как великое и ужасное Возрождение действительно даёт ответы о нашем настоящем, но только если мы пробьёмся сквозь мифы.

Эта книга не будет похожа на большинство историй, которые вы могли бы снять с полки. Одни части будут драматичными, трагичными, серьёзными, другие — забавными, легкомысленными, неформальными или личными, ведь я приподнимаю завесу над тем, как историки учатся, как мы меняем своё мнение обо всём этом и ссоримся. Я, историк и рассказчица, буду заметнее, чем в большинстве обычных исторических книг. Но у книг есть авторы. Каждую прочитанную вами историю кто-то сочинил, её сформировала личность, мнения, жизнь и опыт этого автора. Возрождение — это не что иное, как изобретение историков: изобретённое в своё время и переизобретавшееся с тех пор. Поэтому, пока мы говорим об этом, настал момент отодвинуть завесу и показать создателей, работающих в нашей Исторической лаборатории — так я для краткости называю те бесчисленные конференции, научные общества, библиотеки, кампусы и взволнованные обмены письмами по электронной почте, где мы, историки, смешиваем в пробирках наши рукописи и архивные отчёты, чтобы сварить новую историю, — совсем как мои коллеги-химики этажом ниже смешивают белки и растворители, чтобы сварить новые лекарства. Я хочу показать вам историков за работой. Но как я могу пригласить вас сомневаться, судить и не доверять историкам, не приглашая вас заодно не доверять и мне? Поэтому вы увидите Аду Палмер на этих страницах: мои шутки, мои байки, моих любимцев и мои обиды, и я доверю вам судить меня, как вы судили бы любого друга, рассказывающего историю, — как акт весёлого, занудного энтузиазма, делясь плодами моего труда, сделанного с любовью. Я надеюсь, что, снимая собственную маску, я помогу вам, когда затем сниму маску с моих коллег-историков, которые на протяжении столетий, во благо и во зло, мифотворчески создавали Возрождение. И, надеюсь, впредь, когда вы возьмёте в руки другие исторические книги, чьи аккуратные авторы остаются скрытыми за своими завесами, вы будете немного лучше видеть спрятанного под ними человека.

Во Флоренции, рядом с «Давидом» Микеланджело, стоят маленькие киоски, где можно купить небольшие копии статуи. Рядом с простыми белыми продаются копии, окунутые в блёстки, так что детали микеланджеловского замысла скрыты под глыбами сверкающей глазури — розовой, золотой или русалочье-бирюзовой. Именно это и делает с Возрождением миф о золотом веке: броские блёстки скрывают детали. Поэтому, когда я говорю, что Возрождение было великим, но ужасным, я не имею в виду, что мы не должны его любить, — я просто хочу соскрести блёстки и показать скрытые детали: повреждённые, несовершенные, странную смесь древнего и нового, изо всех сил старающуюся компенсировать ошибки и изъяны материала (Микеланджело всегда был недоволен этой правой рукой), а также жестокие — ведь Давид, в конце концов, собирается убить врага; это прославление битвы, а не мира. Блёстки заглушают всё это. Вот почему миф о плохом Средневековье и золотом Возрождении наносит ужасный вред нашему пониманию средневекового мира, но не меньший вред — нашему пониманию самого Возрождения и даже истории в целом. Итак, давайте вместе заглянем под эти удушающие блёстки и, что не менее важно, исследуем, как блёстки туда вообще попали.

Но сначала, как краткое погружение в события, к которым мы вернёмся подробнее позже, давайте познакомимся с одним другом.

Одна из ошибок многих введений в Макиавелли — начинать с разговора о Макиавелли^{1}. Вместо этого давайте начнём с SPQR: Senatus Populusque Romanus, Сенат и Народ Рима. Многие знают этот девиз — на древних надписях, современных ливнёвках, роскошных гербах и выцветших от солнца бейсболках; это символ гордости за преемственность римского народа и его республиканского сердца. Учебники помещают конец Римской республики в 27 год до н. э., когда Август стал императором, но римский Сенат и другие республиканские должности продолжали существовать. Сенат сохранялся при цезарях. Он сохранялся, когда цезари перебрались на восток, в Константинополь, и нуждались в опытных сенаторских семьях для управления Западной империей. Он сохранялся и после 410 и 434 годов н. э., когда готы сменили западных императоров и с восторгом обнаружили местных администраторов, опытных в управлении регионом, чьи нужды и обычаи были чужды новым завоевателям. Даже после 600-х годов, когда римский Сенат на время угас, старые могущественные семьи Рима почитались как сенаторы, и народ их слушал. Новые римские Сенаты периодически воссоздавались (у республики был большой момент в 1144 году), но даже в промежутках между ними средневековые и ренессансные папы, правившие из Рима, никогда не могли до конца править самим Римом: великие семьи, возводившие свой род к древним сенаторам — такие как Орсини и Колонна, — обладали таким богатством, уважением и влиянием, что всегда могли поднять готовую к бунту римскую чернь. Власть пап повелевать далёкими королями или низлагать их была ничем против десяти тысяч римских патриотов, знавших закоулки своего города лучше, чем когда-либо могли швейцарские наёмники. В папском Риме SPQR олицетворял гордость города за своё самоопределение — действовало ли это самоопределение через сенат, императора или чернь с её старокровными вождями, которые всегда давали кардиналам и понтификам почувствовать силу народа. Никакие подкупы или давление со стороны короля Франции не были столь убедительны, как верная смерть от рук римлян, поджидавшая за стенами Ватикана.

Со временем SPQR настолько глубоко стал символом городской гордости, что его переняли и другие гордые города. Лондон принял SPQL, Брюгге — SPQB; SPQS можно прочесть на городском музее крошечного городка Сассоферрато с двумя кафе-морожеными. Так и во Флоренции надпись SPQF провозглашает, что флорентийцы любят свой город так же сильно, как римляне любят Рим, и Макиавелли отчаянно хотел, чтобы флорентийцы любили Флоренцию так же, как римляне любили Рим.

Через полвека после его смерти Никколо Макиавелли (1469–1527) будут в просторечии называть «Старина Ник» — прозвищем дьявола, навешивая на Макиавелли ярлык архетипа хитрого, эгоистичного политика; отсюда и наш современный термин макиавеллиевский. Но мы здесь встретимся не со Стариной Ником, а с Юным Ником, который рос в середине Возрождения, во Флоренции Медичи, читая studia humanitatis — новое образовательное движение, сосредоточенное на греческой и латинской классике. В драгоценных фолиантах — одних рукописных, других — плодах той новомодной печати — Юный Ник вкушал великолепную, чуждую латынь давно исчезнувшего мира. Он читал о консуле Луции Юнии Бруте (VI век до н. э.), который казнил собственных сыновей за измену, когда те попытались сделать свои семьи хозяевами города, — а кварталом ниже полиция Флоренции нуждалась в крепости (Барджелло), готовой выдержать осаду, когда арестовывала членов могущественных семей, ибо те давали отпор. Он читал о Гае Муции Сцеволе (ок. 508 г. до н. э.), который пожертвовал собственной правой рукой, сжёг её в огне, чтобы доказать римскую доблесть этрусским врагам, — в то время как Флоренция и её соседи так не доверяли собственным гражданам, что нанимали иностранцев возглавлять полицию. Он читал о Pax Romana — золотом мире, установленном Августом, когда можно было в безопасности пройти от края до края известного мира, — в то время как сам он шёл домой по улицам, названным в честь изгнанных и истреблённых семей (вроде Монтекки и Капулетти), чьи гражданские распри многократно заставляли стоки Флоренции течь кровью. Он читал о герое за героем, жертвовавших жизнью ради Рима, а также читал недавних авторов, своих земляков-флорентийцев, предшественников, тех, кто пробирался через Альпы или плыл в далёкий Константинополь, чтобы собрать древние рукописи и наполнить библиотеки Италии книгами, воспитавшими Цицерона, Сенеку и Цезаря, — книгами, которые, как надеялись, воспитают в поколении Юного Ника новый урожай христианских Цицеронов, которые будут служить Флоренции и вести её так же верно и успешно, как древние служили Риму. SPQF.

Библиотеки, воспитавшие Юного Ника, формировались под влиянием самого прославленного отца-основателя Возрождения, умершего почти за столетие до рождения нашего Ника: Петрарки (Франческо Петрарка, 1304–1374). Петрарка изобрёл Тёмные века — я имею в виду, что он был первым, кто заговорил об эпохе после Римской империи как о времени мрака, страданий, тьмы и упадка. Тоже сын любимой Макиавелли Флоренции, Петрарка сначала прославился итальянской поэзией и популяризировал сонет, но в зрелые годы вошёл в кружок итальянских учёных, которые глубоко любили Цицерона и внимательно читали его политические и философские труды, размышляя о том, как управлять республиканскими правительствами во Флоренции и других городах-государствах и как их совершенствовать. Опираясь на труды писцов и учёных предыдущего столетия, это сообщество читало и собирало латинскую и греческую классику, особенно те произведения, которые, по их мнению, имели политическое и моральное применение. Это было коллективное движение, но его главным голосом вскоре стал знаменитый и харизматичный Петрарка.

Петрарка всегда называл себя человеком, родившимся в изгнании — изгнании в пространстве, но также и во времени. Его родители-флорентийцы были изгнаны в одной из бесконечных фракционных распрей города, поэтому их сын родился в Ареццо и вырос в Авиньоне, во Франции, где его отец работал на тогда ещё контролируемый французами папский престол. Но Петрарка чувствовал себя изгнанником и во времени — из того сообщества Древнего Рима, о котором читал у Цицерона и Вергилия и которое, по его словам, было истинным домом его духа. Его ощущение упадка собственной эпохи усиливалось жизненным опытом: чувством, что контроль Франции над папством разорил Рим и Италию, войнами, распрями и кровавыми переворотами, которые он пережил, и Чёрной смертью, унёсшей одного за другим почти всех его друзей-учёных, любивших Цицерона. Тот же год унёс и возлюбленную героиню многих его стихов — Лауру де Нов (1310–1348), женщину, чью добродетель и красоту Петрарка прославил так, что даже написал стихотворение, жалея нас, кто будет читать о ней в грядущих веках и плакать, что нам не суждено было с ней встретиться[5]. Вскоре после того, как основная волна чумы миновала, двое уцелевших друзей написали Петрарке, планируя драгоценную встречу, — по дороге на них напали разбойники, и один был убит, а другой спасся, но пропадал без вести много месяцев. Вы понимаете, почему Петрарка, читая о Pax Romana, о том, как можно было безопасно дойти от Франции до Турции, видел свой век как век пепла и тьмы, но Петрарка спроецировал этот пепел и тьму назад, на всё, что было после Рима, впервые объединив то, что мы теперь называем Средними веками, и приписав им всё ужасное из своего собственного жизненного опыта. Это, кстати, почему все мои друзья-медиевисты ненавидят Петрарку.

Петрарка не утверждал, что его эпоха была золотым веком, и не использовал слово «Возрождение». Он утверждал, что его эпоха нуждается в преобразовании, что отчаянные времена требуют отчаянных мер, и что, если Италия хочет исцелиться, она должна оглянуться на свои сильнейшие дни, на Древний Рим, ту эпоху мечты, когда на дорогах не было разбойников, а на морях — пиратов. (Древний Рим был единственным временем, когда в Средиземноморье не было пиратов — пираты в Средиземноморье есть и сейчас, и прежде чем вы подумаете о романтических кинопиратах, вспомните, что в эпоху Возрождения до 60 процентов всех благотворительных пожертвований шло не сиротам, монахиням или больницам, а на выкуп сограждан из галерного рабства)[6]. Утраченные искусства, которые обеспечили Риму эпоху мира, мудрость Платона и Цицерона, воспитавшая добрых императоров, — эти секреты, настаивал Петрарка, томились на пыльных библиотечных полках в ожидании переоткрытия, стоит только людям за ними потянуться. (К обманчивым сторонам пропаганды Петрарки мы вернёмся в своё время; а пока позволим ему сотворить своё заклинание красноречия, чтобы мы могли ощутить, как юный Макиавелли, чувство трепета и надежды.)

Сегодня мы знаем Возрождение как эпоху, возродившую римские технологии: геометрию, инженерное дело, искусство; это было важно, но Петрарка на самом деле хотел изменить людей, а не технологии. Когда сегодня мы смотрим на Древний Рим, мы фокусируем наши телесериалы на скандалах и интригах, сагах о кровавых войнах и упадочной коррупции, но Петрарка видел в основном добрых императоров, добрых республиканцев. В его мире, где один город за другим падал жертвой монархических переворотов, и (как показывает Шекспир) такие дворяне, как Монтекки, привыкли иметь достаточно влияния, чтобы позволить Ромео безнаказанно убить, эти рассказы о древней преданности государству казались спасением. Петрарка и его друзья хотели получить библиотеку, которая воспитала Цицерона, Сенеку и Цезаря, и надеялись, что она воспитает новое, добродетельное поколение, которое будет править со знанием дела и мудростью, ставя благо государства превыше всего.

Они получили Макиавелли.

Петрарка говорит, что мы можем стать столь же великими, как древние, изучая их пути! Давайте сделаем это! В конце 1300-х годов прозвучал призыв, и семьи, города, королевства услышали его, вкладывая деньги в библиотеки, римские бюсты и другие отчаянные меры. Раздираемые войной города-государства, такие как Флоренция, вкладывали средства в собирание библиотек, которые могли бы сделать следующее поколение надёжным, храбрым и верным. Богатые семьи или недавно возвысившиеся тираны, желавшие, чтобы их сыновья были княжескими, как Цезарь, заставляли их читать то, что читал Цезарь, и наполняли свои дворы римскими предметами, чтобы отождествить себя с авторитетом, стабильностью и компетентностью Рима. И понеслось! Фонтаны! Триумфальные арки! Конные бронзовые статуи! Линейная перспектива! Мифологические фрески! Обнажённые статуи! Философы-правители! Запутанные карнавальные колесницы, покрытые аллегорическими дамами! Реконструкции платоновского «Пира», где учёные возлежат и спорят о природе Высшего Блага! Сто лет делания того, что делали древние!

И вот, спустя столетие после начала этого проекта, мы достигаем 1506 года, когда Макиавелли получил то письмо от друга, где тот убеждал, что без хорошей истории этих лет будущие поколения никогда не поверят, насколько всё было плохо, и не простят Италии эпохи Возрождения того, что она потеряла так много так быстро. Как же столь возвышенные устремления пошли так сильно вкривь?

Мы потратим сотню страниц на исчерпывающий ответ, но пока давайте отступим на шаг назад, чтобы увидеть, с чем сталкивается любимая Флоренция Макиавелли, когда XV век — первое столетие возрождения античности — подходит к концу. Какие державы господствуют в этом мире? Прежде всего Франция, величайшая европейская держава, снова сильная после завершения Столетней войны (1337–1453), с огромными богатствами и многомиллионным населением, способным содержать громадные армии. Есть Арагон и Кастилия — две половины Испании, с колоссальными морскими ресурсами, в процессе слияния своих корон через брак Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского. В Центральной Европе — Империя (только мы, современники, называем её Священной Римской), сложная федерация полунезависимых государств под властью выборного императора, которым в ту пору является Максимилиан Габсбург. Есть и другие сильные, амбициозные королевства: Англия, оправляющаяся от Войны Алой и Белой розы (1455–1487) и заново объединённая под властью Генриха VII, первого из Тюдоров. Есть Португалия с её морскими амбициями и давним соперничеством с Испанией; Венгрия, близкая соседка Италии через Адриатику; и Польша, недавно обогатившаяся за счёт фактической аннексии Пруссии. Есть также две своеобразные, неприступные державы: Венеция со скромной сухопутной империей, но огромной морской — из портовых городов и прибрежных крепостей, усеявших Средиземноморье, — и швейцарцы, живущие неприкосновенно в своих Альпах и строящие экономику почти исключительно на сдаче внаём своих наёмных армий. А поскольку мир Италии — это Средиземноморье, а не Европа, мы должны включить сюда и ещё более богатые державы: могущественный Египетский султанат, великую Османскую империю, которая завоевала Грецию на памяти отца Макиавелли, и, южнее, невероятно богатые державы Эфиопии, всё расширяющие своё торговое присутствие в Средиземноморье[7]. За единственным исключением швейцарцев (которые наживаются на любых войнах), все эти державы хотят больше территорий, и нет территории сочнее, чем Италия.

Почему Италия? С 1300 по 1500 год Апеннинский полуостров — сельскохозяйственный рай, богатый шерстью, оливковым маслом, вином и другими ценными товарами на экспорт, расположенный в центре Средиземноморья и легкодоступный из любого уголка тогдашнего мира — вмещал пять из десяти самых густонаселённых городов Европы: Флоренцию — столицу сукноделия и банковского дела, Милан, господствовавший в торговле через Альпы, и три великих порта — Неаполь, Геную и неприступную Венецию, с Падуей как оплотом её итальянской сухопутной империи и торговой империи, дававшей доступ к более богатым и развитым империям на юге и востоке. Население каждого из этих пяти городов достигало или превышало 100 000 человек, в случае Неаполя — 200 000; это были городские гиганты, соперничавшие по размерам разве что с Парижем, Гранадой и некоторое время с Константинополем, тогда как северные столицы вроде Лондона, Праги и Амстердама наберут обороты в основном после 1500 года[8]. По современным меркам 100 000 кажется крошечной цифрой, и в более богатых регионах мира, таких как Китай или территория нынешней Мексики, были и более крупные города, но в 1450 году 100 000 была ослепительной метрополией по меркам захолустной Европы, где даже величайшие королевства редко могли похвастаться миллионом подданных. Чума периодически опустошала европейские города на треть или наполовину, но торговля и рабочие места быстро заполняли итальянские столицы заново, так что даже когда Неаполь обезлюдел от чумы в 1495 году, он вновь разросся до 125 000 жителей — второго по величине города Европы — в течение двадцати лет.

Все эти итальянские города были также финансовыми центрами, средоточием банковского дела, текстильной промышленности и производства оливкового масла (использовавшегося для ламп и промышленности, а также в пищу). Если в нашу эпоху есть Большая Фарма, Большая Нефть и Большие Финансы, то в эту эпоху представьте себе Большую Шерсть, Большое Оливковое Масло и (вечные) Большие Финансы — и все они обогащали одни и те же немногие города. И всё же, в отличие от огромного и растущего Парижа, который защищали миллионы французов, эти города-государства располагали лишь небольшими участками сельской местности, откуда можно было набирать армии. Меньшие итальянские державы, такие как Болонья, Мантуя, Сиена, Пиза и Урбино, также обладали огромными богатствами при ещё более слабой обороне. Наём наёмников работал, но наполнял Италию иностранными войсками и давал многим амбициозным полководцам средства обратить оружие против своих работодателей, убивать и завоёвывать[9]. Чтобы сделать ситуацию ещё более нестабильной, итальянские города ненавидели своих соседей, беспрестанно воевали, пытаясь доминировать друг над другом и преследуя вендетты из прошлых войн; вражда между соседями, такими как Флоренция и Пиза, с каждым поколением укоренялась всё глубже.

Изолированные, не имеющие союзников итальянские города-государства со слабой обороной, соседями, которые с радостью смотрели бы на их пожарища, и буквальными грудами золота в подвалах их купеческих князей — если вы король и хотите что-то завоевать, вы выберете какое-нибудь другое место или вы выберете Италию? На этот вопрос есть неправильный ответ. Итак, хотя все европейские пограничья видели войны в эпоху Возрождения, и большинство крупных держав тоже, войны в Италии — если считать и войны между городами-государствами, и войны с захватчиками из-за пределов полуострова — были настолько непрерывными и многочисленными, что, хотя люди, жившие на полуострове, и переживали периоды мира, они были очень похожи на 1920-е годы между мировыми войнами: крошечный отрезок реального опыта, и практически каждое лето приносило новый сезон заново перекроенной войны.

1492 год. Борджиа приходят к власти в Риме: папа Александр VI и его несравненно знаменитый сын Чезаре Борджиа, чьи амбиции начинают перекраивать карту Италии.

1494. Французы вторгаются в Италию. Папа виноват, Милан виноват, Испания виновата — краткосрочный повод неважен; Франция, как и любая другая крупная держава, давно жаждала расширить свои владения в Италии. Флоренция Юного Ника — один из самых лакомых цветочков Италии. Семейство Медичи, издавна стоявшее во главе города… облажалось и было изгнано. И вот, после некоторых перипетий, к которым мы ещё вернёмся, Флорентийская республика набирает новых руководителей, в том числе Макиавелли — ему вот-вот стукнет тридцать, — который верно трудится в своём маленьком кабинете в Палаццо Веккьо. Какова его задача?

Цель: Не дать Флоренции быть завоёванной кем-либо из 10+ различных огромных иностранных держав.

Ресурсы: 100 мешков золота, 10 овец, 1 единица дерева, куча книг и бюст Цезаря.

Поехали!

Слово «отчаяние» тут даже близко не стоит. К 1498 году по Италии бесчинствуют несколько разных армий, изгоняя герцогов и перекраивая границы. Макиавелли изучал studia humanitatis, знает все моральные максимы и примеры хорошего правления. Он ведёт переговоры. Он заключает союзы. Он задействует двойную силу Флоренции: деньги и харизму. «У нас есть искусство! Книги! Банки! Художники! Редкие античные рукописи! Вы не хотите нас грабить; вы хотите быть нашими друзьями, чтобы получить наши сокровища!» Он подкрепляет это взятками: «Мы не можем вас победить, но мы можем финансировать ваши войны против других городов и держав, если вы будете воевать с ними вместо нас». Он заключает союзы с французами. Он заключает союзы с Чезаре Борджиа, проводя месяцы рядом с этим самым грозным из государей, наблюдая, как Италия город за городом склоняется перед ним, и при этом нашёптывая завоевателю на ухо довод за доводом, почему флорентийская дыра в боку его завоеваний не должна пока что стать следующей в его списке. Макиавелли преуспевает в этой опаснейшей игре; его проницательность и срочные письма — становой хребет режима его начальника Пьеро Содерини, что приносит Юному Нику его первое нелестное прозвище: «содериниевская шавка».

1503. Борджиа падают, и из пламени восстают новые опасности. Области, дестабилизированные французским вторжением и амбициями Борджиа, созрели для новых завоеваний. Мы подробно рассмотрим этот момент (и годы Борджиа) глазами других друзей на следующих страницах.

1505. При поддержке Содерини Макиавелли продвигает свою радикальную идею создания гражданской армии, флорентийского ополчения, которое, в отличие от наёмников, не покинет поле боя, когда станет туго, а будет сражаться до конца, защищая свои дома и семьи: SPQF! Увы, попытка не оправдала надежд Макиавелли. Город с такой долгой историей гражданских войн был очень подозрителен к любому, кто говорит: «Позвольте мне обучить ополчение!», поэтому, когда Содерини позволил Макиавелли попробовать, обвинения в том, что Содерини делает это ради защиты собственной власти, а не государства, немедленно увязли в дебатах настолько глубоких, что ополчение Макиавелли: искренний патриотизм или тайный переворот? — до сих пор предмет свежих статей и в следующем тысячелетии[10]. До нас дошли письма от друзей, утешающих Макиавелли: он прав насчёт идеи гражданского ополчения, но, увы, никто не даст ей осуществиться[11].

1508. Каждая корона в Европе ненавидит своих соседей и предпочитает выяснять отношения через прокси-войны в слабой, разграбляемой Италии, а не у себя дома. Собирается новая вторгающаяся коалиция. Ник теперь эксперт, его работа — советовать своей хрупкой республике: с кем заключать союз, каких королей подкупать. Он должен предсказать стороны, чтобы Флоренция знала, куда вкладывать ресурсы. Кто будет с кем воевать? Франция и Испания обе хотят Неаполь. Франция и Империя обе хотят Милан. Означает ли ненависть Англии к Франции, что она поможет Испании? Заявит ли Англия о своих правах на французский престол? Заявит ли Португалия о правах на кастильский престол? Восстанет ли Бургундия против Империи? Вступит ли кто-нибудь из османов в союз, чтобы разрезать Италию? Проснутся ли наконец швейцарцы и заметят, что у них лучшие армии в Европе и они могли бы завоевать всё, что захотят, если бы попытались? Все послы королевств и империй встречаются, и Макиавелли проводит лихорадочные месяцы, обмениваясь письмами с коллегами, оценивая психологию каждого князя: что каждый может выиграть, потерять, доказать. Он составляет несколько вероятных сценариев и начинает подготовку. Наконец врывается гонец с новостями. День настал! Альянс сформирован! А именно: все объединяют силы, чтобы напасть на Венецию.

Макиавелли: КАК ЭТО ТАК?!?!

Вывод: нужно изобрести политическую науку.

Это лишь небольшое преувеличение. Война Камбрейской лиги настолько непостижима, что её странице в Википедии пришлось разработать новый формат таблицы, чтобы индексировать все предательства. Все меняют стороны, и то, что начинается с призыва папы напасть на Венецию, заканчивается тем, что Венеция защищает папу от всех остальных. Между этим и наблюдением за тем, как Чезаре Борджиа так близко подошёл к тому, чтобы стать хозяином всей Италии, но затем с треском провалился, Макиавелли мог сделать только один вывод: инструменты, которыми его мир мыслил о политике, просто не работали. Новая система начала вызревать в уме немолодого Ника. Но он не бросил всё и не принялся за великие трактаты. У него была работа: папа только что пригласил в Италию дюжину армий, и Макиавелли заботился прежде всего об одном, совершенно конкретном потомстве: SPQF.

1512. Медичи возвращаются во Флоренцию, вооружённые новыми друзьями и наёмниками. Начальник Макиавелли Содерини сдаётся (слишком легко, как Макиавелли будет сожалеть долгие годы). Синьория (S в SPQF) склоняется перед новой, более жёсткой властью Медичи. Макиавелли изгоняют из правительства. Вскоре, ложно обвинённый в заговоре против Медичи, он арестован, подвергнут пыткам и изгнан[12].

Разумеется, любого, кто хоть чего-то стоит, в какой-то момент изгоняют из Флоренции: Данте, Петрарку, Козимо Медичи, Бенвенуто Челлини (несколько раз), семейство Строцци (почти постоянно) и многих-многих других. Когда Флоренция изгоняла важных людей, она часто отправляла их в определённое место — как правило, в какой-нибудь дальний город, — чтобы они служили торговыми контактами и неофициальными послами. Добропорядочный и верный флорентиец в изгнании — оставаясь там, куда его послали, — мог издалека служить городу и таким образом заслужить возвращение[13]. Но Макиавелли сослали не в какой-нибудь город, где он мог бы применить свои навыки; его сослали в крошечную деревушку в тосканской глуши, где он не мог ничего делать и ни с кем встречаться — изгнание с подтекстом «и сиди уж там!», а вовсе не с дорогой назад к благосклонности.

От Макиавелли ожидали, что он сбежит. Он известный политический эксперт, учёный и опытный военачальник с дипломатическим опытом во Франции и по всей Италии. Любой кардинал в Риме был бы рад заполучить такого человека, как и дюжина герцогов, десятки графов, французский король, видевший его в деле, правители Урбино, Мантуи или Феррары. Нет. Он не устраивается на работу. Макиавелли работает только на Флоренцию. SPQF.

Итак, прогуливаясь с принцами, Макиавелли оказывается застрявшим в деревне, где ему нечем заняться. В одном письме он описывает, как подолгу бродит по полям и ловит жаворонков, а потом удаляется в таверну слушать болтовню своих деревенских соседей[14]. В конце долгого, бесполезно потраченного дня, говорит он, он возвращается в свою маленькую хижину, сбрасывает грязные и потрёпанные повседневные одежды своего нового существования и облачается в придворные наряды. Одетый для переговоров с королями и папами, он затем входит в свою библиотеку, чтобы проводить вечера с древними.

И начинает писать небольшую книгу о государях.

Для Медичи.

Для Медичи?

Да, для Медичи. Когда он закончил «Государя», то не стал его публиковать. Он издавал другие работы (с менее радикальными идеями), но «Государя» распространил лишь в нескольких копиях среди друзей, плюс один экземпляр вручил и посвятил тому члену семьи Медичи, который, по его мнению, с наибольшей вероятностью дал бы ему ещё один шанс.

Почему Медичи? Разве они не уничтожили его драгоценную республику? Не пытали его?

Это не имело значения. Важно было то, что теперь они правили Флоренцией, а Макиавелли хотел, чтобы Флоренция была сильной. История и его собственный опыт показывали: когда происходит смена режима, люди гибнут. Когда во Флоренции смена режима, гибнут флорентийцы, а у нефлорентийцев появляется отличный шанс вмешаться и захватить власть. «Государь» — это руководство по стабилизации власти. Макиавелли написал его для своих друзей и для правителей Флоренции, надеясь в лучшем случае, что это вернёт его туда, где ему и следовало быть, — работать ради безопасности города в тех маленьких кабинетах Палаццо Веккьо[15]. В худшем — это передало бы его лучшие советы в руки тех, кто мог бы использовать их для защиты Флоренции: её правителей и его друзей. И больше никому. Помните: новый метод Макиавелли содержит секреты военного и политического успеха, и он не хотел делиться ими ни с каким другим правительством — не в мире, где Флоренция не может доверять никому. Никто не может овладеть искусством Макиавелли, кроме Флоренции. SPQF.

И «Государь» объясняет его выводы, сделанные на основе ужасного опыта.

Историю и классиков следует изучать, — говорит Макиавелли, — не как набор моральных максим, призванных воспитать добродетельных государственных деятелей путём простого насыщения их историями о хороших правителях прошлого, которые сформировали Цезаря и Цицерона, в надежде, что они станут добродетельными через осмос. Историю следует изучать ради того, что она говорит нам о подоплёке и истоках нашего настоящего. События прошлого следует анализировать как набор примеров, сравнивая их с текущими обстоятельствами, чтобы помочь планировать действия и предсказывать их последствия. Только так можно предвидеть и избежать катастроф, подобных французскому вторжению и Войне Камбрейской лиги. Что сработало? Что нет? Какие особые характеристики разных времён и мест приводили к успеху или неудаче? Почему один конкретный приём сработал у Ганнибала, но не сработал у Марка Антония, или наоборот? Даже плохих людей в истории следует изучать не как отрицательные моральные примеры того, чего следует избегать, а как положительные примеры конкретных вещей, в которых они преуспели или которые сделали хорошо, — вещей, которым следует подражать, независимо от того, насколько ужасны были другие поступки этого человека. Это был далеко не первый случай, когда кто-то сказал, что плохие примеры могут быть поучительными — полтора столетия назад мы находим Боккаччо, который в своей защите в конце «Декамерона» говорит тем критикам, которые утверждали, что юмористические истории о дурном поведении людей заставят читателя вести себя дурно, что они, скорее, заставят читателя посмеяться над этими дурными людьми и захотеть быть непохожими на них. Но это совсем другое дело, нежели использование деяний хороших и плохих людей в равной степени как образцов исключительно успеха, основанных на том, что сработало или нет, без какого-либо учёта того, может ли добродетель или порок фигуры передаться читателю. Все события — равные объекты для изучения, а добродетель и порок не имеют отношения к их полезности.

Это современная политология. Именно так мы все теперь думаем об истории и так к ней подходят в каждой аудитории. В этом смысле мы все — макиавеллисты.

Слово «макиавеллиевский» часто кратко определяют как «цель оправдывает средства». Это не совсем неверно, но в оригинале оно не было злодейским. Для Макиавелли цель оправдывала средства только потому, что целью в данном случае была одна-единственная: правительство, обеспечивающее выживание своего народа. Как он писал в своих «Рассуждениях», выживание народа и сохранение его свободы могут потребовать суровости, обмана, превентивных казней потенциальных мятежников, лишения иммигрантов избирательных прав, поиска поводов для войны и даже завоевания соседних государств с лишением их свободы, но без таких средств население не может оставаться в безопасности[16]. Мы могли бы перефразировать это макиавеллиевским принципом: выбирая между добродетелью и выживанием, выживание должно быть на первом месте, потому что, чтобы практиковать любую добродетель, народ должен сначала быть жив. А поскольку он держал распространение «Государя» в таком узком кругу, он вкладывал в свой принцип «выживание оправдывает средства» ещё более конкретный смысл: такие средства оправданы, когда цель — выживание Флоренции, моего дома, этих оживлённых улочек, этих библиотек, этого величественного купола собора. Петрарка был бы рад, что его возрождение классики научило хотя бы одного флорентийца любить Флоренцию так же сильно, как римляне любили Рим. SPQF.

Макиавелли умер 21 июня 1527 года, не дожив до шестидесяти. Он оставил после себя двух дочерей и четырёх сыновей, один из которых, Лодовико, вскоре погиб в бою на стенах Флоренции, защищая республику в очередной флорентийской междоусобной войне за власть — именно той, которой его отец опасался, если новый государь не будет достаточно силён.

Вы когда-нибудь играли в игру, где представляете, что отправляете сообщение в прошлое, чтобы сообщить какому-нибудь историческому деятелю то, что вам очень-очень хотелось бы, чтобы он знал? Сказать Галилею, что все теперь согласны, что он был прав? Сказать Шварцшильду, что мы подтвердили существование чёрных дыр? Сказать Сократу, что сократические диалоги сохранились и через 2300 лет? Раньше я мучилась вопросом, что сказать Макиавелли. Что он знаменитее пап и правителей своего времени? Что его имя стало синонимом зла? Что дети на далёких континентах изучают его труды, чтобы понять образ мыслей тиранов? Что его идеи теперь лежат в основе государственного управления сотен стран, названий которых он не знает? Но теперь я знаю, что бы я сказала:

«Флоренция внесена в международный список ЮНЕСКО — перечень мест, настолько ценных для всех народов Земли, что мы договорились никогда не нападать на них и не причинять им вреда, а защищать их всеми имеющимися в нашем распоряжении ресурсами».

^{_{Место заседаний правительства Флоренции, Палаццо Веккьо (Старый дворец), основан в 1299 году, всё ещё цел и невредим. Кабинеты, где работал Макиавелли, находились в левой передней части здания, на верхних этажах}}[17]^_.

Он бы заплакал. Я знаю, что заплакал бы. Это единственное, чего он по-настоящему хотел. Когда я думаю о том, как много это значило бы для него, и смотрю, как отражённые краски неба меняются в окне его кабинета в Палаццо Веккьо, куда он так отчаянно стремился вернуться долгие годы, я тоже часто плачу.

Вот он, Макиавелли-патриот — SPQF.

И всё же к 1590-м годам (не прошло и семидесяти лет) шекспировский Ричард, будущий Третий, будет хвастаться:

Что ж, я могу с улыбкой убивать,Кричать: «Я рад!» — когда на сердце скорбь,И увлажнять слезой притворной щекиИ принимать любое выраженье.Людей сгублю я больше, чем сирена,И больше их убью, чем василиск;Я стану речь держать, как мудрый Нестор,Обманывать хитрее, чем Улисс,И как Синон, возьму вторую Трою;Игрой цветов сравнюсь с хамелеоном;Быстрей Протея облики сменяя,В коварстве превзойду Макиавелли.Ужели так венца не получу?Будь вдвое дальше он, его схвачу.(«Генрих VI», часть 3, акт III, сц. 2, пер. Е. Бируковой)

Что случилось с Макиавелли-патриотом? Как мы пришли от Юного Ника, читающего Цицерона, через Ника средних лет, изобретающего политическую науку, к Старине Нику — синониму дьявола?

Чтобы ответить на этот вопрос, нам придётся рассмотреть ещё несколько граней Макиавелли: Макиавелли-этика, Макиавелли-историка, Макиавелли-атеиста и шекспировского кровожадного Макиавеля. И это потребует глубокого погружения в Возрождение: что это было, почему оно случилось, к чему стремилось и во что его превратили многие последующие эпохи — и во что превратили его самого. Так что наберёмся терпения. Мы нырнём в блеск пропаганды, заново наносимой десятилетие за десятилетием в промежуточные столетия, а затем — вглубь самого Возрождения, начиная с Петрарки, встречая тех, кто населял мир Старины Ника, прежде чем вернуться к самому Нику, чтобы понять, почему его стали считать злодеем, а его апокалиптическую жизнь — частью золотого века. И начать мы должны не с жизни Ника, а с его преемников в грядущих столетиях — нас, следующих его методам и изобретающих и переизобретающих его Возрождение: историков.

Возрождение, как и Средневековье, было ооооочень долгим. То ужасное десятилетие около 1500 года, которое Макиавелли описал в своей истории, отстояло от Петрарки так же далеко, как полёт Юрия Гагарина — от Наполеона, а Макиавелли был лишь на полпути того, что мы называем Возрождением. Мы сегодня понимаем, насколько отличаются те, кто пережил Вторую мировую войну, от поколения, родившегося со смартфонами; сваливать поколения Возрождения в одну кучу — всё равно что предполагать, будто у родившихся в 2020 году тот же опыт, что у поколения, воевавшего в Гражданской войне в США и видевшего, как королева Виктория и принц Альберт открывали Хрустальный дворец в 1851 году. Перемены были постоянны всегда — в Возрождении, в Средневековье, в античности, всегда. У долгого Возрождения было время что-то начать, попробовать, потерпеть неудачу, осмыслить свои провалы и попробовать новое, увидеть, что и это провалилось, а затем попробовать ещё. Его устремления простирались от «Можем ли мы создать золотой век?» через «У нас есть десять конкурирующих планов золотого века!» до «Что случилось с нашим золотым веком?» — и всё это в пределах того, что мы теперь называем одним периодом. Наше представление о Возрождении отчасти сформировано тем, что делали люди той эпохи, отчасти — мифами, которые они рассказывали о себе, но по большей части — тем, как эти мифы оказались полезны в последующие столетия.

Когда началось и закончилось Возрождение? Зависит от того, где вы находитесь и кого спрашиваете.

Давайте выберем что-нибудь, что ощущается по-настоящему средневековым: битва при Азенкуре, Генрих V на взмыленном боевом коне, его армия, яркая от рыцарских знамён, а надменные французы узнают, что их сверкающие доспехи не чета английскому длинному луку.

А вот кое-что, что ощущается по-настоящему ренессансным: Поджо Браччолини, великий охотник за книгами, воспетый как отправная точка современности в удостоенной Пулитцеровской премии книге Стивена Гринблатта «Ренессанс. У истоков современности» (в оригинале The Swerve: How the World Became Modern)[18]. Поджо рискует жизнью и состоянием, пересекая Альпы, чтобы разыскивать в монастырских библиотеках утерянные труды античной римской и греческой науки (атомы! вакуум! атеизм! естественный отбор!), которые зажгут новую эру. Это искра золотого века, порог современности.

А потом Поджо присутствовал на свадьбе Генриха V в 1420 году: те же люди, тот же год, те же свадебные сувениры.

Поджо даже ездил в Англию и работал на дядю Генриха, кардинала Бофорта, и так полюбил удивительную английскую еду (говядина! всегда!), что набрал столько веса, что друзья не узнали его, когда он вернулся в Италию, и всю оставшуюся жизнь хвастался, что угощал друзей по-английски[19]. Это не тот Ренессанс, не та Англия и не та Италия, которые мы, как нам казалось, знали.

Что происходит?

Все согласны, что Возрождение было периодом перемен, который привел нас от Средневековья к современности, но люди называют разные даты его начала, потому что начинают отсчет с того момента, когда они видят нечто окончательно не-средневековое. Если мы на минуту покинем Историческую лабораторию и заглянем к моим друзьям через двор, на кафедру английской литературы, то они считают Шекспира (1564–1616) сердцевиной Ренессанса, а современника Петрарки Чосера (1340-е — 1400) — для них вершиной Средневековья. Когда я пересекаю дорожку к итальянским филологам, они говорят, что Данте (1265–1321), несмотря на то что он умер до рождения Чосера, безусловно, относится к Возрождению, и часто что Макиавелли — начало современности, хотя он умер до того, как родились родители Шекспира.

Возрождение — это не набор лет, это наше название для идеи о том, что существовал период перемен между Средневековьем и современностью, в течение которого появилось некое особое новшество, некий новый ингредиент, некий икс-фактор, который изменил мир. Его даты начала и конца сдвигаются в зависимости от того, что разные люди видят в качестве икс-фактора, от того, что каждый из нас считает делающим вещи современными. Если вы считаете, что икс-фактором было изменение в искусстве, вы назовете одну дату начала, а если вы считаете, что это был экономический сдвиг, или политическое изменение, или ключевая идея или автор, — другую. Вот почему существуют курсы по Возрождению, которые охватывают период с 1300 по 1550 год, и другие — с 1520 по 1700 год, и в Исторической лаборатории — где мы варим новые временные линии, как коллеги через дорогу в молекулярной инженерии варят РНК, — мы часто видим, как студенты-англисты изумляются, что наши ренессансные персонажи относятся к столь раннему времени, как Данте, а студенты-итальянисты изумляются, что мы рассматриваем кого-то столь позднего, как Томас Гоббс.

Чтобы ответить на вопрос «Когда был Ренессанс?», нужно сначала спросить: «Что было определяющей чертой Возрождения?» И вы получите множество разных ответов.

Как бы ни были мифичны золотые века, они невероятно полезны позднейшим режимам и народам, желающим возвеличивать себя. Если вы подаёте себя, своё движение, свою бизнес-модель, своё политическое предложение и т. д. как возвращение золотого века или преемника золотого века, такое заявление может заставить вас казаться важным, могущественным. Легитимным.

Легитимность — слово, которое нам понадобится часто.

Секрет, который мы все знаем, заключается в том, что правительства, страны, законы, нации — ничто из этого не реально, как холмы или реки; это куча вещей, выдуманных человечеством. Они существуют лишь до тех пор, пока мы все продолжаем соглашаться, что они существуют, и действовать соответственно. Куда больше, чем фея Динь-Динь, режимы и правительства нуждаются в том, чтобы мы в них верили, — иначе они умирают. Иногда эта смерть принимает форму простого игнорирования, как в эллинистическую эпоху, когда отдалённая греческая колония получала вести из метрополии так редко, что учреждала собственное правительство, обретая независимость через молчание расстояния. Более распространённое следствие того, что люди перестают верить в правительства, — это когда какой-нибудь соперник пользуется этой утратой доверия и захватывает власть вместо них, будь то через выборный вызов, завоевание или кровавую гражданскую войну.

По этой причине режимы усердно работают над обретением легитимности — того, что заставляет людей соглашаться, что режим реален и имеет право управлять. Когда узурпатор убивает старого короля, но женится на его вдове, сестре или дочери, это попытка обрести легитимность в мире, где люди считают, что власть передаётся по крови. Если местной королевской невесты нет, узурпатор может вместо этого жениться на принцессе из могущественного соседнего королевства и наполнить свой двор экзотическими сокровищами и другими доказательствами связи с иностранными державами — это иной способ обеспечения легитимности, показывающий, что у нового правителя, хоть и нет кровных притязаний, есть сильные союзники и средства принести процветание нации. Существует множество способов проецировать легитимность: привлечь на свою сторону доверенных местных элит, заручиться поддержкой религиозных лидеров, опубликовать свою родословную (подлинную или поддельную) из могучих предков, устроить грандиозный парад, заплатить астрологу, чтобы тот распространил ваш гороскоп, предсказывающий, что вы станете великим правителем, воздвигнуть на площади конную статую самому себе, чинить мосты и кормить сирот, чтобы люди говорили о вашей щедрости, бороться с преступностью, чтобы люди говорили о вашей силе; даже наличие в современном городе зоопарка и художественного музея направлено на проекцию легитимности — важный город с атрибутами культурной власти. Одни источники легитимности привязаны к специфическим представлениям данной культуры о том, что делает власть законной (религия, местные традиции), тогда как другие, например зоопарк или дворец, используют более универсальные языки культурной и архитектурной власти, чтобы внушить людям, что жизнь при этом режиме будет хорошей, а свергнуть его будет трудно (деньги, потраченные на того жирафа, можно было бы потратить на армию).

Один из мощных инструментов легитимности — обращение к прошлому золотому веку. «При моём правлении мы будем великими, как [X]!» Это утверждение может сделать монарх, правящий совет, политическая партия, отдельный человек, движение, даже бизнес. Его можно высказывать прямо («Я — новый Наполеон!») или косвенно, заимствуя атрибуты эпохи. Банк, использующий римскую монету в качестве логотипа, называющий свои паевые фонды именами римских полководцев и имеющий фронтон и колонны в штаб-квартире, пытается получить легитимность от представления об античности как о золотом веке могущества и стабильности. Новорождённые США, решив сделать Вашингтонский монумент гигантским обелиском, заявляли о легитимности, обращаясь к золотым векам Древнего Египта и торжествующего Рима, причём алюминиевый наконечник монумента (высокотехнологичный и в то время более дорогой, чем золото) добавлял дополнительные притязания на богатство и науку.

Поскольку к XVIII веку Возрождение уже считалось золотым веком, оно входит в список эпох, к которым можно апеллировать для обретения легитимности. Вот почему Муссолини, хотя в основном он ссылался на имперский Рим, специально организовал встречу с Гитлером в галерее Уффици во Флоренции, чтобы похвастаться её ренессансными сокровищами[20]. Вот почему правительства и элиты XVIII и XIX веков наперегонки скупали итальянское искусство для украшения домов и музеев. И вот почему здание Библиотеки Конгресса США расписано внутри имитациями ренессансных классицизирующих фресок, хотя изображённые там фигуры и ценности, которые они олицетворяют, относятся скорее к Просвещению, чем к Возрождению.

Одно из следствий того, что золотые века столь могущественны, — это борьба за них между силами: «Я — истинный преемник [X]!» — «Нет, я — истинный преемник!» Вы видите это в споре о названии «Македония», поскольку и Греция, и страна, ныне называемая Северной Македонией, хотят претендовать на Александра Македонского. Золотые века — это мифические конструкции (события реальны, но «золотовековость» изобретена), поэтому легко заявить, что вы — истинный преемник, даже если у вас мало исторической связи. Например, Германия и Англия XIX века утверждали, что являются истинными преемниками Древней Греции и Рима, заявляя, что духи Сократа и Цицерона угасли под властью османов в Греции и угнетающего католицизма в Италии, но процветают в их истинных преемниках — Лондоне и Берлине. Любое место (прошлое или настоящее), называющее себя новым Иерусалимом, новым Римом или новыми Афинами, делает это, как и любой, кто утверждает, что несёт истинный дух чего-либо, в то время как его первоначальная родина якобы пребывает в упадке.

Древний Рим очень удобно использовать таким образом, поскольку у Рима было несколько фаз (республика, империя, христианский Рим), так что если какой-то соперник отлично провозгласил себя Новой Римской империей, вы можете просто сказать, что империя была коррумпирована, а вы — преемник республики, поистине великого периода Рима. Процитируйте Цицерона и поговорите о порочных императорах — и вы сможете присвоить себе хороший Рим, а ваших соперников выставить плохим Римом. Если республика, империя и христианский Рим уже заняты, можно проявить изобретательность, как это сделало романтическое движение XIX века, заявившее права на архаичный пасторальный Рим из вергилиевых «Георгик», заменив фронтоны и колонны гирляндами и пастухами, чтобы присвоить себе версию римского золотого века, которую в последнее время никто не использовал.

Возрождение обладает ещё большей гибкостью, чем Рим, потому что его определение — в географии, времени и причинах — восхитительно расплывчато.

На протяжении столетий после Возрождения многие использовали его как инструмент легитимности. Но помимо общего впечатления, что Возрождение — это нечто хорошее, что оно сосредоточено в Европе и включает Микеланджело, Леонардо, Макиавелли, Шекспира и кое-какую прекрасную полифоническую музыку, единственное фиксированное определение Возрождения — это период между Средневековьем и Просвещением, когда нечто произошло и двинуло мир к современности. Каждый раз, предлагая новый икс-фактор, новую причину Возрождения, вы открываете возможность присвоить Возрождение по-новому. Если вы можете доказать, что Возрождение было великим, потому что делало то, что делаете вы, вы можете объявить себя его истинным наследником, даже если ни в чём другом на него не похожи.

Так, если мы в разгар Холодной войны и влиятельный историк публикует книгу, развивающую старые дискуссии Макса Вебера и Зомбарта, утверждая, что икс-фактором, запустившим Возрождение, стал подъём банковского дела и купеческого сословия, спровоцированный изобретением двойной бухгалтерии, Америка может ухватиться за эту книгу и заявить: «Возрождение — это рождение капитализма! Очевидно, что истинный наследник Возрождения — современные западные капиталистические режимы! То, что оно было золотым веком, доказывает, что капитализм тоже создаст золотой век! А коммунизм — это скверные Тёмные века!» Если же, с другой стороны, мы в XIX веке, в эпоху подъёма национализма, и кто-то утверждает, что икс-фактором, запустившим Возрождение, была идея Италии как единой нации, впервые сформулированная в конце 1300-х годов, и что золотой век Возрождения закончился, потому что Италию завоевали внешние силы, тогда Возрождение можно присвоить как предшественника — не только итальянскому объединительному движению, но и немецкому объединительному движению, и любому националистическому движению, — все они могут утверждать, что золотой Ренессанс наступит, когда народы станут нациями. Таким образом, каждый раз, когда кто-то (обычно историк) предлагает новый икс-фактор Возрождения, это порождает новую волну возможностей присвоить Возрождение как источник легитимности.

Более того, присваивая Возрождение, вы получаете возможность использовать соответствующий миф о скверном Средневековье, чтобы очернить своих соперников и предшественников. Другая политическая партия, университет, банк, идеология — что угодно: их методы средневековые, наши принадлежат Возрождению. То, что миф о якобы скверных Тёмных веках так удобен, чрезвычайно затрудняет учёным его исправление. Медиевисты начали всерьёз оспаривать термин «Тёмные века» ещё целое столетие назад[21], и в исторических кругах этот термин постепенно перешёл от обозначения Средних веков к обозначению раннего Средневековья (V–X века), а затем к обозначению тех участков исторической летописи, где недостаток «сохранившихся письменных источников» (из-за пожаров, наводнений, катастроф и т. д.) отбрасывает тень на наши знания^{2}. Сегодня этот термин появляется почти исключительно в обсуждениях того, почему тёмные века — плохое понятие, так что лучше всего поместить его в наш указатель как: «Тёмные века, не называйте их».

Это подводит нас к историографии. Каждый аспирант-историк обязан изучать историографию, то есть то, что говорили о вашем периоде прошлые историки. Вспомните, как со временем меняются мнения о том, кто был лучшим английским монархом или президентом США, или была ли та или иная война или событие вызваны причиной А или Б. Историография — это изучение историков, выносивших эти суждения, и того, почему консенсус менялся со временем. Историографию считают нудной частью аспирантуры, но такие вопросы, как «золотой» Ренессанс и «плохое» Средневековье, — вот почему историография действительно важна, ведь каждая новая волна теорий об икс-факторе Возрождения расходится кругами в политику и за её пределы. Каждый день нашей жизни мы становимся мишенью как минимум одной лжи об истории, сочинённой в газетной колонке, политической рекламе, речи, афише фильма, твите и т. д. Одни — намеренная ложь, другие — ложь по невежеству, но все они опираются на историю (часто устаревшую), чтобы продвигать утверждения о настоящей Америке, настоящей Британии, настоящей Европе, настоящей России, настоящем либерализме, настоящем консерватизме, настоящей демократии. Чтобы защититься от такой лжи, бесценно знать не только историю, но и историографию, чтобы уметь распознавать распространённые искажения и умолчания, знать, как историки используют и оценивают свидетельства, чтобы вы могли перепроверять утверждения, которые слышите. Историография — прекрасный пример того вида знания, который есть сила, — оборонительная сила, позволяющая уберечься от лжи.

Важно понимать: в науке работа может быть бесценной, даже будучи совершенно неверной. Мы в Исторической лаборатории ничего не знаем наверняка, поэтому изучаем предмет, варим теорию, публикуем её — теория вызывает ажиотаж, привлекает в область новых людей, конференции, финансирование, а это уже позволяет проводить дальнейшие исследования. Иногда мы обнаруживаем, что были абсолютно неправы насчёт самого первого пункта, но мы бы не пришли к более позднему, лучшему выводу, если бы более ранняя, ошибочная теория не привлекла внимания к этой области. Научные ошибки плодотворны; правда, старые ошибки бывает трудно вытеснить из массового сознания, особенно если они подкрепляли то, во что людям хочется верить, или то, что можно использовать для обоснования легитимности. Именно поэтому популярные представления о таких вещах, как Чёрная смерть, отстают от науки почти на столетие. Но прежде чем мы нырнём в долгую и запутанную историю теорий о Возрождении, я хочу привести мини-пример того, как работает этот научный процесс, — из гораздо более узкой области, где последовательность «теория → опровержение → новая теория» прослеживается легче. Итак, микроисториография вопроса: почему вымерли норманнские (викингские) поселения в Гренландии?

Люди жили в Гренландии примерно с 2500 г. до н. э., но около 1000 г. н. э. там поселились норманны, покинувшие Норвегию и Исландию, потому что оказались не на той стороне в распрях («Сага об Эйрике Рыжем» называет дату 985 г.). Их потомки прожили в Гренландии 400 лет, исчезнув вскоре после 1410 г. и оставив после себя захватывающую археологическую загадку. Но мы отправились в Гренландию не за её историей, а за её историографией — историей её историй[22].

В 1920-х годах между современными государствами Данией и Норвегией возник спор: кому должна принадлежать Гренландия — Норвегии, откуда пришли гренландские поселенцы, или Дании, которая правила Гренландией к моменту исчезновения этих поселений (как это типично для 1920-х, право на самоопределение коренного населения Гренландии игнорировалось). Какое притязание весомее — первого или последнего? Чтобы укрепить свою позицию, Дания профинансировала раскопки на месте поселений: возможность провести международных инспекторов по музею эпохи викингов в Гренландии могла добавить легитимности датскому утверждению, что её культурные связи с Гренландией прочнее, чем у Норвегии.

Эти политически мотивированные раскопки доминировали в исследованиях Гренландии до 1960–70-х годов, когда более широкое поле скандинавистики было преобразовано завершением вражды — в данном случае академической вражды между соперничающими университетскими кафедрами: литературоведами и археологами. Эта вражда, бушевавшая в Оксфорде, Кембридже и многих других университетах, означала, что десятилетиями те, кто читал скандинавские тексты, редко работали с теми, кто раскапывал скандинавские артефакты. (Напоминание: норманны = народ, викинги = профессия/занятие, то есть набеги на чужие земли; мы называем их викингами, когда они грабят и мародёрствуют, но когда мы имеем в виду всё население, которое не только совершало набеги, но и возделывало землю, резало по дереву, ткало, сочиняло стихи и растило детей, мы говорим «норманны»). Барьер, порождённый враждой между изучением литературы и археологии, наконец ослаб в 1960-х годах, когда в эту область в значительных количествах пришли женщины — благодаря прогрессу феминизма. Эти женщины были в значительной степени чужды старым академическим распрям (почему бы не читать и не копать?), и их уже маргинализировали коллеги-мужчины, так что им было меньше что терять, нарушая научные табу[23]. Так что именно Анне Стине Ингстад вместе с её мужем Хельге впервые отнеслись к «Саге об Эйрике Рыжем» и «Саге о Винланде» как к историческим источникам и, следуя их утверждениям, что викинги из Гренландии достигли Канады, нашли норманнское поселение в Ньюфаундленде и вызвали всеобщий ажиотаж вокруг того, что викинги опередили Колумба.

Внезапно история коренных народов Америки и титул Колумба оказались под вопросом, так что на карту была поставлена национальная гордость (легитимность) Дании, Норвегии, Канады, США и даже Италии, Испании и Португалии, поэтому в конце 1970-х все они направили большие деньги в раздел «викинги» Исторической лаборатории. Именно поэтому появилось финансирование, когда специалист по норманнам Томас Макговерн принял участие в проекте «Инуиты и норманны», который предложил захватывающую теорию: в отличие от устойчивых методов инуитов, которые ловили рыбу и использовали море, норманнские поселенцы упрямо цеплялись за европейские земледельческие традиции, о чём свидетельствовал тот факт, что при раскопках не было найдено ни рыболовных снастей, ни даже рыбьих костей в мусорных кучах (мидденах) гренландских норманнов. Теория утверждала, что эта неспособность адаптироваться к земле оказалась неустойчивой и привела к краху. Звучит правдоподобно, правда? Томас Макговерн — герой научной честности, который пошутил в интервью Smithsonian в 2017 году: «Хорошо, что у вас не могут отобрать докторскую степень после того, как вы её получили», — и он первый признает: «Мы были совершенно неправы»[24].

В 1970-х годах росло влияние экологического движения, как и антиколониальных идей, и обе эти тенденции подкреплялись этим нарративом о плохих, ограниченных европейцах против хороших, уважающих землю коренных народов. Дальнейшие исследования эрозионного ущерба от сельского хозяйства в Гренландии, казалось, подтверждали этот тезис, и вскоре к нему присоединилась ещё более захватывающая теория: изменение климата. 1400-е годы, когда норманнские поселения пришли в упадок, были холодным первым актом Малого ледникового периода — периода похолодания ок. 1300–1850 годов, который затронул весь земной шар. Поскольку в Гренландии становилось холоднее, логично предположить, что упрямые фермеры, отказывавшиеся ловить рыбу, столкнулись бы с катастрофой. Это кажется правдоподобным — отрезвляющее предупреждение о нашей собственной судьбе, если мы не отнесёмся к изменению климата серьёзно, что быстро сделало норманнскую Гренландию популярной темой в колонках редакторов и интервью. Этот ответ не только решил загадку, но и доказал, что медиевистика может помочь нам справиться с большими проблемами современности! Поскольку изменение климата становилось всё более горячей темой, финансирование Исторической лаборатории потекло в проекты, связанные с Малым ледниковым периодом, что впервые позволило использовать дорогие инструменты, такие как радиоуглеродный анализ, который доказал, что…

… гренландские викинги всё-таки ловили рыбу.

Соотношение изотопов углерода в морской воде отличается от соотношения изотопов углерода на суше, что позволяет анализировать кости и остатки тканей и определять, какая часть белка в чьём-то рационе поступала с суши, а какая — из моря. Огромная часть белка гренландцев поступала из моря — не только в костях самих поселенцев, но и в костях их животных. Причина, по которой в отбросах не было рыбьих костей (Макговерн был прав насчёт этого), заключается в том, что они использовали каждую часть животного, перемалывая рыбьи кости в пасту для употребления в пищу людьми и скармливая головы и другие отходы козам, свиньям и даже коровам. Вегетационный период в Гренландии настолько короток, что нельзя вырастить овёс или даже много сена, поэтому в последнюю часть долгой гренландской зимы даже коров кормили рыбой. Историки перепроверили это, используя юридические архивы (судебные иски из Гренландии иногда рассматривались и архивировались в Норвегии и Дании), и действительно нашли подробные законы о правах на рыбную ловлю, которые подтверждают использование гренландскими поселенцами сетей, гарпунов, рыболовных ловушек и ловушек на тюленей. Почему при раскопках не нашли рыболовных снастей? (A) Сети быстро разлагаются, (B) рыболовные крючки сделаны из железа и либо переплавляются и используются повторно, либо оказываются на дне моря, и (C) каменные грузила, используемые для сетей и удочек, выглядят точно так же, как грузики для ткацких станков (и те, и другие — камни в форме пончика, к которым привязывают верёвки), так что мы их всё-таки нашли, но более ранние археологи просто игнорировали их, потому что они выглядели как ткацкое оборудование, то есть девчачьи штучки (вздох). Более тщательное изучение характера эрозии также показало, что она была вызвана не норманнами, а современными сельскохозяйственными экспериментами Дании (упс!), то есть другой эпохой плохих, колонизирующих европейцев, наносящих вред окружающей среде. Отсюда и шутка Макговерна о возврате докторской степени.

Что касается изменения климата, теория медленного упадка была подорвана более точными данными о том, сколько людей жило в гренландских поселениях. Мы поняли, например, что причина, по которой они перестали держать свиней к 1300 году, вероятно, была не признаком бедности (многие бедные общины держат свиней), а тем, что их скот четверть года питался протухшей рыбой, и, хотя коровье молоко всё ещё имеет сносный вкус, свинина пахнет тем, что ели свиньи, так что весьма вероятно, что гренландская свинина была настолько прогорклой на вкус, что, цитируя описание эксперта по укусам насекомых Джастина Шмидта ощущений от укуса пчелы в язык, «в течение 10 минут жизнь не стоит того, чтобы её прожить»[25]. Чем больше мы узнаём о методах рыбной ловли норманнских гренландцев, тем больше мы понимаем, что Малый ледниковый период не повлиял на конкретную рыбу, на которую они в основном полагались, и не повлиял бы на коров, чьё молоко (сыр, йогурт, масло) составляло более 50 процентов их рациона, так что теория изменения климата — какой бы привлекательной она ни была — не может объяснить, почему гренландские поселения исчезли.

Что же произошло на самом деле? Я вернусь к нашей самой свежей теории позже, но сейчас не хочу давать ответ, который выглядел бы как решение. Смысл этого отступления — показать, как легко наука может прийти к ответу, который кажется правильным!, укладывается в то, что нам хочется считать истиной, делает тему захватывающей и привлекает финансирование и новых исследователей, чьи работы затем доказывают, что мы были совершенно неправы. Но у нас не было бы этих новых исследований, если бы мы не были очарованы старой ошибкой. Вот почему история (и наука в целом) получает пользу даже от совершенно ошибочных исследований, но это же объясняет, почему теория, которая, как мы знаем, ложна, но кажется такой правильной, может продолжать циркулировать десятилетиями после того, как мы её опровергли.

Возрождение (вся Европа и не только!) гораздо больше и сложнее, чем два крошечных поселения в Гренландии, поэтому эволюция теорий об икс-факторе Ренессанса гораздо менее однозначна, чем гренландское упс, они всё-таки ели рыбу! Но я хочу, чтобы вы держали в уме Гренландию, чтобы увидеть, как работает отдельное научное направление, прежде чем мы нырнём в гордиев узел.

^{_{Добро пожаловать в игру «Грузило для ткацкого станка или грузило для сети?» — игру, в которой даже лучшие археологи редко побеждают. Сверху: римское грузило для ткацкого станка (Дуврский замок, фотография Коринн Госс). Снизу: грузило для сети (Музей Роббинса, коллекция артефактов коренных народов Америки, Мидлборо, Массачусетс).}}

Ладно, глубокий вдох.

Название «Возрождение» — не возрождение. Ближе всего к этому понятию в ту эпоху подошёл Джорджо Вазари (1511–1574), художник, архитектор, прихвостень Медичи и суперфанат Микеланджело. Его «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550) — это пратекст истории искусства, и в нём он использует слово rinascita (возрождение), чтобы описать возрождение именно искусства в период около 1500 года, достигшее вершины в творчестве Микеланджело. Использовать «Возрождение» как название целой эпохи начали в девятнадцатом веке, с лёгкой руки французского историка Жюля Мишле (1798–1874). Мишле был ярым поборником Французской революции, современного республиканизма, всего современного — Средневековье у него выступало в роли тиранического злодея, и в своей гигантской многотомной «Истории Франции» (закончена в 1867 году) он употребил слово «Возрождение» для описания возрождения искусства и культуры между Средневековьем и Просвещением.

Ещё задолго до Мишле, в 1700–1800-х годах, вся Европа уже сошлась во мнении, что в XV–XVII веках существовал золотой век искусства и музыки, особенно в Италии. Любой образованный человек обязан был иметь собственное мнение о Рафаэле, Тициане, поэзии Петрарки и полифонических мотетах Орландо ди Лассо (ок. 1532–1594); серьёзно, в оригинальных рассказах о Шерлоке Холмсе (1880–1910-е годы) после того, как Ватсон сообщает, что Холмс обладает «Познаниями в литературе — никакими. В философии — никакими», при первом знакомстве с героями в «Этюде в багровых тонах» Дойл меняет мнение о своём идеальном мыслителе и вручает Холмсу «карманного Петрарку» — потому что любой умный, впечатляющий человек, даже тот, кто мало интересуется философией или литературой, разумеется, был знаком с Петраркой[26].

Ренессанс в то же время славился и ужасными вещами: предательствами и убийствами, отравлениями и коррупцией, гнусными злодеяниями и порочными папами, а также королевой роковых женщин Лукрецией Борджиа, которую Дойл и Агата Кристи припоминают всякий раз, когда намекают, что женщина — убийца[27]. Знакомство с этими соблазнительными пороками Возрождения в 1910 году столь же обязательно ожидалось от культурного человека, и они тоже были частью его золотовековой природы: декадентское нутро, порождённое золотом и славой, — изящные, утончённые пороки дворца и будуара, а не голода и поля. До сих пор трудно, чтобы очарование крови и скандала не окрашивало наше понимание Ренессанса; этот период может научить нас истокам современной экономики, но это также эпоха, когда печально известный убийца с незабываемым именем Гвидарелло Гвидарелли (ум. 1455–1501) был таинственно заколот до смерти на маскараде у Чезаре Борджиа. Такая оперная драма — тоже блёстки, зловещие чёрные блёстки, которые оттеняют золотые блёстки вокруг, создавая великолепный контраст. Это позволяло тем в XVIII или XIX веках, кто хотел объявить себя продолжением того золотого века, или новым, но сопоставимым золотым веком, хвастаться, что их век будет даже лучше Ренессанса, поскольку в нём не будет декадентских Лукреций Борджиа, как в оригинале.

Переход от того, что людей волновало ренессансное искусство и драма, к тому, что их стал волновать Ренессанс как эпоха крупных исторических перемен, и к поиску икс-фактора, который его вызвал, произошёл в середине 1800-х годов, и лучше всего его представляет работа швейцарского историка Якоба Буркхардта (1818–97). Самым продаваемым его сочинением был учёный путеводитель «Чичероне, или Путеводитель по живописи в Италии» (1855), ставший обязательным чтением для Большого путешествия, а наибольшее влияние оказала его книга 1860 года «Культура Возрождения в Италии». Эта книга ставила целью быть историей не страны, личности, войны или события, а эпохи и её культуры, рассматривая искусство и художников бок о бок с авторами, солдатами и государственными деятелями как примеры того, как люди определённой эпохи мыслили, действовали и жили. Книга помогла стать пионером культурной истории: изучения политики, искусства, культуры и повседневной жизни вместе, и обращения к таким вопросам, как «влияние этих политических обстоятельств на дух нации в целом»[28]. То, что этот стиль истории зародился в немецкой науке, отчасти обусловлено влиянием гердеровского и гегелевского понятия volksgeist (духа/ума народа) — термина, который вложил geist (дух) в geistesgeschichte, немецкий термин для того, что англофон назвал бы интеллектуальной историей, но буквально означающий историю духа народа и имеющий очень пористую границу с kulturgeschichte (культурной историей). Культурная и интеллектуальная история сильно выросли с 1860 года, в значительной мере отбросив идею духа эпохи и признав, что реконструкция деталей прошлой жизни и культуры ценна сама по себе, даже если она не создаёт какого-то возвышенного портрета коллективного духа, так что культурная история остаётся важным инструментом в Исторической лаборатории, тем, что сварил некоторые из лучших работ по некогда забытым темам, таким как женщины, поп-культура и неэлиты.

Буркхардт также был первым историком, широко использовавшим термины современность и современный, что вызвало большой рост их употребления. Он утверждал, что Ренессанс был рождением современного человека, определяемого мощной уверенностью в человеческом совершенстве и человеческом потенциале. Икс-фактором, который сделал Ренессанс отличным от Средневековья, был подъём индивидуализма:

В Средние века обе стороны человеческого сознания — и обращённая вовнутрь, и обращённая вовне — лежали в грёзах или полусне под общим покрывалом. Покрывало было соткано из веры, иллюзий и детских предрассудков, сквозь которые мир и история виделись облачёнными в странные цвета. Человек сознавал себя только как член расы, народа, партии, семьи или корпорации — только через какую-то общую категорию. В Италии это покрывало впервые растаяло в воздухе; стало возможным объективное рассмотрение и оценка государства и всех вещей этого мира. Субъективная сторона в то же время заявила о себе с соответствующей силой; человек стал духовным индивидом и признал себя таковым. Так же когда-то грек отличал себя от варвара, а араб чувствовал себя индивидом в то время, когда другие азиаты знали себя лишь как члены расы. Нетрудно будет показать, что этот результат был обязан прежде всего политическим обстоятельствам Италии[29].

Сосредоточившись на тщательно отобранных фигурах (Данте, Петрарка, Леонардо да Винчи, Пьетро Аретино) и отводя почётное место республикам Венеции и особенно Флоренции, которую он назвал «важнейшей мастерской итальянского, а в сущности, и современного европейского духа»^{3}, Буркхардт приписал рождение этого славного индивидуализма политике и жизненному опыту, написав: «общая политическая неопределённость в Италии в течение XIV и XV веков была такова, что возбуждала в лучших умах того времени патриотическое отвращение и оппозицию»[30]. Иными словами, он считал, что нестабильность того периода заставила людей понять, что глубокое погружение в идеи хорошего правления необходимо для поощрения совершенства, и что она заставила итальянцев задуматься о важности их общего отечества, и, таким образом, Ренессанс стал свидетелем своего рода зарождающегося национализма, проявившегося у Петрарки и его призыва к восстановлению утраченной славы Италии.

Человек Возрождения, по Буркхардту, был бодрствующим, амбициозным, осознающим собственную силу, желающим переделать мир (всё это в противоположность спящему и бессильному Средневековому человеку) и сознательно занятым формированием самого себя во что-то превосходное — не своего окружения или своих трудов, а самого себя. Человек Возрождения был также рационален и способен видеть сквозь суеверия к более широкой, более открытой теологии, находящейся под влиянием классиков, но также протопротестантской или протодеистической, и воплощённой в «Речи о достоинстве человека» (написана в 1486 году) гениального эрудита Джованни Пико делла Мирандолы (1463–94), которая содержит часто цитируемый отрывок: «Не желая довольствоваться вторым местом во вселенной, пусть человек соперничает с ангелами в достоинстве и славе!» (Спойлер: с тех пор мы поняли, что «Речь» Пико — это не речь и не о достоинстве человека, а на самом деле закодированное руководство о том, как превратить себя в ангела, но мы бы этого не выяснили без внимания, привлечённого к «Речи» такими учёными, как Буркхардт, которые были бесценно неправы.)[31]

Европа XIX века, когда писал Буркхардт, обожала индивидуализм, демократию, национализм, слова вроде zeitgeist и volksgeist, а также идеи индивидуального и национального сознания, так что мысль, будто всё сверкающее искусство Ренессанса было порождением таких факторов, вызвала огромное волнение. Внезапно изучение Возрождения стало не просто историей искусства, а формированием современности, и множество движений XIX века захотели финансировать его, чтобы объявить золотой век Ренессанса своим предком. Буркхардт поместил высшую точку Ренессанса в первые десятилетия 1500-х годов, но, описывая дни художественной славы, подарившие нам Микеланджело, Рафаэлей и прекрасную полифонию, он сетовал, что эта эпоха пришла и к упадку:

Иными словами, по мнению Буркхардта, дух современности и индивидуализма, рождённый в Италии эпохи Возрождения, был испорчен Итальянскими войнами и расчленением Италии империями, так что истинное воплощение современных идей Ренессанса следовало ожидать в настоящем, когда нации воссоединялись, рационализм торжествовал, рациональная религия набирала силу (то есть североевропейский протестантизм против южноевропейского католицизма), а демократии и республики, подобные швейцарской республике самого Буркхардта, наконец реализовывали прерванное обещание, впервые данное в республиках Возрождения — Флоренции и Венеции.

Ещё одна важная концепция Буркхардта: государство как произведение искусства. Италия эпохи Возрождения, утверждал он, была первым моментом, когда люди стали мыслить себя активно создающими и поддерживающими свои государства и принимающими стратегические решения о том, как их определять и защищать. Правители итальянских городов-государств — будь то отдельные герцоги или городские советы — принимали активные решения о том, с какими фракциями или крупными державами (папой или императором) заключать союз, и как самоконструировать себя как государство, с намеренным выбором столичных зданий, произведений искусства и ценностей, которые они проецировали. Буркхардт видел в кружке читающих Цицерона учёных Петрарки и их современниках большой шаг к современным намеренно спланированным правительствам, вроде американской конституции. Даже многие деспотичные и порочные завоеватели Ренессанса, утверждал он, предпринимали продуманные усилия по проектированию и созданию своих государств: «современный политический дух Европы, свободно отдавшийся собственным инстинктам, часто проявляющий худшие черты необузданного эгоизма…», но это всё равно было «… государство как результат размышления и расчёта, государство как произведение искусства»[33].

Те, кто изучает античный и средневековый мир, скажут вам, что существует множество примеров рационального и намеренного конструирования государства задолго до Ренессанса, а более поздние исследования показывают, что тексты Возрождения, которые Буркхардт превозносил за использование слова stato (государство), на самом деле употребляли stato в негативном смысле — как слово, означающее структуру господства над народом, по крайней мере до самого конца XVI века[34]. Тем не менее, хотя концепцию государства как произведения искусства следует принимать с долей скепсиса, она полезна, когда мы размышляем о том, почему эти культуры оставили нам так много искусства — симбиоз, уловленный яркими описаниями Буркхардта того, как ренессансные князья, вроде герцогов Монтефельтро из Урбино, использовали продуманные вложения в архитектуру, искусство, литературу и собственную дорогую одежду, чтобы поразить подданных и гостей ощущением нераздельного величия правителя и государства (точно так же, как современные города вкладываются в искусство Ренессанса и дорогих жирафов). Мы вернёмся к деталям симбиоза искусства и государства в Части II, но буркхардтовское государство как произведение искусства остаётся прекрасным примером того, как концепция может оставаться сильной, убедительной и даже полезной ещё долго после того, как исторические факты, на которых она была основана, опровергнуты.

XIX век, разумеется, был эпохой строительства наций, которая с восторгом ощущала свои государства как произведения искусства, и особый колорит национализма того века был влюблён в идею гения народа или духа нации и стремился выявить великие характеристики (volksgeist), делавшие каждую нацию (итальянцев, немцев, «англосаксов») уникальной. Особенно их волновало обнаружение артефактов, которые давали бы чистое окно в дух нации, и чистого или аутентичного искусства и литературы, в отличие от того, что они считали низшими, заражёнными произведениями, смешивавшими влияния нескольких наций (мы уже чувствуем, как назревает фашизм). По этой причине учёные того периода сосредоточились на литературе, написанной на родном языке той или иной местности, считая её аутентичной так, как никогда не мог быть аутентичным английский автор, пишущий по-французски, или средневековый испанец, пишущий на латыни. Единственной чистой латынью была античная латынь, когда латынь была господствующим языком, а латынь Ренессанса была искажённым пережитком, насильно навязанным культурам раболепными подражателями и тиранической, суеверной католической церковью.

(Забавный факт: господствующий язык — это преувеличение для классической латыни, поскольку в Римской империи практически все были полиглотами, так что на улицах Рима можно было услышать самые разные языки: арамейский, иврит и т. д., причём греческий служил лингва-франка, которым пользовалась ещё бóльшая часть населения, чем та, что говорила на латыни.)

(Забавный факт № 2: вопреки распространённому мнению, выражение лингва-франка на самом деле относится не к тому периоду, когда французский был господствующим языком европейской дипломатии, а к средиземноморской франка, также известной как сабир, — живому пиджину, которым пользовались моряки в Средиземноморье и Леванте в эпоху Средневековья и Возрождения; он состоял из упрощённого итальянского и испанского с большим количеством заимствований из славянских языков, греческого, турецкого и арабского — настоящая находка для современного исторического лингвиста и то, от чего у националистов XIX века буквально шла кожа в дрожь.)

В результате этих установок XIX века — как помог нам понять Кристофер Челенца, поборник классического крыла Исторической лаборатории, — хотя Европа эпохи Возрождения оставила нам миллионы страниц новой латыни, учёные XIX века не только игнорировали их, но часто и поносили, заявляя, что произведения на неродном языке никогда не смогут вместить подлинный дух нации, а ведь именно ради этого они и хотели изучать историю[35]. Яркие, остросюжетные сочинения ещё могли читать для удовольствия^{4}, а историки выискивали в латинских трудах факты (даты, события, деяния, изобретения учёных), но никогда — идеи или дух, в то время как классические филологи и философы вообще гнушались такими вещами. Даже произведения на народных языках, слишком похожие на латинские, могли быть отодвинуты в сторону как подражания латыни, а значит, неаутентичные и нечистые^{5}.

(Если от такого использования понятия чистоты у вас кожа идёт дрожью, то (А) правильно делаете! (Б) рекомендую заглянуть в Философскую лабораторию этажом ниже, где замечательная Алексис Шотвелл варит работу о разрушительных последствиях чистоты как концепта в нашем современном мире[36]. Каждая лаборатория варит что-то своё, чтобы сделать наш мир лучше: Химическая — новые лекарства; Физическая — новые частицы; Историческая и Философская — новые доказательства того, что нацисты неправы.)

Короче говоря, Возрождение, прославленное историками XIX века вроде Буркхардта, фокусировалось на узком срезе исторических источников (лишь несколько текстов, лишь несколько языков, лишь несколько мест), что преувеличивало то, что они хотели найти. Возрождение как националистическое пробуждение казалось правильным читателям XIX века в Германии и соседних странах — точно так же, как столетие спустя идея о том, что норманнская Гренландия была уничтожена Малым ледниковым периодом, казалась правильной климатологам. И ещё больший ущерб был нанесён тем, как «плохое» Средневековье можно было использовать для характеристики тех колонизированных наций, которые Европа, по её утверждениям, могла модернизировать, — новое оправдание империализма. Мы до сих пор пытаемся исправить ущерб, причинённый всем этим, — это битва в гору, похожая на замену старых гладких изображений динозавров на сегодняшние, с перьями, но без них мы, возможно, не начали бы проекты, которые в конечном счёте доказали их неправоту, или не сохранили бы документы, которые это сделали.

Был ли Буркхардт неправ? Действительно ли наши викинги ели рыбу? Увы, мы не можем отследить индивидуализм с помощью анализа стабильных изотопов углерода. Обновление этого понимания XIX века требует огромной работы в десятках культур и языков. Мы в Исторической лаборатории работаем над этим уже столетие и обнаружили, что многие вещи, которые Буркхардт и его современники описывают как современные, существовали в Средние века (самоконструирование, рационализм, новаторство), а в Возрождении было предостаточно якобы средневековых качеств (благочестие, традиционализм). Некоторые историки взялись за это напрямую, в частности Джон Джеффрис Мартин в своей бесценной книге «Мифы ренессансного индивидуализма», где скрупулёзно показано, насколько современные представления об индивиде не соответствуют тому, что люди Возрождения выражают в собственных текстах, и предпринята попытка создать портрет ренессансного «я», вернее, множественных «я» — разных для разных сторон жизни[37]. Но индивидуализм — понятие скользкое, легко поддающееся оговоркам и нюансировке, а идея торжествующего Современного человека настолько завораживает, что любое опровержение одной детали можно обойти, изменив определение современного. Поэтому каждый год на больших конференциях по Возрождению одни учёные читают доклады о том, что люди Возрождения в основном продолжали делать то же, что и средневековые, а прямо по соседству другие спорят, был ли Петрарка или Макиавелли Первым современным человеком. Здесь есть некоторая вариативность по дисциплинам: обычно доклады о том, что жизнь в эпоху Возрождения не слишком отличалась от средневековой или что новации Возрождения ещё не были большими реками, а лишь ручейками, несущими одинокий лист, я слышу от историков, тогда как вопрос о Первом современном человеке чаще поднимают люди с дипломами по литературе, политологии или философии. Но двери между Исторической лабораторией и Лабораторией литературоведения и т. д. никогда не закрыты, поэтому в комнате, где происходит переопределение современного, всегда присутствуют учёные разных специальностей.

Вы ведь слышали слово гуманизм в связи с Возрождением? Увы, я тоже.

Девятнадцатый век был временем увлечения секуляризмом — термин, введённый в 1851 году Джорджем Холиоком (1817–1906). Это были годы философа Огюста Конта (1798–1857), революций 1848 года, Церкви Человечества и попыток разработать этические системы, центрированные на Разуме и человеке, чтобы заменить религию как альтернативное основание для гуманной мысли. От активно антитеистических до просто нетеистических (то есть отдающих предпочтение отделению этики и философии от религиозных вопросов), эти секуляризационные движения XIX века отвергали теологические обоснования закона или моральных кодексов, но при этом чувствовали, что общество не может функционировать без благотворительности, альтруизма, справедливости и эмпатии, а потому стремились поставить само человечество в центр новой этики. Это дало захватывающему буркхардтовскому портрету ренессансного индивидуализма сексуальное название XIX века, и область исследований Возрождения была официально обречена:

• Гуманизм(сущ., англ.), от humanismus, введён в XIX веке баварским теологом Фридрихом Нитхаммером (1766–1848) при обсуждении ценности философской широты в образовании[38], ныне используется для описания философской позиции, ставящей человеческое существо (индивидуально и социально) в центр этики. Гуманизм часто ассоциируется с секуляризмом, принимая нетеистический взгляд, центрированный на человеческой деятельности и опоре на науку и разум, что воплощено в «Религии Человечества» Огюста Конта, который утверждал, что никакая метафизика или религиозное верование не могут быть убедительно обоснованы логикой или доказательствами, но что мир нуждается в гуманных политических и этических ценностях, согласующихся с наукой и оправданных без религии.

• Umanista(сущ., итал., мн. ч.umanisti): профессиональный преподаватель studia humanitatis — вариации классического тривиума (грамматика, логика, риторика) с упором на риторику, в отличие от схоластического образования (господствовавшего тогда в университетах), которое отдавало предпочтение логике. Учебные методы уманисти были сосредоточены на преподавании риторики и этики через классическую латинскую литературу (а часто и греческую), и, особенно после 1400 года, на составлении текстов на латыни в стиле, подражающем античным авторам, с отвержением средневекового латинского стиля. Самый знаменитый ученик, вышедший из таких классов: юный Ник Макиавелли.

• Введите umanista в Google Translate (или простой словарь) => humanist.

• Вставьте «ренессансный гуманизм» в название своего курса — и аудитория наполнится студентами, жаждущими обсуждать секуляризацию и достоинство человечества. Студенты затем недоумевают, когда наши ренессансные гуманисты пишут о том, кто лучше — Цицерон или Квинтилиан — в качестве образца для ораторского искусства, и о правильном толковании будущих страдательных причастий. Вставьте «ренессансный гуманизм» в название своей книги — и получите десятки восторженных запросов на рецензионные экземпляры от людей, которые будут очень разочарованы, если ваш вывод окажется о классных пометках на полях Вергилия.

Если Пико хотел, чтобы души соперничали с ангелами в достоинстве и славе, то термин гуманизм уж точно соперничает с Возрождением по части вводящей в заблуждение расплывчатости.

Этот термин не был — измом в эпоху Возрождения. Гуманизм как термин появился в 1808 году, родившись из просветительских образовательных дебатов и спроецированный обратно на Возрождение. Слово umanista существовало в эпоху Возрождения, но хотя окончание — ista звучит для нас идеологически, в итальянском того времени это был суффикс деятеля, эквивалентный английскому — er, то есть legista = законник; artista = художник; musicista = музыкант; barista = человек, продающий еду и напитки в баре, то есть за стойкой, и так далее. Umanista = человек, который преподаёт studia humanitatis. Сам термин studia humanitatis восходит к Цицерону, к его попытке передать греческое фил-антропи́я, то есть любовь к человечеству, в том же смысле, в каком философия — это фило-софи́я, любовь к мудрости. Уманиста был своего рода репетитором, которого можно было нанять, как нанимают учителя музыки или тренера по фехтованию, что мы и видим в «Укрощении строптивой», когда отец Бьянки хочет нанять для неё учителей, а двое её поклонников маскируются под учителя музыки и учителя латыни, то есть уманисту, — два предмета, которые её отец считает равноценными для благовоспитанной юной леди. (Почему так много примеров из Шекспира? Потому что у него так много легитимности.)

В современном английском учёные начали использовать humanists как перевод umanisti — тех профессионалов, которые преподавали в школах, университетах или в качестве частных репетиторов. Некоторые также использовали его для деятелей Возрождения, которые не преподавали, а изучали studia humanitatis и занимались сопутствующей деятельностью, например обменивались учёными латинскими письмами или посещали собрания, особенно те, кто работал секретарями, дипломатическими атташе или в отраслях управления, где беглое владение латынью было преимуществом. В конце концов я выпущу кракена обсуждения того, что ренессансный гуманизм мог бы означать идеологически. (Спойлер: мы ближе к холодному термоядерному синтезу, чем к согласию в том, чем, чёрт возьми, был ренессансный гуманизм!) Идея гуманизма как —изма была и остаётся особенно важной для итальянских историков, таких как Эудженио Гарин (1909–2004), которые используют её, чтобы аргументировать вклад Италии в историю мысли, вопреки хронологиям философии, которые обычно перескакивают прямо от Древней Греции (возможно, с остановкой у Августина или Фомы Аквинского) к Декарту, Гоббсу, Локку, Лейбницу, Канту, Юму и Руссо, в целом подразумевая, что Италия принадлежит курсам искусства и литературы, но не философии. Я вернусь к этому спору и к итальянской его стороне в Части IV, но пока важно то, что гуманизм (с ударением на —изм) — это ещё один предложенный икс-фактор. Привлекательность термина ренессансный гуманизм до сих пор продаёт множество книг и итальянских туристических пакетов, и его можно использовать, чтобы аргументировать включение итальянца в программу курса «Введение в философию», но он также проецирует мир анахроничных современных идей на 500 лет назад, задолго до Канта, Конта, Сартра, Нила Деграсса Тайсона или того, что мы подразумеваем под современным светским гуманизмом.

Вернёмся к девятнадцатому веку: набиравшие силу в 1800-х годах секуляризационные движения ухватились за сходство между словом уманиста и своим словом гуманизм, что позволило им присвоить себе Возрождение (легитимность!). Это также позволило им утверждать, что лучшие мыслители Ренессанса были секуляризаторами и что икс-фактором была секуляризация. В то время как для Буркхардта образцовые фигуры вроде Лоренцо Медичи преодолели католическую догму, придя к своего рода духовной рациональной религии, предвосхищавшей протестантизм, его коллеги пошли дальше, заявляя, что даже такие люди, как Пико, были тайными атеистами, а рассуждения о Боге и ангелах, подобные тем, что содержатся в «Речи» (не речи и не о достоинстве человека), были неискренними и добавлены, чтобы умиротворить вечно бдящую Инквизицию. Эта теория невинного притворства[39] утверждает, что ренессансные заверения в вере часто ложны и что деятели Возрождения маскировали свой секуляризм в сочинениях, доверяя, что мудрые единомышленники прочтут между строк — как в их время, так и в будущем.

Были ли атеисты в эпоху Возрождения? Мой краткий ответ: да. Мой развёрнутый ответ: да, но [вставьте-сюда-диссертацию-с-доказательствами] не так много, как часто утверждают, и не те атеисты, которых заставляет нас воображать слово гуманизм. Я вернусь к ренессансному атеизму, когда у нас будет больше примеров для работы (лучшие вопросы заслуживают обстоятельных ответов), но сначала нам нужно пережить ещё несколько итераций того, как люди девятнадцатого века были вздорно, дотошно и с отличными сносками неправы. Мы, конечно, неправы и сегодня, но по-новому и с лучшими сносками, готовые к тому, что следующее поколение учёных укажет на нашу неправоту и улучшит нашу теорию — подобно тому, как каждая новая частица, «сваренная» в Физической лаборатории, помогает подталкивать теорию Большого взрыва к неизбежной в будущем «Теории лучшей, чем Большой взрыв».

Следующим крупным кандидатом на роль икс-фактора стал Ганс Барон (1900–1988), берлинский еврей, убеждённый борец за демократию и против фашизма в Веймарской республике. Он бежал в Италию с приходом Гитлера к власти в 1933 году, а затем в США — в 1938-м. Как и всё его поколение, Барон наблюдал, как национализм перерастает в фашизм, который эксплуатировал историю Возрождения и других эпох, чтобы доказывать превосходство одних народов над другими и оправдывать жестокость, геноцид и подавление инакомыслия.

Идея, которую в нашей профессии называют «тезисом Барона», появляется в его работах ещё в 1920-е годы[40], но именно в 1955 году, когда послевоенное время только-только обнажило истинные зверства фашизма, Барон опубликовал книгу, ставшую главным изложением этого тезиса. Икс-фактор Возрождения, утверждал он, заключался не в стремлении к высшему совершенству отдельной личности, а в политическом участии в паре с вольнодумным, глубоко вовлечённым политическим дискурсом. Возрождение ярче всего расцвело в Венеции и особенно во Флоренции, доказывал он, — это мог видеть каждый, кто бывал в Италии, по их потрясающему искусству и архитектуре. В этих республиках имелись хорошо образованные (из высших и средних слоёв) граждане с мощной традицией гражданского участия; они писали истории своих государств, разрабатывали политические теории и достигали подлинной человеческой самореализации не через индивидуальное совершенство, а через участие в политике и дебатах — так же, как, по Аристотелю, человек актуализирует свой потенциал, участвуя в жизни города-государства (полиса). Отсюда и аристотелевское «человек — политическое животное», чей полный потенциал делать множество вещей (искусство, поэзию, собирать библиотеки, устраивать Олимпийские игры) может реализоваться только в городе, с тем, что мы теперь называем разделением труда.

Для Барона икс-фактором Возрождения было республиканское гражданское участие: среда, которая питала дискуссии о свободе, — первое цветение того, что позже достигнет совершенства в современных демократиях, Американском эксперименте и конституционной монархии. Мы можем назвать это протодемократией. Новаторские политические открытия Макиавелли были венцом этой республиканской традиции. И хотя книга Барона была посвящённа доновому времени, его анализ ставил современных фашистов, присвоивших себе Возрождение, на роль врагов современности — тиранов, которые, как худшие из ренессансных пап, огнём и кровью подавляли свободное слово.

По-немецки Барон назвал свой икс-фактор bürgerlicher Humanismus.

Если заглянуть в тот же буквальный словарь, который перевёл umanista как humanist, то бароновский bürgerlicher Humanismus дал бы нам bourgeois humanism — «буржуазный гуманизм», фраза не слишком привлекательная в Америке 1950-х, настолько охваченной «красной угрозой», что одно лишь употребление слов буржуазия или пролетариат приводило в ярость толпы, пикетировавшие такие места, как мой Чикагский университет, за отказ уволить преподавателей-коммунистов[41]. В английской версии Барон остановился на civic humanism — «гражданском гуманизме», и в 1955 году вышла его книга, сенсационно популярная для академического исторического труда: The Crisis of the Early Italian Renaissance: Civic Humanism and Republican Liberty in an Age of Classicism and Tyranny[42]. Америка пятидесятых её обожала.

Как Америка 1950-х могла не обожать её? Если упростить до газетных пересказов, бароновский гражданский гуманизм представлял золотой век Возрождения как первый испытательный заезд современной демократии, предка США и других наций, которые одолели тирании Гитлера и Муссолини и провозгласили себя лидерами свободного мира. И если фашистам досталась роль душащих дискурс ренессансных тиранов, то коммунистический мир можно было сравнить с отсталыми, общинными Тёмными веками, и только капиталистический демократический Запад оказывался истинным наследником пробуждения современности — от летательных аппаратов Леонардо до триумфа высадки на Луну. Это не был аргумент самого Барона, но это показывает, как легко предположение, что некий икс-фактор вызвал золотой век, можно использовать, чтобы заявить: истинный наследник [данной эпохи] — вовсе не её собственная страна/народ/регион, а [какая-то совершенно иная группа].

Был ли Барон неправ? Ели ли наши викинги рыбу снова?

И да, и нет — как часто бывает лучшим ответом. Барон был прав в том, что в политической мысли Возрождения произошли удивительные, изменившие мир вещи и что флорентийская политическая мысль (особенно Макиавелли) оказала огромное влияние. Но есть проблемы с изображением этого как широкой, несущей лодки реки, а не как ручейка с парой плавающих листьев. Одна из проблем — сосредоточение на республиках. В Средние века было множество городов-республик с богатым и процветающим гражданским участием. Кроме того, и Флоренция, и Венеция были олигархиями, которые по современным меркам имели весьма ограниченное гражданское участие — обычно лишь несколько сотен полноправных граждан среди, в случае Флоренции, 100 000 человек — больше участия, чем при монархии, но далеко от идеи всеобщего участия[43]. Плюс, Возрождение происходило и в монархиях. Милан (герцогство), Урбино (герцогство), Феррара (герцогство), Неаполь (королевство), Болонья (каша), Рим (папская каша) — там тоже было искусство, архитектура, ораторское искусство и возрождение классики. Были французский Ренессанс, испанский Ренессанс, золотой век Португалии, золотой век Венгрии, Ренессанс в Англии — и всё при монархах и монаршем покровительстве. Королевские дворы нанимали итальянцев вроде Поджо работать на князей вроде кардинала Бофорта, так что, хотя Италия по-прежнему получает очки как эпицентр, если республиканская протодемократия была определяющей причиной Возрождения, почему оно процветало и при королевских дворах от Шотландии до Секешфехервара?

Некоторые сторонники тезиса Барона утверждали, что в монархиях Возрождения было меньше, что республики были ядром, но доказательства обратного накапливались десятилетиями. Один из моих аспирантов, Джон-Пол Хайль, только что защитил диссертацию об инновационных политических трактатах, написанных для монархов Неаполя (королевство) и Феррары (герцогство)[44]. Но пока Макиавелли остаётся столь знаменитым, утверждение, что флорентийская политическая мысль была определяющим моментом в становлении демократии, будет продолжать ощущаться правильным. Поэтому на конференциях по Возрождению в одном зале проходят доклады, которые трактуют тезис Барона как неоспоримую истину, а в соседнем — доклады, которые считают его мёртвым, как дверной гвоздь, точно так же, как друзья из Лаборатории астрономии проводят доклады о тёмной материи рядом с докладами о том, является ли тёмная материя вообще полезной концепцией[45].

Ещё одна щепотка соли, которую нам нужно принять к сведению, расширяя эти идеи Барона о ренессансных республиках как о расцвете демократии, — это взглянуть, насколько недемократичными были эти системы. Большинство ренессансных республик — Венеция, Генуя, Швейцария, многие части германских земель — держали всю власть в руках крошечного, землевладельческого, благородного по крови меньшинства; просто у них была система советов и должностей, так что эта власть делилась между этими благородными семьями, вместо того чтобы одна семья была герцогом/графом/царём горы. Наличие советов из семи, десяти или ста дворян, все из одних и тех же нескольких десятков семей, отличалось от наличия герцога, но это всё ещё была аристократия, и есть целое столетие в 1400–1500-х годах, когда каждый дож Генуи (выборный глава государства) происходил из одной из двух верхушечных семей — Кампофрегозо^{6} и Адорно.

Существовало несколько республик без землевладельческой благородной аристократии, самой заметной из которых была Флоренция, и Макиавелли гордо заявляет, что во Флоренции не было знати, что позволяло подлинное гражданское участие, — за это ухватились более поздние историки вроде Барона. Но если мы посмотрим на чуть более позднего флорентийца, Бенедетто Варки (1502/3–1565), его история даёт лучшее представление о структуре флорентийского общества[46]. Самым большим социальным классом были те, кого он и его современники называли плебсом или неплательщиками налогов, — рабочие классы (ткачи, мясники, строители, крестьяне, слуги), которые, по словам Варки, в хорошо устроенном обществе не должны даже думать о правительстве, не говоря уже о том, чтобы стремиться участвовать в нём. Более богатое платящее налоги меньшинство (купцы, владельцы лавок, предприниматели, буржуазия) тоже было разделено, и большинство из них также не могли участвовать. Участвующая элита была маленьким меньшинством хорошо устроенных мужчин, владевших значительным инвестиционным капиталом, а также фермами и виллами (но не настолько большими землями, чтобы слишком походить на землевладельческую знать) и достаточно связанных с местными властными сетями, чтобы вступить в эксклюзивные купеческие гильдии города, поскольку только члены гильдий могли занимать должности. Это участвующее меньшинство — самое большее пара тысяч мужчин из 100 000 жителей города, или 50 000 после Чёрной смерти — и было пополо, то есть народом, термином, исключающим подавляющее большинство даже городской буржуазии. От этого SPQF ощущается иначе, не так ли? Тем более если вспомнить тысячи дополнительных крестьянских семей и жителей деревушек и городков в тосканской империи Флоренции, которыми правила та же далёкая городская элита.

Внутри этой элиты было около дюжины верхушечных семей, называемых оттимати (лучшие), гранди (большие), uomini da bene (люди доброго происхождения) или иногда nobili (знатные), которые владели огромными состояниями, нажитыми на торговых империях (в сегодняшних мерках — сотни миллионов), и которые юридически были равны всем в пополо, но на деле всегда имели гораздо большее влияние в решениях различных советов республики, за исключением случаев, когда соперничество между двумя оттимати приводило к тому, что одна семья на время изгоняла другую. Среди этих оттимати некоторые не имели знатных предков и были просто богаты, другие имели знатных предков, но отреклись от знатного статуса и намеренно дистанцировались от своего знатного прошлого (мы больше не знатная семья Торнаквинчи, мы — семья Торнабуони!), а третьи семьи (тонко отличающиеся) всё ещё имели знатный статус в глазах внешнего мира и могли приехать во Францию или Рим, где их принимали как знать, но тщательно избегали занятий, подобающих знати, рядом с Флоренцией (владение большими участками земли, обладание дворянскими титулами, особый стиль одежды, браки с другими дворянами и т. д.).

Эта флорентийская система отличалась от систем землевладельческой аристократии Англии или Неаполя, но когда Макиавелли хвастается, как замечательно, что весь народ участвует в его республике и глубоко заботится о своей свободе, для него пополо означает 10 процентов или меньше богатейших старых семейных элит Флоренции, в то время как он и его ровесники считали активно вредным для государства, если бы 90-процентное большинство думало о политике или пыталось в ней участвовать. Они также с радостью шли на войну, чтобы помочь своему городу завоевать соседние республики. Уникальна и восхитительна ли система Флоренции? Да. Демократия ли это? Любая живая душа в 1776 или 1789 году ответила бы: Нет!

То, считают ли сегодняшние учёные гражданский гуманизм Барона чем-то актуальным или устаревшим, тоже во многом зависит от дисциплины. Несколько лет назад я подбила двух своих аспирантов сходить в соседнюю Лабораторию политологии на курс по Макиавелли к моему дорогому другу и коллеге Джону Маккормику[47], и примерно к середине семестра они пришли ко мне в кабинет с обиженным шоком ребёнка, которому только что сказали, что пасхального кролика не существует, и сообщили, что все в политологии всё ещё считают тезис Барона актуальным и неоспоримым. Это различие между моей лабораторией и лабораторией Джона совершенно оправданно, поскольку у историков и политологов совершенно разные цели. Историки стремятся давать всё более точные описания прошлого, поэтому точность в том, как работало прошлое и что именно произошло, для нас жизненно важна, и когда мы замечаем, что Барон ошибался во многих фактах, на которых основывал свои выводы, мы идём дальше и публикуем книги о влиянии Барона и способах преодолеть Барона, как, например, книга моего научного руководителя «Ренессансный гражданский гуманизм: переоценки и размышления» и книга моего друга Брайана Макссона «После гражданского гуманизма»[48]. У политологии совершенно иная цель: описывать работу политики и управления. Анализ Барона того, как гражданское участие заставляет людей больше заботиться о своих правительствах и иначе о них думать и т. д., содержит ряд теорий, полезных для описания политики и управления, независимо от того, верны его исторические факты или нет. Человек может ошибаться в истории, но быть правым в своих догадках о мышлении и политике, поэтому мои студенты правы, остерегаясь тех, кто считает гражданский гуманизм последним словом в исследованиях Ренессанса, но Джон из соседнего кабинета также прав, что Барон помогает нам понять, среди прочего, «Государя» Макиавелли. Так что, даже когда Историческая лаборатория уходит от гражданского гуманизма, идеи, связывающие Ренессанс с гражданами, обсуждающими свободу на улицах, продолжают распространяться — как через другие дисциплины, так и через более старые исторические труды.

Мы в Исторической лаборатории всё ещё заставляем всех наших студентов практиковаться в дебатах о Бароне. Зачем, если даже мои коллеги иногда говорят, что это похоже на избиение мёртвой лошади? Потому что эта лошадь не будет мертва — как и Буркхардт, как и любой из этих икс-факторов — до тех пор, пока я не смогу провести день во Флоренции, сидя перед «Давидом», и не услышать, как Барон и Буркхардт льются из уст гидов в уши нового поколения. Колыбель демократии, рождение индивидуализма, новая эра разума, первое прославление человечества — эти версии Ренессанса повторяются тысячу раз в день на городской площади Флоренции, в Уффици, в Сикстинской капелле, в путеводителях, в закадровых голосах документальных фильмов и в стандартизированных тестах, которые пытаются втиснуть три столетия динамизма в вопрос с множественным выбором. Каждый раз, когда кто-то хочет объяснить Ренессанс лёгкими, захватывающими, удобными способами, эти икс-факторы всегда под рукой, и нам в Исторической лаборатории нужно продолжать варить новые противоядия.

Ещё один излюбленный фактор-основатель — рождение современного банковского дела и финансов, то, что можно назвать протокапитализмом. В эпоху Возрождения произошли огромные экономические перемены. Двойная бухгалтерия была изобретена в Тоскане, как и банковское дело в более-менее современном смысле (положил мешок золота в Милане, получил его в Лондоне, не таская с собой по дорогам, кишащим разбойниками!), и это привело к огромному расширению венчурного капитала, инвестиционных систем и страхования. (Прости, Шекспир, но в Венеции на самом деле было морское страхование, которое позволяло инвесторам избегать банкротства в духе «Венецианского купца», когда корабли тонули в море; нужен новый сюжетный ход.) Чем больше экономические историки изучали гигантский архив финансовых документов Флоренции (документы = кошачья мята для историка), тем сильнее Возрождение начинало казаться пробуждением потенциала коммерции, первым испытательным заездом современного капитализма.

Здесь призывают Чёрную смерть, поскольку потеря 30 процентов населения Европы в 1348 году имела огромные экономические последствия. Возрождение можно охарактеризовать как период восстановления после Чёрной смерти, и принято считать, что Возрождение закончилось к 1700 году — как раз тогда, когда, по нашим оценкам, население Европы наконец достигло уровня, предшествовавшего 1348 году. Основополагающие исследования начала двадцатого века показали, что после Чёрной смерти заработная плата выросла, поскольку рабочая сила стала дефицитной, и эти результаты породили захватывающую теорию о том, что Возрождение стало следствием расширения прав и возможностей труда, породив подёнщика, который впервые мог выбирать, кому продать свои часы, вместо того чтобы быть привязанным к крепостной зависимости, и жить жизнью освобождённого современного рабочего. Немногие серьёзные экономические историки называли это протокапитализмом — они знают различия, — и некоторые характеризовали это расширение прав труда как просоциалистическое, а не просвободнорыночное, но многие соглашались, что Возрождение было рождением ключевых элементов современной экономики. Особенно в годы Холодной войны такие результаты позволяли капитализму присвоить Возрождение, а коммунизм представить как якобы плохое, якобы общинное Средневековье.

В массовом восприятии этот протокапиталистический икс-фактор и протодемократический тезис Барона усиливали друг друга, а заодно и Буркхардта: флорентийский Ренессанс был родиной банковского дела, и политической науки, и освобождённого современного человека. Даже искусство можно было присвоить: многие художественные шедевры Флоренции были заказаны цехами — купцами-инвесторами, соперничавшими друг с другом в возведении лучшей церкви или самой впечатляющей статуи. Здание Орсанмикеле олицетворяло это — бывший рынок в самом сердце Флоренции, превращённый в церковь, потому что икона Мадонны внутри него (помещённая, чтобы удержать покупателей и продавцов от обмана друг друга, ведь вы же не станете совершать преступление, когда Мария смотрит, правда?!) чудесным образом исцелила нескольких людей во время вспышки чумы, так что он стал церковью купеческих гильдий, покрытой статуями святых покровителей каждой гильдии, и гильдии соревновались, нанимая лучших художников и создавая самые новаторские произведения, в результате чего появились первые со времён античности монументальные бронзовые статуи в натуральную величину.

^{_{Орсанмикеле с улицы: странное сочетание больших рыночных арок, которые позднее заполнили церковным декором}}[49]^_.

Всё сходилось: протокорпоративная конкуренция породила первые шедевры Возрождения — точно так же, как современные демократии соревновались на Всемирных выставках.

Неужели экономическое прочтение было неверным? Неужели викинги снова ели рыбу?

Наш ответ снова: и да и нет.

Ренессанс случился во множестве мест, где купеческие гильдии не были особенно влиятельны или конкурентны (часто гильдии были антиконкурентными — они душили конкуренцию со стороны чужаков и новаторов)[50]. И гильдии тоже заказывали статуи в таких местах, как Лондон, — далеко от республик Возрождения. Недавние исследования также усложнили утверждение, что после Чёрной смерти труд стал свободнее: более детальный анализ показывает, что зарплаты выросли лишь в нескольких местах (прежде всего в некоторых частях Англии, которые изучали первыми), тогда как в других регионах (изученных позже) зарплаты упали или изменились иным образом. Теперь мы понимаем, что последствия Чёрной смерти на самом деле породили целый флот новых попыток контролировать труд и предотвратить его усиление, включая больше ограничений на передвижение и создание работных домов — разную политику в разных местах, а не просто повсеместное усиление труда[51]. А в уголке экономической истории нашей Лаборатории — в том отделе, который сторонники свободного рынка вроде Скруджа Макдака думают, что им понравится, пока не увидят, что на самом деле показывают данные, — такие учёные, как неутомимый Ричард Голдтуэйт, пересчитали каждый боб и проиндексировали каждый флорин, выявив сходства и различия между флорентийским Ренессансом и современным капитализмом[52]. Историки согласны, что экономические изменения после Чёрной смерти были огромны и, отдельно, что банковское дело и торговля имели колоссальное влияние, но и то и другое затронуло всю Европу, а не только Флорентийскую республику (смысл в том, чтобы внести вклад в Милане, а снять в Лондоне!). Короче говоря, мы постоянно обнаруживаем, что нет — то, что мы раньше считали свойственным только Флоренции, или появившимся впервые во Флоренции, или самым масштабным во Флоренции, было и в других местах.

^{_{«Уверение Фомы» Верроккьо (1467–1483) на Орсанмикеле. Фома был святым покровителем флорентийского купеческого суда, ведь мудрый судья требует лично увидеть доказательства}}[53]^_.

Здесь я хочу напомнить читателю, что я сама — специалист по Флоренции. Я обожаю Флоренцию, я изучаю Флоренцию, я провела во Флоренции годы своей жизни. И как специалист по Флоренции, я обязана понимать, что непропорциональное присутствие Флоренции в науке — это большая проблема.

Как могло так много историков упустить из виду очевидный факт, что ренессансные штуки происходили и за пределами Флоренции? Ответ в том, что есть один невероятно убедительный источник, который никогда не перестанет твердить нам, что Флоренция — очевидно сердце Возрождения: наши собственные глаза.

В 1700–1800-х годах посещение Италии в рамках Большого путешествия было обязательным для европейской элиты: ты достигаешь совершеннолетия, путешествуешь, покупаешь итальянское искусство, чтобы придать своему поместью легитимность, а затем начинаешь взрослую карьеру. Флоренция была центром этого путешествия, потому что Флоренция выиграла пропагандистскую игру по саморекламе в XVII веке и обладала тоннами потрясающего искусства и архитектуры, которые оставались во Флоренции и не продавались! После смерти последнего герцога Медичи, Джан Гастоне Медичи (1671–1737), его чрезвычайно умная сестра Анна Мария Луиза Медичи (1667–1743) завещала семейные художественные сокровища городу Флоренции со строгим условием, что искусство никогда, ни при каких обстоятельствах не покинет Флоренцию. Так, пока лучшие произведения искусства других итальянских городов скупались аристократами-туристами или вывозились в Вену, Берлин, Париж, Вашингтон или Мадрид, флорентийские оставались во Флоренции. А когда Флоренция осознала ценность туризма, она стала использовать доходы от музеев, чтобы докупать дополнительное искусство и у соседних городов.

Итак, по мере того как 1700-й год перетекал в 1800-й и 1900-й, Флоренция оставалась прекрасной и полной искусства, и прежде всего она оставалась Возрождением. Туризм уже в 1700 году был основой её экономики, и туристы хотели ренессансную Флоренцию, а не что-то новое. Когда дворцы ветшали и требовали ремонта, иностранные деньги рекой лились на их реставрацию, тогда как в других итальянских городах ренессансные вещи (искусство, архитектуру) чаще сносили и заменяли барочными или вещами XIX века. Пока Милан, Рим, Париж и Лондон продолжали обрастать современными слоями, Флоренция оставалась Возрождением, и всякий раз, когда ей грозила опасность, деньги хлыном лились, чтобы она выглядела нетронутой. Посетители, жаждущие подлинного Ренессанса, не хотят неаполитанских барочных церквей — они хотят чистого Возрождения, которое ярче всего видно во Флоренции. Венеция в этом смысле похожа на Флоренцию, и когда вы гуляете по обоим городам сегодня, вы чувствуете себя путешественником во времени, тогда как в Милане или Неаполе — где была промышленность и торговля, и они продолжали развиваться как городские центры — вы мельком видите несколько ренессансных вещей среди современного стекла и стали.

Этот процесс стал ещё более крайним, когда такие исторические труды, как у Буркхардта и Барона, заставили всех так волноваться о ренессансных республиках. Рьяные молодые учёные устремились во Флоренцию и Венецию, а не в «тирании» Милана, Неаполя или Рима. Учёные разбирали архивы, что привело к сохранению большего количества документов, написанию большего числа книг, и вскоре на каждой академической библиотечной полке было пять полок Флоренции, две полки Венеции и одна полка на всю остальную Италию. Взгляд на этот книжный шкаф доказывает юному студенту, что Флоренция — это то, что нужно. А по мере того как интерес, особенно в Англии, нарастал, Флоренция получала больше средств на реставрационные работы, и появлялись новые статуи Данте или таблички с пояснениями, какой великий гражданин здесь жил, финансируемые учёными обществами, жаждущими прославить колыбель всего, что они любили. Мода на флорентийскую историю наполнила Флоренцию всё новыми свидетельствами её собственной истории.

Затем пришла Вторая мировая война. Флоренция была в значительной степени пощажена.

Мы так, так благодарны, что Флоренция была пощажена. На знаменитом флорентийском Понте Веккьо есть табличка, благодарящая Герхарда Вольфа (1896–1971) и дарующая ему почётное флорентийское гражданство[54]. Вольф был немецким комендантом, отвечавшим за Флоренцию во время войны. Получив докторскую степень по философии, он стал карьерным дипломатом, работавшим на немецкую дипломатическую службу в Италии, и вступил в нацистскую партию поздно, когда стало ясно, что это единственный способ сохранить влияние. Во Флоренции он посвятил себя защите евреев города и других преследуемых групп, спасая многих от Холокоста, и охране флорентийского искусства, борясь с мародёрством и сохраняя коллекции. Когда союзники продвигались через Италию и Вольф получил приказ отступать, он также получил приказ уничтожить мосты Флоренции, включая знаменитый Понте Веккьо с его вазариевским коридором, полным художественных сокровищ Медичи. Вольф отказался выполнять приказ, забаррикадировав мост, но оставив искусство нетронутым.

Союзники тоже пощадили Флоренцию: можно найти фотографии дневной бомбардировки вокзала, поскольку командование союзников было так решительно настроено защитить исторический центр Флоренции, что запретило любые бомбардировки города вообще, за исключением одного тщательного стратегического удара по вокзалу, который они приказали провести днём (огромная дополнительная опасность для пилотов), чтобы гарантировать, что бомбы не промахнутся и не попадут в искусство. Были уличные бои, продвижение армий через город, но город, с которым обе стороны получили приказ обращаться как можно бережнее.

Благодаря тому, что обе стороны так заботились о Флоренции, город сохранил свои художественные сокровища, архивы, фрески, церкви и дворцы. И благодаря тому, что все верили, что Флоренция — сердце Возрождения, они не проявляли такой же заботы о других ренессансных центрах. Бомбардировщики союзников нанесли огромный ущерб Милану, Болонье и Неаполю, потому что они были транспортными узлами, и потому что они были монархиями, не соответствовавшими всем популярным теориям об икс-факторе Возрождения, так что союзники не предпринимали особых дополнительных мер для их защиты, как они делали для Флоренции. А главный архив Неаполя был намеренно сожжён нацистскими оккупантами города в отместку за местное антифашистское сопротивление (на случай, если вам нужна была ещё одна причина ненавидеть нацистов).

Историки изучают то, что доступно для изучения, и тот факт, что мы так много изучаем Флоренцию, заставляет нас заботиться о Флоренции, что, в свою очередь, облегчает её изучение, делая Флоренцию более значимой в самоподкрепляющемся цикле. Флоренция — победительница пропагандистской гонки, поэтому её больше охраняли, больше изучали, и когда вы идёте по её улицам, вы видите Возрождение повсюду и влюбляетесь — ясное дело, это колыбель Возрождения! Но подобные сокровища были бы и в других городах, если бы промежуточные поколения так же заботились об их сохранности.

Непропорциональная защита Флоренции продолжается, к досаде других городов. Например, наводнение 1966 года во Флоренции затопило город, повредив фрески, произведения искусства и залив водой архивы эпохи Возрождения, которые находились на первом этаже Уффици; после наводнения каждый искусствовед на Земле слетелся во Флоренцию, и невероятные суммы денег хлынули из Германии, США, Великобритании и отовсюду, чтобы провести одни из самых быстрых и грандиозных реставрационных работ в истории Земли[55]. Когда в 1997 году мощное землетрясение поразило Ассизи, повредив базилику Святого Франциска и её бесценные фрески Джотто, жители надеялись на такой же всплеск любви и денег, но им не повезло, поэтому Ассизи потребовались годы и огромные усилия, чтобы собрать средства на реставрацию.

Сегодня Историческая лаборатория усердно работает над преодолением старой «флорентийской проблемы». Если посмотреть на недавние докторские диссертации и на то, что издают академические издательства, то двадцать первый век принёс изобилие блестящих книг о Возрождении в Испании, Норвегии, Польше, Сиене, Мантуе, Неаполе и т. д. Аналогичным образом грантовые организации, такие как программа Фулбрайта, в приоритетном порядке финансируют недостаточно изученные регионы Италии и Европы. Но когда вы идёте в библиотеку, книг о Флоренции всё ещё больше, чем о любом другом месте, за исключением Англии Шекспира, и потребуется ещё одно поколение учёных, чтобы восстановить баланс. Когда мы смотрим на книги, выставленные в популярном книжном магазине, становится ясно, насколько «флорентийская проблема» сохраняется за пределами академии. Флоренция — это то, чего больше всего хотят обычные читатели, о чём они чаще всего покупают книги, то туристическое направление, где люди влюбляются в Италию и чувствуют всем своим нутром, что это и есть истинное Возрождение.

Как и в случае с Флоренцией, так и с Возрождением в целом: уже к 1700-м годам его признали вершиной художественного вкуса, поэтому мы сохранили больше его искусства, выставляем и воспроизводим больше его произведений, верим, что оно оставило нам более великое искусство, чем другие эпохи, но сколько в этом правды, а сколько — того, что произведения Возрождения хранили более тщательно, и если они есть в музеях, то становятся туристической жемчужиной? Во всех этих великих галереях есть подвалы-хранилища, полные искусства других столетий, но выставляют его меньше, и когда охотники за искусством обшаривали антикварные лавки, они в первую очередь искали и спасали именно классические произведения и произведения Ренессанса, а не более позднее или более раннее искусство. Когда мы в детстве узнаём, что такое искусство, нам показывают вещи эпохи Возрождения, и, чёрт возьми, когда мы вырастаем и видим что-то в галереях, наши глаза уже знают, что им нравится. Самоисполняющаяся источниковая база — когда мы судим об истории по тому, что выжило и остаётся на виду, вкус и суждения промежуточных столетий искажают наше понимание. Было ли во Флоренции больше чудес Возрождения, чем в городах-сёстрах? Было ли в эпоху Возрождения больше искусства, чем в соседних столетиях? Когда мы посещаем музеи и туристические места, наши глаза говорят «да», поэтому трудно поверить, когда исследователи говорят «нет».

Эти икс-факторы формируют науку. Никто сегодня не начинает изучать историю и писать научные исторические книги, если ты не любишь это дело по-настоящему, сильно — настолько, чтобы посвятить жизнь изнурительной, не слишком прибыльной, требующей огромных усилий карьере. Поэтому никто не начинает изучать Возрождение, не привлечённый к нему какой-то особой причиной. И то, что изначально привело вас в область, часто продолжает окрашивать ваши интерпретации.

Я говорю не столько о предвзятости, сколько о палитре вопросов, которые учёному приходит в голову задать.

Источнику можно задать так много вопросов. Если перед вами неадаптированный Шерлок Холмс, вы можете выудить из него детали того, что Дойл считает характеристиками гения, и написать отличное эссе; но кто-то другой напишет о социальном классе и о том, как Дойл характеризует преступления высшего и низшего классов; а кто-то — о расе и национальности в изображении Дойлом немцев, итальянцев и чернокожих. Кто-то проанализирует рассуждения Дойла о колониях и империи, кто-то — его многочисленные изображения домашнего насилия, кто-то — описания Ватсоном архитектуры и пейзажа и то, как они создают настроение. Все эти анализы — одни проведены в Исторической лаборатории, другие — в Лаборатории английской литературы, компаративной литературы или иных — были бы ценны, все сформированы разными вопросами, которые волнуют конкретного учёного.

То же самое и с Возрождением, но вопрос об икс-факторе всё усложняет. Естественно, учёные, которые обращаются к Возрождению, часто предпочитают и дальше изучать тот его аспект, в который они впервые влюбились: будь то искусство, музыка, драматические истории или что-то ещё. Учёные, влюбившиеся во Флоренцию, часто поступают так же. Но когда кто-то начинает изучать Возрождение из-за увлечения некой предложенной версией икс-фактора, наука может смешаться с телеологией, то есть с идеей естественного поступательного движения истории — от плохого к хорошему. И это может стать проблемой.

Поскольку Возрождение так прославлено как поворот к современности, представления людей о нём, как правило, переплетаются с их представлениями о человечестве и современности, и это переплетение обычно происходит до того, как человек действительно начинает изучать тему. Документальные фильмы, этикетки в музеях, путеводители, художественная литература — всевозможные вещи предлагают первое знакомство с Возрождением, повторяя какой-нибудь икс-фактор, который, как утверждается, провёл наш мир через Леонардо и Шекспира к Уоллстонкрафт, Эйнштейну и НАСА. Истории о прогрессе, о верном пути вперёд, о Средневековье как о застойном тупике на истинном пути человечества — эти телеологические нарративы глубоко трогательны, но они повествуют не столько о Возрождении, сколько о современности и о том, что люди считают определяющими чертами прямо сейчас.

Это означает, что те, кто посвящает свою жизнь изучению экономики Возрождения, часто приходят к этому из убеждения, что банковское дело, финансы, капитализм и двигатель свободного рынка — это и есть тот икс-фактор, который вывел нас из пыльных монастырей к башням из стекла и стали. Те, кто посвящает жизнь политической мысли Возрождения, часто воодушевлены гражданским участием, подъёмом демократии, новым использованием истории Макиавелли — вот те икс-факторы, которые запустили нас из тех пыльных монастырей к Декларации прав человека. Тех, кого тянет изучать философию Возрождения, часто привлекает гуманизм, особенно светский гуманизм, — они ищут воображаемый момент, когда Разум сверг Веру, что и привело нас от пыльных монастырей к эпохе космических станций.

Медиевисты тут кричат: «Ничего этого не было бы без монастырей! Они занимались наукой! Учёностью! И кстати, в монастырях не было пыли, их регулярно убирали!» Верно. И есть проблема посерьёзнее: те, кто приходит к Возрождению в поисках рождения современности, склонны иметь чувство «вперёд» и «назад», «хорошо» и «плохо», веру в то, что те, кто продвигал икс-фактор, были хорошими, героическими, правыми, а те, кто его игнорировал или противился ему, были противниками, злодеями, на неправильной стороне прогресса, замедлявшими человечество. Это может внести много предвзятости и закрыть умы для вопроса о том, есть ли у этих икс-факторов вообще реальные доказательства. Бывает и обратное: люди, которым не нравятся определённые аспекты современности, представляют Возрождение как момент, когда плохой икс-фактор всё сломал: сломал Веру, сломал традиционную общину, выпустил на волю атеизм, выпустил на волю декаданс, выпустил на волю капитализм, перенёс нас из прекрасных монастырей в дымящие фабрики и несносных подростков. Даже у самого Буркхардта были претензии к современности, и, рисуя золотую перспективу своего Возрождения, он включил детали несовершенства (декаданс, самоуспокоенность, коррупцию), представленные как истоки в пятнадцатом веке того, что не так с Нынешней Молодёжью.

Тот факт, что многих привлекает к Возрождению какой-то конкретный икс-фактор, порождает одни из самых запутанных разногласий в историографии Ренессанса, когда две книги, опубликованные одним и тем же издательством в один и тот же год, могут давать совершенно противоположные изображения одного и того же события или человека — противоположные не по фактам, а по интерпретации, представляя одно и то же событие как триумф или трагедию, а одного и того же человека как героя или злодея. Например…

Лоренцо ди Пьеро Медичи (1449–1492), которого часто называют Лоренцо Великолепным (il Magnifico), был неофициальным, но всеми признанным лидером Флорентийской республики с 1469 года до самой смерти. До него городом правил его отец Пьеро, а до Пьеро — дед Козимо. «Лидер» — понятие сложное, так что пристегнитесь: нас ждёт увлекательная поездка.

После падения Римской империи (наши американские горки должны медленно подняться наверх) бесчисленные итальянские города-государства стали самоуправляемыми. Многие брали за образец Рим с его сенатоподобными городскими советами, используя SPQF для Флоренции, SPQB для Бергамо и так далее. Это кое-как работало, но города-государства очень уязвимы перед распрями, гражданскими войнами, переворотами и завоеваниями. Из-за малочисленности населения наёмному капитану или могущественному роду, уставшему идти на компромиссы с соседями, было нетрудно нанять силы, способные захватить город, изгнать местное сенатоподобное образование и подкупить папу римского или (Священного Римского) императора, чтобы тот короновал завоевателя графом или герцогом [такого-то места]. Одна за другой многочисленные итальянские городские республики наблюдали, как их соседи превращаются в монархии, а те, что оставались республиками, принимали всё более отчаянные антитиранические меры, чтобы не допустить такого исхода.

В этих республиках богатейшие семьи — как знатные, так и те «не совсем знатные», кого Макиавелли или Варки назвали бы оттимати или грандами, — соперничали за власть в рамках системы, за места в городских советах и всё остальное. Власть была не просто вопросом амбиций: это был вопрос безопасности. Обладая властью, можно было обеспечить защиту своему бизнесу, помешать противникам использовать налоговую систему как оружие против вас и добиться умеренных приговоров в судебной системе. Обладая властью, можно было гарантировать, что, если начнут подниматься фракции, вашу семью не уничтожат.

На занятиях по Возрождению студенты могут за дополнительный балл взять почитать одну из моих настольных игр на тему Ренессанса — многие из них посредственные, некоторые сделаны с любовью, но чудовищно переусложнены, несколько — вполне играбельны, но есть одна, которая учит этому периоду истории Италии лучше всех: «Сиена»[56]. Действие происходит в 1338 году, и вы начинаете как крестьянин, мечтающий стать купцом. Вы продаёте свой урожай — либо на месте, либо отправляя повозки за город: чем дальше вы едете, тем выше цена, но тем больше шанс, что бандиты убьют вашего возчика и заберут всё. По мере накопления богатства вы можете вложиться в более прибыльные промыслы: сукно и пряности, прибыль от которых на порядок выше. Если всё пойдёт успешно, вы вскоре заработаете на торговле сукном столько, что за один ход тратите то, что как крестьянин зарабатывали кругами, и становитесь частью того, что Макиавелли и Варки назвали бы пополо. Когда ваша куча денег растёт, вы вступаете в финальную стадию: тратьте! Тратьте! Тратьте каждую копейку на общественные проекты, искусство, мосты, строительство собора — тратьте всё!!!!! Зачем? Чтобы завоевать общественное признание и получить место в городском совете. Вот именно: условие победы в «Сиене» — не закончить богатым, а закончить разорённым, превратив все эти деньги во власть, ведь с властью приходит долгосрочная безопасность, влияние, защита от налогов, от изгнания; с властью приходят толпы купцов и крестьян, которые стекаются к вам за защитой и помощью и хорошо платят взамен, — короче, стабильность. Потому что в мире без списка прав или социальных гарантий деньги вам ничего не дадут, если вы окажетесь не с той стороны власти.

А в реальной истории, за пределами настольной игры, если вы в совете, и вас любят, и вы подавили соперников, и наняли частные войска, и подружились с соседями, у которых тоже есть войска, — нетрудно стать фактическим диктатором того, что на бумаге остаётся республикой, как семья Бентивольо — «первые граждане» Болоньи; грань между республикой и монархией может стираться.

Понимая всё это, Флоренция, полная решимости сохранить республику, разработала систему правления настолько причудливую, что её нельзя использовать в художественной литературе — она неправдоподобна. По большей части, когда люди пытались совершить переворот, это были люди благородной крови, поскольку у них было больше богатства и легитимности, поэтому:

Шаг 1: Казнить или изгнать всех в городе, у кого есть хоть капля благородной крови. А также проигравшую политическую фракцию. И их друзей. Запретить всем, кто с ними связан, занимать государственные должности. Сжечь их дома дотла, посыпать землю солью, отпраздновать. (Это был процесс, но события достигли кульминации в 1293 году, когда Флоренция официально запретила магнатам (то есть земельному дворянству) участвовать в политике и в итоге пришла к системе из трудовых плебеев, буржуазного пополо и влиятельных оттимати.)

Шаг 2: Немедленно расколоться на новые фракции, перерезать друг друга, изгнать Данте, изгнать родителей Петрарки, кровь, кровь, кровь…

Шаг 3: Ладно, серьёзно, нужен план. Мы начали строить этот новый красивый дворец (теперь Старый дворец, то есть Палаццо Веккьо) на площади, где мы посыпали солью землю над пеплом наших врагов. Мы создадим правящий совет, выбранный из пополо, и поместим их во дворец, но вместо того, чтобы их избирать, мы будем вытягивать их наугад из мешка! В конце концов, избирателей можно подкупить! И на них можно повлиять с помощью тех, кто играет в настольную игру «Сиена», разоряя себя на общественных проектах! Но вытягивание из мешка оставляет всё на волю Бога! Кроме того, чтобы никто не сосредоточил в руках слишком много власти, девять человек будут занимать должность совместно и должны будут согласовывать всё друг с другом. Чтобы никто не удерживал власть достаточно долго, чтобы вцепиться в государство зубами, срок полномочий будет два месяца. А чтобы никто не мог их подкупить, похитить или оказать давление, мы запрем их в башне на все два месяца, чтобы они не могли выйти!

Так начался в 1328 году отбор во Флоренции «по проверке и жребию», когда имена всех членов купеческих гильдий (то есть владельцев лавок, а не работников; того, кто владеет ткацкими станками, а не тех, кто на них работает) клали в мешки, и девять имен вытягивали по лотерее, чтобы они служили в синьории, запертые в Палаццо Веккьо на два месяца, живя в княжеском комфорте и управляя через компромисс с восемью другими соправителями города. Никто не мог оставаться у власти достаточно долго, чтобы захватить ее, никто никогда не обладал единоличной властью, богачи не могли вести кампанию за место в совете или укоренить свои фракции у власти: система была неуязвима для тиранов.

Проблема была в том, что в некотором смысле она была также неуязвима для действий.

Представьте на минуту, что вы — герцог Миланский. Вы хотите заключить с Флоренцией договор о взаимной обороне на случай нападения Франции или Венеции. Вы пишете в синьорию, предлагая договор. Они отвечают, заинтересованные, и просят условия. Вы отправляете подробное предложение. Они отвечают пересмотренным предложением. Вы отвечаете с некоторыми дополнительными изменениями. Они отвечают: «Привет, те ребята уже не у власти. Нам эти условия больше не нравятся; мы хотим вот этого, что прямо противоположно тому, о чем просили наши предшественники. А еще у Джованни двоюродный брат Марко из Венеции, и он очень милый, так что мы, возможно, хотим союза с Венецией, а не с вами. А еще нам вдруг понравилась Франция, жена Пьетро, кузина Бона, француженка. Прилагаем совершенно другой проект договора, который противоречит предыдущему проекту, который вы рассматривали. Всего хорошего, подписано: Девять Чуваков в Башне». Аргх!

Разумеется, люди, чьи имена вытягивали во флорентийской лотерейной системе, не были нейтральными гражданами, а элитными владельцами бизнеса, столь же осведомленными и вовлеченными в политику, как современные магнаты, которые лоббируют политиков и формируют политику государств. У этих людей были международные торговые империи, контакты и сотрудники по всей Европе, те политические знания, которые приносит крупный бизнес, и твердые личные мнения о Милане, Венеции, Франции и всех подобных соседях. Все они понимали важность договора с Миланом, но имели в нем разные интересы, так что добиться компромисса от наших вечно меняющихся Девяти Чуваков в Башне было трудно. Для соседей это могло быть крайне раздражающим. Поэтому, если вы герцог Миланский, вы не хотите просто писать в синьорию в башне. Вы пишете главе одного из больших флорентийских семейств, оттимати, тем стабильным властным структурам, которые будут предсказуемы месяц за месяцем, а не изменчивы и вечно меняются, как всегда бывает с представительным правлением. Итак, вы пишете Козимо Медичи.

Козимо Медичи (1389–1464) играет в настольную игру «Сиена». Он использует дорогостоящее дополнение «Флоренция», но игра та же, только на этот раз мы не просто купцы, а банкиры, так что деньги поступают на порядок быстрее, и Козимо разыгрывает суперособый редкий ход: банкир папы римского. Теперь каждый раз, когда монета звякает в кружке в любой церкви христианского мира, он получает свою долю. Как скажет его внук Лоренцо: «Жить во Флоренции очень опасно для богатых, если только вы не контролируете государство»[57]. Флорентийские семьи все боятся своих соседей, и правящий совет, полный деловых конкурентов, которые все боятся переворотов, быстро сокрушит и изгонит любую семью — особенно оттимати — если прошепчут: «Они становятся честолюбивыми». Поэтому Козимо вкладывается. Он украшает церкви. Он строит монастыри. Он финансирует больницы, приюты для подкидышей и юношеские братства (вроде религиозных молодежных лагерей или программ воскресной школы). Он чинит мосты, убирает улицы, финансирует городскую пожарную команду. Когда город решает перестроить очень старую церковь Сан-Лоренцо, Козимо вызывается заплатить за ризницу; когда ризница готова, а город не нашел средств на остальное, он предлагает заплатить за все целиком. «Ура, Козимо! Спасибо, Козимо! Да здравствует Козимо!» Все больше людей любят его, обязаны ему, приходят к нему, когда им нужна помощь, ссуда, работа, адвокат. Вдовы и сироты обращаются к нему. Вскоре четверть Флоренции имеет Козимо в качестве личного благодетеля, и добрая часть из них напрямую у него на зарплате. Теперь, когда девять имен для новой синьории вытягивают наугад, статистически трое из девяти работают на Козимо; среди моря уникальных интересов он командует организованным множеством, так что если он скажет своим людям, чего хочет, он может эффективно контролировать город. Итак, когда герцог Миланский хочет чего-то от Флоренции, он пишет Козимо Медичи, который все еще будет здесь через шесть месяцев! И Козимо все улаживает. Это — то, что внешние силы работают через него — Козимо сам очень целенаправленно культивирует, пиша письма и предлагая помощь соседним правителям и вероятным завоевателям; эта тактика значительно увеличивает его власть, поскольку человек в городе, который дружит с правителями ваших соседей, — могущественный человек, и эти соседи хотят, чтобы он и его семья оставались у власти.

Отступим на минуту: этот процесс коррупции не должен заставить вас заключить, что система Девяти Чуваков в Башне никогда не работала или что жеребьевка (управление по лотерее) — неработоспособная идея. Флорентийское правление по жребию процветало целых 150 лет, прежде чем Козимо начал серьезно обыгрывать систему — намного дольше, чем большинство современных электоральных демократий продержались до своего первого серьезного столкновения с коррупционным захватом. Любой набор правил можно обыграть со временем и хитростью, и со временем такие изобретения, как джерримендеринг[58] и подавление избирателей, так же неизбежны, как компьютерные вирусы и взломы программного обеспечения. Когда наш друг Макиавелли заметил, что все институты постепенно развращаются и требуют реформ, он с таким же успехом мог писать о 1990 годе, как и о 1490-м. Когда мы изучаем прошлое и смотрим на институты после их краха, тот факт, что мы знаем, что они в конце концов потерпели неудачу, заставляет легко забыть, как долго и впечатляюще они выдерживали удары судьбы, которым многие другие институты поддавались за гораздо меньшее время. Тот факт, что мы знаем, что Римская империя пала, ведет к вводящему в заблуждение вопросу: «В чем был фундаментальный изъян, из-за которого пал Рим»? вместо более важного вопроса: «Как, черт возьми, она просуществовала так впечатляюще долго?!» Точно так же, когда вы слышите, что эта фантастически причудливая флорентийская система функционировала 150 лет в основном так, как задумано, и еще столетие в различных стадиях в основном функциональной коррупции и реформ, помните, что США еще не побили этот рекорд, и большинство современных государств тоже, в то время как столь же сложная республика Венеции просуществовала 1100 лет (с 697 года н. э. до Наполеона) — рекорд, который практически ни один политический строй не может побить. Жеребьевка работала^{7}, республики работали, но, как и со всеми системами, богатые и могущественные трудились, чтобы заставить эти методы работать на них.

Вернёмся к крупному плану: власть Козимо росла постепенно, начиная с 1430-х годов и окончательно укрепившись в 1450-х, после чего даже другие оттимати имели мало власти по сравнению с этим единственным primus inter pares. Его возвышение не обошлось без риска, сложностей, переговоров, уступок другим оттимати и, неизбежно, сопротивления. В 1433 году была избрана новая синьория, большинство членов которой ненавидели или боялись Козимо, поэтому они объявили его тираном-предателем и заключили в особую тюремную камеру высоко в башне Палаццо Веккьо, где Флоренция держала самых опасных политических преступников, прежде чем повесить их на зубцах стен, чтобы люди могли видеть, как вороны пируют на их плоти. Он подкупил стражу и выбрался. Козимо заплатил 300 золотых флоринов (втрое больше годового дохода обычного человека) тюремщику и 700 — начальнику стражи, а позже писал, что это были двое глупейших людей, которых он когда-либо встречал, потому что он был Козимо Медичи и заплатил бы им десятки тысяч флоринов, чтобы выбраться оттуда!!!

Затем Козимо бежал в Венецию — именно туда бегут, когда приходится бежать в эпоху Возрождения. Почему Венеция? Это был пересадочный пункт для большинства средиземноморских путешествий, что-то вроде аэропорта-хаба эпохи парусов, полный смешения народов, грузов и возможностей. Кроме того, когда Римская империя раскололась ещё во времена Константина, Венеция — в отличие от большей части Италии — была частью восточной империи, ориентированной на Константинополь, а не на Рим. Тысячу лет спустя Венеция всё ещё держалась в стороне от Рима, обращаясь за религиозным авторитетом к Константинопольскому патриарху — или, точнее, могла стратегически выбирать, к какой Церкви обращаться, когда ей удобно, как ребёнок, который просит маму, когда папа сказал «нет». Поскольку никакая высшая власть не могла приказать Венеции выдать еретиков или изгнанников, она была местом назначения для тех, у кого были враги, которых стоило опасаться.

Козимо пробыл в Венеции недолго. Хитроумная комбинация — ссудить венецианцам кучу денег, дождаться, пока его главные соперники (Строцци и Альбицци) перессорятся, и подкупить обедневшего папу Евгения IV, чтобы тот выступил в роли якобы нейтрального арбитра, который, разумеется, встал на сторону того, кто предложил ему $$$, — позволила Козимо добиться отзыва из изгнания. С тех пор, когда проводились лотереи, в «Девяти чуваках в башне» оказывалось ещё больше сторонников Козимо (каковы шансы?!), а тех, кто выступал против него, обвиняли в преступлениях и изгоняли или облагали гигантскими налоговыми счетами, которые вгоняли их в такую долговую яму, что они теряли право занимать должности. (Подтасовывал ли Козимо лотерею? Промедичейские источники часто говорят «нет», тогда как антимедичейские — «да»)^{8}. Козимо укрепил свою власть многими способами, включая стратегическое размещение ополчения Медичи в правительственных зданиях города и старую тактику — дарование себе и своим союзникам временных чрезвычайных полномочий для борьбы с якобы кризисом — полномочий, которые семья будет непрерывно продлевать на протяжении поколений^{9}. Козимо твёрдо держал всё под контролем. Город процветал (благодаря ему? вопреки ему? и то, и другое?), церкви становились величественнее, общественные работы — масштабнее. Флоренция расширяла свои завоевания и амбиции, семьи, близкие к Медичи, процветали, а те, кто не был близок к Медичи, вытеснялись, и та яркая политическая конкуренция купеческих гильдий превратилась в новую, иную, продиктованную Медичи, яркость. Эта смесь (процветание и угнетение) — вот почему нам так трудно ответить на вопрос: Медичи — тираны или нет?

Итак, по мере того как 1430-е годы перетекают в 1450-е, Козимо возвращается во Флоренцию, снова царь горы, но ему приходится много работать, чтобы там остаться. Одна из главных вещей, которые его там удерживают, — это его отношения с могущественными соседями Флоренции. Они хотят, чтобы он был в безопасности и силён, чтобы он мог продвигать их интересы во Флоренции, и их дружба делает его тем, к кому флорентийцы обращаются, если им нужны услуги в Болонье или Милане и т. д. Но одна проблема, с которой сталкивается Козимо, продвигая свои интересы за городскими стенами, заключается в том, что он — купеческое отребье. Он действительно купеческое отребье: семья Медичи была одной из тех оттимати, у которых не было ни капли благородных корней. Но даже если бы это было не так, каждый, кто участвует в управлении Флоренцией, должен играть роль купеческого отребья, поскольку город убил или отстранил от должностей всё своё земельное дворянство, заставив тех немногих, кто остался, играть в игру «Мы вовсе не аристократы!», как союзники (и свояки) Козимо из семьи Торнабуони. С тех пор как дворяне были изгнаны, все флорентийцы крайне настороженно относятся к любому княжескому поведению, видя в нём подозрительное честолюбие, поэтому Козимо должен быть очень осторожен, всегда одеваться и вести себя как простой купец: ездить на осле, а не на лошади, смиренно приветствовать людей на улице, украшать свой дом без вещей, которые ассоциируются с традиционным дворянством, и т. д. Это необходимо, чтобы предотвратить подозрения и нападки изнутри Флоренции, но в то же время это чертовски неудобно за пределами Флоренции, потому что в этом мире нужно быть дворянином (по рождению или возведённым в рыцари или титул), чтобы тебя воспринимали всерьёз на мировой политической арене, командовать войсками или заниматься дипломатией. Флоренция (и многие её соседи) нанимала дворян из других городов поодиночке, чтобы они приезжали и становились её начальниками полиции (подеста), арестовывали людей и следили за соблюдением закона, отчасти потому, что иностранцу больше доверяли в беспристрастном применении закона, поскольку он не был связан ни с одной местной семьёй или фракцией, но также и потому, что никто не отнёсся бы к ордеру на арест серьёзно, если бы он не был подписан дворянином. Ну серьёзно?! Как можно воспринять «Я арестовываю вас именем Цезаря!» всерьёз, если у человека, который это выкрикивает, нет крови Карла Великого и модной шляпы, венчающей его герб? По этой причине долгое время у Флоренции даже не было надлежащих послов — они тоже должны быть дворянами, — так что если вы король Англии и хотите иметь дело с этой раздражающей республикой (Большая Шерсть = важно для Англии!), вам буквально нужно послать человека в порт проверить, нет ли там поблизости изгнанных флорентийцев, работающих в отделениях банков, и спросить, не могут ли они переслать письмо их нелепым «Девяти чувакам в башне».

Чтобы немного смягчить это, флорентийские пополаны (члены той элитной буржуазной пополо, которые состояли в купеческих гильдиях) могли получать ненаследственное рыцарство и иногда делали это, отличившись в армиях соседних дворян или на службе города, но для обоснования этого требовался сложный интеллектуальный проект: мыслители Флоренции первого поколения после Петрарки заново осмыслили рыцаря не как придворного чемпиона или ступень к более высоким рангам, а как военного защитника республики, платоновских стражей, цицероновского всадника (eques), возвышенного за заслуги, тех защитников, которые, по Аристотелю, необходимы для защиты полиса — единственного места, где человек как политическое животное может реализоваться[59]. Статуя Святого Георгия (самого рыцарственного святого) работы Донателло 1417 года, созданная для гильдии оружейников Флоренции, выглядит поразительно больше похожей на Цезаря, чем на Ланселота или Карла Великого, бросая вызов посещавшим город дворянам идеей о том, что право носить оружие и вершить правосудие может проистекать из города и доблести его защитников, а не из происхождения или рыцарства.

^{_{Революционный «Святой Георгий» Донателло в классических доспехах, созданный для ниши гильдии оружейников на Орсанмикеле, 1417 год}}[60]

Это оправдание делало город терпимым к местным рыцарям, но если одеться чуть слишком похоже на Ланселота, то в течение дня весь город загудит подозрениями, и такое осиное гнездо не расшевелить безнаказанно. Что же касается подесты, которого город нанимал каждый год, чтобы арестовывать людей и вершить правосудие, он мог быть и вести себя как дворянин во время своего пребывания, но по истечении года его провожали до ворот, щедро платили и благодарили за службу, а затем навечно изгоняли из Флоренции под страхом смерти — такова была боязнь города перед амбициями дворян.

Итак, Козимо и другие флорентийские семьи оттимати, такие как Строцци и Пацци, богаче императора (Священной Римской империи), и Козимо фактически правит своей страной, но юридически они остаются купеческим отребьем и должны тщательно одеваться как купеческое отребье и вести себя как купеческое отребье, иначе осиное гнездо, которым является их родной город, выпустит сотню тысяч своих гневных жал. Флоренция и её могущественные семьи усердно трудились, чтобы обойти это, играя в сложные игры: цехи обладали честью, цехи имели гербы, семьи имели цеховые гербы — окольный путь для семей к обретению гербов (важный шаг к тому, чтобы к ним относились серьёзно), и они носили очень скромные покрои одежды, но из очень дорогих тканей, или использовали классическое величие, которое не кодировалось как магнатское дворянство. Документы из таких мест, как Милан и Мантуя, иногда называют высшие семьи Флоренции nobili (дворянами) или zentilhomini (джентльменами), показывая, что взгляд со стороны действительно видел их сливающимися с обычными дворянскими политическими классами[61]. Но всё же флорентиец не мог использовать традиционные пути к повышению дворянства, такие как женитьба на соседнем дворянине, работа на короля в обмен на титул или подкуп императора, чтобы тот даровал титул, потому что, если ты это сделаешь, твои недоверчивые флорентийские соседи объявят тебя амбициозным!!! и хлынут толпы и изгнания.

Отличный способ проследить эту последовательность — письма, которыми обменивались Козимо и Франческо Сфорца (1401–66). В начале их карьер Сфорца — всего лишь капитан наёмников, один из семи сыновей своего отца-наёмника, так что Козимо на десять лет старше, выше по положению и близок по статусу к Франческо, поэтому обращается к нему вежливо, но несколько по-отечески. Но наёмники завоёвывают, и Франческо Сфорца вскоре становится маркизом и получает всё больше почестей и титулов, сражаясь за герцога Миланского Висконти, даже женится на единственной наследнице герцога, его блестящей незаконнорождённой дочери Бьянке Марии Висконти (1425–68). В этот момент Козимо всё ещё могущественнее (правитель города, а не генерал и зять правителя), но теперь Козимо начинает подписывать письма своему давнему другу как «Вашего Превосходительства смиренный и недостойный слуга» и т. д. Затем в 1450 году герцог Висконти умирает, и в суматохе соперничающих претендентов и мимолётной Миланской республики Франческо и Бьянка Мария, могущественная чета Висконти-Сфорца, уничтожают соперников, захватывают город и становятся хозяевами Милана. Теперь Козимо и Франческо наконец равны в реальной власти (оба — правители крупных городов), но письмам Козимо приходится тратить едва ли не половину объёма на извинения за то, что он недостоин обращаться к «Вашей Благороднейшей Милости» и т. д. и т. п., в то время как Франческо Сфорца (который раньше был никем!) отвечает Козимо с той шаблонной королевской снисходительностью, которая уместна, когда благородный герцог обращается к купеческому отребью.

Итак, Козимо тратит 32 миллиона долларов на образование своих внуков.

Я не могу выразить это столь же точно, но он тратит на порядки больше, чем тот стражник в башне мог надеяться увидеть за всю свою жизнь, вкладывая это в учителей и книги. Это период, когда одна рукописная книга стоила столько же, сколько дом, то есть дешёвая бумажная рукопись стоила столько же, сколько дешёвая студия, в то время как большой иллюминированный пергаментный том мог стоить столько же, сколько небольшой особняк, а переписывание целой рукописи самостоятельно обходилось по времени и материалам в ту же сумму, что и постройка дома на пустом участке. У отца Козимо, Джованни ди Биччи, было всего три книги, все религиозные, тогда как у Козимо в тридцать лет было семьдесят, включая многие классические произведения (Цицерон, Марциал, Тацит), а также Данте и Боккаччо[62]. Позже он приобрёл ещё много книг дёшево, согласившись оплатить долги коллекционера книг Никколо Никколи после его смерти за низкую, низкую цену в 800 флоринов (примерно 800 000 долларов, подробнее о соотношении флорина к доллару позже).

Эти книги и гнездо учёных, которых Козимо содержит во Флоренции, — действительно крупные расходы по сравнению с тем, что он тратит на строительство целых монастырей и содержание на жалованье трети города. Но это означает, что его внуки Лоренцо и Джулиано Медичи вырастают с самым что ни на есть княжеским образованием: они поют, сочиняют музыку, ставят танцы, пишут стихи на нескольких языках, читают по-латыни и по-древнегречески, участвуют в турнирах (Лоренцо — сносно, а Джулиано — искусно, по крайней мере, по словам Лоренцо) и настолько невероятно хороши решительно во всём, что каждый, кто с ними встречается, описывает, как его ошеломило их остроумие и блеск, — так что забываешь, что они купеческие отродья, уже через пять минут, оказавшись с этими юношами, которые более княжеские, чем князья, в одной комнате. Это огромное политическое преимущество в общении с нефлорентийцами. Когда сын Козимо Пьеро, а затем его внуки Лоренцо и Джулиано наследуют его невероятно шаткую игру во власть, они продолжают править городом, не занимая никакой официальной должности, но копят и используют те самые чрезвычайные полномочия и частные армии и продолжают покупать добрую волю, щедро тратясь на науку и искусство, строя церкви и принимая сирот, — тщательно просчитанное применение благотворительности. Отличный пример — Юношеское братство святых Космы и Дамиана, благотворительная молодёжная группа, основанная Козимо и финансировавшаяся семьёй, которая поддерживала и обучала поколения флорентийских юношей, гарантируя, что даже когда власть семьи оспаривалась, всегда найдутся сотни дюжих флорентийцев, выросших с ежедневными молитвами за упокой души своего великого благодетеля Козимо Медичи, готовых поднять знамя Медичи и выкрикнуть боевой клич Медичи — деньги потрачены не зря[63]. Был ли у всех этих благотворительных трат и искренний, благочестивый аспект? — мы доберёмся до этого щекотливого вопроса через пару глав.

Во времена власти внуков Козимо они тратили и тратили вот так, пока при Лоренцо банк Медичи не потерпел-таки банкротство — как наша настольная игра «Сиена» подходит к финалу. Лоренцо щедро тратился на политическое влияние, на легитимность и на превращение банковского капитала в землю — вид богатства, который приносил не так много ежегодной прибыли (плохое вложение с чисто капиталистической точки зрения), но давал статус и легитимность, поскольку земля была тем, что имели дворяне/магнаты^{10}, и чего ожидали от политических классов за пределами своеобразной флорентийской республики. Благодаря этому процессу превращения денег во власть Лоренцо сумел с большим искусством избежать нескольких войн и сделал своего второго сына кардиналом.

Тиран ли Лоренцо Медичи? Давайте спросим наши икс-факторы.

Для Буркхардта Лоренцо — герой, философ на троне, который хитроумно, но блестяще взращивает величайших художников и учёных Флоренции и олицетворяет её дух. Буркхардт пишет:

В гимнах Лоренцо, которые мы склонны считать высшим продуктом духа этой школы, излагается безусловный теизм — теизм, который стремится рассматривать мир как великий нравственный и физический Космос. В то время как люди Средневековья смотрят на мир как на юдоль скорби, которую Папа и Император призваны охранять от пришествия Антихриста; пока фаталисты Возрождения колеблются между периодами переполняющей энергии и периодами суеверия или тупой покорности, здесь, в этом кругу избранных духов [т. е. учёных, поэтов и художников вокруг Лоренцо], отстаивается учение о том, что видимый мир был создан Богом в любви, что он есть копия образца, предсуществующего в Нём, и что Он навеки останется его вечным двигателем и восстановителем. Душа человека может, познавая Бога, заключить Его в свои тесные границы, но также, любя Его, сама расшириться до Бесконечного — и в этом блаженство на земле[64].

Это не просто какой-то кусок из Буркхардта, это самый последний абзац его эпохальной книги, финал этого magnum opus, который восхитил целое поколение своим портретом истинного света современности.

Но всего несколькими годами ранее, в 1859 году, книга Паскуале Виллари «Джироламо Савонарола и его время», которая тоже произвела фурор, убедив читателей, что Возрождение было рождением национального духа, описывала Лоренцо как отвратительного, пафосного тирана-злодея, а радикального доминиканского проповедника Джироламо Савонаролу (1452–1498) — как истинного героя Ренессанса за его мужественное противостояние деспотии Медичи. Виллари был родом из всё ещё испанского Неаполя, был изгнан за участие в провалившейся революции 1848 года и впоследствии стал ключевой фигурой в объединении Италии. В изгнании во Флоренции он изучал архивы, и то, что говорило ему с пыльных страниц, были ренессансная республика, libertas и борьба Савонаролы с властителями Медичи, которая казалась Виллари предвестием борьбы Италии за объединение и самоуправление. Что же касается того, что Буркхардт называл «кругом избранных душ» Лоренцо, — те долгие философские вечера, когда с поэтами обсуждали Платона, — в версии Виллари они описаны с фокусом на Анджело Полициано (1454–1494), прославленного поэта, учёного и друга Пико и Лоренцо, прекрасного человека, о котором ходит множество романтических историй (как гетеросексуальных, так и гомосексуальных):

[Лоренцо] сделал [Полициано] своим личным секретарём, библиотекарем, воспитателем своих детей и постоянным обитателем своего дворца. Но в этой новой, роскошной жизни священный огонь поэзии, кажется, угас; возросла лишь его эрудиция, и со временем она стала поистине необычайной. Лоренцо извлёк немалую выгоду из услуг и бесед столь учёного человека; но слава [Полициано] сильно пострадала от этой близости; ибо с этой связью, по всей вероятности, связаны те тяжкие обвинения, которые потомство возвело на него — в пороках столь чудовищных, что история не может упомянуть о них без стыда. Другим близким другом Лоренцо был Луиджи Пульчи… человек причудливого и весёлого нрава, каких поискать; скептик, исполненный иронии; преданный наслаждениям и упоению чувств; посвятивший себя Лоренцо душой и телом; его неизменный спутник в ночных увеселениях — во всех его дозволенных и недозволенных излишествах[65].

Этот раскол между Лоренцо-героем и Лоренцо-злодеем не ограничивается девятнадцатым веком (хотя гомофобная окраска по крайней мере ослабла). Среди книг, которые сегодня часто можно найти в публичных библиотеках и музейных магазинах, Лоренцо — злодей в «Деньгах Медичи» (2005) Тима Паркса, «Огне в городе» (2007) и «Апрельской крови» (2004) Лауро Мартинеса, а также в «Смерти во Флоренции» (2011) Пола Стрэтерна, но герой — в «Доме Медичи: Взлёт и падение» (1999) Кристофера Хибберта, «Magnifico» (2008) Майлза Ангера и «Возрождении в Италии» (2014) Гвидо Руджеро, тогда как в «Истории Флоренции 1200–1575» (2006) Джона Наджеми и «Семье Медичи» Мэри Холлингсворт он нейтрален[66]. Эти книги сильно различаются по своему подходу к истории и по тому, насколько нейтральным или оценочным должен быть тон, поскольку одни выходят в академических издательствах (Мартинес, Руджеро, Наджеми), а другие — в массовых (Паркс, Стрэтерн, Ангер, Хибберт, Холлингсворт) с разными представлениями о целях исторического письма, но у всех у них чрезвычайно похожие обложки, и они стоят на одной полке в книжном магазине Уффици, где турист, колеблющийся между «Деньгами Медичи» и «Домом Медичи», сам того не зная, вот-вот войдёт в одну из двух параллельных вселенных, встретив двух Лоренцо и два Возрождения. Несколько лет назад в Исторической лаборатории (в институте во Флоренции, чей еврейский основатель Бернард Беренсон был спасен Герхардом Вольфом во время Второй мировой войны) мы провели конференцию на тему «Являются ли Медичи тиранами или нет?». Опубликованные впоследствии доклады разделились ровно пополам: «да» и «нет»[67].

Проблема здесь в икс-факторах. Лоренцо — союзник одних икс-факторов и противник других. В зависимости от того, что, по вашему мнению, составляет дух Возрождения (и современности), какие вопросы вы пришли задавать Ренессансу, одни и те же факты могут выглядеть совершенно по-разному. Если ключ к Возрождению — республиканское гражданское участие и протодемократия, то Лоренцо и Медичи его подавляют, искажая и ограничивая республику, даже изгоняя нашего парня Макиавелли и заменяя искусство соперничающих купеческих гильдий самовозвеличивающим искусством одной семьи. Если ключ к Возрождению — Разум, пробивающийся сквозь пелену невежества (наш проблемный термин гуманизм), то Лоренцо — философ-правитель, который взращивал и воплощал этот свет. Если икс-фактор — экономика, и вы здесь ради рождения современных финансов, то Козимо и его отец — суперзвёзды, но вы, возможно, поморщитесь в тот момент настольной игры «Сиена», когда нужно разорить себя, превращая деньги во власть — это не двигатель создания богатства, это провал. Банк Медичи рухнул при Лоренцо, так что в «Деньгах Медичи» он — мот, который по глупости выбросил самое важное, деньги! И если бы не его дурацкое пренебрежение несравненной важностью финансов, Медичи могли бы до сих пор быть банком, как аугсбургская семья Фуггеров, вместо того чтобы выбросить важное ради неважного: возвращения Платона миру, революции в искусстве и политической мысли и возведения своей крови на все троны Европы[68]. Если вы здесь ради какого-то другого икс-фактора — пробуждения Современного человека, первого шага к разрушению аристократического господства и приближению к Просвещению, — то Лоренцо, купецкое-отродье-более-князь-чем-князья, может стать вашим триумфальным финалом.

Как и в случае с нашими скандинавскими гренландцами, старые ошибки, которые кажутся правильными, преследуют наши представления о Лоренцо. Момент «викинги едят рыбу» для Лоренцо — это обвинение в хищении из флорентийского приданого фонда. Это был фонд, управляемый городом: вы могли внести деньги, когда у вас рождалась девочка, и если она доживала до замужества, вы получали гораздо большую сумму на её приданое — дополнительные деньги поступали частично от инвестиций, частично от большой доли девочек, умерших слишком рано. Лоренцо при жизни обвинялся врагами в хищении из приданого фонда, и его расточительные траты на искусство и культуру приводились как доказательство. Хищение у юных девушек — это ужасно, и лагерь «Медичи-тираны» ухватился за эту деталь, используя её для создания образа Лоренцо-паразита, который иссушил город дотла ради своей роскоши. Но дело в том, что флорентийцы хранили все свои квитанции, и к 2009 году историки, включая Элисон Браун и Ричарда Голдтуэйта, подсчитали каждый флорин и определили, что нет, каждый грош, поступивший в приданый фонд, был выплачен обратно, а все расходы Лоренсо соответствуют его законным источникам дохода[69]. Потребовалось 500 лет, но вердикт — «не виновен». Однако икс-факторы всё ещё формируют восприятие этого факта, потому что Голдтуэйт — экономический историк, которому не особенно важно, виновен Лоренцо или нет; его гораздо больше волнуют соотношения зарплат и методы бухгалтерского учёта, поэтому его оправдание Лоренцо погребено мелким шрифтом на 300-й странице фолианта, которым можно оглушить персонажей «Клуэдо». Поскольку даже специалисты по Лоренцо редко углубляются в экономическое крыло Исторической лаборатории, многие новые книги продолжают повторять ныне опровергнутое обвинение в хищении.

Ещё одна распространённая критика в адрес Лоренцо — судебный процесс. Лоренцо удочерил двух младших кузенов со сбивающе похожими именами Лоренцо и Джованни ди Пьерфранческо де Медичи (внуков младшего брата Козимо). Когда они достигли совершеннолетия, они подали на Лоренцо в суд из-за своего наследства, попечителем которого он был. Долгое время это описывалось как доказательство жадности Лоренцо (обокрал сирот, которых удочерил!), но историки позже поняли, что в ту эпоху судебный процесс для урегулирования наследства был стандартной практикой — именно так обычно разрешались вопросы наследования во флорентийских богатых семьях пополанов[70]. Лоренцо действительно передал им часть наследства и заявил, что остальное потратил на их чрезвычайно дорогое образование, как его отец и дед тратили на его собственное. В эпоху, когда книга стоила как дом, нам понадобился бы ещё один Голдтуэйт, чтобы подтвердить или опровергнуть утверждение Лоренцо, что каждый флорин наследства мальчиков пошёл туда, куда следовало. Два юных Медичи действительно отдалились от главной ветви семьи, что многие приписывают воровству Лоренцо, и это на 100 процентов правдоподобно, но столь же правдоподобно, что юные кузены Медичи были лично отчуждены сыном и наследником Лоренцо Пьеро, который был на десять лет их младше и рос вместе с ними, — сложной фигурой, которую многие источники описывают как властного и самоуверенного, очень осознающего свой статус будущего почти-властелина города и склонного действовать на нервы своим старшим кузенам[71]. Обе версии рассказываются в разных книгах, в зависимости от того, какой Лоренцо поддерживает тот или иной икс-фактор.

Деталь, которая не кажется особенно тиранической современному человеку, но в то время воспринималась как серьёзный предупредительный сигнал, — это женитьба Лоренцо в 1469 году на Клариче Орсини (1453–1488), римлянке (не флорентийке!) из знатной магнатской (не купеческой!) семьи. Орсини были очень стратегическим выбором: самый влиятельный гвельфский род, давние союзники гвельфской Флоренции, и хотя многие сыновья и кузены семьи носили титулы барона того-то или графа того-то, основная ветвь была республиканской знатной семьёй, частью республиканского городского правительства Рима, с родословными, восходящими к древним сенаторским родам, подкреплёнными древними документами, предоставленными в том числе Петраркой (SPQR). Этот брак дал патронажной сети Медичи огромный охват в Папском городе, где всё решается, а значит, у сыновей Лоренцо появился бы дядя — действующий кардинал с правом голоса, и Флоренция теперь могла нанимать капитанов-Орсини для командования своими войсками с гораздо меньшим страхом перед постоянной проблемой наёмников, переходящих на сторону врага, если тот предложит больше, — кровь оказалась гуще сиюминутных денег[72]. Но флорентийские оттимати должны были избегать уподобления магнатам, а не искать браков, которые дают им шуринов с войсками и дворянскими титулами. Так что, хотя от брака была выгода и для всего города, и для сети Медичи, реакцию Флоренции хорошо резюмирует замечание Макиавелли об этом браке: когда ты не хочешь иметь соседей родичами, это значит, что ты хочешь иметь их рабами, и потеряешь их как друзей, поскольку они должны опасаться, что ты пытаешься сделать себя государем[73].

Момент, который даже Лоренцо признавал пятном на своей репутации, — это разграбление Вольтерры в 1472 году, также подробно описанное Макиавелли. Вольтерра была древним и гордым, но небольшим тосканским городом, самоуправляющимся, но находившимся под протекторатом Флоренции и платившим ей ежегодную дань. Возник спор из-за залежей квасцов — редкого и чрезвычайно ценного химического соединения, используемого для закрепления красителей. В то время почти монополия Медичи на торговлю квасцами была для семьи крупным источником дохода. Этот недавно обнаруженный источник квасцов был заявлен консорциумом флорентийцев, вольтерранцев и сиенцев, но жители Вольтерры обвинили консорциум в получении прав путём мошенничества и захватили шахту силой. Лоренцо попросили выступить арбитром, и он решил дело в пользу консорциума, но когда те (с головорезами) попытались вернуть шахту, насилие переросло в бунт, который задел за живое обиду Вольтерры на флорентийское господство, что привело к линчеванию нескольких флорентийцев и их союзников.

Флоренции пришлось реагировать, и все источники сходятся на том, что именно Лоренцо выступал за демонстрацию силы, отправив армию, чтобы запугать город и принудить его к покорности — метод, который недавно сработал с городом Прато. Лоренцо нанял Федерико да Монтефельтро, капитана-кондотьера, похожего на Франческо Сфорца, который вознёсся на трон Урбино так же, как Сфорца — в Милане, и который был настолько крут, что, как говорят, когда он потерял глаз в битве, он (в эпоху без анестезии) велел своим хирургам удалить переносицу, чтобы лучше видеть другим глазом (возможно, вы видели его знаменитый портрет в Уффици и задавались вопросом о его странной форме носа).

Федерико да Монтефельтро также был крёстным отцом Лоренцо — часть усилий семьи по установлению дружеских отношений с соседними державами, обладающими военной силой, — и в то время Лоренцо использовал свои учёные связи, чтобы помочь герцогу собрать знаменитую впоследствии библиотеку Урбино[74]. Федерико осадил Вольтерру, которая продержалась месяц, затем сдалась, а затем… кто-то потерял контроль над ситуацией, и солдаты разграбили город — и солдаты Федерико, и наёмники, которых Вольтерра наняла для своей защиты (нередкий исход наёмнической войны, много обсуждаемый Макиавелли).

Описания разграбления Вольтерры, созданные в Исторической лаборатории и которые вы можете встретить в библиотеке или книжном магазине, чрезвычайно разнятся в том, как они представляют этот инцидент и степень вины Лоренцо:

Мэри Холлингсворт, 2018: «Подобно государю, которым он желал быть, Лоренцо не сумел провести различие между собственными частными интересами и интересами государства»[75].

Лоуренс Ротфилд, 2021: «… он провалил свой первый внешнеполитический тест»[76].

Джон Наджеми, 1993: «Вольтеррская резня и заговор Пацци проистекали из этих дисфункциональных аспектов того, как Медичи использовали патронаж в качестве средства удержания власти»[77].

Марчелло Симонетта, 2008: «Лоренцо приказал устроить во Флоренции пышные торжества в честь подвига Федерико… то, как [Лоренцо] справился с текущим кризисом, представляется как минимум неуклюжим, а как максимум — преступным. В конце жизни Лоренцо признал, что война с Вольтеррой была его величайшей ошибкой, — суждение, которое потомство в целом подтвердило»[78].

Кристофер Хибберт, 1973: «Узнав о случившемся, Лоренцо немедленно поскакал в Вольтерру. Он сделал всё возможное, чтобы заверить жителей, что его сограждане во Флоренции глубоко сожалеют о бесчинствах, и раздал деньги пострадавшим. Его сожаление было, очевидно, искренним; но невозможно было упустить из виду тот факт, что именно он выступал за применение силы»[79].

Джанет Росс, 1910: «Философ, дипломат, язычник, весьма склонный к поклонению Венере, как сообщает нам Макиавелли, христианин, как явствует из его Laudi и Capitoli, написанных, очевидно, con amore, верный друг, щедрый и добрый, — и тем не менее его обычно обвиняют в том, что он приказал разграбить Вольтерру, — что, однако, теперь доказано, было подстроено наёмниками, нанятыми для защиты города»[80].

Гвидо Руджеро, 2014: «Политические реалии его времени часто заставляли Лоренцо выглядеть скорее тираном, чем принцем. И правление Лоренцо хорошо иллюстрирует, как правитель, даже неофициальный, мог легко скользить туда-сюда между этими двумя ролями… Роль, которую Лоренцо сыграл в этом эпизоде, остаётся предметом споров по сей день… Тираном или принцем?»[81]

А за ужинами после конференций в Исторической лаборатории я слышала от коллег откровенные замечания — от «Такой человек, как Лоренцо, мог бы сегодня перевернуть эту страну» до «Разумеется, Лоренцо Великолепного никогда не существовало, это выдумка позднейшей пропаганды».

Лоренцо, безусловно, всю оставшуюся жизнь сожалел о вольтеррской резне, но было ли это глубокое, покаянное сожаление человека с совестью или эгоистичное сожаление интригана, чья репутация пострадала, — зависит от того, какую книгу вы случайно снимете с полки. (Нас в Исторической лаборатории учат постоянно всё перепроверять, и мы до сих пор спорим, действительно ли Франческо да Монтефельтро велел хирургам удалить ему переносицу!)[82]

^{_{Портрет Федерико да Монтефельтро с сыном Гвидобальдо кисти Педро Берругете и Юстуса Гентского, 1475 г. Портрет, предполагающий, что вы сидите в полных доспехах и читаете дорогие книги, сочетает в себе воинскую и петрарковскую легитимность}}[83]^_.

И ещё — подагра.

Лоренцо страдал хроническим заболеванием, которое в источниках описывается как подагра. Описания и письма свидетельствуют о сильных болях, из-за которых ему было трудно ходить, о многих днях, когда он вёл дела лёжа в постели, и о многочисленных поездках на термальные источники для лечения. У матери Лоренцо, Лукреции Торнабуони (из семьи «мы совершенно точно не знатные Торнаквинчи», тоже была подагра, как и у его отца, известного как Пьеро «Подагрик» (только у него?! она была у всех!!). У его деда Козимо она тоже была, и у нас есть письмо миланского посла, который описывает встречу с Козимо и двумя его сыновьями, Пьеро и Джованни, — все трое лежали рядом в постелях и проводили деловую встречу, не в силах стоять[84]. Козимо приказывал слугам носить его по дому и издавал громкий вопль всякий раз, когда они приближались к дверному проёму; когда один слуга спросил, зачем он кричит, Козимо ответил, что если он подождёт и закричит после того, как они со всего размаху врежут его головой о каменный косяк, это уже не поможет.

Подагра — это воспалительное заболевание суставов, вызванное повышенным содержанием мочевой кислоты в крови, из-за чего в суставах образуются кристаллы кислоты. Причиной могут быть диета, поражение почек, а также генетика, и классические источники скажут вам, что подагра вызывается непомерно роскошными пирами и распутным образом жизни богатых либертинов. «Болезнь богачей» или «болезнь королей» долгое время считалась доказательством расточительности и порочного характера, особенно в регионах, находившихся под влиянием морализирующего кальвинизма, так что рассказы о подагре Лоренцо вместе с ограблением племянников и хищениями из приданого фонда служили доказательством его злодейства. Представление о подагре как о доказательстве порочности настолько пропитывает старые исторические труды этого периода, что его часто повторяют без особых сомнений[85]. Но теперь мы знаем, что существуют генетические факторы, и это заболевание — или по крайней мере похожие состояния — было наследственным в этой семье. Учитывая плачевное состояние медицинских знаний в эпоху Возрождения, мы даже не знаем, была ли тем, что они называли подагрой, именно подагра. Недавняя группа учёных, исследовавших останки Лоренцо, предполагает акромегалию — состояние, вызванное избытком гормона роста, часто из-за опухоли гипофиза, и, что примечательно, не являющееся наследственным[86]. Если мы переосмыслим состояние Лоренцо как акромегалию в сочетании с наследственной склонностью к изнурительному артриту^{11}, или, в более общем смысле, как хроническое заболевание и хроническую боль, он перестаёт казаться распутным либертином и начинает выглядеть как пример из практики по инвалидности.

О подагре Лоренцо обычно упоминают очень заметно в описаниях Лоренцо-злодея (гораздо чаще, чем, например, о подагре Козимо), и это соответствует стереотипу о богатом, продажном ростовщике, но те же самые описания часто обсуждают других знаменитостей того периода, не упоминая, что они тоже страдали подагрой — крупных фигур, таких как папы Иннокентий VIII, Пий II, Пий III и Пий IV, флорентийский политический лидер Бартоломео Скала, герцоги Лодовико Сфорца, Гвидобальдо да Монтефельтро и Франческо Мария делла Ровере, император Карл V и султан Мехмед Завоеватель. Об их подагре умалчивают в книгах о Медичи и Флоренции, и даже их биографии обычно ограничиваются единственной сноской без того, чтобы это рассматривалось как комментарий к их моральному облику. Изнурительная хроническая боль против «болезни богачей» — разница кроется в словах историка. С точки зрения активизма в защиту прав инвалидов, тревожно, насколько чаще книги обвиняют Лоренцо в тирании из-за его подагры, чем упоминают тот факт, что он продолжал использовать те якобы временные чрезвычайные полномочия, которые его дед Козимо обеспечил для семьи. Вполне уместно, что 50 процентов докладов на той конференции о том, были ли Медичи тиранами, пришли к выводу да!, но жизненно важно, чтобы такие выводы основывались на надёжных доказательствах, а не повторяли плохие доказательства о подагре, судебных процессах и т. д.^{12}

Однако не все исторические труды делают из Лоренцо или подобных ему фигур героя или злодея. Ни одна из книг, которые я цитировала о Вольтерре, не посвящена напрямую Лоренцо и уж точно не тому, герой он или злодей. Историки XIX века действительно писали целые книги, тезис которых сводился к такой-то был хорош или плох, но более современные продукты Исторической лаборатории, напрямую посвящённые какой-либо фигуре — как, в случае Лоренцо, книга Ф. У. Кента «Лоренцо и искусство великолепия» — обычно избегают чёрно-белых оценочных суждений и сосредотачиваются на примерах, показывающих сложную фигуру, например, как Лоренцо построил много домов в тогда пустых кварталах к востоку от Палаццо Медичи, что, как отмечает Кент, привело ко многим результатам: созданию столь необходимых рабочих мест и жилья, получению дохода от аренды, украшению города, увеличению числа людей, обязанных Медичи, но также и помешало соперничающей семье Ручеллаи использовать эту землю — сочетание корысти с благотворительностью[87]. Аналогично, мой дорогой друг Брайан Макссон в своей «Краткой истории Флоренции и Флорентийской республики» настроен к Лоренцо более негативно, чем некоторые книги (включая эту), но хорошо подмечает, что нам нужно понимать Лоренцо не как героя или злодея, а как человека, который обладал властью и осуществлял её множеством увлекательных способов, законных и незаконных, и который принёс и пользу, и вред; он уместно добавляет, что, если бы семья Медичи не взломала систему и не доминировала во Флоренции, это сделала бы какая-нибудь другая семья флорентийских оттимати (вероятно, Строцци или Пацци) и совершала бы столько же законных и незаконных действий для удержания своей власти[88]. Но такое нюансированное рассмотрение часто приберегается для основного предмета книги — книги о Лоренцо, — поскольку при написании истории о чём-то другом — об искусстве, банковском деле, Микеланджело, выборах, скульптурных бюстах, доминиканцах, ренессансной Праге — разные фигуры, появляющиеся на периферии книги, часто действительно находятся в отношениях героя или злодея по отношению к теме этой книги: герой для покровительства искусству, злодей для республиканских институтов. Последняя книга, которую я видела и которая некритически повторяла старые утверждения о порочной, скупой подагре Лоренцо, была книга 2017 года о Макиавелли, где семья Медичи, пытавшая и изгнавшая его, естественно, выступает в роли злодея[89].

Более широкие книги тоже — те, что охватывают всё Возрождение или европейскую историю в целом, — часто имеют избранные темы (расцвет банковского дела, предпосылки Реформации), по отношению к которым та или иная фигура, упомянутая вкратце, служит врагом или другом. И кроме того, уголки Исторической лаборатории, производящие академическую и серьёзную научно-популярную литературу, составляют лишь малую часть более обширного пространства, где варятся идеи об истории. Вопросы героя и злодея повсеместно встречаются во многих видах исторических сочинений: игривых популярных историях, детской научно-популярной литературе, исторической беллетристике (видеоигры, телевидение), которой нужны герои и злодеи, учебниках, которые часто прибегают к «хорошему» и «плохому», стремясь уместить столетие в один вопрос с множественным выбором, и т. д. Поскольку все люди сегодня получают первое знакомство с историей из популярных источников (учебники, детские книги, романы, музеи, игры, телевидение), большинство наших первых встреч с любой исторической фигурой происходит в образе героя или злодея, а более нюансированные исторические труды всегда пишутся для аудитории, которая сначала познакомилась именно с такими портретами героев и злодеев.

Если снова отступить на шаг назад, мы получим другого Лоренцо, если подойдём к нему в поисках другого икс-фактора. Точно так же мы получим другое Возрождение, если у нас будет иное представление о том, что определяет современность.

Ищем ли мы индивидуализм? Национализм? Капитализм? Секуляризацию? Возрождение античности? Рождение гуманитарного образования? Расцвет среднего класса? Банковское дело? Инвалидность? Искусство? Если искусство, то то, в которое мы влюбились, — это статуи на Орсанмикеле, заказанные цеховыми гильдиями, или «Боттичелли», заказанные Медичи?

То, что мы ищем в Возрождении, меняет и его хронологию. Искусство и архитектура, или театр, литература и поэзия — вот что часто приводит к нему людей, что легко превращает Возрождение в нарратив взлёта и падения, расцвета гениев, движущихся к некой вершине, для каждого вида искусства своей (Брунеллески, Микеланджело, Ариосто, Шекспир), а затем деградации от неё. А поскольку Возрождение — оооочень долгое, любая полка с книгами о нём может предложить с десяток разных Возрождений, чьи вершины могут приходиться как на 1401 год — конкурс Гиберти и Брунеллески за право создать флорентийские «Райские врата», — так и на премьеру «Гамлета» в 1600 году.

Я оставила одну нить за пределами этой истории историй — нить, которую часто упускают: женщин.

Я не имею в виду женщин эпохи Возрождения. Я имею в виду женщин-историков.

Многие из тех, кто изучал Возрождение ок. 1900 года, были привлечены романтикой в смысле XIX века: драма, интриги, величественные декорации, любовь, напряжение, зловещее предвестие ливня, стучащего по плющом увитым карнизам разрушенного аббатства. Ещё в 1922 году у Дойла Шерлок Холмс жалуется, что его экономка читает «любовный роман», потому что существовали и нелюбовные романы, а в другом рассказе Ватсон спрашивает женщину: «Была ли в этой свадьбе какая-то романтика, что-то тайное или загадочное?» — ведь в свадьбе есть романтика, только если есть недоброжелательный соперник или скрытое прошлое[90]. Романтика была тем, что случалось в местах, которые посещали в отпуске: палаццо Большого путешествия в Италии или суровые швейцарские замки, где разворачивается действие стольких готических романов. Очарование зловещего блеска, дворцовой декадентности и роковой женщины Лукреции Борджиа — тоже часть романтики в этом смысле, атмосферы драмы, которая сохраняется в исторических телесериалах, чьи зрители хотят, чтобы дворцы Возрождения служили декорациями для секса и насилия в придачу к изящным дублетам и пышным платьям.

В девятнадцатом и начале двадцатого века, пока женщины боролись за место в университетском мире, многие из них влюблялись в Италию и писали о ней вне академии. Многие уезжали жить в Италию, становясь экспатриантками из Британии или других стран. Фильм «Чай с Муссолини» (1999) изображает «Скорпиони» — группу английских дам во Флоренции 1930–40-х годов, которые делили свои дни между галереями, архивами и кафе. Будучи в значительной степени исключёнными из подконтрольных университету частей Исторической лаборатории, такие женщины с 1850-х по 1950-е годы реставрировали произведения искусства, корпели над архивами и публиковали популярную историю, полную эрудиции и открытий. Они общались с университетскими мужчинами, часто принимая их у себя в гостях или на салонах. Такие женщины также водили знакомство с такими фигурами, как Джон Эддингтон Саймондс (1840–93), Уолтер Патер (1839–94) и Герберт П. Хорн (1864–1916) — учёными-геями, которых восхищали исторические эпохи вроде Ренессанса и Древней Греции, где гомоэротизм был более приемлем или заметен, чем в их собственные дни, и которые тоже обсуждали икс-факторы и вносили вклад в научное и романтическое сообщество экспатов во Флоренции.

То, что побуждает нас изучать что-то, часто формирует вопросы, которые мы задаём, и это было верно и для тех, кто влюблялся в Италию через романтику. Пока Буркхардт и Виллари исследовали рождение национализма и современного человека, эти женщины задавали иные вопросы: какова была жизнь в этих палаццо? Сколько людей (семья, слуги, гости) в них жило? Что они носили и ели? Как они воспитывали детей? Когда женщины становились монахинями, каково это было? Какие жизни, события, надежды, триумфы и бедствия происходили под этими крышами?

Джанет Росс (1842–1927) была одной из таких женщин. Из английской политической семьи с хорошими связями, она была литературным корреспондентом в Египте, прежде чем переехать в знаменитую виллу на холмах над Флоренцией, где происходит действие «Декамерона». Её дом стал центром для англоязычного населения Флоренции, и поколение учёных ласково называло её «тётушка Джанет». Она помогла историку искусства Бернарду Беренсону купить соседнюю Виллу И Татти, которую он превратил в исследовательский институт, где я написала свою первую академическую книгу. И она опубликовала — сначала кулинарную книгу «Листья из нашей тосканской кухни» (1899), а затем тщательно исследованные исторические труды, включая «Флорентийские виллы» (1901), «Флорентийские палаццо и их истории» (1905), «Историю Пизы» (1909), «Жизни ранних Медичи, рассказанные в их переписке» (1910) и многие другие[91].

Соседка тётушки Джанет по соседней вилле, Айрис Ориго (1902–88), была ещё одной дочерью английского дипломата, вышедшей замуж за незаконнорождённого сына итальянского маркиза. Она публиковала работы о странном римском революционере Кола ди Риенцо (1313–54), святом Бернардине Сиенском (1380–1444), дочери лорда Байрона Аллегре (1817–22) и многих других, а после войны опубликовала свой влиятельный военный дневник (1947) и «Потребность свидетельствовать» (1984), описывающие жизни выдающихся антифашистов[92]. Она также написала свой блестяще новаторский «Купец из Прато» (1957), который, используя семейные бумаги, открыл потрясающе исследованное окно на пересечение повседневной жизни, бизнеса, семьи и государственного управления, положив начало микроистории — жизненно важному методу в Исторической лаборатории сегодня[93].

Таких женщин было много. Джулия Картрайт Эди (1851–1924) опубликовала двадцать три книги, посвящённые Боттичелли, Рафаэлю, Кастильоне, Лукреции Борджиа, Изабелле д’Эсте, итальянскому искусству и более поздним фигурам[94]. Её дочь Сесилия Мэри Эди (1881–1958) посещала Оксфорд (как раз до того, как женщинам стали давать степени), позже преподавала там и публиковала работы о Сфорца из Милана, Медичи, Бентивольо из Болоньи (за эту книгу в 1938 году она получила одну из самых первых докторских степеней, присвоенных женщинам) и «Английскую церковь и как она работает» (1940), которая считалась достаточно важной, чтобы быть напечатанной в разгар Второй мировой войны, несмотря на нормирование бумаги[95]. Розамунд Джоселин Митчелл также опубликовала много книг, включая «Историю Милана при Сфорца» (1907), «Жизнь и приключения в средневековой Европе» (1934) и «Лавры и тиара» (1962), которая до сих пор остаётся одной из лучших работ о папе Пии II, одном из важнейших учёных Ренессанса; вместе со своей невесткой Мэри Дороти Роуз Лейс (1890–1967), которая также преподавала в Оксфорде, Митчелл была соавтором «Истории английского народа» (1959) и «Истории лондонской жизни» (1958)[96]. Хотя современные учёные обычно заглядывают только в «Купца из Прато» и «Лавры и тиару», все эти женщины оказали огромное влияние на всех учёных (мужчин и женщин), которые начинали изучать Ренессанс в двадцатом веке. Я слышала, как крупные историки говорили, что их привёл в эту область Айрис Ориго, но они не признались бы в этом публично, потому что её работа не является формальной наукой. Наследие этих женщин сопоставимо с наследием Буркхардта и Виллари, однако ни одной из них не было в моём списке для чтения, когда я получала докторскую степень, несмотря на то, что их труды в архивах по реконструкции историй и образа жизни ренессансных дворцов были гораздо ближе к современному академическому проекту создания основанных на доказательствах портретов прошлого, чем работам в духе «духа времени» Буркхардта или Барона^{13}. Рождение культурной истории приписывают Буркхардту, но её современное возрождение как основанного на доказательствах метода, в котором меня обучали, в большей степени происходит от женщин, которых я не читала будучи студенткой, чем от мужчин, которых читала. Эта сегрегация, в свою очередь, влияет на другое.

Однажды на конференции в Исторической лаборатории я устала. Конференции длинные, и часто к третьему дню я уже просто не в силах разбирать технические экзегезы неоплатонической ипостасной теургической проекции души Фичино. (Я люблю свою работу, но это тема для «задротов среди задротов»; однажды я выскользнула к питьевому фонтанчику и услышала, как мимо проходят два других историка: «Что там?» — «О, это комната Фичино; там странно».) Поэтому, когда я устаю, я просматриваю каталог в поисках приятной панели без греческого об убийствах, геральдике или — в тот год — шляпах. Я была в предвкушении панели о шляпах. Все мои ренессансные парни на портретах носят шляпы, и эти шляпы сообщают о многом: ранг, статус, свой-чужой. Макиавелли, например, носит чёрную шапочку с маленькими боковыми клапанами, похожую на ту, что носит его босс Пьеро Содерини (1451–1522), но очень отличающуюся от конусообразных шапочек-жёлудей — обычно красных — которые носят большинство моих учёных. Итак, я отправилась на приятную панель о шляпах и вошла в огромную комнату, где было по меньшей мере сто человек, из которых только трое были мужчинами (двое из них явно квир). И тут я поняла, что за все выходные в гораздо меньшей комнате неоплатонизма я видела только двух других женщин.

Гендерный баланс на той конференции был близок к 50/50, но мы разделились по полу по темам, по тем вопросам, которые задавали. Дело действительно было в вопросах: в комнате неоплатонизма были доклады о Пико, но однажды днём я заметила доклад о Пико в другой комнате, и когда я туда пришла, все выступающие были женщинами, аудитория — в основном женщины плюс несколько (преимущественно квирных) мужчин, и вопросы были не о техническом прочтении греческих текстов, а об отношениях Пико, его друзьях, его почти смертельной дуэли — вопросах романа.

То, что мы сейчас называем культурной историей, во многом является потомком тех романтических историй и всё больше становится доминирующей деятельностью в академических частях Исторической лаборатории: проектом создания обоснованных портретов того, каково было жить в другом времени и месте. Если вы откроете последний номер Renaissance Quarterly или каталог издательства «Какой-нибудь университет», вы найдёте гораздо больше исследований таких вещей, как конкретные методы, которые учёные использовали для транскрибирования римских надписей; что мы узнаём о грамотности из того, что люди писали на полях своих библий между [датой] и [датой]; как вице-короли в испанской Мексике использовали пышность и празднества для подавления оппозиции; или как ткани, изображённые на портрете ван Дейка, показывают, что генуэзская знать подчёркивала свой статус, демонстрируя предметы, привезённые издалека^{14}. Волнение от этих исследований, во многом как и волнение от фэнтези или научной фантастики, заключается в том, чтобы мельком увидеть детали иного образа жизни, который могли вести люди, с той лишь разницей, что детали реальной истории в тысячу раз сложнее, увлекательнее и невероятнее всего, что может выдумать любой автор (в этом я как историк и романист могу быть уверена). Люди — это потрясающе, и разные способы, которыми мы жили, потрясающи, их стоит изучать просто ради них самих, как голожаберных моллюсков, образование ледников, баскский язык или кометы, даже если они не дают нам глубоких прозрений о нашем происхождении или о том, как нам жить. Если вам интересно, почему комната шляп на моей конференции была намного больше, чем комнаты Пико или Фичино (даже женский доклад о Пико был крошечным), то шляпы — это ключ к созданию обоснованных портретов жизни в прошлом: из чего их делали, что люди с их помощью хотели сообщить; в то время как комната неоплатонизма — где обоснованные портреты замечательных мыслителей Возрождения смешиваются с нашими спорами об икс-факторах — теперь является гораздо меньшим уголком Исторической лаборатории, маленьким, но восхитительным. Но поскольку 150 лет назад создание портретов жизни Возрождения было женской работой, а икс-факторы — мужской, то, переходя из комнаты в комнату на конференциях сегодня, мы ощущаем этот остаток гендерной окрашенности, того, кто где чувствует себя желанным гостем.

Мои книжные полки тоже отражают это разделение. Большинство биографий на моих полках написаны женщинами: великолепная «Тициан: его жизнь» Шейлы Хейл, фантастическая «Тигрица Форли» Элизабет Лев (о Катерине Сфорца), книги Сары Брэдфорд и Эммы Лукас о Борджиа, Анны Абрахам о Леонардо да Винчи, Дайанн Хейлз о модели для «Моны Лизы», Джейн Стивенсон о Федерико да Монтефельтро, Кристин Шоу о папе Юлии II, Кэролайн Мёрфи о Феличе делла Ровере, Джеррилден М. Вуд об Ипполите Марии Сфорца, Рэми Таргофф о Виттории Колонне, Кэрол Кидвелл и Сьюзен Налезит о Пьетро Бембо, Марины Белозерской о Кираке Анконском, Эрики Беннер о Макиавелли, даже новая книга, которую я взяла о папе Франциске I, написана Фридой Леоне[97]. Почему так много женщин-биографов? Отчасти потому, что женщины до сих пор получают меньше академических должностей, а биография — один из немногих видов исторических сочинений, которые продаются достаточно хорошо, чтобы на них можно было жить (другие историки из маргинализированных групп — квиры, цветные люди — тоже сталкиваются с этим). Историческая беллетристика также позволяет зарабатывать на жизнь легче, чем многие исторические труды, и здесь тоже женщины доминируют в великолепно проработанных романтических романах, которые приводят многих студентов в мои аудитории: «Возвышение Никколо» Дороти Даннет, «Волчий зал» Хилари Мантел, «Белая королева» Филиппы Грегори, «Анна и Карл» Рожи Гастон, столько чарующих историй, от «Поста» (2019) моей подруги Джо Уолтон (о Савонароле) до «Ромолы» (1863) Джордж Элиот (тоже о Савонароле). Но в дополнение к надежде продать достаточно, чтобы жить, биография — будь то художественная или документальная — задаёт те вопросы, которые задавали Джанет Росс и Айрис Ориго: о местах, людях, жизни, о сюжетной части истории.

Эта гендерная окрашенность сохраняется и в вопросах, с которыми историки приходят в Историческую лабораторию: истории жизни и живого опыта привлекают больше женщин (а также история медицины, поскольку тела => гендер => женщины), в то время как истории политики, идей и икс-факторов привлекают больше мужчин. Среди научно-популярных книг о Возрождении, которые сейчас находятся на моей электронной читалке, 23 процента написаны женщинами, из них почти половина — биографии, а те, что не биографии, — замечательные книги, но посвящённые романтическим темам: монахини, одежда, еда, медицина, женская поэзия, экзотические домашние питомцы в ренессансных дворцах, «священный дом», а также «Сиена: Город тайн» Джейн Тайлус, «Дом тайн» Эллисон Леви, «Тайная служба Венеции» Иоанны Иордану (мотив тайн?), Сесилия Ади о миланских Сфорца и четыре книги бесценной Мэри Холлингсворт о меценатстве (кто платит за всё это добро во дворцах?)[98]. Между тем, немногочисленные биографии, которые у меня есть от мужчин, сосредоточены на политике, гении и соперничестве: пять о Савонароле, четыре о Макиавелли, три о Микеланджело, четыре о Медичи, три о Борджиа, одна о султане Мехмеде Завоевателе и одна, недавняя, о Петрарке[99]. Я видела, что эта модель улучшается на протяжении моей жизни, но молодых людей привлекает история через бумажные книги за 15 долларов, а не академические монографии за 180, поэтому разделение повторяется в темах, которые молодые соискатели PhD — мужчины и женщины — уже хотят изучать, когда входят в Историческую лабораторию. Мы в лаборатории много работаем, чтобы поощрять молодых женщин смотреть на политику и идеи, а молодых мужчин — на пространство и живой опыт, но исправление столетнего раскола требует тысячи микросражений, таких же масштабных, как борьба за избирательное право женщин, и таких же малых, как просьба к студенту-политологу задуматься о том, что нам говорит шляпа Макиавелли.

И, конечно, книги, доступные по цене для электронных читалок, чаще используют доступные, традиционные или угождающие публике способы написания истории (истории, герои и злодеи, моральные уроки, большие выводы), в то время как разочаровывающая часть новых академических обоснованных портретов жизни в прошлом доступна только в виде твёрдых обложек за 180 долларов от издательства «Какой-нибудь университет».

К настоящему моменту у нас накопилось несколько определений Возрождения, некоторые из них устарели, но все по-прежнему активно формируют то воображаемое Возрождение, которое мы встречаем в телесериалах и путеводителях:

• Период между Чёрной смертью и Просвещением;

• Начало современности, или та точка в истории, где появился некий определяющий икс-фактор, который мы используем, чтобы делать заявления о том, что определяет современность и каков правильный путь для нашего настоящего/будущего;

• Момент, когда человечество очнулось от застоя Тёмных веков (неверно!);

• Эпоха романтики, драм, разыгрывавшихся в роскошных дворцах…

• Ярлык, который мы в основном используем в европейской исторической науке для периода, начавшегося где-то между 1250 и 1400 годами и закончившегося где-то между 1600 и 1700 годами.

Но нам нужно ещё одно определение, пожалуй, самое важное:

• Золотой век, который люди в Италии ок. 1400 г. изобрели, чтобы описать самих себя.

Когда я оказываюсь среди медиевистов и разговор заходит о гадостях, которые говорят о Средневековье (жестокое, отсталое, суеверное, застойное), я вступаю и говорю: «Ага, это мои ребята из Возрождения виноваты. Извините». Сначала это была шутка, но после последовавшего смешка у медиевистов всегда появляется эта особенная улыбка, словно они хотят сказать: «Я всегда чувствовал, что заслуживаю извинений от Возрождения; спасибо».

Потому что до той части, в которой был виноват Буркхардт, была часть, в которой был виноват Петрарка.

Когда большинство культур рассказывают свою историю, они делят её на периоды: правления, эпохи, династии. Эти деления огромным образом влияют на то, как мы понимаем вещи. На минуту надену шляпу писателя-фантаста: в одном из моих романов люди в воображаемом двадцать пятом веке спорят, закончилась ли Первая мировая война в 1945 году или в 1989-м[100]. Эта деталь всегда заставляет читателей замереть, а потом задуматься: «я могу представить, что кто-то считает Первую и Вторую мировые войны одним целым, как Войны Алой и Белой розы». Впервые я столкнулась с таким вызовом традиционным историческим периодам, когда в детстве смотрела документальный фильм, в котором историк Эжен Вебер назвал Первую и Вторую мировые войны «Второй Тридцатилетней войной»[101]. Странное ощущение, правда? Эта странность — мощная штука.

Люди в европейском Средневековье в основном делили историю на две части: до Рождества Христова и после, до христианства и после него. Для более детального деления использовали правления монархов, династии или «до» и «после» какого-то конкретного события, возвышения, правления или падения. Существовали традиции дальнейшего подразделения, например, шесть веков мира по Святому Августину (от Адама до Ноя, от Ноя до Авраама, от Авраама до Давида, от Давида до Вавилонского плена, от него до Воплощения Иисуса, от Иисуса до настоящего времени). И было ощущение Римской империи как важного периода, который теперь завершился, но связанного с традицией «до Р. Х. / после Р. Х.», поскольку Римскую империю считали частью пришествия христианства. Рим не только христианизировал свою империю через обращение Константина, но и был той законной властью, которая казнила Христа — в средневековых глазах назначение Пилата Цезарем было шагом, столь же необходимым, как гвозди или крест[102].

Многие средневековые толкователи рассматривали мир и историю как дидактические, созданные Богом для нравственного воспитания человека. В этом понимании события мира подобны назидательным мираклям, которые можно было увидеть на праздниках: Бог-Сценарист по очереди вводит персонажей — короля, глупца, злодея, святого — и, видя их судьбы, мы извлекаем нравственные уроки о переменчивой Фортуне, лицемерии, возмездии, ожидающем нечестивых, и наградах, ждущих за страданиями, которые Бог посылает для испытания благочестивых. Бог вообще создал Землю лишь как место для человеческих душ, чтобы они жили, учились и в конце концов выбирали либо Рай, либо Ад, так что у Земли не было собственных законов, она была декорацией для этого нравственного действа, а Бог — Автором. Римская империя была актом этой пьесы (Акт I: выход Адама и Евы… Акт IV: выход Юлия Цезаря), написанным, чтобы научить человечество имперскому величию, закону и справедливости, короче говоря, чтобы дать земной образ верховной власти — императора, который люди могли бы использовать для понимания Бога. Рим был учебным пособием, поэтому империя пала, когда этот урок был усвоен, пособие стало ненужным, как прошлогодний учебник. Многие средневековые и даже ренессансные толкователи смотрели на историю так, и чтобы полностью отвергнуть этот взгляд, нам понадобится наш друг Макиавелли[103].

Два человека, которые несут наибольшую прямую ответственность за изобретение Средневековья — и которые действительно должны извиниться перед медиевистами — оба родом из Тосканы: Петрарка (Франческо Петрарка, 1304–74) и Леонардо Бруни (1370–1444).

Петрарка — который называл дни после Рима эпохой пепла и тени — встретился нам несколько глав назад как главный голос движения, сформировавшего библиотеки, которые, в свою очередь, сформировали юного Макиавелли. В центре внимания Петрарки был Апеннинский полуостров, а не Европа или весь мир. В 1300-е годы Италия была раздираема распрями, переворотами и фракциями. В поэме Петрарки «Italia Mia» мы видим и зарождающуюся концепцию Тёмных веков, и пищу для таких историков, как Виллари, которые видят икс-фактор Возрождения в рождении национального самосознания. Вот её начало:

Да, чума была метафорой Петрарки ещё до того, как он пережил Чёрную смерть.

Именно Петрарка, переживший Чёрную смерть, зажёг воображение Италии идеей намеренного пересоздания эпохи. Утраченные искусства, породившие римский век мира, мудрость Платона и Цицерона, воспитавшая лучших императоров (истинные образы Бога!), — эти секреты, убеждал Петрарка, томились на задних полках библиотек в ожидании возрождения, стоит лишь людям за ними потянуться. (Сила изменить мир — в личности, говорите вы?)

Наш второй виновник, Леонардо Бруни, был ребёнком, когда умер Петрарка, и вырос в то время, когда многие горели желанием создать золотой век, который, по словам Петрарки, могли бы даровать классики. Работая в начале 1400-х годов, Бруни изучал studia humanitatis, служил канцлером Флоренции и, подражая античным римским историкам, написал биографии Цицерона, Данте и Петрарки, а главное — свою «Историю флорентийского народа», которая стала первым трудом, разделившим историю на три части: древнюю, среднюю и новую, то есть то, что мы называем Возрождением[106]. Бруни также наполнил свою историю анализом в подражание античным историкам, поэтому многие называют её первой современной историей, первым аналитическим историческим трудом о послеклассическом времени. Медиевисты тут же нагромождают примеры средневековых хроник, полных сложного анализа[107], и средневековые историки действительно делали невероятную работу, но труд Бруни был иным. Почему? В значительной степени потому, что Бруни активно хотел, чтобы его история казалась иной, и писал, ставя ощущение инаковости одной из своих целей, используя классицизирующую латынь и структуру, чтобы заставить читателя сказать: «Ух ты, это похоже на то, что делали римляне!»

С Бруни у нас появилось три периода — древний, средневековый и новый. Новая эпоха не называлась rinascita ещё целое столетие, но идея трёх периодов и нового, славного периода быстро прижилась из-за её потенциала для… легитимности! Заявлять, что это есть или может быть золотой век, — отличный способ сделать свой режим захватывающим, полным движения, величественным. Другие историки быстро переняли трёхчастное деление, работая в новом захватывающем классическом стиле^{15}. Написание истории стало новым большим делом, потому что можно было поразить людей историей о том, как велик ваш город/народ/семья (или стремится быть таковым), и заставить ваше правление ощущаться как золотой век.

Местный учёный, завершивший историю в новом стиле, может показаться не таким уж большим событием (сегодня мы представили бы себе шумные газетные рецензии, возможно, автор объезжает ток-шоу), но идея этой новой истории, написанной, как у древних, была так захватывающа, что весь город Флоренция объявил специальный праздник, когда Бруни её закончил, и устроил грандиозный парад, чтобы препроводить рукопись в городскую ратушу. Они даже достали Мадонну дель Импрунета — самую-пресамую чудотворную флорентийскую Мадонну, хранящуюся в особом святилище за городом и привозимую в город лишь в крайних обстоятельствах[108]. Процессия с Мадонной дель Импрунета устраивалась не каждый год и даже не каждое десятилетие, и обычно это была отчаянная просьба о помощи (Вот чёрт, наводнение! Вот чёрт, чума!) — устраивать же процессию благодарения за хорошее событие приберегали обычно для случаев, когда город выигрывал крупную битву и выживал в войне. Так что, размышляя о том, насколько захватывающей была история Бруни, представьте себе грандиозный приём в столице, плюс все высшие медали и награды, какие только может вручить правительство, плюс парад десятилетия, плюс все почести, которыми народ осыпал бы полководца, только что спасшего свою страну от завоевания. Что, как ни странно, Бруни и сделал — благодаря ещё одной особой силе, которой обладает написание истории.

Одним из персонажей истории Бруни был Джан Галеаццо Висконти, «Миланская гадюка» (1351–1402), человек, который во всём соответствовал своему крутому фамильному гербу — коронованной змее, пожирающей беспомощного человечка. Устроив засаду и вытеснив дядю, Гадюка захватил герцогский трон Милана, затем завоевал северную Италию до самой Падуи на берегу у Венеции, а потом повернул на юг, до самой Тосканы. Флоренция и её союзник-гвельф Болонья потерпели крупное поражение в 1402 году. В отчаянные последующие дни, по словам Бруни, несколько блестящих флорентийских государственных мужей произнесли перед венецианскими послами страстные и красноречивые речи о преступлениях и беззакониях Гадюки, которые убедили венецианцев встать на сторону Флоренции против Милана, проложив путь к поражению Висконти; и в тот же самый провидческий миг сама Гадюка заболела и, испугавшись оставить своих малолетних сыновей на милость неукротимого гнева объединённых Флорентийской и Венецианской республик, быстро запросила мира, довершив разгром незадачливого завоевателя, ура! Когда история Бруни распространилась ок. 1444 г., внук Гадюки, герцог Миланский Филиппо Мария Висконти, поперхнулся: «Какого чёрта?! Мы не проигрывали ту войну! Дед свалился замертво от грёбаной лихорадки, и войскам пришлось возвращаться домой! Флорентийцы не выиграли у нас ни единого сражения! Венецианцы и не собирались им помогать, а те пафосные речи — чистейший вымысел! Они не могут утверждать, что выиграли войну!» Могут. И утверждают.

Оказывается, историю пишут не победители; историю пишут те, кто пишет истории.

Итак, что вы собираетесь с этим делать, внук Миланской гадюки? Есть только одно: нанять одного из этих новомодных учёных, чтобы он написал историю вашего города и вашей семьи в вашей трактовке, заменив повествование о том, как вы победили своего дядю, на славную историю, где вы постоянно надирали флорентийцам задницу!! Именно это герцог и сделал — именно это сделали все: Милан, Венеция, Франция, Англия, Венгрия, Неаполь и даже честолюбивый друг Козимо Франческо Сфорца. Когда он и его невеста из рода Висконти взяли Милан, он нанял одного из этих учёных петрарковского толка, чтобы тот написал эпическую поэму о его семье. У всех должна была быть история, и все эти новые истории утверждали, что было плохое Средневековье, а мы живём в славной новой эпохе, возрождённой классикой, правители которой могут соперничать с великими князьями из легенд. Даже в Англии, где как раз шла война Алой и Белой розы, дядя малолетнего короля Генриха VI, герцог Хамфри, пытался нанять Леонардо Бруни, чтобы тот приехал в Англию и написал историю, которая укрепила бы шаткие притязания Ланкастеров на трон; вот почему, пока Бруни оставался во Флоренции, наш охотник за книгами Поджо Браччолини всё-таки поехал в Англию, работал на соперника Хамфри, Бофорта, и растолстел на говядине. Все эти новые истории и их скоро появившийся родственный жанр — героический семейный эпос в стиле «Энеиды» — подправляли детали, чтобы выставить нынешних правителей великими и легитимными (самоконструирующий индивидуализм, говорите?), как правило, за счёт того, что выставляли в дурном свете недавно изобретённое Средневековье.

Вот почему все медиевисты заслуживают извинений от Возрождения.

С самого своего возникновения слово «Возрождение» было клеймом на предыдущей эпохе — возрождение, призванное исправить что-то неправильное. Историки пытались сменить название, но трудно подобрать другой ярлык для этого периода. Обычное сейчас словоупотребление в Исторической лаборатории — (вздох) раннее Новое время, что (перефразируя Черчилля) — худшее название для периода, если не считать всех остальных.

Само слово «современный» ужасно. Большинство людей смутно связывают современность с тем моментом, когда люди сняли цилиндры и начали водить машины, но в каждой научной области есть своё определение. Выйдя за пределы Исторической лаборатории и опросив друзей из других лабораторий о том, что для них значит «современность», я получила:

• Современность для изучения Америки — 1492

• Современный английский язык — 1500

• Современная философия и наука — 1600

• Современный политический порядок — 1648

• Современное сельское хозяйство — 1700-е

• Современная экономика 1760

• Современное языкознание 1786 (или 1959)

• Современная политика 1789

• Современная музыка 1812

• Современная мода 1858

• Современное искусство 1860-е

• Современная нейронаука 1890-е

• Современная археология конец 1800-х (или 1942)

• Современная физика и современная архитектура 1900

• Современный бейсбол 1901

• Современная английская литература 1918 (или 1970)

• Современная научная фантастика 1939

• Современная японская литература 1945

• Современная геометрия 1950-е

• Современная биология 1959

• Современная генетика 1962

• Современная женская гимнастика 1972 (или 2006)

• Современные комиксы и графические романы 1983

• Современный покер 1988

• Современное машинное обучение 2012

• Современная геологическая эпоха 12 000 лет до н. э.

• Современная человеческая культура 44 000 лет до н. э.

• Современный биологический вид человека 200 000 лет до н. э.

• Современная биологическая жизнь 65 000 000 лет до н. э.

• Современные структуры ДНК: 530 000 000 г. до н. э.

• Современная война: десятки ответов с 1803 по 2001 г.

• Современные вычисления: десятки ответов с 1820 по 2011 г.

• Moderna по-итальянски: 1250+

На Возрождение можно взглянуть и как на нечто несовременное. Эта эпоха между Чёрной смертью и Просвещением не знала современного научного метода, индустриализации, национальных государств, демократии, гигиены, паровых машин, «Декларации прав человека» и т. д., но это всё же была эпоха, которая существовала и обладала отчётливыми характеристиками — например, стремлением быть золотым веком. Давайте посмотрим, какой она была, не споря о том, что́ в ней современно, а просто описывая, что происходило, современно это или нет.

Одна из суперзвёзд моего уголка Исторической лаборатории — Пауль Оскар Кристеллер (1905–1999). Он один из моих академических дедушек, то есть научный руководитель моих научных руководителей, и один из великих первопроходцев, видевших историю как дисциплину, нацеленную на создание основанных на источниках портретов того, каково было жить в другое время и в другом месте. Как и Ганс Барон, Кристеллер был немецким евреем, бежавшим в США от нацистов, и в дополнение к своей бесценной работе по каталогизации тысяч рукописей в Италии (чтобы другие могли их найти) он изучал, что делали и говорили интеллектуалы Возрождения. В отличие от гражданского гуманизма Барона или секуляристской идеи Разума, сбрасывающего ярмо Веры, Кристеллер утверждал, что Возрождение характеризуется новым образовательным движением, сосредоточенным на классике, которое набрало силу после Петрарки и благодаря ему: studia humanitatis. Кристеллер стремился описать это движение, его сети влияния, практики в классах, его фокус на риторике и стиле, но представлял его как набор общих практик, а не идеологию. Люди, которых он изучал, были уманисти, что он переводил как гуманисты, но для Кристеллера это был набор образовательных практик, не имеющий ничего общего с ценностями современного светского гуманизма.

Подход Кристеллера не выдвигал никаких утверждений о современности, но и не был с ними несовместим. Можно было по-прежнему утверждать, что новая форма образования была модернизирующим шагом, основой современного гуманитарного образования и формирующим моментом соприкосновения Средневековья с заново открытой античностью. И хотя его подход отделял Возрождение от современности, а ренессансный гуманизм — от современного светского гуманизма, большинство людей, приходивших в аудитории Кристеллера, хотели изучать Возрождение — либо из-за искусства, либо потому, что их волновал икс-фактор.

Во многом благодаря Кристеллеру академическая история Возрождения теперь осторожнее с икс-факторами и сосредоточена на исследовании и изображении Ренессанса как эпохи, непохожей на современность. По сути, всё академическое историческое сообщество встало на сторону Кристеллера, отдавая предпочтение основанным на источниках портретам прошлого перед попытками отыскать корни современности, определить исторические эпохи и т. д. В Исторической лаборатории мы по-прежнему устраиваем весёлые перепалки на тему «Ренессанс как современность vs. Ренессанс как абсолютно несовременное явление» — например, несколько лет назад на круглом столе в честь новой биографии Макиавелли, написанной бесценным Крисом Челенцей, разгорелась тёплая, учёная, благопристойная потасовка между Крисом и моим чудесным коллегой Рокко Рубини: является ли Макиавелли принципиально современным или досовременным человеком[109]. Есть у нас и бесценные учёные-провокаторы вроде Роберта Блэка, который раз за разом предъявляет доказательства того, что многие ренессансные уманисти занимались этим скорее ради высокооплачиваемой работы, чем из возвышенных идеалов, и Джона Монфазани, который на каждое громкое заявление о Ренессансе отвечает скрупулёзными примерами того, как практики, которые мы считаем средневековыми, благополучно процветали ещё много веков спустя[110]. Такие провокаторы нам нужны. И вся эта перепалка в Исторической лаборатории — современность? Не современность? Добрый Лоренцо? Злодей Лоренцо? Чёрная смерть => экономика хороша? => экономика плоха? — вот почему, хотя в каждой академической библиотеке уже есть целый ряд книг о Возрождении, Историческая лаборатория каждый год выдаёт новые. Они нам действительно нужны. Особенно чтобы учить нас всегда сомневаться в собственных историях. Кстати, о них…

Я обещала рассказать вам, почему Возрождение похоже на Волшебника страны Оз — великое и ужасное, с чем-то слабым и хрупким за ширмой. Но чтобы сделать это максимально честно, я хотела сначала показать вам, почему мы получаем десятки разных представлений о Возрождении — все настоящие и основанные на фактах! — в зависимости от того, как каждый историк определяет современность и что именно привлекло этого учёного к изучению данной эпохи. Поэтому, прежде чем вы начнёте доверять моей версии Возрождения, вам стоит узнать, как я определяю современность и что привлекло меня к изучению Возрождения.

Как ни странно, когда я начинала работу над докторской по истории Возрождения, мне было всё равно на Возрождение. Я никогда его не изучала и не смогла бы показать вам Флоренцию на карте. Меня интересовала интеллектуальная история — изучение того, как идеи и события со временем формируют друг друга. К истории я пришла через школьную программу по латыни и документальные фильмы на PBS. Документальный фильм «Великая война и современная память» очаровал меня тем, как Первая мировая война повлияла на травматологию и фрейдовскую «Недовольство культурой»; как отчётливо было видно, что война заставила Фрейда пересмотреть свои теории, основанные на Эросе, и добавить инстинкт смерти — после войны, но не до неё. Меня также пленила книга Барбары Такман «Августовские пушки», которая так проникновенно показывает, как мировоззрения тех, кто принимал решения в те роковые недели лета 1914 года, сформировали войну — не так, как кто-либо хотел, а в непреднамеренный ужас, который затем породил фрейдовский инстинкт смерти. Идеи формировали историю, а история формировала идеи — в непреднамеренном, завораживающем цикле. Затем я увидела это и в другие эпохи: как политические и научные изменения в семнадцатом веке сформировали американскую «Декларацию независимости»; как осуждение Сократа сформировало недоверие Платона к демократии; и как Холодная война ощущалась в бумажных научно-фантастических романах золотого века, которые я стаскивала с папиных книжных полок с тех пор, как мне приходилось вставать на цыпочки, чтобы до них дотянуться. Я хотела изучать историю, чтобы узнать не то, что мы считаем правдой, а почему мы считаем эти вещи правдой в определённое время и как события рождают идеи. Мне нравилось осознавать, что ключевые идеи не выскакивают, как Афина, из голов гениев, что они являются результатом прожитого опыта, а иногда — как одновременное изобретение исчисления Лейбницем и Ньютоном — результатом того, что культура созрела для идеи. Мне было всё равно, какое время или место изучать, поэтому, когда я нашла в Гарварде человека по имени Джеймс Хэнкинс, который задавал те вопросы, которые хотела задавать я, и который сказал, что моё классическое образование, приличная латынь и подзабытый французский — хорошее сочетание для изучения с ним Италии эпохи Возрождения, я согласилась.

Затем я провела первый год своей докторантуры, тихо сидя на занятиях и пытаясь скрыть тот факт, что никогда раньше не слышала об этих местах или людях.

К концу второго года я нагнала программу, написала забавную статью о спорах историков о происхождении атеизма и решила посвятить диссертацию Лукрецию в эпоху Возрождения — отчасти потому, что хороший друг подарил мне его книгу, а отчасти потому, что в книгах об эпохе Просвещения часто писали: когда Поджо заново открыл Лукреция в 1417 году (ещё до того, как он поехал на свадьбу Генриха V), возвращение этой радикальной эпикурейской поэмы (где мир состоит из атомов и пустоты без божественного замысла) помогло зажечь искру современной науки. И вот я отправилась в архивы искать атеистов, читавших Лукреция (мы скоро с ними познакомимся), — и вот я здесь, двадцать лет спустя, корплю в Исторической лаборатории, всё так же очарованная тем, как события и идеи формируют друг друга, и особенно главным выводом моей диссертации: воздействие книги или идеи часто происходит не в момент её появления, а десятилетия или даже столетия спустя, когда обстоятельства меняются и заставляют читателей подходить к той же книге с новыми вопросами. Вспомните, как современные постановки «Венецианского купца» становятся мощным инструментом для осмысления антисемитизма XX века — так, как Шекспир и предвидеть не мог: текст может служить новым нуждам в новые эпохи, будь то Шекспир, Макиавелли, Лукреций, Платон или Петрарка.

Теперь вы знаете мои пристрастия и будете замечать, как они проглядывают, когда я буду излагать своё лучшее описание того, как я понимаю Возрождение и его связь со средневековым миром, Чёрной смертью и современностью.

Что послужило причиной Возрождения?

Я скажу вам, что думаю, но только при условии, что вы пообещаете помнить: десять других книг на той же полке, откуда взята эта, дадут вам иные ответы, и большинство из них тоже верны.

Вернёмся к тому письму от друга Макиавелли о его незаконченной истории их отчаянного десятилетия — на протяжении этого путешествия мы ещё не раз будем возвращаться к уже знакомым моментам, чтобы взглянуть на них под новым углом. Итак: 25 февраля 1506 года командующий флорентийскими войсками Эрколе Бентивольо (1459–1507) написал письмо, призывая Макиавелли продолжить его «Деченнале примо» — историю событий этого десятилетия в стихах, труд, который, по мысли Бентивольо, предназначался не их поколению, а потомкам. Вот что он писал:

Об этих днях крушения Якоб Буркхардт, основоположник современного изучения Возрождения, писал:

Кажется, Буркхардт описывает совсем другую вселенную, нежели отчаяние Бентивольо. И всё же в это десятилетие Леонардо, Микеланджело, Рафаэль, Браманте, Жоскен Депре и Ариосто работали над своими шедеврами, а Кастильоне начинал свою службу при дворе Урбино, который вскоре будет воспет в «Придворном» как идеальный образец ренессансной культуры. Этот поток искусства действительно наводит на мысль о мире художественного наслаждения, разительно контрастирующем с отчаянием Бентивольо. Может ли это быть одно и то же Возрождение?[113]

Это двойное видение подлинно и соответствует источникам. Если мы читаем трактаты, речи, сочинения об искусстве, даже большинство политических руководств тех лет, мы видим то, что описывает Буркхардт и на чём сосредоточено массовое понимание Возрождения: осознанный золотой век, бурлящий культурой, искусством, открытиями и соперничающий с античностью за звание самой славной эпохи Европы. Это верно вдвойне, если читать труды, написанные об этих десятилетиях несколькими десятилетиями позже, например «Жизнеописания» Вазари (1550) — первую книгу, назвавшую эту эпоху rinascita, но в которой искусство предстаёт без фона реальной жизни. Вспомните нашего эксперта по костям эпохи викингов Томаса Макговерна, который верно заметил, что в гренландских мусорных кучах не было рыбьих костей, — точно так же Буркхардт был прав, если смотреть на источники, которые смотрел он, а это были преимущественно формальные литературные произведения, и к тому же на итальянском. Если же вместо этого мы прочтём частные письма, которые в те годы летали между Макиавелли и его корреспондентами, мы увидим ужас, вторжения, смерти от чумы, отчаянные попытки человека хоть как-то уследить за постоянно перемещающимися угрозами, окружающими его хрупкую родину, в то время как его друзья и семья умоляют писать чаще, потому что каждая минута молчания заставляет их бояться, что он мёртв. Серьёзные исторические труды, написанные в ту эпоху в основном на латыни, показывают те же события в отшлифованном, изящном виде.

Друг, написавший то письмо, Эрколе Бентивольо, — типичный образец манящего зловещего блеска политической паутины, сплетавшей эти годы. Он не был флорентийцем, а был наёмным командиром, которого Флоренция наняла, потому что ей нужен был чужак — человек, за которым войска будут уверенно следовать, а не торгаш, и не уроженец города, поскольку Флоренция слишком боялась переворотов, чтобы доверить свою армию кому-то из своих. Отцом Эрколе был Санте Бентивольо (1426–62), начинавший как подмастерье кузнеца и простой чернорабочий, но опознанный как незаконнорожденный член семьи Бентивольо, господствовавшей в Болонье (помните Джендри из «Игры престолов»?). Санте призвали стать «Первым гражданином» Болоньи на время, когда все взрослые Бентивольо погибли в засаде. В Болонье маленький Эрколе рос при почти княжеском дворе, со всей роскошью, которую мы теперь видим перенесённой в музеи. Его матерью была Джиневра Сфорца (1440–1507), незаконная племянница нашего друга Франческо Сфорца — того самого, который столь хитроумно сделал себя герцогом Миланским в союзе со своей женой Бьянкой Марией Висконти, последним незаконнорожденным отпрыском «Гадюки Миланской», которая, в свою очередь, захватила трон предательством пятьюдесятью пятью годами ранее. Политика Возрождения — это не черепахи до самого дна, это убийства и предательства до самого дна.

Апокалиптический тон «Италии моей» Петрарки так же далёк по времени от «Первого десятилетия» Макиавелли, как Робеспьер от NASA, с промежутками взлётов и падений, столь же разными, как революции 1848 года и «ревущие двадцатые». И всё же тона Петрарки и Бентивольо пугающе совпадают: «жестокие войны из-за пустяков» Петрарки и израненная Италия, наводнённая иноземными наёмниками и разрезанная вторгающимися империями, — повторяющиеся узоры этого золотого, но истекающего кровью века.

Это были не единственные константы.

За три года до того, как Бентивольо прочёл незаконченный «Деценнале», Никколо Макиавелли в тревоге писал своему брату Тотто, что контактировал с больным чумой, и Тотто ответил советом, основанным на других случаях заражения чумой, которые он видел или о которых слышал от друзей (7 ноября 1503 года)[114]. Да, это та же самая чума. Чёрная смерть, которую пережил Петрарка, была апокалипсисом, опустошавшим города и парализовавшим правительства, но бубонная чума не покинула Европу. Она осталась эндемичной, как сегодня грипп или ветрянка, — неизбежной реальностью, вспыхивавшей так часто, что в письмах матерей к путешествующим сыновьям наряду с советами быть вежливым и есть овощи (обычно фенхель) регулярно встречались указания, каких городов в этом сезоне избегать из-за вспышек чумы. В Исторической лаборатории Карло Чиполла собрал отличные данные за два столетия после 1348 года: в Венеции крупные вспышки чумы случались в 7 % лет, во Флоренции — в 14 %, в Париже — в 9 %, в Барселоне — в 13 %, а в Англии (обычно в Лондоне) — в 22 % в ранний период, с пиком до 50 % в конце XVI века, когда Англия переживала чуму в 26 из 50 лет между 1543 и 1593 годами[115]. Если не считать крошечных деревень с малым трафиком, потеря друга или брата от чумы была всеобщим опытом с 1348 года по 1720-е, когда чума наконец пошла на убыль в Европе — не благодаря каким-либо успехам медицины, а потому, что многие поколения контактов дали естественному отбору время сработать: те, кто выживал и размножался, передавали гены, обеспечивавшие усиленный иммунный ответ, — оборонительная адаптация, оплаченная веками миллионами смертей. Вспышки сохранялись в Османском мире вплоть до XIX века, и тысячи случаев Y. pestis всё ещё происходят ежегодно, в основном в странах Африки к югу от Сахары и Восточной Азии, где она не была эндемичной, как в Европе. И если Михай Нетя — из Генетической лаборатории, что через квартал — прав, и иммунная мутация, помогающая людям европейского происхождения сопротивляться Y. pestis, также вызывает у нас повышенную частоту аутоиммунных заболеваний, таких как ревматоидный артрит, целиакия и (в моём случае) болезнь Крона, то Чёрная смерть до сих пор постоянно уносит жизни через те изменения, которые она внесла в европейскую ДНК за 400 лет[116]. Что касается Возрождения, то не только эндемичная чума, но и малярия, тиф, дизентерия, смертоносный грипп, корь и классическая оспа были давними константами жизни, которые не только сохранялись, но и становились всё свирепее десятилетие за десятилетием.

Прогресс, как ни странно, был причиной. Не внезапный прогресс, не линия, которую мы можем провести на нашей временной шкале и сказать, что 1400 год стал великим скачком для человечества. Это был постепенный прогресс, тот маленький ручеёк в истоке реки, который тек на протяжении (вовсе не Тёмных) Средних веков и чья совокупная мощь год за годом и поколение за поколением преображала Европу. Инновации в денежном кредитовании и страховании накапливались с XII века, и к XIV веку они позволили вести торговую деятельность в масштабах, невиданных со времён античности, которые росли десятилетие за десятилетием на протяжении XV века и далее. Болезни распространялись вместе с товарами и людьми, принося с собой заразы, старые эндемические заболевания вспыхивали всё чаще, а Колумбов обмен 1492 года принёс сифилис.

Войны тоже становились кровавее благодаря прогрессу. Более богатые, более централизованные государства могли позволить себе более крупные армии, в то время как новое оружие, особенно артиллерия, делало сражения смертоноснее, а городские стены — легче для прорыва, что приводило к большему числу разграблений городов и жертв среди гражданского населения. Само слово massacre (резня) родилось в эпоху Возрождения, во время Религиозных войн во Франции в конце XVI века, через сорок лет после смерти Макиавелли[117]. Даже в письме Леонардо да Винчи 1482 года, где он описывает свои навыки и умения новому покровителю, герцогу Лодовико Сфорца (сыну друга Козимо, захватившему трон Милана), более длинный первый раздел посвящён способности Леонардо строить осадные орудия и другие военные инструменты — настоящему козырю мастера геометрии, а к мирным искусствам он обращается лишь кратко, в конце. Если Генрих V при Азенкуре в 1415 году нанёс шокирующие потери из-за неожиданного эффекта длинных луков против пластинчатых доспехов, то подобные технологические несоответствия были тем, во что амбициозные правители вкладывали средства, пытаясь их достичь. Такие усилия имели переменный успех, как мы видим в рукописях того времени с иллюстрациями воздушных шаров в форме драконов с вращающимися косами внизу^{16}, или, скажем, в нежизнеспособном танке Леонардо, но если многие изобретения терпели неудачу, другие оказывались успешными — со смертоносными последствиями.

Эти изменения в военном деле тоже были постепенными[118]. Непрерывный процесс поглощения более мелкими политическими образованиями более крупных и усилия верховных правителей подорвать независимые права подчинённых дворян тянулись практически с падения Рима и неуклонно продолжались до дней Людовика XIV, причём каждое десятилетие появлялись всё более богатые правители, способные финансировать более крупные армии и вкладывать средства в новые технологии. Возрождение пришлось на середину этого процесса (когда река расширялась от каноэ до размеров, допускающих более крупные суда), поэтому его люди ощущали рост масштаба войны на каждом этапе.

В итоге средняя продолжительность жизни в твёрдо средневековом XIII веке составляла около тридцати пяти — сорока лет, причём большинство смертей приходилось на детство, а те, кто доживал до взрослого возраста, часто жили до шестидесяти. К 1500 году (бесспорно, Возрождение) средняя продолжительность жизни в итальянских городах-государствах упала до восемнадцати.

Да, до восемнадцати.

Давайте присмотримся к этим цифрам, потому что поразительно, как часто, когда я их цитирую, за скорбным молчанием следует возражение: эти цифры обманчивы, вы учитываете детскую смертность. Это правда, что и в Средние века, и в эпоху Возрождения множество взрослых доживало до шестидесяти и гораздо старше, но если ренессансный средний показатель по Италии в восемнадцать лет действительно включает младенческую смертность, то средневековый средний показатель в тридцать пять лет — тоже, так что падение столь же реально. Если исключить детей, умерших до двенадцати лет, мы получим меньшее падение: со средневековой взрослой ожидаемой продолжительности жизни в пятьдесят четыре года в XIII веке до сорока пяти лет в 1500 году — падение на 16 процентов вместо 48, но чем сильнее мы увеличиваем масштаб, тем мрачнее оказывается ренессансная половина[119]. Младенческая смертность (в течение двенадцати месяцев) составляла в среднем 28 процентов как до, так и после 1348 года, так что самое большое падение пришлось на детей, переживших опасный первый год, только чтобы умереть в возрасте от двух до двенадцати лет от новых болезней. Смертность при родах тоже оставалась стабильной от Средневековья к Возрождению (для Тосканы) — одна материнская смерть на сорок родов, в то время как рост числа войн и насилия сделал смертность среди взрослых мужчин гораздо выше, чем среди женщин. Если посмотреть на 20 процентов людей, живших дольше всех в эпоху Возрождения, это почти сплошь вдовы и монахини, плюс несколько стойких, как Тициан и кардинал да Кошта из Португалии, сосланный в Рим и всё ещё умоляющий своего короля вернуть его домой в возрасте 102 лет, когда все, кого он знал в первые две трети своей жизни, давно умерли. Дети от двух до двенадцати лет умирали гораздо чаще в эпоху Возрождения, но и взрослые умирали чаще, мужчины умирали чаще, и всё же показательно, как часто люди, слышащие эти цифры, пытаются их опровергнуть. Эти факты противоречат нашим ожиданиям. Мы не хотели убогого золотого века. На самом деле, найти цифры ожидаемой продолжительности жизни в книгах о Возрождении вообще трудно; большинство моих цифр взято из книг о болезнях, чуме и самой Чёрной смерти — помимо этого мы не хотим об этом слышать. Прогресс, убивающий людей, смерть, формирующая наш блистательный золотой век, — это не та история, которую мы пришли услышать о Возрождении.

Одна группа, которая всё же увидела небольшое улучшение ожидаемой продолжительности жизни на протяжении Возрождения, — это знатная элита. Как блестяще продемонстрировал экономический историк Нил Камминс, люди благородной крови реже умирали от чумы и болезней (они могли более эффективно эвакуироваться, когда вспыхивали эпидемии) и имели средства перекладывать опасные занятия на других. Знатные мужчины, дожившие до взрослого возраста, увидели увеличение среднего возраста смерти с сорока восьми лет до 1500 года до пятидесяти четырёх лет в оставшуюся часть Возрождения — небольшое увеличение, но увеличение[120]. Это долголетие элиты не было связано с лучшим питанием; напротив, элита ела больше мяса и рыбы и в целом более разнообразную пищу, тем самым подхватывая больше болезней и паразитов, а также ела очень мало овощей — рацион среднего класса в тот период был гораздо здоровее. И это не был доступ элиты к дорогостоящему медицинскому лечению; к середине XVI века улучшенное изучение анатомии начало двигать медицину в правильном направлении[121], но в начале Возрождения элитные врачи были в восторге от таких новшеств, как перемалывание драгоценных камней и скармливание их пациентам (вызывая внутреннее кровоизлияние, поскольку по кишечнику проходило фактически толчёное стекло), а также Возрождение стало свидетелем великого скачка, когда врачи поняли, что вместо изучения цвета мочи пациента для постановки диагноза гораздо более изощрённо составить гороскоп пациента на момент, когда он мочился[122]. Дорогой врач и дорогой рацион с большей вероятностью могли вас убить, чем помочь, но это не компенсировало того, насколько элита могла перекладывать на других как вредный для здоровья труд, так и опасные задачи. Даже войны в этот период стали меньше сказываться на элите: доля европейских мужчин благородного происхождения, умерших от насилия, заметно снизилась к 1550 году — с 30 процентов до примерно 5 процентов, с вариациями по регионам[123]. Это увеличение продолжительности жизни знати было не различием между Средневековьем и Возрождением, а произошло в середине Возрождения, после 1500 года, когда уже были написаны «Государь» и «Мона Лиза». Огромное изменение в том, сколько знатных жизней терялось на войне, было, увы, не признаком возросшего мира, а признаком того, что правители использовали новые методы, чтобы защитить себя и переложить смертоносность на других в эпоху непрекращающихся войн.

Петрарка называл это так — жестокие войны из-за пустяков, — бесконечное насилие, которое повторялось из года в год, из поколения в поколение. Одни войны были крупными, когда крупные города-государства соперничали друг с другом, другие — мелкими, между двумя городками, боровшимися за контроль над горным перевалом, рудником или ценным озером, а третьи — промежуточными, когда более крупные города завоёвывали более мелких соседей, создавая мини-империи размером с провинцию — тот малый империализм внутри Европы, который мы редко вспоминаем, но который предшествовал более позднему импульсу завоеваний за пределами континента и подпитывал его. Войны в Италии были сезонными — каждую зиму правители Флоренции, Сиены, Милана, Урбино, крошечных и могучих городов обсуждали, какие действия вероятны, планировали, готовились. Армии собирались, когда погода становилась хорошей, сражались в тёплые месяцы, а затем либо заканчивали кампанию и расходились с наступлением заморозков, либо вставали на зимние квартиры в любом безопасном и близком месте. Города соперничали за право нанять лучших наёмников. Одни были немцами, испанцами, французами, вездесущими швейцарцами, другие — итальянцами. Независимо от родины, большинство командиров наёмников были младшими сыновьями: старший получает титул, ещё один брат идёт в церковь, но лишним братьям нужно было заработать собственные титулы и составить собственное состояние, чтобы родовое поместье не дробилось и не скудело. Деньги, сокровища, рыцарские звания, земли и титулы издавна считались ожидаемой наградой за службу с оружием в руках высшему дворянину: «Ты помогаешь мне стать королём Неаполя, а я сделаю тебя графом в маленьком городке под моей властью». Республики не могли предлагать титулы, как монархи, что ставило их в невыгодное положение, поэтому им часто приходилось платить больше или предлагать дополнительные стимулы, как, например, когда Флоренция пообещала сэру Джону Хоквуду конную статую в качестве части его контракта (и обвела его вокруг пальца, сделав вместо этого фреску с конной статуей)[124]. Около 1400 года успешные итальянские капитаны-наёмники начали захватывать города напрямую, когда представлялась возможность, и подкупать высшие власти, чтобы те признали их графами или герцогами (ренессансный индивидуализм => личные амбиции?), но во времена Петрарки большинство завоевателей имели те или иные кровные притязания на города и троны, к которым стремились. Пехотинцы, служившие под началом таких командиров, были в миниатюре теми же самыми: младшие сыновья крестьян, мельников, трактирщиков и тому подобных, искавшие дохода, ведь если разделить семейное имущество между сыновьями, каждому достанется слишком мало, чтобы содержать семью. Макиавелли и Петрарка были далеко не единственными, кто сокрушался, что, как только война становится профессией, у многих появляется стимул заботиться о том, чтобы война никогда не кончалась. Хотя отдельные конфликты имеют названия, мой друг из Исторической лаборатории, Гвидо Руджеро, блестяще называет 1350–1454 годы Итальянской Столетней войной, которая началась, как только города достаточно оправились от Чёрной смерти, чтобы собрать силы и воспользоваться слабостью друг друга, и продолжила средневековые войны гвельфов и гибеллинов, начавшиеся ещё в 1125 году[125].

Вопрос: «Я слышал о гвельфах и гибеллинах, но что это вообще было?»

Ответ: Вздох.

Самый полезный ответ, пожалуй: ничего. Гвельфо-гибеллинское насилие обычно было просто вопросом сторон — зелёная команда против фиолетовой, дрались, потому что дрались предки: «Меня зовут [Семья Икс], твой дед убил моего деда, готовься к смерти!» Но у вражды была и полуидеология. Всё-таки это была Италия, которая — даже спустя столетия — означала римское право, римскую гордость, римские традиции, и если ты нарушал закон, тебя арестовывали именем Цезаря — так же, как персонажей Гилберта и Салливана арестовывают именем королевы Виктории.

Но кто был Цезарем?

Кто был законным господином Италии, именем которого следовало вершить остатки римского права? Гвельфы говорят, что это папа римский: 30 марта 315 года (а может, 317-го) император Константин (272–337) подарил империю епископу Рима, и с тех пор папы — это Цезари, законные земные владыки Италии и всего, что некогда было Римским. Но гибеллины утверждают, что на Рождество 800 года папа Лев III (ум. 816) короновал франкского завоевателя Карла Великого (747–814) императором римлян — основав новую императорскую линию, чьи наследники, правящие из Германии, были римскими императорами (мы теперь говорим «Священная Римская империя»), законными земными владыками всего, что принадлежало Риму. Таким образом, в теории гибеллины поддерживали усиление влияния германских императоров в Италии, тогда как гвельфы этому сопротивлялись и отстаивали верховенство папы. Но на деле обе стороны были счастливее, когда их избранный законный господин оставался подальше — слишком занятой в Риме или Аугсбурге, чтобы вмешиваться в дела итальянских городов, которые оставались вольны управлять собой сами, но обретали легитимность, вывешивая флаги фракций, взывающие к далёкому Цезарю.

Во многом вражда была вопросом скорее поддержки, чем идеологии. Позаимствуем вымышленных, но полезных шекспировских Монтекки и Капулетти: два уважаемых рода враждуют, убивают друг друга, и допустим, что нашей звездно-крестной романтической истории не случается, и папаша Капулетти успешно выдает юную Джульетту замуж за кузена правящего князя Париса. Теперь Капулетти вхожи к князю и пользуются его благосклонностью, а Монтекки в отчаянии. Но, скажем, семьдесят лет назад кто-то из Монтекки сражался на стороне гвельфов, так что Монтекки пишут папе: «Ваше Святейшество, князь Веронский нас притесняет, но мы вам супермегаверны, пожалуйста, дайте нам денег и войск, и мы отстоим ваши права здесь, в Вероне, и сохраним вас владыкой Италии!» Папа выписывает чек, Монтекки нанимают головорезов, и ход насилия поворачивается вспять — Капулетти и князь переходят к обороне. Тогда синьор Капулетти пишет императору: «Цезарь, твои ужасные враги-гвельфы заливают улицы Вероны кровью и смертью! Пошли войска и средства защитить твой город от этих выскочек, и мы навеки отстоим твои права в Италии!» И Цезарь выписывает чек.

Вражда та же самая — настоящий мотив в том, что Ромео убил Тибальта, — просто она масштабнее, лучше финансируется, и, возможно, Монтекки побеждают Капулетти, изгоняют князя, и Верона отныне поднимает гвельфские стяги. Но Верона, [Город А], соседствует с [Городом Б], и, как все итальянские соседи, они ненавидят друг друга, так что если [Город А] становится гвельфским, то [Город Б] пишет императору, который выписывает чек в поддержку [Города Б], делая его гибеллинским. Так, вражда за враждой, Италия превращается в буквальную шахматную доску, где каждый город примыкает к противоположной фракции по сравнению с соседями: гвельфская Флоренция сражается с гибеллинскими Пизой и Сиеной — не потому, что кому-то на самом деле есть дело до прав Карла Великого, а потому что кто-то убил дядюшку Тибальта шестьдесят лет назад. Вот как Данте мог быть верным гвельфом, который помог Флоренции истребить её гибеллинов и насадить их головы на пики, и при этом в своей «Комедии» и «Монархии» утверждать, что только возвращение императора-завоевателя может принести Италии мир. По партийной принадлежности Данте — достаточно ярый гвельф, чтобы убивать и умирать за это, но на деле он считает гибеллинское дело наилучшим политическим исходом; фракция и идеология полностью разошлись. По правде говоря, ни один гвельф или гибеллин не хотел, чтобы папа или император явились и приказали им что-то делать — это могло обернуться катастрофой, как в 1311 году, когда император Генрих VII, прибыв в Милан для коронации невероятно круто звучащей Железной короной Ломбардии (часть императорской коронации), приказал Милану вернуть из изгнания недавно изгнанных Висконти, которые немедленно раздавили своих врагов и захватили город. Отсюда и старинное гибеллинское пожелание: «Боже, храни императора — по ту сторону Альп!»

Эта вражда располагала к игре с системой: государства тщательно просчитывали, к какой фракции и какому далёкому покровителю взывать — императору или папе. Именно эту обдуманность Буркхардт указывает как то, что породило государство как произведение искусства. У политических единиц Италии не было местных сюзеренов, они лежали между двумя далёкими потенциальными покровителями-союзниками, а потому должны были принимать стратегические решения о том, какую политическую идентичность принять. Эта политика-через-планирование казалась Буркхардту знакомой и современной — на фоне стратегического выстраивания альянсов в Европе середины XIX века (которое ещё не вылилось в Первую мировую войну).

Кто же в итоге победил — гвельфы или гибеллины? В каждом городе побеждала то одна, то другая фракция, и вендетты перетекали в горечь следующих конфликтов, и следующих, без явной победы, так что гибеллинские города вроде Пизы и Сиены до сих пор ненавидят гвельфские города вроде Флоренции, и наоборот (это чувствуется по ожесточению на спортивных матчах). Но сегодня, когда мы приближаемся к 900-летию этой вражды, у Parte Guelfa есть веб-сайт, а у гибеллинов — нет, так что… победа?[126] Хотя если бы Цезарь выписал веб-дизайнеру чек, я уверена, мы бы снова разожгли эту вражду…

Если рассматривать Итальянские войны эпохи Возрождения как продолжение тех же местных распрей, что питали войны гвельфов и гибеллинов, то можно расширить «Итальянскую Столетнюю войну» Гвидо Руджеро до «Итальянской Трёхсотлетней войны» — с 1125 по 1454 год. Однако после потрясения Чёрной смерти конфликт обретает новые формы и структуры, так что начать отсчёт с этого момента имеет смысл. После 1454 года наступает так называемый Лодийский мир — сорокалетнее перемирие между Миланом, Венецией, Флоренцией и испанским Неаполем, завершившееся в 1494 году. Впрочем, мир — странное название для сорока лет, в течение которых Генуя была завоёвана несколько раз, Венеция сражалась с османами на море, а перевороты и убийства свергали одни режимы (Милан, Фаэнца, Чезена, Римини) и едва не свергали многие другие^{17}. Этот «мир» включал в себя воинственного папу Сикста IV (правил в 1471–1484 гг.), который, считая своим божественным призванием воссоединение Римской империи, начал серию переворотов и аннексий для укрепления Папской области, включая краткую войну в Ферраре и попытку переворота во Флоренции, а затем попытался заставить короля Неаполя напасть на Флоренцию (пресловутый заговор Пацци). Ситуацию прервало в 1480 году османское вторжение в Отранто, на «каблуке» Италии, унёсшее более 10 000 жизней. В этот «мир» по-прежнему шли войны каждое лето, но это были меньшие войны, тогда как крупные державы-участницы — Венеция, Милан, Неаполь и Флоренция — избегали прямых столкновений, предпочитая воевать через прокси-войны, шпионов и убийства (не так уж непохоже на Холодную войну XX века). Но по сравнению с тем, что последовало дальше, это ощущалось как мир.

Мы увидим Итальянские войны (1494–1559) в Части III глазами нескольких фигур, которые в них жили, но их истоки — в ранах, оставленных теми малыми конфликтами времён Лодийского мира, в сочетании с новыми амбициями и старыми обидами, вроде тех, что были между всеми этими соседями, которые всё ещё ненавидели друг друга из-за прав на добычу руды и дядюшки Тибальта. Настоящая катастрофа разразилась, когда некоторые итальянские державы, надеясь избавиться от соперников чужими руками, пригласили Францию вторгнуться в Италию. Армии Франции оказались смертоноснее, чем привыкли итальянцы, и крестьяне, призванные своим королём, не прекращали военных действий на зиму, как наёмники, — они хотели покончить с этим и вернуться домой. Тактика, которая, как указывает Макиавелли, нечасто бывала успешной (они проиграли много зимних сражений — зима тяжела), но уж точно была разрушительной. Итак, Франция двинулась вперёд, прокладывая неумолимый путь резни до самого Рима, где все предавали всех, и далее до Неаполя, где все снова умирали от чумы. Потребовалось целое десятилетие, достойное оперы, этой изнурительной бойни, чтобы Макиавелли решил: нам нужны лучшие инструменты для понимания этого хаоса. Но даже тогда войны продолжались; эта сцена, теперь называемая Войной Камбрейской лиги, втянула в Италию столько сил, что вскоре англичане сражались с шотландцами на берегу близ Венеции, потому что Италия была тем местом, куда ездили воевать.

Во многом характер этих Итальянских войн лучше всего выражен Шекспиром в «Всё хорошо, что хорошо кончается» (акт I, сц. 2), когда Флоренция просит Францию помочь ей в войне против Сиены, а король отказывает в официальной помощи, но разрешает своим молодым вельможам отправиться воевать на ту сторону, какую они сами пожелают!

Король:

Второй Вельможа:

Звучит нелепо: король, которому всё равно, за какую страну сражается его народ, лишь бы это давало боевой опыт, — но Англия Шекспира ок. 1600 года была полна ветеранов, вернувшихся из Италии с рассказами о крови и славе. «Жестокие войны из-за пустяков» Петрарки отделяло от шутки Шекспира триста лет, но ни одно поколение между ними не знало Италии в мире^{18}. Когда после 1550 года складывалась итальянская Commedia dell’Arte, строившая свои типажи на вошедших в моду древнеримских комедиях (прямой мост между комическими пьесами Макиавелли и Шекспира), её обновлённой версией античного хвастливого воина стал Il Capitano — хвастливый трус, изображающий испанский акцент, чтобы прикинуться ветераном и клеить девушек; узнаваемый типаж в Италии, где иностранные солдаты побывали в каждом городе. Что до самого Макиавелли, жившего в гуще событий, — к его сорок пятому дню рождения все силы в окружавших его войнах успели переметнуться, большинство — дважды, а письма Макиавелли к другу Франческо Веттори, где он пытается распутать этот клубок, становятся настолько отчаянными, что буквально чувствуешь, как он просыпается среди ночи с криком: «А что, если швейцарцы поймут, что могут просто завоевать всё! Мы же беззащитны! Паника! Ещё паника!» Это письмо датировано 20 июня 1513 года; к декабрю 1513-го Макиавелли решит, что пора написать книжечку о государях[127].

В остальной Европе в эти десятилетия тоже шли мрачные, затяжные войны, разумеется: войны между Францией и Англией, Испанией и Португалией, Венгрией и Империей, войны за аннексию Бретани, за бургундское наследство, за корону Испании, Война Алой и Белой розы и многие другие. Но два столетия (а если считать гвельфов и гибеллинов — четыре столетия) в Италии всегда шли войны, и сочинения Макиавелли были во многом попыткой понять почему. Одна причина была очевидна…

Присутствие папства было гордостью Италии, но оно же делало плохое ещё хуже. Каждые выборы означали, что какая-нибудь непредсказуемая семья из какого-нибудь непредсказуемого города могла внезапно получить в своё распоряжение армии, раздавать и отнимать состояния, жаловать титулы, обогащать союзников, крушить врагов и даже приказывать городам идти на войну, если папа объявлял цель виновной в каком-нибудь прегрешении. Семьи, города и режимы переориентировались вокруг каждого нового папства, но через десять лет, два года, а то и месяц всё могло рассыпаться в прах, и власть переходила от одной восходящей семьи к их злейшему врагу.

Что до самого города, ренессансный Рим не был огромной торговой столицей вроде Неаполя или Милана; он так и не оправился от Юстиниановой чумы 451–452 годов н. э. Папский Рим был скорлупой: от 20 до 50 тысяч жителей теснились возле Ватикана и у мест паломничества вокруг главных церквей на окраинах ныне опустевшего античного города, построенного для миллиона душ. Папство было экономикой Рима, и лишь 20 процентов находившихся в Риме были римлянами; остальные — паломники, учащиеся священники и иностранные послы со свитами (в том числе из других итальянских городов), явившиеся ходатайствовать перед тем, кто держал ключи от Рая и от многих земных нужд. Ни промышленность, ни городской центр не могли пустить корни. Планы менялись с каждым папой, а поскольку маятник политики означал, что пап обычно сменяли их враги, каждый папа ненавидел предшественника и из чистой злобы разбирал любую недоделанную городскую реконструкцию, которую тот начал. Такое эпизодическое правительство не могло обуздать ни непрерывную микровойну враждующих аристократов, ни неискоренимую гордость города (SPQR!). Хуже всего было между папами — те месяцы (или годы), пока кардиналы собирались голосовать: у Рима не было князя, а значит, не было закона, судов и полиции, а по традиции новые папы должны были даровать прощение преступникам, так что смерть каждого папы была открытым приглашением: совершайте свои убийства сейчас — и всё сойдёт с рук! Каждые новые выборы отмечались праздничным грабежом.

Что Рим творил с собой и Италией, то он творил и с Европой. У Шекспира есть ещё одна показательная почти-шутка в «Короле Иоанне» (акт II, сц. 1): англичане и французы только что скрепили трудный мир, но ни с того ни с сего появляется римский кардинал, отлучает короля Иоанна за то, что тот назначил архиепископа вопреки воле папы, и приказывает королю Франции разорвать мир и вторгнуться в Англию. Антикатолическое преувеличение Шекспира отражает реальный опыт, знакомый всему христианскому миру. У папы было гораздо больше власти начинать войны, чем заканчивать их, — как Шекспир показывает нам позже в «Короле Иоанне», когда Иоанн кается и кардинал приказывает французам остановиться посреди вторжения, но Франция говорит: «Нет, я только что собрала эту огромную армию, я не собираюсь уходить домой!» Точно так же, когда Юлий II (а за ним с широко раскрытыми глазами наблюдал Макиавелли) призвал все державы Европы напасть на Венецию, он быстро обнаружил, что при доступных военных и инженерных методах сухопутная армия Венеции не может навредить; лучшее, что можно сделать, — сидеть на берегу и палить из пушек в лагуну. В результате каждая европейская держава осталась со скучающей армией в Италии, готовой, как чеховское ружьё, и не собиравшейся уходить домой, не разграбив какой-нибудь славный итальянский городок.

Богатство Церкви — неуклонно возраставшее на протяжении всего Средневековья — означало, что папство не могло оставаться вне политики. В любом государстве, от крошечного городка до величайшего королевства, если примерно 2/5 власти и денег контролировал правитель (скажем, герцог), ещё 2/5 находились в руках других могущественных семей, которые ненавидели герцога, а 1/5 принадлежала епископу (или кардиналу, аббату, аббатисе и т. д.). Если папа назначает епископом брата герцога, то у герцога оказывается 3/5 власти, и он правит в мире. Если папа назначает епископом врага герцога — это уже 3/5 у врага, жди гражданской войны. Если папа назначает епископом собственного кузена, он и его семья держат герцога на привязи целое поколение, и даже после смерти этого папы епископ всё ещё будет на месте, требуя взяток в обмен на то, чтобы не превратить епископские сокровища в епископские войска. Эта проблема простиралась далеко за пределы Италии. Помните наших норманнских гренландцев? С 1124 года епископ был величайшей властью в Гренландии, но на самом деле сидел на заднице в Дании, посылая делегатов выполнять его приказы, и назначался датским архиепископом, причём назначение должен был утверждать далёкий итальянец, никогда не видевший викинга.

На экзаменах по истории Европы часто спрашивают о борьбе за инвеституру (1076–1122), Авиньонском пленении пап (1309–76), Великом западном расколе (1378–1417) и разрыве Генриха VIII с Римом (1534), но это лишь названные вершины борьбы, которая велась на тысяче уровней в тысяче мест — даже в современном мире Франко во время своей диктатуры (1936–75) боролся с папой за право назначать и накладывать вето на испанских епископов и священников. Богатство и власть Церкви создали общеевропейскую дилемму заключённого: если одна из сторон в конфликте манипулировала Церковью, эта сторона побеждала, поэтому ни одна сторона не могла позволить себе оставить церковные должности некоррумпированными. Эта дилемма заключённого была фрактальной, действуя от назначения могущественных епископов Парижа, Йорка или Кентербери, которые могли сделать или сломать правление королей, вплоть до бедных кварталов, где приходские священники и местные епископы собирали ренту и решали вопросы вроде прав на землю и аннулирования браков, которые были столь же решающими для маленьких семей, как и для Генриха VIII. Чем больше богатства накапливали церковные должности — аббатства богатели благодаря благочестивым дарам — тем важнее было отдать своего второго сына в Церковь ради власти, а не благочестия. Вот почему родители юного Фомы Аквинского, когда он сказал, что хочет вступить в доминиканский монастырь, заперли его в башне, чтобы принудить согласиться вступить в коррумпированный и влиятельный бенедиктинский монастырь вместо этого, ведь тогда доминиканцы были никем. Даже семья Макиавелли играла в эту игру, и в письме брату Макиавелли Тотто от 23 января 1503 года очень буднично говорится о семейных усилиях обеспечить Тотто церковную должность, преследуя нынешнего держателя за взяточничество и одновременно самим давая взятки[128].

Чем выше были ставки в европейских конфликтах, тем меньше корон в Европе могло позволить себе, чтобы папство попало в руки соперника. Это привело в Рим больше иностранцев, больше взяток, больше богатства, больше королей, добивавшихся назначения своих единокровных братьев кардиналами, и — когда чаша перевешивала — избрание испанского папы стало одним из многих факторов, побудивших Францию счесть 1492 год подходящим временем для вторжения в Италию и возобновления своих давних притязаний на Неаполь, поскольку Франции было что терять, если бы её давний соперник занял престол Святого Петра. Петрарка сетовал, что в его дни Италия прозябает, пока папство находится во Франции, но Макиавелли, в чьи дни папы снова были в Риме, заключил, что Италия никогда не сможет быть стабильной или единой, пока папство остаётся в её сердце. И оба были правы.

^{_{Живописный замок Сант-Анджело, построенный на мавзолее императора Адриана и фланкированный и увенчанный статуями ангелов. Легко забыть, что римские папы использовали его не только как свою тюрьму, сокровищницу и убежище при вторжениях, но и для защиты от римского народа, чьи бунты, протесты и стычки фракций были постоянны в Вечном Проблемном Городе. Папа против пополо — в SPQR есть место только для одного «П»}}[129]^_.

Помните: ничего из этого не было новым в эпоху Возрождения. Итальянские гражданские войны и борьба фракций уходили корнями на столетия вглубь, задолго до Чёрной смерти. То же касалось наёмных капитанов и вторжений, столиц вроде Неаполя, которые попеременно завоёвывали нормандские, французские, немецкие и испанские династии. Другие факторы, делавшие итальянский Ренессанс столь нестабильным, тоже не были новыми. Средневековье видело множество перемен в торговых сетях, движении товаров, размножении болезней и новых военных технологиях. Банковские инновации тоже накапливались постепенно, начиная с первых государственных банков середины XII века, а соблазнительные состояния, заполнявшие итальянские подвалы в XIV веке, строились на меньших соблазнительных состояниях предыдущих столетий. Некоторые конкретные бедствия Италии были новыми — конкретные распри, конкретные способы калечить людей из пушек, — но эти продолжающиеся изменения уже были запущены задолго до того.

Большинство икс-факторов, заставляющих нас называть Возрождение рождением современности, тоже средневековые. Средневековая Италия была полна республик с гражданским участием; друзья юного Петрарки, жившие до Чёрной смерти, уже читали Цицерона. Политические инновации тоже были постоянными, прокладывая новый путь в праве и государственном управлении; если вы когда-нибудь сдавали экзамены по истории, вы, возможно, помните, что приходилось заучивать такие термины, как Каролингская империя, Григорианские реформы, Борьба за инвеституру — каждое из этих событий было крупной переменой, часто с участием центральных властей (вроде королей или пап), пытавшихся получить больше власти над соперничающими силами (вроде герцогов, аббатов или епископов), что порождало инновации в сферах от права, управления и денежного обращения до картографии и культурного обмена[130]. Те, кого привлекает Возрождение искусством, должны также признать, что средневековые художники оставили свою долю великолепных картин, литературных шедевров и взмывающих ввысь соборов[131]. Те, кто ищет в Ренессансе корни секуляризации, также могут найти ключевые инновации в скептической мысли у таких средневековых фигур, как Дунс Скот и Уильям Оккам[132]. Нельзя назвать Возрождение и великим соединением, когда все эти изменения сошлись вместе, поскольку Средневековье было полно таких соединений — IX, X, XI и XII века каждый переживали взрыв культуры. Некоторое время в Исторической лаборатории медиевисты, пытаясь убедить людей, что Средние века не были тёмными и ужасными, называли некоторые периоды средневековыми Возрождениями — например, Каролингское Возрождение и Возрождение XII века.

Короче говоря, на всё, что, по утверждениям людей, было радикально новым в Возрождении, у медиевистов есть свои примеры — разные в деталях, масштабе, достаточно разные, чтобы обычно можно было предложить некий год в качестве разделительной черты, но всегда можно и оспорить любую такую черту. Никто в Исторической лаборатории больше не использует термин «Тёмные века», но наши споры и деконструкции представлений о Средневековье и Возрождении редко выходят за пределы лаборатории, так что Тёмные века процветают в кино и колонках.

Когда я сажусь сформулировать разницу между Возрождением и Средневековьем, мне всегда вспоминается юмористический рассказ 1951 года «Ещё-куда-более-так» (Ever-So-Much-More-So) Роберта Макклоски (того самого, что написал «Утиную историю»)[133]. Странствующий торговец приходит в город и продаёт порошок под названием «Ещё-куда-более-так». Если посыпать им что-нибудь, он усиливает все свойства — и хорошие, и плохие. Посыпьте удобный матрас — и получите райское ложе, но если в нём скрипела пружина, вы больше никогда не уснёте от шума. Посыпьте радиоприёмник — улучшится приём, но когда сигнал срывается, раздаются мучительные визги. Посыпьте вкусный кофе — любители кофе найдут его ещё вкуснее, а ребёнок, который терпеть не может горечи, — ещё отвратительнее. Посыпьте Средневековье — и получите Возрождение. Все ключевые качества уже были на месте: торговые потоки, искусство, мысль, финансы и государственное управление, — но добавьте немного «Ещё-куда-более-так», и интенсивность возрастает, рождая эпоху великую и ужасную. Множество разных изменений подпитывали друг друга, все в преемственности с предыдущими столетиями, только в большей степени — толстый конец клина сыра, но это тот же сыр и на тонком конце. Линию, которую мы проводим — наш разрез поперёк сыра, — мы начали проводить потому, что люди, жившие в эпоху Возрождения, сами начали её проводить, утверждая, что это нечто иное, и их утверждения перекроили наши представления об истории.

Но если Возрождение было таким отчаянным и ужасным, почему оно запечатлелось в нашей истории как золотой век? Ответ: потому что они пытались сделать его таковым.

Петрарка отправил свою поэму Italia Mia в мир, включив в последнюю строфу наставления самой поэме:

Петрарка сопроводил этот знаменитый и пронзительный крик pace, pace, pace латинскими письмами и визитами в великие дворы, где продвигал своё решение: древность, древность, древность. Римляне — наши предки — они завоевали Францию, Испанию, Германию. Они объединили Италию, положив конец жестоким распрям её племён. Хотите мира между Монтекки и Капулетти, гвельфами и гибеллинами, Флоренцией и Пизой? Хотите сил, чтобы одолеть те огромные армии, что нависают за Альпами? Хотите государственных мужей, которые, как римский Брут, скорее казнят собственных сыновей, чем свергнут государство? Тогда воспитывайте сыновей на том, что воспитало верного Брута, доблестного Цезаря и смелого Цицерона, чей золотой язык укрощал толпы, который говорил, что предатель — это чума, и что благо народа — высший закон. Верните интеллектуальную технологию, которая создала людей, бывших Римом, и которые были нами. Рим был золотым веком — более золотым в описаниях Петрарки, чем в реальности, — когда безопасные мощёные дороги тянулись от Кале до Антиохии. Секреты, как достичь всего этого, ждали в книгах на старых библиотечных полках. Технологии (геометрия, мостостроение, металлургия) тоже были там, но истинным сокровищем было образование. Воспитайте следующее поколение итальянской элиты на studia humanitatis, наших графов и герцогов, наших купеческих принцев, и мы сможем вырастить урожай Цицеронов[134].

Петрарка не думал, что живёт в золотом веке — он думал, что в нём смогут жить следующие поколения.

То, что мы постоянно призываем Петрарку в этом мифе о сотворении, отчасти объясняется (а) культом славы, отчасти (б) тем, что Петрарка и вправду был весьма велик, но также отчасти (в) тем, что слишком многие из тех, с кем он делил свои надежды, умерли от Чёрной смерти (или от рук бандитов), так что то, что могло бы ощущаться как движение, в основном свелось к одному человеку. Поэт-знаменитость за многие годы нашёл множество внимательных ушей и друзей, особенно уши богатых купцов, которые не могли доверить своим крошечным, беззащитным городам-государствам защиту буквальных груд золота в подвалах своих банков. Это также нашло отклик у уязвимых правителей, таких как король Неаполя Роберт (1276–1343), который отчаянно боролся с соперниками-претендентами и даже провёл некоторое время в качестве заложника и пленника, когда волнения Сицилийской вечерни пытались свергнуть его деда. Шаткие монархи вроде короля Роберта нуждались в легитимности и силе не меньше, чем богатые банкиры — в стабильности и защите. Новые семьи, возвысившиеся благодаря войне или купеческому золоту, никогда не могли сравниться родословной с потомками Карла Великого, но величие цезарей было не в крови, а в древности.

Это звучит абстрактно, но представьте на минуту, что вы — французский (или испанский, или венгерский и т. д.) посланник по пути в Рим. На дворе 1430 год, у вас письма и инструкции для вашего папского посла. Флоренция по пути, так что вы останавливаетесь там, номинально для отдыха, но также чтобы разведать обстановку и доложить о сильных и слабых сторонах и о том, насколько её стоит завоёвывать. Если вы официальный посланник, вы как минимум сын лорда или графа, так что в этой маленькой купеческой республике нет никого достаточного ранга, чтобы обращаться к вам как к равному. Вы также знаете репутацию Флоренции, печально известной как центр содомии, настолько, что глагол флорентийничать означает анальный секс во французском (и нескольких других языках), а в Париже вас могут привлечь к суду за содомию просто на том основании, что вы из Флоренции или посещали Флоренцию[135]. Итак, вы въезжаете в это гнусное гнездо порока и злодейства, но с первого взгляда это большой город, внушительный, плотная застройка, многолюдные улицы. Там нет герцога или маркиза, чтобы вас принять, поэтому вы договорились остановиться у банкира вашего отца (у вас есть хотя бы его адрес). По пути вы проходите мимо небольшой квадратной церкви под названием Орсанмикеле, в которую встроены римские статуи, большие, впечатляюще целые, или… постойте, они выглядят новыми! Да! Одну ещё устанавливают, и… две бронзовые? Но… вы не знали, что люди умеют делать такие большие бронзовые статуи, как римляне. Это искусство было утеряно! Впечатляет! Итак, вы едете дальше, замечая колокольню, но башня не из простого камня, как в Париже, она из зелёного и розового мрамора, дорогого материала, вы редко его видели, из Аравии, насколько вы помните. А посмотрите на размер их собора! Он не достроен, кишит рабочими, но вы не думали, что возможно построить такой огромный купол!

^{_{Строительство собора началось в 1296 году, но купол возводили между 1420 и 1436 годами; отделка у его основания осталась незавершённой}}[136]^_.

Французские соборы у вас на родине огромны, но башня — это просто, а такой купол вы бы назвали невозможным! И вы идёте дальше, на север, да, вот дом вашего банкира, он смиренно приветствует вас у дверей, кланяясь и извиняясь, что его скромное жилище недостойно принимать Ваше Превосходительство. Но вдруг, едва переступив порог, вы замираете: внутренний дворик такой светлый и прохладный, чистое солнце струится по белому камню, воздушные округлые арки, и ветерок такой свежий, что кажется, будто из тесных улиц вы шагнули прямо в открытое поле. Это пространство не похоже ни на что, виденное вами прежде, или… постойте, нет! Вы уже видели такое! Это как римские руины на заднем дворе отцовского замка у вас дома. Но ведь это руины! Никто не умеет строить так, как римляне, кроме… Тогда как… И пока банкир ведёт вас дальше, у него стоят древнеримские статуи, бюсты цезарей, богов, те потрясающие тела, готовые вот-вот ожить, но нет, это не всё древнее, кое-что из этого новое; та бронзовая статуя юного Давида, стоящего на голове Голиафа, явно новая, металл даже ещё не позеленел! И ещё она совершенно голая!!! как римские, и очень сексуальная, так что вы не можете отвести взгляд (говорят, столица содомии?), и… Погодите, что это за звук? Люди, вон там, в углу, говорят на незнакомом вам языке. Вы спрашиваете: «Кто они?» — и банкир отвечает: «О, это платоники, они практикуются в древнегреческом». У вас снова перехватывает дыхание. «Но древнегреческий утерян! Платон утерян!» — «О нет, у нас здесь много Платона, — отвечает он, — вот, посмотрите, это мой племянник Франческо, он только что написал поэму о природе души на смеси латыни и греческого, не хотите ли послушать?» И вот уже маленький мальчик декламирует вам стихи на древнегреческом, а ваш мозг лихорадочно твердит: «Где я? Это… всё это невозможно! Этого не существует!» И вся ваша надменность и презрение исчезают, и вдруг это вы чувствуете себя слабым, маленьким, невежественным, потрясённым присутствием этой силы — более древней, более обширной, более величественной, куда более реальной, чем турниры и крепостные стены и все атрибуты французских городов, построенных на римских руинах. И когда он видит, что вы стоите, онемев и не в силах вымолвить ни слова, вот тогда Козимо Медичи поворачивается к вам и говорит: «Не желает ли ваш король заключить союз?»

^{_{Бронзовый «Давид» Донателло, 1440-е годы, Музей Барджелло, Флоренция}}[137]^_.

И вы могли бы отказаться.

Можно ответить: нет, мы — Франция, наши королевские армии только что отбросили даже амбициозную Англию, нас не остановить. Мы войдём сюда, сокрушим эти стены, разграбим этот жалкий городишко, сожжём эти дворцы и выгребем золото из ваших хранилищ, и всё это — эти невозможные сокровища времени из другой эпохи — исчезнет как сон. А можно сказать: да. Да, давайте заключим союз. Пришлите мне архитектора, и литейщика бронзы, и учителя греческого, и платоника, и я увезу их во Францию, и мы обустроим королевский двор вот так, и в следующий раз, когда послы из захолустной Англии явятся с бреднями о своих правах на наш престол, они поймут, что наш король — Цезарь, и почувствуют себя неотёсанными деревенщинами, прямо как я сейчас.

Это защитный механизм.

Если война — это продолжение политики иными средствами, то искусство, греческий язык, дворы — всё это война иными средствами, война, которую ведут крошечные города-государства, никогда не побеждающие в войнах армия на армию или корабль на корабль, но Италия всегда будет побеждать в войне за обладание наибольшей древностью[138]. У Козимо, может, и нет крови Карла Великого, но у него бюсты цезарей стоят рядом с портретами сыновей, так что наш посол ощущает присутствие иного благородства — внушающего трепет, устрашающего, угрожающего (литейщики бронзы делают не только статуи, но и пушки), — благородства, которое проецирует власть и легитимность, но не требует ни крови, ни титула, а лишь умения активировать древность. Возрождение классики превратило древность в язык власти.

Помните, Лоренцо Медичи говорил, что опасно быть богатым, но не у власти? Помните, Петрарка говорил, что если мы восстановим утраченные библиотеки древних, то сможем воспитать поколение цезарей и цицеронов? Помните, Пауль Оскар Кристеллер говорил, что ренессансный гуманизм был образовательной системой, основанной на классике? Помните, Козимо Медичи решил потратить 32 миллиона долларов на образование своего внука? Это эпоха, когда одна книга стоит как дом, так что собрать библиотеку — это вложение средств уровня высадки на Луну, но если, как и высадка на Луну, оно способно изменить расстановку сил в политике, то оно стоит каждого флорина[139].

Итак, Поджо будет учить латынь с друзьями Петрарки и отправится через Альпы на поиски манускриптов[140]. А его друг Никколо Никколи (1364–1437) разорится, собирая книги[141]. А его друг Джованни Ауриспа (1376–1459) поплывёт в Константинополь изучать греческий и привезёт Платона, Гомера и Фукидида. А Козимо оплатит долги Никколи, если тот позволит оставить книги для его библиотеки. А другие крупные флорентийские семьи — Пацци, Ручеллаи, Аччайуоли, Пандольфини и т. д. — сделают схожие вложения в искусство и культуру и проделают те же трюки, принимая французских союзников и других послов, путешествующих в Рим. А Козимо, за десятилетия до визита нашего надменного знатного посла, заметит, что сын его семейного врача, маленький Марсилио Фичино (1433–99), смышлён, и наймёт греческого эмигранта учить мальчика и других способных юных флорентийцев, и назначит таким учителям жалованье и дом, и добудет полное собрание сочинений Платона на греческом, чтобы Фичино вырос платоником и когда-нибудь преподавал Платона внукам Козимо, которые ещё не родились. Потому что именно такого масштаба терпение и планирование нужны, чтобы воспитать философов-принцев и создать золотой век — или попытаться. Масштаб терпения и планирования, который, по словам Буркхардта, превращает такое государство, или двор, или личность в произведение искусства.

Воображаемая сцена выше с визитом посла — это сжатие, не единичный случай, а повторявшееся снова и снова по мере появления новых достижений во всё более впечатляющих Флоренции и Италии. Один посетитель мог увидеть начало строительства собора, другой — классического Святого Георгия Донателло, третий — увезти домой новые классические манускрипты или нанять и увезти учёных-классиков. Поджо уже в 1420-х годах был в Англии, а учёные-классики вовсю работали в Париже, Барселоне и многих других местах к 1450 году[142], но богатый купеческий мегаполис, где банкирские семьи соперничали через искусство и культуру, предлагал посетителям проблески вечно обновляющейся, показной новизны: статуя здесь, стихотворение там, сначала многие семьи, а затем в основном Медичи, после того как их власть окрепла, — но всегда возобновляющийся штурм искусством, который соблазнял иностранные державы подружиться, а не разрушать. Для флорентийских оттимати, разыгрывавших сложную роль незнатного дворянства, принимая визиты вельмож или наёмников, которых город надеялся нанять, всегда была причина вкладываться в художественные экспозиции, которые заставляли вельмож чувствовать себя знатными, но не слишком знатными в глазах флорентийских граждан, — идеальный инструмент для семей, знатных по происхождению, вроде Пацци или Пандольфини, и тем более для исконно незнатных Медичи.

Эту новую, конкурирующую версию благородства можно было использовать и за пределами Флоренции. Избрание нового папы всегда сопровождалось миссиями послушания, когда каждая держава христианского мира отправляла сверхпрестижного посланника — часто родственника монарха — принести присягу верности новому понтифику и произнести поздравительную речь. То, как папа принимал эти речи и с какими почестями встречали послов, имело огромное политическое значение, и разные по рангу государства удостаивались разного приёма: особая торжественная аудиенция — для императора, королей, королевской республики Венеции^{19} и немногих самых могущественных суверенных герцогств вроде Бургундии; менее пышный приём — для более скромных городов-государств. Папа мог сигнализировать о своих дипломатических планах, принимая посла короля Арагона раньше посла короля Франции или наоборот. Сами речи могли быть довольно пустыми — на одном докладе в Исторической лаборатории бесценный историк Маргарет Месерв однажды резюмировала их все так: «Я прибыл от чудесного правителя могущественной страны, и он так рад, что вы стали папой!»[143] — но в 1400-х годах флорентийские уманисти начали произносить чрезвычайно вычурные латинские речи послушания длиной более часа, которые вызывали такой ажиотаж, что Флоренцию стали приглашать произносить свою речь в элитном зале, предназначенном для приёма королей и императоров, — наша неказистая купеческая республика удостаивалась королевских почестей под прицелом всего мира, и всё потому, что её латынь была просто безупречна![144] Как только Флоренция это сделала, другие государства начали нанимать уманисти, чтобы воспользоваться этим импульсом, и дошло до того, что учёный Эней Сильвий Пикколомини (1405–1464), будучи избран папой Пием II, пережил забавный случай: его приветствовал посланник с плагиатом речи, которую он сам когда-то написал как наёмный уманиста для другого папы[145].

На этом этапе я должна напомнить вам, что вы обещали читать этот раздел, помня: Ада Палмер начала изучать Возрождение, потому что её захватило то, как Первая мировая война сформировала литературу XX века и фрейдовский инстинкт смерти. На полке, с которой взяли эту книгу, стояло ещё десять других — все они сходятся в том, что античное возрождение было сердцевиной Ренессанса, но расходятся в объяснении его причин. И большинство из них тоже правы.

Сдвиги цивилизационного масштаба не происходят по одной причине, и если бы война и травма были единственной причиной Возрождения, то Первая мировая война вызвала бы античное возрождение, а Война Камбрейской лиги заставила бы Макиавелли открыть фрейдовский инстинкт смерти. Банковское дело и финансы, постепенная централизация власти в королевствах и герцогствах, республиканская политическая мысль, демографические изменения после Чёрной смерти, Малый ледниковый период, чувство национальной или региональной идентичности. Все эти причины тоже реальны — как и другие, которых я ещё не касалась: перемены в византийском мире, правовые реформы, религиозные реформаторские движения вроде того, что начал святой Франциск Ассизский, и многое другое. Я показываю вам Возрождение как отчаянное время, потому что это то, что вижу я, что помогает мне понять — и то, на что я смотрю, и то, как пробиться сквозь пропаганду вокруг «плохого» Средневековья. Но помните верить и в другие причины — просто смешанные с отчаянными временами, как и многие культурные плоды Холодной войны были сформированы целым набором факторов, среди которых страх перед глобальным уничтожением был большим, но не единственным.

Использование античности для легитимности и культурного устрашения было ещё одним случаем «гораздо-гораздо-более-того-же-самого». Средневековье постоянно использовало античность, взывало к ней, делало Овидия и Вергилия^{20} основой образования, встраивало античные статуи в церкви и равняло свои новые империи на цезарей[146].

Кроме того, у Средневековья (это очень важно) действительно были все эти книги! Охотники за книгами вроде Поджо и Джованни Ауриспы не вытаскивали эти книги из древних гробниц, как Индиана Джонс, и не восстанавливали их из пепла Везувия с помощью рентгена, как мы делаем сегодня. Поджо находил книги в монастырских библиотеках — в целости и сохранности, а Ауриспа покупал их в Константинополе, который был вот тут, всегда был вот тут, и любой мог в любой момент туда поехать и их забрать. И они ездили. Средневековье действительно разыскивало новые античные книги, создавая множество манускриптов, особенно в IX и XII веках, когда предпринимались огромные усилия для приобретения новых трудов Аристотеля, а также лучших арабских комментариев[147]. Генрих Аристипп из Катании (ок. 1105–1162) перевёл платоновских «Менона» и «Федона» в XII веке. Средневековые учёные совершенно точно разыскивали новые/старые книги, которые способствовали их проектам-лунным выстрелам. Друзья, читавшие Цицерона вместе с Петраркой, в значительной степени опирались не только на манускрипты, созданные учёными предыдущего столетия, но и на их методы, пользуясь плодами долгой непрерывной традиции изучения классики, которая развивалась на протяжении всего Средневековья, — и эти инновации были в значительной степени стёрты пропагандистским заявлением Ренессанса о том, что он начинает что-то новое.

У ренессансных уманисти в их проекте действительно были иные цели, нежели у читателей Цицерона в 1200 или 1100 году, поэтому они искали другие книги и использовали те же книги по-новому. Они также изменили статус классики по сравнению с другими дисциплинами и книгами. Во многих формах средневекового образования классика считалась предметом более низкого уровня, чем высокая философия, теология или даже право и медицина; Цицерон, Овидий, Вергилий и им подобные служили подготовительным чтением, которое изучали на промежуточном этапе, часто на курсах грамматики, чтобы овладеть латынью в достаточной мере для перехода к серьёзным вещам — вроде Фомы Аквинского или Галена. Короли и клирики, финансировавшие великие средневековые библиотеки, ставили свои богословские собрания на первое место (самые видные полки, самые дорогие переплёты), а классика скромно стояла на задних полках — присутствовала и использовалась, но не была в центре внимания. Крупные коллекционеры эпохи Возрождения просто поменяли это правило: они по-прежнему владели и пользовались всем богословским материалом (Церковь всё ещё приносила большие деньги), но теперь теология стояла сзади, а классика — спереди, в новейших, самых блестящих манускриптах; те же тексты, переорганизованные в соответствии с новой модой эпохи. Так это самосознательное движение громогласно заявляло, что оно — нечто особенное, новое, амбициозное, дерзкое, могущественное, дистанцируя свою деятельность от прежних способов использования античности — будь то простой перестановкой полок и украшений или с помощью таких инструментов, как история Бруни и новый латинский стиль, который стремился отличаться от другой латыни, используя редкую лексику и нерегулярную грамматику насколько это возможно, именно потому, что средневековая латынь этого не делала^{21}. Они усердно трудились, чтобы казаться иными.

Ренессансная неолатинская латынь — латынь уманистов — остаётся самой трудной латынью из когда-либо написанных, потому что её цель была не передать информацию, а продемонстрировать мастерство; если обычная речь — это ходьба, то вступительные абзацы ренессансного сочинения — сложный гимнастический этюд, предназначенный не для того, чтобы добраться до другого конца, а чтобы похвастаться, сколько сальто назад ты можешь сделать по пути. С латынью таких уманистов, если ваш читатель в итоге думает: «Боже, моя латынь недостаточно хороша!» — вы победили. [Краткая тирада: Серьёзно, я однажды прочла целый доклад на конференции, посвящённый первой фразе из жизнеописания Лукреция Помпония Лета и тому, сколько нелепых ненужных редких грамматических форм он использует, просто чтобы её было трудно понять! Там три разных малоупотребительных причастных оборота ни за чем, и Варрон цитируется обманчиво, вне контекста, так что цитата кажется посвящённой таксономиям знания, а на самом деле — птицеводству! Птицеводству!!! Просто чтобы заставить вас думать, будто Лет знает источник, которого вы не знаете![148] Я коллекционирую самые жестокие фразы Лета, чтобы посылать их друзьям-преподавателям латыни, которые используют их для наказания нарушителей дисциплины в классе, и, боже, как это работает! Конец тирады.] Эта практика также породила комический типаж педантичного латиниста-пустозвона, как в Commedia dell’Arte и шекспировском «Бесплодных усилиях любви», — доказательство того, что даже широкая театральная публика была достаточно знакома с такими латинскими дуэлями, чтобы смеяться над шутом, говорящим пажу учёного: «Дивлюсь, как это твой господин не съел тебя за одно слово; ты ведь не длиннее головы, чем „гонорификабилитудинитатибус“» (акт V, сц. 1).

Подобно тому, как использование классики не было новым, а стало «Гораздо-Гораздо-Более-Тем-Же-Самым», использование искусства и архитектуры для демонстрации власти тоже не было новым. Средневековые шедевры, такие как великие готические соборы, были построены задолго до флорентийского купола и по тем же причинам: чтобы угодить Богу и святым (истинным вершителям всех побед) и продемонстрировать богатство, могущество и инженерное мастерство города, которые и воздвигают башни, и низвергают их. Как проект Флоренции по строительству нового собора, так и её розово-зелёная колокольня предшествовали Петрарке, как и новаторские фрески Джотто, положившие начало сдвигам в живописи. Но с началом классицизирующего проекта эти уже происходившие изменения слились с риторикой золотого века. Вспомните ту забавную квадратную церковь во Флоренции, Орсанмикеле, которая раньше была зерновым рынком, средневековым зданием, и (по большинству мер) всё ещё были Средние века, когда Мадонна внутри защищала людей от чумы, но когда город решил превратить её в церковь, и цеха соревновались, кто сделает лучшую статую для её украшения, решение попробовать статуи в классическом стиле, облачённые в римское величие — включая донателловского Святого Георгия в духе Цезаря с его новым взглядом на рыцарство — влило это средневековое пространство и проект в классицизирующее движение.

Флорентийский собор тоже был проектом, охватившим и Средневековье, и Возрождение. Он финансировался частично городом, но в основном — гильдией шерстяников (Большая Шерсть была огромна; представьте её как автопроизводителя, вкладывающегося в стадион). План предусматривал купол большего размера, чем когда-либо строился, — проект, на который Флоренция решилась в 1296 году, ещё до рождения Петрарки, но без плана того, как это сделать: они просто знали, что на возведение фундамента и стен уйдёт столетие, и рассудили, что к тому времени, как настанет «Час Купола», какой-нибудь умный флорентиец придумает это доселе невозможное инженерное чудо. Они оказались правы, но купол, выполненный Брунеллески, стал возможен благодаря его изучению римских памятников и чтению Витрувия, заново открытого охотником за книгами Поджо. Таким образом, купол стал триумфом классицизирующего проекта, хотя и был начат задолго до этого.

Вот так даже новации Возрождения, которые начались не в Италии, оказываются втянутыми в итальянское Возрождение. Полифоническая музыка была средневековой, достаточно зрелой, чтобы к 1322 году быть запрещённой в литургической музыке ворчливым духовенством (дети в наши дни с их вокальной гармонией…), а главные новации Возрождения в полифонии были сосредоточены в Бургундских Нидерландах (Не Италия™). Однако дворы, которые могли позволить себе такую дорогую музыку, были теми же, что могли позволить себе дорогие бюсты и фрески, поэтому многие лучшие композиторы переезжали из Бургундии в богатую Италию, где покровители требовали классических сюжетов, что стало настолько стандартным, что даже английские композиторы-полифонисты, процветавшие в 1500-х годах, писали песни об итальянских пастухах и отрывках из Вергилия.

Короче говоря, хотя искусство, музыка и классицизирующая культура были безусловными инструментами власти и в Средние века, и во многих центрах за пределами Италии, это новое движение отличалось главным образом тем, что люди говорили, что оно другое, верили, что оно другое, и утверждали и чувствовали, что они — часть проекта по преобразованию мира в невиданных масштабах. Этот проект стремился к социальной инженерии, или, по крайней мере, к инженерии эпох: дворцы возводились и речи сочинялись не для прославления одного короля, а для создания эпохи мира из эпохи раздоров. Когда вопрос «Можем ли мы создать золотой век?», заданный поколением Петрарки, превратился в трёхчастное историческое деление Бруни: «Да, мы создаём золотой век!» — выбор писать на классицизирующей латыни или строить классицизирующую церковь объявлял о принадлежности человека к движению, сосредоточенному на переменах, надежде и амбиции быть орудиями новой эры. Люди и проекты становились Возрождением, потому что они решили начать верить в Средние века и в то, что они создают нечто иное.

Это различие было и невелико, и не мало. Данте — чья жизнь пересекалась с жизнью Петрарки — рассматривал события истории как деяния Бога, Бога-Драматурга, посылающего актёров на сцену (завоевания, миры, войны, упадки), — всё предписано, чтобы научить человечество могуществу Бога и добродетели, но люди при этом — актёры, а не творцы событий. Идея Петрарки о том, что люди могут намеренно менять историю, не была отрицанием Провидения — глубокая христианская набожность Петрарки видна повсюду, и он всю жизнь мучился вопросом, не грешит ли он, так сильно любя Цицерона (язычника), терзаясь так же, как за столетия до него терзался святой Иероним. (Можно найти картины Возрождения, изображающие сон святого Иеронима, в котором ангелы бьют его в наказание за чтение язычников, и его самого, бьющего себя камнем, пытаясь изгнать любовь к Цицерону.) Петрарка, как Данте и Иероним, верил в Провидение, но также чувствовал, что, когда святые спасают людей или герои выигрывают битвы, святые и герои заслуживают признания за эти деяния, даже если они были частью Божьего плана. Точно так же уманисты могли стремиться быть орудиями обновления, если на то будет воля Творца. С их точки зрения, это сработало бы, только если бы Бог был согласен, но в проекте всё равно присутствовало ощущение намеренного изменения, антропогенного изменения, того, что люди выбирают и вызывают изменения, — того вида антропогенных изменений, который мы теперь называем прогрессом. Разница между этим и средневековыми устремлениями была невелика, наш поток лишь немного расширился, но каждое небольшое расширение преображает реку и то, какая жизнь может процветать в ней.

Если бы у нас была машина времени и мы спросили кого-нибудь в 1450 году, чем занимаются уманисти, мы почти уверены, что услышали бы один ответ: не схоластикой.

Схоластика была новой, горячей, сексуальной, передовой инновацией, которая господствовала в позднесредневековом образовании и продолжала доминировать в школах и университетах на протяжении всего Возрождения и далее[149]. Протоверсию схоластического метода (схоластику до того, как появились схоласты, — как Петрарка был ренессансным классицизатором до того, как появился ренессансный классицизм) мы находим у страстного теолога-государственника святого Ансельма Кентерберийского, или Аостского, или Бекского (1033–1109; каждый хочет присвоить его себе, поэтому разные люди называют его по месту, где он провёл время в их стране). После Ансельма схоластику популяризировала интеллектуальная мега-рок-звезда Пьер Абеляр (ок. 1079–1142), а отточили до высокого искусства тонкий Дунс Скот (ок. 1266–1308), хитроумный Уильям Оккам (1287–1347) и абсолютный чемпион мира по теологическому боксу святой Фома Аквинский (1225–1274). Новый схоластический метод был так захватывающ! что, когда Пьера Абеляра выгнали из монастыря (за то, что он доказал несуществование его святого-основателя — это разозлило аббата, кто бы мог подумать?) и он ушёл жить отшельником в дикие места Шампани, 100 000 человек стеклись туда, чтобы разбить палаточный городок и слушать его лекции. Толпа Абеляра была не больше, чем на Вудстоке, но она вдвое превышала население Парижа в то время — этого было достаточно, чтобы Франция испугалась: толпа + суперзвездный проповедник = частная армия? Позже, когда Фому Аквинского выдвигали к канонизации, его сторонники утверждали, что каждую главу его «Суммы теологии» следует считать отдельным чудом, и судьи согласились. (Всё официально, народ: более 3000 чудес в одной компактной книжке в мягкой обложке, всего за 12,99 доллара! Если только вы не хотите купить её в ту эпоху — тогда это 650 000 долларов; не видать вам учёности до изобретения печатного станка, если богатые элиты не считают, что она действительно, действительно стоит таких денег!)

Что же было так захватывающе? Схоластика покажется вам ужасно скучной в первом абзаце, но окажется противоядием от… верной смерти!

Семь свободных искусств (artes liberales) были уже хорошо известны во времена Боэция (500 г. н. э.) и делили науки на тривиум — грамматику, логику и риторику, то есть всё, что связано со словами, — и квадривиум — музыку, арифметику, геометрию и астрономию/астрологию, то есть всё, что связано с математикой. Схоластика учила тривиуму, но делала логику царицей, особенно очень технические цепочки диалектических рассуждений. Помните, на уроке геометрии, когда нужно было расписать нудное доказательство в тридцать два шага, что углы треугольника имеют то соотношение, которое вы и так знали с самого начала, — и зачем всё это? Вот это тот же метод, но используемый для построения тридцатидвухшаговых доказательств того, что милосердие — это хорошо, что истина превосходит невежество или что Вселенная существует. Схоластика основывала свои методы на одной из самых влиятельных книг в мировой истории: «Органоне» (Инструменте) Аристотеля — собрании работ Аристотеля по логике, включающем (в самом полном виде) «Категории», «Об истолковании», «Первую аналитику», «Вторую аналитику», «Топику» и «О софистических опровержениях». «Категории» и «Об истолковании» были наиболее влиятельными и были доступны на протяжении всего Средневековья в латинском переводе Боэция, тогда как другие части попали в Европу позже через рукописи, привезённые из Константинополя, например «Вторая аналитика» в переводе Якова Венецианского в середине XII века. Как вы, вероятно, слышали, у Аристотеля было много очень важных идей о политической мысли, формах правления, этике, праве, знаменитой «золотой середине», эмпиризме, таксономии животных, о том, как опровергнуть настойчивое утверждение Платона о бестелесных идеях, о трёх частях души и их равновесии и т. д. «Органон» не был ничем из этого. Это было руководство по построению тщательных многошаговых доказательств из цепочек силлогизмов, например:

• Все животные смертны. Все люди — животные. Следовательно, все люди смертны.

• Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен.

• Всё смертное изменяется. Сократ смертен. Следовательно, Сократ изменяется.

• Всё, что изменяется, находится ниже небесной сферы Луны. Сократ изменяется. Следовательно, Сократ не живёт в открытом космосе.

Настоящий схоластический силлогизм потребовал бы целой главы, тщательно определяющей каждый из этих терминов (животное, смертный, изменение, надлунный мир против подлунного и т. д.) и скрупулёзно устанавливающей, откуда мы знаем, что всё смертное изменяется, а всё изменяющееся находится ниже сферы Луны и т. д. (всё, что выше, просто движется по вечным кругам, вы что, на небо не смотрели?!).

Аристотель использовал такого рода логику и очень тщательные определения терминов как способ уменьшить ошибки и путаницу в общении. Он считал, что бо́льшая часть путаницы в философии (да и в жизни вообще) вызвана двусмысленными терминами:

• «Передай мне мой свитер». — «Вот, держи». — «Нет, свитер! Это же кардиган!»

• «В заповеднике рыбу не ловят». — «Я поймал осьминога!» — «Осьминог — это рыба». — «Вовсе нет!»

• «Был ли приговор суда справедливым?» — «Да, потому что человек был виновен». — «Нет, потому что приговор был слишком суров!» — «И вообще, что делает приговор справедливым?»

• «Вещь не может одновременно существовать и не существовать». — «Ага, а как насчёт пончика с дыркой!» — «Это просто вводящее в заблуждение название для маленького шарообразного пончика, на самом деле это не то же самое, что дырка в пончике». — «Но он же называется пончик с дыркой!»

Аристотель (который не стал бы терпеть никаких пончиков с дырками) считал, что если разработать очень чёткий технический словарь, в котором каждый термин определён с помощью сочетания эмпирических наблюдений и цепочек терпеливых силлогизмов (Справедливость — это абсолютное предотвращение вреда или балансирование вредом для минимизации вреда? Что такое вред?), то множество философских вопросов, а также юридических и политических, можно будет обсуждать ясно, когда все понимают, что имеют в виду остальные, что приведёт к гораздо меньшим раздорам и ошибкам.

Вопреки тому, что думает большинство людей, хотя Аристотель в Средние века был настолько значимой фигурой, что можно было сказать Философ, и все понимали, что речь об Аристотеле, на самом деле его школа была наименее популярной среди античных философских школ (её обходили платоники, стоики, скептики и эпикурейцы). Поэтому в конце античности, когда старые папирусы рассыпались, а Боэций спешил перевести лишь самые ценные труды, пока они не пропали, он не стал заморачиваться с книгами о том, как, по Аристотелю, устроены мир, душа, политика или этика, а сосредоточился на работах по логике — о том, как проводить тщательные доказательства, применимые к любой философской системе, даже к христианству. Именно это оставило средневековой Европе «Органон» и сделало Философа синонимом учебников по логике. Так что в XI веке, когда схоласты заполучили «Органон», они стали использовать его методы для доказательства вещей в теологии — вместо двадцати семи шагов, чтобы доказать равенство двух углов в треугольнике или что справедливость — это баланс вреда, у них было 127 шагов, чтобы доказать, что Бог благ.

Почему это так волновало средневековых людей?

Ну, когда ребёнок, уставший от геометрии, жалуется маме, и если она архитектор, она ответит, что очень важно быть абсолютно уверенным в равенстве тех углов в треугольнике, потому что, если ошибиться, здание рухнет и все погибнут. Если ребёнок на уроке Аристотеля пожалуется Аристотелю, тот скажет, что, придя к ложному выводу о справедливости, можно принять несправедливый закон. А если ребёнок на уроке схоластической логики пожалуется Фоме Аквинскому, тот скажет, что, придя к ложному выводу в теологии, ты «обречён на вечные муки и адский огонь во веки веков, и все, кто прочитает твою книгу, тоже». Средневековая теология была ставками выше, чем у Аристотеля, определявшего системы правления, даже выше, чем в архитектуре, — это были супермегавысокие ставки, канатоходец над ямой с лавой и аллигаторами, да ещё и заразно! Риску подвергалась не только твоя душа, но и тысячи душ вокруг тебя. Поэтому, когда теологи увидели, что «Органон» Аристотеля содержит пошаговые инструкции, как проводить логические доказательства без возможности ошибки, они увидели страховочную сетку над ямой с лавой. (Примечание: Аристотель = тоже античность; средневековые люди использовали его, просто иначе.)

Пьер Абеляр в особенности был мастером выкручиваться, когда доктрина загоняла себя в угол. К 1100 году накопилось много святых-теологов, и сказанное ими вошло в церковный канон, но кое-что из этого напрямую противоречит другому, и что же… паника? Вместо того чтобы прийти к выводу «Бог непознаваем, так что и не пытайся» (что, вопреки многим утверждениям, в основном является новацией Реформации, а не распространённой позицией в античном или средневековом христианстве), Абеляр использовал логические цепочки, чтобы примирить, казалось бы, противоречащие авторитеты. Этот отрывок из Святого Иеронима кажется противоречащим этой строке из Святого Августина (в том смысле, что они говорят противоположные вещи!), но если Абеляр начнёт с тридцатидвухшагового доказательства того, что Бог благ, и исполнит каскад из тройного акселя и тройного тулупа, он сможет показать, что Иероним на самом деле имеет в виду противоположное тому, что, кажется, говорит, и Иероним с Августином на самом деле согласны! (Оценка 108,12, аплодисменты и вздохи облегчения, когда адская лавовая яма, кажется, отступает.) Отсюда и название учебника логики Абеляра — Sic et non, то есть «Да и Нет». Абеляр был к тому же необычайно воинственным, сколь и блистательным и харизматичным, и его талант превращать спор с интеллектуальным соперником в зрелище, столь же захватывающее, как петушиный бой или травля медведя, был одной из главных причин, по которым в этот период философские и теологические диспуты стали новой формой захватывающего публичного турнира. Люди в 1100 году действительно выстраивались в очередь, чтобы посмотреть, как монахи из двух орденов или христианский и еврейский теологи спорят перед королём, и, любите его или ненавидьте, Абеляр возбуждал толпы, как никто другой.

В следующем поколении Фома Аквинский был ещё более захватывающим, чем Абеляр, потому что он не просто исполнял тройные аксели и примирял отцов Церкви, но и взялся за одни из самых больших вопросов средневековой теологии, например, является ли душа личностью или тело также необходимо для личности. Писание говорит, что в Судный день будет телесное воскресение, из чего следует, что тело важно, но, с другой стороны, люди на Небесах прямо сейчас не имеют тел, и вряд ли святые сидят на Небесах и говорят: «Да, отстойно, что нет тела». Итак, нуждаются ли души в телах или нет? Да и нет, как сказал бы Пьер Абеляр: после двух каскадов из тройных прыжков, с кучей технических терминов, касающихся компонентов познания, Аквинский утверждает, что физическое тело (мозг) необходимо для познания, но что сущность Бога замещает недостающие физические части, пока люди находятся на Небесах, а особые совершенные тела, созданные при воскресении, будут ещё круче, позволяя воскресшим блаженным полноценно функционировать без Божьей помощи. Доктринальное христианство теперь может и рыбку съесть, и косточкой не подавиться.

Фома Аквинский и его последователи-томисты вскоре обрели соперника в лице Дунса Скота (ок. 1266–1308). Скоттисты (связанные с францисканцами) и томисты (связанные с доминиканцами) расходились в основном в том, что лучше ведёт на Небеса: познание/понимание Бога или любовь/стремление к Богу; доминиканцы делали ставку на знание, а францисканцы — на любовь. Хотя томисты были настолько доминирующими, что слово «дурак» (dunce) в выражении «колпак дурака» (dunce cap) произошло от Дунса Скота, то есть ученика, настолько глупого, что он верит Скоту, а не Аквинскому; тем не менее, как и во многих интеллектуальных спорах, само соперничество было чрезвычайно плодотворным, принося славу и трепет всем участникам.

Итак, схоластика была суперкалифраджилистикэкспиалидошесно увлекательна — или, как сказали бы в ту эпоху, онорификобилитудинитатибусно увлекательна, от самого длинного печально известного слова схоластической латыни. Но схоластика была также бесконечно технична, и нужно было годами изучать её инструменты и терминологию, запоминая определения и типы силлогизмов, чтобы получить сертификат безопасности и считаться готовым обращаться со смертельно токсичным обогащённым ураном — высокоставной теологией. Непрозрачность схоластики была фичей, а не багом: непроницаемый технический язык удерживал неспециалистов подальше от текстов, которые, будучи хоть чуть-чуть неверно поняты, могли снова разверзнуть бездну верной погибели. Эта непроницаемость схоластического письма не осталась в ту эпоху без вызова. Уильям Оккам (ок. 1287–1347), известный сегодня благодаря «бритве Оккама», утверждал, что вся система слишком сложна, требует слишком много замысловатых определений таких вещей, как компоненты познающего организма, и поэтому он предложил… упростить её? Нет! Заменить её ещё более замысловатым набором технических определений для компонентов формирования понятий! Это была via moderna (новый путь) в противовес томистско-скотистской via antiqua (старому пути). Звучит не очень-то «современно», и по большей части так и было, но оккамова via moderna на самом деле стала важным шагом к локковской tabula rasa (чистой доске), просто потребовалось ещё 350 лет, чтобы она прижилась, — не такой уж редкий срок ожидания в истории идей.

Герцоги, короли и богатые аббаты, которые могли позволить себе библиотеки для занятий схоластикой, охотно платили за обучение экспертов, ибо не было ничего полезнее — ни лично (для твоей души), ни публично (для твоего королевства и его легитимности), — чем понимать и угождать Богу, источнику вселенной, ниспосылателю чумы, дарителю побед, устроителю перемен, тому, кто возносит и низвергает королей. Элиты финансировали монастыри, скриптории и великие библиотеки вроде знаменитой Парижской университетской библиотеки, в которой к 1300 году было (держитесь) 600 книг! Сегодня ни один книжный киоск в аэропорту не имеет меньше 600 книг, но помните: в 1300 году 600 книг стоили как минимум 200 миллионов долларов, и большинство из них были большими, дорогими фолиантами, стоившими гораздо больше[150]. Честолюбивые отцы также охотно платили за обучение схоластике для своих вторых сыновей, чтобы те потом получили хорошие должности. (Например, датский дворянин мог учиться в Париже и со временем стать епископом Исландии и Гренландии! И получать щедрое жалованье, совершенно прохлаждаясь в Дании и игнорируя нужды норманнского поселения!) Но схоластическая учёба могла быть и невероятно ску-у-у-у-учной, так что находилось много юношей, которые её ненавидели и хотели чего-то другого. К 1400 году схоластика созрела для соперника: классицизирующих studia humanitatis (гуманитарных штудий). (Важно: studia humanitatis тоже могли быть невероятно скучными, и в последующие десятилетия у них тоже хватало беглецов из аудиторий…)

То, что схоластика созрела для соперника, не означает, что она созрела для замещения. Мы склонны преподавать интеллектуальные волны так, будто старая останавливается, когда начинается новая, но эта река расширяется, а не превращается из одной реки в другую. Схоластическое образование процветало на протяжении всего Возрождения, и схоластических аудиторий всегда было больше, чем тех, где преподавали studia humanitatis. Долгое время историки принимали на веру утверждения уманистов о том, что они вытеснили сухую и педантичную средневековую схоластику, но даже называть её средневековой схоластикой обманчиво, поскольку схоластических текстов написано после Средневековья больше, чем в нём самом, а схоластические аудитории (многие под управлением иезуитов) были разбросаны по всей Европе и её империям на протяжении всего Просвещения — и существуют по сей день. Кроме того, практикующие studia humanitatis читали схоластических авторов, изучали их в школе, относились к ним как к авторитетам и спорили с их идеями. Пико делла Мирандола (тот самый, что прославился не-«Речью» не-«о достоинстве человека») даже написал схоластический трактат, просто чтобы доказать, что он на это способен. Но уманисты не стали бы хвалить схоластов или цитировать их уродливую, неклассическую латынь, а относились к ней как к сопернику, отталкиваясь от которого они себя определяли. Многие схоласты тоже изучали studia humanitatis, и с годами университеты, где доминировала схоластика, начали нанимать уманистов для преподавания этики, риторики, Сенеки и т. д. Схоластика процветала бок о бок с studia humanitatis (и зачастую шире неё), но сознательно классицизирующие элементы последних были отчётливым новшеством, которое присоединилось к схоластике как ещё одна прядь в европейской интеллектуальной косе.

Петрарка ненавидел схоластов. Ненавидел, ненавидел, ненавидел. И по меньшей мере несколько очень голосистых схоластов ненавидели Петрарку. Петрарка превратил это соперничество в большое дело, публикуя инвективы против инвектив схоластов в свой адрес (драки создают славу), в которых он определял свою классицизирующую образовательную модель в противовес плохой, косной, нудной, неизящной схоластике[151]. Чтобы научить правителей быть добродетельными и хорошими, нам не нужна была тягомотная аристотелевская логика, выстраивающая доказательства из пятидесяти шагов, что иметь добродетельную душу полезно, — она может убедить кого-то интеллектуально, что быть добродетельным хорошо, но не может тронуть чувства людей и заставить их захотеть быть хорошими. Для этого нужны были страсть, убеждение, «слова, что жалят и кусают», как называл их Петрарка, слова, которые заставляют вас захотеть быть хорошим, заставляют любить это, чувствовать это, трепетать внутри при мысли о великом человеке, которым вы могли бы стать. Аристотель, возможно, был непревзойден в логике, Платон — в философии, а христианские отцы, такие как Августин и Боэций, — в истине религиозной жизни, но никто, говорил Петрарка, не мог сравниться с римлянами, такими как Цицерон и Сенека, в побуждении души к совершенству. Нам нужна была риторика, а не логика, чтобы стать царицей тривиума. Пусть схоласты выстраивают свои доказательства, но для стабилизации мира в огне нам нужны наставники, которые могут жалить, как оводы, и заманивать сладчайшей медовой поэзией. История тоже, примеры великих людей, служащие нравственными образцами, эмоционально трогательные анекдоты об умеренности, щедрости, милосердии и благоразумии, противопоставленные порокам дурных людей; эти истории врезаются в память, будоражат воображение и вдохновляют душу. Это и было бы средоточием studia humanitatis — это и чрезвычайно тщательное заучивание дохреналлиона неправильных латинских грамматических форм, которые мы будем использовать постоянно, чтобы сделать нашу латынь невыносимо трудной и явно отличной от латыни тех дурных схоластов! (Таким образом, studia humanitatis была способна быть столь же суперзанудной, как и схоластика.)

Идея о том, что изящные слова и возвышенные образцы в греческой и римской классике давали мощное нравственное воспитание, оставалась и остается центральной для современных представлений о гуманитарных науках[152]. Можно найти описания этой силы классики, написанные столетия спустя. Этот отрывок из «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818) мог бы почти сойти за написанный пером Петрарки, ожидая, что чудовище, наткнувшись на книгу античного автора в сыром виде, без учителя, руководства или образовательной структуры, тем не менее чувствует, как его интеллект возносится к высоким материям:

Классическое возрождение, вспыхнув на отчаянном итальянском полуострове, распространилось дальше так же быстро, как летели язвительные письма Петрарки, а поражённые Флоренцией послы спешили назад рассказать своим королям, что пора запасаться древностями. Вот почему уже в 1410-х (через двадцать пять лет после смерти Петрарки) брат Генриха V Хамфри Глостер хотел нанять историка-разделителя Леонардо Бруни к себе на службу, а соперник Глостера кардинал Бофор привёз Поджо в Лондон ещё до того, как маленький Марсилио Фичино родился, чтобы его учили греческому на честолюбивые деньги Козимо Медичи. Раненая Италия нуждалась в отчаянных мерах, но и многие части Европы — тоже: конечно, Франция, собиравшая себя по кускам после Столетней войны; Иберия, где продолжалось насилие между Португалией, Кастилией и Арагоном; и, разумеется, Англия, когда Генрих V умер в 1413 году, оставив младенца-короля Генриха VI со слабыми правами на престол, так что амбиции и вендетта взыграли в сердцах многих вельмож. Если бы Глостер или Бофор могли нанять итальянского секретаря, чтобы тот писал их письма герцогу Сомерсету не на простой повседневной латыни, а на латыни-гимнастическом упражнении, которая читается как Цицерон и которую клерк Сомерсета час разбирает, — получатель письма внезапно чувствует, что отправитель — кто-то особенный, выше соперничающих вельмож, королевская особа. Императорская. А если привезти итальянское искусство и архитекторов, импортировать древности, учить своих сыновей и сыновей союзников цитировать редкие латинские источники, можно запугивать и внушать благоговение, как Флоренция, и даже заставить историков назвать ваше государство произведением искусства. Мы говорим «итальянское Возрождение», и Италия была местом высиживания, но многие земли за пределами полуострова вложились в классическое возрождение раньше, чем некоторые части Италии, создавая собственные новшества, и весь проект был плодом отношений Италии с другими державами — Испанией, Португалией, Египтом, Францией, Османами, германским императором, Англией, — чья торговля финансировала, а чьи угрозы подстёгивали рождённый в Италии, но международный Ренессанс.

Чем нестабильнее государство, тем сильнее мотив осваивать новые инструменты для проекции легитимности. Друг Петрарки король Неаполя Роберт (1276–1343) — видевший, как его отец едва не потерял трон — жаждал добавить римского блеска своей короне, исполнив желание Петрарки короноваться как первый со времён античности поэт-лауреат, и Роберт до сих пор получает за это фальшиво-цезарианские очки в своих биографиях, хотя на самом деле так этого и не сделал (Петрарка короновался в Риме). Столетие спустя потомков Роберта изгнал новый король Неаполя Альфонсо Великодушный (1396–1458), чья нумерация — Альфонсо V Арагонский, Альфонсо III Валенсийский, Альфонсо II Сардинии и Корсики и Альфонсо I Сицилии и Неаполя (доказательство, что нумеровать королей иногда совсем не помогает, так что будем звать его Великодушным). Альфонсо знал, что его титул слаб (его беспокоили попытки отвоевать город со стороны французского претендента Рене Анжуйского[164], того самого, чья дочь Маргарита вышла за английского Генриха VI). Итак, король Альфонсо наводнил Неаполь классицизмом, платя учёным в три-четыре раза больше, чем они зарабатывали во Флоренции, лишь бы те прославляли его и учили его сына. Новоявленные правители Милана Сфорца тоже собирали искусство и заказывали уманистам сочинения, опровергающие версию истории Бруни «Флоренция бьёт Милан — вперёд, мы!». Ко дням Лоренцо Медичи отцы из среднего класса из Трансильвании и Боснии отправляли сыновей в Италию обучаться этой новой латыни[165], — выгодной карьерной лестнице для среднего класса, превращавшей юношей в инструменты власти для королевских господ, которые — разделяя наблюдения мудрого чудовища Франкенштейна — хорошо платили учёным, сравнивавшим их не только с мудрыми и мирными царями вроде Солона, но и с воинственными Энеем, Ромулом и Цезарем, отцами сильных государств, чьи примеры могли переосмыслить тирана как основателя, а завоевание выскочки — как зарю золотого века.

Если нестабильность ускоряет распространение новых инструментов власти, то Европа 1400-х годов не могла быть для этого более подходящей. Весь регион был игрой в музыкальные троны, где сети межбрачных союзов означали, что почти у каждого трона в Европе имелся соперник с более сильными правами. В 1490-х годах, например, Фердинанд Арагонский имел права на Кастилию, Изабелла Кастильская — на Португалию, Жуан Португальский — на Англию, Генрих Английский — на Францию, Карл Французский — на Неаполь, а Ферранте Неаполитанский был настолько близким родственником Фердинанда Арагонского, что можно было просто сдвинуть всех по часовой стрелке на один трон и получить более сильные права.

Разорённая войнами Иберия и неспокойная Венгрия стали одними из первых, кто перенял античное возрождение, и многие из первых гуманистических манускриптов, созданных за пределами Италии, были изготовлены для их великих библиотек — гуманистическими назывались рукописи, созданные для уманисти и ими самими, так что тексты были не о радикальных идеях человеческого совершенства: по большей части это были новенькие копии Вергилия, Плиния, Сенеки или истории Бруни о том, как Флоренция тогда наголову разбила Милан. В 1460-х годах Матьяш Корвин, Король-Ворон (1443–1490), недавно взошёл на трон Венгрии после долгих войн с местными магнатами и обеими империями (Османской и Священной Римской). Король Матьяш знал, как отчаянно ему нужно казаться более королевским, чем те, кто ещё недавно был ему ровней, поэтому он построил первые неоклассические здания за пределами Италии, написал Лоренцо Медичи с просьбой о книгах и велел вырезать свой профиль в дубовом венке из мрамора, как у римского императора на монете[166]. Когда его местная богемская королева умерла, Матьяш женился на Беатрисе Неаполитанской (1457–1508), дочери короля Ферранте Неаполитанского и внучке Альфонсо Великодушного, итальянской принцессе, обученной греческому и латыни, которая наполнила его новый дворец культурой и завоевала сердца венгров так глубоко, что, когда король Матьяш умер, не оставив наследника, вельможи согласились короновать того, кого Беатриса изберёт своим вторым мужем, оставив корону за ней и породив её уникальный титул: Беатриса, Дважды Королева Венгрии.

Античность стала языком власти. Колонны, фронтоны, латинские девизы, мраморные бюсты — всё это было понятно по всей Европе, проецируя знатность, легитимность и миф о двух золотых веках, древнем и возрождённом. Они были понятны потому, что Средневековье тоже их использовало: латинские девизы и императорские бюсты были знакомы до того, как стали частью движения, точно так же, как тай-дай и английские булавки существовали задолго до того, как движения хиппи и панков наделили их новым политическим смыслом.

Тем временем в османском мире даже Мехмед Завоеватель (1432–1481), взявший Константинополь в 1453 году, был очарован искусством и новшествами античного возрождения. Мехмед наполнил свой двор итальянскими и европейскими учёными, знатоками греческого и латыни, и нанял венецианского художника Джентиле Беллини, чтобы тот расписал фресками его дворец и придал ему экзотический для его региона европейский блеск, который выглядел бы новинкой для его соседей дальше к востоку. Но монархи могли различаться так же сильно, как и папы, и преемник Мехмеда Баязид II (1447–1512) изгнал европейских учёных, предпочтя вкладывать средства в искусства и архитектуру власти, общие для более богатых и могущественных империй Востока, а не для отсталой Европы. (Уманиста: «Но, Ваше Императорское Величество, вы могли бы, подобно великому Матьяшу Корвину, стремиться к тысяче книг!» Баязид: «У меня уже есть 5000 книг, это нормально в цивилизованном мире. Вы в Европе этого не знаете?» Уманиста: голова взрывается)^{22}.

Распространение греко-римской античности затем прошло ещё один этап, когда 1400-е уступили место 1500-м и далее. Имперские амбиции Европы экспортировали этот язык власти вместе со своими кораблями и завоеваниями, так что в Мексике 1600-х годов (тогда называвшейся Новой Испанией) дети туземной знати, обучавшиеся в иезуитских школах, писали речи на цицероновской латыни о величии ацтекской древности, чтобы повысить свой собственный политический статус как отпрысков иной античности[167]. У всех цивилизаций есть архитектура власти: восточноазиатские многоярусные пагоды, среднеазиатские луковичные купола, скандинавская резьба с узлами, мезоамериканские ступенчатые пирамиды, потрясающее цветочное и каллиграфическое убранство собственной мечети султана Баязида; но греко-римская античность стала языком власти, наиболее последовательно экспортируемым европейскими империями, которые господствовали на земном шаре в семнадцатом — девятнадцатом веках. Это сделало европейский классический стиль наиболее широко узнаваемым архитектурным языком власти в мире, и именно поэтому по сей день здания столиц и парламентов от Узбекистана до Южной Африки — даже новые — часто имеют гладкие белые колонны, купола, подобные Пантеону, и все римские детали.

Продолжим на минуту это отступление в более поздние века: торжество studia humanitatis как новой формы благородства и источника легитимности в полной мере проявило свою тёмную сторону в эпоху империй. Пока державы, завоевавшие разные части Италии в XVII–XVIII веках, уважали и оберегали её культуру, европейские корабли, отплывавшие с силой, достаточной для завоеваний, и с потребностью оправдать эти завоевания, были вооружены идеей, что только классическое образование, то есть только европейское образование, делает человека добродетельным, благородным и достойным править.

Многие учебники создают впечатление, будто Европа всегда считала себя выше других, но теперь мы увидели Возрождение, которое воспринимало себя в состоянии кризиса и апокалипсиса и было потрясено, узнав, что у султана Баязида было 5 000 книг. Хотя в Средневековье и раннем Возрождении Европа считала христианство самым драгоценным достоянием, в плане богатства, науки, культуры и технологий европейские народы прекрасно осознавали, что регионы к востоку от них и к югу, в Африке, были богаче и великолепнее — именно оттуда поступали предметы роскоши, а их дипломаты во время визитов запросто путешествовали с бóльшим богатством, чем содержал целый европейский город[168]. Даже наши викинги в Исландии понимали сравнительную бедность Европы; Снорри Стурлусон (1179–1241, чья жизнь пересекалась с жизнью Фомы Аквинского) описывает географию, в которой, если двигаться на север, становится всё холоднее, пока мир не превращается в лёд, если путешествовать на юг — всё жарче, пока мир не становится огнём, а если отправиться на восток — мир становится всё богаче, пока не наполняется золотом[169].

Рамка превосходства, которую Европа XVII–XIX веков использовала для оправдания своих глобальных завоеваний, была новым изобретением — механизмом для осмысления и извинения кровавых деяний. Этому способствовали многие факторы (превосходный краткий обзор см. в книге Робера Лоне Savages, Romans, and Despots[170]), но одним из инструментов стало возрождение античности, которое определило европейское классическое образование как главный источник благородства и легитимности, тем самым оправдывая свержение режимов и правителей, лишённых этого образования, и уничтожение местных культур. У Эдди Иззарда есть знаменитый комедийный номер о колониализме, где Британия заявляет права на Индию: «У вас есть флаг? Нет флага — нет страны». Классика как власть породила сходное отношение: нет колонн — нет культуры. Отпрыски знатных ацтекских родов, которые в XVII–XVIII веках сочиняли латинские речи о своих благородных предках, были вынуждены прибегать к языку власти, признаваемому завоевателями, отказывавшимися признавать местные языки[171]. Это наследие соучастия в империализме остаётся проблемой в классических и гуманитарных исследованиях и сегодня, и — как бы я ни любила моего Гомера — когда я слышу, как кто-то превозносит греческую и латинскую классику как уникальную основу образования, я непременно упоминаю классический китайский, арабский, санскрит и другие глубокие литературные традиции и подчёркиваю важность признания того, что они столь же способны оттачивать ум для критического мышления и гуманных идей. На мой взгляд, одна из главных причин, по которой изучение греко-римской классики полезно сегодня, заключается в том, что оно учит нас распознавать, сопротивляться и демонтировать принудительное использование этого языка власти, одновременно обучая нас использовать этот язык во благо.

Забегая ещё дальше вперёд (возвращаясь к нашим дням охоты за икс-фактором): по мере развития Нового времени превосходство классики формировало подъём европейского национализма. В состязании за то, у кого больше Древнего Рима, Италия всегда выигрывает. Даже Греция не была соперницей, поскольку европейское воображение представляло османское завоевание Греции так, будто Италия стала новым домом для изгнанных греческих искусств и Муз — это ярко видно во флорентийском палаццо Питти, где находится фреска XVII века, изображающая скорбящего Аполлона, который сопровождает растрёпанных Муз-беженок в Италию, где их приветствует Лоренцо Медичи[172]. Устав от этой проигрышной игры, в XVIII и XIX веках другие части Европы, особенно северная Европа, начали изучать местные древности — свои классические язычества, своих героических предков, свои национальные эпосы и т. д. Это было реакцией на 200 лет импорта атрибутов античности из Италии — годы, в которые настоящее Италии было завоёвано другими европейскими державами, но прошлое Италии монополизировало путь к победе через искусство и культуру.

^{_{Лоренцо приветствует Муз-беженок под предводительством скорбящего Аполлона, фреска из цикла о падении античности и создании Возрождения, заказанная потомками Лоренцо через 143 года после его смерти. В какого Лоренцо они хотят, чтобы мы верили? (Палаццо Питти, работа Чекко Браво, он же Франческо Монтелатичи, заказана в 1635 году)}}[173]^_.

Всё чаще на протяжении 1700-х и 1800-х годов правительства и университеты поддерживали учёных, которые трудились над конструированием местных европейских древностей, прославляя героические добродетели, явленные в «Беовульфе», «Калевале» или «Песни о нибелунгах». Хотя стоит радоваться тому, что сегодня мы изучаем и ценим местные и коренные культуры за пределами Средиземноморья, был причинён и вред, и польза, когда такие фигуры, как Якоб Гримм (1785–1863), исследуя северные сказки и скандинавские саги, не только стремились легитимизировать северные язычества, приравнивая их персонажей к средиземноморским (если Один = Меркурий, то его стоит изучать), но и утверждали, что северное язычество было добродетельнее гомеровского. Рвение таких учёных найти прошлое, способное превзойти Рим, искажало их прочтение текстов, что мы снова видим в исследованиях викингов. Анализы «Старшей Эдды» в XIX веке, работавшие с манускриптом, который, как было известно, содержал как подлинные средневековые поэмы, так и подражания XVII века, радостно заключали: раз уж они знали, что их собственные предки должны быть морально выше римлян, то Один должен быть морально выше Зевса, а значит, поэмы, где Тор и Один творят ужасные вещи, — подделки[174].

Ниже приведена часть введения к изданию 1880 года перевода «Саги о Вёльсунгах» Уильяма Морриса и Эйрикра Магнуссона (1870), которое показывает, насколько переосмысление древности Северной Европы в XIX веке (до сих пор присутствующее в движениях белых супремасистов) было попыткой восстать против легитимизирующей древности, отдававшей предпочтение Греции и Риму:

Казалось бы, подобает северному народу, черпающему большую и лучшую часть своей речи, законов и обычаев из северного корня, чтобы Север был для них если не святой землёй, то по крайней мере местом, достойным большего внимания, чем любая другая часть света; чтобы, сколь бы ни расширялись их познания о других людях, вера и деяния их предков никогда не утрачивали для них интереса, но всегда пребывали в памяти. Однако одна причина за другой способствовали тому, что внимание обращалось на классических людей и земли в ущерб нашей собственной истории. Среди битв «каждый школьник» знает историю Марафона или Саламина, тогда как вряд ли найдётся хоть один, кто сделал бы больше, чем узнал название, если и это, великих сражений при Хафрсфьорде или Стикластадире. Язык и история Греции и Рима, их законы и религии всегда считались частью знаний, необходимых образованному человеку, но не было предпринято никаких усилий, чтобы познакомить его с собственным народом или его языком. Даже тот англичанин, который знал Альфреда, Беду, Кэдмона так же хорошо, как Платона, Цезаря, Цицерона или Перикла, оказался бы в затруднении, если бы его спросили о великих народах, от которых мы произошли; о войнах Харальда Прекрасноволосого или святого Олава; о королевствах викингов на этих (Британских) Западных островах; о заселении Исландии или даже Нормандии. Знание обо всём этом было бы сейчас ещё меньше, чем есть, если бы не осталась одна земля, где древняя учёность нашла убежище и сохранилась. В Англии, Германии и остальной Европе то, что осталось от традиций языческих времён, было изменено тысячью способов под чужеземным влиянием, как и сами народы и их речь — под наплывом чужеземной крови; но Исландия сохранила древний язык, некогда бывший всеобщей речью северных народов, а также великие хранилища сказаний и поэм, которые медленно, но верно становятся общим наследием их потомков[…] Однако становится всё яснее, и для всё большего числа людей, сколь чрезвычайно важен исландский язык как сокровищница слов для англоязычных народов, и что в его легендах, песнях и историях заключена истинная сокровищница благородной и прекрасной красоты и высокой доблести. То, что уже сделано, можно надеяться, есть лишь начало великого нового рождения, которое вернёт нашему языку и литературе всё то, что беспечность и невежество едва не уничтожили[175].

Золотая жила приятной красоты и высокой доблести (virtù => добродетель) — именно так уманисти описывали греческую и римскую классику, только здесь это перенесено на исландские саги, которые должны заменить Платона и Цицерона в качестве общеизвестных имён. Даже многократные раскопки в Гренландии в XX веке, в ходе которых датские, шведские и норвежские учёные снова и снова выясняли, правда ли, что норманнские поселенцы разорили эту землю (что весьма недобродетельно), были продиктованы наследием ренессансной убеждённости: наличие добродетельных древних предков придаёт правительству больше легитимности. Так игры в культурную легитимность, которые эксплуатировали столь многие властители в эпоху Возрождения, прокатились вперёд, подпитывая постренессансные национализмы, зримые в 1938 году, когда Муссолини и Гитлер совместно осматривали шедевры в галерее Уффици во Флоренции.

Вернёмся в 1400-е: скорбящий Петрарка взывал, что израненной Италии нужен урожай Цицеронов, чья римская добродетель поставит истину и сограждан выше вендетты и амбиций, — а спустя несколько десятилетий венгерские военачальники уже используют классические венки и будущие страдательные причастия, чтобы запугать наследников Влада Цепеша. Добродетель, этика, образование, благородство, проистекающее из превосходства души, а не из знатной крови, — неужели эти идеалы исчезли?

Из риторики — нет. Каждое посвятительное письмо той эпохи превозносит классические добродетели [вставьте имя князя], но когда адресатом оказывается Франческо Сфорца, новая гадюка, поглотившая старых гадюк Милана, это уже меньше похоже на возделывание души, а больше — на попытку прикрыть кровавые пятна классическим ковриком. Мудрое чудовище Франкенштейна, возможно, и предпочитало мирные античные образцы насильственным, но моя добрая подруга Валентина Проспери блестяще показала, что уманисти и их покровители обожали имперскую «Энеиду», а когда до них наконец добрался Гомер — после столетий, когда они видели лишь ссылки на то, что он величайший из поэтов, — их встревожили антивоенные послания «Илиады»[176]. «Война — трагедия! Герои несчастны! Даже Ахилл предпочёл бы быть батраком, чем самым прославленным из героев, если бы это означало более долгую жизнь!» Уманисти говорили об «Илиаде» почтительно, цитировали отрывки, использовали её для изучения языка, наблюдали закономерности в её структуре, но уклонялись от того, чтобы на деле подражать её образцу или цитировать большинство её посланий, предпочитая имперского Вергилия и весёлые приключения «Одиссеи». Так что же это было — прежде всего моральный проект? Или это был набор инструментов для оправдания движения Европы через эпоху войн к эпохе империализма? И то и другое?

А что касается учёных — тех, кто читал Платона и писал руководства по искусству царствовать: если цицероновская латынь — это быстрый путь к стабильной работе и один из немногих путей, ведущих из деревни к тому, чтобы завладеть ухом князя, — действительно ли это философы-идеалисты? Бесценные учёные-оводы вроде Роберта Блэка и Джона Монфазани напоминают нам об этих вопросах всякий раз, когда мы слишком восхищённо смотрим на Марсилио Фичино, возвращающего миру Платона: если быть уманистой было так выгодно и для патрона, и для учёного, была ли часть с нравственным воспитанием искренней?

Чтобы приблизиться к настоящему ответу, придётся нырнуть, как горбатый кит, в глубины того, чем на самом деле был ренессансный гуманизм (там на дне ещё кракен прячется), — и мы вместе совершим это погружение в Части IV. А пока мой краткий ответ таков: иногда. Есть случаи, когда это выглядит совершенно искренне, и другие, когда — абсолютно нет.

Наш охотник за книгами Поджо Браччолини отправился в Лондон в надежде не только на жирный чек, но и на то, что кардинал Бофорт выслушает его, чтобы впитать ум и мудрость дорогого Цицерона, а может, даже наставлять юного Генриха VI, который, воспитанный в добродетели, мог бы принести Англии золотой век. Вместо этого Поджо обнаружил, что его в основном наняли сочинять изысканную латынь, чтобы запугать герцога Сомерсета, а поскольку покровитель не держал его при себе, он почти не слышал придворных сплетен, тосковал по дому, имел мало друзей, и никто в Англии не горел желанием строить политику на основе Цицерона[177]. Этот опыт не был редкостью. Уманисти соперничали за уши покровителей со многими другими: музыкантами, любовницами, мастерами фехтования, капелланами, чемпионами по турнирам и даже придворными карликами, которые в XVI–XVII веках были крупными игроками в высокой политике[178]. Учёные вроде Поджо обнаруживали, что их ценят как украшение двора, политически полезное как предмет напоказ, — но точно так же ценили породистых коней, мраморные колонны и экзотических зверей. У Лоренцо Медичи был Марсилио Фичино, первый настоящий платоник в Европе со времён античности, но у него был и первый в Европе со времён античности жираф (подарок султана Египта)[179], и оба они бродили по улицам Флоренции, заставляя людей улыбаться и рекламируя богатство и могущество Медичи (правда, только жираф просовывал голову в окна вторых этажей, чтобы выпросить угощение; платоник заходил в дом). Кого из этих двух живых диковинок Лоренцо ценил больше?

^{_{Две панели из «Зала Лоренцо Великолепного» в Палаццо Веккьо, кисти Джорджо Вазари и Марко да Фаэнца, 1555 год. Они были заказаны через шестьдесят три года после смерти Лоренцо герцогом Козимо I, чтобы прославить своего знаменитого предка. На центральной панели изображён Лоренцо с жирафом, благословляющий своего сына Джованни (будущего папу Льва X), которого только что назначили кардиналом. На меньшем настенном изображении показан Лоренцо в окружении уманистов, включая Фичино. Кого герцог Козимо ценил больше?}}[180]

Некоторые персонажи той эпохи откровенно разят лицемерием.

Кардинал Асканио Сфорца (1455–1505) был младшим сыном друга Козимо — Франческо Сфорца и его жены Бьянки Марии Висконти из Милана[181]. Асканио стал аббатом в десять лет, ему пообещали кардинальскую шапку в шестнадцать, он давал и брал взятки наравне с худшими из римлян и настолько комфортно демонстрировал отсутствие духовности (кардинальство — это не для молитв, а для того, чтобы присвоить ту самую 1/5 власти в Милане), что завёл ручного попугая, обученного читать за него латинский Символ веры, — не совсем то, на что надеялся его детский наставник Франческо Филельфо (1398–1481), знаток греческого, один из первых уманистов, преподававших в университете, но перебравшийся в Милан ради более высокого жалованья и возможности воспитать добродетельных принцев вроде… ну, в общем…

Ещё одним семейством, не жалевшим денег на всё культурное, был дом д’Эсте из Феррары — самая легитимная, стабильная, «мы-не-были-наёмниками-ещё-год-назад», мы-даже-могли-вступить-в-орден-госпитальеров, по-настоящему благородная кровь во всей Италии. Герцог Эрколе д’Эсте (1471–1505) вырос при дворе короля Альфонсо Великодушного в Неаполе, обучался у его высокооплачиваемых уманисти и обеспечил такое же образование своим детям. Один из его сыновей, разумеется, был предназначен для церкви: Ипполито д’Эсте (1479–1520), ставший аббатом в три года, архиепископом в восемь, кардиналом в четырнадцать и отчасти воспитанный в Венгрии своей тёткой королевой Беатрисой[182]. В 1505 году, в возрасте двадцати шести лет, он приказал выколоть глаза своему единокровному брату Джулио в ссоре из-за их общей любви к Анджеле Борджиа (ок. 1486–ок. 1522, кузине Лукреции), что положило начало многолетней вражде — именно то, чего Петрарка хотел, чтобы лидеры следующего поколения перестали делать! Не образец римской добродетели. Ипполито действительно нанимал учёных, в том числе поэта Лудовико Ариосто, пока в 1516 году…

Ариосто: Ваше Высокопреосвященство, я только что закончил «Неистового Орландо», величайшую эпическую поэму нашего времени! И я посвятил её вам!

Ипполито: Если у тебя было время писать эпическую поэму, ты должен был потратить его на то, чтобы начистить мои сапоги.

Ариосто: Что?! Но…

Ипполито: Я плачу тебе, чтобы ты прислуживал мне, а не строчил в своей комнате.

Ариосто: Но это прославит вас! Увековечит ваше имя!

Ипполито: Принеси-ка мою верховую куртку, я хочу на охоту.

Ариосто: Ты не понимаешь! Это будет грандиозно! Мы говорим о популярности уровня «Энеиды»! «Ада»! «Гарри Поттера»!

Ипполито: Я хочу чёрную верховую куртку, не фиолетовую, плечи слишком узки.

Ариосто: Ты должен прочесть её, ваше преосвященство, там эпическая лесть мирового класса! Полно пророчеств о том, какими потрясающими будут ты и твоя семья! Я даже Мерлина вставил!

Ипполито: Мило. А теперь, пока я еду верхом, собирай вещи: мы едем в Венгрию к моей тёте.

Ариосто: Ты… Так не положено! Где моя благодарность и мешок золота?

Ипполито: Помнишь, как я велел выколоть глаза своему единокровному брату?

Ариосто: Да, ваше преосвященство. Благодарю, ваше преосвященство. (Начинает собирать вещи, чтобы убраться от этого осла подальше!)

Вот почему у нас есть чудесная «Сатира I» Ариосто (1515) о том, что лесть бесполезна, а Ипполито д’Эсте — худший из покровителей (написанная после того, как Ариосто тщательно обеспечил свою безопасность, поступив на службу к единственному человеку, которого Ипполито не смел перечить: своему старшему брату, герцогу Альфонсо).

Но хотя холодность Ипполито д’Эсте к Ариосто довольно ясно показывает, что Ипполито не был и не хотел быть философом на троне, латиноязычный попугай Асканио Сфорца не доказывает, что тот не любил уроки латыни. Возможно, он их любил. Возможно, попугай появился у него отчасти потому, что он их любил. Возможно, он завёл попугая, чтобы привлечь внимание к лицемерию таких людей, как он сам, — сатирический комментарий к церковной коррупции, частью которой он не мог не быть. Откуда нам знать?

Следуй за деньгами!

Хорошая мысль — за неимением телепата-путешественника во времени (единственного способа узнать, что люди думали), мы можем увидеть, что люди ценили, по тому, сколько они тратили на искусство, архитектуру, уманисти и мечту о Pax Romana. Что на самом деле означает для королевского бюджета то, что король Неаполя Альфонсо Великодушный платил своим уманисти 300 золотых дукатов в год?

В экономическом углу Исторической лаборатории дотошный Ричард Голдтуэйт подсчитал цифры[183]. Он установил, что подёнщик во Флоренции той эпохи — человек, нанятый месить бетон или класть кирпичи, работавший вне цеховой системы и стоявший на средне-низкой ступени экономической лестницы, но не на самом дне — зарабатывал около 35 золотых флоринов в год, так что мы можем взять это за точку отсчёта для минимального прожиточного минимума. Если считать такой доход эквивалентом примерно 35 000 долларов в год, то один флорин — это около 1000 долларов здесь, в 2025 году. Дохода в 70 флоринов (70 000 долларов) хватало, чтобы содержать жену и детей. К счастью, основные золотые монеты того периода (флорин, дукат и французский экю) в основном равноценны — все они весят ~3,5 грамма золота примерно одинаковой пробы, хотя со временем французские экю обесценивались, становились меньше и ниже пробой, а флорины и дукаты чеканили во многих местах, так что некоторые, например римские, были чуть меньше, но их стоимости достаточно близки — разница примерно как между долларом, фунтом и евро, а не как между ними и иеной.

Таким образом, Альфонсо Великодушный в Неаполе, плативший 300 [дукатов/флоринов] в год (300 000 долларов), давал втрое больше, чем зарабатывали уманисти на государственных должностях во Флоренции, но это было не так уж много по меркам королевского бюджета, который мог тратить 100 флоринов на картину знаменитого художника, 1000 — на ночь музыки и пиршеств, 1500 — на рыцарский доспех для турнира, 15 000 — на набор шпалер или 50 000 — на один бриллиант. Как указывает блистательная Марина Белозерская, исследовательница роскошных трат, когда османский султан Сулейман Великолепный заказал в Венеции шлем за 150 000 флоринов и потратил ещё 100 000 на седло и головной убор для своего коня, он, выезжая на улицу, был облачён в 250 миллионов долларов[184].

Султанский наряд — это крайность, но в одном из писем старшей сестры кардинала Ипполито, Изабеллы д’Эсте (1474–1539), маркизы Мантуанской, мы находим моментальный снимок более обычной княжеской шопинг-прогулки: 10 — за меховую муфту (10 000 долларов), 25 — за небольшую серебряную статуэтку самой себя (25 000 долларов), 30 — за портрет работы Франческо Франча (30 000 долларов) и 115 — за большую картину Беллини (115 000 долларов), тогда как художник Мантенья писал ей, предлагая античную бронзовую скульптуру Фаустины за 100 (100 000 долларов), и сообщал, что только что купил новый дом за 340 (340 000 долларов) в рассрочку и ему нужны наличные, чтобы покрыть следующий платёж — Изабелла пыталась сбить цену за скульптуру до 60, но в итоге согласилась взять на себя 100 его долга[185]. В похожем письме Изабелла радуется возможности купить более скромную древность: античную голову Платона, у которой сломанный нос заменили восковым, — цена: 15 дукатов (15 000 долларов)[186].

Бесценная опись содержимого палаццо Медичи на момент смерти Лоренцо в 1492 году, легко доступная благодаря неутомимому Ричарду Стэплфорду, даёт нам ещё один прекрасный взгляд на сравнительную стоимость вещей[187]. В палаццо Медичи в то время проживали не только члены главной семьи, но и множество слуг и придворных, чья мебель и постельные принадлежности учтены в имуществе, хотя личные вещи слуг (одежда и т. д.) — нет. Во дворце также хранилось множество бочек с едой и вином и рулонов ткани (льняное полотно для рубашек и нижнего белья), готовых обеспечить нужды большого домохозяйства. В общей сложности во дворце находилось имущества на 80 000 флоринов (80 миллионов долларов) (хотя у Медичи было ещё пара загородных домов, чтобы спасаться от жары, так что это составляло от силы треть их домашнего имущества). В самом палаццо 20 процентов стоимости имущества (16 миллионов долларов) приходилось на хозяйственные товары (еда, постельные принадлежности, мебель) — высокого качества, но обычные для такого дворца, тогда как 80 процентов (64 миллиона долларов) составляли предметы роскоши. В большинстве дворцов были кое-какие предметы роскоши, но было не нормально иметь во дворце драгоценностей на 13 миллионов долларов, гемм на 15 миллионов долларов (многие из них — древнеримские камеи, считавшиеся магическими), ваз на 10 миллионов долларов плюс саму по себе чашу Фарнезе[188] за 9 миллионов долларов (античная чаша, возможно, принадлежавшая Клеопатре) или «рог единорога» за 5 миллионов долларов (вероятно, рог нарвала)[189]. Однако было обычным делом иметь подобные коллекции в домохозяйствах тех людей, которые были достаточно богаты, чтобы содержать целый кружок уманисти.

Простите, вы сказали «рог единорога за 5 миллионов долларов»?

Да. Такие вещи, как этот рог и чаша Фарнезе, часто переходили из рук в руки в качестве дипломатических даров, как и жираф, которого Лоренцо получил от египетского султана Каит-бая (ок. 1416–96), а ещё это была эпоха, когда магия и алхимия считались серьёзными науками. Если ваша хрупкая республика постоянно находилась на грани завоевания, а у вас и вашей семьи была неизлечимая наследственная болезнь, и вы видели, как ваш отец умер совсем молодым, вы могли бы вложить значительные средства в самое хорошо задокументированное чудодейственное средство, которое предлагала ваша культура: единорогов. Те геммы (в основном древнеримские) на 15 миллионов долларов с именами и изображениями богов и мистических духов тоже были медицинскими и магическими вложениями, и в последние дни жизни Лоренцо держал их у своей постели, часто перебирая пальцами, в то время как самые искушённые врачи его мира растирали в порошок менее древние драгоценные камни, чтобы использовать их как лекарство — ведь почему бы не попробовать самые могущественные и сильнодействующие вещества на свете?

Стоимость других предметов из описи Палаццо Медичи 1492 года (напомним, что в ту эпоху ткани были очень дороги из-за трудоёмкости их производства):

Примечания к таблице:

74. Cartwright Ady, Isabella d’Este (1903), p. 72. See also Isabella d’Este, Selected Letters, ed. Deanna Shemek (2017).

75. Paul F. Grendler, Universities of the Italian Renaissance (2002), pp. 225–7. See also Diana Robin, «A Reassessment of the Character of Francesco Filelfo (1398–1481),» RQ (1983).

76. Given in Cellini.

77. See Anthony M. Cummings, Lion’s Ear (2022).

78. Elizabeth Ward Swain, «The Wages of Peace», RS (1989); cf. Hollingsworth, Princes of the Renaissance (2021), p. 121.

79. Stevenson, Light of Italy (2021), p. 249.

Наконец, чтобы дать нам представление о крайних пределах того, как оценивали людей в ту эпоху: египетский султан Кайт-бей однажды предложил папе 200 000 дукатов (200 миллионов долларов), если Карл пришлёт ему в заложники Джема, единокровного брата османского султана Баязида, — сделка не состоялась, но отчасти в благодарность за помощь Лоренцо в этих переговорах султан подарил Лоренцо жирафа. Сам султан Кайт-бей, родом черкес с Кавказа, в юности был обращён в рабство и продан за 50 динаров (около 5000 долларов — стоимость одной кладовой, полной сыпучих продуктов, или одной удобной перины)[190].

Итак, нанять одного латинского учёного было не таким уж крупным вложением для богатого покровителя — это стоило как роскошное платье или новая инкрустированная кровать, а в самом дорогом случае — как римская статуя или изящный летний домик. Собрать крупную библиотеку, как это сделал Козимо Медичи, или содержать целый кружок учёных, как он и неаполитанский король Альфонсо Великодушный, было вложением более существенным — примерно в одну шестую стоимости обстановки дворца, к чему следует добавить немалые начальные расходы на библиотеку, способную привлечь выдающихся учёных.

В целом, учёная сторона классицизирующего проекта обходилась гораздо дешевле архитектурной, была сопоставима по стоимости с музыкальной (многие инструменты были дороги) и с живописью, причём учёные-суперзвёзды и художники-суперзвёзды зарабатывали примерно одинаково. Но все эти расходы были ничем по сравнению с затратами на материалы для скульптуры, строительства церквей, рак для мощей, роскошных золотых рам, которые, как вы видите выше, стоили в пять раз дороже самой картины, или сумм, которые знать регулярно тратила на бархат, жемчуг и драгоценности. Материальные затраты на библиотеку были намного выше, чем расходы на персонал уманистов, но содержание целого кружка учёных стоило меньше одной двадцатой того, что герцог мог платить наёмнику в качестве ежегодного содержания даже в мирные годы. Более ранний миланский герцог Джан Галеаццо Висконти говорил о государственном деятеле-уманисте Колюччо Салютати (друге и предшественнике Леонардо Бруни на посту канцлера Флоренции), что письмо Салютати может быть столь же эффективно, как отряд из 1000 всадников[191]. Если так, то можно сравнить вложения в уманистов с вложениями Госдепартамента США в программу Фулбрайта, которая исходит из принципа: поскольку годичная исследовательская стипендия обходится правительству дешевле одной крылатой ракеты, вы получаете гораздо больше дипломатической отдачи на каждый доллар, отправляя восторженных молодых учёных (вроде юной Ады Палмер) за границу в качестве культурных послов для завоевания доброй воли. Но Милан и Флоренция (как и США) тоже тратились на пушки, и, как заметил восхитительный историк Гвидо Руджеро по поводу той часто цитируемой фразы о Салютати[192], мы должны быть осторожны и не поддаваться слишком сильному очарованию риторики Салютати, поскольку его цель в этом отрывке — утверждать, что только республики являются местом, где можно прожить полноценную жизнь, служа своей стране и обществу, сражаясь пером вместо меча. Мы уже знаем эту ловушку: Флоренция необъективна, а «гражданский гуманизм» Барона — это частичное, а не полное описание возрожденческого водоворота «Всё-Гораздо-Более-Так».

Как ни полезно сравнивать стоимость уманиста со стоимостью картины Боттичелли (или самого Боттичелли), всё это не совсем отвечает на наш вопрос: окружил ли себя неаполитанский король Альфонсо Великодушный уманистами потому, что искренне ценил идеологию классической добродетели? Или потому, что его притязания на трон были слабы и ему нужна была легитимность? Альфонсо, как никто в Европе, знал, что у классиков есть практическое применение: во время борьбы за Неаполь со своим французским соперником Рене Анжуйским он захватил город благодаря совету своего уманиста и государственного секретаря Диомеда Карафы (ок. 1406–1487), который показал королю Альфонсо древнее описание того, как Велизарий в 536 году н. э. взял Неаполь, проникнув через туннель пустого акведука[193]. Эй, а этот туннель всё ещё там? Ага! Старый трюк принёс Альфонсо Неаполь, но тратил ли он после этого столько на уманистов потому, что искренне считал, что его сын Ферранте будет править лучше, если станет философом на троне? Или потому, что надеялся найти ещё подобные трюки? Долгий ответ таков: историки до сих пор спорят, и — по мере того как академический фокус на основанных на источниках портретах прошлого усиливается — мы также спорим, полезен ли этот спор, поскольку мотивы и намерения столь неуловимы. И всё же на конференциях, за ужином и в печати мы всё равно это обсуждаем. Краткий ответ таков: я думаю, что случай короля Альфонсо был довольно искренним — судя по письмам, анекдотам, откровенности, с которой гуманисты короля Альфонсо часто к нему обращались, и по тому, как они писали о нём друг другу в сравнении с тем, как они писали о других правителях и его преемнике. Но каждый раз, когда я начинаю давать этот ответ, я вспоминаю те книги, где Лоренцо Медичи — герой или злодей, и понимаю, что мой ответ не будет ответом для всех.

Существует часто цитируемое письмо Козимо Медичи, в котором он заметил, что, сколько бы денег он ни потратил на Церковь, он никогда не сможет дать Богу достаточно, чтобы записать Его в свой список должников[194]. Это глубокая набожность, выраженная на языке банкира? Или шутка о корыстолюбивой Церкви? Историки трактовали это и так, и этак, потому что даже такая откровенная вещь, как шутка, на самом деле не позволяет нам проникнуть в мысли человека. Козимо только что оплатил строительство великолепного нового доминиканского монастыря Сан-Марко во Флоренции — проекта, которым руководил ревностный доминиканский монах (ныне святой) Антонин Флорентийский. Доминиканцы были учёными монахами того времени, посвятившими себя достижению Бога через Разум и знание (орден Фомы Аквинского, несмотря на усилия родителей, запиравших его в башне). Поэтому я могла бы сказать вам, что Козимо финансировал монастырь для поддержки учёности, или я могла бы сказать, что это было для облегчения совести о грехе ростовщичества, или что это было ради славы и репутации. Если я скажу вам, что Антонин был давним другом Козимо, так что он сделал это, чтобы помочь мечте друга о процветающем монастырском учебном центре в самом сердце города стать реальностью, — это ощущается иначе. Если я скажу, что книги, которые долгое время утверждали, что они были друзьями, основывали это утверждение на том факте, что Козимо поддерживал проекты Антонина в течение многих лет, но у них могли быть более сложные отношения и у Козимо было много мотивов для сотрудничества с этим харизматичным будущим святым, — это ощущается снова иначе. Друг Козимо, выдающийся флорентийский книготорговец Веспасиано да Бистиччи (1421–1498), описывает, как Козимо с удовольствием читал «Моралии на книгу Иова» Григория Великого (составлены в 579–600 гг.) — пространный библейский комментарий, посвящённый этической жизни, написанный довольно лёгкой полуклассической-полусредневековой латынью, в то время как личная читательская библиотека Козимо (в отличие от той, что была для учёных) включала Данте, Петрарку, классические латинские истории вроде Тита Ливия и популярную душеполезную литературу на итальянском и (лёгкой) латыни — назидательное чтение с моральным оттенком, но не слишком техническое или сложное[195]. Каждая новая деталь позволяет нам нарисовать портреты разных Козимо и предлагает разные мотивы для его многочисленных деяний.

В каждой келье монастыря Сан-Марко искусный монах-живописец (ныне ещё и святой) Фра Анджелико написал уникальную фреску — отдельную грань Распятия или связанных с ним сцен, чтобы монахи могли созерцать их на разных этапах своей жизни. Это невероятные изображения, многие из них новаторские, стремящиеся запечатлеть сложные идеи прикосновения и времени, а другие — просто святой Доминик, взирающий на Распятие, но с тонкими различиями: куда смотрит Доминик, куда смотрит Иисус, сколько лет Доминику, — картины, передающие внутреннюю глубину того, как такая сложная история может значить для тебя (и для Доминика) разное в разные моменты жизни: для молодого монаха, для старого монаха, как в ней всегда открывается новый смысл. И Козимо велел устроить келью для себя, где мог на несколько часов уединяться от суетной жизни и предаваться созерцанию. Он заказал для своей кельи фреску с поклонением волхвов — сюжет, популярный среди флорентийских банкиров, поскольку он намекает, что дары из золота и драгоценных даров Богу могут помочь богачу обрести то спасение, которое, как предупреждает Писание, столь же редко, как верблюду пройти сквозь игольное ушко.

Всё равно самовозвеличивание! Пропаганда! Келья — это просто ещё один повод похвастаться и выставить себя набожным! Козимо даже получил папскую индульгенцию в благодарность за финансирование монастыря!

Справедливо. Это действительно выставляло его в хорошем свете. Козимо тратил огромную часть своего покровительственного бюджета на религиозные проекты («Сегодня профинансирую церковь или мост; церковь!»), но мы не знаем, как Козимо проводил время в той келье[196]. Мы не знаем, молился ли он истово, или злорадствовал по поводу доброй репутации, которую принесёт ему этот благочестивый визит, или читал переписку, или снова оплакивал умершего брата, или твердил наизусть «Отче наш» в своего рода медитации, облегчавшей его хроническую боль. При сильном увеличении учёные дают нам сложный портрет сложного человека, но это не мешает интернет-энциклопедиям или путеводителям, которым нужно уместить Козимо в пятьдесят слов, выдавать нам злодея или героя.

Мы точно знаем, что в свой последний день, когда Козимо лежал при смерти, он призвал к себе тридцатилетнего Марсилио Фичино, чтобы тот переводил ему Платона у постели, дабы он мог услышать как можно больше античной мудрости перед смертью. Это были тексты «Тимея» — о происхождении вселенной и её божественном Творце — и «Федона», где Сократ излагает причины, по которым он не страшится смерти. Это кажется искренним. Мне это кажется искренним. Буду честна. Я не могу разувериться в этом, не могу, как адвокат дьявола, придумать другую мотивацию для Платона на смертном одре — в отличие от того, как я могу это сделать с оплатой Сан-Марко или других вещей. Это кажется искренним, потому что это сокровенно. Потому что в этом не было публичной демонстрации, не было аудитории из деловых партнёров, которые бы смотрели, впечатлённые. Или это было сокровенно? Об этом шептали на ухо многим влиятельным людям? О Платоне на смертном одре мы знаем из письма Фичино, написанного Лоренцо много лет спустя, где он вспоминает сцену, свидетелями которой они оба были, — как мужественно дед Лоренцо встретил свою смерть. Фичино хотел напомнить Лоренцо об этом мужестве, Фичино, который — после двенадцати лет изучения Платона рядом с Козимо — похоронил своего великого покровителя, а затем дожил до похорон сыновей Козимо и внука Козимо, Джулиано, младшего брата Лоренцо, другого ребёнка, которого Фичино обучал искусствам добродетели и древних. Фичино вскоре будет читать Платона и у смертного одра Лоренцо. Фичино дожил до шестидесяти шести лет, что в эту эпоху означало увидеть смерть многих дорогих друзей.

Итак, как и одинокий Петрарка, пытаясь утешить нас насчёт чумы, не мог выдержать своего язвительного остроумия и мог лишь призывать нас пожалеть бедное человечество и сказать себе, что не стоит бояться умирать в компании, — так и я не могу читать, как Фичино пишет о мужестве перед смертью, похоронив стольких друзей, и не чувствовать, что это искренне. Фичиновский Козимо, их близость, годы, когда утраченный Платон возникал из греческого, словно окаменелости из-под кисти археолога, — это кажется искренним. Это письмо — не от юного Фичино, зависящего от жалованья. И это не Фичино 1478 года, которому действительно пришлось недолго опасаться гнева Лоренцо, поскольку он дружил с одним человеком и за много лет до этого обучал другого, которые оказались врагами Лоренцо во время кризиса Пацци, к которому мы ещё подробно вернёмся. Это письмо Фичино 1480-х годов, Фичино, пережившего тот кризис, знаменитого Фичино, которого с распростёртыми объятиями приняли бы в дюжине городов, который легко мог покинуть Флоренцию — как Ариосто покинул Ипполито д’Эсте, — если бы счёл Лоренцо равнодушным учеником. Зная эпоху, этих людей, их стремление познать душу, я чувствую, что это реально. Я чувствую подлинность в Фичино и в Козимо, точно так же, как чувствую «что за?!» в увлекательном, выкалывающем глаза, лицемерном Ипполито д’Эсте.

Вам не обязательно соглашаться со мной. На самом деле я не хочу, чтобы вы со мной соглашались. Я хочу, чтобы вы вспомнили ту конференцию в Исторической лаборатории, где половина учёных приводила доказательства того, что Медичи были тиранами, а половина — что не были. Я хочу, чтобы вы поняли, насколько сложен этот вопрос и почему так много книг на одной полке дают противоположные ответы. Граждане, называвшие Козимо тираном, враги, которых он сокрушил и изгнал, — они реальны и так же важны, как Фичино, для наших попыток понять Козимо, точно так же, как чума так же важна, как «Мона Лиза», для наших попыток понять это Возрождение — одновременно ужасное и великое.

Ниже — письмо Фичино о смерти Козимо целиком, чтобы вы сами прочли и решили, что в нём искренне. Это перевод тётушки Джанет, письмо, полное Петрарки, полное уловок Цицерона. Оно также полно партийной предвзятости, поскольку Фичино, писавший это, не мог быть более промедичейским и даже в поздние годы всё ещё многое мог выиграть от благосклонности Лоренцо. Я могла бы вырезать звучащие предвзято куски, процитировать только те строки, которые заставили бы вас полюбить Фичино, опустив части, отдающие лестью или нравоучением. Но если вы прошли со мной этот путь, вы знаете: моя цель — не показать вам моё Возрождение, а научить вас ставить под сомнение любую версию Возрождения, этого так называемого золотого века, который так сложен — не совершенен, но и не пустая ложь. Если Буркхардт и Виллари положили начало исследованиям Ренессанса, то этой области 160 лет, но каждый раз, когда я еду на конференцию или слышу в интернете, что открывают люди, это ощущается динамичным, новым, словно мы только начинаем находить верные методы и вопросы, чтобы приступить. Мы, историки, знаем, как много мы не знаем.

Вот почему нам всё ещё нужны историки, чтобы копать глубже в эту эпоху, которая не была прекрасной для жизни, не была лучше предыдущей, но была поразительна тем, как отчаянно она старалась, сколько создала, изменила и в чём потерпела неудачу. Возрождение особенно трудно разглядеть под блёстками, романтикой, современными попытками присвоить его и пропагандой, которую оно само породило. Мы никогда не сможем докопаться до конца, потому что никто в нашу эпоху не знакомится с Ренессансом, не встретив сперва культа гения Леонардо да Винчи, работ Рафаэля на открытках, Венеры на раковине и почти соприкасающихся пальцев Сикстинской капеллы, воспроизведённых с вырванным из контекста смыслом. Но если мы будем копаться в блёстках, помня о собственных предубеждениях, мы сможем разглядеть кое-что — не единственную определяющую вещь, которая делает нас современными (спойлер: такой нет), а фрагмент пазла, который, как и Средневековье, и все эпохи, — часть долгого накопления событий и идей, каждое из которых формирует другое, и всё это в свою очередь сформировало то, что мы думаем о нашем прошлом, нашем будущем и нас самих.

Марсилио Фичино — благородному Лоренцо Медичи.

Подобно тому как гармония радует нас больше в тот миг, когда ударяет по слуху, нежели когда мы вспоминаем слышанные мелодии, и как действительное зрелище войны волнует нас сильнее любого её описания, так и великие деяния благородных и прославленных мужей воспламеняют нашу доблесть куда сильнее, чем слова ораторов и философов, рассуждающих о мужестве. Ибо природой установлено, что сами вещи могущественнее своих имён и что реальные события движут душу с большей силой, нежели то, что ложно или могло бы произойти. Посему, подражая делам Сократа, мы лучше научаемся достигать мужества, нежели благодаря искусству, явленному Аристотелем в его сочинениях о нравственности. И один лишь Христос Своим примером сделал больше для принятия нами святой и добродетельной жизни, нежели все ораторы и философы, когда-либо существовавшие. Итак, мой Лоренцо, хотя я рукоплещу тебе за то, что ты не презираешь сочинения, поучающие нравственности, я прошу тебя предпочитать учиться у действительности, а не у описания, как ты предпочёл бы живое мёртвому. Особенно же потому, что ты решил подражать тому человеку, которому наш Сенат даровал титул Pater Patriae, я имею в виду великого Козимо, твоего деда и моего господина. Мужа, благоразумнейшего из всех людей, благочестивого перед Богом, справедливого и милосерднейшего к людям, воздержанного в жизни, усердного в заботе о семье и ещё более — в делах Республики; мужа достойнейшего, жившего не только для себя, но для блага своей страны и своего Бога; чья душа была столь же смиренна, как у любого человека, и в то же время велика и возвышенна. Я, мой Лоренцо, более двенадцати лет предавался с ним философии. Он был столь же проницателен в рассуждениях, сколь благоразумен и силён в управлении. Конечно, я многим обязан Платону, но должен признаться, что обязан не менее и Козимо. Ибо Платон лишь однажды показал мне Идею мужества, Козимо же являл мне её каждый день. Пока я не буду упоминать о других его качествах. Козимо был столь же жаден и бережлив ко времени, сколь Мидас — к деньгам; он проводил свои дни скупо, тщательно считая каждый час и жадно сберегая каждую секунду; он часто сетовал на потерю часов. Наконец, подобно философу Солону (даже будучи занят важнейшими делами), он прилежно изучал философию и до самого последнего дня, когда покинул этот мир теней, чтобы уйти к свету, посвящал себя приобретению знаний. Ибо когда мы вместе читали книгу Платона о Происхождении Вселенной [ «Тимей»] и Высшем Благе [ «Федон»], он, как ты, бывший при этом, хорошо знаешь, вскоре оставил эту жизнь, словно действительно собирался насладиться тем счастьем, которое вкусил во время наших бесед. Прощай, и как Бог создал Козимо по Идее мира, так и ты продолжай, как начал, созидать себя по Идее Козимо.

Недатированное письмо, вероятно, 1480-е гг., перевод Джанет Росс, 1905 г.^{23}

Мы уже столкнулись с несколькими переплетающимися нитями: учёность, деньги, политика, распри, война, чума, династический кризис, знать и простонародье; но чтобы лучше прочувствовать эту эпоху, я хочу представить вам пятнадцать новых друзей, взятых из самых разных слоёв общества. Мы встретим купца-банкира, мастера-краснодеревщика, наёмника, прославленного композитора, шестерых эрудированных писателей (двух из них — принцесс), трёх художников и трёх пророков. Мы посетим каждого по очереди — пятнадцать взглядов на очень разные жизни, — но их пересечения покажут нам как события и бури 1400–1500-х годов, так и множество способов, которыми одни и те же события оставили следы в искусстве, текстах и других источниках. В нескольких жизнях мы увидим одни и те же события с разных точек зрения. Подобно тому, как доставка припасов по воздуху в разделённый Берлин ощущается по-разному, если смотреть на неё глазами жителя Восточного Берлина, жителя Западного Берлина, лётчика, ребёнка или далёкого лидера, так и взгляд на такие моменты, как Война Камбрейской лиги, с нескольких перспектив показывает, как современные исторические книги, описывающие эти события, могут использовать одни и те же факты, но изображать столь разные Возрождения. По мере продвижения наше погружение в каждую жизнь будет становиться всё длиннее, поскольку, узнав больше о более ранних событиях, мы будем готовы понять больше деталей. Последним из наших пятнадцати новых друзей будет старый друг — Макиавелли, на котором стоит задержаться подольше, чтобы мы могли разделить не только горести и триумфы (и кое-какие советы по сексу), но и наш общий проект, начатый Макиавелли, но продолжающийся и поныне: попытка понять, что же случилось, отчего путь Европы к 1500 году оказался столь ужасным и одновременно столь великим. Флоренция будет самой частой точкой пересечения в этих жизнях, однако лишь половина этих новых друзей — флорентийцы. Другие родом из многих городов, областей и королевств, и они показывают, что никогда не было изолированного флорентийского Возрождения или итальянского Возрождения, но всегда было международное Возрождение, полное иммигрантов, послов, беженцев и изгнанников.

Однако, прежде чем мы встретим этих друзей, нам нужно два небольших предисловия: одно — обзор людей, с которыми мы уже познакомились, узнавая Возрождение, другое — введение в силу, которая их связывает, великую силу, пропитавшую все жизни эпохи Возрождения, столь же формирующую для ренессансного и средневекового миров, как демократия или капитализм — для нашей современной эпохи: патронаж.

Что должно пойти не так, чтобы человек умер в канаве? Задав этот вопрос, можно многое узнать о любой культуре: какие механизмы не дают людям выпасть из социальной страховочной сетки и что может заставить эти механизмы отказать?

В эпоху Возрождения должно было пойти не так патронаж — многопоколенные отношения между более и менее знатными семьями, которые помогали друг другу, выполняя разные функции, доступные только высоким или низким родам[197]. Помните начальную сцену «Ромео и Джульетты»? Те мужчины, которые кусают друг у друга большой палец, — это клиенты могущественных семей Капулетти и Монтекки, тогда как лорд и леди Капулетти и лорд и леди Монтекки — их патроны, а юные Ромео и Джульетта — их будущие патроны.

Для таких людей — выходцев либо из мелких крестьянских или рабочих семей, либо из семей среднего достатка, которые могли дать врачей или членов гильдии, — могущественная семья-патрон, вроде Монтекки или Медичи, была становым хребтом социальной страховочной сетки. Патроны гарантировали занятость, предлагая постоянную работу в своих многочисленных владениях, нанимая сыновей продолжать ремесло отцов, устраивая подающих надежды юношей в новые профессии или помогая вторым сыновьям получить церковные должности. Патроны также были юридическими поручителями по контрактам или долгам, даже по счетам в лавках и тавернах. Они ссужали клиентам деньги под низкий процент или без процентов, оплачивали приданое для семей со многими дочерьми и заботились о семьях, если кормилец получал увечье или умирал. Они также помогали с налоговым бременем — и Лоренцо Медичи, и, когда он занимал государственную должность, наш друг Макиавелли получали письма от клиентов и союзников с просьбами похлопотать о налогах, а также помочь с трудоустройством и т. д.[198]

Семья клиента, в свою очередь, не только работала на патрона — строила мебель, возделывала ферму, вела бумаги, расписывала фресками дворец, — но и делала то, что не мог сделать патрон высокого статуса: торговаться на рынке, принимать гостей низкого статуса, обучать своему ремеслу других клиентов или брать на себя миссии, требующие доверия, в низших социальных кругах. Когда лорд и леди Капулетти готовят пир для свадьбы Джульетты, бочки с вином, каперсы и мешки с зерном, которые у них есть, либо выращены на их фермах клиентами-крестьянами, либо куплены для них на рынках клиентами-торговцами низшего уровня, которые занимаются повседневными сделками, пока леди Капулетти составляет список покупок (как Изабелла д’Эсте). Клиенты также могли помогать с деталями, касающимися управления государством. Например, налоговая система Флоренции была скорее налогом на богатство, чем на доход, и долгие годы основывалась на том, что чиновники ежегодно опрашивали ваших соседей, спрашивая, насколько богатым они вас считают, судя по тому, что вы носите или что входит и выходит через вашу парадную дверь. Злобные соседи могли преувеличить ваше богатство, чтобы взвалить на вас огромный налоговый счет, в то время как верные клиенты могли заявить, что в этом году ваши ресурсы скудны, даже если они только что видели вашу дочь, вышедшую замуж в платье, усыпанном жемчугом. (Использование этой налоговой системы в своих целях было инструментом, который большие семьи, такие как Медичи и Строцци, часто применяли друг против друга, и Медичи выигрывали.)

Еще одной важной услугой, которую оказывали менее знатные семьи, было участие в уличных акциях. Часто это означало бунт в защиту патрона, если дела принимали дурной оборот. Клиенты Монтекки и Капулетти, которые показывают друг другу фиги в первой сцене, готовы сражаться и умереть за честь патронов, потому что эти патроны были их социальной страховкой на протяжении поколений, и потому что они знают: если они умрут, защищая Ромео, семья Ромео позаботится об их семьях до конца жизни. Численность была силой в городе-государстве, но уличные акции включали и мирные собрания: участие в процессиях, организованных знатной семьей в день праздника их святого покровителя, заполнение толпы на свадьбах, приветственные крики в честь сыновей семьи на турнирах или скачках — все это служило тому, чтобы сделать власть семьи патрона зримой для публики. Бесценный социальный историк Ричард Трекслер описал замечательный случай: во время редкого снегопада во Флоренции юноши из трех семей — союзников Медичи решили устроить снежную битву с Мариеттой Строцци, знаменитой красавицей шестнадцати лет, наследницей крупного соперника Медичи; семьи выслали клиентов, чтобы те выстроились вдоль улицы с факелами и трубами и удостоверились, что вся Флоренция видит это взаимодействие их важных наследников; вскоре после этого, в конце карнавала, семья ее матери снова почтила ее красоту гигантским шествием с факелами из 500 человек и фейерверком, устроенным перед ее домом[199]. Громкость приветственных криков на турнире или размер толпы на свадьбе в сочетании с великолепием доспехов турнирного бойца или роскошью свадебного платья могли сообщить о могуществе семьи патрона. Зрители, размышляющие, куда вложить средства, к кому обратиться за работой или какие браки устроить для себя, тщательно оценивали такие демонстрации.

Дни опасности, конечно, были временем, когда уличные акции имели наибольшее значение, и для богатой семьи было разумным вложением поддерживать бедную на протяжении поколений, если, например, благодарные клиенты помогли Козимо бежать из Флоренции в 1433 году и сохранили верность во время его изгнания, обеспечив его возвращение. Ничто так не демонстрировало силу и не обескураживало оппозицию, как способность Медичи заполнить улицы своим боевым кличем: Palle! Palle!, что означает «Шары! Шары!» — отсылка к шарообразным пилюлям с лекарством из герба Медичи (medico = врач), хотя крик «Шары!» имеет в итальянском точно такой же двойной смысл, как и в английском. Способность распространить семейный боевой клич и собрать толпу за считанные минуты была бесценна, и если бы веронский князь Шекспира решил казнить Ромео за убийство Тибальта, лорд Монтекки велел бы своим клиентам поднять боевой клич Монтекки и устроить налет на городскую тюрьму, чтобы вытащить Ромео — небольшая стража города-государства не смогла бы их остановить.

Доверие, выстроенное за жизни и поколения, обеспечивало всё это, поэтому именно когда доверие рушится, люди Возрождения умирают в канаве — будь то работник, который помог врагам своего патрона и тем самым лишился защиты, или тиран герцог Галеаццо Мария Сфорца (1444–76), старший сын друга Козимо Франческо Сфорца, который, подвергая жестоким пыткам за мелкие проступки и похищая жен и дочерей своих клиентов и вельмож, вскоре не нашел никого, кто был бы готов встать между ним и убийцами, когда его закололи кинжалами на ступенях собственного собора.

Патронажные сети имели много уровней, а не только верхний и нижний. Мастера-ремесленники, такие как Брунеллески или Микеланджело, были клиентами знатных семей или могущественных цехов, которые заказывали им работу, но также были патронами для своих собственных подмастерьев, рабочих и слуг. Когда Микеланджело начал расписывать потолок Сикстинской капеллы, подготовленные для него леса были настолько неэффективны, что, когда он их перепроектировал, образовалось столько излишков веревок, что их продажа обеспечила приданым нескольких его рабочих, поскольку девушкам на таком низком социальном уровне нужен был лишь небольшой капитал, чтобы завести семью[200]. В то же время знатные семьи стремились связать свои сети вверх и вовне с далекими и высшими силами. Пьеро Подагрик де Медичи (сын Козимо, отец Лоренцо) ссудил огромную сумму денег королю Франции (для финансирования восстановления Франции после Столетней войны) — заем, который, как знал Пьеро, вряд ли когда-либо будет полностью возвращен. Взамен Пьеро попросил разрешения поместить французскую королевскую золотую лилию на синем фоне на один из шаров в гербе Медичи, чтобы рекламировать особые отношения семьи с primus inter pares (первым среди равных) среди европейских монархов[201]. Когда прибыло письмо короля с дарованием этого разрешения, Пьеро в тот же день приказал своим клиентам броситься и внести изменение во все изображения шаров Медичи, до которых они только могли добраться в городе, наконец-то придав скромному гербу семьи величие, способное соперничать с более благородной символикой[202] (львы, кинжалы, дельфины, лилии) многих семей-соперников^{24}.

Стоило с лихвой заморозить несколько миллионов Медичи в бессрочных французских займах, чтобы транслировать послание: если вам нужна услуга, связанная с богатейшей страной Европы (торговая сделка, военное поручение, работа для вашего изгнанного племянника), вы знаете, кто имеет доступ к королю, а если вы перейдете дорогу нашей семье, вы знаете, какая грозная сила об этом узнает.

Итак, патронаж, как и общие события, свяжет пятнадцать новых друзей, с которыми мы вот-вот познакомимся. Но прежде чем мы окунёмся с головой, вот краткий список друзей, с которыми мы уже встретились: поэты, учёные, короли и прочие, служившие нам примерами, когда мы вступали в это отчаянное время. Они перечислены с датами — не для того, чтобы вы их заучивали (я сама эти даты не помню, а это моя работа!), а чтобы вы могли поставить здесь закладку и легко сверяться по ходу чтения, когда поймаете себя на мысли: «а сколько времени прошло после Петрарки?» или «погодите, какой именно Альфонсо?» С именами трудно в эпоху, когда они так часто повторяются (было обычным делом, что добрую треть коллегии кардиналов звали Джованни), так что списки для быстрой справки незаменимы; к тому же этот обзор должен запустить вас вперёд со свежим пониманием того, что мы уже знаем, — нитей искусства, политики, Церкви и банкирского золота, из которых соткан наш гобелен.

Алессандра Мачингхи Строцци (ок. 1408–1471) была флорентийской матроной, управлявшей флорентийской частью огромной банковской империи Строцци, пока её сыновья находились в изгнании, — пример того, как одни оттимати города на время изгоняли других. Многочисленные сохранившиеся письма, которые она писала своим изгнанным родственникам, — настоящее сокровище для историков, поскольку их подробности обо всём, от цен и покупок до врачей и болезней, от свадеб до сердечных мук, идеально подходят для нашей задачи — создавать основанные на фактах портреты жизни в другую эпоху[217].

Родная семья Алессандры, Мачингхи, была новой силой в городе и достигла достаточно высокого статуса, чтобы поставлять одного из Девяти Чуваков в Башне (приоров синьории), лишь за двадцать лет до её рождения, — новички в политически полноправном флорентийском пополо. Однако Мачингхи поднимались и были достаточно богаты, чтобы дать Алессандре приданое в 1600 флоринов (1,6 миллиона долларов). В отличие от Англии, где женщины не владели собственностью и приданое переходило мужу, в Италии приданое женщины оставалось её собственностью на всю жизнь — капитал, который муж мог инвестировать, но не мог тратить, и который она полностью сохраняла при вдовстве. В 1400-х годах у флорентийской элиты были самые высокие приданые в Европе, и такое приданое было инвестиционным капиталом, предназначенным для того, чтобы молодая пара могла основать своё дело. Приданое бедной девушки могло финансировать ткацкий станок для ткача, несколько коров для фермера или для купца — воз товаров для первой прибыли, которая, в свою очередь, наполнит следующий воз, в то время как богатая невеста вроде Алессандры могла принести достаточно капитала, чтобы открыть новое импортно-экспортное предприятие или основать новый филиал банка.

С такими активами в 1422 году Алессандра (около 14 лет) вышла замуж за Маттео Строцци, члена богатейшей семьи оттимати в городе, которая тогда была даже богаче Медичи. Возглавлять большое флорентийское домохозяйство было всё равно что управлять корпорацией: с персоналом, слугами и десятками иждивенцев, живших в подсобных владениях, таких как фермы, производившие зерно, масло, вино и другие товары для прокорма семьи. Это также означало заботу о нуждах многочисленных клиентов в патронажной сети Строцци с банковскими филиалами по всей Италии и Европе, а также координацию с другими членами семьи, включая Паллу Строцци, богатейшего человека в Европе на тот момент, с налогооблагаемыми активами в 1427 году в 163 000 флоринов (163 миллиона долларов) плюс множество не облагаемых налогом активов и ресурсов за пределами Флоренции (так что скажем, ~250 миллионов долларов)[218].

Чтобы оценить масштаб: в мире 2020-х годов, где существуют миллиардеры, 250 миллионов долларов не кажутся такими уж огромными, но состояние Паллы Строцци в его время было практически беспрецедентным в Европе, если не считать королевские дворы, которые трудно сравнивать с банкирским капиталом, поскольку королевские активы и расходы на войну и дипломатию были огромны, но многие из их активов составляли ожидаемые налоги или наследственные реликвии, так что реальное банковское богатство часто было отрицательным. Цифры Ричарда Голдтуэйта показывают, что в 1427 году верхний 1 % флорентийских семей (знаменитых своей экстремальной роскошью!) владел 27 % богатства; для сравнения, в США в 1995 году верхний 1 % владел 38 % богатства[219]. В эпоху Возрождения, как и сегодня, богатые семьи изо всех сил старались обмануть налоговую систему и уберечь своё состояние, но поскольку налоги во Флоренции были налогами на имущество, а не на доход, спрятать накопленное богатство от налогообложения было сложнее. Кроме того, структура стимулов, создаваемая патронажем, и способы, которыми семьи обретали легитимность и даже безопасность, финансируя искусство, культуру, архитектуру, общественные работы и публичные мероприятия, побуждали богатого человека, такого как Палла Строцци, щедро тратить средства прямо из своего личного кошелька на городскую инфраструктуру, общественное искусство, национальную оборону (от богатых флорентийцев ожидалось, что они построят и будут содержать по меньшей мере одну крепость на окраине города, чтобы замедлить продвижение приближающихся армий, пока жители сельской местности эвакуируются в безопасность городских стен), а также на обеспечение социальной защиты той части населения, которая находилась под его патронажем^{28}. Когда мы сравниваем расходы семьи Строцци на общественное искусство и приюты с тратами миллиардеров на высокотехнологичные причуды и суперъяхты, мы можем вспомнить то, что сам Макиавелли заметил в «Рассуждениях», сравнивая древнеримскую религию с христианством: то, как культура стимулирует элитные траты, оказывает огромное влияние на то, приносит ли богатство, накапливающееся в руках элиты, пользу обществу в целом[220].

В возрасте около двадцати лет Алессандра уже управляла делами в те периоды, когда её муж путешествовал с дипломатическими миссиями от города. В 1433 году, когда Алессандре было около двадцати шести лет, её муж Маттео, а также Палла Строцци и другие члены семьи Строцци помогли возглавить попытку изгнать Медичи из Флоренции (в то время Козимо заперли в башне, но он откупился), так что все мужчины Строцци были изгнаны после возвращения Козимо в 1434 году, включая мужа Алессандры и её сыновей.

Изгнание, как мы видели на примере нашего друга Макиавелли, не было концом связей с родиной. Напротив, от изгнанных флорентийцев ожидалось, что они будут работать, чтобы заслужить возвращение, служа городу и участвуя в торговле и финансах в местах своей ссылки, что было жизненно важной частью общеевропейского экономического присутствия Флоренции и неофициальным посольским корпусом для купеческой республики, лишённой знати[221]. Женщины, имея иной правовой статус, чем мужчины, не могли быть изгнаны так же, как мужчины, поэтому были вольны выбирать, уехать ли с мужьями или остаться в городе (как поступила синьора Макиавелли). В случае Алессандры она и все дети сначала последовали за мужем Маттео в изгнание в порт Пезаро, на восточном побережье Италии, недалеко от Урбино и Римини, — место, чьё значение возрастало из-за растущей власти наёмнических семей Малатеста и Монтефельтро, усилившейся после визита (Священного Римского) императора Сигизмунда Люксембургского (1368–1437), который остановился там в 1433–34 годах по пути домой после коронации в Риме. В Пезаро Алессандра и её семья имели хорошие возможности стать важными посланниками своего города, но вспышка чумы унесла жизни Маттео и троих из их восьмерых детей. Выжившие сыновья разъехались по разным городам, чтобы поправить своё состояние, а Алессандра с дочерьми вернулась во Флоренцию, чтобы помогать управлять банком и сетью патронажа Строцци и добиваться отмены изгнания для своих сыновей. Эффективная невосприимчивость женщин к изгнанию — это также причина того, почему в 1464 году Мариетта Строцци, двоюродная племянница Алессандры по мужу и внучка сверхбогатого Паллы Строцци, всё ещё была во Флоренции, чтобы участвовать в снежном бою с теми промедичейскими юношами, и почему присутствие юной Мариетты в городе было таким важным воплощением семьи, чью власть невозможно было изгнать, даже если её мужчины были в ссылке. Алессандра, её дочери, другие женщины Строцци, мужчины Строцци в изгнании — все были партнёрами в проекте восстановления семьи.

Письма Алессандры показывают её напористость в делах, трогательную духовность, когда она теряла друзей из-за чумы, осторожное лавирование в паутине патронажа и холодную практичность, когда она обсуждала леденящие душу вопросы, например, стоит ли страховать жизнь дочерей, когда те беременели[222]. Налоговая система Флоренции (просить соседей угадать, насколько ты богат) была лёгкой для эксплуатации теми, кто был у власти, и значительная часть состояния семьи Строцци была конфискована или обложена карательными налогами под давлением Медичи (тираническая сторона Козимо), но такие методы не могли коснуться женского приданого, и Алессандра вложила свои неприкосновенные 1600 флоринов настолько успешно, что это помогло сохранить и стабилизировать семейное состояние. После того как сыновья Алессандры вернулись в 1466 году, её старший сын, Филиппо Строцци, который хорошо использовал время изгнания и получил должность банкира короля Неаполя, обладал достаточным богатством, чтобы построить Палаццо Строцци — дворец непомерных размеров в самом сердце Флоренции, который и по сей день выступает в улицы и на линию горизонта, словно говоря: вы можете изгнать наши тела, но никогда — нашу власть[223]. В нескольких запоминающихся письмах также упоминается рабство, особенно рабыня-служанка по имени Катеручча, работавшая в доме Алессандры, — напоминание нам о том моменте, когда европейская практика рабства^{29} ещё не распространилась на крупномасштабную сельскохозяйственную эксплуатацию, которая придёт с африканской работорговлей; во времена Алессандры большинство рабов в Италию привозили из Восточной Европы и использовали в качестве домашней прислуги или, в Венеции, гондольеров[224].

Брачные союзы были одним из важнейших способов восстановления власти, и самое старое из сохранившихся писем Алессандры (август 1447 года) подробно описывает этот процесс. Она не могла собрать 1500 флоринов, необходимых для того, чтобы породниться с семьёй высшего ранга через брак своей шестнадцатилетней дочери Катерины, поэтому выбрала молодого человека из семьи Паренти — гораздо менее могущественной, чем Строцци, но имевшей налаженное шёлковое производство, некоторое политическое влияние и недавнего обладателя должности в семье (один из Девяти Чуваков в Башне), то есть часть пополо, но далёкую от оттимати. Паренти были достаточно воодушевлены возможностью породниться с могущественной сетью Строцци, чтобы согласиться на более скромное приданое в 1000 флоринов (1 миллион долларов), половина из которого поступала из приданого фонда (доход от денег, вложенных при рождении девочки), а другая половина — наличными и приданым-труссо.

Труссо включало свадебное платье невесты, а также другую одежду и постельное бельё, которые она несла с собой в свадебной процессии, и, поскольку ткань в ту эпоху была столь трудоёмкой и дорогой, само труссо могло составлять значительную часть семейного сбережения. Количество часов, затрачиваемых на изготовление даже одной рубашки с использованием доиндустриальных технологий, было огромным. В зависимости от способа расчёта — то есть сравнивая цены того времени с доходами того времени или сравнивая количество рабочих часов, затраченных на изготовление предмета одежды, со стоимостью этого труда при современной минимальной заработной плате — можно получить стоимость рубашки где-то между 300 и 4000 долларов. Инвентарная опись Палаццо Медичи оценивала отрез самого низкокачественного домотканого льняного полотна, самой дешёвой ткани, которую можно было достать (использовалась для рубашек, простыней и нижнего белья), примерно в 0,14 флорина (140 долларов) за ярд, но шерсть была гораздо дороже; вспомните, что Изабелла д’Эсте была готова платить 10 флоринов за ярд (10 000 долларов) за очень тонкую чёрную ткань. В описи перечислено несколько сундуков с простой повседневной одеждой или постельным бельём, содержимое которых стоило несколько тысяч. Даже при более скромных уровнях дохода, оценивая стоимость того, что было на человеке, когда он выходил за порог, не думайте о покупке костюма — думайте о покупке автомобиля, а если это был наряд, достаточно хороший для флорентийца из приличной семьи, то думайте о покупке «Феррари» или другого роскошного автомобиля.

Это также помогает понять, почему торговля шерстью, а Флоренция как столица европейской шерстяной промышленности, была большим делом — представьте себе политическое влияние и покупательную способность автомобильной промышленности, Генри Форд, переворачивающий привычный нам рынок труда, и вы поймёте, почему письмо от флорентийского цеха шерстяников имело значение даже для короля Англии, чьи подданные очень нуждались в продаже этой шерсти!

(Любопытный факт: в 1300-х — начале 1400-х годов Флоренция покупала 100 процентов английского экспорта шерсти[225]. Переработка шерсти в тонкую, неколючую ткань требовала в ту эпоху большого количества масла, а единственной масличной культурой Англии были грецкие орехи — не самый эффективный выбор. Оливковое масло было идеальным, но частые войны Англии с Испанией делали доставку промышленных объёмов оливкового масла в Англию настолько дорогой, что оказалось выгоднее продавать всю английскую шерсть богатой оливковым маслом Флоренции, чтобы та превращала её в высокоприбыльную высококачественную ткань, чем пытаться экспортировать колючее английское сукно. Другое необходимое для хорошего шерстяного сукна вещество — минеральные квасцы, чтобы закреплять красители, — можно было добыть лишь на трёх известных рудниках: один в Византийской (позднее Османской) империи, один (после 1460-х годов) принадлежал папе римскому, а третий (после 1472 года) — в контролируемой Флоренцией Вольтерре. Именно из-за такой взаимозависимости даже далёкой Англии приходилось беспокоиться, когда распри и смуты угрожали вздорной Италии.)

В том же письме Алессандра подсчитала, что между приданым, которое она предоставила, и дополнительными платьями и драгоценностями, купленными для юной Катерины взволнованной семьёй жениха — включая меха и две нитки жемчуга по шестьдесят флоринов каждая, — на невесте, когда она шла через город к дому мужа, было богатства на 400 флоринов (400 000 долларов). Это было не просто демонстративное потребление: вся Флоренция видела свадебную процессию и оценивала могущество этих семей по увиденному богатству. Дополняя приданое, предоставленное Строцци, ещё более дорогими одеяниями и жемчугом, семья Паренти — новички в пополо, обрадованные возможностью заполучить невесту из оттимати, — делала скромное приданое зрительно больше, а когда невеста добиралась до нового дома, жемчуг и другие многоразовые материалы перепродавались, чтобы купить оборудование для шёлкового бизнеса молодожёнов. Возвращаясь к нашей аналогии с автопромом: для этого свадебного платья представьте себе такой «ламборгини», который заставляет судачить весь город, когда кто-то паркует его на улице, только его можно без труда разобрать на части и снова превратить в инвестиционный капитал. Что касается жемчуга, представьте акции или сберегательные облигации — высокодоходные инвестиции, которые можно бесконечно перепродавать. Действительно, сам выбор жемчуга как формы демонстрации был стратегическим: дорогие вышивки и огранённые драгоценные камни были одновременно уникальны и узнаваемы, так что если кто-то перепродавал конкретный рубин или отрез парчи, другие узнавали его и замечали: «Ах, семья Икс настолько обеднела, что вынуждена продавать!» Не то что гладкая однородность, делавшая жемчуг столь же анонимным, как монеты, — и кто заметит, если в нитке, где вчера было шестьдесят жемчужин, сегодня стало пятьдесят восемь?[226]

Алессандра также пишет о своей борьбе с непомерными налогами, описывая свою жизнь как бесконечную череду визитов к (подконтрольным Медичи) чиновникам, чтобы помешать им лишить её стандартной налоговой льготы для вдов (они знали, насколько она влиятельна). Она пишет о своих надеждах, что особый временный военный налог (помните те чрезвычайные полномочия, которые Козимо провёл и продолжал продлевать?) может исчезнуть со смертью последнего герцога Милана из рода Висконти, что, как она надеялась, принесёт настоящий мир, если только честолюбивый король Альфонсо Великодушный не развяжет новые войны на Апеннинском полуострове. Увы, ни использование Медичи не столь уж временных полномочий, ни амбиции могущественных соседей не ослабли при жизни Алессандры или её детей. Подобно чуме, угроза войны между крупными итальянскими державами — Флоренцией, Миланом, Неаполем и Венецией, в которую часто вмешивались также папы и Генуя — стала постоянной частью повседневной реальности флорентийца, а через взаимосвязанную Европу — и всех остальных. К моменту смерти Алессандры в 1471 году Европа только вступала в фазу внешних завоеваний, которая станет её Эпохой империй, но те же политические установки, которые считали победу державы над соседями и их подчинение доказательством силы и легитимности, уже направляли этот имперостроительный импульс внутри Европы, поскольку восходящие державы стремились завоевать соседние, а восходящие семьи — подчинить соперничающие семьи, как у Алессандры.

Манетто ди Якопо Аманатини (ок. 1388–ок. 1450/2), известный как Грассо, или «толстый резчик по дереву», был флорентийским столяром, известным прежде всего как жертва странного розыгрыша, но в последнее время, благодаря фантастической работе историка Каталин Прайды, он оказался окном в гораздо большее[227]. Отец Аманатини умер молодым, так что в 1409 году — когда происходит знаменитая история — наш юный кормилец был в возрасте около двадцати лет, недавним членом одного из купеческих цехов, составлявших правящий класс Флоренции. Я буду называть Манетто по фамилии — Аманатини, поскольку в его истории возникает невозможный переизбыток имён на букву М, хотя стандартнее было бы использовать его имя, Манетто, как мы поступаем с Леонардо, Микеланджело, Рафаэлем, Козимо, Поджо и т. д. Мы уж точно не будем продолжать бодишейминг его эпохи и называть его «Грассо», как это делает основной источник.

Члены цехов, подобные Аманатини, были не просто работниками, а хозяевами мастерских, владельцами средств производства, имевшими в подчинении подмастерьев и рабочих, — они находились у нижней границы политически полноправного пополо, занимая один из множества средних слоёв в сети патронажа, со связями как вверх — к великим семьям оттимати, так и вниз — к простым работникам и тем мелким владельцам предприятий, у которых не хватило милости, чтобы вступить в цехи. Такие мастерские обслуживали (классицизирующий) строительный бум Флоренции, и большинство мастеров-столяров могли содержать большие домохозяйства со слугами и подмастерьями и владели активами на 100–200 флоринов, а самые богатые — на 600 (то есть от 100 000 до 600 000 долларов в банке; для сравнения: личное состояние Алессандры Строцци составляло 1,6 миллиона долларов отдельно от имущества её мужа и родственников).

Ведение мастерской требовало грамотности, математических и бухгалтерских навыков, а также умения работать с деревом, но оно подразумевало и прикладывание руки к резцу, а в ту эпоху любая работа, связанная с физическим трудом любого рода, считалась ниже статусом, чем работа, не связанная с ним. Таким образом, столярное дело было занятием среднего статуса — выше простого труда, но ниже более богатых цехов, имевших дело с шерстью или шёлком, и намного ниже высокостатусных «бесконтактных» профессий — банковского дела, юриспруденции или медицины. Даже семья Микеланджело считала его позорной паршивой овцой за то, что он пошёл в (ручное) искусство вместо респектабельного (бесконтактного) банковского дела, и простила его, только когда он стал мегазнаменитым. («Погодите, разве медицина не предполагает прикосновения к пациенту?» Нет, пациента трогали помощники врача или цирюльники-хирурги; врач стоял рядом с томом Галена в руках и возможно смотрел на цвет вашей мочи, но научнее было составить ваш гороскоп.)[228]

Розыгрыш, прославивший Аманатини, был задуман Брунеллески (который тогда ещё не работал над куполом), вместе с не менее знаменитым возлюбленным Брунеллески — Донателло — и несколькими их друзьями. Наш рассказ восходит к тексту, написанному много лет спустя почитателями Брунеллески, так что об этой предвзятости нельзя забывать, но детали столь же невероятны, сколь и отчётливы. Сообща Брунеллески и его друзья сговорились убедить Аманатини, что он сошёл с ума и на самом деле является кем-то другим. Используя своё влияние, однажды утром они добились того, что все жители города вдруг начали обращаться к Аманатини как к Маттео Маннини — неквалифицированному подёнщику (из тех, что зарабатывают 35 флоринов в год). Брунеллески с друзьями заперли его снаружи собственного дома, а сами, спрятавшись внутри, громко изображали «настоящего» Аманатини, пока ошеломлённая жертва слушала снаружи. Они втянули в это всех, даже заставили городскую стражу арестовать Аманатини за долги Маттео Маннини и бросить в тюрьму, где посетители делали вид, что не узнают его. Затем двое мужчин внесли за него залог, назвавшись его братьями, отвели к себе домой и весь вечер убеждали его, что он на самом деле подёнщик Маттео Маннини, а память о том, что он был мастером-краснодеревщиком, — приступ безумия. Когда жертва наконец заснула, шутники вернули его в собственную постель, а наутро сделали вид, что ничего не было, пытаясь убедить его, что это был странный, замысловатый сон.

В основе этого потрясающе досконального розыгрыша (в современных терминах, пожалуй, лучше подошло бы слово травля?) лежало огромное влияние, которое Брунеллески сумел употребить — не только на общих с Аманатини друзей, но и на весь город, и даже на полицию. Крупные художники, получавшие большие заказы, были знаменитостями, известными во всём городе и за его пределами, и их слава и популярность давали им огромную социальную власть. 1409 год был ранним в карьере Брунеллески, до его больших заказов, так что он и Аманатини были экономическими ровесниками и конкурентами, а не один выше другого, но Брунеллески уже стяжал известность своими штудиями античности — модной новой «фишкой». В системе патронажа быстрое слово человека, полного благодати, имело большой вес, а слава и харизма были ещё одним источником благодати, что делало харизматичного затейника Брунеллески столь же опасным соперником для Аманатини, сколь Медичи — для Алессандры Строцци.

Вскоре после инцидента 1409 года Аманатини эмигрировал в Венгрию. Современные хроники, которые славят этот розыгрыш как доказательство гениальности Брунеллески, утверждают, что именно последующие публичные насмешки заставили Аманатини покинуть Флоренцию из чистого стыда, так что переезд в Венгрию ощущался как бегство в медвежий угол на краю света. Но здесь нужно копнуть глубже. Венгрия не была какой-то далёкой глухоманью, а близким и важным соседом Италии, легко достижимым через Адриатику по побережью Далмации, находившемуся под властью Венеции. Аманатини отправился туда работать на куда более впечатляющего патрона, чем могла предложить Флоренция: на того самого Сигизмунда Люксембургского, короля Венгрии, а впоследствии императора, чей визит повысил значимость местности, куда Алессандра Строцци и её семья сначала отправились в изгнание; Сигизмунд тратил огромные средства на украшение венгерского двора по тем же причинам, по которым четыре короля спустя это будет делать Матьяш Корвин, Ворон. Короли платили очень хорошо, и вскоре после того, как Аманатини обосновался в Венгрии, он начал отправлять домой огромные суммы денег; его семья быстро поднялась до налоговой категории, намного превосходившей всех флорентийских краснодеревщиков, оставив далеко позади богатство Брунеллески и Донателло. У Аманатини было мало возможностей возвыситься во Флоренции, где клика жестоких соперников во главе с Брунеллески обладала благодатью в глазах города и монополизировала строительство собора и другие престижные проекты по дереву, исключая тех, кто им не нравился. Эти детали — скрупулёзный вклад Каталин Прайды в медленную работу Исторической лаборатории — заставляют предполагаемое позорное бегство Аманатини выглядеть скорее как акт злорадства, декларация в духе шекспировского Кориолана (акт III, сц. 3):

Эта хорошо рассчитанная эмиграция честолюбивого итальянского ремесленника показывает, как сеть патронажа формировала мобильность: те, кто терял благодать в местных сетях, искали новых патронов, унося с собой свои навыки по всему широкому миру Возрождения.

Франческо Филельфо (1398–1481) был самым долгоживущим профессиональным уманистой ранних дней классицизирующего движения — он получил образование, когда греческий был редкостью, а новая латынь — истинной новинкой, но дожил до того, что увидел ещё два поколения, выросших на studia humanitatis[229].

Филельфо был человеком яростным и гордым, воображавшим себя философом-киником, которому суждено скитаться по миру, жаля и задевая элиты и устои, словно сократический овод. Он был прямолинейным и отстаивал то, что мы могли бы назвать очень ранней версией свободы слова — по крайней мере для тех, кто призван к философии. Он легко наживал врагов не только среди собратьев-учёных, но и среди покровителей, так что метался между периодами высоких доходов и почти нищеты, но его слава и мастерство означали, что всегда находился какой-нибудь университет или меценат, готовый его нанять. Филельфо часто хвастался тем, что у него три яичка — для чего он изобрёл греческое слово τριόρχης (триорхис, «трёхъяичковый») — и также гордо похвалялся, что произвёл на свет двадцать четыре ребёнка: тринадцать от трёх жён, остальных — от многочисленных измен. Через пятьдесят лет после его смерти его собрание писем было напечатано сорок один раз и пользовалось популярностью даже в Париже и Антверпене, но в последующие века он был в значительной степени забыт и обойдён вниманием по весьма показательным причинам.

Родившись близ Анконы, чуть южнее Римини и Пезаро, юный Филельфо учился в Падуе — материковом городе напротив Венеции. Его латинские навыки произвели фурор, и в 1417 году — когда ему было всего восемнадцать, а Поджо ещё переходил Альпы, собираясь найти своего Лукреция, — Филельфо пригласили в Венецию преподавать studia humanitatis, а именно латинское красноречие и этику (замечаете ожидание, что преподавание латыни и добродетели должно быть взаимосвязано?). На этом этапе Венеция была лучшей надеждой молодого учёного выучить греческий, поскольку её связи с Византией означали значительное венецианское присутствие в Константинополе с регулярными дипломатическими миссиями. Произведя впечатление на венецианских патрициев, юный Филельфо получил достаточно милости, чтобы занять должность нотариуса венецианской общины в Константинополе — мечта учёного: отправиться на восток, да ещё со статусом и жалованьем в придачу.

В Константинополе Филельфо учился у Иоанна Хрисолора (1360–1422), одного из самых прославленных греческих учёных того времени. В начале 1420-х годов в Османской империи вспыхнул конфликт за престолонаследие, и Филельфо помогал венецианской дипломатии вести переговоры с враждующими султанами, что закончилось плачевно: султан Мурад II осадил Константинополь в 1422 году. Отношения учителя и ученика были также отношениями патронажа — одними из самых глубоких и нерушимых в ту эпоху; даже первоначальная клятва Гиппократа, которой ко времени Филельфо было уже две тысячи лет, содержала условие чтить учителя наравне с родителями, почитать семью учителя как свою собственную и учить детей учителя, если те пожелают, «без платы и договора». Поэтому, когда учитель Филельфо Иоанн умер во время осады, Филельфо стал опекуном и наставником его дочерей, и на одной из них, Феодоре Хрисолорине (родственнице византийского императора), женился. Константинополь выдержал осаду, и после этого Филельфо поступил на службу к своему императорскому родственнику, византийскому императору Иоанну VIII Палеологу. Он даже сопровождал императора в посольстве к венгерскому королю Сигизмунду для продвижения союза Венеции, Венгрии и Византии; в этой поездке он, вероятно, встретил нашего флорентийского резчика по дереву Аманатини и уж точно видел многие из его творений.

В 1427 году, владея безупречным греческим и имея при себе сорок редких рукописей, Филельфо вернулся в Венецию и обнаружил, что город опустел из-за вспышки чумы. Затем он отправился на юг, преподавать в Болонью, старейший университет Европы, оставив свои драгоценные греческие рукописи у друга в Венеции, который — несмотря на годы умоляющих писем — так их и не вернул. В Болонье же как раз пережили резню семьи Бентивольо, и власть в городе оказалась в шатких руках того самого незаконнорождённого сына кузнеца, Санте Бентивольо (чей сын впоследствии будет переписываться с Макиавелли), так что Филельфо счёл Болонью слишком нестабильной и перебрался во Флоренцию. Там Филельфо был принят и поддержан как Козимо Медичи, так и Паллой Строцци из ещё не изгнанной семьи Строцци. Как новоприбывшему, ему пришлось бы долго жить и работать в городе, чтобы заслужить достаточно милости для приглашения в политически полноправный пополо, но некоторым уманистам это удавалось (Бруни, например), и даже без полноправия энтузиазм публики и поддержка двух богатейших оттимати Флоренции могли сделать иммигранта обеспеченным, даже если его имени не было в лотерейных мешках.

Эрудиция Филельфо вызывала в городе большое восхищение, но вскоре он начал ссориться с флорентийскими уманистами из круга Козимо, особенно с нашими охотниками за книгами Никколо Никколи и Поджо Браччолини, чьи познания в латыни он постоянно принижал, хвастаясь своим греческим. Филельфо распространял язвительные сатиры на учёных-соперников, те отвечали тем же, и ссора переросла в серьёзный конфликт, когда Филельфо занял антимедичейскую позицию. К 1431 году Филельфо был уволен с преподавательской должности советом, в который входил брат Козимо, а когда в 1433 году обстановка накалилась, сторонник Медичи полоснул Филельфо по лицу в (возможно, смертельном?) нападении. Филельфо всё больше сближался с кругом Строцци, сжигая мосты с медичейским, так что, когда Палла Строцци и другие арестовали Козимо и попытались сломить его власть, Филельфо громогласно требовал казнить Козимо. Когда Козимо подкупил стражу и вернулся в 1434 году, тот же кризис, который изгнал Строцци, изгнал и Филельфо. Этот опыт вдохновил Филельфо на книгу «Об изгнании», написанную по образцу диалогов Цицерона и задуманную как терапевтическое и назидательное сочинение, описывающее скорби изгнания и предлагающее утешение. В «Об изгнании» Филельфо заявляет, что философы имеют право и обязаны публично критиковать правителей и их действия как инструмент морального руководства для лидеров и народов мира.

Покинув Флоренцию, Филельфо недолго преподавал в Сиене, но там платили всего около 66 флоринов в год ($66 000), что едва ли вдвое превышало зарплату подёнщика, поэтому Филельфо перебрался в Милан. Тамошний герцог Висконти платил ему княжеские 700 в год плюс дополнительные награды за каждое удачное сочинение, и он имел милость при дворе, доступ к уху герцога и надежду на работу мечты любого уманисты: возможность обучать наследника престола и влиять на него[230]. Увы, у этого Висконти не было наследника, так что после его смерти Филельфо и город переживали неспокойные дни, пока на трон не взошёл Франческо Сфорца. Затем Филельфо обучал детей нового герцога, особенно юного Асканио Сфорца (который впоследствии стал кардиналом и обзавёлся тем самым латиноязычным попугаем, но в то время вместо этого имел хорошо задокументированного ручного кролика, подаренного его старшей сестрой Ипполитой Марией)[231]. Филельфо начал книгу о том, как ужасны Медичи, и книгу, прославляющую герцога Висконти и призывающую его изгнать Медичи из Флоренции, но новый герцог Франческо Сфорца дружил с Козимо, так что Филельфо оставил эти замыслы и принялся за грандиозную эпическую поэму о семье Сфорца — «Сфорциаду», подражая «Илиаде».

Давайте на минуту пристальнее вглядимся в миланский переход от Висконти к Сфорца, поскольку это хороший повод спросить, действительно ли «Сфорциада» так уж отличалась от «Висконтиады», и доказать важную максиму Исторической лаборатории: когда приближаешься к какому-либо моменту прошлого, он всегда оказывается (А) более запутанным, чем ты думал, и (Б) включает в себя больше женщин.

В XIV веке семья Висконти отобрала Милан у прежних правителей, Торриани, с помощью довольно типичной комбинации: (А) заполучить папу римского, недолюбливающего нынешних правителей, чтобы он дал им пост архиепископа и сопутствующую власть; (Б) воспользоваться гвельфо-гибеллинским фракционным насилием; и (В) подкупить императора, чтобы тот подтвердил их правление. Перенесёмся в 1440-е годы: у последнего герцога Висконти, Филиппо Марии Висконти, не было законного наследника, но он воспитал свою незаконнорождённую дочь Бьянку Марию Висконти как принцессу, дав ей блестящее образование и на 100 процентов подготовив к тому, чтобы Править Всем™. В то время Висконти вели изнурительную войну с Венецией за спорные города между их империями (зона вокруг Вероны). Обе стороны использовали наёмников, и лучшим наёмником Италии в ту пору был друг Козимо — Франческо «Я-Лучше-Всех-Умею-Пользоваться-Артиллерией» Сфорца. Сфорца воевал попеременно за обе стороны, поскольку наёмный меч охотно меняет хозяина, когда другая сторона предлагает больше, или (как часто с ним случалось) когда нынешний работодатель платит меньше обещанного. Сфорца был очень искусен во взятии городов, и в ходе этой неразберихи он нередко брал один и тот же город по четыре-пять раз за разные стороны и так наловчился, что обе стороны начали его бояться.

Герцог Филиппо Мария Висконти попытался привязать Сфорца к себе, позволив ему жениться на своей дочери Бьянке Марии — что повсеместно истолковывалось как знак того, что Висконти намерен усыновить Сфорца и сделать его своим наследником, слив семьи, — хотя на самом деле Висконти много лет тянул с помолвкой, приберегая её как пряник, чтобы держать Сфорца в узде. Когда Висконти наконец позволил Сфорца жениться на Бьянке Марии, он (всё ещё боясь Сфорца?) не отдал ему два города, обещанных в приданое, так что Сфорца взял их силой (я здесь, чтобы читать по-латыни и брать города, а латынь у меня уже кончилась). Раздосадованный тесть тогда составил завещание, которое никогда не собирался приводить в исполнение, оставляя Миланское герцогство… (кто угадает?)… королю Альфонсо Великодушному Арагонскому, поклоннику гуманизма и завоевателю Неаполя. Зачем? Как кнут в паре с пряником: Сфорца лучше бы вел себя лояльно, если хочет, чтобы тесть отменил это завещание и оставил герцогство ему. Почему Альфонсо? Если коротко, они с Висконти были союзниками в некоторых войнах. Но Фортуна — капризная богиня и решила, что будет уморительно, если герцог Филиппо Мария Висконти составит это завещание, которое на самом деле не собирался исполнять, а затем скоропостижно скончается на следующий же день.

Хаос.

Агенты короля Альфонсо немедленно воспользовались случаем, захватили миланский герцогский дворец и принудили знать присягнуть Альфонсо, а тем временем, в суматохе, город Милан решил провозгласить Восстановление Миланской Золотой Амброзианской республики! Милан не был республикой почти 200 лет — с тех пор, как город захватили тираны Торриани, предшественники Висконти, — но Макиавелли скажет вам, что республики — это сыпь, которая время от времени проступает даже у самых монархических городов. И Макиавелли скажет вам, что, если не управлять ими очень осторожно, такие республики долго не живут. Бестолковая республиканская революция означала, что Милану было не до защиты своей империи, так что Венеция воспользовалась шансом отвоевать те пограничные территории, за которые они с Висконти воевали. Представьте теперь нашего робкого и откровенно венецианского Филельфо, живущего в спорном герцогском дворце, с рукописями своих антимедичейских и провисконтиевских стихов в руках, прячущегося в боковых коридорах, пока испанские агенты короля Альфонсо сражаются с республиканскими революционерами, и терпящего подозрительные взгляды, пока Милан и его родина вступают в очередную войну. Что дальше?

Макиавелли: Итак, новорождённая Миланская Амброзианская республика, вы избрали своё первое правительство, но будьте осторожны: вокруг полно опасных вельмож с деньгами и солдатами, и все они считают, что они должны править Миланом. К тому же Венеция вторгается и снова отхватывает ваши территории. Что вы предпримете?

Амброзианская республика: Что? Простите, мы не слушали, мы слишком заняты очередной гвельфо-гибеллинской склокой. Гвельфы только что пришли к власти, так что час расправы над гибеллинами пробил!

Макиавелли: (Вздыхает.) На вас напали, вам нужен военный план.

Амброзианская республика: Точно! Э-э… наймите того парня, который здорово берёт города!

Франческо Сфорца: (Начинает брать города).

Макиавелли: Ладно, он очень эффективно завоёвывает пограничные города, с помощью своей жены Бьянки Марии Висконти, которую предыдущий герцог воспитал как свою наследницу. Она и её муж оказываются блестящими боевыми партнёрами: она руководит обороной завоёванных земель, пока он ведёт армии в поле.

Амброзианская республика: О, чёрт, мы забыли про неё. А что, если они попытаются свергнуть нашу республику и объявить себя герцогом и герцогиней?! Паника!!

Макиавелли: Вот именно. И каков ваш план теперь?

Амброзианская республика: Предать их на опережение, пока они не предали нас!

Макиавелли: М-да, ну ладно, но теперь Властная Парочка на вас взбешена и переходит на сторону Венеции, чтобы воевать против вас в обмен на обещание сделать их герцогом и герцогиней.

Амброзианская республика: А-а-а! Паника!!!

Франческо Филельфо во дворце: (Тихонько прячет свою эпопею о Висконти в сумку и забивается в чулан.)

Амброзианская республика: Что же нам теперь делать? М-м… написать Венеции, предупредить, что Властная Парочка слишком сильна!

Венеция: Ах, и впрямь, Властная Парочка пугающе сильна. Мы тоже предадим их на всякий случай.

Властная Парочка: Мы по-прежнему лучшие в захвате городов. (Они захватывают все города.)

Амброзианская республика: Паника!

Макиавелли: (Facepalm)

Амброзианская республика: Венеция! На помощь! Паника!

Венеция: Извините, мы не паникуем, наш город буквально неприступен, не то что ваша сверхуязвимая республика, чью оборону досконально знает та страшная висконтиевская боевая принцесса, которая там выросла. Пока!

Амброзианская республика: Продолжаем паниковать! А ещё: продолжаем преследовать гибеллинов!

Властная Парочка: Дорогие миланские гибеллины, мы тоже гибеллины, не хотите помочь нам свергнуть ваших угнетателей?

Миланские гибеллины: Ура! Слава нашему новому герцогу и герцогине Сфорца-Висконти!

Миланские гвельфы: Проклятье вашей внезапной, но неизбежной измене!

Властная Парочка: (Завоёвывает Милан с помощью гибеллинов).

Миланские гвельфы: Помогите! Гибеллины всех нас перебьют!

Властная Парочка: Своим первым указом в качестве герцога и герцогини мы решили не устраивать чистку гвельфов.

Милан: Правда? Да это же самые добрые тираны на свете. Слава герцогу и герцогине Сфорца-Висконти!

Франческо Филельфо: (Вылезает из чулана и достаёт из сумки свою провисконтиевскую поэму.)

Бьянка Мария Висконти: С придворной дипломатией я разберусь, дорогой, я этим занимаюсь с десяти лет.

Франческо Сфорца: Спасибо, милая, это освобождает мне руки, чтобы взять ещё пару городов.

Историки XIX века: Так династия Висконти полностью пресеклась из-за отсутствия наследников, и её сменил хитроумный завоеватель Франческо Сфорца.

Бьянка Мария Висконти: Простите, я здесь!

Историки XIX века: Да, но вы женщина и к тому же незаконнорождённая, так что вас не существует.

Бьянка Мария Висконти: Я его боевая подруга! Я водила армии! Я занимаюсь кучей дипломатии!

Историки XIX века: Каким же хитрым человеком был Франческо Сфорца. Но он, конечно, не мог справиться в одиночку, ему помогали…

Бьянка Мария Висконти: Я?

Историки XIX века: …Козимо Медичи.

Бьянка Мария Висконти: Я здесь!!!

Джованни Баттиста да Монтесекко (ок. 1450–78) был наёмником, которого папа Сикст IV использовал в печально известном заговоре Пацци[234]. Служба папе была рискованным, но прибыльным жизненным путём для сыновей мелких дворянских родов; семья Монтесекко владела небольшим замком и землями близ городка Пергола, между Урбино и Анконой — короче говоря, они были именно той мелкой земельной знатью, от которой Флоренция избавилась, которой некогда была семья Торнаквинчи => Торнабуони и которая могла использовать своё дворянство для поиска богатства через наёмничество так, как не могла скромная купеческая семья (даже куда более богатая).

Монтесекко отличился в нескольких битвах, помогая или противодействуя переворотам в городах Папской области (всё это во времена так называемого «Лодийского мира»). За службу он был пожалован титулом графа и назначен командующим пехотой замка Сант-Анджело — личной крепости в Ватикане, где папы укрываются от атакующих армий или, что чаще, от разгневанной римской черни (SPQR!). Иметь папу своим покровителем было огромным преимуществом, приносящим не только богатство, но и возможность устроить братьев и племянников на церковные должности; однако у этого есть один большой недостаток: папы не вечны.

Папские выборы 1471 года были непростыми. Его Святейшество покойный папа Павел II (1417–71) был венецианцем, избранным при условии подписания контракта (A) об ограничении создания новых кардиналов, особенно родственников папы, (B) о раздаче церковных должностей лишь ограниченным образом и (C) о созыве вселенского собора для богословской реформы. Он также пообещал купить каждому кардиналу, проголосовавшему за него, летний дом в Альпах, но это не было прописано в контракте.

Едва взойдя на престол Святого Петра, папа Павел откровенно нарушил свой договор, набив Ватикан своими родственниками, венецианскими друзьями и (в обмен на взятки) назначив беспрецедентное число кардиналов, связанных с интересами иноземных королей (Англии, Франции, Неаполя, Португалии), что многократно усилило способность внешних сил дёргать за ниточки в Риме в последующие десятилетия. Чудаковатый папа Павел также использовал церковные средства, чтобы построить в Риме огромный дворец в венецианском стиле, где и жил вместо Ватикана, отказывался от любых публичных появлений, исчезал днём, появляясь только ночью, носил румяна, чтобы щёки казались красными (мои студенты шутят, что он был вампиром), и заказал новую, огромную, за миллион долларов, усыпанную самоцветами и бриллиантами версию папской тиары, которую носил дома. Затворник и параноик, он (человек, не знавший латыни!) также ненавидел новое классицизирующее движение, уволил большинство учёных, работавших в Ватикане, и приказал арестовать и пытать крупную группу римских уманисти, обвинив их в поклонении языческим богам и заговоре с целью его убийства (последнее обвинение основывалось на их пристрастии к антимонархическому Цицерону). Записи утверждают, что неожиданная смерть папы Павла в возрасте пятидесяти четырёх лет наступила либо (А) во время поедания дыни, либо (Б) во время содомии с пажом, либо (В) при дерзкой попытке совместить оба занятия одновременно.

Правление Павла II оставило Коллегию кардиналов в нетерпеливом ожидании перемен, поэтому они избрали Франческо делла Ровере (1414–84), францисканского учёного-богослова и бывшего университетского лектора, известного своим благочестием и отвращением к мирским богатствам, который (что ещё лучше) происходил из незнатной семьи из Савоны, на окраине Генуи, с немногими политическими интересами, помимо, возможно, усиления Генуи против Венеции (хороший баланс после венецианского папы). Сочинения XIX века расскажут вам, что Франческо делла Ровере родился в бедности и унижении — редкий подлинный случай пути из грязи в князи, — но если мы применим инструменты Исторической лаборатории (приблизимся к женщинам!), то обнаружим, что его отец-простолюдин Леонардо делла Ровере был достаточно богат, чтобы владеть рыболовецким флотом и основать семейную капеллу, а его мать Лукина Монлеоне происходила из крупного знатного генуэзского рода, находившегося тогда в изгнании; богатство с одной стороны + знатность с другой ставят его происхождение не выше, чем у Монтесекко, но далеко от истории о восхождении из грязи, которую часто рассказывали[235]. Старые кровные правящие семьи вроде д’Эсте, Орсини и Висконти-Сфорца, безусловно, презирали делла Ровере, но их внезапный взлёт был с нижней ступени элиты к её вершине, а не из трудового большинства, о котором наши флорентийские гражданские мыслители говорили, что оно не должно даже думать о политике.

В то время была знаменита история о том, что Франческо делла Ровере владел древнеримским перстнем с самоцветом, внутри которого обитал демон, и что он заключил с этим демоном сделку, чтобы тот сделал его папой, после чего демон либо развратил его, либо полностью завладел им. Одержимость демоном — столь же правдоподобное объяснение, как и любое другое, поскольку, став папой Сикстом IV, делла Ровере немедленно отрёкся от своих скромных францисканских привычек и вознамерился воссоединить Римскую империю войной (сюрприз, это Боевой Папа![236]). Папа Сикст сделал беспрецедентное число своих родственников и приспешников кардиналами (даже по сравнению с Павлом), укрепил власть делла Ровере во всём, до чего мог дотянуться, изгоняя правителей городов в Папской области, чтобы отдать их своим племянникам и внучатым племянникам, и заключая браки с крупными семьями, включая миланских Висконти-Сфорца и урбинских Монтефельтро. Он также попытался разрушить так называемый Лодийский мир, разжигая войну между крупными державами Северной Италии, чтобы использовать хаос для расширения Папской области. Монтесекко внезапно оказался на службе у одного из племянников этого воинственного папы, надменного и некомпетентного Джироламо Риарио (1443–88), в то время как папские армии готовились разжечь войны между соседями, чьи владения ограничивали папскую экспансию: испанским Неаполем, свирепым Миланом под властью Висконти-Сфорца, надменной Венецией и богатой Тосканой, где доминировала Флоренция.

Лоренцо Медичи, действуя в тесном сотрудничестве со своим братом Джулиано и союзниками Висконти-Сфорца в Милане, оказал вежливое, но твёрдое сопротивление экспансионистским амбициям Сикста[237], особенно попыткам папы аннексировать город Имолу (чёрный ход во Флоренцию) и назначить одного из своих родственников архиепископом Пизы. Портовый город Пиза был самым яростным противником Флоренции в Тоскане, находясь под её непрочным контролем, но архиепископ (обладающий 1/5 власти в городе) легко мог разжечь мятеж, превратив такое назначение в нож, приставленный к спине Флоренции. Имола же была хорошим плацдармом для атаки на Тоскану с востока, и Милан (который ею правил) предложил продать её Флоренции, чтобы помочь городу обезопасить тылы, но папа (А) потребовал продать её ему, а затем (Б), когда не смог за неё заплатить, потребовал, чтобы Медичи одолжили ему денег на её покупку. («С уважением, Ваше Святейшество, мы не станем финансировать вашу покупку крепости, предназначенной для удара нам в спину. Подписано: Вашего Святейшества покорнейшие слуги Лоренцо и Джулиано Медичи, сыновья Пьеро Подагрика, Получившего Лилию За Наши Яйца».) К 1477 году, разгневанное этим неповиновением и, вероятно, надеясь присоединить Тоскану к Папской области, окружение Сикста решило уничтожить непокорных Медичи: Лоренцо, его брата Джулиано, малолетних сыновей Лоренцо, всю семью, юных кузенов, которые позже подадут на Лоренцо в суд из-за наследства, — всех, и передать Флоренцию дружественным им фракциям. Они вступили в союз с Пацци, полузнатной флорентийской банкирской семьёй, которую, как и Строцци, давно оттеснили от власти некогда менее знатные Медичи, и папа призвал проверенного ветерана Монтесекко спланировать убийство.

Отказаться от приказа своего покровителя было непросто, но документы свидетельствуют о шоке и нежелании Монтесекко, который отказывался верить приказу, пока не услышал его из уст самого папы. После того как несколько попыток отравления и другими способами провалились, нетерпеливые родственники Сикста предложили крайние меры: убить братьев Медичи в соборе во время мессы, выстроившись за ними, когда они пойдут к причастию. Монтесекко отказался, заявив, что, если они сделают это в соборе, Бог их увидит (помните икону Марии на рынке, чтобы предотвратить мошенничество?). Сикст и его окружение не смогли убедить Монтесекко войти в собор, но настояли на плане, поручив ему параллельную задачу — захватить Палаццо Веккьо (резиденцию девяти приоров в башне и будущий кабинет Макиавелли, хотя Юному Нику было тогда всего восемь лет), в то время как другие, более сговорчивые, совершат кровавое дело.

Папа Сикст также нанял прославленного кондотьера, герцога Федерико да Монтефельтро Урбинского (того самого, что разграбил Вольтерру и обладал примечательным носом), чтобы тот разместил скрытые войска вокруг города, готовые к удару. То, что Монтефельтро согласился участвовать, когда он так недавно сражался за Медичи, был крёстным отцом Лоренцо и получал от него книги и т. д., показывает, как быстро и полностью вечно меняющееся папство могло изменить приливы наёмных сил, и почему брак Лоренцо с Орсини, означавший, что наёмники Орсини по крайней мере никогда не будут сражаться против них, был такой удачей[238]. С другой стороны, именно этот брак со знатной магнатской семьёй был главной причиной, по которой Пацци и другие флорентийские семьи, достаточно опасавшиеся амбиций Медичи, присоединились к Сиксту в этом кровавом ударе.

И вот 25 апреля 1478 года под куполом Брунеллески убийцы нанесли удар: младший брат, Джулиано Медичи, был убит, но раненый Лоренцо спасся — его охраняли телохранители и придворные достаточно долго, чтобы подоспела помощь. Заговорщики ожидали, что антимедичейское восстание поддержит их, но вместо этого Флоренция взорвалась гневом. Толпа клиентов Медичи — которых поколениями поддерживали в преддверии таких дней опасности — кричала «Палле! Палле!», но к ним присоединилась гораздо большая масса флорентийцев, которые не обязательно были промедичейски настроены, но были доведены до исступления попыткой переворота и осквернением их собора и их места государственной власти! Немыслимо! Непростительно! Толпа растерзала, линчевала или схватила для казни более восьмидесяти человек, связанных с заговорщиками, и даже выбросила из окна с петлёй на шее родственника Сикста, архиепископа Пизы, чтобы гарантировать смерть. Монтесекко был прав, когда колебался наносить удар в соборе — некоторые флорентийцы были готовы взяться за оружие ради Медичи, но весь город был готов защищать осквернение своего священнейшего пространства, и флорентийцы описывают последующие месяцы смуты и потрясений как божественное возмездие — как Флоренции за то, что не уберегла своё священное место, так и её врагам.

Это, кстати, был тот момент, когда даже Фичино, переводивший Платона у постели Козимо, должен был опасаться потерять милость Лоренцо: ведь подростком в 1450 году Фичино недолго был наставником юного Пьеро ди Пацци, дружил с Якопо Браччолини, участником заговора (сыном нашего охотника за книгами Поджо), и был близок с племянником Сикста, кардиналом Раффаэле Риарио, которого приглашал к себе на работу[239]. Сети патронажа переплетаются, и в момент крупной распри, когда две сети разрываются, многие жизни и средства к существованию оказываются под угрозой; это наглядно показывает, что даже тёплые и близкие отношения — как между учеником и воспитавшим его наставником — сохраняют неотвратимую принудительную власть господина и зависимого, а также вечную угрозу падения с милости.

Что касается Монтесекко, его захватили, и он во всём признался; его подробное письменное признание раскрыло заговор и даже папу (его покровителя!) — в обмен на милость: не помилование, а почётную казнь через отсечение головы профессиональным палачом, с последним причастием и возможностью подготовить душу к тому, чтобы в момент смерти устремиться ввысь, глядя на икону Девы Марии, которую держали перед ним, вместо того чтобы быть отданным на растерзание толпе. Никакой земной покровитель не мог теперь ему помочь — даже если бы воинственный папа заботился о столь недавно приобретённом и одноразовом клиенте (здесь не было многопоколенной связи доверия). Поэтому настало время взывать к Небесному суду, в том числе, конечно, к святому Юлиану, покровителю кающихся убийц, очень популярному в то время святому — всякий раз, проходя по флорентийским часовням и видя, сколько там святых Юлианов, я содрогаюсь, вспоминая, что те, кто заказывал его изображения, часто имели весьма личные мотивы. Монтесекко получил отпущение грехов и последнее причастие, а после смерти его отрубленную голову выставили над воротами флорентийского дворца правосудия, стены которого тогда же расписал Боттичелли, изобразив трупы его сообщников. В мире, где покровители были социальной страховочной сетью, слишком амбициозный покровитель мог принести смертельную беду, и всё же предать покровителя — даже такого крайнего человека, как папа Сикст — стоило рассматривать только тогда, когда смерть уже маячила на горизонте, чтобы быть уверенным, что не доживёшь до гнева этого покровителя.

Прежде чем мы покинем Монтесекко, один важный анекдот.

В первый раз, когда я надолго остановилась в Риме, я жила за рекой, в Трастевере, и каждый день ходила пешком: утром в музеи, а днём — на занятия латынью к Реджи Фостеру (гениальному монаху и учителю, чьё нежелание отказывать ни одному ученику, независимо от платы, привело к незабываемому заголовку 2006 года: «Величайший латинист мира уволен»). Стоял долгий жаркий август, и я помню, как один дедушка научил меня римскому механизму выживания летом: он наклонился и спросил своего пятилетнего внука: «Сколько джелато ты сегодня съел?» — а когда мальчик показал четыре пальца, дедушка объявил: «Мало! Пора за джелато».

Был красивый мост, который я пересекала как минимум дважды в день по пути на занятия или за джелато: изящные арки из белого мрамора, классические пропорции, в обрамлении деревьев. Однажды, возвращаясь домой — кажется, это был день джелато со вкусом арбуза, вишни и йогурта — я заметила герб папы, построившего мост, и помню, как наклонилась прочитать его, думая: спасибо за прекрасный мост, вы, должно быть, очень хороший папа, господин… Сикст IV. Читатель: «Постойте, это же тот самый Воинственный папа?» Он самый, великий покровитель искусств, любивший культуру Возрождения примерно так же, как шекспировский Генрих V любил Францию: «Ведь я так люблю Францию, что не хочу расстаться ни

с одной ее деревушкой. Я хочу иметь ее целиком» (акт V, сц. 2, перевод Е. Бируковой). Но я этого не знала, будучи аспиранткой первого года; я просто знала, что вижу прекрасный мост, подаренный мне и потомству, как казалось, прекрасным человеком. Если познакомиться с Сикстом сначала через римскую архитектуру, он кажется щедрым человеком, который отстроил и возродил древний город, принеся занятость, рост и обновление. Пару недель назад я болтала с моим тёплым и эрудированным другом Барри Торчем, который изучает Рим; он сказал, что всегда считал Сикста «хорошим парнем», но понимает, как для того, кто работал с другими городами, он мог действительно казаться Воинственным папой. Точно так же Монтесекко часто обсуждают как закоренелого убийцу, но его можно понять и как жертву, попавшую в неизбежную зависимость от ужасающего покровителя. Как и в случае с Лоренцо, который становится то героем, то злодеем, разные авторы истории впервые встречают любимую эпоху через разные входы (искусство, книги, один город, другой), что окрашивает наше ощущение того, кого инстинкт называет хорошим, а кого — плохим.

Итак, читая остальные пятнадцать жизней, помните: я всё та же Ада Палмер, специалистка по Флоренции, Риму и Италии, которая пришла в Возрождение наблюдать, как идеи и события формируют друг друга. Иногда мы будем менять перспективу — враги внезапно станут родичами, когда мы сменим точку зрения, — но для каждой жизни, которую я вам здесь покажу, непременно найдётся другая, которую мог бы рассказать кто-то иной, и она перевернёт эту перспективу: триумфы обернутся катастрофами с точки зрения другой фракции, а «Папы-воители» — великими обновителями. Читая, пожалуйста, думайте об этих жизнях как о фотографиях скульптур: я запечатлела один ракурс, и детали, которые вы видите отсюда, абсолютно реальны, но скульптуры тем и богаты, что мы можем обойти их кругом, и одна и та же улыбка, кажущаяся нежной с одного угла, с другого выглядит жестокой. Как и у скульптуры, у истории нет одного правильного взгляда, и никогда не должно быть.

Ипполита Мария Висконти Сфорца (1445–1488) была старшей дочерью миланской властной пары-завоевателей: Франческо Сфорца и его невесты Бьянки Марии Висконти[240]. При герцогском дворе Милана принцесса Ипполита Мария получила необыкновенное образование: её личным наставником был Константин Ласкарис, византийский грек-эрудит, бежавший в Италию, когда османы взяли Константинополь в 1453 году[241]. У неё также был доступ к Франческо Филельфо, который обучал её младших братьев и сестёр, включая маленького Асканио Висконти Сфорца (ему она подарила кролика — для попугая он был ещё маловат) — семейный портрет со всеми её братьями и сёстрами появляется в качестве одной из иллюминаций в одном из трудов Филельфо[242]. Многие источники описывают необыкновенную эрудицию Ипполиты Марии: в четырнадцать лет она произнесла латинскую речь перед папой, сочиняла стихи и множество учёных писем.

Ипполита Мария была обручена в десять лет, а затем вышла замуж в двадцать за наследного принца Неаполя Альфонсо, наследника короля Ферранте Неаполитанского и внука щедрого короля Альфонсо Великодушного. (Короля Ферранте на самом деле звали Фердинанд, но Фердинандов слишком много, так что историки очень благодарны за его прозвище Ферранте.) Её приданое — достойное будущей королевы — составляло 200 000 флоринов (200 миллионов долларов), большей частью в виде приданого, драгоценностей, четырнадцати иллюминированных рукописей и прочих сокровищ[243]. Брак был призван укрепить договоры Лодийского мира между Миланом, Неаполем и Флоренцией и был настолько важен, что юный Лоренцо Медичи (ещё не достигший двадцати лет) отправился в Милан, чтобы присутствовать на церемонии, и там стал пожизненным другом Ипполиты Марии. Принцесса отправилась на юг с тысячей слуг, и её свадебное путешествие сопровождалось такими типичными для Возрождения происшествиями, как скачки в Сиене, фейерверки во Флоренции, нехватка еды в Аквапенденте, вспышка чумы в Риме, убийство родственника в Неаполе (это уже три Всадника Апокалипсиса в сборе: голод, мор и смерть) и свадебные торжества, включавшие шуточный поединок между мужчиной и женщиной, символизировавший первую брачную ночь[244].

Увы, Ипполита Мария не нашла с мужем, принцем Альфонсо, той же близости, что и с Лоренцо. Принц был на два года моложе её и, вероятно, чувствовал себя подавленным её умом и образованностью — он и его отец Ферранте, увы, не ладили со своими наставниками-уманистами. Свидетельства того времени говорят, что принц Альфонсо обращался с Ипполитой Марией с презрением и жестокостью, оскорблял её отца (чей дворянский род был, надо признать, сомнительным) и унижал её, публично появляясь со своей любовницей Трогией Гаццеллой (ок. 1460–1511). Гораздо более тёплыми были отношения Ипполиты Марии с младшими братьями и сёстрами мужа; одна из них, принцесса Беатриче, была семилетней девочкой, когда девятнадцатилетняя Ипполита Мария прибыла в Неаполь, и впоследствии выросла, вышла замуж за Матьяша Корвина, Ворона-короля, и дважды была королевой Венгрии.

Через одиннадцать лет после замужества Ипполиты Марии её старший брат-тиран герцог Галеаццо Мария был убит, и Милан перешёл к его десятилетнему сыну Джану Галеаццо (1469–1494). Это сильно ударило по Ипполите Марии — хотя многие ненавидели её старшего брата, они с ним долгое время были очень близки. Вакуум власти при герцоге-ребёнке спровоцировал борьбу за власть между амбициозными младшими братьями Ипполиты Марии и матерью мальчика, Боной Савойской (1449–1503), свояченицей французского короля Людовика XI (той самой Боной, которая едва не вышла замуж за Эдуарда IV Английского, но была отвергнута в пользу Елизаветы Вудвилл; так что, как ни странно, оба возможных брака Боны привели бы к тому, что её деверь запер бы её княжеского сына в башне). Пока эта борьба затягивалась, а Ипполита Мария помогала письмами, разразился Заговор Пацци. После него разгневанный папа Сикст отлучил Лоренцо Медичи от церкви, используя смерть архиепископа Пизы как предлог, и приказал Милану напасть на Флоренцию. Вместо этого Бона и Висконти-Сфорца, несмотря на продолжающуюся семейную вражду, отправили небольшой отряд на помощь Лоренцо; даже Сикст не мог поколебать многолетнюю дружбу между домами Сфорца и Медичи, тем более что на защиту Медичи возмущённо встал ещё один союзник, столь же грозный, как и разгневанный папа: Франция.

Отец Лоренцо, Пьеро Подагрик, знал, что стоит вложить несколько миллионов, чтобы получить французскую лилию для герба Медичи. Теперь настал час расплаты. «Вселенский паук», хитрый и грозный король Франции Людовик XI (1423–1483), отправил гневное письмо папе Сиксту, давая очень ясно понять, что величайшая держава Европы, окрепшая после окончания Столетней войны, не потерпит этого осквернения флорентийского собора, «где мы, королевская особа, сами стояли!», и что Франция защитит «нашего кузена» Лоренцо — король использовал слово «кузен» в письме, несмотря на то что у Медичи не было с ним брачных уз или благородной крови, чтобы показать, насколько лично он воспринимает нападение на семью, так долго служившую его собственной[245].

Папа-воитель не отступил, и, чтобы противостоять разгневанной Франции и непокорному Милану, Сикст отправил своего племянника Джироламо Риарио с папскими армиями и наёмным войском Федерико да Монтефельтро в Тоскану, атаковав подконтрольные Флоренции Монтепульчано и Перуджу, в то время как Милан и давний союзник Флоренции по гвельфам Болонья отправили войска на помощь защитникам в том, что быстро стало Войной Пацци. Разгневанный Сикст задумал большую войну и написал королю Неаполя Ферранте — свёкру Ипполиты Марии — приказывая королю использовать свои королевские армии для нападения на Флоренцию с целью захвата беглого Лоренцо. Все знали, что король Ферранте вряд ли рискнёт сделать папу своим врагом, но полномасштабное неаполитанское нападение на Флоренцию нарушило бы договоры Лодийского мира, обрекая Италию на возвращение крупномасштабных войн между великими державами, и непременно втянуло бы в них всё ещё враждующие фракции Висконти-Сфорца в Милане, разделив их по обе стороны. Король Ферранте мобилизовался неохотно; его войска продвигались на север, ведя мало боёв, но сжигая посевы и разоряя тосканскую сельскую местность, и к ноябрю дошли до Колле-ди-Валь-д’Эльса, всего в пятидесяти километрах от Флоренции[246].

Ноябрь был концом военного сезона 1479 года; итальянские профессиональные войска, по обычаю, остановились на зимние морозы и праздники, что дало небольшую передышку в кризисе, в котором Флоренция и Медичи уверенно выигрывали войну общественного мнения, создавая множество историй о заговоре в прозе и стихах, распространяя признание Монтезекко и используя угрозы короля Людовика по максимуму, но войны слов могут зайти лишь настолько далеко в войнах войск. Приказ папы королю Ферранте заключался в захвате самого Лоренцо, а не его города, поэтому в декабре Лоренцо отважился на смелый шаг: он отплыл в Неаполь и сдался непосредственно королю, заявив, что раскаивается в своём грехе (в том, что его не убили?), и формально умоляя Ферранте примирить его — бедного кающегося отлучённого — с папой, что и положено делать отлучённым, чтобы получить прощение.

Как Лоренцо осмелился пойти на такой риск, войдя в одиночку во дворец короля, которому было приказано его покорить? Он тщательно всё спланировал через переписку со своими друзьями в Неаполе, прежде всего с наследной принцессой Ипполитой Марией. Лоренцо тоже был почти родственником: его римская жена Клариче Орсини приходилась кузиной первой жене короля Ферранте, Изабелле Клермонской, так что наследник Ферранте, кронпринц Альфонсо, и наследник Лоренцо, Пьеро, были связаны кровью Орсини и общим интересом поддерживать, а не разрушать патронажную сеть Орсини и гвельфов, связывавшую Неаполь с Флоренцией, Болоньей и многими меньшими государствами. И у Флоренции был ещё один важный голос в Неаполе: королевский банкир Филиппо Строцци, сын Алессандры Строцци, который за годы изгнания стал крупной финансовой силой в Неаполе, но чьё изгнание было отменено в 1466 году, так что он стремился защитить свой город и остаться в хороших отношениях с теперь уже дружественными Медичи. Усилия Строцци, объединившиеся с усилиями принцессы Ипполиты Марии и Лоренцо, помогли её королевскому свёкру выработать сделку, чтобы избежать или хотя бы замедлить нежеланную войну и сохранить свои драгоценные мирные пакты с Миланом и Флоренцией.

Сикст не позволил Ферранте легко отступить. Переговоры оставались напряжёнными в течение нескольких месяцев, пока Лоренцо находился в Неаполе — наполовину гость, наполовину пленник, — а Ипполита Мария была в центре процесса, пока османское вторжение 1480 года не обратило все мысли Италии к обороне. Высадка войск султана в Отранто, на «каблуке» Италии, охватила полуостров ужасом, что Рим может разделить судьбу Константинополя, который османы взяли всего двадцать восемь лет назад, так что все силы бросили свои дела и поспешили объединиться как союзники: Неаполь, папские войска, флорентийские войска, флорентийские средства, Матьяш Корвин Венгерский, все (кроме Венеции, которая заключила сепаратный мир с османами, вызвав гнев многих).

Кампания в Отранто была в некотором смысле успешной: небольшому османскому флоту противостоял наспех собранный папский флот под командованием невероятного архиепископа Генуи, дважды экс-дожа, экс-пирата Паоло Кампофрегозо (1430–1498) — церковника с серьёзным опытом морских сражений, полученным за годы руководства пиратским флотом, который грабил суда его родины из злобы на то, что его сместили с поста дожа (да, он всё ещё был архиепископом в то время), и которого Сикст наградил кардинальской шапкой^{30}. Но мы не можем назвать Отранто победой Италии (разве что у нас найдётся такой ловкий историк, как Бруни, чтобы объявить её таковой), поскольку разрушения на суше были огромны, а вторжение закончилось не благодаря силе, а по воле случая: османский султан Мехмед умер в мае 1481 года, и его армии покинули Италию, чтобы поспешить домой на гражданскую войну между его соперниками-наследниками Баязидом (1447–1512) и Джемом (1459–1495). Когда кризис миновал, а большая часть сил и бюджета Рима была израсходована, все войска вернулись домой. Потрёпанный Лодийский мир сохранялся, и принцесса Ипполита Мария — живая связь между Миланом и Неаполем — была одним из его краеугольных камней.

До конца угроз миру было ещё далеко, поскольку османское вторжение ослабило южную Италию, оставив Неаполь уязвимым. В 1484 году, после смерти Сикста, его фракция не совсем смогла обеспечить избрание его главного наследника-племянника Джулиано делла Ровере (Боевой Папа 2: Скоро в христианском мире рядом с вами…), но они использовали страхи нейтральных кардиналов перед тем, что остатки союзников папы Павла II (затворнического венецианского папы) могут избрать другого венецианца, или что союзники Испании и Неаполя могут избрать Родриго Борджиа (не итальянца!). Используя эти страхи, фракции Сикста удалось посадить на трон полусоюзника в качестве компромиссного кандидата — Джованни Баттисту Чибо из Генуи (Генуя была морским соперником и врагом Венеции, а также союзником делла Ровере), который стал папой Иннокентием VIII (1432–1492).

Папу Иннокентия VIII можно, пожалуй, сравнить с царём Поленом из басни Эзопа: бревно, неподвижно плавающее в лягушачьем пруду, игнорирующее распри и проблемы, пока впитывает богатство и власть, — это не хороший папа, но он кажется таковым, если папы до и после него — хищники, пожирающие лягушек. Папа Иннокентий позволил растущим фракциям бесконтрольно усиливаться, особенно фракции делла Ровере (мы требуем больше Боевого Папы!), поскольку они обеспечили его избрание. Действительно, Иннокентия считали настолько инструментом делла Ровере, что его избрание спровоцировало, на мой взгляд, самое пассивно-агрессивное письмо в истории Земли: Лоренцо Медичи отправил своего юного сына Пьеро принести присягу верности новому папе от имени Флоренции, наказав Пьеро передать папе от его имени: «Я сознаю, что мой долг был лично простереться ниц у ног Его Святейшества, как я сделал у ног его Предшественника блаженной памяти; но я уповаю на его доброту, что он простит меня, ибо в то время у меня был мой брат, который вполне мог исполнять мои обязанности» [то есть управлять Флоренцией, пока Лоренцо ездил в Рим], причём Предшественником блаженной памяти был Сикст, а братом — его убитая жертва, Джулиано[247].

Иннокентий способствовал экспансионизму делла Ровере многими способами, особенно через новую войну, известную (сбивающим с толку образом) как Заговор баронов (1485–1486). Это была попытка продолжить проект Сикста по расширению Папской области путём подстрекательства некоторых южноитальянских баронов к свержению короля Неаполя Ферранте, тестя принцессы Ипполиты Марии, и расширению папской власти в южной Италии. Эта попытка, как и во Флоренции, провалилась, главным образом благодаря тому, что Неаполь заручился помощью Флоренции и Милана, чему способствовала принцесса Ипполита Мария, обеспечившая поддержку своих родичей Висконти-Сфорца и своего друга Лоренцо Медичи.

Заговор баронов подлил масла в старый огонь: вражду между двумя великими римскими домами, равно почтенными, — гибеллинами Колонна и их заклятыми соперниками, гвельфами Орсини. Оба семейства были чрезвычайно могущественны в Риме и его окрестностях, способны командовать и возбуждать римский народ настолько, чтобы сделать жизнь любого папы невыносимой; у них было множество сыновей, успешных кондотьеров, и родословные, восходящие к средневековым дворянам и сенаторским семьям Древнего Рима. Гибеллины Колонна были связаны брачными союзами со многими другими видными семьями кондотьеров и с семьёй папы Сикста, в то время как брачные союзы гвельфов Орсини включали Лоренцо Медичи через его спорный брак с Клариче Орсини и королевский дом Неаполя через первую жену короля Ферранте из рода Орсини.

Этот взрывоопасный раскол итальянских сил во многом накладывался на тлеющую вражду гвельфов и гибеллинов (продолжавшую Трёхсотлетнюю войну Италии) и наполнил Рим новыми горькими уличными стычками в духе «Ромео и Джульетты» — как, например, когда внучатый племянник Сикста кардинал Раффаэле Риарио потерял любовь всей своей жизни, своего возлюбленного Лоренцо Оддоне Колонна (ум. 1484), которого обвинили в убийстве Орсини в уличной драке, похитили, пытали в течение жестокого месяца, а затем казнили^{31}. Как и папу Сикста, ветвь Риарио семьи делла Ровере — происходящую от сестры Сикста Бьянки — часто считают вышедшей из бедности, как и главного наследника Сикста Джулиано делла Ровере (Боевой Папа 2: Из грязи в князи!), но Риарио были дворянами с замком и прочим, а мать Джулиано делла Ровере, греческая эмигрантка Теодора Манирола, вероятно, была византийской дворянкой-беженкой, так что это ещё один случай, когда биографы XIX века читали историю «из грязи в князи» в оскорблениях, которые верхушка 0,1 процента богатства и власти бросала верхушке 1 процента.

Скандал вокруг провалившегося Заговора баронов помог подготовить почву для последующего французского вторжения, поскольку папа Иннокентий, желая досадить королю Ферранте, отменил более ранний папский указ, который назначал Ферранте — незаконнорождённого сына короля Альфонсо Великодушного — наследником Неаполя; незаконнорождённым принцам требовалось папское подтверждение для наследования, так что это сильно ослабило притязания Ферранте. В пик своего гнева, в 1489 году, Иннокентий VIII также отлучил короля Ферранте от церкви и активно пригласил Францию вторгнуться в Италию, чтобы изгнать испанскую династию Ферранте и восстановить старых французских претендентов на Неаполь, которых вытеснил арагонский отец Ферранте, Альфонсо Великодушный. Был 1489 год, а король Людовик XI умер шестью годами ранее, оставив трон своему юному сыну Карлу VIII (1470–1498), а реальную власть — хитрой старшей сестре Карла, принцессе-регентше Анне де Божё (1461–1522). Оба тогда были заняты планированием аннексии Бретани, так что они не воспользовались приглашением вторгнуться в Италию немедленно, но у папского приглашения нет срока давности.

Принцесса Ипполита Мария умерла во время войн Заговора баронов в 1488 году, в возрасте сорока двух лет. Отношения между Неаполем и Висконти-Сфорца после её смерти ухудшились. В последние месяцы своей жизни она завершала подготовку давно запланированного брака (брака между двоюродными братом и сестрой) своей дочери Изабеллы со своим племянником, коронованным в детстве герцогом Джан Галеаццо Миланским, что должно было возобновить связи между Неаполем и Миланом. Брак действительно состоялся, и у пары родилось четверо детей, но — забегая немного вперёд за пределы жизни Ипполиты Марии — амбициозный младший брат принцессы, Людовико Висконти Сфорца (1452–1508), который был регентом при юном герцоге, отказался уступать власть, когда Джан Галеаццо достиг совершеннолетия, и заключил его в тюрьму^{32}. Это превратило союз Милана и Неаполя во вражду, поскольку овдовевший муж Ипполиты Марии не желал видеть, как его зятя и внука лишают герцогских почестей, и последовавшие войны привели к свержению обеих правящих семей: Висконти-Сфорца потеряли Милан, а муж и сын Ипполиты Марии — Неаполь.

Может показаться, что жизнь и усилия нашей блестящей миротворческой принцессы пошли прахом, поскольку она сама так много страдала, а обе семьи, которые она должна была связывать, были свергнуты вскоре после её смерти. Но мы получаем иное ощущение, если присмотреться. Годы мира — даже один год мира — это драгоценная вещь в пределах одной человеческой жизни. Ипполита Мария провела двадцать три года в Неаполе, сделав существенную дипломатическую карьеру, и за это время она была жизненно важна для переговоров, которые сформировали Войну Пацци, для союза, защитившего от османского вторжения, и для сохранения дружбы с Флоренцией и Миланом, которая спасла её королевского свёкра от свержения в ходе Заговора баронов в 1486 году, продлив правление её семьи на восемь драгоценных лет. Благодаря этому и её вмешательству в Заговор Пацци она помогла продлить действие договоров Лодийского мира на целое десятилетие, и хотя тысячи людей погибли в итальянских войнах при её жизни, их могло быть ещё на тысячи больше. Мир не остаётся спасённым навсегда, но спасти его трижды — немалый подвиг, и десятилетнее продление полумира Ипполитой Марией было не менее драгоценно для её поколения, чем мир между Первой и Второй мировыми войнами. А Колесо Фортуны повторяет как свои подъёмы, так и спады: в 1518 году одна из внучек Ипполиты Марии, Бона Мария Висконти Сфорца, вышла замуж за короля Польши Сигизмунда, поразив новое королевство своим владением латынью, греческим, историей, правом, наукой и математикой, и работала со следующим поколением Медичи и других союзников, пытаясь восстановить свою семью в Милане.

Жоскен Депре (ок. 1450/55–1521) был самым прославленным композитором десятилетий около 1500 года и остаётся одним из самых часто исполняемых композиторов эпохи Возрождения по сей день[248].

Я уже говорила, что эти жизнеописания подобны изображениям скульптур — каждое схватывает свой ракурс предмета, — но друзья, с которыми мы знакомимся, похожи на скульптуры и в другом смысле: они — продукты огромного богатства. Алессандра Строцци с её приданым в миллион долларов, Аманатини, работающий на короля, Филельфо с его герцогским жалованьем, Монтесекко с его родовым замком, рождённая в королевской семье Ипполита Мария Висконти Сфорца; все они — высшая элита, верхний 1 процент богатства и власти^{33} в эпоху, полную бедных батраков и тяжко трудящихся ткачей[249]. Тот факт, что у Аманатини и Филельфо было куда меньше богатства и власти, чем у вдовы Строцци или дочери герцога, может заставить нас думать, будто они представляют обычных, заурядных людей, но попасть в цеховое ученичество или в класс studia humanitatis было доступно далеко не всем, и значительная часть травмы, которую Аманатини пережил в розыгрыше Брунеллески, заключалась в том, что ему сказали: он не богатый член цеха, а простой работник с доходом в десять раз меньше и без возможности подняться. Когда мы читаем, как Барон или Макиавелли прославляют гражданское участие во Флорентийской республике, мы должны помнить, что купцы-правители, чьи имена были в урне, составляли несколько сотен элиты среди лишённых избирательных прав ста тысяч горожан, и что раннее обучение studia humanitatis, которое сделало Филельфо готовым к славе и путешествию на восток, в Грецию, было тем, за что семье из верхушки среднего класса приходилось платить с трудом; даже семье Макиавелли, когда их фермы за городом были вытоптаны армиями в Пацциевой неразберихе, пришлось перевести Юного Ника в более дешёвую школу[250].

Я выбрала этих пятнадцать друзей, потому что их жизни пересекаются (люди одного круга действительно общаются), а ещё потому, что я изучаю идеи, и если мы хотим исследовать столь превозносимые новации Возрождения в мысли, индивидуализме, радикализме, политической теории и т. д., и то, как они пересекались с властью, войной и системой патронажа, позволявшей художникам и писателям процветать, — то комната, где это происходило, — это комната за миллион долларов, с книгами за сто тысяч долларов, сложенными на столе за пятьдесят тысяч. Культурные инструменты легитимности — искусство, архитектура, греческий Филельфо — открывали дверь к тому, чтобы стать придворным, с привилегированным доступом к княжескому уху, но хотя это была лестница к богатству и власти, она в основном позволяла тем, кто уже был достаточно богат, чтобы владеть лавкой или посещать университет, перебраться из верхних 5 процентов богатства и власти в 1 процент.

Музыка — исключение, одна из редких областей, где мальчик из подлинно крестьянских корней, наделённый нужным сочетанием голоса и слуха, мог привлечь внимание регента хора, получить обучение, выступать перед местными сеньорами, затем перед более крупными сеньорами и пробиться в королевские дворцы с их жалованьем. Так что, хотя Жоскен большую часть жизни провёл в той самой «комнате за миллион долларов», где всё решается, получая элитные оклады, как Филельфо и Аманатини, он и наш всё ещё далёкий четырнадцатый друг (сивилла Юлия) — единственные двое из нашей пятнадцатки, кто происходит из подлинно скромных низов, исключительные исключения, чьи редкие способности — музыка, пророчество; можно было также возвыситься благодаря гениальному владению языком, искусством или памятью, религиозным видениям или столь востребованному карликовому росту — отвечали прихотям сверхбогатых, запуская те редкие мгновения, когда Колесо Фортуны действительно поворачивалось до конца, от самого низа до самого верха^{34}.

О ранней жизни Жоскена ничего не известно наверняка, кроме того, что он был сыном полицейского (не совсем дно Колеса Фортуны). В юности Жоскен, вероятно, был хористом при большой церкви или соборе, что дало ему шанс обучиться всё более популярному искусству полифонии — музыке со сложной гармонией, в которой отдельные голоса движутся независимо, а не просто параллельно друг другу. Полифония в Европе набирала силу с 1300-х годов, настолько, что папа Иоанн XXII (папа в 1316–1334) запретил её в церковной музыке, обвинив в легкомыслии и в том, что она мешает понимать слова священных песнопений, но папа Климент VI (папа в 1342–1352, то есть во время Чёрной смерти) вновь разрешил и одобрил её, поощряя и финансируя новаторскую музыку — ещё один пример постоянных противоречий вечно меняющегося папства. Ко времени Жоскена полифония уже прочно утвердилась, но всё ещё была новой и быстро набирала популярность и сложность, так что он стал одним из её самых влиятельных творцов. Его произведения включали как духовную музыку, так и игривую светскую, например El Grillo («Сверчок»), подражающую звукам насекомых, и Faulte d'Argent («Проблема с деньгами») — композиторам было нередко сочинять дразнящие песенки о деньгах, когда задерживали жалованье.

Если Жоскен был хористом, был ли он кастратом?

Нет, но вопрос хороший. Кастраты-певцы засвидетельствованы в Византийской империи до разграбления Константинополя в 1204 году, но у нас нет записей о них в Европе между тем временем и серединой 1500-х годов, так что Жоскен жил слишком рано, чтобы это могло рассматриваться. Записи о кастратах появляются ближе к концу жизни Жоскена, особенно в документах дома д'Эсте из Феррары и их соседей Гонзага (детей и внуков Альфонсо и Изабеллы д'Эсте), а популярность кастратов росла к 1600-м годам вместе с модой на сложную вокальную музыку. Но Европа относилась к кастрации с неприязнью, ассоциируя её с Востоком в негативном ключе, и средневековые теологи спорили, могут ли евнухи быть полноправными участниками Церкви.

Национальность Жоскена горячо оспаривается. Он родился в Бургундском герцогстве (область, охватывающая современные Францию, Бельгию и Нидерланды), которое тогда было суверенным независимым государством под властью герцога Карла Смелого (1433–1477), но у Карла была только наследница женского пола, Мария, так что каждый король Европы стремился жениться на ней и тем самым аннексировать одни из богатейших земель Европы[251]. В 1477 году герцог Бургундии Карл внезапно погиб в битве. Жоскену было около двадцати пяти лет, он жил на юге Франции и пел для Рене Анжуйского (1409–1480), свергнутого короля Неаполя, потерявшего город из-за Альфонсо Великодушного. Герцогиня Мария — вероятно, надеясь воспротивиться попыткам Франции аннексировать Бургундию — вышла замуж за эрцгерцога Максимилиана Габсбурга, наследника Империи, поскольку части Империи сохраняли больше независимости, чем французские территории. Франция, не желая терять Бургундию, вторглась в неё, сжигая множество деревень в той области, где, таким образом, вырос Жоскен. Так что Жоскен обнаружил, что Бургундия, Франция и Империя — все претендуют на его верность.

Вскоре после этого, в 1480-х годах, Жоскен перебрался на юг, в Италию, взяв Сфорца в Милане в качестве своих новых патронов-работодателей. Его главным покровителем был кардинал Асканио Мария Висконти Сфорца (младший брат Ипполиты Марии, тот самый с кроликом и попугаем), для которого он сочинял как духовную, так и светскую музыку. Его покровитель также смог обеспечить ему высокооплачиваемую должность в Церкви, которая обычно требовала быть священником, но кардинал отменил это требование для своего верного клиента — патронат в действии.

В Милане одним из частых слушателей Жоскена был Леонардо да Винчи (1452–1519), которого Лоренцо Медичи отправил туда — нечто среднее между послом и подарком своим союзникам Сфорца. Жоскен, вероятно, удивился, увидев, как сильно картины Леонардо — с их чёткими растениями и детализированными натуралистичными фонами — напоминают живопись его родины, Бургундии: ничего подобного он не встречал за время жизни во Франции. Разгадка тайны, опять же, крылась во флорентийских банках: несколькими годами ранее (в 1475-м) семья Портинари (та самая, что подарила Данте небесную покровительницу Беатриче) управляла отделением банка Медичи в Брюгге и заказала большой алтарный образ — Триптих Портинари — фламандскому живописцу Гуго ван дер Гусу, который наделил его всеми теми вытянутыми телами, отчётливыми выражениями лиц и чёткими, натуральными деталями, которые и мы, и Жоскен узнаём как искусство Северного Возрождения. Когда семья привезла триптих во Флоренцию — бах! — местные художники начали писать такие же фоны; это влияние чрезвычайно заметно в работах Леонардо и Микеланджело.

Увы, Милан не был местом мира. В 1480 году Лодовико Висконти Сфорца изгнал мать юного герцога Джан Галеаццо, вдовствующую герцогиню Бону Савойскую, и захватил власть, отправив её в изгнание, а одиннадцатилетнего герцога заточив в парке Висконти — «саду наслаждений», где изобилие досуга, роскоши и дам должно было полностью отвлечь юношу от политических дел и от образования, которое могло бы пробудить в нём интерес к этим делам^{35}. Лодовико теперь был хозяином (пусть пока и не герцогом) Милана, и хотя впоследствии он и его брат кардинал Асканио стали политическими партнёрами, в тот момент между ними пролегла трещина: разные ветви Сфорца приняли разные стороны в семейной распре. Кардинал Асканио почти наверняка взял Жоскена с собой, когда покинул Милан в поисках убежища в Ферраре, при дворе герцога Эрколе д’Эсте (1421–1505). Там Жоскен, должно быть, встретил юных детей герцога, включая маленькую Изабеллу д’Эсте (ещё не составлявшую собственные списки покупок) и маленького Ипполито (будущего кардинала, который пока никому не выколол глаза и не забыл поблагодарить Ариосто за «Неистового Орландо»).

Феррара была на редкость стабильным итальянским городом-государством: ею правила едва ли не единственная по-настоящему голубокровная старая дворянская семья в Италии (родственники Вельфов и Ганноверов), и она служила своего рода буферной зоной между сухопутной империей Венеции и Папской областью. Стабильный режим в Ферраре предотвращал пограничные трения между папским Римом и отстранённой, ориентированной на Византию Венецией, а поскольку война между ними могла ввергнуть в опасность всю Италию (и пригласить османское вторжение), многие прилагали большие усилия для сохранения феррарской стабильности. Согласно официальной истории города, однажды, в 1264 году, жители города стихийно собрались на городской площади и единогласно избрали дом д’Эсте своим вечным правителем, и — по невероятному совпадению — представители Венеции, папы и императора как раз оказались там (с солдатами), чтобы это подтвердить! Вот это по-настоящему легитимное правительство![252]

Стабильность Феррары была так знаменита, что Макиавелли использовал её в «Государе» как пример князей, которым не нужно прилагать усилий для удержания власти[253]. Понятно, почему никто и глазом не моргнул, когда маленький Ипполито д’Эсте стал аббатом в три года, а кардиналом — в четырнадцать. Благодаря голубой крови, сильным союзникам и серьёзным вложениям в лучшие артиллерийские заводы Европы члены дома д’Эсте были не только самыми завидными женихами и невестами Италии, но и могли щедро тратиться на предметы роскоши вроде искусства и музыки. В Ферраре Жоскен, вероятно, познакомился со многими лучшими и самыми новаторскими образцами музыки, но стабильность д’Эсте означала и меньшую потребность хорошо обращаться со своими клиентами (нет нужды опасаться уличных бунтов, если нет соперников), так что он также стал свидетелем того, как братья и сёстры д’Эсте частенько не платили жалованье, иногда похищали друг у друга придворных, когда те не желали делиться, а если считали, что работа идёт слишком медленно, устраивали художникам экскурсию по своим темницам[254]. Такое поведение должно было особенно тревожить Жоскена, у которого была репутация человека, сочиняющего только по вдохновению, а не по заказу; об этом свидетельствует письмо одного клиента мужу Изабеллы д’Эсте Франческо Гонзага, где он советует маркизу нанять вместо Жоскена композитора-конкурента Генриха Изаака, поскольку Изаак работает по приказу и к тому же дешевле[255].

После пребывания с кардиналом Асканио Висконти Сфорца в Ферраре и благодаря сильным связям своего покровителя в Риме, в 1489 году Жоскен получил самую престижную музыкальную должность в Европе: руководителя папского хора. Эта должность принесла ему огромное жалованье, позволила сочинить многие из его величайших месс и — к восторгу потомков — нацарапать своё имя на балконе для хора Сикстинской капеллы. Ватикан был престижным, но бурным местом работы: первым папским покровителем Жоскена был Сикст (Папа-воитель!), так что музыкант воочию наблюдал и славные усилия Сикста по восстановлению городского величия Рима, и его жестокие попытки восстановить империю. Затем Жоскен служил папе Иннокентию VIII (Король-Колода), при котором фракция Сикста укрепила свою власть и предприняла ту попытку свергнуть Ферранте Неаполитанского в Заговоре баронов. И Жоскен продолжал служить и после 1492 года, когда Иннокентий умер и Франция вместе с фракцией Сикста попыталась обеспечить папский престол для племянника Сикста Джулиано делла Ровере (Папа-воитель 2), но была остановлена многочисленными врагами, которых они к тому времени нажили, а также влиянием Испании и Неаполя, которые обеспечили избрание Родриго Борджиа, папы Александра VI (1431–1503).

Ах, папство Борджиа…

Однажды, когда я была в апартаментах Борджиа в Ватикане, любуясь недавно отреставрированными золотыми быками Борджиа, украшающими потолок, я увидела спешащую мимо корейскую туристическую группу. Один из туристов остановился и спросил гида: «А что это за комната?» Гид, сбитый с толку и явно торопящийся, на мгновение замер, а затем ответил: «Это покои Александра VI, он был очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень плохим папой». Неплохо за десять секунд.

^{_{Потолок апартаментов Борджиа, Ватиканский дворец}}[256]^_.

Откуда же такая дурная слава? Папа Александр был блестящим и опытным бюрократом, администратором и знатоком канонического права; десятилетия работы в Ватикане позволяли ему управлять церковной администрацией с той же виртуозностью, с какой Жоскен управлял своим хором. Новый папа использовал юридическую изворотливость, чтобы обеспечить своим сторонникам небывалое количество новых кардинальских шапок, стремясь гарантировать, что семья Борджиа будет контролировать следующие папские выборы, и следующие, — постоянную власть, которая положила бы конец вечно меняющимся римским играм престолов. Затем, к вечному ужасу тех, кто думал, что после поражения фракции делла Ровере наступят мирные дни, папа Александр развернул собственные военные планы, намереваясь превратить часть Центральной Италии, дестабилизированную Сикстом, в постоянное королевство Борджиа — не часть Папской области, которая будет переходить из рук в руки по прихоти сменяющих друг друга пап, а постоянное королевство, отделённое от Папской области и отданное потомкам Александра в наследственное владение. Хотя первые этапы понтификата Александра были не слишком ужасны, по мере нарастания амбиций и вражды Жоскен видел, как Рим погружается в состояние террора: частые отравления, ночные убийства, убитые кардиналы, уличное насилие, уничтожение великих семей и конфискация их имущества, шок за шоком — Александр, хорошо знавший, как быстро всё меняется со сменой пап, пытался любыми средствами укоренить власть своей семьи в Италии настолько прочно, чтобы она пережила его смерть.

В то же время дела сильно ухудшились и в бывшем доме Жоскена — Милане. К 1494 году герцог Джан Галеаццо был уже взрослым человеком с собственными детьми, но всё ещё оставался пленником в том саду наслаждений, удерживаемый своим честолюбивым дядей Людовико, в то время как мать Джан Галеаццо, вдовствующая герцогиня Бона Савойская, и его жена Изабелла Неаполитанская (дочь принцессы Ипполиты Марии) постоянно пытались собрать силы, чтобы свергнуть Лодовико. Король Неаполя Ферранте начал угрожать нападением на Милан, надеясь восстановить в реальной власти своего внучатого зятя Джан Галеаццо, поэтому Лодовико написал королю Франции Карлу VIII, призывая его воспользоваться пятилетней давности приглашением папы Иннокентия вторгнуться в Италию и заявить права на неаполитанский трон. Это приглашение было также способом заручиться расположением Карла, поскольку у Карла было двое близких родственников, жаждавших падения Лодовико: тётка Карла Бона Савойская, хотевшая, чтобы её сын Джан Галеаццо (двоюродный брат Карла по материнской линии) правил Миланом, и ближайший патрилинейный кузен Карла Людовик Орлеанский, имевший законную кровь Висконти через свою бабку по отцу Валентину Висконти и потому считавший, что он должен править Миланом.

Людовико не собирался позволять Карлу действительно захватить Неаполь. Приглашение должно было стать средством устрашения, чтобы заставить короля Ферранте отступить, но вторжение подстрекали и две другие итальянские силы. Одним из них был сам папа Александр, который ссорился с Орсини из-за каких-то земель, а Орсини получали помощь от своего родича короля Ферранте; поэтому Александр тоже написал Карлу, надеясь использовать французскую угрозу как сдерживающий фактор против Ферранте. Третьим главным сторонником вторжения был единственный, кто действительно хотел, чтобы оно состоялось: кардинал Джулиано делла Ровере, проигравший Борджиа на выборах, но всё ещё надеявшийся когда-нибудь стать Папой-воителем 2. Делла Ровере призывал короля Карла войти в Рим на пути к Неаполю, низложить Александра и сделать папой его самого, обеспечив Франции дружественный папский престол и вернув времена, подобные Авиньонскому пленению пап, когда Франции не приходилось опасаться, что соперничающие короны контролируют трон Святого Петра.

Королю Карлу теперь было двадцать два года; он был силён и прочно сидел на троне, несмотря на скелетные деформации и связанные с ними недуги, а также владел Бретанью и половиной Бургундии (которые его сестра Анна удержала во время своего регентства), так что Карл ухватился за этот шанс прославиться королём-завоевателем. В 1494 году он вступил в Милан, встреченный Лодовико, и пока Карл там находился, заточённый Джан Галеаццо Сфорца умер при подозрительных обстоятельствах — вскоре после этого Лодовико подкупил императора Максимилиана, чтобы тот короновал его герцогом, лишив наследства сына и трёх дочерей Джан Галеаццо и ещё сильнее отдалив Милан от Неаполя.

Герцог Лодовико предполагал, что Карл пройдёт через Милан, но будет быстро остановлен — либо на восточном пути вниз по Италии, охраняемом союзом Урбино, Венеции, Римини, Болоньи и т. д., либо на западном пути через горы вниз через Тоскану, охраняемом Флоренцией. Карл выбрал западный путь, но перепуганная Флоренция не стала его останавливать, а напротив, заключила с ним союз, так что Карл двинулся на юг, прорезая кровавый след через мелкие города, и вскоре те же французские армии, которые сожгли родину Жоскена, обрушились на его новый дом в Вечном городе. Рим — и без того опустошённый в тот год чумой — теперь готовился к разграблению или завоеванию, но папа Александр, к изумлению всех, переманил короля Карла на свою сторону, предложив короновать его королём Неаполя; французы предали Джулиано делла Ровере, оставили папу Александра на месте и двинулись дальше, изгнав короля Ферранте из Неаполя, только чтобы и город, и армия были опустошены очередной вспышкой чумы. После этой призрачной победы молодой французский король покинул Италию, а папа Александр собрал силы, чтобы воспользоваться разрухой и создать своё Борджианское королевство.

Всё это было слишком для Жоскена. Когда правление папы Александра становилось всё кровавее, Жоскен покинул Рим, вернувшись на службу к Сфорца в Милан в 1498 году — теперь уже при герцоге Лодовико и его брате кардинале Асканио, который помог папе Александру выиграть выборы, что делало Милан относительно безопасным от амбиций Борджиа, хотя и не от других бед. Пока Лодовико пропустил Карла через Милан, он никак не ожидал, что король действительно свергнет его родичей в Неаполе; поэтому, как только французы миновали Флоренцию и стало казаться, что Неаполь может пасть, Лодовико повернул против Карла и присоединился к противостоящей ему итальянской лиге. В ответ Карл позволил Людовику Орлеанскому, своему кузену с законной кровью Висконти, предпринять отдельное вторжение в миланские земли, разорив область и вновь испытав военное искусство Лодовико.

Возвращение Жоскена также застало герцога Лодовико недавно овдовевшим и безутешным. Его герцогиня Беатриче д’Эсте (1475–1497), за которой Лодовико долго и упорно ухаживал как за легитимизирующей связью с благороднейшим герцогским домом Италии, была огромным подспорьем, пока была жива — она даже руководила обороной против Людовика Орлеанского, пока Лодовико был недееспособен из-за чего-то вроде инсульта в конце 1494 — начале 1495 года, но, увы, герцогиня Беатриче умерла при родах в 1497 году[257]. У герцога остались её двое малолетних сыновей, Массимилиано и Франческо, его более ранняя незаконнорождённая дочь Бьянка и его самый доверенный друг и давний любовник Галеаццо Сансеверино (ок. 1460–1525), которого источники той эпохи изображают самым сексуальным мужчиной в штанах во всей Италии. Сансеверино был так обаятелен, что даже герцогиня Беатриче обожала мужского любовника своего мужа (ненавидя при этом его женских любовниц), и ему настолько доверяли как представителю Лодовико, что при дворе его открыто называли «вторым герцогом», и Лодовико женил Сансеверино на своей незаконнорождённой дочери Бьянке, чтобы сделать эту связь ещё прочнее. Возлюбленный Лодовико происходил из крупной семьи кондотьеров с землями близ Неаполя, имел предков Сфорца и брачные узы со многими могущественными домами, включая герцогов Монтефельтро из Урбино, синьоров Малатеста из Римини, дожей Кампофреджозо из Генуи и всё ещё сильных делла Ровере; один из его старших братьев был генералом в армиях короля Карла, а другой — любимым чемпионом императора Максимилиана на турнирах. Многочисленные связи семьи Сансеверино делали долгое партнёрство любовников важным союзом и источником армий для Милана.

Этой прочной сети плюс двух юных сыновей с кровью д’Эсте могло бы хватить, чтобы удержать миланское герцогство Лодовико, но Фортуна оставалась переменчива. Король Франции Карл внезапно умер, ударившись головой о дверной косяк (история, в отличие от вымысла, не обязана быть правдоподобной), а поскольку Карл не оставил наследников, Людовик Орлеанский, имевший кровь Висконти, был коронован как король Людовик XII Французский и незамедлительно предъявил права на Милан, а также на Неаполь. Франция вторглась снова и захватила Милан в 1499 году, заточив Лодовико в те самые железные клетки, которые он изобрёл для демонстрации своих военнопленных. И неотразимый Сансеверино, и бесценный Жоскен некоторое время служили королю-завоевателю Людовику, но Жоскен вскоре сумел уйти на восток, в безопасную Феррару, где д’Эсте оставались в неприкосновенности среди хаоса, женив своего отпрыска Альфонсо д’Эсте (старшего брата Изабеллы и Ипполито) на дочери Александра VI — той самой прославленной роковой женщине Лукреции Борджиа. Феррара Жоскена была, таким образом, жутко спокойным глазом урагана в первые годы после 1500-го, пока летом и осенью 1503 года чума не опустошила Феррару (ни благородная кровь, ни римские арки не впечатляют Yersinia pestis), а вскоре после этого папа Александр умер, и племянник Сикста Джулиано делла Ровере наконец-то завладел папским престолом, став папой Юлием II (Папа-воитель 2: Больше искусства! Больше войн!).

И это снова было слишком для великого композитора. Несмотря на богатства итальянских покровителей, Жоскен вернулся на свою (всё ещё оправлявшуюся) бургундскую родину. Там герцог Филипп Красивый (1478–1506), наследник герцогини Марии и её мужа императора Максимилиана, отменил Великую привилегию 1477 года, которая даровала некоторую автономию и самоуправление ключевым частям Бургундии, и правил новой централизованной и строго подчинённой Империи Бургундией сверху вниз. Но здесь было меньше хаоса, чем в Италии. Вернувшись в Конде-сюр-л’Эско, неподалёку от мест своего рождения, Жоскен провёл последние десятилетия, печатая свою музыку на новомодном печатном станке. Его произведения стали настолько популярны, что ещё десятилетия после его смерти другие композиторы, чтобы продать больше копий своих работ, ложно ставили на них имя Жоскена, что породило шутку: Жоскен написал больше музыки мёртвым, чем живым. На смертном одре Жоскен оставил деньги с просьбой, чтобы его Pater Noster пели процессии в городе всякий раз, когда проходили мимо его дома, и попросил числить его как иностранца для налоговых целей, оставив нас в неведении, какую из этих бурных земель — между французским, северным и итальянским Возрождением — наш блистательный музыкант считал домом.

Я обещала, что эти жизни пересекутся в Италии, но Жоскен — не первый иностранец, встреченный на нашем пути. Мы обнаружили, что Италия полна греков, римлян, французов, испанцев и бургундцев, в то время как флорентийские купцы, ремесленники и изгнанники работают так далеко, как Лондон, Брюгге и Секешфехервар, плюс лишь 20 процентов населения Рима составляют римляне, а Петрарка, так проникновенно писавший о Флоренции, провёл в этом городе меньше времени, чем я. Мусульманский мир тоже постоянно присутствует — как источник рукописей, греческих наставников, пигментов для фресок, под которыми стоит и поёт Жоскен, и квасцов, которыми окрашена его одежда. Мы думаем о Возрождении как о европейском явлении, но если на минуту обратиться к другой знаменитости Ренессанса, Леону Баттисте Альберти (1404–1472), философу, художнику, архитектору и образцовому Человеку Возрождения™, то он в 1432 году описывал свою семью как «великих купцов», известных по всей Италии, а также в Испании, «на Западе», в Сирии, Греции и «во всех портах», под чем он подразумевает Северную Африку, Ближний Восток и Чёрное море[258]. Быть Человеком Возрождения означало быть интернациональным или, по крайней мере, известным в международных масштабах.

И всё же у нас есть эти словосочетания: Итальянское Возрождение, Северное Возрождение, Английское Возрождение. Идея отдельных Возрождений не совсем ложна: определённые новшества действительно имели определённые эпицентры (например, музыка во Франции и Нидерландах), — но работа в Исторической лаборатории всё больше показывает, что все эти достижения были по сути интернациональными, сформированными контактами, а не изоляцией. Многие из самых прославленных произведений северных композиторов были написаны в Италии, итальянские политические новаторы учились у иностранных королей и служили им, Шекспир заимствовал из испанских народных сказок, а также из итальянского и римского театра, ранние немецкие печатники объединялись с венецианцами, а Христофор Колумб, отплывший из Иберии, родился в Генуе. Такие предметы, как «Алтарь Портинари», привезённый из Брюгге во Флоренцию и повлиявший на Леонардову «Тайную вечерю» в Милане, показывают: чем больше мы вглядываемся в реальные жизни, тем сильнее стираются границы между нашими отдельными Возрождениями.

Почему же тогда мы склонны говорить об этих Возрождениях по отдельности? Отчасти из-за того, как развивалась историческая дисциплина, а отчасти из-за одной большой (и понятной!) ошибки.

Что касается дисциплинарной стороны, помните, как исследования Возрождения расцвели на волне национализма XIX века? В дело вступили историки каждой нации, конструируя своё Возрождение, сосредоточиваясь на всём, что можно было назвать национальным достижением, и преуменьшая роль соавторства или миграции. Есть и практический фактор: для изучения истории нужны языки, и большинство тех, кто готовится изучать Флоренцию, не владеют венгерским, бретонским, каталанским, арабским и т. д. Учёных, способных изучать Возрождение одного места, у нас гораздо больше, чем тех, кто может проследить путь резчика по дереву Манетто Аманатини из Италии в Венгрию. Истории, пересекающие границы, требуют больших команд или мучительного терпения — как когда мой друг Стюарт Макманус, заинтересовавшись цицероновскими речами, написанными знатными потомками ацтеков, осознал в середине диссертации: «Что ж, пора потратить два года на изучение португальского и конкани, прежде чем я смогу написать главу 4»; теперь он проследовал за своими источниками в Китай[259]. Историю пишут люди, которые могут её закончить, а это гораздо легче, когда вашему рассказу нужно всего три языка. Проекты, пересекающие границы, — приоритет сегодняшней Исторической лаборатории, но нам предстоит ещё много работы.

Что касается ошибки, помните нашу гренландскую археологию, которая не нашла рыбьих костей в кухонных отбросах? Это похоже. У нас были прекрасные исследования, показывавшие, что люди в доиндустриальной Европе передвигались очень мало, что путешествия были опасны и что большинство людей вступали в брак с кем-то, родившимся менее чем в миле от их места рождения. Но эти ранние исследования касались в основном Британских островов, и позже, когда мы посмотрели на другие места, мы поняли, что люди на Британских островах были супер-пупер более оседлыми, чем большинство европейцев. Континентальная ДНК перемешивалась повсюду на протяжении всего Средневековья, так что только в Британии можно откопать трёхтысячелетнее болотное тело и сравнить его ДНК с ДНК человека, живущего ближе всего к болоту, и оно определит их как троюродных или двоюродных братьев[260]. На Британских островах есть даже такие изолированные деревни, что их население никогда не выработало устойчивости к Чёрной смерти — через них проходило недостаточно людей, так что, пока Лондон накрывало каждые несколько лет, в отдалённых уголках Уэльса или Шотландии до сих пор встречается ДНК с минимальным влиянием Y. pestis. Когда мы верили, что путешествия редки, отдельные Возрождения имели смысл, и мы всё ещё исправляем эту ошибку. Всё взаимосвязано, но нам многое предстоит сделать, поэтому потребовалось так много времени, чтобы прийти к нашей нынешней теории о скандинавских поселенцах в Гренландии: что они тоже стали жертвами Чёрной смерти.

Правда? Они подхватили чуму?

Нет. Yersinia pestis до Гренландии не добралась, но основой их экономики был экспорт дорогой моржовой кости и моржовой шкуры (из которой делали водонепроницаемые канаты) — единственных товаров, ради которых с материка ещё приходили корабли. В десятилетия после Чёрной смерти рынок предметов роскоши в Европе пошёл вразнос, и спрос на моржовую кость рухнул (вспомните, как из-за COVID бум переживала индустрия настольных игр, а вечерние платья — крах), так что корабли перестали приходить. Чума 1348 года убила друзей Петрарки, бильярдный шар ударил о шар — и к 1430-м годам гренландское поселение уже не могло выносить такой изоляции; все, кто мог уехать, уехали, а остальные исчезли[261]. Ещё более поздние исследования обнаружили признаки того, что норманны, возможно, также перебили моржей, истощив ресурс, который обеспечивал Гренландию кораблями и привозными товарами, а остальную Европу — роскошными статуэтками из слоновой кости, веерами, гребнями, мечами, нардами и музыкальными инструментами, которые доходили аж до Константинополя[262]. Мы предполагали, что причина гибели поселения должна быть местной — климат, эрозия почв, методы земледелия, — пока не поняли, насколько всё взаимосвязано. Жоскен и другие путешественники-знаменитости помогли нам это осознать: их миграции обратили наше внимание на интернациональный Ренессанс, но до полного преодоления разрозненных «Ренессансов», спроецированных в прошлое девятнадцатым веком, ещё далеко.

Анджело Полициано (1454–1494) прославлен и ныне, и при жизни как один из самых изящных голосов Возрождения, мастер греческого, латыни, итальянского, поэзии и прозы, снискавший известность благодаря переводу Гомера на прекрасную латинскую поэзию, которая наконец-то передала и смысл, и поэтичность[263]. А начинал он, по сути, как никто.

Названный при рождении Аньоло ди Бенедетто Амброджани, прежде чем последовать моде, распространённой среди уманистов, — брать себе классическое прозвище, Полициано родился в Монтепульчано, городке на холме близ Сиены и Ареццо. Монтепульчано пережило обычную для 1300-х годов внутреннюю фракционную борьбу в духе Монтекки и Капулетти, в результате которой к власти пришла семья Дель Пекóра, а затем — обычную шахматную борьбу гвельфов и гибеллинов, сделавшую город гвельфским (поскольку соседние Сиена и Ареццо были гибеллинскими). Это превратило его сначала в союзника, а затем в протекторат могущественнейшего гвельфского города — Флоренции. В 1464 году отец Полициано, мелкий юрист, но входивший в патронажную сеть Медичи, был убит врагами Медичи; поэтому его мать — зная, как работает покровительство, — отправила десятилетнего мальчика во Флоренцию к родственникам, чтобы он искал поддержки семьи Медичи, которые, разумеется, позаботятся о любом ребёнке, произнёсшем слова: «Мой отец умер за вас».

Юный Полициано обладал даром к языкам и на средства Медичи учился у выдающихся учёных, включая латиниста Кристофоро Ландино (1424–1498), знатока греческого Иоанна Аргиропула (ок. 1416–1487) и платоника Марсилио Фичино. Он приобрёл известность, распространяя учёные латинские письма начиная с тринадцати лет, а затем — свои переводы Гомера в шестнадцать, и быстро стал одним из ведущих учёных Флоренции. Лоренцо Медичи пригласил подростка Полициано жить в свой дом и сделал его наставником своих малолетних детей — примерно так же, как Фичино был наставником самого Лоренцо. Так Полициано обучал латыни, философии и основам этики мальчиков, которым предстояло вырасти и возглавить город (а одному из них — стать папой), и девочек, которым предстояло выйти замуж за отпрысков великих семей и стать связующими звеньями сети семьи как во Флоренции, так и за её пределами. Полициано также проявлял новаторский интерес к изучению античности ради познания античности, а не только как инструмента для настоящего. Он с большим рвением исправлял тексты и выявлял средневековые вставки. Например, он первым понял, что изначально имя Вергилия писалось Vergil, и почему оно изменилось. Это сделало Полициано исключительно важным как учёного, а не просто как автора и придворного, — одним из великих родоначальников современной дисциплины классической филологии.

Вся эта слава и благосклонность были, разумеется, результатом милости — семья Полициано входила в сеть Козимо, так что Козимо о нём заботился, но покровители не были щедры ко всем, и когда враг сети Медичи оставлял после себя маленького мальчика, тот же великий человек, полный политического влияния, который даровал Полициано доверие и греческий, вместо этого использовал флорентийские суды, чтобы отказывать вдовам в прошениях и эксплуатировать налоговую систему для конфискации наследства — как он поступил с Алессандрой Строцци и её сыновьями, а также с множеством их клиентов; милость помогала только своим.

Стоит на пару абзацев отложить самого Полициано, чтобы прояснить, насколько трудно было вернуть греческий язык на тот уровень, который позволил ему создать его великолепного латинского Гомера[264]. Петрарка (более чем за сто лет до того!) владел рукописями Гомера и писал о том, каково это — знать, что величайший шедевр поэзии находится у тебя в руках, но не мочь его прочесть, и бояться, что никто уже никогда не сможет. Когда Петрарке было тридцать пять (1339 год), он сумел выучить основы греческого у Бернардо Барлаамо (1290–1348, погиб во время Чёрной смерти), который родом из Калабрии («носка» итальянского сапога), ещё достаточно византийской, чтобы там говорили по-гречески. Позже Боккаччо помог Петрарке получить латинский перевод «Илиады» и «Одиссеи», выполненный другим калабрийцем, Леонтием Полатом, но это был неуклюжий подстрочник; разговорный греческий язык 1350 года претерпел два тысячелетия изменений после Гомера, так что представьте себе ранний Google Translate или школьника на втором году изучения иностранного языка, который так боится ошибиться, что выдаёт лишь ту неестественную прозу, которую учителя ласково называют «переводческим языком».

Всё изменилось в следующем поколении — в жизни тех, кто был молод на момент смерти Петрарки. В 1390 году в Венецию из Константинополя прибыла делегация послов для переговоров о военной помощи, и одним из них был учёный Мануил Хрисолор (1355–1415). Обнаружив, что он в совершенстве владеет классическим греческим, итальянские учёные умоляли его остаться, и он преподавал греческий во Флоренции, затем в Болонье, Венеции и Риме. Но даже с таким мастером уроки оставались сложными, поскольку Хрисолор и подобные ему учёные до этого преподавали древнегреческий только носителям новогреческого. Обучение италоязычных латинистов потребовало адаптации, столь же пугающей, как если бы вы всю жизнь преподавали древнеанглийский носителям современного английского, а затем вас попросили бы преподавать его носителям португальского. Потребовались десятилетия проб и ошибок, чтобы создать эффективные учебники для носителей романских языков, и хотя Хрисолор перевёл часть Гомера, его перевод был техническим и буквальным, далёким от той красоты, которая позволяет почувствовать величайшую поэзию всех времён.

Хрисолор умер в 1415 году, когда Алессандра Строцци была маленькой девочкой, а Поджо как раз собирался в свой знаменитый поход за книгами через Альпы. Другой представитель поколения Поджо, Джованни Ауриспа (1376–1459), привёз 238 греческих рукописей из поездки на Восток в 1423 году, а наш друг Франческо Филельфо отправился в своё путешествие вскоре после этого. Затем состоялся Флорентийский собор 1438–1439 годов. Это был церковный собор, призванный примирить Римскую и Византийскую церкви — предполагалось, что его проведёт Феррара, но там вспыхнула чума (она никогда не прекращалась), так что богатая Флоренция предложила и принять собор, и оплатить счёт — дальновидная инвестиция, позволившая городу продемонстрировать своё богатство посланцам со всего мира. («Добро пожаловать, посол, присаживайтесь под нашим новым ОГРОМНЫМ КУПОЛОМ!!!!») Собор привёз во Флоренцию греческих учёных Гемиста Плифона (ок. 1355–ок. 1454) и Иоанна Аргиропула (ок. 1415–1487), которые задержались, чтобы преподавать в городе, жаждущем греческого, Платона и всего античного. (Они обучили Константина Ласкариса, который в свою очередь стал наставником принцессы Ипполиты Марии Висконти Сфорца.)

Всё это было идеальным моментом для Козимо Медичи, который в 1430-х годах как раз переходил со второго на третий этап настольной игры «Сиена», превращая деньги во власть, и горел желанием финансировать изучение греческого для юношей из своей сети, таких как юный Марсилио Фичино (которому было пять лет, когда начался Флорентийский собор) — один из первых итальянцев, выросших с учителями, привыкшими преподавать греческий итальянцам, что стало тонким, но важным поворотным моментом. Флорентийский собор ещё подходил к концу, когда Козимо заказал свою знаменитую обнажённую бронзовую статую «Давида» у друга и возлюбленного Брунеллески — Донателло (ок. 1386–1466), которая так отвлекла нашего гипотетического посла и чья новаторская и шокирующая нагота была отчасти оправдана идеями платонической любви, на что Донателло указал, украсив шлем Голиафа колесницей Венеры. Поиски греческого перешагнули столетний рубеж, когда в 1454 году родился Полициано — в мире, где он мог получить доступ к хорошему греческому, будучи достаточно юным, чтобы научиться бегло переводить и сочинять. Сегодня ренессансные «Penguin Classics» стоят на полке рядом, но потребовались командная работа, десятилетия и поколения, чтобы получить эти тексты — каждый шаг так же отличался от других, как поколения нашего века.

Какова была жизнь Полициано в роли домашнего учителя в палаццо Лоренцо? Необычной.

При дворах и в больших домах той эпохи обычно подавали общие трапезы за длинными столами, со строгой рассадкой по рангу. Члены семьи сидели во главе стола вместе с влиятельными гостями, такими как знатные особы, дипломаты и послы; ниже располагались места для приближённых клиентов — управляющих делами, секретарей или семейного врача, а места в дальнем конце были открыты для людей более низкого положения, вроде ремесленников, некоторые из которых могли жить в доме, а другие — поблизости, но часто обедать за счёт покровителя в обмен на хорошую службу. Одни лица появлялись почти за каждой трапезой, других приглашали лишь изредка. Подобно платью невесты, рассадка служила инструментом для отслеживания статуса и продвижения: можно было увидеть взлёт или падение придворного по тому, как его место перемещалось вверх или вниз по комнате, а сидеть ближе к покровителю, чем его собственные сыновья, считалось великой честью. Так было принято, но гости в домах Лоренцо — как в городском палаццо Медичи, так и в загородных виллах, где семья спасалась от летней жары, — были озадачены, обнаружив, что неофициальный правитель Флоренции полностью игнорирует ранг во время еды. Лоренцо усаживал всех в том порядке, в каком они появлялись, и юный Микеланджело (некоторое время живший в доме Медичи) писал, как послы и могущественные банкиры были потрясены, оказавшись рядом с простым учеником скульптора (человеком, работающим руками!)[265]. За тем длинным столом Полициано, Фичино и их покровители и ученики из рода Медичи беседовали о Платоне с политическими лидерами, художниками, включая Боттичелли и Гирландайо, и другими необычными персонажами, такими как органист Антонио Скварчалупи (1416–1480) и книготорговец Веспасиано да Бистиччи. Именно в такой смешанной компании Полициано вместе с Лоренцо и его братом Джулиано Медичи отправился на мессу 25 апреля 1478 года, когда заговорщики Пацци, подосланные папой Сикстом, напали на них, и Полициано — физически очень маленький человек, но не настолько маленький, чтобы не помочь, — бросился между Лоренцо и клинками убийц. Покровительство делало своё дело, цикл из нескольких поколений: мой отец умер за тебя, ты дал мне всё — дом, образование, милость, а взамен я, если понадобится, отдам за тебя жизнь — именно так не поступили жители Милана с тираном Галеаццо Марией Висконти Сфорца, когда явились его убийцы. Полициано выжил, став отныне спасителем своего покровителя.

Пока семья укрывалась за пределами Флоренции после кровавой бойни Пацци, достигла апогея самая известная ссора Полициано. Как и большинство уманистов, Полициано иногда участвовал в литературных распрях, хотя чаще его письма сияют похвалами в адрес всех, кого он упоминает^{36}. Эта ссора была не с учёным, а с римской женой Лоренцо — Клариче Орсини Медичи. Источники говорят, что ей не нравилось, что её дети читают в основном греческих и латинских язычников, и она настаивала на более религиозном образовании. Планируя будущее своего трёхлетнего Джованни (чьё детское прозвище «Лео» напоминает нам, что когда-нибудь он станет папой Львом X), Клариче хотела, чтобы мальчик читал псалмы на латыни (по мнению Полициано, на плохой средневековой латыни), а не Овидия, как планировал Полициано. Это исторически важно, потому что Лев будет папой, когда Лютер обнародует «Девяносто пять тезисов», поэтому многие историки Реформации изображают его злодеем. Самая последняя англоязычная биография папы Льва X, написанная в 1908 году, утверждает как факт, что если бы Клариче выиграла спор и трёхлетний Лев читал псалмы вместо Овидия, Реформации бы не случилось[266]. Петрарка ведь предупреждал нас: если у нас бесчисленное множество книг, у нас будет и бесчисленное множество ошибок, и потребуются целые жизни, чтобы их исправить.

Вскоре после событий, связанных с заговором Пацци, появляется человек, которого письма Полициано часто называют светом его жизни или светом всего мира: Джованни Пико делла Мирандола, граф Конкордии (1463–1494), автор знаменитой (не) «Речи (не) о достоинстве человека»[267]. Долгое время Пико был первым примером на странице Википедии, посвящённой гению. Из правящей семьи Мирандолы, близ Модены, юный Пико обладал даром к языкам и изучал не только латынь и греческий, но и арабский, и иврит. Он отвернулся от политики, чтобы погрузиться в тайны души, изучая все доступные ему философии и религии. Пико впервые появился во Флоренции в ноябре 1484 года, в астрологически благоприятный день, который Фичино выбрал для публикации переводов Платона, начатых им для Козимо тридцатью годами ранее.

Очаровательный юный граф немедленно стал близким другом Лоренцо, Фичино и особенно Полициано. Документы не позволяют с уверенностью сказать, были ли они любовниками или их связывала одна из самых восторженных платонических дружб в истории литературы, но, независимо от того, был ли между ними секс, в письмах чувствуется игривая страсть: Полициано называет Пико «Князем Муз», говоря, что «нет смертного прекраснее и превосходнее во всех науках!», а Пико говорит о Полициано: «Кто бы не захотел умереть от твоего меча?» — имея в виду, в данном контексте, меч блестящей литературной критики Полициано[268]. Пико к тому же был настоящим графом, правителем крошечного города (Конкордия, между Мантуей и Феррарой), но всё же города, и у него были родственники с более обширными владениями и армиями, и он даже состоял в брачном союзе с герцогами д’Эсте. Это — во флорентийской республике, где даже могущественные оттимати должны были отрицать всякое благородное происхождение — означало, что Пико был самым высокопоставленным человеком в городе, если только не приезжал какой-нибудь другой знатный вельможа, — политическая реальность, которая делала восторженного юного суперучёного Пико похожим на гиперактивного щенка, который ещё не понял, что вырос достаточно большим, чтобы всё переворачивать.

Философская работа Пико — одна из самых насыщенных и амбициозных за эти столетия. Мы вернёмся к ней, а также к работе Фичино, в Части IV, когда глубоко погрузимся в ренессансный гуманизм, а пока — вкратце: Фичино считал, что идеи Платона и других античных философов, особенно касающиеся добродетели и души, были божественно вдохновлены, являясь вторым откровением, параллельным ветхозаветному, и столь же важным для понимания Нового Завета. Фичино полагал, что интеграция платонизма в христианство завершит послание Бога, восстановит и обновит Церковь, укажет истинный путь к золотому веку и, возможно, принесёт мир во всём мире, создав религию, в которой Истина Божья будет настолько ясна, что все немедленно обратятся. Это была форма синкретизма, попытка объединить разные религии и философии в одну. Пико обожал Фичино и стал ещё более широким синкретистом, пытаясь достичь истинной, совершенной религии путём объединения не только Платона и греческих авторитетов, но и зороастризма, Гермеса Трисмегиста, Каббалы и даже Корана.

Увы, Князь Конкордии был не столь благоразумен, сколь гениален. В 1487 году (в возрасте двадцати трёх лет) он завершил свои «Девятьсот тезисов» (не 90 — 900!), предлагая объединить все мировые религии. Он искренне верил, что это заставит всех иудеев, христиан, мусульман и других осознать, что их веры по сути одинаковы, и объединиться в одну. Он разослал копии всем, кто хоть что-то собой представлял, и объявил, что будет публично защищать их перед папой в Ватикане, предлагая диспут, подобный тем, которые харизма Петра Абеляра столетиями ранее превратила в события, обязательные для посещения. Затем (поскольку это было недостаточно безрассудно) по пути в Рим Пико остановился в Ареццо и попытался сбежать с Маргеритой, женой Джулиано Мариотто Медичи, кузена Лоренцо. В последовавшей схватке на мечах Пико был ранен, арестован, затем освобождён, заехал в Перуджу, чтобы пообщаться с еврейскими учителями магии, а затем прибыл в Рим, где он, вероятно, был единственным, кто удивился, узнав, что папа Иннокентий VIII (Король-Колода) запретил как его публичное мероприятие, так и весь его проект.

Поначалу запрет был мягким: осудили лишь тринадцать из 900 тезисов (одобрение 98,5 процента!) и предложили Пико их пересмотреть. Большинство современных людей ожидало бы сурового запрета за нечто столь радикальное, но Пико был знаменитым учёным и вельможей с могущественными друзьями, а папы тоже часть патронажной сети, и на этом этапе их больше заботила война, чем теология. Пико, увы, был уверен, что истина победит невежество, поэтому вместо отречения опубликовал апологию. В ответ в 1488 году осудили все 900 тезисов — самую первую печатную книгу, запрещённую Церковью, — и отдали приказ об аресте Пико. Бегство во Францию не спасло его, но кошелёк и милость Лоренцо Медичи смогли (у кого ещё королевские лилии на шарах?). Лоренцо устроил возвращение Пико во Флоренцию (в любящие объятия тревожного Полициано!) и добился разрешения для графа жить при нём под чем-то вроде городского домашнего ареста, причём Лоренцо ручался за его примерное поведение. («Он живёт почти как монах, только Псалтирь изучает, честное слово!»)

Четыре года спустя после этого кризиса, в 1492 году, Лоренцо Медичи, сорока трёх лет от роду, ослабел и умер — сказались его хроническая болезнь и (увы) неудачные попытки врачей её лечить. (Толчёные сапфиры вредны для здоровья.) Полициано сидел у постели Лоренцо до конца, Фичино тоже, с Платоном в руках, читая его вслух, как когда-то для Козимо.

На следующий день двадцатилетний сын Лоренцо, Пьеро (не Пьеро Подагрик, это отец Лоренцо), взял на себя управление городом и домом и немедленно отдал распоряжение, чтобы отныне все, кто обедает в палаццо Медичи, рассаживались по рангу[269]. Когда весть о том, что знаменитый миротворец Лоренцо^{37} умер столь молодым, разнеслась быстро, как на лошадях, папа Иннокентий VIII (Король-Увалень) написал, что миру в Италии пришёл конец, а Якопо Антиквари (писавший от имени встревоженного Висконти Сфорца в Милане) сказал, что Бог, должно быть, прогневался на Италию, ибо смерть Лоренцо — как таяние снега на горной вершине — обрушит на землю разрушение. Король Неаполя Ферранте (свёкор Ипполиты Марии) назвал жизнь Лоренцо «слишком короткой для Италии» и писал о своих молитвах, умоляя Бога не допустить того, на что не отваживались, пока жив был Лоренцо, — то есть военных планов фракции Сикста и других, готовых извлечь выгоду из войны[270].

Тем летом умер папа Иннокентий, и избрание Родриго Борджиа под именем Александра VI положило начало эпохе, которую впоследствии назовут Calamità d’Italia — бедственным десятилетиям около 1500 года, когда Италия потеряла так много и так быстро, что друг Макиавелли опасался, будто потомство никогда в это не поверит и никогда этого не простит.

В течение двух лет (1494), когда началось строительство королевства Борджиа и французские армии медленно продвигались к Тоскане, умер Полициано — в возрасте сорока лет. Его дорогой Пико — всего тридцати одного года — последовал за ним через несколько недель.

Это было убийство.

В 2007 году мы подтвердили, что это было убийство. Но прежде чем говорить об убийстве, я хочу, чтобы вы прочли этот фрагмент из английской «Википедии» о Полициано, выдержка от 30 апреля 2020 года. В нём приводятся четыре противоречивые причины смерти Полициано: три старые легенды и последний, судебно-медицинский факт. Почему устаревшие версии всё ещё там? Вы уже знаете о множестве Возрождений, которые мы вообразили со времён Буркхардта, и о том, насколько тонкими были доказательства для каждого из них — злодейский Лоренцо и героический Лоренцо, разделённые одной деталью. Каждая устаревшая причина смерти на странице Полициано в «Википедии» — это свидетельство в пользу чьей-то версии Возрождения. Когда человека убедила эта версия Возрождения, когда он очарован книгой, экскурсией, документальным фильмом, детали, подтверждающие это Возрождение, кажутся истинными и начинают повторяться — как история о том, что гренландские викинги вымерли из-за изменения климата, — даже если новые факты ей противоречат. Отсюда и это:

В этом абзаце — четыре Возрождения. Возрождение Виллари — националистическое, революционное, с дегенератом Лоренцо и его сифилитическими приятелями; романтическое Возрождение поэтов, напевающих серенады под балконами; буркхардтовское Возрождение с истинным философом Лоренцо, которого так любили, что родственные души следуют за ним в смерти; и наконец, судебно-медицинское Возрождение — с падающей продолжительностью жизни и убийствами без последствий, если покровительственная сеть на твоей стороне. Новым фактам трудно развеять старые портреты. Несомненно, несколько фактов из книги, которую вы сейчас читаете, скоро будут опровергнуты — или уже опровергнуты в источниках, которых я не знаю. В бесчисленных книгах — бесчисленные ошибки; лучшее решение — писать ещё больше книг.

Но юный Пьеро Медичи — убийца? Наследник Лоренцо? Ученик Полициано и — после смерти Лоренцо — его покровитель тоже? Как? Зачем? Полициано спас жизнь его отцу от кинжалов Пацци! А как же Цицерон и нравственные максимы? А как же долг ученика перед учителями, который заставил Франческо Филельфо потратить свою милость, чтобы добраться из Милана до Константинополя и помочь вдове своего учителя? А как же династическое доверие? Доверие, которое спасло Козимо в 1433 году, которое спасло Лоренцо в 1478 году, которое, будучи нарушенным, не спасло Галеаццо Марию Сфорца, заплатившего роковую цену? Почему мы должны думать, что Пьеро разрушил бы всё это? Или это просто клевета, Возрождение романа, заставляющее нас искать мрачный блеск предательства?

Не все историки считают, что это сделал Пьеро — есть несколько подозреваемых, которых я вскоре перечислю, — и большинство полагает, что главной целью был скорее Пико, чем Полициано, поскольку они постоянно обедали вместе и умерли одинаково, причём Полициано — раньше, так как он был очень маленьким человеком, а Пико — высоким, а мышьяк быстрее поражает маленькие тела. Но сам факт того, что Пьеро фигурирует в списке подозреваемых у историков, — это уже весьма красноречивый комментарий к тому, как история смотрела на прославленного наследника Лоренцо[272]. Почему люди подозревают Пьеро, и настолько, что спустя 500 лет его всё ещё называют виновником на странице «Википедии»?

Потому что в 1492 году набирала силу другая власть. Одни называли её призраком, преследующим Флоренцию. Другие — новым рассветом. Его называют фанатиком, тираном, спасителем, предводителем мятежников, последним вздохом средневекового рвения или первым дуновением Реформации, надвигающейся очистительной бурей. Он — воплощение спора, герой/злодей, в историях ещё более крайний, чем наш Лоренцо. И мы не знаем, кто отравил Пико и Полициано, но многие тогда, и многие с тех пор, подозревали, что юный Пьеро — которому едва исполнилось двадцать и который вступал в одни из самых больших башмаков в человеческой истории — боялся любого, кто называл эту восходящую силу другом…

Джироламо Савонарола (1452–1498), родился в мирной Ферраре в семье незадачливого купца, пытавшегося отправить смышлёного сына в медицинскую школу; сожжён на костре в сорок пять лет не за ересь — мир сложнее, — а за политическую деятельность в течение четырёх лет, когда он возглавлял Флоренцию как теократическую республику, от французского вторжения 1494 года до 1498-го[273].

Кем был этот харизматичный монах, взлетевший так высоко и павший так низко? Его письменные труды охватывают весь спектр — от проповедей адского пламени и серы до проницательной, прогрессивной критики социального неравенства. Пролистайте его корпус — и вы найдёте цитаты, которые выставляют его врагом или союзником почти любого движения: он критиковал изучение классиков, хвалил изучение классиков, сам изучал классиков, с железной строгостью следовал католической догме и призывал к реформам более радикальным, чем у Лютера. Что касается свидетельств современников, они тоже охватывают весь спектр — от тех, кто добивался его смерти, до тех, кто хранил щепки от его костра как святые реликвии запретного святого. Макиавелли, которому не было ещё и тридцати, описывал Савонаролу как человека, который «действует сообразно времени и расцвечивает свою ложь соответственно»[274]. После казни монаха Фичино дал показания инквизиции, что, по его мнению, Савонарола был демоном, который не знал, что он демон, веря в собственные ложные пророчества, пока его демоническая природа сеяла раздор в соответствии со странным замыслом Провидения. Почти через пятьдесят лет после смерти Савонаролы художник-биограф Джорджо Вазари спросил Микеланджело: «Ты тогда был во Флоренции, каким он был?» Микеланджело ответил: «Иногда я до сих пор слышу его голос».

Какие факты бесспорны? Отец Савонаролы отправил его в хорошую школу, вероятно, в studia humanitatis, а затем в университет, надеясь, что мальчик станет прославленным врачом, как его дед (с передовыми методами вроде составления гороскопов пациентов в момент, когда они мочились). В апреле 1475 года двадцатидвухлетний Савонарола прошёл двадцать пять миль до Болоньи — доминиканского центра, находившегося вне досягаемости его семьи — и вступил в доминиканский монастырь. Почему? Источники того времени называют разные причины: он услышал проникновенную проповедь, он боролся с искушениями плоти, его отвергли в любви, его тошнило от богатых герцогов д’Эсте, которым отец хотел, чтобы он служил (хотя маленькому выколовшему глаз Ипполито предстояло родиться только через два года).

Все источники подтверждают, что Савонарола был исключительно строгим монахом^{38}, что вызывало трения, когда он требовал от начальства ещё большей строгости. В ордене доминиканцев он изучал схоластику и Фому Аквинского, преподавал и писал труды по логике, этике, искусству управления государством и благочестию. Тема обновления развращённой Церкви появляется уже в его великопостных проповедях 1485 года (когда ему было тридцать два года).

Проповедовать на Великий пост было большим делом — настоящим ораторским марафоном, когда нужно было сочинять и произносить новую многочасовую проповедь каждый день в течение шести недель. Города соперничали за право нанять звёздных исполнителей, знаменитостей, привлекавших толпы, — таких как Бернардино Сиенский (1380–1444), чей приезд ждали, как приезда гастролирующей рок-группы, а его слушатели проделывали многие мили из окрестных деревень, чтобы с рассвета разбить лагерь в надежде услышать захватывающую трёхчасовую (и дольше) проповедь. В 1490 году Лоренцо Медичи пригласил Савонаролу читать великопостные проповеди во Флоренции (высшая лига!), вероятно, по просьбе Пико делла Мирандолы, который слышал выступление Савонаролы и, всё ещё переживая интеллектуальный и эмоциональный кризис после осуждения за ересь, хотел познакомиться с этим ярким теологом.

После эпических шести недель великопостных проповедей Савонарола остался во Флоренции и вступил в монастырь Сан-Марко (тот самый, который построил Козимо и где у него была личная келья). Савонарола требовал от местных доминиканцев большей строгости (коврики на каменных полах зимой? роскошь!), и в течение года ревностные новобранцы хлынули в Сан-Марко, в то время как некоторые из прежних братьев бежали в другой флорентийский доминиканский монастырь, Санта-Мария-Новелла, и в тревоге писали вышестоящим доминиканским властям о растущей власти Савонаролы. (До сих пор в туристическом буклете Санта-Мария-Новелла об этом периоде говорится: мы, мол, тут всегда были вполне здравомыслящими доминиканцами и не имели с этим человеком ничего общего!!)

Проповеди Савонаролы собирали (тревожно) огромные толпы, поскольку он обличал многое: коррупцию, взяточничество, прелюбодеяние, содомию, азартные игры и кровную месть. У него был завораживающий стиль проповеди: он произносил пророчества, а иногда вступал в спонтанные живые диалоги с Богом. Он также проповедовал против демонстрации богатства — например, когда жертвователи помещали свои гербы на церковное искусство или заказывали собственное изображение прямо на картине, стоящим рядом со святыми в своих флорентийских нарядах, превращая святое место в рекламный щит — совсем как свадебный наряд дочери Алессандры Строцци за 400 000 долларов. Многое из того, что критиковал Савонарола, делали и Медичи, поэтому его проповеди легко прочитать как антимедичейские, но их с тем же успехом можно прочитать как антиэлитарные в целом, поскольку то же самое делали многие могущественные семьи во Флоренции, Болонье, родной Ферраре Савонаролы и в Риме, где даже в главной церкви доминиканцев, Санта-Мария-сопра-Минерва, находится одна из моих любимых фресок: «Благовещение» Филиппино Липпи, где святой Фома Аквинский прерывает Благовещение, чтобы представить Деву Марию кардиналу Карафе, заплатившему за картину, а терпеливому архангелу Гавриилу приходится ждать.

Поскольку церкви всё больше становились пространством для демонстрации богатства элиты, можно понять ту смесь ужаса и восторга, которую вызывали случаи вроде того, что произошёл в Болонье в 1493 году, когда Джиневра Сфорца, жена правителя города Джованни Бентивольо (и мать, от первого мужа Санте Бентивольо, друга Макиавелли по переписке Эрколе), постоянно приходила с опозданием на проповеди Савонаролы, разодетая в драгоценности, и Савонарола — никто! — совершил немыслимое и прикрикнул на неё — на Сфорца! — прямо в церкви, на глазах у всех! Небеса рухнули, но вот во благо или во зло — это зависело от точки зрения.

^{_{«Благовещение» Филиппино Липпи в капелле Карафа, где прерывающий святой Фома представляет коленопреклонённого кардинала Карафу справа (1488–1493, Санта-Мария-сопра-Минерва, Рим)}}[275]^_.

Савонарола не пошёл засвидетельствовать почтение Лоренцо, когда прибыл во Флоренцию, и ни разу не посетил Палаццо Медичи. Он не поладил с Фичино, критикуя его за увлечение астрологией и магией. Зато он сошёлся с Пико и Полициано, которые определённо (источники не оставляют сомнений) стали его близкими друзьями, проводя с ним в Сан-Марко всё больше часов за спорами и даже совместными сочинениями. Пико по-прежнему был увлечён теологией, возможно, даже сильнее, чем после своего осуждения, но мы не знаем, о чём они на самом деле говорили в Сан-Марко, насколько они были за или против петраркианского/классицизирующего/гуманистического движения, поскольку наши источники о Савонароле неполны и сомнительны, а источники о Пико после его смерти активно цензурировались его семьёй. Савонарола определённо убеждал Пико и Полициано отойти от магии и астрологии и вступить в доминиканский орден, но как именно он это делал и как они относились к его уговорам (враждебное давление? небрежное приглашение? мучительные споры?) — мы не знаем. Пико и Полициано оставались близки с Лоренцо и Фичино, хотя нам неизвестно, как часы, проведённые в Сан-Марко, изменили те, что они проводили в покоях Медичи.

В 1492 году, когда Лоренцо лежал при смерти в окружении Фичино, Полициано и Пико, Савонарола наконец впервые навестил неофициального правителя Флоренции. Он не дал Лоренцо последнего причастия. Враждебные Лоренцо историки трактуют это как осуждение тирана Савонаролой. Враждебные Савонароле версии изображают это как мстительный отказ фанатика-Савонаролы философу на троне. На самом деле Лоренцо уже получил последнее причастие, а дважды его не дают, так что отказ Савонаролы ничего не доказывает, но, как и история о тоскующем под балконом Полициано, идея, что Савонарола отказал Лоренцо в последнем причастии, удобна для многих портретов Возрождения, поэтому её продолжают пересказывать, и пересказывать, и пересказывать.

После смерти Лоренцо власть перешла к юному Пьеро Медичи, который ввёл рассадку по рангу в Палаццо Медичи и принялся управлять Флоренцией, но, не обладая отцовской проницательностью, быстро начал совершать ошибки. Всё казалось шатким. Помните: Медичи не были юридически правителями этого города, они лишь давали советы, проводили своих людей в комитеты, пользовались «временными» чрезвычайными полномочиями и обладали такой милостью, что герцог Миланский и король Франции писали им, а не Девяти чувакам в Башне. Власть Медичи отчасти проистекала из того, как они изменили флорентийскую систему, чтобы сохранить контроль своей сети, но это всё равно была сеть патронажа, а милость ценна лишь до тех пор, пока фигура наверху способна добиваться результатов. Лоренцо был необычайно искусным игроком на тысячеструнной арфе патронажа, с тщательно выстроенным образом, сочетавшим скромность с приемлемыми для города формами знатности, и тщательно взлелеянной репутацией миротворца и решателя великих кризисов. Юный Пьеро, напротив, часто действовал людям на нервы и совершал те самоуверенные ошибки, которые свойственны ребёнку, воспитанному в ожидании власти: например, перекрыл главную улицу, чтобы устроить спортивную площадку для игры друзей в кальчо (чрезвычайно жестокий футбол той эпохи).

По мере того как юный Пьеро совершал ошибки — и личные, и политические, — ценность сети Медичи и лояльность их клиентов быстро ослабевали. А популярный проповедник, собирающий толпы, вполне способен указывать Девяти чувакам в Башне, что делать. Мы полагаем, что Пьеро боялся Савонаролы как соперника за влияние, особенно когда пророчества, которые Савонарола порой изрекал с кафедры, начали сбываться. В 1492 году Савонарола предрёк: «меч Господень с севера, и скоро», и в 1494 году это материализовалось в виде французского вторжения. Последователи Савонаролы сплотились в группу, называемую пьяньони, или «плакальщики», в которую вошли многие из могущественных семей, и всё больше начинали походить на политическую фракцию. День ото дня, по мере приближения войны, всё больше флорентийцев обращалось к городскому пророку, а не к медичейскому не-принцу. В этот нестабильный момент поэт-суперзвезда Полициано, а также Пико (который, не забывайте, был графом Конкордия, настоящим аристократом, чьи братья имели армии) каждый день проводили время с Савонаролой, придавая ему авторитет, влияние и власть — наш восторженный учёный щенок не понимал, насколько он велик и как его легитимизирующее присутствие может всё перевернуть, когда он покидал Палаццо Медичи, чтобы играть в Сан-Марко.

Итак, мышьяк?^{39}

Так думали многие в 1494 году — и думают до сих пор[276]. Но мы не знаем. Есть и другие подозреваемые. Лазутчик донёс дожу Венеции, что непосредственными отравителями были слуги Пико — Кристофоро и Мартина да Казальмаджоре, действовавшие по чьему-то приказу, но неизвестно чьему. В записках Джованни Веронезе говорилось, что виновником был некий флорентиец, не связанный с Пико родством, которому Пико дал денег взаймы и который отчаянно пытался не возвращать долг. Другие подозревали брата Пико, Антона Марию Пико, и его жену Бьянку Марию д’Эсте: мол, они устроили это в рамках семейных склок за наследство — кто унаследует имущество Пико, если тот от него откажется, уйдя в доминиканцы. Правда, скорая смерть Пико означала, что имущество не досталось им, что делает эту теорию менее убедительной. Эти люди, а также Пьеро, и были подозреваемыми в то время. Но в хрупкой обстановке, наступившей сразу после смерти могучего Лоренцо, у многих во Флоренции были причины опасаться политически непомерного графа Пико, который мог навести шороху в хрупкой Флоренции.

Все эти теории рассматривают Полициано как сопутствующий ущерб, ведь мотив был только у Пьеро — и только в отношении Полициано. Мотив злого, едва вышедшего из детства юнца, чей домашний учитель всё ещё пытался указывать ему, что делать, пока этот учитель и его гениальный возлюбленный превозносили чужеземного проповедника, который с кафедры обличал богатство и тиранию так, что Пьеро, должно быть, принимал это на свой счёт. Но мы не знаем. Мышьяк мы можем раскопать, а мотивы, ревность и страх — нет. Мы знаем, что подозрения, связанные с их смертью, навсегда присоединились к прочим упрёкам в адрес Пьеро, рисуя его неудачником или того хуже — в контрасте с невероятным величием его отца. Савонарола похоронил Пико и Полициано вместе в Сан-Марко, облачив их тела в доминиканские рясы, которые они при жизни подумывали принять. На похоронах Савонарола восхвалял их учёные труды и со своим пророческим авторитетом заверил всех, что душа Пико (несмотря на отлучение) направляется в Рай. То, что Полициано — столь долго бывшего медичейским человеком — похоронили не Медичи, хотя он умер за три месяца до изгнания Пьеро, само по себе было знаком смутных времён.

Но король Карл с армией всё ещё приближались. Хуже того: поскольку было неясно, пойдут французы по западной или восточной стороне Апеннинского полуострова, большая часть оборонительной коалиции (папские войска, войска неаполитанского короля) ушла на восток, оставив Флоренцию лицом к лицу с Францией в одиночестве. Пьеро выехал на переговоры. Для того Медичи и были нужны: «Твоя семья три поколения финансировала войны французских королей! У тебя есть доступ к королю Карлу! Его лилии — на твоих фамильных шарах! А ну, ступай, юный Медичи, и востребуй эти услуги!» Он оплошал. Он пообещал французам огромные выплаты и даже отдал им бесценный порт Пиза (который Флоренция отвоевала ценой многих войн!), но не получил от Карла взамен никаких чётких гарантий безопасности. Город зароптал, разгневанный этой неудачей, и, когда король Карл со своими сокрушающими города пушками подошёл вплотную, 9 ноября 1494 года Флоренция изгнала из города Пьеро и всю сеть Медичи. Пьеро с ближайшими союзниками бежал в Венецию (точно так же, как шестьдесят лет назад его прадед Козимо бежал из города, когда его отстранили от власти), оставив Флоренцию одну. Эта и прочие катастрофы принесли наследнику Лоренцо прозвище Пьеро Неудачник, и я всякий раз представляю, как его дед Пьеро Подагрик возмущается: «Это я неудачник — меня учебники истории списывают со счетов, несмотря на мои достижения, только потому, что меня прозвали по семейной болезни! А ты — Пьеро Неумеха!» Но противостоять величайшим армиям своего мира — это слишком много для двадцатилетнего юнца.

Глубокий вдох, хрупкая, оставшаяся без друзей Флоренция — последний шанс. Флорентийские послы отправились на встречу с королём Карлом, взяв с собой Савонаролу. Пламенный проповедник убедил короля пощадить город, и Флоренция была спасена. Чудо? Многие прославляли его как чудо. Помогали и другие флорентийцы: дипломаты вроде бывшего посла во Франции Пьеро Каппони (1447–1496) и художники, которые бросились расписывать приёмный зал Палаццо Веккьо золотыми и синими французскими лилиями, чтобы Карл, войдя, почувствовал, что Флоренция уже его (французы заметили запах сырой краски).

Савонарола сказал королю, что тот — орудие Божье, что он преуспеет в захвате Неаполя, и ещё много чего, чего мы не знаем. Французы мирно вошли во Флоренцию, солдат расквартировали по домам по всему городу, хотя обстановка всё равно накалилась, когда король и девять приоров встретились в Палаццо Веккьо. Отважный Каппони разорвал французский ультиматум, когда те слишком надавили, а когда Карл пригрозил: «Мы можем затрубить в трубы», то есть собрать солдат, Каппони ответил угрозой: «Тогда мы ударим в колокола» — мгновенный сигнал народу подниматься и сражаться[277]. Даже сокрушающая города Франция не хотела уличной драки внутри осиного гнезда, которым была Флоренция. Многие умы помогли спасти положение, но Савонарола — самым харизматичным и неожиданным образом. Поэтому, когда французы двинулись дальше разорять остальную Италию, Флоренция, чудесным образом уцелев, фактически стала теократической республикой: в башне по-прежнему заседали девять приоров, но слушались они Савонаролу и его пьяньони, а не Медичи.

^{_{Зал приоров в Палаццо Веккьо, украшенный в 1494 году наспех нарисованными французскими лилиями в военном стиле. Справа — «Юдифь и Олоферн» Донателло, созданная для Козимо Медичи ок. 1457 г., но перенесённая в Палаццо Веккьо в 1495 году в ознаменование изгнания его правнука Пьеро Неудачника}}[278]^_.

Этот новый режим — под влиянием, но не исключительно под руководством Савонаролы — привёл к власти многих пьяньони и ввёл множество новшеств, призванных рассредоточить власть и предотвратить очередной захват власти одной семьёй. Помимо замены клиентов Медичи на ключевых должностях, они создали Большой совет из 500 пополани, избираемых по жребию для собраний, обсуждений и голосования по законам — крупнейший совещательный совет не только в истории Флоренции, но и всей Италии. И, что менее заметно, но едва ли не важнее, избранные в совет отныне получали право занимать любые должности Флоренции пожизненно, без необходимости повторно проходить периодическую процедуру проверки и решения Аккоппьятори, попадёшь ты в мешок или нет. Это превратило систему, где полные избирательные права всегда были временными и условными — их можно было потерять в любой момент, если влезть в долги или перейти дорогу влиятельным людям, — в систему, где, став участником однажды, ты оставался им навсегда.

Город был настолько воодушевлён этим расширением участия, что Зал пятисот, пристроенный к Палаццо Веккьо для этого огромного совета, — единственный общественный проект в истории города, который был завершён досрочно и с экономией бюджета[279]. В то время флорентийские подёнщики зарабатывали на жизнь, работая три дня в неделю, и обычно отдыхали остальные четыре, любуясь искусством или слушая, как кто-то декламирует Данте (правда!), но они с энтузиазмом трудились полные недели, строя новое помещение, хотя подёнщики были плебсом и не имели права заседать в совете, — ведь сама идея того, что город получил гораздо более широкое политическое участие, чем любое другое государство в их мире, была предметом гордости и воодушевления даже для бесправных. (Очень похоже на гражданский гуманизм!)

Если вы знаете о Савонароле хоть что-то, то это «Костер тщеславия» — самый мрачный час Возрождения (нет), массовое сожжение книг (нет) и произведений искусства (нет), изобретённое Савонаролой (нет) для того, чтобы подавляющей силой Церкви и Веры задавить расширение искусства, науки и мысли, которые он ненавидел (всё ещё нет). Учёный, которого я знаю и который больше всех работал с Савонаролой, считает, что это было скорее похоже на Burning Man.

Это был карнавал — время праздников, музыки, шествий с людьми, одетыми как Вакх, Цезарь или Эпохи истории, восседающими на огромных расписных карнавальных колесницах, созданных такими художниками, как Леонардо или Микеланджело, которые в конце часто торжественно сжигали. (Огонь — это весело!) Другие популярные флорентийские карнавальные развлечения включали ставки на гончих, раздирающих ручных львов, бои жеребцов насмерть за кобылу в течке и банды юнцов, которые с юридической неприкосновенностью грабили и насиловали женщин в тёмных переулках. В 1497 году Савонарола предложил вместо кровавых зрелищ, нападений и дорогостоящего парада устроить «Костер тщеславия» — жанр религиозного действа, популярный уже несколько десятилетий, особенно у тосканского уроженца святого Бернардина Сиенского (1380–1444). В течение нескольких недель флорентийцы складывали вещи на большую деревянную конструкцию в форме зиккурата, а затем поджигали её, танцуя вокруг в финальном празднестве. Кое-что из вещей определённо попало туда против воли — юнцы, обычно грабившие женщин, на этот раз отбирали у них парики и дорогие аксессуары, — но большую часть вещей, как ясно из свидетельств, владельцы клали на костёр добровольно, движимые энтузиазмом/воодушевлением/фанатизмом/благочестием/индоктринацией/давлением/манией (разные слова придают этому совершенно разный оттенок).

Что же сжигали? Определённо косметику, парики, роскошную одежду и прочие украшения. На картине 1470 года, изображающей францисканца, возглавляющего такой костёр, видны модные шляпы, накладные волосы, игральные кости, карты, доска для нард, туфли на высоком каблуке — и ни одного произведения искусства. Дневник аптекаря Луки Ландуччи (1436–1516), видевшего версию Савонаролы, описывает на костре порнографию, несколько печатных книг (ни одной уникальной), в том числе «Декамерон» Боккаччо, сочинения Полициано и другого поэта под покровительством Медичи, Луиджи Пульчи (1432–84), а также «непристойные статуи»[280]. Историки полагают, что там были и кое-какие рисунки или картины, вероятно, обнажённая натура, возможно, кисти Боттичелли — поскольку художник был большим энтузиастом Савонаролы и, скорее всего, сам положил их в костёр, — но подробностей у нас нет (сколько? какого размера?). В 1860 году основополагающий труд Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения» содержал подробное описание того, что находилось на каждом ярусе костра, причём три верхних уровня были целиком заполнены искусством; и хотя современные историки поняли, что Буркхардт выдумал это из чистого воображения, это не мешает сайту HistoryOfPainters.com утверждать (в последний раз, когда я проверяла), что «тысячи величайших шедевров, когда-либо созданных гигантами искусства Возрождения» были сожжены «режимом талибского образца», которым Савонарола «правил железной рукой»[281].

Каково было на самом деле — стоять у «Костра тщеславия»? Снова нам понадобится телепатический путешественник во времени. Было ли это весело, как Burning Man или карнавал? Страшно, как фашистский митинг? Если Боттичелли действительно бросил в огонь старую обнажённую картину, чувствовал ли он религиозный экстаз или сожаление, глядя, как она горит? Если он чувствовал одно, чувствовал ли стоящий рядом человек противоположное? Веселье для пьяньони, но пугающее для менее восторженных посторонних? Савонарола, как известно, посылал по городу отряды юношей, одетых ангелами, которые призывали людей отказываться от тщеславия; их стук в дверь ощущался как визит девочек-скаутов, продающих печенье, или назойливых Свидетелей Иеговы, или безумных гитлерюгендовцев? Если добавить, что многие из этих юношей были детьми-проститутками, которым Савонарола дал другой способ жить, насколько иначе воспринимается их преданность ему? Мы точно знаем, что это не было массовое сожжение книг, или массовое сожжение произведений искусства, или попытка ввергнуть Европу обратно в (мифические) Тёмные века. Костер был нацелен на добродетель и обновление — как Петрарка говорил, что нужно Флоренции, как Данте говорил, что нужно Флоренции, как Пико и Фичино говорили, что нужно Флоренции, — но костер стремился достичь этого иным способом, более чуждым нам, современным людям, отягощённым более поздними кострами Реформации, колониализма, сожжения ведьм и самых позорных часов двадцатого века, всего того, чего ещё не было, чтобы стать частью того, что Савонарола и люди его эпохи вкладывали в понятие «костёр». Его врагам было страшно, это ясно, но они чувствовали не то, что почувствовали бы мы; это был страх другой эпохи, и нам нужно приложить немалые усилия, чтобы его понять.

Как эта невероятная квазитеократия подошла к концу? Всё было смешано. У Савонаролы во Флоренции было много врагов, а также друзей. Одних пугали его экстремальные речи, его пророчество о том, что Флоренция выживет, как Ноев ковчег, пока Бог уничтожит всю Европу. Другие — олигархические элиты, разгневанные его популистскими реформами, поскольку Савонарола расширил избирательное право с нескольких сотен глав гильдий, реально участвовавших в республике, до нескольких тысяч. Третьи — другие церковные силы: францисканцы или традиционные доминиканцы, тосковавшие по старому порядку до этого человека!! Четвёртые — сторонники Медичи, терпеливые и осторожные, планировавшие возвращение семьи, как блестящая старшая дочь Лоренцо Лукреция Медичи (1470–1553), вышедшая замуж за Сальвиати (с приданым в 2 миллиона долларов) и (как Алессандра Строцци) всё ещё находившаяся во Флоренции, работая ради возвращения своей семьи[282]. Были и многие другие, кто просто чувствовал себя чужаками среди пьяньони и надеялся на падение новой правящей фракции. Савонарола обрушивался на коррумпированное папство, осуждая попытки Александра VI создать постоянное королевство Борджиа в Центральной Италии. Рим ждал, пока напряжённость во Флоренции усилится, и лотерея по выбору девяти приоров (Парней в Башне) выбрала нескольких, кто был против Савонаролы; тогда папа Александр произнёс своё осуждение.

Савонарола, вероятно, ожидал, что Флоренция бросит вызов папе и встанет на его сторону, как было, когда Сикст IV отлучил Лоренцо, но вместо этого угроза из Рима усилила давление на трещины. Францисканец вызвал Савонаролу доказать, что Бог на его стороне, пройдя испытание огнём, и один из ревностных последователей Савонаролы согласился слишком быстро, чтобы можно было отступить. 7 апреля 1498 года испытание огнём (нечастое событие! Первое за много лет!) было подготовлено перед Палаццо Веккьо, но часы споров о точной процедуре уступили место дождю, который всё расстроил, и оставил зрителей — включая многих разочарованных пьяньони — с чувством, что Савонарола не смог доказать свою божественную миссию. Вскоре после этого толпы, организованные его политическими противниками, ворвались в Сан-Марко, арестовав его и его соратников. Каким бы радикальным он ни был, теология Савонаролы была чрезвычайно ортодоксальной; его не могли осудить за ересь, но осудили за политические беспорядки, в чём его под пытками заставили признаться. Ожидая казни, он написал — с вывихнутыми плечами — размышления о Псалмах и о том, что пытки не следует использовать в правосудии, поскольку они могут заставить кого угодно сказать что угодно (аргументы, которые наберут силу только в 1700-х годах с Беккариа и Вольтером).

Вместе с двумя близкими последователями Савонарола был сожжён на костре на той же площади, где было запланировано испытание огнём. Его последними записанными словами было исправление священника, допустившего ошибку в церемонии казни: тот сказал, что осуждённых изгоняют из Церкви Воинствующей (Земной) и Церкви Торжествующей (Небесной), но Савонарола напомнил ему, что церемония должна называть только Церковь Воинствующую, поскольку никакая земная власть не может изгнать из Церкви Небесной. Священник принял поправку. Палачи пытались бросить весь пепел Савонаролы в реку, чтобы избежать культа, собирающего реликвии, но куски дерева, одежда, его чётки и другие реликвии до сих пор хранятся в Сан-Марко, готовые быть подтверждёнными как святые, когда ходатайство о его канонизации наконец увенчается успехом — последний крупный толчок был предпринят кардиналом Сильвано Пиованелли в 1999 году.

Каким бы изменчивым ни был Лоренцо Медичи в наших историях, Савонаролы варьируются ещё сильнее. Он — герой, выражающий итальянскую националистическую мечту о свободе в книге Виллари «История Джироламо Савонаролы и его времени» (1859). Он — протопротестантский святой в «Савонароле, флорентийском мученике: реформаторе до Реформации» (1880) и снова в книге Уильяма Х. Кроуфорда «Джироламо Савонарола: пророк праведности» (2006; где роман Джордж Элиот «Ромола» цитируется так, будто это фактический источник). Он — противоположность, образцовый католический и антипротестантский протоконтрреформационный святой в книге Дж. Л. О’Нила «Джером Савонарола: очерк» (1898) и в пьесе «Савонарола: трагедия» в шекспировских стихах консервативного католического поэта-лауреата Альфреда Остина (1891).

Современная наука располагает лучшими данными, но даже в Исторической лаборатории Савонарола остаётся поляризующей фигурой. Он — герой, сметающий коррупцию, в книге Лауро Мартинеса «Огонь в городе» (2007), и герой, почти всегда сверхъестественно правый, в книге Стрэтерна «Смерть во Флоренции» (2011). Между тем он — злодей в книге Холлингсворта «Семья Медичи» (2017), в книге моего друга Лоуренса Ротфилда «Мера человека» (2021), во многих книгах о Макиавелли и во многих историях искусства, общих историях и блогах, где Савонарола-антагонист представляет Церковь, или Веру, или фанатизм, или «средневековость» (морщусь) как извечного врага Разума, или искусства, или инноваций, или свободомыслия, или любого икс-фактора, который, по чьему-то мнению, и был сутью Возрождения. Книга Дональда Вайнштейна «Савонарола: взлёт и падение пророка Возрождения» (2007) и книга Стефано Далль’Альо «Савонарола и савонаролизм» (2010) ближе всего подходят к геркулесову труду нейтральности. Более осторожные историки просто умалчивают о Савонароле, не упоминая это отклонение, которое так усложняет Флоренцию, нашу так называемую колыбель Возрождения. Даже здесь, в 2025 году, серьёзные учёные говорили мне наедине, что нервничают, признавая, что им нравится Савонарола, боясь, что коллеги-ренессансоведы будут их за это недолюбливать.

Савонарола пробыл у власти всего четыре года, но память о Савонароле, сам факт, что такое могло случиться, остаётся силой на протяжении пяти столетий. Для тех, кто пережил это — Жоскена Депре, Фичино, юного Макиавелли, — это изменило палитру возможного: насколько радикально может внезапно измениться целая страна и никогда не вернуться к прежнему состоянию. В последующие поколения Савонаролу присвоили себе Реформация и многие христианские движения с тех пор. Памятники ему во Флоренции и других местах — в основном девятнадцатого или двадцатого века, следы тех моментов, когда образ Савонаролы находил отклик. Статуя, которая сейчас стоит на площади Савонаролы, была задумана в 1861 году во время антипапского движения (Савонарола — борец с коррупцией!) и первоначально установлена в Палаццо Веккьо в 1882 году, но в националистическом порыве после Первой мировой войны Флоренция нашла новый способ выразить себя через Савонаролу, перетащив статую на второстепенную площадь и уступив её почётное место микеланджеловскому «Гению победы». Другая статуя Савонаролы XIX века была установлена в Сан-Марко перед двойной гробницей Пико и Полициано, сурово заслоняя надпись, которую многие романтические любители Возрождения приходят посмотреть.

В 2018 году один мой друг присутствовал на 520-й годовщине смерти Савонаролы во Флоренции, которая включала мессу, шествие, разбрасывание цветов на месте костра и явно неловкую речь мэра о том, что это не столько о Савонароле, сколько о флорентийской традиции благочестия и религиозности, в то время как целая стена монахинь и свирепых старух сверлила его взглядом — это о Савонароле. 23 мая во Флоренции всегда будет о Савонароле, но то, радует ли или пугает вид собирающейся ради него толпы (радует ли или пугает знание о том, что он существовал), у каждого своё — так же, как и у костра 1497 года, и у совсем другого костра, забравшего его жизнь в 1498 году. Сегодня Сан-Марко по-прежнему действующий монастырь, привлекающий мужчин, которые выбирают из всех монастырей на Земле именно тот, что определён этим человеком!! Это также действующая церковь, привлекающая прихожан, которые выбирают именно эту церковь среди всех великолепных флорентийских вариантов. И это музей, привлекающий туристов, или, скажем, паломников: паломников искусства — ради фресок Фра Анджелико, паломников гуманизма — ради Пико и Полициано, паломников Медичи — ради кельи Козимо, местных католических паломников — ради гробницы святого Антонина (который её построил), паломников монашества — ради подлинного пространства, и паломников Савонаролы, привлечённых множеством разных Савонарол. Посидите час у его кельи и послушайте, как посетители спрашивают своих друзей или гидов: «Кто такой Савонарола?» — и вы встретите десятки Савонарол, Лоренцо, Флоренций, Возрождений и даже христианств.

Ответ Микеланджело остаётся самым ясным: мы до сих пор слышим его голос.

Алессандра Скала (1475–1506) впервые появляется в наших документах в 1493 году в роли Электры, блистательно оживляя страстную героиню трагедии Софокла, декламируя каждую строку на безупречном классическом греческом[283]. Это представление, поставленное во Флоренции в роскошной классической вилле её отца, было описано Полициано в двух эпиграммах на древнегреческом, сочинённых в похвалу Алессандре, и в письме, которое он написал другой великой учёной даме из своего круга, венецианской латинистке Кассандре Феделе (ок. 1465–1558)[284]. В письме Полициано описывает восемнадцатилетнюю Алессандру, штудирующую греческий и латынь дни и ночи напролёт, и её сценическое выступление, в котором скромность и приличие сочетались с естественными жестами и девичьей невинностью, приковывая взгляды и умы многочисленной аудитории учёных мужей. Первое из его стихотворений описывает, как беглая игра Алессандры поразила зрителей и как Полициано сгорал от ревности, увидев, как она обнимает своего брата Джулиано, игравшего брата Электры Ореста. Второе стихотворение гласит: «Я нашёл её!» — называя Алессандру идеальной девой, через которую Любовь наконец осуществила свои мечты, хотя она, сетует он, даже не взглянет в его сторону.

Алессандра Скала^{40} — одна из самых обсуждаемых женщин-учёных Возрождения и единственная подтверждённая женщина той эпохи, писавшая сочинения на древнегреческом, однако её сохранившееся наследие ничтожно мало: одно греческое стихотворение в ответ на стихи Полициано и краткое письмо из двух предложений Кассандре Феделе, в котором она поздравляет венецианскую даму — на десять лет старше Алессандры и естественный для неё образец для подражания — с тем, что та придаёт блеск и своему полу, и своей эпохе[285]. Всё остальное, что мы знаем об Алессандре Скала, основано на текстах, написанных о ней или к ней, так что любая попытка понять её сталкивается с трудностью: необходимо разобраться в том, как писали об учёных женщинах — как в эпоху Возрождения, так и впоследствии (см. прекрасную статью Лизы Джардин 1985 года о мифе об учёной даме в эпоху Возрождения).

Какими фактами мы располагаем? Матерью Алессандры Скала была Маддалена де Бенчи (род. ок. 1450), дочь богатой флорентийской семьи Бенчи; её родственница Джиневра де Бенчи (род. ок. 1458) — героиня сонета Лоренцо Медичи и портрета Леонардо да Винчи[286]. В 1468 году с приданым в 1000 флоринов плюс 200 на свадебные подарки (1,2 миллиона долларов) Маддалена вышла замуж за Бартоломео Скала (1430–97), человека, воплотившего успех эпохи Возрождения. Сын мельника, родившийся в крошечном городке Колле-ди-Валь-д’Эльса между Флоренцией и Сиеной, Бартоломео поступил на юридический факультет во Флоренции. (Один из его однокурсников, Бернардо Макиавелли, вскоре обзавёлся сыном по имени Ник.) После окончания юрфака Скала год проработал в Милане, завязав полезные связи с Висконти-Сфорца, а затем работал во Флоренции секретарём у Медичи, потом на государственных должностях, получив флорентийское гражданство и членство в элитном привилегированном пополо в 1457 году, стремительно поднявшись до канцлера Флоренции, затем до папского рыцарства, а затем и до высшей должности Флоренции — гонфалоньера правосудия — в 1486 году[287]. Бартоломео Скала был также искусным латинистом, публиковал письма и диалоги, в том числе «Следует ли мудрецу жениться», и незаконченную историю Флоренции.

Я видел, как историки превозносили Бартоломео Скала как доказательство того, что флорентийская традиция учёных-государственных деятелей-новаторов продержалась целое столетие, а другие называли его бюрократическим подпевалой, чьи поверхностные труды доказывают, что тиски Медичи задушили политические инновации. Какую бы версию Возрождения вы ни хотели подкрепить с помощью Бартоломео Скала, он и его жена Маддалена добились успеха в свою эпоху, а их Палаццо делла Герардеска — один из самых великолепных флорентийских образцов классицизирующей архитектуры (ныне превращённый в фешенебельный отель). У супругов было пять дочерей и один сын, Джулиано, ставший купцом и чиновником. Две старшие дочери — Джованна и Баттиста Скала — вышли замуж в богатые семьи, союзные Медичи, третья — Франческа — вышла за юриста, оказавшегося никчёмным мужем, но семья помогала им. Что касается Алессандры, то шквал классицизирующих любовных стихов, написанных в её честь с 1491 по 1494 год, навсегда связал её историю со стрелами Купидона и всем, что с ними связано.

Алессандра, вероятно, начала изучать классическую словесность с частными учителями, и мы знаем, что она и её брат Джулиано изучали греческий ок. 1490–1491 гг. (когда ей было пятнадцать) с греческим эмигрантом Янисом Ласкарисом (1445–1535); их занятия, возможно, закончились в 1491 году, когда Ласкарис отплыл на восток в поисках рукописей. Алессандра также изучала латынь с Полициано с 1491 года по крайней мере до 1493 года. Говорят, она изучала персидский язык и переводила поэзию Авиценны. Её выступление в «Электре» в 1493 году пришлось на середину её занятий, так что она училась у Полициано два года, прежде чем он написал своё стихотворение «Я нашёл её!». Полициано также дарил ей цветы и резной костяной гребень, сочиняя стихи о подарках, а её учитель греческого Ласкарис написал романтическое стихотворение о гребне, сравнивая Алессандру со знаменитыми женщинами античности.

Алессандру также воспевал в стихах, возможно, ещё в 1491 году, человек, которому суждено было стать её мужем: воин-учёный-крестоносец-поэт Микеле Тарканиота Марулло (ок. 1453/4–1500), называвший себя сыном греческой знати, зачатый (как он утверждал) в Константинополе незадолго до его падения и выросший в изгнании, как Петрарка, сначала в Республике Рагуза (современный Дубровник), затем в Северной Италии. Он описывает себя как человека, посвятившего себя двум страстям: учёности и мечте об освобождении своей завоёванной родины. Последнее привело его в юности в отряд наёмников, с которым он сражался за Влада Цепеша против османов[288]. Стихи Марулло провозглашали Алессандру Десятой музой Рима, подобно тому как Сапфо была Десятой музой Греции, хотя он добавляет, что Алессандра лучше Сапфо, потому что она так целомудренна (вздох). Стихотворение Марулло, критикующее Пико за восхищение золотыми волосами и грудью «моей девушки», было истолковано как свидетельство того, что Пико тоже ухаживал за Алессандрой Скала, хотя отождествление «моей девушки» Марулло с Алессандрой сомнительно, поскольку они с Марулло поженятся лишь спустя годы после смерти Пико[289]. Наконец, у нас есть письмо Алессандре от Кассандры Феделе из Венеции, датированное 18 января 1492 года — до представления «Электры», — по-видимому, ответ на утраченное письмо Алессандры, в котором она просила старшую женщину совета, посвятить ли себя Музам или мужу, то есть выходить замуж или нет.

Очевидно, что замужество было на уме у шестнадцатилетней Алессандры Скала в начале 1492 года, но был ли это на самом деле романтический идеальный шторм из четырёх учёных-поклонников, соперничающих за идеальную невесту Возрождения? До недавнего времени большинство обсуждений трактовали это именно так. Статья Дж. Пезенти 1925 года, до сих пор остающаяся наиболее информативной работой об Алессандре, описывает её как Джульетту, разрывающуюся между поклонниками и языками, латинским Ромео Полициано против греческого Париса Марулло, и Пезенти тратит почти половину статьи на описание её поклонников и размышления о чувствах Алессандры к каждому из них[290].

Но если мы посмотрим на стихи об Алессандре с помощью острых инструментов современной Исторической лаборатории, все они явно шаблонны, созданы по образцу Овидия, Сапфо и Катулла — того рода стихи, которые все поэты Возрождения писали, чтобы продемонстрировать своё мастерство. Сборники стихов Марулло и Полициано включают столь же романтичные произведения, посвящённые разным предметам: безымянным женщинам, разным женщинам, Музам, мальчикам и т. д. Два стихотворения Полициано об «Электре» разделены в его сборнике четырёхстрочным эротическим стихотворением, обращённым к безымянному юноше, чьи взгляды пускают фейерверки в его сердце. Ответное стихотворение Алессандры также шаблонно: она говорит, что похвала такого мудрого человека принесла ей славу, но Полициано переоценивает её, ибо он так же знаменит, как Геркулес, а она всё ещё «учу азбуку», её голос ничтожен перед его величием, как кошка перед слоном; в конце она призывает его оставаться верным Афине.

Сочинение таких стихов было обычным учёным упражнением, не любовной поэзией ухаживания, а хорошо устоявшимся жанром хвалебной любовной лирики, в котором поэты восхваляют и прославляют женщину-Музу, как Катулл — Лесбию, Данте — Беатриче, а Петрарка — Лауру, без каких-либо ожиданий секса и тем более брака[291]. В отличие от XIX века, когда Теннисон и Элизабет Барретт Браунинг публиковали стихи ухаживания, такие как культовое «Как я люблю тебя? Дай перечесть…», Возрождение не связывало любовную поэзию с браком или ухаживанием: браки были деловыми вопросами, обсуждаемыми как контракты, тогда как любовная поэзия была уместна для платонического восхищения на расстоянии или рыцарского адюльтерного романа, как у Ланселота и Гвиневры. Женщина обретала славу, становясь предметом таких стихов, как двоюродная сестра Алессандры по материнской линии Джиневра де Бенчи обрела её благодаря стихотворению Лоренцо — единственным необычным элементом в случае Алессандры было то, что на этот раз Муза ответила. Это не значит, что быть предметом таких стихов не оказывало бы никакого эмоционального воздействия на девушку-подростка, и письмо Кассандры Феделе показывает, что Алессандра думала о замужестве в 1492 году, но вряд ли кто-то считал Полициано серьёзным женихом, когда Лоренцо готовил его к кардинальскому сану, что исключало брак. И те немногие стихи, которые Полициано адресовал Алессандре, неоднократно подчёркивающие целомудрие и неприкосновенную чистоту, даже близко не стоят к той страсти, с которой он писал о Пико ежедневно.

Эти стихи, как и «Электра», были частью публичного дебюта Алессандры Скала — гибридного дебюта в качестве и признанной красавицы, и серьёзного учёного, поскольку распространение учёных стихов или писем (которые предназначались для распространения, а не для частного хранения) знаменовало собой вступление в сообщество уманистов. Венецианский образец для подражания Алессандры, Кассандра Феделе, совершила собственный дебют, исполнив не греческую пьесу, а латинскую речь собственного сочинения в Падуе в 1487 году, и после этого вошла в сообщество учёных, обмениваясь латинскими письмами с Полициано в 1491 году[292].

В те же годы Полициано и Марулло усиливали известность друг друга, ссорясь в стихах, как это часто делали профессиональные уманисты, и как Полициано снова поступил в 1494 году с отцом Алессандры, Бартоломео Скала. Полициано критиковал Бартоломео за его политические амбиции («балансирующего на вершине») и — что ещё более шокирующе — утверждал, что тот допустил грамматическую ошибку в роде, который поставил у слова «комар» в одной из своих латинских поэм (непростительно!!!!)[293]. Историки, которые интерпретируют стихи об Алессандре как любовные, часто читают ссоры Полициано с Марулло как свидетельство романтической ревности, но у нас нет доказательств, что Марулло уже тогда ухаживал за Алессандрой, и многие многолетние учёные распри тянулись без подобной второстепенной причины. Участие в публичных обменах мнениями, будь то полемических или дружеских, было одним из главных способов для учёных эпохи Возрождения заслужить славу, что часто приводило к приглашениям ко двору, трудоустройству и преподавательским должностям. Отличительная черта случая Алессандры не в том, что состоялся обмен стихами, а в том, что из-за её пола ей была отведена роль восхищённой Музы, а не равноправного собеседника. В результате исторические источники подробно описывают её скромные жесты и светлые локоны, но не могут сказать нам, каких античных авторов она читала. Алессандра отвечает — так, как не отвечают Беатриче Данте или Лаура Петрарки, — но во взаимодействии она остаётся Музой, а не коллегой или учёной.

Вопрос об Алессандре как Музе необходимо прервать, как всё было прервано в 1494 году французским вторжением и растущей властью Савонаролы. Полициано был прав, говоря, что Бартоломео Скала балансирует на вершине, и когда Пьеро Неудачник пал, многие сторонники Медичи, подобные Бартоломео, были арестованы, оштрафованы, изгнаны, подвергнуты пыткам, и по меньшей мере один был повешен. Бартоломео оказался одним из счастливчиков; похоже, он немедленно удалился из Палаццо Веккьо (его почерк исчезает из документов), но его официально не увольняли с поста канцлера почти два месяца после смены режима (потребовалось некоторое время, чтобы удалить людей Медичи от власти, поскольку Аккоппьятори, отвечавшие за помещение имён в мешок для жеребьёвки, всё ещё были назначены Медичи, так что смена власти заняла много шагов).

Через три дня после увольнения Бартоломео снова наняли, но уже с коллегой, более близким к новому режиму, разделявшим должность, и с уменьшенным жалованьем с 432 до 200 флоринов в год. На самом деле, большую часть административного персонала, несмотря на то, что они выдвинулись благодаря расположению Медичи, наняли обратно, вероятно, потому, что опыт был незаменим в башне, чьи руководители менялись каждые пару месяцев. Бартоломео также всё ещё был защищён патронажем: помните тех двух враждующих кузенов Медичи, которые судились с Лоренцо из-за наследства? Первой работой Бартоломео у Медичи была должность секретаря старшего из них, Лоренцо ди Пьерфранческо Медичи (того, кто заказал знаменитую «Венеру» Боттичелли). Поскольку эти два кузена Медичи были изгнаны Пьеро и явно не были его друзьями, им разрешили вернуться домой в годы Савонаролы, они отреклись от фамилии Медичи и приняли имя иль Пополано (объявив себя людьми пополо, а не оттимати!), но сохранили достаточно богатства и влияния, чтобы Бартоломео писал им в дни нужды, и их милость, вероятно, смазала колёса его перехода.

Бартоломео Скала, возможно (мы не можем знать), одобрял некоторые из перемен Савонаролы, поскольку всегда поддерживал реформы и с одобрением цитировал критику Козимо Медичи в адрес наиболее экстремальных карнавальных празднеств, но его сочинения о Савонароле профессиональны, а не откровенны. Ещё в 1478 году, после заговора Пацци, именно к Бартоломео Скала город обратился с просьбой написать Excusatio Florentinorum — официальный отчёт города о неудавшемся перевороте, который включил признание Монтезекко в произведение, предназначенное для распространения, оправдывающее действия города и просящее помощи у друзей. Восемнадцать лет спустя, в 1496 году, Бартоломео снова призвали защищать странности Флоренции, написав свою Apologia contra vituperatores civitatis Florentiae («Апологию против хулителей города Флоренции»), которая опровергала слухи о том, что Флоренция или Савонарола вступали в сговор с французами (слухи были естественны после того, как Карл покинул город с миром). «Апология» пыталась представить новый режим как восстановленную республику, минимизируя роль, которую играл тревожный монах и его пророчества. Именно когда её отец сидел за написанием этого труда — с уменьшенным жалованьем и уменьшенной властью — двадцатиоднолетняя Алессандра вышла замуж за Марулло, через пять лет после того, как она писала Кассандре Феделе за советом, чувствуя разрывающейся между Музами и замужеством.

Позволил ли муж-поэт Алессандре наслаждаться обеими любовями? Возможно, но нас уже затягивает в романтическую мистику, если мы вообще связываем любовь с этим браком; хотя общие литературные интересы пары, должно быть, способствовали союзу, решение о замужестве было продиктовано ухудшающимся положением и здоровьем отца Алессандры, который умер в том же году и, должно быть, беспокоился о её финансовом будущем. Брак был ещё одним результатом патронажа, поскольку Марулло, как и Алессандра с её отцом, был клиентом тех двух враждующих кузенов Медичи, Лоренцо и Джованни ди Пьерфранческо де Медичи и Пополани, так что эта связь укрепила сложившуюся сеть.

Что касается того, какой была замужняя жизнь Алессандры, вспомните, что мы узнали от Алессандры Строцци: быть женой означало управлять предприятием, то есть руководить слугами, заботиться о клиентах, договариваться с купцами и организовывать оптовые закупки припасов для круглогодичного хранения. Письмо Изабеллы д’Эсте, встревоженной тем, что шести свиней, приготовленных к забою, не хватит, чтобы обеспечить домохозяйство прошутто, салями и салом на зиму (плюс две свиньи уже пошли на мортаделлу), и пытающейся найти самое экономичное решение, — типичный пример задач, которые пожирали время замужней женщины[294]. Алессандра Скала после замужества больше не публиковалась, и у нас нет записей о её дальнейшей учёной деятельности. Примерно то же самое верно для Кассандры Феделе, которая в 1499 году, после финансовых трудностей, вышла замуж за врача Джаммарию Маппелли. Погодите, почему у неё были финансовые трудности? Разве классическая эрудиция уманисти не служит лестницей к богатству и власти? Взгляните на Полициано! Взгляните на отца Алессандры! Неужели Кассандра Феделе не могла найти работу дипломата? (нет) элитного репетитора? (нет) университетского профессора? (нет) учителя в грамматической школе? (нет). Не связано ли это отсутствие возможностей с гендером? (хм… может быть). Итак, с ухудшающимся финансовым положением и проблемами со здоровьем, которые делают Феделе интересным объектом для изучения истории инвалидности, она вышла замуж, и у нас нет больше записей о её сочинениях до тех пор, пока она не овдовела. Выбор Муз требовал поддержания своей славы через искусные письма, стихи и участие в учёных собраниях — путь, несовместимый с управлением домом/предприятием.

У Алессандры и Марулло было мало времени вместе в годы их брака. Это были дни утрат и ужаса, засвидетельствованные Макиавелли, а Марулло был не только поэтом, но и солдатом. Усилия Александра VI по созданию королевства Борджиа вновь подвергли опасности города и поселения, дестабилизированные Сикстом, поэтому Марулло поступил на службу к Джованни ди Пьерфранческо иль Пополано и (когда Джованни умер в 1498 году) к вдове Джованни — Катерине Сфорца, «Тигрице Форли»[295].

Воительница-матриарх Катерина Сфорца — ещё большая легенда, чем учёная дева Алессандра Скала: незаконная дочь (давно умершего) тиранического герцога Милана Галеаццо Мария Висконти Сфорца и вдова некомпетентного племянника папы Сикста Джироламо Риарио (того самого участника заговора Пацци, которому служил Монтесекко). Катерина — для которой придумали слово virago, воительница или амазонка — наиболее известна, пожалуй, своими действиями после смерти Сикста. Она была его ватиканской хозяйкой (управление папским домохозяйством требовало женщины, чтобы делать то, что делают жёны) и пользовалась огромной популярностью у римского народа и папских войск, но она знала, что если следующий папа не будет её родственником, то он назначит кого-то из своих, чтобы заменить её мужа на посту командующего папскими армиями. Поэтому Катерина, будучи на седьмом месяце беременности, захватила крепость Кастель-Сант-Анджело (она просто вошла, и мужчины подчинились!) и навела её пушки на Сикстинскую капеллу, угрожая взорвать кардиналов внутри, если они не пообещают сохранить за её мужем его должность.

La virago Катерина пережила ещё множество приключений, включая знаменитый момент, когда вражеские войска угрожали её детям, а она обнажила свои гениталии на крепостных стенах, заявив: «Давайте, убивайте их, у меня есть форма, чтобы сделать новых!» Муж Алессандры Марулло был с Катериной на службе в Форли в 1499 году, когда, сопротивляясь до конца, они оба были захвачены Чезаре «Валентино» Борджиа. У нас нет подробностей об освобождении Марулло, но вскоре после этого — в 1500 году, на шестом году его брака с Алессандрой — он утонул, пытаясь переправиться через реку в сильный дождь, спеша на защиту города Пьомбино от очередного нападения Борджиа. Овдовевшая Алессандра Скала — всё ещё двадцати пяти лет от роду — поступила в бенедиктинский монастырь Сан-Пьер-Маджоре в восточном квартале Флоренции, где и умерла в 1506 году.

В хрониках вам скажут, что Алессандра ушла в монастырь из-за разбитого сердца после смерти возлюбленного или под влиянием Савонаролы, и они всегда перескакивают оттуда прямо к её смерти, как будто монастырская келья — это прямая дорога к могиле. Они не напоминают вам, что уход в монастырь был обычным путём для вдов, особенно тех, у кого не было детей, которым нужно было помогать в карьере и замужестве. Они не напоминают вам, что Алессандра провела с монахинями больше лет, чем с Полициано или Марулло, или что монастыри были богатыми центрами женской интеллектуальной жизни, где обсуждали книги, спорили о философии и даже писали и ставили пьесы. Они не указывают на то, что монастыри были разными и что это был чрезвычайно престижный монастырь, основанный вскоре после 1000 года н. э., обладавший шедеврами Боттичелли и Перуджино, открытый только для самых элитных флорентийских женщин, — место силы для флорентийских женщин-олигархов и лестница, по которой Алессандра могла помочь состоянию своих братьев и сестёр в городе. Они не упоминают фирменный ритуал Сан-Пьер-Маджоре: каждый новый епископ Флоренции должен был церемониально обвенчаться с его аббатисой, и переговоры об этой церемонии включали в себя установление аббатисой условий, определение границы между её (местной) властью и властью (обычно чужеземного, назначенного папой) епископа, а также свадебный пир, который устраивали родственники аббатисы-невесты и который помогал установить отношения между старыми флорентийскими семьями и церковником, которому внезапно доверили 1/5 власти в городе. Алессандра Скала могла бы прожить шестьдесят лет в Сан-Пьер-Маджоре, занимаясь наукой со своими сёстрами, переписываясь с собратьями-уманисти и проявляя власть в политике — тот факт, что она прожила там всего шесть лет, не является причиной, по которой её монашеская жизнь удостаивается половины предложения в хрониках, а трёхлетний поэтический обмен с 1491 по 1493 год — страницы за страницей.

Люди не хотят представлять Алессандру Скала монахиней.

Алессандра Скала — это то, что мы искали: женщина Возрождения из наших грез, из грез любой эпохи — от Полициано до наших дней. Она блестяща, красноречива, влиятельна, воплощает идеалы учености и самосозидания — и при этом почти чистый лист. У нас есть струящиеся золотые локоны из романтических поэм и голливудских костюмных драм, рядом с ней — волнующие герои, поэты, крестоносцы, и у нас нет ни одной записи ее мыслей, кроме одного безупречно отстраненного стихотворения, где она велит Полициано хранить верность Афине, и письма, доказывающего, что этот идеал разрывался между ученостью и брачным путем, который воображение быстро помечает как любовь. Она может быть кем угодно. В 1491 году — Сапфо; в 1925-м — Джульеттой; в 1985-м — протофеминисткой, доказывающей величие женщин.

Вот почему с ней нужно быть такими осторожными. Как указывает Лиза Джардин, Алессандра Скала не была крупным автором; она заслуживает лишь краткой заметки в энциклопедии ренессансных гуманистов, но не в этом контексте о ней говорят. Ее имя появляется рядом с именами принцессы Ипполиты Марии Висконти Сфорца, Виттории Колонны и Катерины Сфорца — рядом с легендами, которые дают нам Великую Женщину Ренессанса в пару к Великому Мужчине Ренессанса. Монастырь приходится замалчивать, потому что (как и Савонаролу) наш модернизирующийся Ренессанс не может принять, что годы изучения греческого и латыни у Алессандры Скалы затмили годы, проведенные в такой средневековой на ощупь обстановке, как монастырь. Возможность того, что Алессандра Скала наслаждалась монастырской жизнью, режет глаз нашим икс-факторам: самосозиданию, национализму, секуляризации. Мы не можем знать, нравилось ли ей там. Возможно, она бежала в монастырь, убитая горем из-за оборвавшейся истинной любви, а возможно, чувствовала себя освобожденной этой всецело женской интеллектуальной жизнью, свободной от назойливых поклонников — обе версии — плод воображения, и мой интерес к жизни Алессандры в Сан-Пьер-Маджоре не менее продиктован феминистскими исследованиями монастырей[296], чем интерес Дж. Пезенти в 1925 году был продиктован поднимающимся национализмом, когда он изображал местного героя Полициано Ромео, а чужеземца Марулло — Парисом, которого Джульетта никогда не могла бы полюбить по-настоящему. Вы уже знаете из знакомства со многими Лоренцо и Савонаролами, как много могут выбирать и отбрасывать описания, но с женщинами проблема усугубляется тем, как часто мы изучаем их потому что они женщины, фокусируя наши изыскания на гендерных вопросах — отношениях, чувствах, семьях, платьях, драгоценностях, гребнях, — в то время как источники сообщают нам больше о волосах Алессандры, чем о списке ее чтения или ее идеях.

Еще одно преимущество, помогающее Алессандре Скале вписаться в наши грезы: у нас нет ни одного ее портрета, так что мы всегда можем вообразить ее идеальную красоту. Почему это помогает? До сих пор существует очень мало научных работ на английском о Беатрисе Неаполитанской, дважды королеве Венгрии, и еще в 2015 году на ее странице в Википедии было сказано, что Беатриса была такой сварливой и несносной, что довела свою свекровь Елизавету Силадьи (ок. 1410–83) до смерти, и когда я проследила источник, им оказался искусствовед XIX века, утверждавший, что Беатриса выглядит довольно пухлой на своем портретном бюсте, так что, должно быть, была несносной, — предположение, выданное за факт в печати, несмотря на то что Беатриса была достаточно умна и популярна, чтобы народ Венгрии буквально позволил ей выбирать короля, потому что они так любили ее как королеву![297] Но Алессандра Скала, не имеющая портрета, всегда будет выглядеть безупречно в глазах воображения — чистый блеск без единого изъяна.

^{_{Портреты королевы Беатрисы и короля Матьяша Корвина, выполненные в 1476 году Бенедетто да Майано, который также спроектировал Палаццо Строцци}}[298].

Алессандра Скала — идеальная женщина Возрождения и по другой, более печальной причине: ее смерть в тридцать один год не заставляет нас столкнуться с тем, как многого она не смогла сделать. Она доказывает, что женщина могла быть ученой в эпоху Возрождения, а затем уходит, как подобает героине, — все еще молодой и славной. Кассандра Феделе дожила до девяноста лет, дольше, чем Франческо Филельфо, но профессионального пути для женщины-уманисты не существовало. До замужества ее приглашали ко двору Изабеллы и Фердинанда Испанских, но политика (война) помешала путешествию. В 1521 году, овдовев, с увядшей репутацией и потеряв имущество при кораблекрушении, она снова попыталась найти работу (дипломат? наставница? профессор? придворная?), но ничего не смогла найти (проклятый гендер!) и в конце концов написала папе Льву X (папе из Медичи), который не ответил, потому что скоропостижно скончался, затем следующему папе Павлу III (Алессандро Фарнезе, 1468–1549), который предложил ей работу (секретарем? написать эпос? наставницей папских племянниц?) — управлять сиротским приютом, респектабельным занятием для вдовы, но не для знаменитой ученой. Возможно, ей это нравилось, она учила маленьких девочек-сирот латыни — мы не знаем, хотя мы знаем, что грамматика и риторика были ядром studia humanitatis, и у нас есть совет Бруни, что женщинам следует изучать «богословие и моральную философию», но их следует активно «отрывать» от попыток освоить геометрию, арифметику, астрологию или (увы) риторику, которую Бруни называет бесполезной для женщины, «которая никогда не увидит форума… это настолько далеко от забот женщины, что, если бы она, говоря, энергично жестикулировала руками и выкрикивала с яростным нажимом, ее, вероятно, сочли бы безумной и подвергли бы принудительному лечению. Состязания на форуме, как и состязания на войне и в битве, — это сфера мужчин»[299]. Бруни был в могиле задолго до рождения этих женщин, но помните, как Полициано хвалил осторожные, скромные жесты Алессандры на сцене в роли Электры, даже когда она играла женщину, чье публичное проявление страсти превращает всю пьесу в одну долгую сцену безумия?

Кассандра Феделе вышла на венецианский форум еще один раз, в 1556 году, после своего девяностолетия, когда женщину, которую в двадцать лет приглашали обратиться к венецианскому Сенату с речью об образовании для женщин, снова пригласили выступить публично — приветствовать прибывшую королеву Польши Бону Марию Висконти Сфорца (внучку нашей Ипполиты Марии). Несомненно, Светлейшая Венецианская республика не открыла знаменитой своей ученостью королеве, как мало они поддерживали собственную Женщину Возрождения, когда выставили ее, чтобы доказать, что она у них есть, — мы слишком часто поступаем так же.

Раффаэлло Маффеи (1451–1522), прозванный Вольтеррано, был плодовитым учёным, переводчиком, биографом и автором умопомрачительно амбициозной и популярной латинской энциклопедии обо всём на свете[300], работал в Ватикане при диких понтификатах Павла II (затворник-венецианец), Сикста IV (Папа-воин!), Иннокентия VIII (Король-бревно), Александра VI (очень, очень, очень…) и Юлия II (Папа-воин 2: войны становятся всё страннее!). Он был близким другом Марулло и его жены Алессандры Скала. Он был свидетелем жесточайших гонений на учёных в своём столетии, заговора Пацци, вступления французской армии в Рим, разграбления папского дворца в 1503 году — и вошёл в историю как мелкая фигура, о которой никто особенно не заботится и которую мало кто изучает[301].

Мы многое узнаём о мифе о Возрождении, посещая такие фигуры, как Полициано и Алессандра Скала, которые укрупняются, потому что вписываются в этот миф, но мы узнаём не меньше и от другой половины — от фигур вроде Франческо Филельфо и Раффаэлло Маффеи, которые не попадают ни в канон, ни в учебник, ни на пешеходную экскурсию, потому что они — не то, что люди хотят видеть, когда мы, современные, оглядываемся назад в поисках колыбели современности.

Почему Раффаэлло Маффеи канул в безвестность? Я думаю, на то есть четыре причины, и сам их диапазон красноречив:

1. Он был чрезвычайно набожен. Не в драматической, огненной манере реформатора вроде Савонаролы, а в тихой, традиционной, доброй католической манере, в которой нет ничего весёлого.

2. Он критиковал Помпонио Лето, а мы любим Помпонио Лето.

3. Его критиковал Эразм, а мы обожаем Эразма.

4. Форматы и очевидные темы его трудов активно отталкивают любого, кто ищет новаторства золотого века Возрождения.

Это посмертные проблемы наследия Маффеи, и, пока мы рассматриваем нашего малоизвестного учёного и его интересные времена, вы уже достаточно знаете о Возрождениях, чтобы заметить мелкие детали, которые станут решающими между славой, как у Полициано, и забвением.

А теперь: Работа в Ватикане, ок. 1500 года, она же — ужасные, отвратительные, скверные, очень плохие четыре с половиной десятилетия Рафаэлло Маффеи.

Семья Маффеи происходила из Вольтерры, небольшого тосканского городка близ Флоренции, поэтому Рафаэлло известен также под классицизирующим именем иль Вольтеррано (чувак из Вольтерры), по тому же принципу, что и прозвища по месту рождения — Аретино (чувак из Ареццо), Полициано (чувак из Mons Politianus, то есть Монтепульчано) и, разумеется, прозвище Чезаре Борджиа — Валентино (поскольку он был архиепископом Валенсии). Отец Рафаэлло, Герардо Маффеи (1408–66), родился в один год с Алессандрой Строцци, женился на доброй вольтерранской девушке, Лючии ди Джованни Секьери, и к 1430-м годам перебрался в Рим, чтобы сделать карьеру ватиканского бюрократа. Герардо неуклонно поднимался по службе при веренице колоритных пап, о которых мы ещё не говорили: Евгении IV (боровшемся с последствиями схизмы и Миланской Гадюкой Висконти), Николае V (начавшем отстраивать Рим и основавшем Ватиканскую библиотеку), Калликсте III (первом папе из рода Борджиа), а затем Пии II (потрясающем уманисте, учёном и порнографе, оставившем эпические откровенные папские мемуары), который сделал Герардо профессором права и папским секретарём. Для такого маленького городка, как Вольтерра, иметь земляка, имеющего доступ к ушам пап и кардиналов, было большим преимуществом, так что Герардо был видной фигурой в Вольтерре, продвигая интересы города, курсируя между родным краем и папским престолом. Герардо умер в правление Павла II (замкнутого венецианца-антилатиниста, предшествовавшего Сиксту).

Четыре сына Герардо, вероятно, родились в Риме, но считались вольтерранцами (как Петрарка считал себя флорентийцем, а Марулло — греком). Таким образом, семья входила в те 80 процентов населения Рима, которые не были римлянами. Один брат умер молодым, но остальные — Антонио, Рафаэлло и Марио — пошли по стопам отца на папскую службу. Младший, Марио, стал священником (идеально для продвижения в Ватикане), старший, Антонио, женился, чтобы продолжить род, а Рафаэлло, средний, поначалу держал обе возможности открытыми; никогда не знаешь, что семье понадобится больше — внуки или жирные церковные оклады.

Марио и Рафаэлло (а также, вероятно, Антонио, но об Антонио мы знаем меньше по причинам) обожали учёность, и Рафаэлло овладел греческим настолько, что переписывался на древнегреческом с Полициано. Будучи подростком, он посетил по меньшей мере одно из классицизирующих празднований в честь Ромула — легендарного основателя Рима — проводившихся Римской академией, кружком уманистов во главе с блестящим филологом Помпонио Лето (1428–98). Лето (тот самый, чьи фразы я посылаю знакомым учителям латыни, чтобы наказать нарушителей спокойствия) был лучшим учеником одного из самых прославленных мастеров-лингвистов, которых когда-либо порождала studia humanitatis, — Лоренцо Валлы (1407–57)[302] и, подобно своему учителю, целиком посвятил себя реконструкции классической латыни и грамматики^{41}. Римская академия Лето выпускала выверенные тексты, комментарии, печатные издания, а также была ренессансным неоклассицизмом в его наиболее ревивалистском проявлении: ставила пьесы, отмечала античные (языческие) праздники, воспроизводила римские (языческие) церемонии и давала друг другу греческие и латинские (языческие) имена, при этом к Помпонио Лето, как к главе, обращались Pontifex Maximus — титул верховного жреца Древнего Рима[303]. В 1466 году Лето, находясь в Венеции по пути на восток для изучения греческого, был арестован и привлечён к суду за содомию и совращение своих учеников, а в Риме в 1468 году нелюдимый и антиучёный папа Павел II (замкнутый венецианец) собрал ключевых членов академии Лето, обвинил их в ереси и заговоре с целью его убийства и подверг пыткам. Лето был экстрадирован из Венеции в папскую тюрьму. Рафаэлло — едва семнадцатилетний — арестован не был, но массовые преследования наиболее пропаганских членов его учёного мира оказали долговременное влияние, и его позднейшие комментарии о Лето и этом инциденте будут доминировать в его посмертной репутации.

Затем наступил 1472 год — разграбление Вольтерры. Это был тот случай с алюминиевыми копями, когда Лоренцо Медичи нанял своего крестного отца-кондотьера Федерико да Монтефельтро, чтобы запугать город, и запугивание переросло в разграбление. Братья Маффеи были в Риме, но, несомненно, потеряли друзей, союзников, вероятно, собственность и увидели, как суверенитет их родины рухнул; отныне Вольтерра стала флорентийским владением. Герардо к тому времени уже умер, и юный Марио, вероятно, всё ещё жил с матерью и дедом, тогда как Рафаэлло жил с Антонио в доме близ Пантеона в Риме, где находился печатный станок, на котором они печатали книги для нужд папских секретарей.

Антонио Маффеи часто ошибочно принимают за священника, поскольку он занимал церковные должности, но он был женат на Катерине Кортези, дочери из другой семьи, влиятельной в ватиканской бюрократии. Её род имел связи с одной из самых могущественных патронажных сетей в Риме — сетью делла Ровере и Риарио, получившей новую силу после избрания Сикста IV (Боевого Папы на подъёме). Фракция делла Ровере завербовала Антонио для участия в заговоре Пацци, используя его обиду на разграбление Вольтерры. Так, в 1478 году, когда Рафаэлло было двадцать семь, Антонио был одним из тех, кто выхватил кинжал во время причастия, нанёс несмертельный удар в горло Лоренцо Медичи и был остановлен от добивания жертвы Полициано, бросившимся между ними. Антонио сумел несколько дней скрываться, но был схвачен, изувечен и повешен, оставив вдову Катерину с двумя маленькими детьми и третьим на подходе; если наши описания полны, Антонио не считался достаточно важным, чтобы его труп появился на жуткой фреске Боттичелли с изображением казнённых заговорщиков (это одно из произведений искусства, которое, как мы знаем, Савонарола действительно уничтожил).

После нападения месть Флоренции распространилась не только на убийц, но и на их семьи и сообщников как во Флоренции, так и за её пределами — один из бежавших заговорщиков добрался аж до Константинополя, но был пойман и отправлен обратно османским султаном, такова была сила влияния Медичи. Однако Рафаэлло, несмотря на прямое участие его брата, не только пощадили, но и получил от Лоренцо письмо с соболезнованиями по поводу смерти брата. Письмо было настолько изящным, что, как позже писал Рафаэлло, он сначала принял его за письмо Полициано. Это замечание, сделанное годы спустя в рассказе Рафаэлло о пацциевской неразберихе в его энциклопедической статье о Флоренции, подтверждает, что к году заговора он уже состоял в переписке с Полициано и другими флорентийскими уманистами и был достаточно важной фигурой в Риме, чтобы Лоренцо написал ему во время кризиса, хотя вопрос о том, ценил ли Лоренцо учёность и дружбу Рафаэлло или его влияние в Ватикане, зависит от того, в какого Лоренцо вы верите. (Действительно ли Рафаэлло принял письмо Лоренцо за письмо Полициано, или это была лесть? Это зависит от того, в какого Рафаэлло вы верите.)

В следующие несколько лет, 1478–1480, пока Лоренцо совершал свою драматическую поездку в Неаполь, а напряжённость после заговора Пацци угрожала Лодийскому миру, Раффаэлло совершил своё единственное путешествие за пределы Италии, поступив на службу к кардиналу Джованни д’Арагона Неаполитанскому (1456–1485), младшему брату мужа принцессы Ипполиты Марии, наследного принца Неаполя Альфонсо. Раффаэлло сопровождал своего нового покровителя в Венгрию, чтобы навестить уже не маленькую младшую сестру кардинала, королеву Беатриче, и её мужа Матьяша I Корвина, Ворона-короля. Визит Раффаэлло, несомненно, был желанным для короля и королевы с их живым интересом к науке и собиранию библиотек, но обстановка, вероятно, была напряжённой: за пять лет брака так и не появилось наследников, и Матьяш только что начал продвигать своего незаконнорождённого сына от любовницы — шаг, не суливший ничего хорошего союзу Неаполя и Венгрии. Во время этого визита Раффаэлло также столкнулся со страхами и давлением, вызванными экспансионистской угрозой Османской империи для Венгрии, о чём он позже расскажет в своей энциклопедии. И там он, безусловно, видел здания и предметы в знакомом тосканском стиле, созданные нашим другом-краснодеревщиком Манетто Аманатини или его подмастерьями — Аманатини умер там примерно двадцатью пятью годами ранее.

Вернувшись в Италию в 1480 году, Раффаэлло воссоединился со своим младшим братом Марио, работавшим в Ватикане в последние годы правления Сикста, а затем при Иннокентии VIII (Короле-Улитке). В 1485 году папа Иннокентий и делла Ровере развязали Заговор баронов против Неаполя, и в том же году умер покровитель Раффаэлло, кардинал Джованни Неаполитанский (в ходе эпидемии лихорадки в Риме). Даже после смерти кардинала Раффаэлло оказался в сложном положении, имея связи с двумя противоборствующими сетями покровителей: папа Иннокентий и делла Ровере были на одной стороне войны, а Неаполь и Тоскана — на другой (объединённые тем, что и Медичи, и наследники Неаполя имели кровь Орсини). В этот опасный период Раффаэлло начал жертвовать деньги на восстановление общины клариссинок в Вольтерре (женской ветви францисканцев) и подумывал о том, чтобы самому стать францисканцем, но решил против этого — момент, предвещавший духовную направленность его дальнейшей жизни и сочинений. Даже монашеская жизнь в то время не могла быть полностью аполитичным решением, поскольку фракция делла Ровере была тесно связана с францисканцами (оба «папы-воителя» были францисканцами), а Неаполь имел прочные связи с поддерживаемыми Испанией доминиканцами (кардинал Карафа Неаполитанский, глава доминиканцев, был кровным родственником святого Фомы Аквинского, отсюда и заказ той фрески, где святой Фома прерывает Благовещение, чтобы представить его Деве Марии)[304].

Вместо того чтобы вступить во францисканский орден, Раффаэлло женился на Тите ди Бартоломео Минуччи, вольтерранке из хорошей семьи (выбор, совершенно непохожий на брак его брата, породнившегося с ватиканской куриальной семьёй из круга делла Ровере). Она постоянно оставалась в Вольтерре, воспитывая их дочь Лючиллу (был также сын, умерший в младенчестве), в то время как Раффаэлло продолжал работать в Риме, но всё больше времени проводил в Вольтерре, особенно после смерти своего временного покровителя, кардинала Джованни Неаполитанского. Решение Раффаэлло жениться обычно объясняют чувством долга продолжить род Маффеи после смерти старшего брата, и он никогда не жил с женой сколько-нибудь продолжительное время — на самом деле Антонио оставил троих детей, но именно дочь Раффаэлло Лючилла и её муж Паоло дель Бава Рикобальди (ещё один ватиканский бюрократ) стали в итоге наследниками семьи Маффеи. Раффаэлло продолжал обмениваться учёными письмами на латыни и греческом с видными уманистами, демонстрируя редкую способность сохранять дружбу даже тогда, когда между друзьями вспыхивали распри, как это случилось с Полициано и Марулло.

Какие ещё приключения ждали нашего учёного? Во-первых, 1492 год: смерть Лоренцо и избрание Александра VI. Папа Борджиа стремительно преобразил Ватикан и Рим, заменив сторонников делла Ровере своими союзниками и работая над ослаблением могущества великих городских семейств — Колонна и (несмотря на прежний брачный союз) Орсини. Ещё до своего избрания Родриго Борджиа долгое время был вице-канцлером Церкви — административная должность, делавшая его знакомой фигурой для таких чиновников, как братья Маффеи, чья карьера, таким образом, была в безопасности при его правлении. Однако Раффаэлло позже описывал понтификат Борджиа как ещё более худшую стадию упадка, который, по его мнению, начался при Павле II (замкнутом, не любившем латынь венецианце), открывшем врата разложению тем, что заботился о вере меньше, чем о дворцах, коллекционировании произведений искусства и своей шляпе, усыпанной бриллиантами.

Папа Александр немедленно назначил двенадцать своих приспешников новыми кардиналами — двенадцать! — и быстро возвысил своих незаконнорождённых детей. Папские бастарды не были новостью — для таких чиновников, как братья Маффеи и их коллега, хормейстер Жоскен Депре, сын папы Иннокентия Франческетто Чибо (ок. 1450–1519) был постоянным присутствием (и досадой): тщеславный, бесполезный, избалованный принц, который однажды попытался ограбить папскую казну своего отца, чтобы расплатиться с карточными долгами (однажды он проиграл 40 000 дукатов за одну ночь! 40 миллионов долларов!). Тем не менее Иннокентий сделал своего сына графом Латеранского дворца, и юноша женился на второй дочери Лоренцо, Маддалене Медичи (1473–1528), с приданым в 4 000 (4 миллиона долларов) — взятка Лоренцо Иннокентию в обмен на назначение его сына, юного Джованни «Льва» Медичи, кардиналом.

Но дети папы Александра отличались от эгоистичного и безответственного Чибо. Хуан/Джованни (сделан герцогом и командующим папскими армиями), Чезаре/Цезарь (сделан кардиналом) и Лукреция (выданная замуж за могущественных мужей) — все они сами по себе были честолюбивыми, деятельными политическими умами, партнёрами в планах Александра, как некогда племянники Сикста были партнёрами в его.

Александр привёл в Ватикан и ещё одну спутницу: свою новую любовницу, блистательную, легендарную красавицу Джулию «Ла Белла» Фарнезе (1474–1524), которая, словно жена, открыто участвовала в управлении Ватиканом и патронажной сетью Борджиа. Она даже родила Александру дочь — Лауру — во время его понтификата! Связи Джулии с могущественным римским родом Фарнезе укрепили позиции Борджиа в городе. (Простите, у меня нет более достойного сравнения, но если великие соперничающие дома Рима — Орсини и Колонна — это «Кока-Кола» против «Пепси», то Фарнезе в то время можно сравнить со «Снэпплом»: не их лиги, но всё равно гигант в своём роде.)

В 1494 году явились два апокалиптических всадника: сначала чума в Риме, затем война в масштабах, невиданных в недавней памяти: французское вторжение. В Риме это были дни ужаса, когда день за днём приходили вести, рассказывавшие Рафаэлло о победах французов в Генуе, о смерти Полициано, о разграблении и резне в крепости Мордано, о смерти Пико, об изгнании Медичи из Флоренции и о вмешательстве Савонаролы, которое, хоть и стало радостным днём для Флоренции, означало, что могущественный город не замедлит продвижение французов к Риму. Король Карл привёз в святой город не только войска и пушки, но и своего союзника Джулиано делла Ровере, которого, по слухам, Карл намеревался силой посадить на престол Святого Петра, так что Рафаэлло и Марио, должно быть, проводили мучительные ночи, гадая, что свержение папы будет означать для его приближённых, особенно учитывая их смешанные связи с Неаполем, Флоренцией и домом делла Ровере через участие Антонио в заговоре Пацци. Готовность папы Александра отдать Неаполь Карлу спасла Рим от французов, но войны в Италии и состояние страха в Риме продолжались, пока фракция Борджиа боролась и подавляла тех, кто выступал против них, как в Риме, так и за его пределами.

И вот, 14 июня 1497 года: любимый сын и наследник папы Хуан Борджиа (я использую его испанское имя, потому что слишком много Джованни!) был найден мёртвым, плавающим в Тибре, с перерезанным горлом, девятью ножевыми ранениями и полным кошельком золота. Одна из самых захватывающих детективных загадок в истории (главные подозреваемые: Орсини, Колонна, Висконти Сфорца, множество разгневанных римлян и оба брата Хуана), этот кризис положил начало новой фазе экспансии Борджиа, когда другой сын Александра, Чезаре «Валентино» Борджиа, наконец стал военным лидером семьи. Чезаре сложил с себя кардинальский сан (первый в истории, кто это сделал), женился на французской принцессе, получил титул герцога Валентинуа (выбранный французским королём полушутя, поскольку делал бывшего архиепископа Валенсии дважды «Валентино») и теперь, с французскими армиями за спиной, продолжил выкраивать королевство Борджиа, захватывая город за городом. День в 1496 году, когда (случайный?) взрыв в папской крепости Кастель-Сант-Анджело прогремел в кабинетах братьев Маффеи, вероятно, всё ещё казался им спокойным днём.

Ещё более лично неприятным для Рафаэлло в тот же период, должно быть, стало продвижение Борджиа одного из его немногих учёных врагов, Анния из Витербо (1437–1502). Анний — увлекательная фигура, доминиканский учёный и уманиста, который подделывал древние документы и фальсифицировал археологические памятники, изобрёл этрусский язык и использовал всё это для продвижения ложной истории древнего мира, в которой его родной Витербо был истинным центром вместо Рима. Когда Анний опубликовал это в своих «Древностях» в 1498 году, Рафаэлло немедленно разоблачил это как подделку, но многие были обмануты, и именно этого шарлатана Борджиа избрал магистром Священного дворца — богословом папы и самым влиятельным богословским авторитетом в Церкви. Рафаэлло — теперь подчинённый шарлатана! — начал проводить больше времени в Вольтерре, вдали от Рима, и его дом там стал частой остановкой для уманисти. Так, именно в Вольтерре в апреле 1500 года Рафаэлло пытался, но безуспешно, убедить своего друга, поэта-солдата Марулло, не выезжать под проливным дождём на битву с Чезаре Борджиа, незадолго до трагического утопления Марулло, которое сделало вдовой Алессандру Скала.

12 августа 1503 года: папа Александр и Чезаре Борджиа оба заболели, и Александр умер шесть дней спустя, в то время как герцог Валентино медленно выздоравливал. Римская чернь традиционно отмечала смену пап беспорядками и грабежами, особенно опустошая бывшую резиденцию только что избранного папы, которому больше не понадобятся его земные блага, но на этот раз всё было иначе. Весь Ватиканский дворец был разграблен, папские сокровища унесены силами Борджиа, дворцовой прислугой и просто бунтовщиками. Разграбление было столь тщательным, что тело папы Александра позже нашли завёрнутым в ковёр, без единого предмета мебели, поскольку слуги Борджиа, испуганные грядущими мрачными днями, схватили всё ценное, что могли унести. Позднейшая история пап, написанная Рафаэлло, ярко описала почерневший, вздувшийся труп Александра, выставленный на ступенях, явно истолковывая состояние тела как свидетельство порочности, противоположное нетленности и «запаху святости», которые, как считалось, отмечали тела умерших святых.

Рафаэлло также описывает всеобщее чувство надежды, когда он, Марио и все в Риме услышали, что, поскольку Чезаре Борджиа всё ещё был сильно ослаблен после трапезы, убившей его отца, а фракции Борджиа и делла Ровере зашли в тупик, Коллегия кардиналов избрала компромиссного папу, Франческо Тодескини Пикколомини, ныне Пия III (1439–1503). Это был племянник блестящего и учёного папы-гуманиста Пия II, который продвигал отца Маффеи, Герардо, и которого Рафаэлло позже прославил в своих жизнеописаниях пап как последнего представителя золотого века до деградации Рима (а также папу, которого встретила плагиативная версия одной из его собственных речей о послушании). Но Чезаре Борджиа выздоровел и остался достаточно сильным, чтобы заставить папу Пия вновь утвердить его командующим папскими армиями, и Рафаэлло описывает, как герцог Валентино носится по Ватиканскому дворцу, убивая союзников Орсини, которые пытались отомстить за тиранию Борджиа.

Менее чем через месяц Учёный-Папа 2 скончался, «к скорби всех добрых людей», — сообщает Рафаэлло.

Вторые папские выборы 1503 года. Двое выживших братьев Маффеи снова затаили дыхание. Снова патовая ситуация: Борджиа против делла Ровере. Когда поднялся белый дым, Джулиано делла Ровере даже не сменил имени, так что после покорения Александра и нашего короткого вздоха благочестивого Пия явился новый император — папа Юлий II (Папа-воитель 2: Время пришло). Весть опередила подробности: фракции объединились, Юлий пообещал Чезаре Валентино Борджиа, что тот сохранит свои должности, завоёванное королевство, командование папскими армиями и что вдвоём они сделают и земли Рима, и королевство Борджиа могущественными государствами, которым стоять веками. В течение нескольких дней Юлий нарушил слово, лишил Валентино всех титулов, а в следующие месяцы изгнал его с земель, распустил завоевания Борджиа, даровал глоток драгоценного мира… и немедленно принялся отвоёвывать всё это заново, приглашая все державы Европы присоединиться к нему в усмирении старых врагов в этой новой войне.

Как и его дядя Сикст IV, Юлий II воспринимается иначе, если сначала изучать Рим и видеть всё его великолепное искусство (потолок Сикстинской капеллы, «Афинскую школу» Рафаэля), но совсем иначе — если читать поздний отчёт Рафаэлло[305]. Юлий щедро тратил на строительство, древности и нанимал многих уманиста, но когда Микеланджело спросил, какую книгу Его Святейшество желает держать в своей портретной статуе, Юлий ответил: «Дай мне меч, я не учёный». Юлий также, как известно, говорил, что не знает латыни, что — для человека, обученного в латинских схоластических классах и проводившего часы за мессой, читая латинские тексты, — на самом деле означает не «не знаю латыни», а «я буду оплачивать счета, и вы должны начинать свои книги с посвящений о том, как я замечателен, но не ждите, что я на самом деле прочту эту чёртову книгу! И нет, я не желаю обсуждать с вами причастия, отстаньте!»

В 1506 году — на третий год правления Юлия — Рафаэлло сделал его адресатом своего главного труда, энциклопедических «Городских комментариев» (Commentaria Urbana), колоссального по амбициозности сборника историй, биографий и даже научных сведений, который переиздавался целое столетие, а выдержки из него использовались ещё дольше. Посвятительное обращение энциклопедии к папе Юлию выражает надежды Рафаэлло на то, что новый папа, избранный Провидением, сможет принести Риму исцеление и что, перечисляя не только добрые дела, но и порочные, примеры из энциклопедии смогут показать как моральные опасности, которых правителю следует избегать, так и добродетели, которым стоит следовать. В том же году Рафаэлло покинул Рим, навсегда перебравшись в Вольтерру, с горечью, которую ёмко выражает его позднейшее замечание, что Юлий II был человеком, который даже не удосуживался читать названия книг, ему посвящённых.

Сочинения Рафаэлло за последние пятнадцать лет его жизни в Вольтерре показывают, что неблагодарность Юлия при получении «Городских комментариев» была лишь последней каплей, переломившей хребет усталому верблюду. Рафаэлло пришёл в ужас за свою душу в море коррупции вокруг Ватикана. Его статьи о папах в «Городских комментариях» уже выказывают отвращение, но, находясь на ватиканской службе, он писал осторожно — теперь же мог писать свободнее о вырождении папства и необходимости восстановления Церкви. В Вольтерре Рафаэлло продолжал принимать у себя уманиста, основал школу, где преподавал studia humanitatis местной молодёжи, помогал в обновлении городского собора и оплатил реконструкцию большой церкви для общины монахинь, которую поддерживал двадцать лет. Папская служба хорошо оплачивалась, и столь щедрые пожертвования святому ордену были, безусловно, смесью благотворительности и угрызений совести после долгих лет прибыльного соучастия в ватиканской коррупции. Рафаэлло также разошёлся с женой Титой (похоже, по обоюдному согласию), чтобы жить как монах-сервит (один из орденов, наименее вовлечённых в ту пору в высокую политику), посвятив себя науке, пока Тита управляла семьёй.

В эти годы Рафаэлло перевёл Гомера, Ксенофонта, Прокопия, святого Иоанна Дамаскина и святого Андрея Критского, написал богословский трактат «О христианском установлении» (De Institutione Christiana), а также подготовил и издал крупное собрание сочинений святого Василия Великого, занимаясь классической и религиозной учёностью как единым предприятием, сосредоточенным на добродетели и душе. Он также писал о чувстве вины за то, что живёт в покое, пока его выживший брат Марио остаётся в улавливающем души Ватикане, зарабатывая деньги для семьи. Не следует забывать и о том, что в эти годы по всей Италии бушевали хаотические войны Юлия II по расширению Папской области. Медичи со времён возвышения Савонаролы оставались в изгнании, оставив Флоренцию республикой, но теперь они помогали папе Юлию (старые враги объединились ради военной добычи) в обмен на папские войска, которые в 1512 году захватили Флоренцию, восстановив власть Медичи над городом и его владениями, включая Вольтерру.

В 1513 году Рафаэлло, как и многие учёные, обрадовался смерти Юлия II и избранию Джованни Медичи, второго сына Лоренцо Медичи, прозванного «Львом», папой Львом X (1475–1521). Новый папа любил латынь и греческий, был воспитан Полициано и сформирован отцом, который поощрял учёность и мир и написал Рафаэлло сочувственное письмо о смерти Антонио, когда шея Лоренцо ещё была перевязана после удара ножом Антонио (хотя, было ли это искренним сочувствием или продуманной стратегией, зависит от того, в какого Лоренцо вы верите). Лев X был адресатом некоторых из последних и самых оптимистичных богословских трудов Рафаэлло; сам Рафаэлло написал биографии Юлия и Льва, критикуя Юлия за пренебрежение благочестием и учёностью в пользу политики и войны, и восхваляя щедрость и милосердие Льва, хотя и критикуя (осторожно — этот папа был ещё жив) его расточительство и его войны. Лев, как и каждый папа со времён Сикста, снова попытался использовать нестабильность Центральной Италии для расширения Папской области и получения дворянских титулов для своих родственников.

В 1517 году кризис разразился снова, причём двояко. Местный кризис представлял собой заговор с целью убийства папы Льва, возглавленный членами фракции делла Ровере и другими знакомыми подозреваемыми. Более отдалённый кризис был связан с неким Мартином Лютером в Германии. Между 1517 и 1520 годами, по мере распространения критики Лютером Церкви, Рафаэлло сочинил Nasi Romani in Martinum Lutherum Apologeticus — своеобразное произведение, в котором, говоря от лица Носа Рима, он защищается от того, что считает двойной атакой Лютера на неразделимые классическую и христианскую традиции. Сообщается, что Рафаэлло умер с запахом святости, который отмечает кончину святых; его брат Марио построил ему великолепную гробницу и возглавил кампанию за его канонизацию.

Рафаэлло Маффеи пережил и описал все эти захватывающие кризисы, но когда я впервые упомянула кому-то в Исторической лаборатории, что подумываю поработать над Маффеи, я получила ответ: «Это не тот ли парень, который придирался к Помпонио Лето?» Итак, давайте ещё раз взглянем на четыре вещи, которые, на мой взгляд, сделали Рафаэлло непопулярным:

1. Он был суперблагочестивым, в тихом, традиционном, совсем не весёлом смысле.

2. Он критиковал Помпонио Лето.

3. Его критиковал Эразм.

4. Форматы и очевидные темы его трудов отпугивают любого, кто ищет золотой век.

Благочестивую часть вы уже видели: монашеские наклонности Рафаэлло, его богословские труды, смешение Отцов Церкви с языческими авторами. Сочинения Рафаэлло перекликаются со многими из тех (менее весёлых) пассажей Петрарки, где тот боится, что любить Цицерона слишком сильно — грех, и подражают религиозным произведениям вроде петрарковского Secretum, посвящённого Августину и Боэцию. Для тех, кто хочет видеть в Возрождении колыбель секуляризации, благочестие клеймит Рафаэлло как чужака или противника — точно так же, как служба Филельфо при герцоге исключает его из протодемократических Ренессансов, хотя и благочестие, и служение монархии отнюдь не были занятиями маргиналов, если подсчитать, какая доля учёных Возрождения этим занималась. Благочестие Рафаэлло не могло сделать его популярным и в эпоху Реформации, как это случилось с Савонаролой, — он жил достаточно поздно, чтобы нападать на Лютера и (мягко и осторожно) защищать традицию и Рим, а Контрреформация не могла извлечь большой пользы из того, кто так сильно критиковал пап. В 1722 году вышла одна неудачная биография Рафаэлло — пропагандистский труд епископа Бенедетто Фалькончини, уроженца Вольтерры, который лоббировал канонизацию своего земляка, преувеличивая все благочестивые черты, в которых более поздние историки были не заинтересованы, и тем ещё больше запутывая дело.

Насчёт «А разве это не тот парень, который придирался к Помпонию Лету?» Рафаэлло действительно критиковал Лета: его энциклопедия включает краткие статьи о современных учёных, а также о папах и древних, и почти все статьи об учёных положительны, но в статье о Лете Маффеи подчеркнул, что Лет «не знал греческого» (Рафаэлло больше ни у кого не выделяет этот недостаток — только у Лета), что он наслаждался показным выставлением напоказ любого архаичного или причудливого латинского оборота, который ему попадался, и что его церемония в честь дня рождения Ромула была «началом упразднения христианской веры».

Арест Лета и его академии был самым показным гонением на классические штудии в тот период, с примесью подавления гомосексуальности и религиозного вольнодумства, так что симпатии истории по праву на стороне Лета. Из-за этого критика Рафаэлло выглядит как одобрение репрессий. На самом деле Рафаэлло не хвалил арест Лета и критиковал папу Павла куда резче, чем Лета, называя Павла корнем всего упадка той эпохи. Он также был прав в том, что религиозные взгляды Лета были радикально гетеродоксальны — и это тот самый Лет, чьи чудовищные предложения достаточно жестоки, чтобы наказывать ими студентов-латинистов[306]. Однако, сколь бы точными ни были критические замечания Рафаэлло в адрес Лета, наш вольтерранец не был на радикальной, весёлой, реконструкторской стороне раскола среди римских уманисти, — факт, который не снискал ему любви потомков.

Эразм не упоминался в моём рассказе о жизни Рафаэлло Маффеи, так при чём же он тут? Потому что Эразм (1466–1536) написал житие святого Иеронима, в котором раскритиковал статью об Иерониме в «Комментариях» Маффеи, а также исправил некоторые ошибки в переводе Маффеи из Василия Великого. Да, но разве уманисти не критиковали друг друга постоянно? Спор Полициано с Бартоломео Скалой из-за рода слова «комар» был скандалом, сделавшим репутацию, — и Полициано, и Скала до сих пор прославлены. Всё это так, но есть разница между придиркой к одному окончанию и обвинением во множестве ошибок перевода, и быть раскритикованным Полициано — совсем не то же самое, что быть раскритикованным Эразмом, «князем гуманистов», единственным учёным за всю историю, столь всеобъемлюще любимым, что Европейский союз смог договориться назвать свою стипендиальную программу в его честь (не Платона, Цицерона, Галилея, Канта, Юма или Вольтера — Эразма)[307].

Если не считать Макиавелли (его случай особый), влияние Эразма на порядок превосходит влияние других деятелей Возрождения: потрясающе плодовитый автор, редактор и стилист, любимый за остроумие, благочестие, человечность, учебники красноречия, энциклопедическое знание классиков, чьи публикации в конце 1500-х годов составляли до 30 процентов всех печатаемых книг! Даже когда попытки Эразма примирить Лютера с папством вынудили обе стороны формально осудить его, обе стороны всё равно любили этого «друга-врага», и Инквизиция всё равно позволяла католикам преподавать и читать его труды — нужно было лишь ритуально вычеркнуть его имя с титульного листа. Его учёность безупречна, корпус текстов огромен, но опыт, который помог мне по-настоящему понять, почему влияние Эразма было столь особенным, случился несколько лет назад, во время изнурительного послеобеденного часа за письменным столом, когда я продиралась сквозь кипу чрезвычайно однообразных издательских предисловий из школьных изданий Эпиктета XVI века. Я устала, чувствовала, как моя способность разбирать латынь тает с каждой минутой, как вдруг одно из предисловий оказалось ясным, гладким, лёгким для чтения — не простым и не вычурным, просто прекрасным, изящным и приглашающим, словно выходишь на ветреный внутренний дворик из душной комнаты. Я воскликнула вслух: «Это великолепно! Кто… а, это Эразм». Так что когда этот князь гуманистов сказал, что Рафаэлло Маффеи допустил ошибки в своей учёной работе, эта критика имела на порядок больший охват, чем когда-либо имели труды самого Маффеи, и на протяжении столетий люди куда чаще знали Рафаэлло Маффеи как «того человека, который наделал ошибок в греческом», чем когда-либо видели его работы.

Наконец, произведения Рафаэлло трудно вписать в какой бы то ни было Ренессанс. Дело не только в том, что они не кажутся современными, индивидуалистическими, светскими, демократическими и т. д., — дело в том, что на поверхностный взгляд они даже не выглядят частью петрарковского призыва исцелить мир. Энциклопедия — это просто перечень сведений, а не моральный проект, и по самой своей природе она быстро устаревает. Большинство библиотек не хранят старые экземпляры «Британники». Сама структура Commentaria Urbana маскирует тот факт, что в ней скрыто нечто большее, чем просто список фактов о 1506 годе. Мы не ждём, что раздел под названием «география» (зевок) будет содержать микроистории потрясений Итальянских войн, что статьи об античных философах будут излагать доводы в пользу важности забытых женщин-философов древности (не думает ли он об Алессандре Скала?), а статьи о папах — набрасывать моральную историю, полемизирующую с Бруни, снова дробя историю на хорошую античность, плохое Средневековье, хороший ранний Ренессанс, а затем новое вырождение, начинающееся с Павла II в 1464 году. Commentaria Urbana Рафаэлло Маффеи, как и «Деценнале» Макиавелли, — часть удивительного момента сразу после 1500 года, когда наш долгий Ренессанс задумался о себе, уже не спрашивая, сможет ли он создать золотой век, но оценивая, не закончился ли этот золотой век, и выясняя, какие факторы заставили Италию (как сказал Эрколе Бентивольо Макиавелли) потерять так много так быстро. Погребённые в энциклопедии, эти новшества почти невидимы.

Рафаэлло Маффеи и другие уманисти писали не для наших карманных изданий в мягкой обложке, и многие из их самых изощрённых аргументов не изложены в чётких трактатах, где бы они объясняли, что думают. Не существует трактата, в котором Петрарка излагает свой проект. Огромная часть новаторской работы уманисти была выполнена в форматах, которые сегодня кажутся нам трудными или чуждыми: в надгробных речах, обмене письмами, сократических диалогах, сборниках афоризмов, учебных сочинениях, созданных для принцев и принцесс, энциклопедиях и особенно в комментариях к классикам, которые на титульной странице заявляют, что всего лишь разъясняют Вергилия, но прячут внутри радикальные новые идеи. Мы ищем новаторство в трактатах, а не в комментариях, однако самые радикальные психологические теории XV века содержались в платоновских комментариях Фичино, утилитарная этика Макиавелли распространялась через сноски в испанских изданиях Сенеки, дебаты об Аристотеле против Галилея бушевали на полях изданий Лукреция, и (я не шучу) корни деизма и атеизма распространялись в тех нудных предисловиях издателей к Эпиктету, которые я продирала[308]. Эта эпоха заботилась о древних больше, чем о современных авторах, поэтому учёный привлекал больше внимания, указывая на что-то у Вергилия, чем говоря что-то новое — вот почему книга Макиавелли о республиканском правлении называется «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия», почему так много работ Эразма было редактированием классиков, и даже почему Анний из Витербо выразил свою новаторскую историю, подделав древние труды.

Мы ищем в Ренессансе гениев, оригинальность, и в искусстве это заметно, но авторы Возрождения изо всех сил делали вид, что их новшества не новы, поэтому, когда спустя столетия историки открывают книгу, в которой сказано «это всего лишь комментарий к Сенеке»[309] или «это энциклопедия географии, составленная по античным текстам», совершенно естественно поддаться обману и решить, что мы не найдём там новаторства[310]. Commentaria Urbana не выглядит как место, где можно найти новаторскую политическую теорию или повествование о взлёте и падении Ренессанса, и из неё не получится удобной книги в мягкой обложке. В столетиях после 1700 года те произведения ренессансных уманисти, которые действительно напоминают трактаты — такие вещи, как «Государь», или (не) «Речь» (не) «о достоинстве человека» Пико, — стали доминировать в попытках понять Ренессанс, но они были совершенно нетипичны для ренессансной литературы. Даже если вы ищете что-то, что ещё не так хорошо изучено, вы гораздо скорее возьмёте тонкий и манящий трактат Манетти «О достоинстве и превосходстве человека» или двухтомную «Историю Венеции» Пьетро Бембо, чем громоздкие Commentaria Маффеи с их обманчивыми разделами «География» (на самом деле история), «Филология» (на самом деле наука и Аристотель) и «Антропология» (всё остальное).

Потребовалось несколько поколений Исторической лаборатории, чтобы такие учёные, как, в случае с Рафаэлло Маффеи, Джон Д’Амико и Элисон Фрейзер, начали читать такие необычные произведения, как его, стремясь заново заселить Ренессанс, который, как мы не осознавали, был прорежен до нетипичных произведений — прорежен как тем, как охота за икс-фактором формировала включения и исключения, так и тем фактом, что уманисти активно лгут о том, о чём их книги! Что касается нашего друга Рафаэлло, легко понять, почему он так долго пробыл в списке «не заморачиваться» у историков, но тот факт, что кто-то настолько увлекательный ждал неисследованным за кулисами, показывает, как мелочи — например, ссора между учёными 400 лет назад — могли стать той бабочкой, которая взмахивает крыльями и вызывает не дождь или солнце, а известность или безвестность, что, в свою очередь, сформировало наши сконструированные Ренессансы.

До сих пор Борджиа были врагом, тенью, опасностью, внезапно взметнувшейся трясиной войны, убийств и греха, из-за которой даже Папы-воители казались меньшим злом. Пришло время взглянуть на другую сторону.

Вы — Лукреция Борджиа (1480–1519). Вы получили лучшее образование: studia humanitatis, латынь, греческий, музыку; вы свободно владеете итальянским, испанским, каталанским/валенсийским и французским. Вы можете сочинять стихи на нескольких языках, а к двенадцати годам знали наизусть историю, правителей и династические хитросплетения всех европейских и средиземноморских держав. Вы родились близ Рима, выросли в Риме и не узнаете иного дома, кроме Рима и Италии, но вы навеки чужестранка: ваша семья — иммигранты из далёкого Арагона, который вы никогда не увидите, а если бы и увидели, тамошние жители тоже назвали бы вас чужой. Вы — принцесса ниоткуда. Вы умрёте, не дожив до сорока лет, но проживёте достаточно долго, чтобы увидеть падение ваших братьев, крушение их дел и стирание фамильного герба со всех поверхностей, до которых дотянутся римские толпы. Спустя столетия актрисы будут петь ваши скорби в ещё не изобретённых видах искусства, а историки, содравшие фасад роковой женщины, заключат, что, по сути, вы справились очень хорошо[311].

Твой род происходит из Валенсии, из высшей знати Арагона — восточной половины всё ещё объединяющейся Испании. Твой двоюродный дед, церковник-дипломат Альфонс де Борха (1378–1458), приехал в Италию, чтобы работать с королём Альфонсо Великодушным и для него, когда Альфонсо, уже будучи королём Арагона, захватил и Неаполь. Он был наставником наследника Альфонсо, Ферранте, и получил сан кардинала в 1444 году в награду за примирение короля Альфонсо с папой Евгением IV. В 1455 году он и сам был избран папой Калликстом III — за то, что был прикован к постели и, вероятно, должен был скоро умереть, а римские фракции зашли в тупик и хотели компромиссного кандидата, чтобы выиграть время, не отдавая предпочтения ни одной из сторон.

Твой двоюродный дед Калликст провёл свой понтификат, безуспешно пытаясь организовать крестовый поход для возвращения Константинополя, и продвигая своих молодых родственников, включая сына своей сестры — твоего отца Родриго Борджиа, которого Калликст сделал кардиналом и вице-канцлером Церкви, надзирателем за папскими финансами. Твой отец оказался столь искусным администратором, что его оставили на этой нудной, но важной должности Пий II (Папа-учёный), Павел II (замкнутый венецианец), Сикст IV (Папа-воитель!) и Иннокентий VIII (Король-бревно), хотя на выборах Иннокентия твой отец при поддержке Испании был серьёзным соперником за папский престол. Тебе едва исполнилось четыре года на выборах папы Иннокентия — если ты что-то и помнишь, то это суету тел, ящиков и мебели, первый из многих раз, когда ты видел, как сокровища Борджиа упаковывают на случай разграбления — странный римский обычай праздновать смену пап.

Твоей матерью была Ваноцца деи Каттанеи (1442–1518), вероятно, дочь безвестного художника из Брешии, приехавшего в Рим работать во время бума строительства новых дворцов кардиналами и послами. Предприимчивая и деловая Ваноцца использовала богатство, полученное от любовников и первого мужа (умершего до твоего рождения), чтобы приобрести несколько прибыльных гостиниц. Но ты не жила с матерью даже в раннем детстве; в твою эпоху ни один уважающий себя отец не оставил бы своих детей с женщиной, способной рожать детей вне брака! (Тот факт, что Юлий II позволил своей любовнице Лукреции Норманни на самом деле воспитывать их дочь Феличе, широко критиковался как доказательство пренебрежения отца.)

Ко времени избрания папы Иннокентия ты (четырёх лет от роду) и твои братья Сезар (т. е. Чезаре, на пять лет старше) и Хуан (на четыре или шесть лет старше, документы неясны) жили с доверенной кузиной твоего отца Адрианой де Мила (ок. 1434–1502), вдовой Лодовико Орсини. Брак Адрианы был важен: он связал недавно прибывших Борджиа с одним из старейших родов Рима (имевшим связи с Неаполем и Медичи) и дал Адриане сына — твоего троюродного брата и молочного брата Орсино Орсини (на четыре года старше тебя). У тебя было несколько старших единокровных братьев и сестёр от других любовниц отца, включая старших единокровных сестёр Джироламу и Изабель, а также отпрыска рода Педро Луиса (на двенадцать лет старше тебя). И был ещё маленький Джофре (также звавшийся Джоффре или Джоффредо, на два года младше), родившийся после второго брака твоей матери, который твой отец устроил, чтобы обеспечить ей экономическую стабильность; маленький Джофре жил с твоей матерью, а не с тобой и Адрианой, и то, считался ли он сыном твоего отца или сыном нового мужа Ваноццы, будет меняться много раз в течение его бурной жизни. Тебе было шесть лет, ты усердно изучала латынь и греческий, когда услышала шум вокруг дикого еретика графа Пико делла Мирандолы и его попытки объединить все мировые религии.

Насколько враждебен был Рим к тебе и твоим братьям и сёстрам в твоём детстве? Обращалась ли с тобой молодёжь великих римских домов, Колонна или Фарнезе, как с ровней, с которой можно флиртовать? Или плевали на тебя на улицах и обзывали ублюдочными бычками и прочими оскорблениями, основанными на твоём фамильном гербе — быке Борджиа? Мы не знаем. Это активный исследовательский вопрос — как работала региональная идентичность в эпоху Возрождения, что означали слова итальянец или испанец для людей тогда, или насколько чужим казался валенсиец Борджиа по сравнению с флорентийцем Медичи в Риме, который был лишь на 20 процентов римским. Долгое время считалось, что судьба семьи Борджиа была определена антииспанскими настроениями, но историки XIX и XX веков, утверждавшие это, жили в эпоху националистических подъёмов и проецировали современные идентичности на периоды, к которым они, как мы теперь понимаем, не подходят[312]. Разумеется, твой отец много работал, чтобы установить связи с римским обществом, выдав твоих единокровных сестёр Джироламу и Изабель за женихов из среднезначимых, но древних римских семей — Изабель за Пьер Джованни Матуцци, а Джироламу за Джованни Андреа Чезарини; и хотя несчастная Джиролама умерла в течение года, Изабель выжила и родила сына, твоего первого племянника, Аурелио Матуцци — драгоценную, реальную кровную связь между Борджиа и Римом.

Что касается незаконнорождённости твоей и твоих братьев и сестёр: хотя некоторые культуры считали всех детей, рождённых вне брака, одинаково нежелательными, Италия эпохи Возрождения чётко различала два вида незаконнорождённых детей: естественный ребёнок, чьи родители не состояли в браке ни с кем, и незаконнорождённый ребёнок в случае супружеской измены, когда один или оба родителя состояли в браке с другим партнёром. Ты — естественный ребёнок, рождённый у неженатого священника и незамужней женщины, легко поддающийся узаконению, и Италия обычно признавала таких детей наследниками, почти не связывая с этим позора. Сезар родился до смерти первого мужа твоей матери, так что он — незаконнорождённый, и его пришлось узаконивать папе Иннокентию. Маленький Джофре, родившийся после того, как твоя мать снова вышла замуж, тоже незаконнорождённый, даже если он сын твоего отца. Ты же, родившаяся между её браками, — естественный ребёнок. Неспособность признать итальянское различие между «естественным» и «незаконнорождённым» и предположение, что на всех естественных детей смотрели свысока, — снова вина историков XIX века, особенно в Англии, где незаконнорождённость несла гораздо больше стигмы; в самом деле, та же плохая книга 1908 года, которая возлагает вину за Реформацию на то, что Полициано давал маленькому Лео Медичи читать Овидия вместо Псалмов, возлагает вину за религиозные войны и разграбление Рима в 1527 году на Климента VII как на незаконнорождённого (естественного) сына неженатого брата Лоренцо Джулиано (того самого, убитого в заговоре Пацци)[313].

Понтификат Иннокентия, с точки зрения вашей семьи, был временем терпеливой подготовки. Вы и ваши братья готовились к политической карьере, пока ваш отец трудился в Ватикане, заводя союзников, узнавая о других великих семьях через бумаги и налоговые квитанции и оказывая услуги вашему королевскому покровителю Фердинанду Арагонскому (сюзерену земель Борджиа в Испании) и его кузену королю Ферранте Неаполитанскому. Ваш отец давно был лучшим другом Арагона в Риме, устраивая такие вещи, как папская диспенсация, необходимая для брака короля Фердинанда с королевой Изабеллой (они были кузенами) — папы обычно заставляли королевских особ платить за подобное втридорога, но когда правящий папа отказался разрешить этот союз, ваш отец устроил так, чтобы диспенсация, подписанная Пием II, «удобно» нашлась спустя годы после смерти Пия, но с правильной подписью и печатями. В благодарность за такую помощь на второй год понтификата Иннокентия король Фердинанд сделал вашего старшего единокровного брата Педро Луиса (около 17 лет) герцогом Гандии — области к югу от Валенсии, рядом с родовым гнездом Борджиа (землю помог купить ваш отец; титул пожаловал король).

При Иннокентии Заговор баронов усилил напряжённость между фракцией Иннокентия/Сикста в союзе с Колонна, с одной стороны, и Неаполем/Испанией и вашей семьёй в союзе с Орсини — с другой, но ваш отец умел ступать осторожно в горящем здании, и этот период его жизни можно описать советом, который Шекспир вкладывает в уста Ричарда, герцога Йоркского, когда тот выжидает время перед захватом английского трона («Генрих VI», часть 2, акт I, сц. 1):

Молчи же, Йорк, пока созреет час;Когда другие спят, на страже бодрствуй,Стремись проникнуть в тайны государства…(Пер. Е. Бируковой)

Ваш единокровный брат Педро Луис умер в 1488 году (возможно, в 1491-м), оставив свой герцогский титул вашему брату Хуану и 10 000 дукатов (10 миллионов долларов) на ваше приданое. Приданое, достойное принцессы, было необходимо для заключения брачного союза, который продвинул бы семейные дела, как это сделала Адриана с Орсини; у вашей единокровной сестры Джероламы приданое составляло всего 4000 дукатов (4 миллиона долларов), поэтому ваш отец смог найти для неё жениха лишь из второстепенного дворянского рода вроде Чезарини. В 1491 году, когда вам исполнилось одиннадцать, ваш отец договорился о вашем браке с валенсийским сеньором, а затем расторг эту помолвку ради неаполитанского графа, поскольку связи в Италии были ценнее связей с Испанией, которые у вас уже имелись.

Затем наступил 1492 год — смерть Иннокентия. Снова пришло время опустошить дома Борджиа и готовиться к толпе. Выборы были напряжёнными. Воинственный племянник Сикста Джулиано делла Ровере явился на конклав с 200 000 золотых дукатов на подкупы, предоставленных Карлом Французским, и ещё 100 000 из Генуи (300 миллионов долларов — вероятно, самая крупная сумма, когда-либо потраченная на папские выборы). Ваш отец обратился ко многим, кто боялся делла Ровере и его французских союзников, к ненавидящему Геную венецианскому блоку (всё ещё сильному после того, как папа Павел II, склонный к уединению, наводнил конклав венецианцами), и, разумеется, тоже использовал свои подкупы. Он особенно старался привлечь на свою сторону другого ведущего кандидата — миланца Асканио Марию Висконти Сфорца (младшего брата принцессы Ипполиты Марии, у которого к тому времени уже был попугай и были все основания доверять папе, дружественному Неаполю). Этого хватило — делла Ровере и Франция при всём своём золоте нажили слишком много врагов, а память о Сиксте в Италии была ещё свежа. Наконец, именно ваши (пустые) дворцы разграбила толпа, когда ваш гордый отец вернулся к вам папой Александром VI.

Победа породила множество врагов — прежде всего Джулиано делла Ровере и его фракцию, — поэтому было необходимо быстро защитить и упрочить свою власть. Каждый папа после Павла II назначал несколько новых кардиналов, но ваш отец пошёл гораздо дальше, используя свои блестящие знания канонического права (он был лучшим учеником Болонского университета), чтобы применить малоизвестное чрезвычайное полномочие папы назначать дополнительных кардиналов во времена кризиса (например, войны или вспышек ересей). С его помощью он назначил двенадцать новых кардиналов — союзников для защиты от приспешников делла Ровере и для того, чтобы следующий папа оказался другом.

Это означало кардинальские шапки для вашего брата Чезаре, который также стал архиепископом Валенсии, и ещё одну кардинальскую шапку для юного Алессандро Фарнезе, брата новой хитрой римской любовницы вашего отца Джулии Фарнезе. Вы уже хорошо знали Джулию, жену вашего приёмного брата Орсино Орсини, но когда ваш отец перевёл её в резиденцию рядом с папским дворцом, она превратилась из просто члена вашей большой семьи в её опору, особенно после рождения в том же году её дочери, вашей маленькой единокровной сестры Лауры. Почему новая любовница, а не ваша мать? Джулия была моложе, и в вашу эпоху было нормально (более того, ожидалось), чтобы могущественные мужчины переходили к более молодым любовницам, когда прежние возлюбленные старели; поэтому ваш отец устроил брак вашей матери, чтобы обеспечить ей респектабельность и стабильность. Ваша мать осталась другом и союзницей семьи, но Джулия была гораздо более могущественной союзницей, принося римскую респектабельность благодаря своей древней крови и местной gratias.

Вам тоже предстояло сыграть свою роль в укреплении власти. Будучи внебрачной дочерью папы — признанной Святым Отцом — вы были могущественной, но ненадёжной партией для брака, поскольку союз с семьёй папы сулил огромные краткосрочные выгоды, но мог сойти на нет в долгосрочной перспективе, если папе не удастся упрочить свою власть. Ваше первое замужество состоялось в 1493 году, с двадцатисемилетним графом Джованни Сфорца д’Арагона, синьором Пезаро и Градары, кондотьером и внебрачным сыном младшей ветви Сфорца, имевшим связи с Неаполем. Этот брак обеспечил дружбу Висконти-Сфорца — важнейшего колеблющегося блока, который обеспечил избрание вашего отца папой, — и принёс союзников в Неаполе, Ферраре и у Медичи. Ваше приданое составляло 31 000 дукатов плюс 10 000 дукатов драгоценностями и приданым (41 миллион долларов), бóльшую часть которого предоставили короли и королева Арагона, Кастилии и Неаполя, стремившиеся укрепить своего папу. Вы больше не были Принцессой Ниоткуда, вы стали графиней Пезаро — крошечного, но реального места. Вы не поехали с Джованни в Пезаро, вы остались в Риме работать вместе с братьями и отцом, и будет пролито много чернил по поводу того, был ли брак консуммирован. В том же году Хуан женился на превосходной испанской невесте (на которой женился бы Педро Луис, если бы остался жив), Марии Энрикес де Луна, двоюродной сестре короля Фердинанда, достойной восходящей звезды Борджиа.

Но громкие титулы на крошечные клочки земли были шагом, а не целью. Целью было нечто надёжное, что пережило бы понтификат вашего отца: дом Борджиа, а не крошечный Пезаро или маленькое герцогство Хуана в далёком Арагоне. Сикст и Иннокентий оставили Центральную и Южную Италию ослабленными войной, где большинством городов правили новые мелкие семейства, бывшие кондотьеры, тираны вроде Бентивольо, господствовавших в Болонье без титула и законного права, или папские губернаторы, назначенные Сикстом или Иннокентием и легко сменяемые. Сикст использовал свою власть для раздачи титулов и аннексии городов, даже изъяв герцогство Сора из состава Папской области, чтобы навечно отдать его своему племяннику Джованни делла Ровере (брату будущего Юлия). Следуя этому прецеденту, ваш отец мог сделать ваших братьев синьорами территорий в Папской области или за её пределами, поскольку, как наследник цезарей, папа мог претендовать на всю Италию, и оба — и Сикст, и Иннокентий — подчёркивали это право.

Всё ещё 1493 год — удивительно, как мелочи перерастают в нечто большее. Франческетто Чибо, глупый сын папы Иннокентия, получил во владение несколько папских замков близ Рима, которые ваш отец хотел передать Хуану, но Чибо внезапно продал их семейству Орсини. Орсини были полусоюзниками через Адриану и Орсино Орсини, но ваш отец хотел ослабить их влияние, поскольку их сила и дерзость возросли при Сиксте и Иннокентии, а их вражда с Колонна часто приводила к насилию, которое папы не могли подавить (как веронский князь у Шекспира не может остановить Монтекки и Капулетти). И хуже того, Орсини получили деньги на покупку замков от своего союзника по браку, короля Неаполя Ферранте, что было знаком того, что Ферранте, несмотря на своё арагонское происхождение, пытался замедлить рост власти Борджиа. В конце концов Ферранте подчинился своему более могущественному кузену королю Фердинанду в поддержке вас, но поначалу Ферранте яростно противился избранию вашего отца — он хотел видеть папой кардинала из Неаполя, которым мог бы управлять, — и, вероятно, боялся, что ваша семья использует ваш союз с королём Фердинандом, чтобы попросить более могущественного короля принудить менее могущественного уступить вам земли.

Ваш отец объявил продажу Чибо замков Орсини государственной изменой папству (ведь они были частью Папской области), нанёс удар по Орсини (а заодно и по их соперникам Колонна) и, в качестве дополнительного предупреждения королю Ферранте, отправил письмо Карлу VIII Французскому, в котором намекал (хотя и не обещал) на папское одобрение, если Карл перейдёт Альпы, чтобы отстаивать свои притязания на Неаполь. План исходил от родственников вашего мужа: герцога Лодовико Висконти Сфорца, его неотразимо восхитительного любовника Галеаццо Сансеверино и его брата кардинала Асканио Висконти Сфорца (нового вице-канцлера вашего отца); сильный и опытный Людовико захватил Милан у своего племянника Джан Галеаццо, чем вызвал гнев неаполитанской жены Джан Галеаццо, так что Неаполь угрожал напасть на Милан. Угроза того, что папа поддержит французские притязания на Неаполь, была идеальной дубинкой, чтобы заставить строптивого короля Ферранте оставить Лодовико и Милан в покое и прекратить сопротивление власти Борджиа. В некотором смысле это сработало идеально: король Ферранте немедленно примирился с вашим отцом и согласился на брак между вашим незаконнорождённым младшим братом Джофре и незаконнорождённой внучкой Ферранте Санчей Арагонской (дочерью мужа Ипполиты Марии, принца Альфонсо, и его любовницы Троджии Гаццеллы), даровав Джофре титулы принца Сквиллаче и герцога Альвито.

Но король Карл действительно пришёл.

Никто в Италии — ни Висконти Сфорца, ни ваш отец — не предполагал, что французское вторжение станет чем-то большим, чем угрозой, но этот король Франции был молод и жаждал войны после своих успехов в Бретани и Бургундии, и он был смертельно серьёзен в своих притязаниях на Неаполь. За этим стояло не только честолюбие Карла: величайший враг вашего отца, Джулиано делла Ровере, бежал во Францию после проигрыша на выборах и находился при Карле, плетя свои планы, словно паук, и изливая свой яд в уши короля. Делла Ровере предупреждал короля, насколько опасным для Франции может быть испанский папа, и обещал Карлу всё, что тот пожелает, если он свергнет вашего отца по пути в Неаполь и поставит делла Ровере папой, дружественным Франции.

1494 год — в Риме вспыхнула чума, и вы перебрались для безопасности в пезарские владения мужа, взяв с собой Адриану и Джулию, хотя ваш муж в это время возглавлял войска в походе против французов. Вы помогали чем могли, писали отцу, делясь сведениями, которые ваше положение жены Сфорца позволяло собирать об этой непостоянной семье, всё ещё расколотой из-за свержения Людовико Джан Галеаццо. Хотя вам было всего четырнадцать, ваши письма читаются как политические донесения Макиавелли: тщательные, сжатые характеристики разных лидеров и их вероятных действий, твёрдые советы, какие союзники важны, а от каких можно отказаться, и даже военные оценки того, где нужно укрепиться или подготовить войска.

Лодовико Висконти Сфорца пропустил Карла через Милан — вы не уверены, называть ли Лодовико трусом, предателем или просто реалистом, ведь он не мог остановить французов в одиночку, но мог хотя бы замедлить их, пока силы Италии организуют сопротивление. Драгоценное время, которое Милан не сумел выиграть, подарил королю Карлу лёгкий случай оспы (Бог защищал своего земного наместника?). Лучшей надеждой теперь было то, что за эту передышку могучая Флоренция успеет запастись для осады и выстоит достаточно долго, чтобы задержать французов до ноября и декабря, когда армии непременно должны остановиться на зиму. Вместо этого пришли странные вести: сперва — что Медичи изгнаны, затем — что Флоренция и французы заключили мир, и армии двинулись дальше, несмотря на приближающуюся зиму, прямо на Рим! Ни один итальянский наёмник не стал бы воевать с наступлением холодов, но это были не профессионалы малых итальянских войн — это были французские крестьяне, призванные королём на службу; они не стали бы останавливаться ради комфортной зимовки, а шли бы вперёд и вперёд, пока задача не будет выполнена, сколь бы безрассудной и смертоносной ни была зимняя война. Бедные Адриана и Джулия отправились в Рим, чтобы воссоединиться с вашим отцом, но по пути были захвачены французами, и за них пришлось платить выкуп. К Рождеству Рим был окружён французскими войсками, Орсини и Колонна присоединились к делла Ровере, призывая Карла свергнуть вашего отца, и даже Асканио Висконти Сфорца — предатель! — присоединился к Карлу, поскольку его брат Лодовико капитулировал.

Вы затаив дыхание ждали в потёмках нового года, но тут — о чудо! — ваш гениальный отец переиграл Карла, явившись к королю в скромном монашеском одеянии, что удивило и впечатлило Карла после тех ужасных лживых слухов, которые он слышал о вашей семье, и предложив ему Неаполь и своё благословение. Французы двинулись дальше с миром, оставив злопамятного Джулиано делла Ровере ни с чем! Карл взял Неаполь в начале 1495 года, но (отчасти из-за чумы) быстро повернул обратно на север, и лига итальянских защитников изгнала их при помощи Фердинанда Арагонского (который не желал, чтобы Франция отхватила Неаполь) и Лодовико Висконти Сфорца, который снова переметнулся, увидев шанс освободить Милан от французского господства. Помощь быстро вернула ослабленный чумой Неаполь наследникам Ферранте (на деле — сыну Ипполиты Марии, Альфонсо), и французская угроза миновала, оставив Италию израненной и полной слабостей. Настал идеальный момент для вашего отца и братьев использовать папские армии и наёмников, чтобы окончательно раздавить ваших врагов Орсини (одни погибли в бою, другие в тюрьме, третьи, возможно, от яда) и захватить их земли для Хуана.

Когда вы вернулись в Рим, неверный вице-канцлер вашего отца Асканио Висконти Сфорца пытался вернуть себе влияние, но ничто не заставило бы вашу семью доверять предателю (ни учёное красноречие, которое Асканио перенял у своего уманисты Франческо Филельфо, ни блестящий руководитель хора Жоскен Депре, которого он привёз в Рим, ни даже его говорящий по-латыни попугай, сколь бы очарователен он ни был). Настало время порвать со связями со Сфорца. Ваш отец настаивал на расторжении вашего брака с Джованни Сфорца, утверждая, что союз не был консуммирован, а Джованни импотент (один из немногих принимаемых Церковью поводов для аннулирования). Джованни не сотрудничал, несмотря на предложение оставить себе ваше щедрое приданое, и настаивал, что брак был консуммирован, хотя вы так много времени проводили врозь; этот спор породит дискуссии на века. Джованни также обвинил вас в инцесте с отцом, и ходили слухи об инцесте с братьями. Такая клевета была обычна для того времени, и никогда не было никаких доказательств, но легенды, добавляющие романтики (даже зловещей), не умирают никогда. А дальше стало только хуже.

В Страстную пятницу 1497 года ваш муж Джованни внезапно покинул Рим — одни говорят, из страха быть убитым, другие — от возмущения вашим поведением. Пока злобные слухи множились, вы бежали в старый и весьма почтенный доминиканский монастырь Сан-Систо (где учились в детстве), чтобы в спокойствии дожидаться исхода бракоразводного процесса — и, по сути, отказались уходить, даже когда ваш отец прислал стражу, чтобы вас забрать. Десять дней спустя тело вашего брата Хуана нашли плавающим в Тибре. Узнали ли вы когда-нибудь, кто это сделал? История так и не узнала: подозреваемых было множество — Орсини, Колонна, многие римские мужья и отцы, оскорблённые частыми любовными похождениями Хуана, Асканио Висконти Сфорца, который недавно поссорился с Хуаном; слухи обвиняли даже ваших братьев: одни говорили, что это сделал Джофре, потому что Хуан спал с его женой, другие — что Чезаре сделал это, чтобы стать наследником семьи. Ваш отец был опустошён — некоторые говорят, «обезумел от горя» — и заперся в замке Сант-Анджело. Когда он оправился, началось планирование того, чтобы Чезаре отрёкся от кардинальского сана и вступил на сцену в роли нового принца Борджиа. Почему не передать династическую роль Джофре? Из-за личности? Честолюбия Чезаре? Неуверенности вашего отца в том, действительно ли Джофре его сын? Безусловно, у Чезаре был вкус к политике и завоеваниям, что, как вскоре заметит Макиавелли, делало его выдающимся военачальником даже в этот век военачальников.

Ваш брак был аннулирован в декабре 1497 года. Больше не графиня Пезаро, вы снова стали принцессой Борджиа из Ниоткуда. В феврале 1498 года камергер вашего отца Перотто Кальдерон (который ухаживал за вами в монастыре) был найден мёртвым, плавающим в Тибре, вместе со служанкой по имени Пантасилея. Вскоре после этого в доме Борджиа родился сын — маленький Джованни Борджиа, известный как Infans Romanus (Римское дитя). Поползли слухи, что родили вы, забеременев от отца, или от брата, или от убитого Перотто, в то время как другие слухи предполагали, что ребёнок был сыном папы от очередной любовницы. Позже ваш отец объявит мальчика сыном Чезаре, но в другом заявлении он назовёт мальчика своим собственным; в письмах вы называли ребёнка своим сводным братом. Эти события сделали вас столь же печально известной, сколь ваши придворные манеры сделали вас знаменитой, и эти годы породили такие злобные легенды, как слух о том, что вы носили полое кольцо с ядом внутри, чтобы использовать его против врагов.

Из Флоренции приходят всё более странные вести. После бегства Медичи городом начал заправлять дикий доминиканский монах по имени Савонарола, объявивший себя пророком. В своих огненных проповедях он нападал на твоего отца, не называя его прямо, и говорил, что Антихрист восседает на престоле святого Петра! Такие выпады можно было бы игнорировать — их произносил всего один человек, — но он печатал свои проповеди в виде памфлетов, которые растекались из Флоренции, умножая бесславие вашего рода. Твой отец пытался заставить его замолчать, вызвав в Рим, и даже сулил кардинальскую шапку, но странный монах упрямо отказывался. Его проповеди становились всё яростнее: он обличал Рим, папство, весь мир и объявлял Флоренцию новым Ноевым ковчегом, который переживет апокалипсис, когда Бог сметёт всё остальное (и особенно ваш род) с лица земли. Флоренция — стержень Италии, и этот странный режим, который донесения живописали как апокалиптическую теократию под началом безумного монаха, нельзя было оставлять в покое, чтобы он дестабилизировал весь полуостров. Поэтому твой отец наконец наложил на Флоренцию интердикт, давая понять, что он настроен серьёзно. Более здравомыслящие флорентийцы поняли, что быть в хороших отношениях с твоим отцом важнее, чем один безумный монах; они восстали против фанатичных сторонников Савонаролы и сожгли его на костре в мае 1498 года. Одна проблема решена.

В апреле того же года король Франции Карл VIII ударился головой о притолоку и умер; ему наследовал его кузен Людовик XII. Людовику (кстати) отчаянно требовался развод — а дать его могли только папы. Пока Карл был жив, его кузен Людовик считался политическим соперником, и, чтобы не допустить продолжения этой королевской ветви, Людовика заставили жениться на сестре Карла, Жанне, которая не могла иметь детей из-за тяжелой формы наследственного заболевания скелета, поразившего и самого Карла. Теперь, став королём, Людовику нужна была жена, способная родить наследников, и в особенности ему нужно было жениться на вдове Карла, Анне Бретонской, потому что если бы Анна уехала, она забрала бы с собой Бретань (тот кусок Франции, что выдаётся влево на северо-западе, в сторону Англии). У Людовика были также права на Милан через предков-Висконти, и он хотел, чтобы твой отец их признал. Чезаре отправился во Францию на переговоры, запрашивая герцогский титул, невесту из высшей знати и дальнейшую французскую военную поддержку.

Одной из потенциальных невест, которых твой брат пытался заполучить, была принцесса Шарлотта Неаполитанская (старший ребёнок наследника наследника короля Ферранте), которую воспитывали во Франции (чтобы держать под контролем). Неаполь (а может, и сама Шарлотта?) воспротивился, но попытался загладить вину, позволив тебе выйти замуж за Альфонсо, принца Салернского, ещё одного внебрачного ребёнка мужа Ипполиты Марии, принца Альфонсо, и его любовницы Троджи Гаццеллы. Альфонсо тайно приехал в Рим и обвенчался с тобой в июле 1498 года; твоё новое приданое как принцессы Салернской составляло 40 000 дукатов плюс приданое (вероятно, 50 миллионов долларов). В хрониках твоего второго мужа описывают как красивейшего мужчину из всех, кого видели в Риме, хотя к таким описаниям стоит относиться с осторожностью: другие источники говорят то же самое о Чезаре, и о твоём отце в молодости, и о том, что ты и Джулия были двумя красивейшими женщинами Рима, или Италии, или Европы, или всей истории. Даже если Альфонсо и не был самым красивым мужчиной в Риме, им восхищались, и ты оставила истории множество знаков — словами и поступками — того, что этого мужа ты действительно любила.

В 1499 году Чезаре стал герцогом Валентинуа (что сделало его «Валентино» вдвойне), женился на французской принцессе Шарлотте д’Альбре и был готов вернуться в Италию, чтобы всерьёз создать королевство Борджиа. Твой союзник Людовик Французский горел желанием вторгнуться в Италию, чтобы завладеть Миланом и Неаполем, и был рад позволить тебе взять всё, что окажется между ними. Чезаре с триумфом въехал вместе с Людовиком в Милан, когда вы изгнали того предателя Лодовико Висконти Сфорца. Твой отец формально низложил большинство правителей городов и городков Папской области в Центральной Италии, объявив эти земли владениями Чезаре, и Чезаре выступил с папскими и французскими армиями завоёвывать тех, кто сопротивлялся. Твой отец, доверяя твоему политическому чутью, назначил тебя — не твоего мужа, а тебя — правительницей двух городов: Сполето и Фолиньо. Чезаре быстро захватил Имолу (из-за которой ссорились Флоренция и Сикст), Форли (где Чезаре пленил Катерину Сфорца и Марулло), Пезаро (изгнав твоего бывшего мужа Джованни Сфорца) и нацелился на Римини и Фаэнцу, планируя, после того как Центральная Италия будет покорена, двинуться на юг вместе с Людовиком, осадить Неаполь и сокрушить сопротивление наследников Ферранте и оставшихся Колонна[314].

Одним из наследников Ферранте, увы, был твой муж Альфонсо, который только что подарил тебе здорового сына — твоего милого маленького Родриго. 15 июля 1500 года наёмные убийцы напали на твоего мужа на ступенях собора Святого Петра и тяжело ранили его, прежде чем его стража обратила их в бегство. Он выжил, и ты выхаживала его раны вместе с его сестрой Санчей (женой Джофре), но 19 августа отряд во главе с давним другом (и личным убийцей) твоего брата Чезаре, Микелетто Кореллой (ум. 1508), ворвался и задушил твоего бедного мужа у тебя на руках. Чезаре потом утверждал, что Альфонсо первым пытался его убить; некоторые подозревали, что за убийством стояли Орсини, разгневанные связями Альфонсо с Колонна. В горе и хаосе у тебя едва хватило сил оплакать смерть твоего молочного брата Орсино Орсини. Его вдова Джулия Фарнезе тоже уехала в том же году, прекратив роман с твоим отцом и отправившись управлять Карбоньяно — городком под Римом, где твой отец подарил ей и Орсино замок.

В 1501 году, после того как Неаполь и Колонна были усмирены, Чезаре был коронован герцогом новообразованного герцогства Романья (то есть Центральной Италии) и отправился завоёвывать немногие оставшиеся независимые владения (Урбино, Камерино, Болонью) и укреплять своё новое герцогство. Ты — теперь принцесса Романьи — снова стала потенциальной невестой и возможным решением одной из немногих оставшихся проблем: Феррары, расположенной к северо-востоку от владений Чезаре, резиденции могущественного дома д’Эсте, самого прочного и уважаемого знатного рода в Италии. Старая буферная зона между владениями Венеции и Папской областью издавна существовала благодаря общему пониманию — поддерживаемому папами и императорами, — что, какие бы мелкие войны ни шли в Италии, нельзя дестабилизировать Феррару. Сикст нарушил это, развязав краткую Соляную войну в 1482–84 годах, но д’Эсте оставались гораздо более легитимной и внушительной силой, чем остальная Центральная Италия. Нынешний герцог, Эрколе д’Эсте, даже женился на принцессе Элеоноре Неаполитанской, одной из дочерей короля Ферранте, так что новое поколение имело королевскую кровь, а также любовь и поддержку своей королевской тётки, королевы Беатрисы Венгерской.

Наследник Феррары, принц Альфонсо д’Эсте был самым завидным женихом Италии: он только что потерял первую жену при родах (увлекательную Анну Висконти Сфорца (1476–1497), которая одевалась в мужскую одежду и открыто предпочитала любовниц-женщин)[315]. Твой отец предложил устроить брак между принцем Альфонсо и тобой, что гарантировало бы мир между вашей семьёй и одним из немногих соседей, которых Чезаре ещё имел основания опасаться. Герцог Эрколе, не желая воевать, но боясь встретиться с Чезаре в битве, согласился.

Переговоры заняли некоторое время, но в январе 1502 года тебе пришлось оставить маленького сына Родриго в Риме и в сопровождении Адрианы отправиться в Феррару. Твоя новая золовка, Изабелла д’Эсте, оделась на свадьбу слишком роскошно для простой золовки и явно пыталась затмить тебя своими драгоценностями, но ты потрясла Италию, надев нечто столь беспрецедентное, что ничто не могло его затмить: то же самое чёрное траурное платье, которое ты носила с момента убийства твоего предыдущего мужа — шокирующий акт публичного протеста, который также популяризировал чёрный цвет в европейской моде[316]. Король Франции Людовик XII прислал в качестве свадебного подарка золотой щит с эмалевым изображением Марии Магдалины, сопроводив его замечанием, что её жизнь (раскаявшейся блудницы) напоминает твою — очень личное оскорбление от сильнейшего короля Европы, присоединившегося к хору тех, кто считал печально известную Принцессу Ниоткуда недостойной парой для знатнейшего дома Италии. Тебе ничего не оставалось, кроме как изящно сделать вид, что ты не поняла.

Твоё приданое как будущей герцогини Феррары? Теперь, когда твоя семья стала хозяином половины Италии, а твой жених — одним из знатнейших принцев Европы? Целых 100 000 дукатов плюс замки и земли, приносящие 3 000 в год (100 миллионов долларов + 3 миллиона долларов в год) — ошеломляющая сумма по сравнению с 1,6 миллиона Алессандры Строцци и совсем не скромная даже в сравнении с банковским состоянием в 250 миллионов долларов у свояка Алессандры, Паллы Строцци. (Кстати, некоторые изгнанные Строцци осели в Ферраре, так что их потомки были среди твоих подданных в твоих новых владениях.) Твоё приданое на этой свадьбе включало 200 платьев, каждое стоимостью более 100 дукатов (100 000 долларов), одно платье стоимостью 20 000 (20 миллионов долларов) само по себе и шляпу за 10 000 (10 миллионов долларов). Твой свёкор, герцог, писал твоей золовке Изабелле, что слышал, будто за несколько недель на подготовку твоей одежды ушло больше золота, чем портные Рима и Неаполя обычно тратят за годы.

Твоё приданое было демонстрацией силы — как для твоей семьи, так и для Феррары, а также ценой превращения одного из твоих сильнейших возможных противников из врага в друга. Для сравнения, приданое твоей хвастливой золовки Изабеллы д’Эсте, когда она выходила замуж за Франческо Гонзагу, маркиза Мантуи, составляло всего 44 000 (44 миллиона долларов) — примерно столько же, сколько на твоей первой свадьбе, включая 25 000 наличными, 9 000 на одежду и украшения, 8 000 на драгоценности и столовый сервиз из серебра на 2 000 дукатов[317]. Но большую часть ценности, которую Гонзага получил от брака с Изабеллой д’Эсте, составляла стабильность её знатного рода — требовалось гораздо больше денег, чтобы уравновесить политический риск брака с тобой. Твои растущие приданые отмечают как масштаб могущества твоей семьи, так и масштаб риска, из-за которого старые династии вроде д’Эсте неохотно связывали себя с домом, который мог пасть так же быстро, как и возвыситься, без гарантии наличных, которые переживут жизнь и удачу одного стареющего папы.

^{_{В таблице приведены размеры приданого трех бракосочетаний Лукреции Борджиа. Для сравнения в таблицу также включены: размер приданого Джироламы Борджиа; средства, выделенные на первое приданое Лукреции; а также бюджет Джулиано делла Ровере, предназначенный для подкупа выборщиков с целью победы над отцом Лукреции, Родриго, в 1492 году}}[318].

Каковы были конечные цели амбиций твоей семьи? Чтобы Чезаре стал королём, а не просто герцогом, создав новое королевство, которое объединило бы центр Италии — всё между Неаполитанским королевством на юге и территориями Милана и Венеции на севере, включая этот надоедливый старый кусок Папской области: Тоскану под властью Флоренции. Но Рим — это Вечный Проблемный Город, и Сикст с Иннокентием доказали, что ни одна власть не устоит в Центральной Италии, пока непостоянное папство постоянно переходит из рук в руки. Захват регулятора (regulatory capture), вероятно, был истинной целью — не свергнуть папство, а навсегда его контролировать. Чезаре и его наследники, правя землями, окружающими Рим, контролировали бы избрание кардиналов и пап, как Франция делала это во времена Петрарки, перетащив папство в Авиньон. История знает и другие примеры захвата регулятора: ближайшая аналогия (хотя ты о ней никогда не слышал) — это контроль сёгуната Токугава над императорами Японии, при котором императорское достоинство и богословский авторитет оставались у императоров, но право принятия решений и военная власть — у сёгунов. Твоя победа могла бы навсегда положить конец хаотичной смене пап, которая (Макиавелли согласен) делала Апеннинский полуостров невозможным для стабилизации.

В 1502 году, когда завоевания Чезаре продвигались ежедневно, и ты ждала ребёнка, который станет наследником Феррары, всё казалось хорошо, если не считать холодности твоего нового мужа Альфонсо д’Эсте и его всё более несносной золовки Изабеллы, которая так старалась затмить тебя на свадьбе. Многие восхищаются Изабеллой д’Эсте (некоторые называют её «Первой леди Ренессанса»)[319], но она не тот человек, которого ты можешь назвать другом, особенно когда она пользуется любой возможностью напомнить миру, что ты недостаточно хороша для её семьи. Изабелла постоянно тратила чрезмерные суммы на искусство, зачастую просто не платя своим художникам или другим придворным, либо выпрашивая у отца и Альфонсо ещё денег на художников, древности, моду, ткань по 10 000 долларов за ярд, экзотических рабов — всё, чтобы поддерживать свою ауру превосходства. Видимо, она всегда была такой соперницей: ещё в 1491 году, когда чудесный Ариосто начал делиться первыми главами «Неистового Орландо» (ты так любишь эту поэму! Как мог неблагодарный Ипполито не радоваться безмерно тому, что она ему посвящена?!), Изабелла и её сестра Беатриче так яростно спорили о том, кто из их любимых персонажей лучше (Изабелла отстаивала Ринальдо, а Беатриче — титульного Орландо), что Изабелла пыталась запугать бедного Пьетро Бембо — такого милого человека и блестящего учёного — чтобы он дрался на дуэли с чемпионом Беатриче (любовником её мужа Лодовико, Галеаццо Сансеверино) за честь её любимого персонажа в книге! В книге! Шуточная дуэль так и не состоялась, но в так называемых шутках Изабеллы часто проскальзывает эта злобная жилка.

Изабелла показала себя с самой мелочной стороны в июне того года, когда произошло разграбление Урбино. Этот город был одной из главных сил в Папской области, домом невестки Изабеллы — Элизабетты Гонзага и её мужа герцога Гвидобальдо да Монтефельтро (1472–1508). Герцог Гвидобальдо был замечательным человеком, единственным сыном прославленного кондотьера Федерико да Монтефельтро (помните того мальчика на портрете, где Федерико сидит и читает в полных доспехах?) и его любимой жены Баттисты Сфорца (1446–1472; в ней не было крови Висконти, она была дочерью брата Франческо Сфорца — Алессандро, который захватил Пезаро и Парму, когда его брат взял Милан)[320]. Взяв пример с таких родителей, учёный и блестящий Гвидобальдо стал одним из ведущих кондотьеров Италии, приняв своё первое командование в возрасте одиннадцати лет, когда унаследовал от отца должность главы союза папских армий^{42}. Герцог Гвидобальдо был центром военного мира Италии, поскольку, помимо крови Сфорца и жены из рода Гонзага, его пять старших сестёр и несколько внебрачных единокровных братьев и сестёр (Федерико очень долго ждал наследника) заключили множество важных браков: с римскими Колонна, кондотьерами Сансеверино, Кампофрегозо, которые так часто занимали пост дожа Генуи, обеими враждующими ветвями Малатеста из Римини, а также с Джованни делла Ровере, герцогом Сора (1457–1501), племянником папы Сикста и братом ненавистного Юлия. Герцог Гвидобальдо был также знаменит своей любовью к искусству, науке, классической древности и антиквариату, и настолько поразительно уверен в себе и своей власти, что когда после многих лет бездетности его принуждали развестись с Элизабеттой Гонзага (бесплодие — законная причина!), он потряс мир, публично заявив, что это не её вина, а он сам импотент, и бросив вызов любому, кто посмеет что-то возразить. Для правителя и воина сделать такую слабость достоянием гласности было, честно говоря, невероятно, и когда друзья уговаривали Элизабетту оставить Гвидобальдо, она и слышать об этом не желала, предпочитая жизнь при урбинском дворе, платоническом в обоих смыслах^{43}.

Чезаре постарался нанять могущественного Гвидобальдо в начале своих войн, и герцог верно сражался за него до 1502 года, когда Чезаре — понимая, что ему необходимо присоединить Урбино к своим завоеваниям (он находится прямо в центре того, чем он намеревался править), — предал герцога, захватив Урбино внезапным ударом, откуда герцог бежал в чём был. И вот тут наступает момент Изабеллы д’Эсте — в тот самый день, когда Изабелла услышала, что Чезаре разграбил герцогский дворец в Урбино, она велела своему брату кардиналу Ипполито написать Чезаре, что ей всегда нравилась одна пара античных статуй в том дворце — Венера и Купидон, и попросить, не пришлёт ли он их ей[321]. Чезаре так и сделал (союз Борджиа и д’Эсте был важен), но чтобы Изабелла так бессердечно наживалась на разграблении дома сестры своего мужа! Герцог Гвидобальдо бежал через Римини и Мантую в Венецию (туда все и бегут…), и ваш отец предложил ему кардинальскую шапку, если он откажется от притязаний на Урбино (брак импотента недействителен, так что это не было помехой), но гордый и могущественный воин отказался, выжидая, и Венеция подарила ему дворец и пенсию, стремясь подружиться с человеком, который вскоре мог стать оружием против вас и Рима.

В декабре того же года вы услышали об ужасном заговоре против Чезаре, о попытке переворота, когда группа его мнимых союзников попыталась его убить. К вашему облегчению, Чезаре хитро переиграл их и убил их самих, когда они меньше всего этого ожидали, в месте под названием Сенигаллия (или Синигалья). Облегчение было огромным, особенно когда он вскоре после этого навестил вас, целый и невредимый. Когда Изабелла д’Эсте узнала о хитроумных манёврах Чезаре, она послала ему в дар сто масок разных цветов, символизирующих его многочисленные обманы[322] — не такой язвительный подарок, как щит Марии Магдалины от короля Людовика, но вряд ли по-родственному.

Затем случилась трагедия: вы родили мёртвого сына. Разумеется, Изабелла д’Эсте написала письма, обвиняя вас. Вы удалились в монастырь на несколько недель, чтобы оправиться. Когда вы вышли, ваш муж Альфонсо был в отъезде, но вы остались в Ферраре со своим свёкром герцогом Эрколе, наслаждаясь великолепием его блистательного двора. Там часто устраивались танцы (все восхищались вашими танцами), поэтические чтения и театральные постановки, многие с музыкальными интермедиями (которые прямо здесь, в Ферраре, перерастут в то, что будущие эпохи назовут оперой). Были музыканты, художники вроде Мантеньи (который расписал ваши комнаты) и чудесные поэты! Дорогой Ариосто время от времени выпускал новую песнь своего захватывающего «Неистового Орландо», блестящий изгнанный флорентийский поэт Эрколе Строцци (1473–1508) стал вашим близким другом, а венецианский учёный Пьетро Бембо (1470–1547) стал… больше чем другом.

Дорогой Пьетро Бембо был опорой того поколения уманисти[323]. Он был достаточно взрослым, чтобы в юности знать Полициано, Пико и Лоренцо Медичи, когда путешествовал, чтобы овладеть греческим и латынью. Теперь он работал с венецианским печатником Альдом Мануцием (1448–1515) над изданием первого полного собрания греческой и латинской классики, подготовленного учёными: чистые, доступные издания, которые разлетелись по всему миру, произведя революцию в книгопечатании, науке и даже пунктуации[324]. Бембо выдвинул новаторскую идею, что различные знаки, которые мы используем для разделения письменных слов, должны иметь определённые значения: что точку (.) следует использовать исключительно для конца предложения, в то время как точка с запятой (;) должна соединять две законченные части, а запятая (,) — обозначать небольшую паузу. Влияние этих альдинских изданий было столь велико, что эта практика распространилась по всей Европе, сделав Бембо отцом современной пунктуации. Бембо также был остроумным, обаятельным, добрым — всем, чего можно пожелать. Кокетливые, пересыпанные стихами письма, которыми вы обменивались, будут прославлены на века (поэт по имени лорд Байрон назовёт их «прекраснейшими любовными письмами в мире»), и историки ещё долго будут спорить, была ли у вас с Бембо физическая связь или вы просто наслаждались учёными поэтическими представлениями о любви (как в случае со стихами об Алессандре Скала).

В августе 1503 года всё изменилось. Чума опустошила Феррару тем летом, словно предвещая ваши несчастья, так что вы укрывались в загородной вилле, когда ваш зять кардинал Ипполито сообщил новость: ваш отец умер. Позже вы писали, что чувствовали себя так, словно умираете сами. Хуже того, Чезаре тоже был при смерти от той же болезни (пищевое отравление?), ваша фракция осталась без лидера и в полном смятении, а все ваши враги — Орсини, Колонна, вечно интригующий делла Ровере — вернулись в Рим. Вы были безутешны, даже Бембо не мог вас развеселить — он написал письмо о том, как беспомощно себя чувствует. Это было больше, чем горе по родственнику. Это был страх. Ваш муж, холодный, неромантичный Альфонсо д’Эсте, явно не испытывал к вам ничего похожего на любовь, и вы ещё не произвели на свет живого наследника. Ваша ценность как жены резко упала с окончанием понтификата вашего отца, и вы боялись, что он может попытаться от вас избавиться. Сам король Франции написал письмо, призывая Альфонсо развестись с вами (предположительно, чтобы жениться на французской невесте), но, к счастью, ваш свёкор герцог Эрколе любил вас и вступился за вас. Возможно, он просто хотел сохранить ваше приданое, но его слова и письма в тот ужасный час были так добры. Вы решили изо всех сил стараться завоевать расположение остального двора и города Феррары, поскольку один ресурс, который не мог отнять ни один враг, — это ваше княжеское образование.

Той осенью, когда всё больше твоих домочадцев заболевало чумой, пришёл второй удар: твой папа-компромисс, Пий III (Учёный-Папа 2), сговорчивый человек, давно уже склонившийся перед властью Борджа, умер слишком рано, а Чезаре всё ещё был не готов. Ещё одни выборы — ты чувствовала себя такой беспомощной, застряв так далеко от Рима. Потом пришла весть, что Чезаре сделал свой выбор: Джулиано делла Ровере пообещал признать земли Борджа, подтвердить титулы Чезаре и сохранить за ним командование армиями, если взамен Джулиано достанется его время в качестве папы — он был уже стар, у Чезаре будет ещё шанс. Чезаре и делла Ровере составили формальные обещания, и Чезаре приказал своим кардиналам голосовать за делла Ровере. А затем — предательство: так быстро, что ты узнала обо всём, когда всё уже было кончено. Чезаре лишили должностей, армий, титулов и завоеваний, его сторонников арестовали, а сокровища отобрали.

Чезаре бежал на юг, в Неаполитанское королевство, но его предали и схватили — его союз с Францией разгневал Фердинанда Арагонского, который в 1504 году снова изгнал французов из Неаполя, на сей раз не восстанавливая потомков Ферранте, а оставив корону себе и присоединив Неаполь к Арагону. Победоносный Фердинанд не забыл роли Чезаре в помощи королю Людовику XII взять Неаполь, равно как и более раннего предательства твоего отца, когда тот отдал корону вторгшемуся Карлу VIII, поэтому Фердинанд перевёз твоего брата в тюрьму в Испании, вне досягаемости друзей — правда, юный сын Хуана всё ещё был там, герцог Гандии, и сёстры твоего отца с их роднёй имели кое-какое влияние, но этого было мало против гнева сильного короля. Король Фердинанд также захватил большую часть земель твоего младшего брата Джофре, оставив ему лишь крошечную территорию Скуиллаче. Юлий II наложил damnatio memoriae на твою семью, приказав стереть ваш герб повсюду в городе, вычеркнуть имя Борджа из документов, замазать заказанные тобой картины, вскрыть и осквернить гробницу твоего отца, а о его понтификате не упоминать под страхом отлучения. Это damnatio memoriae не налагали на других спорных пап — Павла II, Сикста IV, даже Бонифация VIII, которого многие винили в Авиньонском пленении пап, — но для твоего отца оно было применено. И Юлий немедленно начал захватывать всё, что завоевал Чезаре, раздавая это своим родичам и приспешникам.

^{_{Изрубленный папский герб, Рим, замок Святого Ангела.}}

С падением Чезаре твой двор в Ферраре стал убежищем для того, что осталось от надежд Борджа в Италии. Помимо крошечного городка Джофре Скуиллаче на юге, твоё приданое и прочее личное имущество составляли большую часть того, что осталось от дней величия твоей семьи. Отдалённые герцогства Хуана и Чезаре сохранились — Хуана в Испании, а Чезаре во Франции, — и оба перешли к их наследникам, но и земли, и наследники оказались во власти королей, у которых больше не было причин заботиться о семье, утратившей силу в Риме и Италии. Потребуются годы труда, чтобы закрепить твоё наследство, и помочь твоим племянникам, племянницам и маленьким сыновьям закрепить их, поскольку многие воспользовались твоей внезапной слабостью, чтобы захватить твою собственность или отказаться от долгов. Ты посвятила себя тому, чтобы использовать своё положение в Ферраре для продвижения семьи и работать над освобождением Чезаре. К несчастью, д’Эсте женили на тебе, чтобы купить мир, так что убедить их помогать твоей семье ценой войны было непросто. Даже твой добрый свёкор не предложил ничего, кроме сочувствия и молитв за безопасность Чезаре.

В 1504 году снова угрожала война. Папа Юлий, с его имперскими амбициями и связями с Генуей, по-прежнему ненавидел непокорную Венецию, соперницу Генуи, и когда Венеция заявила права на некоторые города, завоёванные твоим братом, Юлий объявил их папскими территориями и использовал этот предлог, чтобы снова пригласить армии Франции и Империи перейти через Альпы и помочь ему атаковать сухопутную империю Венеции. Вторжение было пресечено в зародыше смертью королевы Изабеллы Кастильской, что вызвало осложнения с престолонаследием (в Арагоне и Кастилии действовали разные законы наследования, оба запутанные через брачные связи с Империей), но было ясно, что папа Юлий, который скорее держал бы меч, чем книгу, положил глаз на Венецию и на буферную зону Феррары. В апреле, опасаясь грядущей распри, твой свёкор-герцог отправил твоего мужа Альфонсо возобновить дружбу Феррары с королевскими дворами Франции, Империи и Англии, оставив тебя в Ферраре с родственниками мужа.

Именно в этот период ты начала понимать ту дисфункциональность, которая процветала в доме д’Эсте, чья прочная, легитимная власть означала, что членам семьи было мало нужды поддерживать друг друга (так непохоже на твою семью). Их абсолютная уверенность в своём положении с трудом поддаётся описанию — единственная полутвёрдая скала в море итальянских бед, — но среди многочисленных свержений Висконти, Сфорца, Медичи и Бентивольо одна деталь может лучше всего показать разницу: после твоей смерти, когда Медичи окончательно возьмут Флоренцию, подавив республику и утвердившись там навсегда в качестве герцогов, они построят коридор Вазари — километровый крытый переход, идущий по крышам города, с крошечными, пуленепробиваемыми окнами, позволяющий герцогу пройти из своего дворца в правительственное здание без риска нападения со стороны его неспокойного народа. Для сравнения: в 1494 году твой муж Альфонсо в качестве наследного принца смело разгуливал по Ферраре совершенно голым, держа меч в одной руке и свой пенис в другой, наслаждаясь уверенностью, что никто в его городе не посмеет поднять руку на д’Эсте[325]. Никто, как ты скоро узнаешь, кроме другого д’Эсте.

Первая ссора произошла между вторым братом д’Эсте, кардиналом Ипполито, и вашим свёкром, герцогом Эрколе. Властный новый папа Юлий предъявил Ипполито кое-какие требования, и вместо того чтобы умиротворить воинственного понтифика, Ипполито спровоцировал Юлия гневными письмами, из-за чего Юлий разгневался на Феррару. Ваш свёкор и Ипполито поссорились так ожесточённо, что призвали внешнего миротворца — вашего зятя Франческо Гонзага, маркиза Мантуанского (1466–1519), мужа вашей надменной невестки Изабеллы д’Эсте. Франческо заставил враждующих отца и сына пожать друг другу руки, но все чувствовали, что ссора ещё прольёт кровь. И ждать пришлось недолго. У вашего мужа были и другие братья, помимо Ипполито: Ферранте д’Эсте (1477–1540, выросший в Неаполе с семьёй матери, где его воспитанием занимался дед и тёзка, король Ферранте) и незаконнорождённый сводный брат Джулио (1478–1561). В конце 1504 года, когда их отец начал болеть, кардинал Ипполито потребовал себе (а получив отказ — похитил) одного из придворных музыкантов Джулио (дона Ринальдо да Сассуоло). Ссора тянулась до января 1505 года, когда герцог Эрколе д’Эсте — ваш добрый свёкор и лучший союзник в Ферраре — умер. Лишь в мае Ферранте и Джулио нашли и освободили похищенного придворного. Ваш муж, теперь уже герцог Альфонсо, встал в этой ссоре на сторону Ипполито и изгнал обоих — и Джулио, и Ферранте, в то время как вы, Франческо Гонзага и даже Изабелла (в кои-то веки согласная с вами) пытались успокоить ситуацию.

Многократные миротворческие визиты Франческо Гонзага — великого военачальника и союзника папы Юлия — были драгоценной возможностью возобновить попытки добиться помощи для Чезаре. Вы мельком встречались с Гонзага несколько лет назад в Риме, а с 1502 года обменивались письмами, прося покровительства для клиентов, как и подобало общению с «зятем зятя» (мужем сестры вашего мужа). Теперь вы умоляли его помочь бедному Чезаре. Частные встречи, посвящённые нуждам вашего брата, вскоре переросли в более личные встречи. Франческо Гонзага был человеком весьма страстным, любителем порнографии и любовников обоих полов, так что между холодностью вашего мужа и ощущением, что помощь Гонзага — единственная надежда Чезаре, ваши встречи быстро расцвели в роман. Письма, которыми вы обменивались, были куда более скабрёзными, чем поэтические послания, которыми вы переписывались с учёным Бембо. Разумеется, жена Гонзага Изабелла ненавидела это, но этот мост был уже сожжён, а что до вашего мужа… его это беспокоило, он пытался держать вас порознь, но он ведь и сам не был вам верен. Дело не в том, что у вас была соперница в его привязанности (это было бы более привычно), — просто Альфонсо был настолько неласков, что не заводил любовницу, как можно было бы ожидать, и не переписывался с придворными дамами; он просто нанимал проституток — профессиональных, одноразовых, используя женские тела для простого секса без флирта и романтики, примерно так же, как использовал ваше тело как инструмент для производства наследников и продолжал ставить вам в упрёк ваш выкидыш.

Лето 1505 года показалось немного лучше. Состоялась ваша официальная коронация как герцогини, а 19 августа вы подарили Альфонсо столь необходимого ему наследника — маленького Алессандро. Теперь ваш брак был надёжен — вы больше никогда не будете Принцессой Ниоткуда; даже если вы переживёте Альфонсо, вы навсегда останетесь Лукрецией д’Эсте, герцогиней Феррарской, с вашим титулом, приданым, наследником, который позаботится о вас в старости, и домом — пусть и не тем домом, который пыталась построить ваша семья.

Как быстро всё может рухнуть. Маленький Алессандро умер в октябре — всего двух месяцев от роду! — а в ноябре снова вспыхнула вражда между братьями вашего мужа, Ипполито и Джулио. Несколько родственников присоединились к вам в Ферраре ради безопасности, в том числе ваш маленький «брат» Джованни (Infans Romanus) и ваша прелестная кузина Анджела Борджиа (1486–ок.1522). И Ипполито, и Джулио влюбились в Анджелу, но она предпочла Джулио и сказала Ипполито, что ей дороже один взгляд из глаз Джулио, чем вся особа кардинала. Тогда Ипполито приказал выколоть Джулио глаза. Ужасно. Ферранте встал на сторону Джулио, требуя, чтобы ваш муж, как герцог, наказал Ипполито, но Альфонсо и Ипполито были близки (выросли вместе, тогда как Ферранте рос в Неаполе), поэтому Альфонсо отказался. Тогда Ферранте и Джулио попытались убить Альфонсо — Ферранто надеялся занять трон. После долгого давления и переговоров с вашей стороны, со стороны Франческо Гонзага и Изабеллы ваш муж простил братьев, но они попытались снова. И снова. Даже ваш один-единственный хороший деверь, Сиджизмондо д’Эсте (милый, с ограниченными возможностями), не смог успокоить ситуацию.

В конце концов Альфонсо приговорил двух своих братьев-убийц к смерти, но в последний момент помиловал их — он не мог пролить кровь д’Эсте (или не хотел, чтобы это видели) и вместо этого заточил их пожизненно в замковую темницу. Они всё ещё там, под камнями, по которым вы ежедневно ходите и живёте, — такая странная мысль. Так непохоже на вашу семью, которая, даже после горя и недоверия вокруг смерти Хуана и убийства вашего второго мужа, всё равно так сильно полагалась друг на друга во враждебном мире. В Ферраре также вспыхнула очередная вспышка чумы — ещё один сюрреалистический момент опустевшего города и перевёрнутого вверх дном мира.

В 1506 году Чезаре бежал из своей тюрьмы в Испании и присоединился к союзникам своей французской жены в Наварре. Свобода! Шанс! Вы делали всё, что могли, писали всем, использовали все связи, но все связи вы уже использовали давным-давно. Чезаре был убит в бою в следующем году и похоронен без церемонии в неосвящённой земле — вместе с ним погибла и последняя надежда на королевство Борджиа.

В том же 1507 году Юлий пригласил императора Максимилиана в Рим для долгожданной формальной коронации, чтобы тот по пути мог напасть на венецианские владения на материке, но Венеция отразила атаку, расстроив планы папы поставить венецианского льва на колени. Поэтому в 1508 году Юлий попробовал снова, на этот раз пригласив Францию, Империю и Испанию создать лигу (Камбрейскую лигу) и вместе вторгнуться в Италию, разделив территорию Венеции: каждый оставлял себе небольшие куски, а остальное отходило Папской области. Ваш муж, признав подавляющую силу, присоединился к лиге.

Огромные силы лиги быстро захватили материковые владения Венеции, отвоевав даже Падую, но, достигнув края лагуны, армии обнаружили, что до островного города не добраться, и могли лишь стоять на берегу и палить из пушек по озеру. Армии враждующих иноземных королевств, которым в богатой Италии было мало дела, вскоре принялись грабить и воевать друг с другом. К 1510 году Венеция формально сдалась папе (хотя неприступный город и не собирался впредь выполнять неисполнимое обещание подчиняться папской власти). Тем временем папа Юлий начал жалеть о том, что развязал, понимая, что Людовик Французский особенно намерен прибрать к рукам каждый дюйм Италии, до которого дотянутся его бесконтрольные войска. Юлий также поссорился с вашим мужем герцогом Альфонсо, который яростно отстаивал свои права и отказывался уступать Папской области даже крошечную часть своих владений, так что Юлий отлучил его от церкви как предателя и отправил папские армии атаковать Феррару.

В странный период 1510–11 годов война, начавшаяся с того, что Юлий призвал Францию, Феррару и другие державы напасть на Венецию, превратилась в то, что Венеция, теперь примирившаяся с Римом, защищала папу от Франции и Феррары. Испуганный Юлий созвал то, что стало Священной лигой, собранной, чтобы изгнать французов из Италии, попросив помощи у Испании, Империи, Англии (всегда жаждавшей воевать с Францией), Венеции (жаждавшей вернуть свои земли) и швейцарских наёмников. Франция призвала своих союзников Шотландию и Флоренцию (республика всё ещё была благодарна Карлу за милосердие в 1494 году и зла на Юлия за его роль в заговоре Пацци), и к ним присоединилась Феррара, поскольку папа предал вас. Из-за этого бардака мы и получили англичан, сражающихся с шотландцами на холмах Италии, — войну, в которой каждый участник менял сторону, а некоторые — по нескольку раз.

Что делали вы во время этой безумнейшей из войн? Как и ваш муж, вы делали всё возможное, чтобы Феррара оставалась на шаг впереди разорения, даже закладывая драгоценности из вашего приданого. Лично для вас 1508 год стал поворотным — и к добру, и к худу. В апреле 1508 года вы наконец родили Альфонсо здорового сына, маленького Эрколе, который вырос в прекрасного юношу, наследника, способного обезопасить Феррару. И вы снова забеременели, родив на следующий год второго сына, Ипполито, — один мальчик для трона, второй для Церкви (предназначенный для кардинальской шапки, как его дядя-тёзка), — именно то, что нужно знатному дому.

Это должен был быть счастливейший из годов, но вместо этого… 6 июня 1508 года ваш любимый друг, поэт Эрколе Строцци, был найден мёртвым на улице возле вашего замка с двадцатью двумя ножевыми ранениями. Отсутствие крови показывало, что тело переносили, и явно к делу было приложено много рук — но по чьему приказу? Столько подозрений. Эрколе Строцци (да, из изгнанных Строцци) занимал должность сборщика налогов, а многие ненавидят сборщиков налогов. Вдова Строцци, Барбара Торелли, говорила, что, по её мнению, убийство было местью за попытки супругов вернуть её приданое от первого брака (она была женой Эрколе Бентивольо, того самого, что писал то письмо Макиавелли, а Бентивольо были безжалостны). Но вы опасались другой причины. Эрколе Строцци был вашим посредником, доставлявшим письма между вами и Бембо, и между вами и Франческо Гонзага, так что ваш муж… ваш муж знал и… и, возможно, жестокая Изабелла тоже знала, ревнивая жена Франческо, неужто… неужто они оба… была ли это ваша вина? Вы сделали для вдовы всё, что могли, и договорились, чтобы стихи бедного Строцци напечатали в Венеции у друга Бембо, Альда, — бумажное бессмертие поэта, — но ничто не могло исправить утрату, ни утрату доверия впредь при каждой встрече с мужем в коридорах.

Тем временем войны затягивались. К 1512 году французы отступили из Италии, оставив своих флорентийских союзников и контролируемый французами Милан на милость гнева папы Юлия. Так из-за кулис вышли две смещённые династии: свергнутые Висконти-Сфорца Миланские и изгнанные Медичи Флорентийские. Обе были полны обещаний дружбы и послушания Юлию, если он вернёт им власть. Так Флорентийская республика была вынуждена принять возвращение и правление выживших сыновей Лоренцо Медичи, кардинала Джованни «Льва» Медичи и его младшего брата Джулиано (1479–1516), в то время как Милан принял коронацию Массимилиано Висконти Сфорца (1493–1530), сына Лодовико Висконти Сфорца (умершего во французской тюрьме) и покойной сестры вашего мужа Беатриче д’Эсте. Всё могло бы обернуться к выгоде папы Юлия, но он оставался слишком жадным и слишком озлобленным. Когда завоеватели (он, Испания, Империя, Венеция) уселись делить свои завоевания, он решил полностью исключить Венецию, не возвращая ей ни пяди её материковой империи, хотя Венеция сражалась за него. Разгневанная и всё ещё неприступная Венеция быстро снова переметнулась, присоединившись к Ферраре и Франции, которые отправили новые армии отвоёвывать Милан. В том же году вас постигла ещё одна личная трагедия — маленький Родриго, ваш сын от дорогого второго мужа, жил у своей тёти Изабеллы (дочери принцессы Ипполиты Марии Висконти Сфорца, чей муж Джан Галеаццо был заключён в тюрьму Лодовико), но дорогой мальчик умер от болезни в 1512 году в возрасте двенадцати лет, вдали от любящих материнских объятий.

В феврале 1513 года Юлий II, враг, преследовавший твою семью с раннего детства, наконец умер. Услышав эту новость, ты ликовала, бросаясь от алтаря к алтарю по часовням Феррары, чтобы все видели, как ты публично благодаришь Бога и всех святых за освобождение мира от этого тирана, которого ты сравнивала с библейским Олоферном. Папа Юлий, вероятно, намеревался передать престол Святого Петра своему племяннику кардиналу Рафаэле Риарио (единственному выжившему участнику заговора Пацци, присутствовавшему лично), но, к радости, враги фракции делла Ровере оказались сильнее их ставленников, и Риарио потерпел поражение от Джованни «Льва» Медичи, который стал папой Львом X.

Папа Лев был необычайно молод — всего тридцать семь лет, так что его избрание обещало несколько десятилетий без смены понтификов, а его любовь к искусству и классической древности (ученик Полициано!) заставила уманистов при твоём дворе приветствовать его избрание как рождение золотого века. Твой дорогой Бембо согласился с этим и поступил на службу к Льву, где быстро поднялся по карьерной лестнице и вошёл в доверие к молодому папе. Но золотой век для уманистов — не обязательно золотой век для мира. Войны не утихали: война Священной лиги, начатая Юлием, перекинулась за Альпы — Испания и Англия, используя приглашение Юлия как предлог, вторглись во Францию и Наварру, а Шотландия — в Англию. Однако Лев не разделял имперских амбиций Юлия, и североитальянские войны утихли к 1516 году, за исключением герцогства Урбино.

Урбино — при чьём великолепном дворе часто гостил дорогой Бембо; некоторые называли это новой войной, но тебе это казалось доказательством того, что чем больше всё меняется, тем больше остаётся прежним. Герцог Гвидобальдо был шурином папы Юлия, поэтому Юлий вернул Урбино Гвидобальдо, а точнее — бездетному Гвидобальдо и приёмному наследнику Элизабетты, собственному племяннику Юлия, Франческо Мария да Монтефельтро делла Ровере (1490–1538). Ещё не достигнув сорока лет, Гвидобальдо умер от болезни в 1508 году, оставив Элизабетту Гонзага регентшей при молодом герцоге делла Ровере. И вот теперь, когда Юлий ушёл, папа Лев решил воспользоваться папской привилегией в отношении Урбино как города в Папской области, изгнать молодого герцога (возможно, это была старая обида ещё со времён разборок с Пацци?) и отдать герцогскую корону Урбино своему собственному племяннику, юному Лоренцо ди Пьеро Медичи (1492–1519), сыну покойного Пьеро Невезучего. Папе Льву удалось захватить Урбино, но война была дорогостоящей и снова дестабилизировала регион, совсем как завоевания Чезаре. Одни говорили, что папа Лев намеревался подражать твоему отцу и превратить Урбино и другие города в королевство Медичи, другие — что он просто следовал прецедентам Сикста и Юлия, перекраивавших Папскую область по своему усмотрению. Всё до тошноты знакомо.

Что касается тебя самой, то годы после смерти Юлия в 1513-м были для Феррары стабильными, что позволило тебе сосредоточиться на трёх вещах: (1) на детях, которые должны были получить княжеское образование, как и ты сама; (2) на религии — как личной, так и через покровительство монастырям и другим благочестивым проектам; и (3) на богатстве — не на совместном имуществе мужа, а на твоём собственном богатстве. Ты всё ещё пыталась вернуть части своего наследства Борджиа, но стремилась к большему. Ты хитроумно распоряжалась своим приданым и личными сокровищами (как покажет блестящий историк Дайан Ивонн Гирардо), разработав новаторский способ накопления сельскохозяйственного богатства без продажи драгоценностей и даже без прямой покупки земли[326]. Феррару окружали болота, и всякий раз, когда ты слышала о деревне или местном сеньоре, разорённых войнами и с трудом платящих налоги, ты предлагала оплатить налоговый долг в обмен на бессрочную аренду бесполезного болота по соседству. Затем ты осушала болото, создавая новые пахотные земли, и оплачивала дорогостоящие инженерные работы, закладывая драгоценности из приданого, которые потом выкупала на прибыль от ферм. Те же самые драгоценности, которые ты когда-то закладывала для финансирования войн против гнусного Юлия, можно было закладывать снова год за годом: один год — чтобы осушить болото, другой — чтобы купить телят и ягнят, которые быстро размножались и окупали вложения. Многие твои предприятия были обоюдовыгодными: ты превращала болото в плодородные земли, оставляя себе половину, а первоначальный владелец получал другую половину, которая теперь стоила больше, чем весь участок целиком. Так что пока Изабелла д’Эсте в Мантуе продолжала тратить деньги на искусство и придворных (будущие поколения оценят плоды этого, но не люди, которым Изабелла так и не заплатила за услуги), твои личные инвестиции только за 1518 год принесли прибыль, превышающую 10 000 дукатов (10 миллионов долларов). Был ли тот год типичным? Вероятно, хотя, увы, многие твои письма и записи будут утеряны в 1945 году из-за войны, куда более масштабной, чем войны твоего отца или Юлия, — как бы трудно это ни было представить.

На что ты тратила это богатство? Бóльшую часть ты реинвестировала — ты знаешь цену создания прочного наследства. Но часть ты тратила на церкви и монастыри, на придворных, на своё хозяйство, насчитывавшее более 150 слуг, и на детей: их наставников, уманистов, княжеские одежды. В эти годы ты родила Альфонсо ещё детей: Алессандро, Элеонору, Франческо, затем последовали выкидыши. Тебе было уже за тридцать — возраст, в котором многие жёны в политических браках обнаруживают, что внимание мужа переключилось на более молодых любовниц, — но с 1513 года Альфонсо начал постоянно держать тебя беременной, хотя у тебя уже были здоровые сыновья, почти как если бы…

Почти как если бы он хотел, чтобы ты умерла в родах?

Разумеется, прямых доказательств быть не может. В ту эпоху было, безусловно, необычно, что Альфонсо так часто держал тебя беременной, хотя ты ему не слишком нравилась, — но почему? Он пытался тебя убить? Или был просто так похотлив? А может, ты была так похотлива? Ненасытна? Невероятно плодовита? Именно такого рода моралистические домыслы историки будут строить и о тебе, и обо всех вокруг тебя ещё столетиями, раскачивая твой портрет то в сторону злодейки-фатальной женщины, то в сторону трагической героини.

В 1516/17 году (записи неполны) пришла весть, что твой последний брат, маленький Жофре, умер, оставив крошечную территорию Скуиллаче своему единственному сыну. Вскоре после этого у тебя было некоторое утешение: ты увидела, как твой старый враг, кардинал Раффаэле Риарио (главный преемник Юлия), лишён богатства и изгнан за предполагаемую причастность к заговору с целью убийства папы Льва (и акт странной неблагодарности, если это правда, ведь отец Льва, Лоренцо, лично спас Риарио жизнь во время заговора Пацци, но избрание Льва в столь юном возрасте положило конец надеждам Риарио на папство, а в жилах Льва текла кровь его матери из рода Орсини; возможно, Риарио так и не простил Орсини того, что они сделали с его возлюбленным Лоренцо Оддоне Колонна — ты бы не простила). «Неистовый Роланд» наконец был завершён и напечатан — это была радость. И примерно в то же время ты начала слышать о неком монахе из Виттенберга по имени Мартин Лютер, чей перечень церковных злоупотреблений тоже звучал удручающе знакомо — ты столько раз видела подобные призывы к реформе и раньше, от Петрарки, от друзей-уманистов Бембо, даже от Савонаролы.

В 1518 году твоя мать Ванноцца умерла в Риме; её похоронили с большими почестями на церемонии, на которой присутствовал папа Лев и приказал присутствовать всем кардиналам — необычайная честь для любовницы мёртвого и всеми презираемого папы и интригующее окно в то, как этот ещё молодой Медичи (чья семья пережила более десяти лет изгнания из-за французского вторжения, к которому твой отец был отчасти причастен) относился к твоей семье. Почести радовали тебя, но не могли облегчить одиночество. Далеко в Испании у Хуана родился внук, а дочь Чезаре во Франции вышла замуж, но такие дальние родственники были лишь именами в письмах. Все они ушли теперь, спутники твоей юности: Хуан, твой отец, Чезаре, Жофре, Адриана, Орсино Орсини, который рос вместе с тобой, твоя мать тоже — все ушли.

И вот ты здесь, в 1519 году, в возрасте тридцати девяти лет, оправляешься после рождения твоей самой младшей дочери Изабеллы Марии. Сколько раз ты уже была в родах? Десять? Больше? Мертворождения оставляют так мало следов в истории. Но эти роды — другие. Это те роды, с которых ты уже не встанешь, где умирает женщина Лукреция Борджиа и начинается легенда о Лукреции Борджиа.

Сначала будет торжественный траур, погребение с почестями в замке Феррары — более мирный путь от смерти к могиле, чем у кого-либо из твоих братьев и сестёр. Маленькая Изабелла Мария проживёт недолго, но другие дети, рождённые тобой герцогу Альфонсо, будут процветать: Эрколе станет герцогом, Ипполито — кардиналом, как и планировалось. Папы откажут кардиналу Ипполито II в разрешении построить себе дворец в Риме (затянувшееся антиборджианское настроение?), но он снимет дворец на Монте-Джордано, где вы с братьями провели те ранние годы с Адрианой, изучая греческий и латынь. Там твой Ипполито будет принимать великих поэтов следующего поколения, включая Торквато Тассо, чьи стихи, наряду со стихами Ариосто, будут прославлены как шедевры итальянской литературы этого века. И на своё богатство — отчасти плоды твоих вложений — твой сын Ипполито воздвигнет дворец, куда более грандиозный, чем любой, что мог бы поместиться в Риме, с раскинувшимися садами и 3000 фонтанов, построенный в Тиволи близ руин виллы императора Адриана, которую так любит посещать дорогой Бембо. Бембо преуспеет, продвигая науку, сам станет кардиналом и в конце концов будет с почестями погребён у ног своего друга и покровителя Льва X в доминиканской церкви Санта-Мария-сопра-Минерва. Внук Хуана, Франсиско Борджиа (1510–1572), откажется от кардинальской шапки, предпочтя возглавить иезуитов, и будет причислен к лику святых. А дорогой Франческо Гонзага и мелочная Изабелла д’Эсте будут иметь много детей, которые породнятся со всеми лучшими семьями Европы, как и некоторые из твоих собственных.

Много лет, пока гербы Бембо, гербы Медичи, гербы Фарнезе и гербы делла Ровере будут увековечивать свои знаки в городе Святого Петра, твоя семья будет видна лишь в скандальных историях да на изуродованном камне, где твои враги сбили быка Борджиа. Ненавистный Юлий запечатал прекрасные ватиканские апартаменты, которые украсил твой отец (с твоим портретом среди фресок), но их восстановят вновь в 1889 году, в том же году, когда твой бедный отец наконец обретёт подобающую гробницу; Чезаре придётся ждать целых 500 лет, до 2007 года, чтобы наконец упокоиться на освящённой земле. На протяжении четырёх из этих пяти столетий твою семью будут помнить как худших папских поджигателей войны в эту хаотичную эпоху. Заслуживал ли твой дом того, чтобы его называли гораздо, гораздо, гораздо, гораздо, гораздо, гораздо, гораздо хуже, чем его соперников, или же у вас просто были самые мстительные враги (вкупе с позднейшими антииспанскими настроениями) — этот вопрос начнут обсуждать, в основном в конце 1900-х годов, примерно так же, как историки будут спорить, были ли ваши соседи Медичи гражданами или тиранами.

Вы сами? Легенды о вашей жизни сделают вас героиней и злодейкой печати и сцены. Уже в 1875 году учёные начнут вас оправдывать, используя письма и документы, чтобы написать новые портреты, которые будут многократно меняться на протяжении десятилетий по мере того, как будут меняться представления о женской власти, женской сексуальности и подобающем женщинам поведении[327]. С подъёмом феминизма в конце 1900-х годов образ Лукреции-отравительницы в науке померкнет: серия исследований — многие из них написаны женщинами — попытается заменить оперную Лукрецию той Лукрецией, что была поразительно умна и политически проницательна. Но пока книги вас защищают, пленительная зловещая Лукреция будет всё ещё повторяться — в тех исторических трудах, которые не находят времени вникнуть в вас поглубже, и в беллетристике, где авторы детективов используют сходство с Лукрецией Борджиа как опознавательный знак для роковых женщин. Тем временем Изабеллу д’Эсте будут прославлять как другую великую героиню и покровительницу искусств Возрождения, и вас часто будут заставлять играть роль злой невестки в её истории, как она играет роль злой невестки в вашей. В 2011 году, даже когда ваши оперы продолжают ставить, два разных телесериала покажут двух разных Лукреций: одна анахронично шокирована перспективой брака по расчёту в четырнадцать лет, другая бурно боится, что останется старой девой, пока отец медлит с её ранними помолвками[328] — последнее отношение более вероятно для той эпохи, но столь же является плодом воображения, как и чувства и переживания в этом рассказе. Мы можем собрать факты, выяснить, какие слухи имеют под собой реальные доказательства, но мы всё равно жаждем внутренней Лукреции, ваших поступков и реакций.

Один из видов искусства, которым владеют многие крупные музеи, но стесняются выставлять, — это их поддельные Боттичелли и подобные им фальшивые шедевры Возрождения, многие из которых были созданы в двадцатом веке, чтобы обмануть богатых покупателей. Такие подделки поначалу обманывали лучших знатоков, но становятся очевидными с годами, потому что лица женщин напоминают популярных актрис тех десятилетий, когда они были сделаны; художники, пытавшиеся создать красивую женщину, не совсем скопированную с настоящего Боттичелли, бессознательно впитывали вкусы своего времени, тогдашнее сиюминутное представление об идеальной женщине: подделки 1940-х годов щеголяют лицами 1940-х. Точно так же лучшие Лукреции 2010-х и 2020-х годов — включая эту — через несколько десятилетий, несомненно, покажутся такими же ложными и несовершенными, как первые попытки её реабилитации покажутся позднейшим читателям, например, хорошо документированная защита Фердинанда Грегоровиуса 1875 года «Лукреция Борджиа по подлинным документам и переписке её времени». Грегоровиус резюмирует свою Лукрецию как «любезную, кроткую, легкомысленную и несчастную женщину», «этически искалеченную» воспитанием в папском Риме, где преступление и грех были повсеместны. Его инфантилизирующее отношение и антикатолическая предвзятость бросаются в глаза, как лицо Джуди Гарленд на поддельном Боттичелли, потому что никакая реконструированная Лукреция не может избежать влияния авторских предубеждений о человеческой природе и о природе женщины. Даже то, какую картину с Лукрецией мы помещаем на обложки книг — чувственную обнажённую блондинку Бартоломео Венето, царственную, святую фреску Святой Екатерины Пинтуриккьо, суровый портрет Доссо Досси в мужской одежде — циклически меняется в зависимости от того, кем мы (авторы, издатели, покупатели книг) хотим видеть Лукрецию.

Эти предубеждения не означают, что наши Лукреции не становятся лучше. Как и в случае с нормандскими гренландцами, мы бы сегодня не знали о Лукреции так много, если бы не ошибочный и предвзятый Грегоровиус, начавший раскопки в 1875 году. Телевизионные Лукреции 2011 года не просто другие, но и более близкие, более полезные окна в реальную историю, чем более ранние Лукреции со сцены и экрана. И всё же размышление Грегоровиуса 1875 года о том, каково это — писать о Лукреции Борджиа, всё ещё лучше всего передаёт сложность подхода к ней и ко всем нашим друзьям эпохи Возрождения:

Люди минувших эпох — это лишь проблемы, которые мы пытаемся решить. Если мы ошибаемся в своём понимании современников, то насколько же вероятнее мы ошибёмся, пытаясь анализировать людей, чьи самые очертания призрачны. Все обстоятельства их личной жизни, их природы, времени и окружения — продуктом которых они были — все тайны их существуют лишь как разрозненные фрагменты, из которых мы вынуждены составлять наше представление об их характерах. История — это лишь суждение мира, основанное на законе причинности. Многие исторические личности сочли бы свои портреты в книгах совершенно искажёнными и улыбнулись бы тому мнению, которое о них сложилось.

Камилла Бартолини Ручеллаи (1465–1520) ни за что не улыбнулась бы, узнав, что о ней думают. Мы обращаемся к ней сейчас, потому что можем многое узнать, изучая фигуру, которую все ненавидят — не в её время, а сейчас. Некоторые историки относятся к ней с критикой или презрением, другие — с молчанием, сводя к минимуму упоминания о ней, даже рассказывая о событиях, которые она формировала. Почему? Камилла противоречит каждому икс-фактору, всему, чем мы, современные люди, хотим видеть Возрождение, и особенно тому, чем мы хотим видеть женщину Возрождения. И всё же она остаётся досадно реальной.

Камилла родилась в 1465 году в богатой флорентийской семье Бартолини-Даванци[329]. В день рождения Камиллы Флоренцией ещё правил Пьеро Подагрик, Алессандра Строцци была бабушкой, наш резчик по дереву Манетто Аманатини был мёртв и похоронен, Франческо Филельфо было почти семьдесят, и он жил в Милане, наш убийца Монтесекко был почти готов начать военную карьеру, принцесса Ипполита Мария Висконти Сфорца была замужем меньше недели, Жоскен Депре только пережил ломку голоса в подростковом возрасте, маленький Полициано недавно приехал в город после смерти отца, Савонарола и Раффаэло Маффеи были мальчиками, а прекрасная Ваноцца деи Каттанеи ещё не привлекла внимания честолюбивого Родриго Борджиа.

Камилла вышла замуж за Ридольфо (или Родольфо) Ручеллаи. Ручеллаи были крупной флорентийской семьёй, разбогатевшей изначально на монополии на пурпурный краситель из одного вида лишайникового гриба (oricella, отсюда и фамилия Ручеллаи), но к поколению Родольфо они, как и другие ведущие флорентийские семьи, стали банкирами. Образцовый Человек Возрождения™ Леон Баттиста Альберти (который стал бы ещё одним великолепным другом, если бы у нас было место больше чем для пятнадцати) спроектировал Палаццо Ручеллаи, до сих пор считающийся одним из архитектурных чудес Флоренции, а семья украсила церковь Сан-Панкрацио и заказала одну из самых роскошных капелл в Санта-Мария-Новелла — короче говоря, они были искусными игроками на той сцене игры, где нужно соревноваться, чей герб украшает больше произведений искусства, хотя не столь сильны в игре Козимо по превращению денег во власть. Никакие документы не подтверждают дату свадьбы Камиллы или её приданое, хотя она, вероятно, вышла замуж около девятнадцати лет, и, поскольку Родольфо был вторым сыном, а не наследником Ручеллаи, мы можем оценить приданое в 3 000–10 000 флоринов. Пока что всё похоже на Алессандру Строцци.

Ручеллаи состояли в тесных брачных союзах с другими крупными банкирскими семьями, включая Строцци, Содерини, Каппони и, да, Медичи. На этом этапе своего возвышения (1470-е годы) Медичи были, как выразился однажды Лоренцо, «хозяевами лавки», но их способность влиять на власть держалась на тесных связях с другими семьями, занимавшими должности, и брачные узы были жизненно важны. Одна из старших сестёр Лоренцо Великолепного, Наннина, вышла замуж за Бернардо Ручеллаи; более того, Медичи старались выдать большинство сестёр и дочерей Лоренцо за флорентийцев — это была попытка противодействовать обвинениям в честолюбии, вызванным браком Лоренцо с Орсини, несмотря на его квазиреспубликанский блеск (SPQR; SPQF). Заговор Пацци, отчасти спровоцированный страхом перед этим честолюбием, потряс город, когда нашей Камилле было двенадцать лет.

В 1492 году на службе в церкви Санта-Мария-Новелла Камилла — теперь ей было около двадцати пяти — увидела, как в церковь входит Джованни Пико делла Мирандола, и вдруг закричала на всех, что у неё было видение: она видела, как Пико либо станет доминиканцем, либо умрёт «во время лилий» — что именно, доминиканец или смерть, различается в многочисленных описаниях этого весьма публичного момента. Она также делала и другие пророчества наедине. Савонарола тогда набирал силу, и Камилла была его пылкой сторонницей и, вероятно, регулярно посещала его проповеди для женщин. Ещё в 1490 году Савонарола начал специальный цикл проповедей на итальянском для женской аудитории — это была реакция на политику некоторых церквей, в том числе многих доминиканских, которые не допускали женщин на проповеди; Савонарола считал это позорным для ордена, называвшего себя «Орденом проповедников», особенно когда их соперники-францисканцы приветствовали всех, включая женщин, следуя традиции святого Франциска, проповедовавшего даже насекомым и лесным зверям. И точно так же, как пророчество Савонаролы «меч Господень с севера» обрело вес с французским вторжением, так и пророчество Камиллы обрело вес, когда Пико действительно умер и был похоронен в доминиканском облачении, во «время лилий», когда золотая на синем лилия Франции и красная на белом лилия Флоренции встретились на поле боя.

В марте 1495 года, вскоре после того, как французы прошли мимо, когда изгнание Медичи породило новую савонароловскую республику, Камилла (двадцати девяти лет) и её муж Родольфо расторгли свой всё ещё бездетный брак на церемонии в Сан-Марко, чтобы оба могли принять монашеские обеты. Родольфо вступил в Сан-Марко послушником-доминиканцем, а Камилла — приняв монашеское имя сестра Лючия — основала, профинансировала и вступила в небольшой новый монастырь доминиканских монахинь в доме, которым она владела на Виа деи Кокомеро, который, вероятно, был частью её приданого. Во Флоренции Савонаролы Сан-Марко переживал наплыв новых послушников, но через несколько месяцев Родольфо Ручеллаи устал от суровой монастырской жизни и покинул орден (что легко, когда ты ещё послушник). Он попросил Камиллу тоже уйти и возобновить их брак. Она отказалась и, сопротивляясь давлению, сумела остаться монахиней.

Позже в том же году Камилла сделала своё второе весьма публичное пророчество: она закричала в соборе при всех, что видит белого быка, топчущего цветы, и что этот бык растопчет всю Италию своими копытами. Это было через три года после начала понтификата Родриго Борджиа, так что смысл топчущего быка был ясен, но многие в последующие годы будут говорить о том, как Камилла предсказала тогда ещё скрытое честолюбие Борджиа, желавшего расчленить Италию. Пророчество вызвало такой переполох, что сам Савонарола попросил Камиллу впредь делать свои пророчества более приватно. Она подчинилась, но Савонарола часто навещал её и слушал её пророческие видения, а также видения, сделанные другими её монахинями. Джанфранческо Пико делла Мирандола — племянник нашего Пико — был свидетелем некоторых пророчеств Камиллы и позже писал, что она обладала божественным предвидением проповедей Савонаролы и их посланий, и что она предсказала, что Савонарола будет замучен, и когда. В исповеди Савонаролы, сделанной между пытками и казнью в 1498 году, он назвал Камиллу одной из нескольких женщин, чьи пророчества он включал в свои проповеди наряду с собственными. О других названных пророчицах, Ваджии Биздомини и Бартоломее Джанфильяцци, мы не знаем почти ничего, но они происходили из семей низших цехов, чьи женщины обычно оставляют мало следов в документальных источниках.

У этих женщин-мистиков были сложные отношения с Савонаролой и его пьяньони[330]. Женщины-мистики были чрезвычайно влиятельны в то время, привлекая в города огромные толпы и богатства; их часто называли «живыми святыми» (sante vive)[331]. Например, в то же самое время доминиканская мистика Колумба Гваданьоли из Риети (1467–1501) была настолько прославлена, что несколько городов в её родной области Умбрия спорили друг с другом, каждый желая, чтобы она стала их живой святой[332]. Пьяньони прекрасно понимали, что харизматичная пророчица может придать импульс их движению, но также и то, что такой импульс может быть неуправляемым. А поскольку могущественные визионерки часто были объектом страха и конфликтов с официальной Церковью, такие визионерки, как Камилла, были тем аспектом религиозного поворота Флоренции, который с наибольшей вероятностью мог спровоцировать репрессии или послужить предлогом для них. Мужчины-лидеры боялись таких женщин. Живым доказательством этого была сестра Мадалена из Санта-Мария-а-Казиньяно, харизматичная монахиня-визионерка именно того типа, который привлекал последователей Савонаролы, но которая противодействовала его реформам и специально приехала во Флоренцию, чтобы выступить против него[333]. Савонарола последовательно поощрял флорентийские женские доминиканские общины вести затворническую жизнь с минимальными внешними контактами, даже с родственниками, священниками и монахами — это практиковалось некоторыми женскими орденами того времени, но не было нормой для женщин-терциариев^{44} доминиканского ордена, которые строили свою жизнь по образцу прославленной терциарки святой Екатерины Сиенской, ведшей весьма публичную жизнь[334]. Савонарола также поощрял визионерок сообщать о своих видениях только приватно, своим священникам или духовникам (или ему самому), а в публичных проповедях говорил о том, как часто дьявол обманывает женщин ложными пророчествами, намекая, что считает мужчин-пророков более надёжными. Историки спорят о мотивах этих заявлений. Действительно ли Савонарола верил, что Бог говорит в основном через мужчин, а дьявол — через женщин? Было ли это политическим ходом, когда Савонарола присоединился к мужчинам-пьяньони, стремясь сохранить контроль? Или это был оборонительный и заботливый выбор: Савонарола опасался, что неосторожное публичное рвение таких женщин, как Камилла, навлечёт гнев Рима и других властей на Флоренцию и на них самих? Финальный документ с исповедью Савонаролы — полученный под пытками — является одним из главных мест, где он говорит, что действовал на основании пророчеств Камиллы и подобных ей женщин. Было ли это дополнением, потребованным его тюремщиками, которые видели возможность подорвать женский религиозный авторитет? Попыткой защитить мужчин-пьяньони от опасности и изгнания, поскольку монахини имели больше социальной защиты, чем мужчины? Или его собственным правдивым признанием собратьев-визионеров?

Смерть Савонаролы не помешала нам услышать голос Савонаролы и уж точно не остановила Камиллу. Её небольшой монастырь оставался центром савонароловской памяти: там хранили его реликвии и изучали его проповеди. Она и другие продолжали делать и записывать пророчества. И это был не тихий дом изолированных фанатиков, спрятанный от мира — к 1500 году, через два года после казни Савонаролы, хорошо связанная Камилла и её восторженные сёстры собрали достаточно денег, чтобы приобрести ценную собственность прямо наискосок от Сан-Марко и построить новый величественный монастырь для доминиканских монахинь, Санта-Катерина, названный в честь святой Екатерины Сиенской. Камилла стала помощницей настоятельницы и вторым лицом в монастыре — должность, которую она занимала до конца своей жизни. Монахини Санта-Катерины были главными хранительницами наследия Савонаролы, даже в большей степени, чем Сан-Марко, поскольку основное руководство доминиканцев прилагало большие усилия, чтобы контролировать и рассеять братьев-савонаролианцев, но меньше сдерживало монахинь. Монахини Санта-Катерины жили, иллюминируя манускрипты, занимаясь живописью (почти треть известных художниц 1500-х годов были доминиканскими монахинями) и печатая книги на собственном печатном станке.

Санта-Катерина Камиллы была лишь одним из многих мест, где сохранялось наследие Савонаролы[335]. Сразу после его казни власти города изгнали многих его сторонников-пьяньони и отстранили других от должностей, но пьяньони из семей оттимати оставались влиятельными, и многие братья и сёстры-савонаролианцы бежали, чтобы основать новые общины в других местах. Даже брат монаха Маурелио Савонарола, тоже доминиканец из Сан-Марко, был изгнан, но выжил[336]. Многие бежали в Мирандолу под защиту племянника нашего Пико, другие — в родной город Савонаролы Феррару, третьи — в хорошо укреплённый доминиканский центр Витербо. В следующем десятилетии идеи Савонаролы (часто осторожно, без упоминания его имени) появлялись в памфлетах и проповедях во Флоренции и далеко за её пределами. По всей Италии возникала вереница самопровозглашённых преемников — харизматичных проповедников, пророков и провидцев, утверждавших, что они продолжают дело монаха, к неудовольствию властей и, зачастую, уцелевших пьяньони, которые не одобряли многих из этих потенциальных наследников. Некоторых таких преемников подавляли флорентийские, папские или иные власти, но движение продолжалось. Тем временем во Флоренции пьяньони оставались политической силой, усиленной множеством членов из оттимати, и обладали такой фракционной сплочённостью, независимой от каких-либо богословских идей, что в 1509 году они сыграли стратегическую роль в отвоевании городом Пизы и были вознаграждены возвращением Пьяньоны — странно звучащего «плачущего» колокола Сан-Марко, который после падения Савонаролы был арестован, высечен плетьми и приговорён к пятидесяти годам изгнания; этот колокол символизировал всю политическую партию как в изгнании, так и в возвращении[337].

Многие преемники Савонаролы были женщинами-провидицами, как Камилла. Один известный пример, великолепно исследованный в монументальном труде Тамар Херциг о савонаролианских женщинах, — Лукреция Брокаделли (1476–1544), доминиканская провидица и стигматик из богатой семьи в Нарни, к северу от Рима, недалеко от Витербо[338]. Семья выдала её замуж за графа, который (желая получить её большое приданое и семейные связи) сначала согласился уважать её благочестивое желание оставаться девственницей после брака, надеясь, что со временем она передумает, но в конце концов, раздражённый её поведением, попытался заточить её, а когда она сбежала и стала монахиней, выместил гнев, спалив монастырь приора, принявшего её. После того как она прославилась как провидица, её отправили в Витербо для основания нового монастыря (именно для таких перемещений и существовали нищенствующие ордена), где с 1496 года она получала видения и стигматы, а в 1497–1499 годах Витербо ожесточённо боролся против попыток герцога Эрколе д’Эсте переманить живую святую, чтобы принести её славу (и легитимность) в Феррару[339]. Герцог одержал победу, и монастырь Санта-Катерина, который Брокаделли основала в Ферраре, стал образцом для того, который вскоре основала во Флоренции Камилла.

Но Брокаделли, как и Савонарола и большинство мистиков, оказалась неуправляемой. К 1500 году, менее чем через год после прибытия в Феррару, она сообщила о посещении духом Савонаролы; знаменитая Колумба Гваданьоли из Риети сообщала о подобных посещениях примерно в то же время, связывая опасную харизму двух женщин. Брокаделли заявила о своём савонаролианском рвении ещё более явно, пригласив в свою общину в Ферраре племянницу печально известного монаха Веронику Савонаролу и убедив её принять имя сестра Джиролама в прямое подражание её (печально) знаменитому дяде[340]. Со временем трения между Брокаделли, её монахинями и прежде восторженным семейством д’Эсте привели к её подавлению и заточению в собственном монастыре, особенно после прибытия в 1501 году новой герцогини Лукреции Борджиа, которая сначала была рада иметь в городе монахиню-провидицу (римский доминиканский монастырь Сан-Систо всегда был убежищем Лукреции в трудные времена), но была весьма недовольна, обнаружив, что Лукреция вторит обличениям Савонаролы в адрес папы Александра[341]. Лукреция даже сообщила о видении, в котором душа её покойной тёти Конкордии якобы описывала, как папа Александр вожделел к ней и угрожал обезглавить отца Конкордии, если тот не приведёт её для удовлетворения похоти жестокого понтифика, — история, явно основанная на классических рассказах о похотливости императора Тиберия, и именно то, что враги Борджиа, особенно Юлий, часто использовали для создания посмертного мифа о крайней порочности Александра.

Как для местных властей, вроде герцога и герцогини Феррарских, так и для централизованных доминиканских властей, такие женщины, как Брокаделли, были опасно могущественны, и эту опасность усугубляли юридические привилегии, которыми пользовались женские монастыри, требовавшие сложной тактики. Лукрецию Брокаделли, например, нельзя было просто арестовать, несмотря на гнев новой герцогини и герцога, которые могли воздействовать на неё только через внутреннюю политику монастыря, перемещая в общину других монахинь, принимавших их сторону против мистика, и заточая её с помощью власти, которой обладают настоятельницы над непослушными сёстрами. Заставить таких женщин замолчать требовало тонкого подхода, но это было возможно при должном такте, так что к 1505 году большинство видных доминиканских савонаролианских провидиц были эффективно заставлены молчать изнутри антисавонаролианскими властями, остававшимися доминирующими в доминиканском ордене (всё ещё контролируемом кардиналом Карафой, чья прерванная «Благовещение» в окружении его герба была именно тем видом саморекламного искусства, против которого выступал Савонарола). Но доминиканские репрессии могли контролировать только доминиканцев, поэтому неискоренимая популярность Савонаролы просто распространилась на другие ордена и иные уголки религиозной практики[342].

Камилла была помощницей настоятельницы радикальной Санта-Катерины уже двенадцать лет, когда вернулись Медичи. Наследник Лоренцо, Пьеро Неудачник, утонул, спасаясь бегством с поля боя (действительно неудачник), но сёстры Пьеро и особенно его брат, кардинал Джованни «Лев» Медичи, всё ещё трудились, чтобы вернуть город. В 1512 году хаотичные войны воинственного папы Юлия (Папа-воитель 2: Никто не скроется от Папы-воителя!) были на поздней стадии, и кардинал Медичи вложил свою силу и влияние в поддержку Юлия и получил желаемое взамен: несколько армий Юлия, чтобы угрожать Флоренции осадой, если она не позволит Медичи вернуться.

Медичи, вернувшиеся в 1512 году, сильно отличались от тех, кто породнился с Ручеллаи десятилетиями ранее. Младший сын Лоренцо, Джулиано (четырнадцать лет, когда он бежал в 1492 году, теперь тридцать два), не привык к сложной паутине флорентийских семей или к рукопожатиям с собратьями-купцами на улицах. Он был поставлен правителем города, поскольку светскому городу требовался светский правитель, но новый режим на самом деле контролировал его старший брат-кардинал, который после смерти Юлия в 1513 году стал папой Львом X (Папа Медичи: читай Овидия, а не Псалтирь). Младший брат Джулиано тем временем отправился во Францию, чтобы продвигать дворянские интересы семьи, добыв у короля французскую благородную невесту и герцогский титул (точно так же, как это сделал Чезаре Борджиа): Джулиано Медичи, герцог Немурский и правитель Флоренции, хотя и не герцог Флоренции, поскольку Флоренция всё ещё была республиканской, и девять приоров всё ещё существовали, их имена вытягивали из мешка, они отбывали свои месяцы на башне, исполняя приказы могущественного папы Медичи. Лев X действительно преследовал противников Медичи в городе (как антимедичейских республиканцев, так и пьяньони), в основном путём перераспределения должностей и некоторых изгнаний. Некоторые источники описывают, как он укреплял свою власть, но проявлял меньше жестокости, чем многие опасались, заслужив тем самым добрую волю, подобно тому как Франческо Сфорца и Бьянка Мария Висконти заслужили добрую волю, преследуя миланских гвельфов меньше, чем ожидалось[343]. Однако при ближайшем рассмотрении значительная часть его широко обсуждаемого милосердия была направлена на сильные семьи Флоренции, которых он также сделал агентами своего режима — стратегия, которая сделала более могущественных граждан города соучастниками и зависимыми от власти Медичи. Разумеется, пьяньони-мужчины, особенно те, кто сообщал о видениях Савонаролы или иным образом упоминал его, подвергались последовательным и незамедлительным арестам.

Когда герцог Джулиано Медичи умер в 1516 году, контроль над городом перешёл к его племяннику, юному Лоренцо ди Пьеро Медичи (1492–1519), сыну покойного Пьеро Несчастного, старшего сына старшего сына Лоренцо Великолепного. Юному Лоренцо ди Пьеро было два года, когда семья вывезла его из Флоренции, но он вернулся в двадцать два года, одетый как вельможа в придворном стиле, с французской невестой и титулом герцога Урбинского, который его дядя, папа Лев, пролил немало крови, чтобы отобрать у Франческо Мария да Монтефельтро делла Ровере (1490–1538, приёмного наследника Гвидобальдо да Монтефельтро и Элизабетты Гонзага). Этот отпрыск Лоренцо Великолепного был сформирован королевскими дворами, Римом, Францией, Империей, обращённой к востоку Венецией и был больше знаком с обычаями далёких монархий, чем купеческих гильдий. В 1519 году, когда Лоренцо, герцог Урбинский, умер молодым, не оставив законного сына, влияния папы Льва хватило, чтобы обеспечить преемственность власти внебрачного сына Лоренцо, Алессандро Медичи (1510–37), чьей матерью, вероятно, была Симонетта да Коллевеккьо, служанка или невольница африканского происхождения^{45}.

Сквозь все эти перемены монастырь Камиллы, Санта-Катерина, процветал, по-прежнему живя по правилам Савонаролы и дорожа его реликвиями, печатая, расписывая и записывая пророчества, сделанные многими сёстрами на протяжении сменяющихся лет, хотя и храня их в полутайне, во многом так, как сам Савонарола призывал их делать (ради их безопасности или его укрепления власти?) годами ранее. Как обычно, статус женских монастырей как отдельных пространств, недосягаемых для светской (и мужской) власти, обеспечивал таким женщинам больше защиты, чем их собратьям-мужчинам. В тот же период, когда мужчина-визионер фра Спирито из августинского монастыря Санто-Спирито (в нескольких кварталах к западу от дома Макиавелли) неоднократно арестовывался за проповедь о том, что дух Савонаролы сказал ему, что Флоренция остро нуждается в популистских реформах[344], Медичи относились к влиятельному и хорошо связанному монастырю Санта-Катерина как к другу, настолько, что единственный законный ребёнок Лоренцо, герцога Урбинского, его маленькая дочь Екатерина Медичи (1519–89, будущая королева Франции) в детстве проводила время в Санта-Катерине, обучаясь у сестёр, как и юная Лукреция Борджиа в Сан-Систо. К тому времени Камилла — всё ещё технически помощница настоятельницы — ушла ещё глубже в мистицизм, переживая многочисленные экстатические видения, которые в немногих современных упоминаниях о ней обычно обсуждаются как «болезнь», но которые с энтузиазмом записывались её сёстрами, а флорентийцы за стенами монастыря также жаждали их услышать.

Камилла умерла в 1520 году, всего за месяц до смерти Льва X, но это не было концом её политического влияния. Местные жители немедленно начали почитать её как святую и распространять рассказы о её чудесах — как о сбывшихся пророчествах, так и о посмертных явлениях. Одним из пророчеств, которым она когда-то поделилась с Савонаролой, было то, что Рим падёт, и это сбылось в 1527 году с разграблением Рима войсками императора Карла[345]. После смерти папы Льва и недолгого понтификата Адриана VI (о нём позже) кузен и молочный брат Льва, кардинал Джулио Медичи (чей отец Джулиано был убит во время заговора Пацци), получил папский престол как Климент VII, продолжив власть Медичи, но в уменьшенном виде, поскольку Клименту теперь приходилось быть в Риме, оставив менее влиятельного главу дел Медичи во Флоренции. Климент вызвал гнев многих во Флоренции как своим и своих подчинённых обращением с внутренними распрями и политикой (включая аресты пьяньони), так и своей внешней политикой, особенно выбором союза с Испанией и Империей против предпочтительного долгосрочного союзника Флоренции — Франции (все те золотые лилии на синем фоне в Палаццо Веккьо висят не просто так). Историк Лоренцо Полиццотто рисует яркий портрет повседневной эрозии поддержки Медичи в течение 1526–27 годов: мелкие ошибки во внутренней политике, приводящие в ярость людей; радикальные проповедники или другие выступающие на площадях, вызывающие внезапные выкрики антимедичейских лозунгов; и пугающие новости, заставляющие людей сомневаться, смогут ли Медичи защитить их, пока французские и имперские армии снова готовятся воевать друг с другом в Италии[346]. Для пьяньони надежда на преобразование укрепилась благодаря свежим савонароловским видениям и растущему ощущению, что ранние смерти Джулиано, герцога Немурского, Лоренцо ди Пьеро и папы Льва были Провидением, показывающим недовольство Небес Медичи. Новости о религиозной реформе, набирающей обороты по ту сторону Альп, также многим пьяньони казались подтверждением, особенно когда Лютер и другие реформаторы признали Савонаролу предшественником; сам Лютер в 1523 году отредактировал и напечатал «Благочестивое и учёное размышление Джироламо Савонаролы, сожжённого папой, на псалмы „Помилуй меня“ и „На Тебя, Господи, уповаю“» — подборку комментариев Савонаролы с введением Лютера, в котором утверждалось, что толкования Савонаролы укрепляют его идею sola fide (спасения одной лишь верой)[347]. Наконец, возникла распря между союзным Франции папой Климентом и императором Карлом, внуком императора Максимилиана Габсбурга и Фердинанда и Изабеллы Испанских, а значит, правителем Испании и Германии. Папа Климент переметнулся обратно на сторону Франции — разворот, гарантировавший, что ни одна из великих заальпийских держав его по-настоящему не любила и не доверяла ему. Когда великие армии снова разбили лагерь близ Флоренции, город почувствовал себя недостаточно защищённым флорентийским, но ненадёжным папой и предпринял одну попытку изгнать Медичи в начале 1527 года, ещё до того, как теперь уже протестантские солдаты Империи двинулись совершать некогда немыслимое — разграбить сам Рим. Разграбление — во многом по вине папы-Медичи — на время сокрушило власть Медичи в Италии, как раз когда исполнение пророчества Камиллы и Савонаролы о падении Рима возродило энтузиазм в отношении неофициальных святых Флоренции. Правители города из дома Медичи, подросток Алессандро и его помощник кардинал Пассерини (который даже не был флорентийцем), бежали из города, положив начало самому странному этапу в долгой истории Флоренции: Последней республике.

Вы не найдёте глав о Последней республике в большинстве обзоров по Флоренции или Возрождению. Это всплеск, маленькое дрожание иглы, обречённый с самого начала, ведь Медичи всё ещё восседал на троне Святого Петра. В конце концов, она просуществовала всего четыре года, с 1527 по 1530. Но разве это не тот же срок, что и у республики Савонаролы, которой посвящены книги за книгами? Да, это так, в то время как этой уделяется внимание в книге Эрика Кокрейна «Флоренция в забытых столетиях» и Николаса Скотта Бейкера «Плод свободы», краткие главы в некоторых обзорах, например, у моего друга Ларри Ротфилда в «Мере человека», и в невероятно труднодоступной книге Джона Н. Стивенса «Падение Флорентийской республики, 1512–1530», плюс книги Стефано Даль’Альо и Франческо Полиццотто о преемниках Савонаролы, но в большинстве историй Флоренции она невидима[348].

Что такое Последняя республика? Не то, что мы, современные люди, хотим видеть. Мы хотим возрождения протодемократии, вызывающего финального антимонархического сопротивления, предвестия того, как идеи Возрождения расцветут в Просвещение, когда тирания будет свергнута. Отчасти это было так. Она приветствовала возвращение многих людей, изгнанных Медичи, и вернула власть многим цеховым мастерам, отстранённым от должностей за противодействие власти Медичи. Она пыталась запретить гражданам владеть дворянскими титулами (вроде герцога Немурского или герцога Урбинского). Она восстановила процесс подачи апелляций, который пытался внедрить Савонарола. Она учредила новый Большой совет, основанный на савонароловском совете 500, значительно расширив участие в правительстве. Умеренный гонфалоньер справедливости, Никколо Каппони (родственник того Каппони, который угрожал, что если французы затрубят в свои трубы, Флоренция зазвонит в свои колокола), попытался обезопасить республику, умиротворяя папу Климента на расстоянии, но был изгнан за это и заменён более радикальным савонаролианцем[349]. И впервые правящий орган Флоренции запрашивал, обсуждал и часто следовал предложениям, сделанным женщинами… а именно монахинями Санта-Катерины, которые всё ещё передавали видения, особенно видения возвращающегося Савонаролы, открывающего им, как следует управлять Флоренцией.

Вот что так отталкивает. Флорентийская республика, родина истории Бруни, «Государя» Макиавелли, снова была свободна править собой и решила стать более савонаролианской, чем при жизни Савонаролы, основывая реальные политические решения на экстатических видениях женщин, которым являлись теперь уже мёртвый монах и его мёртвая подруга-монахиня, а также принимая мужчин-визионеров, особенно некоего Пьеруччо дей повери (из бедных), который продвигал савонаролизм даже в антисавонаролианском соперничающем монастыре Санта-Мария-Новелла (том самом, в чьей современной брошюре говорится, что они не имели ничего общего с этим человеком!) через братство, которое в нём размещалось[350]. Вернулись аскетизм, толпы на проповедях, ограничения на проституцию и азартные игры, пьянящие разговоры о судьбе. Флоренция снова была избрана, Ковчег верных, плывущий сквозь европейский шторм, доверяющий своё управление Богу более буквально, чем когда-либо, поскольку, вдохновлённые видением одной из монахинь, 9 февраля 1528 года новый Большой совет провёл формальное голосование, избрав Иисуса Христа Королём Флоренции навечно, всего лишь двадцатью голосами против[351].

Нельзя не задаться вопросом об этих двадцати голосах (антитеократические республиканцы? сторонники Медичи? брюзги? не такие уж и тайные атеисты?), но, хотя в городе и были несогласные, факт остаётся фактом: освобождённая Флоренция — колыбель Возрождения, республиканской демократии, индивидуализма, капитализма, секуляризации, всех тех захватывающих икс-факторов — снова решила приветствовать элементы мистической теократии. Годы Савонаролы не были единичным сбоем; Флоренция выбрала это снова. Пророчества, видения, мистики, направляющие выбор тех, кто у власти, — инстинкт подсказывает называть это средневековым, отсталым, всем тем, что Ренессанс должен был оставить позади. Если другие города соперничали за право заманить к себе харизматичных живых святых вроде Камиллы или Лючии Брокаделли, ещё можно попытаться утверждать, что новый рациональный поворот Ренессанса ещё не проник в эти места; но не тогда, когда так поступает Флоренция, наш прославленный эпицентр. Нарративы прогресса, которые утверждают, что модернизирующие изменения (расширение избирательных прав, правовая реформа, борьба с коррупцией, расширение прав женщин) должны идти рука об руку с секуляризацией, рушатся.

^{_{Надпись над входом в Палаццо Веккьо, провозглашающая Христа королём Флоренции: «Rex Regum et Dominus Dominantium» (Царь царей и Господь господствующих), добавленная во время Последней республики, 1528 г. Обратите внимание на гвельфские/французские золотые лилии на голубом фоне, а в центре — герб Христа, разработанный францисканцем Бернардино Сиенским (позже принятый как символ иезуитов), расположенный так, чтобы герб какой-либо конкретной семьи никогда не мог там висеть}}[352]^_.

Последняя республика Флоренции, 1527–30 гг., вызывает дискомфорт так же, как и Камилла Бартолини Ручеллаи. Мы хотим, чтобы женщины Возрождения были влиятельными. Мы радуемся, когда обнаруживаем, что они возглавляют семьи, произносят речи, планируют инженерные проекты или управляют государствами. Как ключевая фигура, повлиявшая на Савонаролу, основательница Санта-Катерины и пророческий образец для сестричества савонаролианок, которое отчасти руководило теократической Последней республикой, Камилла обладала большей политической властью (большей милостью у флорентийского государства), чем Алессандра Строцци, возможно, большей, чем любая флорентийская женщина, не родившаяся Медичи и не вышедшая замуж за представителя этого рода. Но это не та власть, которая кажется нам комфортной. Власть Камиллы заключалась не в богатстве и умелых инвестициях (протокапитализм), не в классической образованности уманисти (учёная женщина Возрождения), и она не прорывалась в мужские сферы, как наша вираго Катерина Сфорца, и даже не преуспевала в традиционно женских сферах материнства и благотворительности, которые уважают обе эпохи (прошлая и настоящая). Камилла отвернулась от всех этих путей и использовала духовность в её самом мистическом проявлении. Это заставляет нас — в новом тысячелетии, когда мы обращаемся к Возрождению в поисках корней нашей современности — чувствовать дискомфорт.

Это вызывало дискомфорт и в девятнадцатом веке. Для ранних историков, таких как Виллари, и для Джордж Элиот, написавшей свой влиятельный роман о Флоренции эпохи Возрождения «Ромола» (1863), экстатические видения Камиллы казались тем, что медицина тогда называла истерией. Их изображения (как в художественной, так и в документальной литературе) сформировали следующий раунд исторических трудов, которые часто полностью исключают Камиллу, сосредотачиваясь на более привлекательных фигурах, таких как Пико, когда речь заходит о влияниях на Савонаролу. Даже в сегодняшней Исторической лаборатории, когда исторические работы касаются Камиллы, они склонны называть её видения болезнью или безумием и представлять её как заблуждающуюся фанатичку, которая запугала своего нерешительного мужа, заставив его присоединиться к волне савонаролианства[353]. Савонарола работает как герой или злодей, в зависимости от вашего Возрождения, но Камилла, как и Последняя республика, просто — с точки зрения современного человека — сделала неправильный выбор.

Мы иногда уважаем тот выбор, который сделала Камилла. Мы уважаем его в средневековых мистиках. Мы уважаем его в святой Екатерине Сиенской (1347–80), тёзке монастыря Камиллы, женщине, чья жизнь пересекалась с жизнью Петрарки, и чьи видения были настолько популярны, что доминиканцы приставили к ней мужчин, чтобы те ходили за ней и записывали её изречения, поскольку она сама научилась читать и писать только в последние два года своей жизни. Но мы уважаем святую Екатерину, других мистиков, даже Жанну д’Арк, в основном потому, что (А) они были средневековыми, делали то, что, как нам говорят, должны были делать средневековые люди, и (Б) видения и преданность были путём к женской власти, открытым не только для королев и богатых матрон, но и для бесправных, бедных, неграмотных девушек. Это вселяет надежду, зная, что даже в те времена существовала одна лестница, по которой могла взобраться женская доблесть. Всё выглядит совсем иначе с богатой, элитарной Камиллой Ручеллаи, у которой была власть, у которой была её банковская империя, как у Алессандры Строцци, и образование, доступ к уманисти, греческому и латыни, но которая отвернулась от всего этого. Камилла Ручеллаи — это противоположность блеска и романтики. Она отвергла то, что наши галереи и романы прославляют в Возрождении, чтобы пойти по (средневековому) мистическому пути, который, как нам говорили наши нарративы прогресса, должен был исчезнуть. Она не исчезла. Она управляла типографией, но издавала мистические памфлеты там, где мы надеялись найти сапфические оды. И Флоренция слушала её. В те самые годы, когда Венеция игнорировала Кассандру Феделе, оставляя её в нищете до девяноста лет, Флоренция ценила Камиллу и её монахинь-провидиц, и ценила их всё больше, а не меньше, с течением десятилетий.

Во времена Петрарки во Флоренции было (точные цифры назвать трудно) около тридцати женских монастырей — несколько крупных, большинство мелких. К 1520 году, когда умерла Камилла, их насчитывалось не меньше сотни: одни величественные, как Санта-Катерина Камиллы и Сан-Пьер-Маджоре Алессандры Скала, но многие — крошечные, с парой сестёр в доме, вроде того первого, что основала Камилла в здании, которое, вероятно, было частью её приданого. Этот наплыв новых обителей был во многом гонкой вооружений: когда чума свирепствует, а войны Пап-воителей становятся всё ожесточённее, ты взываешь из последних сил к небесным покровителям, у которых есть gratias (милость) при Дворе Небесном, где решается исход битв. Ничто так не привлекает внимания святого, как молитвы монахинь. На картах Флоренции видно, что монастыри гнездятся у городских ворот — словно подкрепляют укрепления молитвой, очищают прибывающих от чумы и осыпают благословениями смельчаков, отважившихся выйти за стены. Увеличение числа монастырей с тридцати до сотни — это не вложение общества, которое становится более светским.

Я не утверждаю, что Возрождение становилось более религиозным, чем Средневековье. Это тоже «всё-гораздо-более-так»: во Флоренции 1520 года было больше денег, больше проблем и больше вдов, а значит, и больше монахинь. Я также не говорю, что светской мысли не было: пока Камилла трудилась над основанием Санта-Катерины, Макиавелли читал свои радикальные «Рассуждения» в садах Бернардо Ручеллаи, двоюродного шурина Камиллы. Всё это происходило в одном месте, в одно время, среди одних и тех же семей — Возрождение более странное и многообразное, чем нам обещали, которое никогда не позволит нам закончить фразу «Люди Возрождения верили в X» каким-то одним X. Это не должно нас удивлять. Наша современная эпоха столь же многообразна: светская, религиозная, множество светскостей, множество религиозностей — всё процветает и соперничает одновременно. Это девятнадцатый век придумал, что у каждой эпохи есть один определяющий дух, и это делало Возрождение проще, чем настоящее. Нам рассказывали об одном великом движении, растущем к своей зрелой форме (современности), сводящем другие способы мысли к пережиткам, как дубовый росток сводит деревья помельче к чахлому подлеску, превосходя всех в стремлении к свету. Вместо этого у нас — запутанная роща. Алессандра Скала в её богатом, старом бенедиктинском монастыре и Камилла Ручеллаи в её радикальном новом доминиканском были так же непохожи друг на друга, как старомодные доминиканцы из Санта-Мария-Новелла — на того человека! — и все они отличались от патриота Макиавелли, поэта Полициано, недолговечного, как феникс, Пико, благочестивого Рафаэлло Маффеи и горделиво-яйцеватого Франческо Филельфо.

Что положило конец Последней республике?

Вы знаете, что должно было её погубить: власть, богатство, папа Медичи, всё ещё восседающий на престоле Святого Петра и желающий вернуть свой город. Климент снова переметнулся, подружившись с императорской армией, разграбившей Рим, и император Карл предоставил эти силы для осады Флоренции. Девять месяцев сопротивления — с октября 1529 по август 1530 года — и город сдался. Были казнены некоторые лидеры сопротивления (разумеется, не монахини), но разграбления не случилось, поскольку победившие Медичи хотели сохранить Флоренцию нетронутой. Однако на сей раз это было завоевание: устрашающие наёмники императора Карла расквартировались в городе, чтобы подавить сопротивление. Равновесия больше не будет — ни игры в гражданина, ни вытягивания имён из мешков, чтобы выбрать Девять Чуваков для Башни, как это делалось с 1250 года сквозь чуму, войны и многих-многих Медичи. В 1532 году папа Климент и император Карл сделали юного Алессандро Медичи герцогом — не герцогом Где-то-там, как его отец и другие Медичи в прошлом, а первым герцогом Флоренции. Последние девять приоров, избранных по жребию, были вышвырнуты из Палаццо Веккьо, которое стало герцогским дворцом. Мужчины-пьяньони были отстранены от должностей или подверглись более суровой участи, мужчины-мистики были заставлены замолчать, но даже тогда завоеватели не посмели тронуть монахинь. Сестринство Санта-Катерины продолжало писать, печатать, рисовать, но держало свои савонароловские видения при себе, в основном среди своих, как Савонарола советовал десятилетиями раньше. Искусство и литература продолжали создаваться, но теперь для герцогов, а не для соперничающих купеческих семейств, — искусство с совершенно иным характером, выражающее власть, завоевание и силу. Республики больше не было.

Мы знали, что этому суждено было кончиться. При такой силе Медичи это должно было кончиться — так же, как Алессандра Скала должна была когда-нибудь умереть в своём монастыре; мы знали это, когда она в него вступала, она знала это. И всё же, если не перематывать вперёд, если приблизить изображение, мы обнаружим более запутанное, более многообразное Возрождение, со странными новыми людьми вроде Камиллы Ручеллаи и многих флорентийцев, внимавших ей при жизни и после смерти, — Возрождение, которое не поддаётся попыткам утверждать, что был один дух, одно что угодно, определявшее это время и место — или любое время и место.

Если бы у Микеланджело был бамперный стикер, на нём бы значилось: «Лучше бы я ваял»[354].

Микеланджело Буонарроти (1475–1564) — фигура, внушающая трепет, ибо о платиновых мегазвёздах ренессансной живописи написано столько, что я не знаю, с какого бока подступиться[355]. Я перебрала множество других возможных друзей для нашего списка — людей, с которыми мне уютнее (Кассандра Феделе, Лукреция Медичи Сальвиати, Беатриче, дважды королева Венгрии, Человек эпохи Возрождения™ Леон Баттиста Альберти, типограф Альд Мануций, куртизанка Камилла Пизана, некромант и врач мёртвых принцев Джон Арджентин, папа-порнограф Пий II, заточённый султан Джем, долгожитель кардинал да Кошта, дорогой Пьетро Бембо и многие другие). Но поскольку для большинства современных людей первая встреча с Возрождением происходит именно через художников, я хочу, чтобы вы увидели, как жизнь художника — которую мы обычно разглядываем фрагментарно, на музейных этикетках — вплетается в остальную ткань. Это будет не искусствоведческий очерк о Микеланджело, а событийный: его путь сквозь паутину власти, в которой запутались и наши принцессы, учёные, монахи, монахини и убийцы. Подобно тому, как книги ценой в дом появлялись лишь там, где богатство их поддерживало, статуя требовала покровителя, достаточно состоятельного, чтобы содержать мастерскую скульптора, — и все такие покровители, будь то герцог, аббатство или богатый банкир, принадлежали к высшей элите, а значит, к окровавленной паутине власти, из которой не мог вырваться ни один скульптор. Микеланджело не вырвался; вся его жизнь была непрестанной битвой с принуждающими покровителями, которые тащили его из дома, так что последним его желанием было быть похороненным во Флоренции — чтобы хотя бы в день Страшного суда, восстав, он в последний раз увидел великий купол.

Отец Микеланджело, Лодовико ди Леонардо Буонарроти Симони, был (как и отец Савонаролы) неудачливым купцом-банкиром, но с высокими представлениями о том, что их род происходит от благородных графов Каносса. Мать Микеланджело, Франческа ди Нери дель Миньято ди Сиена, приходилась дальней родственницей Ручеллаи, но была так бедна, что единственным приданым, которое мог предложить её отец, был собственный дом — супруги унаследовали его после его смерти и сдавали за наличные. Оба родителя были флорентийцами, и Микеланджело вырос во Флоренции, но родился он, когда его отец недолго работал в городке Капрезе, который с тех пор переименовали в Капрезе-Микеланджело, чтобы привлекать туристов. В доме Буонарроти во Флоренции было одиннадцать детей — отец Микеланджело жил там вместе со своим женатым братом (двойные Буонарроти), — и семья стояла настолько низко на (всё ещё среднеклассовой) экономической лестнице, что по нашим записям трудно отличить братьев и сестёр от кузенов (бумажные следы стоят денег, как и книги).

Микеланджело отдали учиться купеческому делу, но он предпочитал рисовать и тусоваться с художниками, так что — поскольку сыновей в семье хватало — отец скрепя сердце отдал его в 1488 году (в возрасте тринадцати лет) в подмастерья к прославленному живописцу Доменико Гирландайо (1448–94). Гирландайо был великолепным художником, блестяще владевшим искусством сложных многофигурных фресковых сцен и тёплых, живых человеческих лиц. Слава его была такова, что папа Сикст IV вызвал его на время в Рим, чтобы украшать свою новую ватиканскую капеллу, которой вскоре предстояло стать Сикстинской. Во Флоренции Гирландайо расписал фресками капеллу Сассетти в Санта-Тринита и капеллу Торнабуони в Санта-Мария-Новелла (чьи доминиканцы вскоре не пожелают иметь ничего общего с этим человеком!). Обе капеллы были заказаны союзниками Медичи, так что в них множество портретов членов семьи Медичи и их друзей, включая Фичино, Полициано и сыновей Лоренцо — Пьеро Невезучего и читающего Овидия Джованни «Льва»^{46}. Мастерская Гирландайо была, таким образом, естественным местом, куда Лоренцо обращался, когда ему требовались художники.

Даже в тринадцать лет Микеланджело предпочитал ваять. Медичи владели садом близ Сан-Марко, где были собраны античные статуи, которые художники (в том числе и юный Леонардо ранее) собирались изучать. Юный Микеланджело буквально жил в этом саду, забросив мастерскую Гирландайо. Часто, пока он работал, мимо проходил Савонарола: монах перебрался в Сан-Марко в том же году, когда Микеланджело начал торчать в саду прямо перед входом (1490), так что наш юный скульптор наблюдал, как растущие толпы и влиятельные друзья входят и выходят.

Самая знаменитая история об этих днях перед Сан-Марко впервые появилась в 1553 году, когда Асканио Кондиви (1525–74) написал биографию Микеланджело (которому тогда было уже за восемьдесят). Кондиви рассказывает, что в 1489 году Микеланджело (тринадцати или четырнадцати лет от роду) вырезал там из камня копию головы античного сатира, приукрасив изначальный закрытый рот тем, что изваял открытый рот, полный зубов. Проходивший мимо Лоренцо Медичи поддразнил мальчика за то, что тот наделил старого, морщинистого сатира ртом, полным идеальных, молодых зубов; Микеланджело быстро выбил один зуб, и это так впечатлило Лоренцо, что он пригласил Микеланджело жить в свой дом. Этот сомнительный анекдот не встречается ни в собственном рассказе Микеланджело о своей жизни, ни в первом издании вазариевских «Жизнеописаний» 1550 года, но Вазари добавил его в редакцию 1569 года (после смерти Микеланджело) с (вымышленной) подробностью, что это был первый раз, когда Микеланджело работал с мрамором, — истинное доказательство божественного статуса вундеркинда Микеланджело.

Примем мы этот восхитительный миф о происхождении или нет, Микеланджело действительно жил с Лоренцо с 1490 по 1492 год, и Лоренцо даже дал работу обедневшему отцу Микеланджело (спасибо, патронаж!). В доме Медичи было полно детей примерно одного возраста с Микеланджело: он был младше старших детей Лоренцо — Лукреции, Маддалены, Пьеро и их кузенов Джованни и Лоренцо ди Пьерфранческо (которые ранее судились с Лоренцо из-за наследства), но был ровесником юного Джованни «Льва» (уже на пути к кардинальскому сану) и чуть старше Луизы, Джулиано и их кузена и приёмного брата Джулио (посмертного сына убитого брата Лоренцо). Юный Микеланджело, вероятно, посещал некоторые уроки вместе с детьми Медичи, а в те дни, когда он приходил к обеду пораньше, он сидел за тем хаотичным столом с саморассадкой ближе к Лоренцо, чем сами дети Медичи. Там подросток-ремесленник сидел между послами, философами, книготорговцами, музыкантами, купеческими принцами и клиентами Медичи, включая, безусловно, Бартоломео Скала, чья дочь Алессандра была ровесницей Микеланджело и как раз начинала изучать латынь с Полициано и греческий с Яном Ласкарисом, ещё одним частым гостем за обеденным столом Медичи.

Многие недоумевали, как в картинах Микеланджело могут содержаться столь изощрённые неоплатонические философские темы, если он не знал латыни, — но как он мог не впитать неоплатонизм, слыша, как Фичино и Полициано беседуют за едой, трапеза за трапезой, с приглашёнными учёными, своими учениками-Медичи и даже с часто присутствовавшим за столом Пико?[356] То смешение, которое происходило за столом Лоренцо и в саду скульптур перед Сан-Марко, было основой классического возрождения: будь то в домах богачей, при осмотре руин или планировании проектов, ремесленники с практическим опытом смешивались с образованными учёными и поэтами, обмениваясь наблюдениями, теориями, набросками и предметами (раскопанными артефактами, монетами, эскизами, транскрипциями). Такие встречи часто приводили к бесценным озарениям: «Я сегодня утром прочёл у Плиния такое-то описание». «Ого, я видел именно это, когда рыл подвал!» Помните тот долгий период в скандинавистике, когда археология и литературоведение не общались друг с другом, и тот всплеск прогресса, когда барьер рухнул? Вот так же и барьер между резчиками и землекопами, работавшими руками, и учёными мужами, читавшими книги, рухнул, когда проекты или патронаж сводили таких людей вместе в том, что блестящий историк науки и идей Памела Лонг назвала «зоной обмена»[357]. Живописец, архитектор, учёный, поэт, а часто и патрон — все были одинаково заинтересованы в изучении недавно откопанной статуэтки, в зарисовке и обмерах линий античного фундамента, в посещении виллы Адриана или в спуске в Золотой дом Нерона, когда его обнаружили. Когда мы видим, что Микеланджело или его современники используют античные пигменты, не применявшиеся в Средние века, но описанные по-латыни Плинием или Витрувием, мы видим прямые плоды драгоценной «зоны обмена». Рафаэль использовал их, например, в своих фресках «Амур и Психея» в палаццо Фарнезина, а ещё Рафаэль устраивал пикники на римских руинах с учёными, включая Кастильоне и Пьетро Бембо.

И этот обмен идеями, предметами и их применением не всегда приводил к подражательным копиям античных вещей. Подобно тому как уманисти сочетали латинские неправильные конструкции, которые Цицерон ни за что не поставил бы рядом, художники Возрождения часто создавали гибриды, которые античность сочла бы совершенно чуждыми, — например, используя профили с монет в качестве моделей для крупноформатных рельефных бюстов в профиль (вроде того, который сделал Беатрису, дважды королеву Венгрии, пухлощёкой). Хилари Баркер, блестящий молодой искусствовед, моя и Нила Аткинсона студентка, работает над проектом о том, как, поскольку античные памятники содержали фрагменты зданий, построенных за столетия друг от друга и перемешанных воедино, люди Возрождения, используя их как образцы при проектировании гробницы, дворца и т. д., смешивали элементы многих эпох античной архитектуры — так, что это выглядело античным для людей Возрождения, но для античного римлянина показалось бы столь же неправдоподобным, как стеклянный небоскрёб с отделкой в стиле ар-нуво, стоящий на викторианском краснокирпичном основании, — неправдоподобным, но прекрасным[358]. Памятники Возрождения — это плоды этого антикварианизма, общего для учёной и ремесленной культур, воплощённого в голодном юном Микеланджело, который слушает за обедом, как Полициано и Лоренцо обсуждают значение девиза на недавно найденной монете с путешественниками, только что прибывшими из Арагона, Сардинии и с Балкан.

В 1492 году умер Лоренцо Медичи, и его наследник Пьеро немедленно выставил из дома юного гения искусства, которого так жаловал его отец[359]. Микеланджело вернулся в отчий дом, изучал анатомию, препарируя трупы в больнице Санто-Спирито (расплачиваясь натурой — вырезал для них распятие), и купил на собственные деньги глыбу мрамора, чтобы попробовать свои силы в первой большой статуе — «Геркулесе», которую позже приобрело семейство Строцци для всё ещё строившегося палаццо Строцци, которое сын Алессандры Строцци Филиппо начал возводить после возвращения из изгнания. В январе 1494 года выпал обильный снег, и Пьеро Медичи заказал Микеланджело огромную снежную фигуру — первый оплаченный заказ Микеланджело, после чего Пьеро пригласил его обратно в его старую комнату в доме Медичи.

Тысяча четыреста девяносто четвёртый был не лучшим годом, чтобы присоединяться к домочадцам Пьеро Медичи. Всё разваливалось на части: восстание Савонаролы, приближение французов, подозрительная болезнь Полициано и Пико после обеда с Пьеро, а после особенно апокалиптической проповеди Савонаролы Микеланджело покинул осаждённую республику и бежал в Венецию (все крутые ребята бегут в Венецию), затем перебрался в Болонью, где работал над скульптурами для гробницы святого Доминика. Позже Микеланджело утверждал, что его бегство из Флоренции было вызвано сном, который приснился одному музыканту из дома Медичи: призрак Лоренцо явился в лохмотьях, предупреждая, что его сына скоро изгонят. Пьеро Медичи рассмеялся, когда музыкант рассказал этот сон, — говорил Микеланджело, — но сам он отнёсся к нему серьёзно. Это могло быть выдумкой, чтобы оправдать довольно трусливое бегство Микеланджело из города в час нужды, хотя то, что кто-то в палаццо Медичи видел такой тревожный сон по мере приближения французов, вполне правдоподобно.

В конце 1495 года Микеланджело (двадцати лет от роду) вернулся во Флоренцию, уже савонароловскую, и работал на тех кузенов Медичи, Джованни и Лоренцо ди Пьерфранческо и Пополани. Последний заказал спящего купидона в классическом стиле и велел Микеланджело нанести на него искусственные повреждения, чтобы выдать за заново открытую античную статую, которая принесла бы гораздо большую цену, чем любая новая. В таком виде её продали молодому кардиналу Рафаэлю Риарио (племяннику ещё не ставшего Папой-воителем 2 Джулиано делла Ровере, которого Лоренцо спас после заговора Пацци). Кардинал Риарио разгадал обман, но был настолько очарован, что пригласил Микеланджело в Рим, где архитектурные амбиции соперничающих кардиналов сулили гораздо больше работы, чем савонароловская Флоренция. Там, в 1497–98 годах, Микеланджело завоевал репутацию величайшего скульптора своего времени, завершив свою «Пьету» (ныне в соборе Святого Петра), заказанную Жаном Бильером де Лагрола, агентом короля Карла и главным связующим звеном между королём и папой Александром VI во время вторжения. То, что Микеланджело вырезал своё имя на видном месте на поясе Девы Марии, было необычно (некоторые говорили — самонадеянно) в эпоху, когда немногие скульптуры подписывались, хотя ещё более необычным был контракт на эту работу, в котором Микеланджело обещал, что творение станет лучшей скульптурой, когда-либо виденной в Риме, — заказчик не требовал своих денег обратно.

После казни Савонаролы в 1498 году Микеланджело вернулся в новую республику во главе с Пьеро Содерини. Величественный флорентийский собор, которым Микеланджело восхищался, как раз начинал обзаводиться фасадом, и комитет заказал Микеланджело гигантскую статую царя Давида — одну из многих статуй огромного размера, предназначенных для установки высоко на фасаде собора (где руки и черты лица должны были быть особенно глубокими и утрированными, чтобы быть видимыми с такого расстояния). Давид издавна был излюбленным сюжетом флорентийского искусства (за него брались Донателло, Верроккьо и другие), поскольку маленькая республика, окружённая гигантскими королевствами, любила сравнивать себя с маленьким Давидом, противостоящим огромному Голиафу. Вы уже достаточно хорошо знаете эти десятилетия, чтобы понять, сколь мощным был этот образ, когда Микеланджело приступил к работе в июле 1501 года: начались завоевания Борджиа и второе французское вторжение. Новый король Франции Людовик XII захватил соседей Флоренции — Милан и Геную, заключив в тюрьму герцога Лодовико Висконти Сфорца, и Франция теперь готовилась пройти через Тоскану к Неаполю. Папа Александр только что короновал Чезаре Валентино Борджиа герцогом Романьи после череды завоеваний, включая Болонью (изгнав Бентивольо), Имолу и Форли (захватив Марулло и свирепую Катерину Сфорца) и Пезаро (изгнав первого мужа Лукреции, Джованни Сфорца). Тем временем изгнанный Пьеро Медичи, жаждущий вернуть свой город, набирал силу благодаря дружбе с королём Людовиком, а его брат, кардинал Джованни «Лев» Медичи, вернулся в Рим и оказывал влияние. Всё это превращало Тоскану в выеденный кусок на боку растущего королевства Борджиа, лежащий прямо на пути Франции между Миланом и Неаполем. Пока Микеланджело и его помощники месяц за месяцем обрабатывали мраморного «Давида», поступали новости об осадах, восстаниях, отвоеваниях, разграблениях и вечно меняющихся союзах, а правительство Флоренции мчалось наперегонки, чтобы завоевать дружбу или отвлечь внимание гигантских держав, которым они не могли противостоять в открытую.

К тому времени, как статуя была завершена, Борджиа пали, наследник Лоренцо Пьеро утонул, а мимолётное правление Пия III уступило место Юлию II. Именно в январе 1504 года, в начале правления Юлия, когда город ждал, насколько воинственным окажется этот второй Папа-воитель, был открыт новаторский «Давид» Микеланджело, изображающий юного царя не в спокойствии победы с отрубленной головой Голиафа у ног, а до битвы, с напряжённым выражением лица, приглашающим зрителя представить его мысли, когда он готовится к грядущему кризису. Этот образ нашёл отклик в городе, и все согласились, что он слишком хорош, чтобы помещать его высоко на соборе, в значительной мере скрытым от глаз. Один из самых эпических комитетов в истории Земли — в составе Боттичелли, Леонардо да Винчи, Перуджино, Филиппино Липпи, уцелевшего брата Гирландайо Давиде и Джованни Челлини (отца невероятно интересного Бенвенуто Челлини) — был назначен, чтобы выбрать подходящее место для статуи. Они выбрали самое видное место из возможных: прямо перед воротами Палаццо Веккьо, как постоянное воплощение Флоренции.

^{_{«Давид» на своём первоначальном месте у Палаццо Веккьо}}[360]^_.

Микеланджело также получил заказ на двенадцать мраморных апостолов для собора, и восхищённый город предложил ему несравненно престижный заказ (слава! честь!) — расписать фресками одну стену (живопись? фу…) Зала пятисот, который Савонаролова республика пристроила к Палаццо Веккьо для своего нового огромного совета[361]. Леонардо да Винчи поручили другую стену, и, если бы оба завершили свою работу, этот зал сейчас был бы самым многолюдным туристическим местом на Земле, но Леонардо поставил эксперимент с воском, из-за которого его фреска оплыла, а Микеланджело уехал за другим заказом: провести пять лет, проектируя и высекая (никакой краски! только ваяние!) сорок (сосчитайте их, сорок!) мраморных статуй для умопомрачительно амбициозной гробницы, которую папа Юлий задумал для себя (Боевой Папа 2: Потомки будут взирать с трепетом на место упокоения Боевого Папы!). И гробнице предстояло стоять в величайшем из возможных мест: в соборе Святого Петра, не в тысячелетней базилике, построенной Константином, а в новом здании, которое Николай V (первый папа эпохи Возрождения, предпринявший масштабные попытки восстановить славу Рима) задумал ещё в 1450 году и которое императорский Юлий теперь намеревался сделать верховным храмом христианского мира, затмив даже великий купол Флоренции. Так началась «трагедия гробницы», как называл её Микеланджело, — она будет властвовать над его жизнью сорок лет (и пока что у нас на счету два незавершённых проекта: соборные апостолы и зал в Палаццо Веккьо; посмотрим, как это число будет расти).

Все описания Джулиано делла Ровере подтверждают, что Il Papa Terribile («ужасный» в смысле «Иван Грозный» — внушающий трепет, всепобеждающий, покоряющий) был столь же собственнически властен по отношению к художникам и придворным, как и к городам и провинциям. В случае Микеланджело одержимость Юлия трудно описать иначе, как словом сталкер. Микеланджело подписал контракт на гробницу в 1505 году и уехал в Каррару на восемь месяцев за мрамором. 1000 дукатов (1 миллион долларов), которые Юлий дал ему на расходы, оказалось недостаточно, поэтому он доплатил из своего кармана, рассчитывая, что ему возместят. Когда он вернулся в Рим, папа отказался платить. Ссора разгорелась; Микеланджело дал волю тем страстям, за которые друзья и соперники называли его terribile — как и воинственного папу, — а Юлий в отместку даже отказался принимать Микеланджело. Тогда Микеланджело продал свой дом в Риме и тайком выбрался из города, скача во весь опор, пока не достиг флорентийской территории, а затем остановился на постоялом дворе. Его осторожность была мудрой: той же ночью вооружённые люди, посланные разгневанным папой, ворвались в гостиницу, угрожая ему и требуя возвращения, и только присутствие свидетелей и угроза флорентийского закона, защищающего уроженца города, спасли Микеланджело от насильственного увоза в Рим.

Микеланджело укрылся во Флоренции, но в последующие месяцы разгневанный Юлий слал всё более яростные требования его возвращения, и — как описывал Микеланджело в письмах — к лету 1506 года Содерини, глава республики, сказал художнику, что не намерен воевать и рисковать государством ради одного человека. Микеланджело подумывал уклониться от папы, приняв заказ на поездку в Константинополь для проектирования моста для султана Баязида II, но его убедил сдаться давний ставленник и секретарь Юлия, печально известный кардинал Франческо Алидози (1455–1511, чьё драматическое убийство станет сюжетным поворотом через несколько страниц).

К осени 1506 года Юлий завоевал давно непокорную Болонью (снова изгнав Бентивольо, вернувшихся после падения Борджиа), и Микеланджело (с торжественными обещаниями снисхождения) отправился в Болонью, чтобы формально вымолить у папы прощение на коленях. (Да, это технически свободный гражданин другой страны умоляет о прощении за преступление возвращения домой.) В рассказе Микеланджело о своей капитуляции упоминается, что некий монсеньор на аудиенции попытался защитить его от папского гнева, сказав, что все художники — невежды (простые ремесленники), и Юлий так разгневался на этого человека за оскорбление своего Микеланджело, что приказал жестоко избить монсеньора и выгнать из зала аудиенции. Юлий простил Микеланджело, но приказал ему остаться в Болонье и создать гигантскую бронзовую статую папы-завоевателя (на которой Юлий просил изобразить себя с мечом, а не с книгой). Статуя была закончена в 1508 году, но (забегая немного вперёд) в 1511 году, когда Бентивольо снова отбили город у Юлия, они переплавили статую и отлили из бронзы пушку, названную «La Julia», — хороший пример того, как политическая природа искусства Возрождения часто вела к его уничтожению.

Закончив гигантского бронзового Юлия в 1508 году, Микеланджело вырвал несколько месяцев передышки в любимой Флоренции, но папа приказал ему явиться в Рим для работы над гробницей. Когда он прибыл, Il Papa Terribile вместо этого велел ему отложить гробницу и расписать фресками (живопись! нееет!) огромный цилиндрический свод капеллы, которую дядя Юлия, Сикст, пристроил к папскому дворцу. Некоторые утверждают, что заставить скульптора заняться живописью предложили другие художники, с которыми он враждовал, — особенно Браманте, — желавшие досадить Микеланджело, не давая ему заниматься тем, в чём он был лучшим, но, какова бы ни была причина, Юлию II нельзя было отказать, особенно в 1508 году, когда воинственный папа собирал все короны Европы в Камбрейскую лигу, чтобы вторгнуться в Италию и напасть на непокорную Венецию. В какой-то момент, когда Юлий и Микеланджело поссорились из-за эскизов, которые своенравный художник отказывался показать даже своему покровителю, папа собственноручно избил его посохом.

Давайте на несколько минут задержимся в Сикстинской капелле нашего мысленного взора, поскольку в настоящей задержаться невозможно из-за бесконечного потока туристических групп (даже не начинайте меня спрашивать, насколько вы обречены, если пришли изучать пол Сикстинской капеллы). Как и большинство итальянских церквей (в отличие, скажем, от готических соборов), Сикстинская капелла была спроектирована в основном как пустое пространство, не украшенное архитектором, а как холст, предназначенный для заполнения последующими поколениями. Сикст IV построил её (Папа-воин 1) и велел расписать стены среднего яруса (выше уровня головы) фресками на сюжеты из жизни Христа и Моисея. Нижнюю часть стен он поспешно велел расписать под фальшивые драпировки — временную замену будущим настоящим шпалерам, которые должны были обеспечивать зимнюю теплоизоляцию. Настенные фрески были выполнены в 1480-х годах Боттичелли, Перуджино, Козимо Росселли и учителем Микеланджело Гирландайо — эти флорентийские художники, связанные с Медичи, работали на Сикста вскоре после заговора Пацци, который, безусловно, был организован Лоренцо Медичи, — часть его усилий по наведению мостов между Флоренцией и фракцией Сикста. Мозаичный пол капеллы, как и во многих ватиканских помещениях, украшен спиральными узорами из цветного камня, включая драгоценный императорский пурпурный порфир и зелёный порфир (lapis Lacedaemonius), добытые из древнеримских руин, поскольку эти редкие камни добывались в отдалённых копях, недоступных в эпоху Возрождения. Изначальный потолок был расписан лазуритом в синий цвет со звёздами, как мы видим сегодня в базилике Святого Франциска в Ассизи и Сент-Шапель в Париже, но Юлий решил ещё больше прославить капеллу своего дяди, поэтому заказал Рафаэлю давно запланированные шпалеры для нижних ярусов (они были разграблены и рассеяны в 1527 году) и поручил Микеланджело создать более амбициозный потолок.

Если вы когда-нибудь рассматривали потолок Сикстинской капеллы целиком (а не только знаменитые фрагменты), вы, возможно, заметили кое-какие странности.

Одна из них — то, что по краям изображения ветхозаветных пророков чередуются с греческими языческими прорицательницами: персидской, эритрейской, дельфийской, кумской и ливийской сивиллами. Почему жрицы Аполлона находятся в этом сугубо христианском пространстве? Краткий ответ — Фичино: те обеды в доме Лоренцо, плюс энтузиазм Юлия по отношению к римской античности. У Фичино была теория, которую иногда путано называют «светским откровением»: что древние философы и пророки были ещё одним каналом божественной истины, вторым откровением, параллельным ветхозаветному. (Помните, как святой Августин называл Вергилия «языческим пророком»?) Эта идея была популярна среди таких фигур, как Юлий, который хотел присвоить славу как христианского, так и языческого императорского Рима. В 1480-х годах подобные сивиллы, а также Сократ и Гермес Трисмегист были включены в число ветхозаветных царей в украшении пола Сиенского собора, а в 1490-х годах Филиппино Липпи написал версию в Риме (явно повлиявшую на Микеланджело) на потолке капеллы Карафа в церкви Санта-Мария-сопра-Минерва (над прерванным «Благовещением»). В версии Микеланджело распределение сивилл соответствует идее Фичино о том, что у каждого региона античности был свой оракул для передачи божественного послания, а этапы творения в центре потолка даже слегка нарушают порядок (сотворение планет и отделение земли от моря переставлены местами) — так, что это совпадает с попытками Фичино согласовать Книгу Бытия с версией творения, описанной в «Теогонии» Гесиода (ок. 700 г. до н. э.). В сегодняшнем Ватикане это прославление языческих сивилл находится всего в нескольких залах от комнаты, потолок которой изображает разбитую статую Гермеса на полу и крест, занимающий её место, — удивительный взгляд на то, как позиция католической церкви по отношению к язычеству менялась в зависимости от темперамента пап.

Ещё одна странность потолка Сикстинской капеллы заключается в том, что история творения перескакивает прямо от изгнания Адама и Евы из Эдема к Ною и потопу, пропуская Каина и Авеля и другие известные сюжеты, и завершается эпизодом (сегодня довольно малоизвестным, но считавшимся важным в эпоху Возрождения) — опьянением Ноя. В этой истории старый Ной напился и уснул, а его сыновья стянули с него одеяло и смеялись над его обнажённым стареющим телом. Почему это здесь? Вероятно, из-за Юлия. Одно из толкований эпохи Возрождения рассматривало опьянение Ноя как последний этап творения: создание закона и правительства. До этого, согласно теории, человеческое общество было прямым патриархатом, управляемым естественным сыновним уважением потомков к отцу. Смех сыновей Ноя разрушил это уважение, что потребовало от Ноя создать закон и правительство, чтобы сдерживать человеческое поведение. Юлию нравилось такое прочтение, которое делало рождение юридической власти (верховным главой которой был папа) моментом, столь же важным, как сотворение планет. Присутствие этой сцены показывает, как заказчик и художник были соавторами произведения: заказчик просил изобразить определённых святых или сюжеты, а художник выбирал обрамление, визуальный фокус, точный момент (до пробуждения Ноя? до удара Давида?) и другие нюансы.

О потолке Сикстинской капеллы можно сказать достаточно странного, чтобы заполнить множество книг, поэтому я ограничусь ещё только одной: тем фактом, что каждая из девяти библейских сцен творения окружена четырьмя обнажёнными мужчинами, каждый из которых сидит на колонне, поддерживаемой двумя меньшими обнажёнными мужчинами, написанными белым, чтобы напоминать мрамор, разделёнными фронтоном, по бокам от которого стоят два блестящих золотых обнажённых мужчины, а между ними — большой круглый медальон, хитроумно выполненный так, чтобы выглядеть как рельефная сцена, отлитая из бронзы и изображающая ещё больше обнажённых мужчин, — в среднем по двадцать обнажённых мужчин на каждую библейскую сцену (большинство из которых тоже содержат обнажённых мужчин).

^{_{Знаменитое «Сотворение Адама» Микеланджело с его обычно опускаемым обрамлением из обнажённых фигур и языческих сивилл}}[362]^_.

Отчасти это объясняется тем, что Микеланджело предпочел бы ваять, а потому, будучи приговорен к живописи, он заполнил поверхность воображаемыми скульптурами: одни из мрамора, другие из бронзы, третьи круглые, четвертые рельефные — все в позах, идеально подходящих для ограничений каждого материала (камня, металла); сорок тоскливо воображенных Микеланджело скульптур, которым никогда не суждено появиться на свет.

Другая причина — глубокая, страстная любовь Микеланджело к обнаженным мужчинам.

Микеланджело любил обнаженных мужчин. Он любил руки, мускулы, суставы, пресс, бицепсы, икры — каждую деталь, которую изучал во время тех вскрытий в Санто-Спирито. Если у вас сейчас есть интернет, откройте изображение «Дони Тондо» — его единственной сохранившейся законченной картины на дереве (нужные нам детали плохо видны в черно-белом варианте). Она выполнена в стандартном жанре круглых флорентийских картин с Богоматерью и Младенцем — такие заказывали для невесты (эту, кстати, заказали для невесты из рода Строцци), — но вы заметите, что в версии Микеланджело за фигурами на переднем плане толпятся великолепно накачанные обнаженные мужчины, которые без видимой причины развалились на заднем плане. Один из занимательных способов провести день во Флоренции — встать рядом с «Дони Тондо» в Уффици и слушать, как экскурсоводы один за другим пытаются справиться со всеми этими голыми мужчинами. Обычно половина из них просто делает вид, что голых мужчин не существует: комментируют фигуры на переднем плане и идут дальше. Другая половина выдает бесконечное разнообразие противоречивых объяснений того, что именно — совершенно благочестивое, богословское или теологическое — символизируют эти великолепно беспричинные горячие голые мужчины. Это голые мужчины. Все работы Микеланджело полны голых мужчин. Он любил, любил, любил изображать голых мужчин. (Даже большинство его женщин — это голые мужчины с приделанными выпуклостями.)

Вернемся в Историческую лабораторию. Мой дорогой друг Майкл Роке (автор великолепных «Запретных дружб» — основного труда по итальянской ренессансной содомии) прямо сейчас заканчивает свое исследование сексуальности Микеланджело, но позвольте мне дать краткую, неполную версию: Микеланджело прославляют как гей-икону, и он служит прекрасным противоядием от искаженных историй, которые внушают школьникам, что гомосексуальности не существовало между Сократом и Оскаром Уайльдом. Но гей — это слово-понятие, глубоко укорененное в современной эпохе, вызывающее в памяти современные моды, аффекты и политический опыт. Называть Микеланджело геем — все равно что называть ренессансный рынок «торговым центром»: факты верны, но коннотации (пригороды, подростки, консьюмеризм) — совершенно не те. Ренессансные представления о гомосексуальности формулировались иначе, табу соблюдались иначе и нарушались иначе, чем сегодня.

Занимался ли Микеланджело сексом с мужчинами? Искусствоведы — и вполне обоснованно — очень чувствительны к этому вопросу, потому что долгое время люди утверждали «Да!» на основании плохо обоснованных причин. Часто это принимало форму наблюдений за произведениями или письмами Микеланджело, которые казались гомосексуальными по меркам XIX или начала XX века, без утомительной проверки того, что они значили в его эпоху. Люди утверждали: «Его фигуры такие гомоэротичные!» — на что ответ: масса ренессансного искусства выглядит гомоэротичной по викторианским стандартам. Люди утверждали: «Он использует только мужские модели для своих обнаженных!» — на что ответ: все использовали только мужские модели для обнаженных или изредка трупы. Люди утверждали: «В его письмах к друзьям-мужчинам встречается слово „любовь“!» — на что ответ: «с любовью», «мой возлюбленный» и т. п. были распространенными оборотами в письмах между мужчинами той эпохи, даже при отсутствии сексуальных отношений. Люди утверждали: «Его женщины все похожи на мужчин!» — забывая, что женщины Донателло действительно похожи на женщин, а Донателло ♥ Брунеллески были одной из самых очаровательных гей-пар в истории Италии. Все это плохие доказательства, и искусствоведы правы, что относятся к ним с подозрением, — так же как историки Медичи правы, что с подозрением относятся к утверждениям, будто Лоренцо был злодеем из-за своей подагры, вместо того чтобы указывать на веские доказательства вроде его железной хватки на институтах власти.

К счастью, теперь у нас есть хорошие доказательства того, что да! Микеланджело определённо занимался сексом с мужчинами! Важным было доказать это с помощью наших основанных на фактах исследований гомосексуальности в тот период, а не проецировать назад эстетику эпохи Оскара Уайльда. Теперь мы знаем, как обычно выглядели письма ренессансных возлюбленных-мужчин, язык, который они использовали. Теперь мы знаем обычаи и ожидания. Некоторые из предполагаемых возлюбленных Микеланджело были его учениками или подмастерьями, и мы можем сравнить его динамику с ними с другими случаями ученичества — как теми, где сексуальная составляющая была доказана, так и теми, где её не было. Имея на руках эти доказательства, мы можем уверенно идентифицировать некоторых из его возлюбленных, подкрепив это подтверждающими документами и т. д. У нас нет таких подробностей о его ранней жизни — как и в случае со многими людьми, достигшими известности, большая часть документации о Микеланджело относится к его поздним годам. У нас есть любовные стихи и письма мужчины, приближающегося к шестидесяти, страсть, выраженная с красноречием, далеко выходящим за рамки стандартных выражений любви, принятых среди не-любовников в тот период, и явно схожая с языком, который использовали подтверждённые любовники, но у нас не так много документов о нём как о безвестном юноше или как о фигуре средней известности, писавшей тех обнажённых в Сикстинской капелле.

Был ли у Микеланджело секс с папой Юлием? Многие задавались этим вопросом, поскольку одержимость ужасного папы ужасным художником была страстью сталкера, но документы предполагают, что Юлий предпочитал возлюбленных-женщин (отличная работа, команда Исторической лаборатории!), и мой лучший ответ после долгих чтений таков: если в столкновении этих бурь и была похоть помимо власти, то на 90 процентов это была власть.

Занимался ли Микеланджело активно сексом с мужчинами в 1510 году или нет, его искусство важно для истории гомоэротизма[363]. Здесь, в двадцать первом веке (по крайней мере, на Западе), наиболее широко ожидаемой негетеросексуальной ориентацией является мужчина-гомосексуал (привлекаемый мужчинами, но не женщинами), которому соответствует женщина-лесбиянка (привлекаемая женщинами, но не мужчинами). В настоящее время бисексуальность представлена гораздо меньше, и стирание бисексуальности является серьёзной проблемой. Источники из ренессансных дворов, подобных тем, где бывал Микеланджело, раскрывают иной набор ожиданий относительно сексуальности, где наиболее ожидаемым типом является то, что я называю (избегая современных терминов и их коннотаций) мужским двойным влечением, то есть влечением мужчины как к мужчинам, так и к женщинам.

Мужчины эпохи Возрождения часто посещали как мужских, так и женских проституток и/или имели как мужских, так и женских любовников, часто одновременно состоя в браке. Письма и документы показывают, что такое двойное влечение не было дозволенным, но было распространённым среди мужчин (хотя для женщин — гораздо, гораздо более табуированным). Макиавелли в юности писал эротические любовные стихи Джулиано Медичи (младшему сыну Лоренцо), а позже, будучи женатым человеком, в своих личных письмах совершенно непринуждённо писал о внебрачных романах и посещении проститутки-женщины, и более сдержанно — о посещении проститутки-мужчины. Макиавелли также с готовностью давал советы по сексу другу, которого влекло к обоим полам и который имел дело с двумя другими друзьями, один из которых предпочитал женщин, а другой — мужчин[364]. Данте также даёт нам полезные сведения: в «Аде» (вечном аду для душ, которые в момент смерти устремились вниз) физический акт содомии наказывается как более тяжкий грех, чем гетеросексуальное прелюбодеяние, и располагается глубже в воронке, но в «Чистилище» (для душ, которые устремились вверх, но всё ещё очищаются от грехов на пути к Раю) гомосексуальная и гетеросексуальная похоть трактуются как равнозначные, очищаясь на одной и той же ступени Горы Чистилища, что показывает: даже строгий Данте считал, что испытывать влечение к обоим полам (не действуя по нему) было распространённым и нормальным среди добродетельных[365]. Правительства тоже ожидали мужского двойного влечения, как мы видим в кампаниях против содомии, которые часто предоставляли юридические привилегии проституткам-женщинам, чтобы помочь им переманить клиентов у мужчин-конкурентов. Венеция платила проституткам-женщинам, чтобы те стояли топлес в ряд на Ponte delle Tette (Мосту Сисек), дабы разжигать гетеросексуальную похоть у проходящих мужчин — политика, которая предполагает изобилие двойного влечения[366].

Оправдывали ли люди той эпохи такое влечение или осуждали его, они ожидали мужского двойного влечения. Когда мужчина в тот период испытывал влечение исключительно к мужчинам, письма и друзья обычно комментировали это как странность, и у нас есть несколько случаев, когда мужчины с упоением самоидентифицировали себя как извращенцев именно из-за своего исключительного интереса к мужчинам. Таков был удивительный Флориано Дольфо (или Дольфи, ок. 1445–1506), прославленный юрист и теолог, который большую часть жизни из-за нарушения подвижности не покидал своего кабинета в Болонском университете, но обладал юридическим и дипломатическим влиянием благодаря своему преподаванию и переписке и написал множество эротических писем Франческо Гонзага, в которых Дольфо заявлял, что презирает женщин, но любит содомию с мужчинами, и описывал изощрённые порнографические литературные преисподние, полные распухших пенисов и ненасытных воображаемых оргий[367]. (История: чем глубже копаешь, тем страннее становится!)

В этой культуре двойного влечения от мужчин ожидалось, что их будут привлекать мужчины в том же духе, что и женщины, то есть более молодые, более женственные мужчины. Это ожидание было настолько укоренено, что Майкл Роке обнаружил: флорентийские суды даже налагали более высокие штрафы за содомию на гомосексуальные пары, которые нарушали норму, допуская, чтобы старший партнёр был проникаемым партнёром в половом акте[368]. И действительно, фактические сексуальные партнёры Микеланджело тоже были молоды, но в его искусстве поразительно контрастируют большой мускулистый Давид Микеланджело с мальчишескими, феминизированными телосложениями Давидов Донателло и Верроккьо[369]. Поищите в картинках изображения Ганимедов или Святых Себастьянов той эпохи — и вы увидите, насколько феминизированные, юные тела превосходят числом зрелые (а многие зрелые восходят к влиянию Микеланджело). Прославление Микеланджело крупного, мускулистого, неженственного мужского обнажённого тела бросило вызов главенству феминизированных тел, связанных с моделью двойного влечения. Когда вы сегодня проходите по музею, многие люди, которых привлекают зрелые мужчины, после зала за залом андрогинных мальчиков видят Микеланджело и испытывают катарсис: «Вот как выглядит то, чего я желаю!» Параллельно многие мужчины, которых смущает феминизированная эротика «Давида» Донателло, видят Микеланджело и думают: «Вот как я хочу, чтобы меня желали!»

Короче говоря, гендер и сексуальность в эпоху Возрождения были столь же сложными, множественными и нестабильными, как и сегодня, и Микеланджело создавал — и продолжает создавать — волны в этом никогда не спокойном пруду.

Разве для Микеланджело не было опасно создавать столь гомоэротические произведения?

Нет, если вспомнить, как невероятно интересный Бенвенуто Челлини хвастался, что его покровители помогли ему выйти сухим из воды после буквального убийства. Помните то письмо от клерка Макиавелли, где описывались поэты-друзья в Риме, которые взывали к кардиналам, чтобы те защитили их от кампании против содомии? Милость могущественных покровителей обеспечивала безопасность клиентов. Современник Микеланджело Джованни Антонио Бацци (который расписывал фресками соседнюю комнату, пока Микеланджело работал в Сикстинской капелле) был таким отъявленным содомитом, что с радостью взял себе имя Il Sodoma («Содомит») (как наш Анджело взял себе Полициано). И то, что он буквально откликался на «Содомит», не помешало ему получить множество церковных заказов, например, огромный цикл «Житие святого Бенедикта» для монастыря Монте-Оливето-Маджоре, а также светские заказы, вроде того, что в римской вилле Фарнезина, который я называю «Фреской бисексуальной видимости»: на ней Александр Македонский изображён между своей сексапильной невестой Роксаной и ещё более сексапильным возлюбленным-мужчиной Гефестионом.

^{_{«Фреска бисексуальной видимости», более известная как «Свадьба Александра Македонского» Содомы, ок. 1517 г., вилла Фарнезина}}[370]^_.

Вот как часто обстоял ренессансный гомоэротизм: незаконный, но не скрытый. Лодовико Сфорца мог открыто жить со своим любовником Галеаццо Сансеверино, поскольку, даже если далёкие церковники и ворчали о разврате, никто не мог тронуть герцога, а его герцогиня Беатриче д’Эсте ненавидела его любовниц-женщин, но обожала Сансеверино, предоставляя ему свободный доступ к своим покоям и ежедневно играя с ним в крокет и другие игры[371]. Все любили Галеаццо Сансеверино, даже неугомонную Изабеллу д’Эсте, за исключением мужа Изабеллы, Франческо Гонзага, и мы многое узнаём из письма, когда Сансеверино вызвал Гонзага на дуэль, а Гонзага ответил, начиная так: «Пррру — это звук пердежа, который я издаю ртом, в дополнение к жесту „пошёл на хуй“ и фиге», и продолжая, что он, Гонзага, правитель великого города и успешный полководец, тогда как Сансеверино — военный неудачник, известный лишь «задоуслугами», и что когда сам Гонзага занимается гомосексом, «я делаю это у дверей других (т. е. проникая), а ты — у своих собственных» (т. е. принимая)[372]. Гонзага также запечатывал письма личной печатью с изображением пары, занимающейся анальным сексом, основанной на древнеримском знаке борделя (хотя он не использовал её для писем жене)[373]. Такие высокие элиты ничего не боялись в такой открытости относительно своей сексуальности, но людям помельче нужно было быть осторожными и искать укрытия у более сильных. Те, кто был на уровне Микеланджело или Макиавелли, действительно жили в страхе, но не столько перед законом, сколько перед гневом покровителей, который мог бросить их на съедение юридическим волкам. Этот страх был ещё одной цепью, приковывавшей таких людей к сетям патронажа и делавшей жестоких покровителей вроде д’Эсте или папы Юлия ещё более неотвратимыми.

Микеланджело потратил четыре изнурительных года, 1508–1512, чтобы закончить потолок Юлия. В эти годы воинственный папа безуспешно пытался отвоевать Феррару у герцога Альфонсо д’Эсте (и его герцогини Лукреции Борджиа), армии Камбрейской лиги сокрушили сухопутную империю Венеции, но обнаружили, что сама La Serenissima по-прежнему неприступна, и обратились друг против друга. Затем король Людовик повернул свои армии на юг, к Неаполю, так что отступающий «Папа-воитель» призвал в Италию ещё больше иностранных армий, чтобы сформировать Священную лигу против французов. В ходе всех этих войн кардиналы жаловались, что строительство Микеланджело осыпает их известковой пылью во время ватиканских церемоний, а Юлий велел их преосвященствам катиться к чёрту — никто не смел задирать его Микеланджело, кроме него самого. В те же годы секретарь Юлия кардинал Франческо Алидози (который убедил Микеланджело сдаться Юлию вместо того, чтобы бежать в Константинополь) утратил доверие папы, во многом из-за того, что Бентивольо отбили Болонью (и переплавили большого бронзового Юлия работы Микеланджело); в конце концов Алидози был зверски убит средь бела дня племянником Юлия Франческо Мария делла Ровере (приёмным наследником Урбино), и никто по нему не горевал (но это убийство ещё станет сюжетным поворотом через несколько страниц).

Политические перемены, сильнее всего затронувшие Микеланджело, произошли в последние месяцы перед завершением потолка: наследник Лоренцо Медичи Пьеро Несчастный умер в 1503 году, так что изгнанными Медичи руководил второй сын Лоренцо, кардинал Джованни «Лев», который был всего на несколько месяцев младше Микеланджело и в возрасте от пятнадцати до семнадцати лет ежедневно обедал с ним за тем странным столом без чинов, где Фичино и Полициано тараторили о Платоне и золотом веке. Несмотря на старую вражду между Медичи и делла Ровере, кардинал Медичи за время понтификата Юлия заслужил доверие воинственного папы, который, в свою очередь, предоставил ему армии для угрозы Флоренции, пока республика не согласилась на возвращение Медичи. Флоренция капитулировала 29 августа 1512 года, оставаясь республикой на бумаге, но передав командование кардиналу Джованни «Льву» и младшему брату Джулиано Медичи, который отправился во Францию, чтобы заручиться милостью семьи у королевского покровителя, чьи лилии всё ещё украшали шары Медичи.

Великое открытие потолка Сикстинской капеллы и его славных обнажённых мужчин состоялось 1 октября 1512 года. Десять дней спустя Юлий — папа-воитель, чьи имперские мечты наполнили Рим величием, а Италию — кровью, — заболел. Через два месяца он умер. Первые папские выборы, проходившие под присмотром сивилл и пророков Микеланджело, избрали папу Льва X, чьё возведение на престол в поразительно молодом возрасте тридцати семи лет обещало долгую паузу в смене понтификов и десятилетия золотого века для уманисти и художников, которых воспитанный Полициано Медичи непременно наймёт.

Но смерть Юлия не положила конец его власти над Микеланджело. Скульптор был связан контрактом, обязывавшим завершить невероятно амбициозную гробницу, или хотя бы её часть, и племянник Юлия герцог Франческо Мария делла Ровере (который теперь унаследовал Урбино от своего бесплодного дяди Гвидобальдо да Монтефельтро) настаивал на продолжении работ. Так Микеланджело оказался вынужден корпеть над своими теперь знаменитыми «Рабами», также называемыми «Пленниками», — группой пленников в натуральную величину из камня, которых властный папа хотел навеки приковать в покорности вокруг своей гробницы. Поначалу папа Лев пытался поддерживать добрые отношения с оставшимися делла Ровере, поэтому поощрял Микеланджело продолжать работу над гробницей (в 1513 году был заключён новый контракт на более скромную настенную гробницу вместо беспрецедентной 50-статуйной мегагробницы Юлия), но в 1516 году младший брат папы Льва Джулиано — всё ещё во Франции — неожиданно умер, и новым наследником семьи стал теперь уже подросток Лоренцо ди Пьеро, оставленный старшим братом Льва Пьеро Несчастным. Юный Лоренцо ди Пьеро жаждал герцогского титула, а Урбино было прекрасным герцогством, уже не раз переходившим из рук в руки, и находилось во владении слабеющего делла Ровере, с которым эти Медичи заигрывали, пока им нужны были войска для возвращения Флоренции, но (с памятью о резне Пацци, всё ещё живой в их сердцах?) имели мало причин продолжать называть его другом.

В 1515 году умер король Франции Людовик XII, и когда новый король Франциск I посетил Болонью со своими армиями (не спрашивайте, что новый король Франции делал под Болоньей, всё ещё шла Война Камбрейской лиги, и ничего не имеет смысла), папа Лев попросил короля одолжить ему французские войска, чтобы захватить Урбино у делла Ровере. Король Франциск отказался, и тогда, совсем как череда пап до него, Лев попытался даровать этот папский город своему племяннику своим указом, оправдывая изгнание герцога Франческо Мария делла Ровере тем, что (внимание…) он недостоин быть герцогом, поскольку убил старого секретаря Юлия кардинала Франческо никому-не-было-дела-до-моего-убийства-в-1511-году-но-теперь-это-сюжетный-поворот Алидози. Какое отношение всё это имеет к нашему скульптору? Новая распря между Медичи и делла Ровере означала, что Лев отстранил Микеланджело от гробницы Юлия (незавершённый проект № 3) и поручил ему вместо этого спроектировать величественный фасад для церкви Медичи Сан-Лоренцо во Флоренции, построенной прадедом Льва Козимо, но оставленной с пустым внешним фасадом (как и части Сикстинской капеллы) для украшения будущими поколениями.

Отношения между Львом и Микеланджело — ещё один вопрос внутреннего мира, для которого нам понадобился бы наш путешествующий во времени телепат. Они жили и обедали вместе три года в юности, и папа постоянно нанимал Микеланджело, но письма тех дней, что последовали за избранием Льва, позволяют предположить, что Микеланджело, возможно, высказывал антимедичейские настроения в республиканский период и опасался возмездия. Ныне папский почти-брат Медичи, с которым вырос Микеланджело, постоянно давал скульптору работу, но Микеланджело жаловался, что Лев поручает молодому Рафаэлю более высокооплачиваемые заказы. Часто цитируют письмо Себастьяно дель Пьомбо — одного из немногих художников того времени, кто хорошо ладил с ревнивым и завистливым Микеланджело, — в котором он пишет Микеланджело 27 октября 1520 года, что папа «говорил о тебе как о брате, со слезами на глазах. Он сказал мне, что вы росли вместе, и показывает, что знает и любит тебя, но ты пугаешь всех, даже пап»[374]. На основании этого письма многие утверждают, что жизнерадостному молодому папе было трудно ладить с terribile Микеланджело по сравнению с Рафаэлем, которого все (кроме Микеланджело) описывают как столь сладкого, тёплого и обходительного, что часто кажется, будто сам архангел Рафаэль сошёл с Небес, чтобы подарить человечеству несколько фресок[375].

Прежде чем мы слишком глубоко вчитаемся в динамику Микеланджело — Рафаэль — Лев, стоит вспомнить, что папа Лев — восторженный певец и игрок на лютне и клавесине — не платил ни одному из этих художников (да и ни одному художнику) столько, сколько тратил на своего любимого лютниста Джан Марию Джудео, на тридцать с лишним других придворных музыкантов или на своего любимого белого слона Анно (подарок короля Португалии). Лев держал своего слона в большом дворе Ватикана (где сейчас находится гигантская пиния), а после смерти животного в 1516 году поручил Рафаэлю увековечить его фреской (ныне утраченной, но эскиз сохранился), сам же папа вложил эрудицию, полученную от Полициано, в сочинение поэтической эпитафии этому самому любимому папскому толстокожему[376]. Микеланджело и Рафаэль — суперзвёзды наших современных открыток и маршрутов, а вазариевские 1550 года «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (первый текст, назвавший эпоху rinascita) придали эпический вес обоим и их соперничеству, но у художников в их время было много конкурентов за славу и деньги: музыканты, поэты, мастера турниров, суперзвёздные проповедники, астрологи, святые провидцы, чужеземцы из экзотических стран; все они часто превосходили художников и в славе, и в доходах, и мало кто в 1517 году поставил бы на то, что через 500 лет Рафаэль и Микеланджело будут именами на слуху, а мастер-лютнист Джан Мария Джудео — неясным примечанием. Ещё меньше людей поставили бы на маленького немецкого монаха по имени Мартин Лютер, чьи «Девяносто пять тезисов», обличающие церковную коррупцию, сильно напоминали Савонаролу. Рим поначалу уделял мало внимания Лютеру, поскольку в 1517 году был раскрыт заговор с целью убить Льва X, результатом которого стало изгнание кардинала Раффаэле Риарио, последнего выжившего участника заговора Пацци, который восемнадцатью годами ранее купил поддельного античного купидона, впервые обратившего внимание Рима на юного Микеланджело.

В 1519 году — когда Лукреция Борджиа испустила последний вздох, а папские легаты всё ещё надеялись мирно уладить переполох с этим парнем Лютером — умер племянник и наследник папы Льва, Лоренцо ди Пьеро Медичи. Он оставил после себя малолетнюю дочь, Екатерину Медичи (частично воспитанную в монастыре Камиллы Санта-Катерина), а также своего внебрачного сына (того, чьей матерью, вероятно, была африканского происхождения Симонетта да Коллевеккьо) по имени Алессандро Медичи, который стал правителем Флоренции.

Папа Лев приказал Микеланджело прекратить работу над фасадом Сан-Лоренцо (незавершённый проект № 4) и заняться проектированием гробниц Медичи. В Сан-Лоренцо уже находились гробницы прадеда Льва, Козимо Старшего, превратившего деньги во власть, родителей Козимо, а также сыновей Козимо — Джованни и Пьеро Подагрика. Теперь новый придел с другой стороны должен был стать местом упокоения следующих поколений: отца Льва Лоренцо Великолепного и его убитого брата Джулиано, младшего брата Льва Джулиано, герцога Немурского, и племянника Льва Лоренцо ди Пьеро, одно время герцога Урбинского. Поскольку Микеланджело в основном их завершил, гробницы двух юных герцогов ныне гораздо знаменитее самих герцогов — портреты усопших Медичи в окружении обнажённых мужчин (и нескольких женщин, но и они выглядят как мужчины)^{47}. Более грандиозная гробница, задуманная для Лоренцо Великолепного и бедного Джулиано, затянулась и так и не была полностью завершена, прерванная, как и многие другие начинания, в 1521 году, когда внезапная смерть папы Льва от пневмонии в возрасте сорока шести лет положила конец понтификату, который все ожидали продлится ещё двадцать лет.

По мучительно знакомой к тому времени схеме папские выборы 1521–22 годов зашли в медленный тупик под влиянием далёких тронов. Французы и многие кардиналы, назначенные Львом X, поддерживали двоюродного брата и молочного брата Льва, Джулио Медичи (выросшего вместе со Львом и Микеланджело), тогда как новый и амбициозный король Англии Генрих VIII продвигал кардинала Уолси (1473–1530), а те, кто опасался папы, слишком связанного с иностранными королями, поддерживали Алессандро Фарнезе (брата любовницы папы Александра Джулии Ла Белла — непотизм, но местный непотизм доброй римской семьи). Компромиссом, угодившим испано-неаполитанской фракции, стал кардинал Адриан Флоренсзоон Бойенс (1459–1523), голландский профессор теологии, личный наставник и великий инквизитор императора Карла V (наследника Империи и объединённой Испании).

Прибыв в Рим на суровый приём (город снова опустел из-за чумы), папа Адриан полюбил теологию, ортодоксию, институциональную реформу и папскую независимость и возненавидел искусство, коррупцию, непотизм, придворную роскошь и это странное новое увлечение античностью (схоластика вполне хороша!). Адриан VI (Зануда) с головой окунулся в антикоррупционную кампанию, отказался делать какие-либо одолжения императору Карлу и предпринял яростное теологическое и дипломатическое контрнаступление против уже развернувшегося лютеранского мятежа. В своей книге «Quaestiones in quartum Sententiarum» он также выступил против папской непогрешимости, используя множество теологических и эпистемологических аргументов, хотя подтекст читается легко: «Вы видели моих предшественников?!» Он также подумывал уничтожить самый любимый центр римской уличной жизни — Пасквино, разбитую античную статую, установленную на площади в 1501 году кардиналом Карафой; по праздникам уманисти наряжали Пасквино в различных богов для причудливых процессий, а круглый год поэты вывешивали у её подножия стихи, сатирически высмеивающие папу и других сановников[377], и делают это по сей день^{48}.

Папа Адриан Зануда умер в течение двух лет, но если бы не это, его понтификат мог бы стать мини-золотым веком для стирки грязного белья Церкви и мини-тёмным веком для художников и учёных. Римляне всегда праздновали смерть пап, но когда умер папа Адриан, ликующие горожане вырезали на двери врача, не сумевшего его спасти, надпись, прославляющую доктора и его персонал как спасителей города: «Liberatori patriae SPQR»[378].

Микеланджело не создал ни одного произведения искусства за краткое двадцатимесячное правление папы Адриана, и не только потому, что Адриан ничего не заказывал. Все два года скульптора засуживал Франческо Мария делла Ровере, который вернул себе Урбино после смерти Льва и был полон решимости заставить Микеланджело закончить гробницу своего дяди Юлия (достойное место упокоения для Папы-Воителя!). Тем временем с другой стороны наседал кардинал Джулио Медичи, требуя завершить гробницы в Сан-Лоренцо (но не платя за это), и вдобавок попросил спроектировать грандиозное расширение для библиотеки при церкви, где и сегодня хранятся многие редкие рукописи Козимо и Лоренцо. Позже Микеланджело писал, что давление, перебои в работе и тревога не давали ему сосредоточиться ни на чём творческом в эти два года (что он «даже не мог взять в руки резец»). Так что в следующий раз, когда поймаете себя на чувстве вины или стыда из-за того, что стресс замедляет вашу работу, просто напомните себе: этот ужасный и легендарный гений тоже терял многие дни (целые годы!) из-за стресса; мы в хорошей компании.

После смерти папы Адриана в 1523 году молочный брат Льва X, Джулио Медичи, сумел стать папой Климентом VII (Медичи-папа 2: Овидий против Псалмов — реванш! Овидий снова побеждает!). Так, когда Микеланджело приближался к своему пятидесятилетию, прямые приказы нового папы отменили судебные иски делла Ровере и отправили его во Флоренцию работать полный день над Сан-Лоренцо, где гробницы прервали работы над фасадом, а их, в свою очередь, прервала амбициозная библиотека. Вход в библиотеку Лауренциана — одна из немногих частей этого проекта, которая почти была завершена, и всякий раз, когда я вхожу туда и вижу странный тёмный камень, ослепшие окна с разорванными фронтонами, нефункциональные колонны, наполовину выступающие из стен, и беспрецедентную лестницу, которая струится к тебе, как поток лавы, мне кажется, что ужасные разочарования Микеланджело до сих пор вибрируют в воздухе. Он работал во Флоренции до 1527 года, когда распря между императором Карлом и папой Климентом привела к разграблению Рима (хорошее время для нашего скульптора быть подальше от Ватикана). Это вызвало изгнание Медичи из Флоренции и установление недолгой, осаждённой Последней республики, чьи лидеры (как и Микеланджело) всё ещё слышали голос Савонаролы. Как самый прославленный архитектор Флоренции, Микеланджело получил задание построить укрепления для подготовки города к осаде. Одно из оборонительных сооружений, которое он возвёл, — это нынешняя Пьяццале Микеланджело, знаменитая площадь над городом, откуда туристы любуются панорамой флорентийского небосклона — даже это — отчаянный остаток нашего отчаянного Возрождения.

В сентябре 1529 года, когда армии смыкались, испуганный Микеланджело во второй раз бросил Флоренцию в час нужды, бежав в неприступную Венецию (туда и бегут…), но он пожалел о своём решении и вернулся в течение месяца, присоединившись к родине как раз в тот момент, когда осада сжимала кольцо вокруг её стен. Он знал, что должно было произойти дальше, не хуже нас: все искусства Флоренции, её государственная мудрость, граждане, инженерный гений Микеланджело, молитвы сотен трудолюбивых монахинь — ничего не было достаточно. В августе 1530 года Флоренция сдалась победоносным Медичи, и республика прекратила своё существование. Наместник, поставленный папой Климентом, приказал казнить Микеланджело за его преступления против Медичи, но художника и его имущество снова спасло покровительство — на этот раз некоего Джован Баттиста Фиджиованни (1466–1544), церковника, ведавшего финансами Сан-Лоренцо (то есть строительными расходами Микеланджело). Фиджиованни служил семье Медичи с тех пор, как Лев, Климент и Микеланджело были мальчиками, так что у него было достаточно gratias (заслуг), чтобы заступиться за скульптора. Папа Климент приказал пощадить Микеланджело, чтобы он мог продолжать работать, и следующие годы скульптор провёл, курсируя между Флоренцией и Римом, попеременно не заканчивая то гробницу Юлия, то фасад, библиотеку и гробницы Сан-Лоренцо (незавершённые проекты № 4, № 5 и № 6, не считая других мелких задач по пути).

К счастью, в 1532 году, когда Микеланджело было пятьдесят семь лет, он встретил «светоч нашего века» — Томмазо деи Кавальери (1509–1587), двадцатитрёхлетнего юношу с римскими патрицианскими корнями по отцу и флорентийской купеческой кровью по матери, чья долгая дружба со скульптором даёт нам лучшее свидетельство того, каким был Микеланджело влюблённым[379]. Художник написал Томмазо тридцать сонетов и других стихотворений (целую треть всей своей поэзии), обучал его рисунку и архитектуре и подарил ему серию мифологических рисунков, включая чрезвычайно эротичную версию самого известного гомосексуального сюжета в Европе эпохи Возрождения: похищение Ганимеда Юпитером. В Микеланджело и Томмазо — которых одни историки называют «любовниками», другие «друзьями» — и особенно в рисунке «Ганимед» мы видим, как возрастная иерархия той эпохи продолжает существовать, но также и меняется.

Да, Микеланджело был на десятилетия старше, но Томмазо не был нежным подростком, и в мощных, мускулистых конечностях рисунка «Ганимед» мы видим восхищение Микеланджело зрелым телом, а не феминизированным, юношеским. У нас есть некоторые документы о других увлечениях Микеланджело: натурщики Герардо Перини и Фебо ди Поджо, которые пользовались привязанностью художника, чтобы выманивать у него деньги, и младший ученик Чеккино деи Браччи, умерший после знакомства с Микеланджело всего через год; художник написал в его память цикл погребальных эпиграмм. Но глубокая и явно позитивная близость художника с Томмазо длилась всю оставшуюся жизнь и включала в себя сотрудничество, в ходе которого наброски фигур Томмазо попадали в некоторые законченные работы Микеланджело.

Забегая немного вперёд: после смерти Микеланджело Томмазо был в значительной степени вычеркнут из исторических записей. Его рисунки ошибочно приписывали Микеланджело — тот же стиль, те же сюжеты, и каждый предпочёл бы владеть работой Микеланджело, а не просто ученика, — а когда внучатый племянник Микеланджело опубликовал поэзию художника в 1623 году, он заменил мужские местоимения в стихах к Томмазо на женские, чтобы стереть гомоэротическое содержание, — это был продуманный шаг, продиктованный ужесточением морали в эпоху Контрреформации, подобно тому как племянник Джованни Пико делла Мирандолы, Джанфранческо, публикуя произведения своего знаменитого дяди, заменил обращения к множеству богов на обращение к единому Богу, среди прочих правок[380]. Лишь в 1893 году английский поэт-учёный и активист за права гомосексуалов Джон Аддингтон Саймондс (1840–1893) восстановил присутствие Томмазо, заново переведя оригинальные стихи Микеланджело. Интерпретации отношений Томмазо с Микеланджело (жаркий секс! просто друзья! платоническое созерцание! настоящая любовь!) разнятся и по сей день, но наша упорная работа с источниками в Исторической лаборатории теперь убедительно подтверждает версию о любви и сексе.

Сентябрь 1534 года, два года спустя после начала отношений с Томмазо, папа Климент VII — второй из двух пап Медичи, с которыми Микеланджело вырос, — умирал от лихорадки. Одним из своих последних распоряжений он приказал Микеланджело вернуться в Сикстинскую капеллу и написать фреску (он всё ещё предпочёл бы ваять), давно откладываемый «Страшный суд», который должен был завершить алтарную стену. Как и потолок, сложность микеланджеловского «Страшного суда» заслуживает томов анализа, но для наших целей его необычайно гневный Христос и суровые святые, безусловно, отражают разочарование Микеланджело в годы, которые отрывали его от дома, от покоя и от ваяния. Служба могущественным покровителям не была рабством, но не была и свободой — сложная несвобода, заметная в письмах и счетах, во множестве заброшенных проектов и в леденящем душу автопортрете Микеланджело в сцене «Суда», где он изображает себя пустой, растянутой, содранной кожей, которую несёт святой Варфоломей. Несколько набросков Томмазо появляются в окончательном замысле Микеланджело (особенно святые Лаврентий и Андрей), как и любовь Микеланджело к наготе. Громада обнажённых святых, окружающих обнажённого безбородого Христа, до того потрясла Рим, что на папство было оказано давление с требованием уничтожить фреску, и в 1560-х годах, по мере того как Контрреформационная церковь становилась всё суровее, начался долгий проект цензуры и переделок, длившийся столетиями: на протяжении многих лет, по мере смены пап, вписывались набедренные повязки и вносились другие изменения. Смерть Климента также означала конец попыток Микеланджело завершить гробницы Медичи в Сан-Лоренцо, поскольку отныне другие папы и покровители вечно будут давать ему более срочные задания.

«Страшный суд» был заказан умирающим папой Климентом, но завершить его заставил Микеланджело следующий папа: Павел III, наконец-то настал черёд Алессандро Фарнезе занять папский престол. Брат Джулии Ла Белла, назначенный Борджиа «кардинал в юбке», долгие годы выстраивал свою базу власти, и для этих выборов он заручился поддержкой Франции, Рима (который всегда любит римских пап) и оставшихся сторонников Медичи, у которых всё ещё был кардинал — юный Ипполито Медичи (внебрачный сын младшего сына Лоренцо, Джулиано). Это были самые гладкие папские выборы за долгую жизнь Микеланджело: ни один другой крупный кандидат не выступил против этого укоренившегося римлянина, у которого все политические дела были в порядке, и не случайно пятнадцать лет понтификата Фарнезе (1534–49) ознаменовались более высокой, чем обычно, долей действительно завершённых Микеланджело работ. Последний из сыновей Лоренцо Медичи был мёртв, их преемники были слишком слабы, чтобы перечить этому папе, в то время как фракция делла Ровере угасала, а вместе с ней и бесконечная тяжба. Флоренцию всё ещё сотрясали волнения, а Реформация разжигала войну на севере, но в самом Риме один покровитель имел власть заказывать работы, и никто не имел власти их прерывать.

Ключевым годом, чтобы избегать Флоренции в этот период, был 1537-й, когда суровый и непопулярный Алессандро Медичи был убит своим дальним кузеном Лоренцино (-ино = маленький Лоренцо), также известным как Лоренцаччо (-аччо = плохой Лоренцо). Помните тех мальчиков, которые судились с Лоренцо за наследство шестьдесят лет назад, а позже отказались от имени Медичи ради и Пополани? Лоренцаччо — внук того, кто не женился на тигрице Катерине Сфорца. Убив Алессандро, Лоренцаччо бежал в Венецию (как водится…), где собрались многие изгнанные враги Медичи, возглавляемые (среди прочих) несколькими Строцци, всё ещё носившими в себе напряжённость отношений Медичи и Строцци, которая столетием ранее отправила в изгнание сыновей Алессандры Строцци. Эти изгнанники собрали армию, надеясь изгнать Медичи после смерти тирана, но Лоренцаччо действовал из личной обиды, а не в координации с этим сопротивлением изгнанников, так что у них было мало времени на планирование[381]. Тем временем многие как во Флоренции, так и за её пределами были заинтересованы в сохранении династии у власти и уже искали наследника.

У убитого Алессандро Медичи остался внебрачный сын, маленький Джулио, но мальчику было всего четыре года — не самый многообещающий возраст для командования войсками или управления городами. Промедичейская фракция нашла более воинственного и многообещающего наследника в лице семнадцатилетнего Козимо Медичи (1519–74), названного в честь своего прославленного предка. Хотя он и не происходил от самых последних правителей города из рода Медичи, этот юный Козимо был полон крови Медичи. Его мать, Мария Сальвиати, была дочерью блестящей первенца Лоренцо Великолепного, Лукреции (которая осталась во Флоренции, работая над возвращением семьи), в то время как его отцом был прославленный кондотьер Джованни делле Банде Нере (1498–1526, Джованни «Чёрных Полос» — за траурные повязки, которые он добавил к своей эмблеме после смерти Льва X), который был сыном Джованни иль Пополано (того из мальчиков, судившихся с Лоренцо за наследство, который всё-таки женился на свирепой Катерине Сфорца (той, у которой некоторое время служил Марулло). Таким образом, этот юный Козимо был, по материнской линии, правнуком знаменитого Лоренцо и носил фамилию Медичи по отцу как патрилинейный праправнук (сын сына сына сына) младшего брата первого Козимо (которого, к сожалению, тоже звали Лоренцо).

Обладая патрилинейными правами, воинской славой своего отца-кондотьера, кровью Тигрицы Форли в жилах и как раз той степенью юности, чтобы внушительно смотреться на лошади, обманывая важных флорентийцев, считавших его достаточно управляемым, чтобы править через него, кандидатура юного Козимо была усовершенствована тем удобным обстоятельством, что он физически находился в Тоскане (в отличие от соперницы-наследницы Екатерины Медичи, которая уехала во Францию в качестве невесты принца и всю жизнь настаивала, что её сыновья — потомки наследника Лоренцо, Пьеро — должны править Флоренцией, а не младшая ветвь, но её сыновья в итоге стали королями Франции; что-то теряешь, что-то находишь). Защитники республики собрали армию, но войска Козимо разбили их, и к лету последние остатки сопротивления были перебиты, а их отрубленные головы выставлены на Барджелло (там, где после заговора Пацци сидела голова Монтезекко) и на площади перед Палаццо Веккьо (вокруг микеланджеловского «Давида» и места, где сожгли Савонаролу).

Юный завоеватель был коронован как герцог Козимо I Флорентийский, но потратил годы, пытаясь добиться, чтобы кто-нибудь короновал его королём Тосканы (как папа Александр VI хотел для своих сыновей в Романье), и в конце концов Европа пошла на компромисс, изобретя титул «Великий герцог Флорентийский», который звучит более изысканно, чем герцог Миланский или герцог Феррарский, но не делал Козимо равным ни одному королю^{49}.

Окончательность, с которой победы Козимо I положили конец Флорентийской республике, прекрасно отражена в жизни и творчестве одного из великих почитателей Микеланджело — тогда ещё молодого флорентийского скульптора-ювелира-некроманта-убийцы Бенвенуто Челлини (1500–1571), который хвастается в своей невероятно интересной автобиографии, как однажды в Риме он поразил и восхитил старого мастера, нарядив красивого мальчика девушкой и представив их на вечеринке (Микеланджело полностью одобрил)[382]. Челлини включает в свою автобиографию множество сомнительных эпизодов — свои убийства, увечья, занятия некромантией, то, как он едва не раздавил будущего папу Александра Фарнезе обрушившейся каменной кладкой, то, как он добился снятия обвинений в содомии, потребовав, чтобы обвинитель чётко описал, в чём именно его обвиняют, а те были слишком стыдливы, чтобы называть части тела, — но Челлини хранит абсолютное молчание о сменах власти во Флоренции в 1512–1537 годах. В начале мемуаров Челлини — мальчик, растущий в гордой республике, развлекающий себя тем, что лазает по крышам Флоренции и кидается камнями в головы прохожим (обожаю, что в любой книге-квесте, действие которой происходит во Флоренции, может быть вариант концовки «убит юным Челлини на крыше, когда тот кидался камнями в людей»). Челлини становится подмастерьем, затем художником, путешествует по Риму и Франции, возвращается — и вдруг, без упоминания каких-либо распрей или переходов, у Флоренции появляется герцог, великолепный и благородный, на которого Челлини так горд работать и которому так верен.

Именно герцог Козимо заказал Челлини бронзового Персея с отрубленной головой Медузы, который стоит по диагонали от микеланджеловского Давида перед Палаццо Веккьо.

^{_{Бронзовый Персей с головой Медузы Бенвенуто Челлини, 1545–1554 гг.}}[383]

Персей расположен так хитро, прямо под карнизом, что во время дождя (и при правильном ветре) обнажённый герой остаётся сухим, в то время как вода капает, словно кровь, из струящейся с головы Медузы крови, из шеи обезглавленного тела у ног героя и с его меча. Подобно тому, как Давид — мальчик, победивший великанов, — имел совершенно особое значение, будучи установлен в самом сердце города в 1504 году, когда республика готовилась к возвышению Юлия II, так и челлиниевский Персей — чьё суровое лицо напоминает портреты герцога Козимо — нёс совершенно особое послание, когда был открыт в 1554 году перед публикой, которая незадолго до того видела на этом самом месте гниющие настоящие головы республиканских мятежников. Персей тоже был проектом легитимности: классицизирующая бронза, сын Юпитера в героических доспехах, с фризом в основании, изображающим Персея (Козимо), спасающего Андромеду (Флоренцию) от дракона, с вооружёнными всадниками на заднем плане — не имеющими отношения к истории Персея, но ясно дающими понять, что спасение не от какого-то там дракона, а от дракона мятежа — подавление сопротивления, переосмысленное как провиденциальное спасение. Как бы Челлини, Микеланджело или другие ни относились к герцогу Козимо в душе, герцоги Медичи были покровителями, которых ни один флорентиец не мог прогневить, — факт, наглядно подтверждённый судьбой Лоренцино Медичи (того самого, кто убил предшественника герцога Козимо, Алессандро), который бежал сначала в Венецию, оттуда в Константинополь, затем во Францию в поисках помощи, потом обратно в Венецию, чтобы попытаться поднять новое сопротивление, где в 1548 году — более чем через одиннадцать лет после убийства — его наконец настигли убийцы, доказав дальнобойность и терпение мести Медичи. Герцог Козимо также превратил Зал пятисот в Палаццо Веккьо, построенный для размещения того самого большого совета, которым так гордилась савонароловская республика, в галерею величия города и своего собственного, заменив подиум, с которого Савонарола и другие республиканские лидеры когда-то обращались к Совету пятисот, на возвышающуюся статую брата своей бабки, папы Льва X.

Микеланджело всё это время оставался в безопасности в Риме. У Алессандро Фарнезе, Павла III (которого не раздавила насмерть обрушившаяся каменная кладка Челлини), всегда были роскошные и амбициозные вкусы в искусстве. Будучи кардиналом, он заказывал портреты Рафаэлю и Тициану; теперь он заполучил ещё один портрет кисти Тициана и добавил к Ватикану новую капеллу, Капеллу Паолина, для которой выманил у Микеланджело ещё две фрески (прервав на время работу над «Страшным судом»). Папа Павел также поручил Микеланджело работу над расширением Палаццо Фарнезе (бывшего Палаццо Борджиа, но все быки оттуда давно были удалены) — проекта настолько масштабного и затяжного, что его строительные мытарства стали темой сатирической пьесы Аннибале Каро 1543 года Gli Straccioni.

Этот римский папа хотел прославить как античный Рим, так и папский Рим, поэтому в десятилетие с 1536 по 1546 год он поручил Микеланджело — при том, что его возлюбленный Томмазо руководил строительством — спроектировать и возвести грандиозную площадь и дворцы для размещения гражданского правительства Рима, на почти пустом тогда Капитолийском холме. Капитолий был тем местом, где, как знали уманисти, стояли древнейшие и драгоценнейшие храмы Рима, и где в 1341 году (за 200 лет до того) Петрарка был коронован лавровым венком поэта — мифотворческий момент, ставший символическим началом возрождения античности. Так что Капитолий Микеланджело — который сегодня красуется на итальянской монете в 50 центов — увековечивает как древнюю славу Рима, так и амбицию её возродить. Этот проект превратил запущенный холм в административный центр городского правительства Рима, новое символическое сердце самой идеи Рима; потому-то тот же холм и был избран для грандиозного Национального памятника Виктору Эммануилу II в честь объединения Италии (строительство 1885–1935), а Муссолини устраивал на нём множество пышных мероприятий.

Папе Павлу также достался в наследство проект перестройки собора Святого Петра, который то возобновлялся, то затухал с тех пор, как Юлий II задумал его как место для своей невероятно амбициозной гробницы. Проект пережил многих главных архитекторов, и в 1546 году настала очередь Микеланджело — ему поручили создать купол, превосходящий купол Брунеллески во Флоренции. Его замысел удался, но Микеланджело всегда настаивал: «Её сестра во Флоренции красивее». Как бы двойственно ни относился Микеланджело к собору Святого Петра, это был заказ несравненной важности, и когда герцог Козимо Медичи попросил флорентийского гения-отщепенца вернуться домой и работать на него, Микеланджело неизменно отвечал, что слишком слаб для путешествий и что для него было бы страшным грехом бросить собор Святого Петра — папы и святые всё ещё перевешивают герцогов в покровительственных сетях Земли и Неба.

Папа Павел III прожил достаточно долго, чтобы увидеть завершение «Страшного суда» в 1541 году и созвать Тридентский собор, который попытался организовать ответ Реформации, включая неохотные шаги по устранению некоторых злоупотреблений из списка претензий Лютера. На понтификат Павла пришлась также смерть Виттории Колонна (1492–1547), блестящей поэтессы и уманисты со сложными протестантскими симпатиями, которая десять лет была дорогим другом и духовной наставницей Микеланджело и чья жизнь открывает ещё одно окно — подобно жизням Алессандры Скала и Кассандры Феделе — в то, какие грани учёности были и не были доступны женщинам. В тот же год старший сын папы Павла Пьер Луиджи Фарнезе (которого, разумеется, снабдили герцогством и богато приданной невестой из рода Орсини) был зверски заколот в заговоре, возглавленном Ферранте Гонзага (сыном Изабеллы д’Эсте и Федерико Гонзага) и мотивированном обычным набором причин: избалованный сын папы оказался амбициозным и тираничным мерзавцем. Убийство показалось бы знакомым любому, кто был в Риме в 1497 году, когда труп Хуана Борджиа вытащили из Тибра, но когда Микеланджело и другие в папском городе готовились к жестокой расплате, последствия оказались странно иными. Павел искал сравнительно мало мести за Пьера Луиджи, даже несмотря на то, что убийцы были известны — поразительное отличие. Отсутствие мести, безусловно, отражает разницу в том, как Александр VI относился к Хуану и как Павел III — к Пьеру Луиджи, но (моя студентка Катя Кукуцка проделала блестящую работу на эту тему) также показывает, что общая политическая сила папства (необходимая для преследования убийц из столь великих семей) ослабевала — как из-за Реформации, так и из-за чрезмерно длинной череды папских войн и смен режимов, в ходе которых столько семей в Папской области так быстро возвышались и падали, что силу пап теперь воспринимали менее серьёзно, чем те немногие прочные державы — д’Эсте, Гонзага, Малатеста, — которые доказали свою состоятельность, пережив множество бурь[384].

Месть (или её отсутствие) — один из способов оценить власть человека после смерти, но гробницы — другой, поскольку проект гробницы легко забросить, когда приоритеты живых отходят от повесток мёртвых. Люди вроде Родриго и Чезаре Борджиа, чья власть рушится с их смертью, могут, как мы видели, оказаться в канаве или под простой плитой; а что до Ужасного Юлия — не только была завершена лишь малая часть его гробницы, но его самого в ней даже нет; его тело вместе с телом его дяди Сикста до сих пор под полом собора Святого Петра, чуть правее главного алтаря, в том, что задумывалось как временное упокоение, пока их гробницы не будут закончены. Реформация, безусловно, ослабляла общеевропейскую власть папства к 1540-м годам, но «Римский парень, добившийся успеха» Алессандро Фарнезе — единственный папа в этой череде, кто действительно получил ту сверхграндиозную внушительную гробницу, на которую надеются папы; за ним следует недолго проживший и всеми любимый Пий III, а бронзовую медаль делят приёмные братья Медичи Лев и Климент, которые смотрят друг на друга из двойных гробниц в доминиканской церкви Санта-Мария-сопра-Минерва (Пьетро Бембо похоронен у ног Льва). Папа Иннокентий (Король-Коряга) получает почётное упоминание за гробницу, завершённую (и разделённую) его сыном-игроманом Франческетто Чибо на деньги от щедрого приданого, которое тот получил, женившись на Маддалене Медичи как плата Иннокентия за кардинальскую шапку для Льва.

Гробницы — это записи следующего поколения, а не своего собственного. Посетители Флоренции часто недоумевают, почему две величественные гробницы Микеланджело во Флоренции принадлежат двум наименее значительным Медичи — Джулиано, герцогу Немурскому, и Лоренцо ди Пьеро, герцогу Урбинскому, — за которыми по внушительности следуют гробница Пьеро Подагрика и его брата Джованни, тогда как гробница знаменитого Лоренцо выглядит так, будто её наспех сколотили за пять минут. Ответ прост: Лоренцо был достаточно могуществен, чтобы сделать великую гробницу для своего отца, как и Лев с Климентом — для брата и племянника, умерших во время их понтификатов, тогда как гробницу Лоренцо практически и сколотили за пять минут, поскольку при Пьеро Неудачнике, Савонароле или Содерини ничего нельзя было сделать, а при Льве и Клименте её всё откладывали, так как она должна была быть самой грандиозной и потому самой сложной. Строительство было заброшено во время Последней республики, и окончательный вариант гробницы Лоренцо был наспех сколочен при понтификате Климента: простая коробка с незаконченной Мадонной Микеланджело в окружении Космы и Дамиана, выполненных его учениками, и неудачная фреска на стене сверху, которую по приказу Вазари закрасили, чтобы покончить с этим, и он с другими художниками мог сосредоточиться на новых проектах для утверждения герцогской власти, таких как «Персей» Челлини[385].

После смерти папы Павла в 1549 году следующие выборы, как вы можете догадаться, были поделены между французской фракцией, фракцией Империи-плюс-Испании и фракцией родственников и приближённых предыдущего папы, в данном случае Фарнезе, но к тому времени проблемы Реформации всё усложняли: Империя раскалывалась, Англия порвала с Церковью, и папство обладало огромной властью, чтобы усиливать или ослаблять католические стороны в нарастающих Религиозных войнах. После двухмесячного тупика фракции сошлись на нейтральном и теологически мыслящем итальянском дипломате: Джованни Мария Чокки дель Монте, ставшем папой Юлием III (1487–1555). Этот новый Юлий мало что сделал для продвижения предложенных им реформ, и его понтификат был омрачён скандалом: папа усыновил красивого, но неграмотного подростка-проститутку из Пармы и сделал его кардиналом, чтобы держать рядом как любовника. В эти годы Микеланджело — которому было уже за семьдесят — создавал нечто для себя, предназначенное для его собственной гробницы: «Оплакивание», изображающее старого Никодима (автопортрет), Марию и Марию Магдалину, держащих тело Христа. Многочисленны и увлекательны попытки историков понять, почему в 1555 году Микеланджело внезапно набросился на статую и изуродовал её, которая — искалеченная и незаконченная — остаётся одним из сокровищ Флоренции, где она ныне находится.

Папа Юлий III уступил место папе Марцеллу II (1501–1505), ставленнику фарнезианской фракции, который умер меньше чем через месяц. Микеланджело продолжал работать и при следующем папе, Павле IV, Джане Пьетро Карафе (1476–1559, преемнике кардинала Оливьеро Карафы, заказавшего прерванное «Благовещение»). Павел IV известен прежде всего тем, что продвигал инквизицию и преследовал евреев (невесёлое время в Риме). После его смерти вспыхнули те же фракционные распри, и был избран Пий IV, Джованни Анджело Медичи (1499–1565). Чтобы ещё больше запутать нас, это был не флорентийский Медичи, а член миланской семьи по фамилии Медичи, настолько отдалённо родственной, что у нас нет никаких свидетельств о какой-либо связи (много семей зовутся Рыбаковыми или Кузнецовыми), но герцоги Медичи признавали его (никто не говорит «нет» папе в семье), и он, как и многие его предшественники, продолжал перенаправлять Микеланджело на собственные проекты: базилику Санта-Мария-дельи-Анджели, включая папскую гробницу, и свой великолепный дворец Вилла Пиа.

Пий IV был последним папой Микеланджело. Художник пережил тринадцать пап — от Сикста, начавшего череду войн, до самой Контрреформации. Он продолжал ваять до самой смерти в 1564 году, меньше чем за неделю до своего восемьдесят девятого дня рождения.

Сколько он оставил незаконченным? Фрески Палаццо Веккьо, апостолов для Дуомо, гробницы, фасад и библиотеку Сан-Лоренцо, «Рабов» для так и не осуществлённой гробницы Юлия II, собор Святого Петра, переживший стольких архитекторов, десятки папских проектов, прерванных другими папскими проектами, и мелкие работы — от «Оплакивания» Микеланджело с Никодимом, которое он разбил собственными руками, до незаконченного бюста Брута, заказанного Донато Джаннотти, одним из изгнанных лидеров недолговечной Последней республики, который, вероятно, намеревался почтить память Лоренцино Медичи, кузена, убившего Алессандро Медичи и подарившего флорентийским изгнанникам-республиканцам последний, короткий проблеск надежды.

Если список законченных работ Микеланджело на фоне стольких незавершённых кажется коротким, то ещё короче перечень проектов, которые, можно сказать, он взялся выполнять вполне добровольно. Рисунки для Томмазо, «Оплакивание» с Никодимом, тот первый большой «Геркулес» из мраморной глыбы, которую он купил сам, «Давид» или, по крайней мере, те новации, которые он в него привнёс, — вот что мы можем назвать свободным самовыражением художника, но почти всё остальное было подчинено паутине властной политики. Художницы-монахини, писавшие в монастыре Санта-Катерина Камиллы, были в чём-то несвободны, привязаны к своей обители строгими обетами и общественными нормами, но никто не мог утащить их в Рим или заставить писать портрет земного завоевателя вместо небесных победителей, чьи gratias (благодати) невозможно было отменить. Картины тоже были дёшевы — просто пигмент на доске, что могла позволить себе многие купеческие семьи, но для человека, желавшего ваять, сложная несвобода придворной жизни была столь же неизбежна, как каменные ремни, которые должны были приковать «Рабов» к гробнице Юлия.

Но в конце концов они не были прикованы к гробнице. Папы тоже не получали желаемого искусства — все эти проекты грандиозного обновления прерывались сменой власти и войнами, оставляя наш Вечный Город-Проблему лоскутным одеялом из недостроенных дворцов и бульваров, ведущих к пустым площадям, где воображаемые памятники честолюбия так и не были воздвигнуты, а если и воздвигались, то снова сносились. Если художники не были полностью свободны, то и папы с герцогами тоже; разве что прочно сидевшие у власти герцоги д’Эсте в Ферраре, но не завоеватель Козимо I Медичи, который через год после смерти Микеланджело заказал туннелеобразный коридор Вазари, чтобы ходить через Флоренцию в безопасности от людей бывшей республики, которым он не осмеливался смотреть в глаза на улицах. Микеланджело никогда не создавал для герцога Козимо ни «Персея», ни «Геркулеса» или другого символа завоевания, но герцог устроил ему пышные похороны, подкрепив пышностью и церемонией свою наследственную претензию на художника: раз клиент Медичи — навсегда клиент Медичи. Подобно своим «Рабам», наш скульптор не мог избежать того, чтобы его использовали для прославления завоевателей — и при жизни, и после смерти.

Но, также как и его «Рабы», которые были рассеяны, так что им никогда не пришлось прославлять гробницу торжествующего Юлия, Микеланджело исполнилось одно желание: его гробница прославляет не Рим, а Флоренцию. Она стоит в Санта-Кроче, месте упокоения, которое он делит (среди прочих) с Поджо, перешедшим Альпы, Бруни, разрезавшим историю на части, Гиберти, чьи «Райские врата» Микеланджело восхищал, и Леоном Баттистой Альберти, чей «Трактат о живописи» он ненавидел, — славное общество, к которому вскоре присоединится Галилео Галилей, родившийся в год смерти Микеланджело, 1564-й, — хорошее напоминание о том, что, как бы мы ни устали после этого марафона, впереди у нас ещё много Возрождения. Понравилась бы Микеланджело его гробница? Он бы её, конечно, раскритиковал; скульптор terribile (грозный) был трудноугодлив, и даже Никодим, которого он сделал для себя, его не удовлетворил. Он бы также усмехнулся, узнав, что ему досталась роскошно украшенная гробница, тогда как грозный Юлий остался под полом, а великолепный Лоренцо — в поспешно сколоченном белом ящике. Но в этой истории, где почти никто не получил желаемой гробницы, Микеланджело, возможно, единственный, кто получил то, чего хотел больше всего: учитывая расположение окон, если он восстанет, как планировал, в Судный день, ему придётся сделать шага четыре влево, чтобы в последний раз увидеть Дуомо[386].

Между «Italia Mia» Петрарки и тем, как Лоренцо Великолепный пригласил юного Микеланджело в палаццо Медичи, прошло сто пятьдесят лет — такой же скачок, как от первых паровозов до атомной бомбы, а впереди у нас ещё два столетия Возрождения.

Одна из причин, по которой темп истории трудно осмыслить, — это то, что эпохи, которыми мы, современные люди, нарезаем историю, становятся короче по мере приближения к настоящему. Эпохи изобретаются, границы проводятся — как во времена Бруни, — но, когда куски получают названия (Позолоченный век, Великая война, Холодная война), каждый кусок, как правило, занимает одну ячейку в нашем воображении. Все знают, что Римская империя длилась дольше, чем «ревущие двадцатые», но по ощущению они могут казаться странно одинаковыми по размеру: каждая — это декорация, со своей узнаваемой модой, архитектурой, причёсками. Им уделяют равное внимание, когда мы планируем костюмы на Хэллоуин или маскарад, или когда Барби выпускает новую куклу. Если вы предложите продюсеру телешоу, скажем, об императоре Тиберии, продюсер может сказать: «Мы в этом году делаем Константина, не хотим два римских проекта», — хотя Константин живёт на 250 лет позже. Но если вы предложите сериал о Второй мировой войне, продюсер не отвергнет его только потому, что у них есть шоу, действие которого происходит в «ревущие двадцатые», хотя эти два периода гораздо ближе по времени. Это разные декорации. Клеопатра была ближе к нам по времени, чем к основанию своей монархии, но Древний Египет остаётся одной ячейкой воображения.

Итак, давайте проведём эксперимент. Нам ещё предстоит познакомиться с двумя друзьями, но мы поймём их лучше, если на минуту закрепим в сознании события, которые мы только что видели с такого множества сторон. Мы знаем современную историю десятилетие за десятилетием, знаем, какие события помнят наши родители, а какие — бабушки и дедушки; так давайте нанесём их на карту, воспользуемся тем, что мы чувствуем, как далеко Первая мировая война была от Второй мировой, — в отличие от того, как мы не чувствуем этого для Боевых пап 1 и 2.

Наша отправная точка: 1348 = 1848.

Они очень разные, но обе — поворотные моменты: волны Чёрной смерти против волн революции, но обе потрясли старый порядок. Итак, давайте представим себя Микеланджело в 1520-х или 1530-х годах, изнемогающим под гнётом судебных тяжб делла Ровере и недостроенных проектов Медичи, оглядывающимся назад, и сделаем его эквивалентом нас в 2020-х или 2030-х, оглядывающихся на такое же расстояние в наше прошлое. Для Микеланджело «Комедия» Данте так же стара, как «Гордость и предубеждение» или «Франкенштейн», и он оглядывается на Чёрную смерть и Петрарку так же отдалённо, как мы — на 1848 год, когда цилиндры были на пике моды. Данте и его современник Джотто для Микеланджело так же далеки, как для нас Наполеон; Авиньонское панство 1309 = 1809, как Наполеоновские войны. Именно внуков поколения Данте и Джотто поразила Чёрная смерть, так что рассказы Петрарки и Боккаччо для Микеланджело так же стары, как для нас рассказы Токвиля и Виктора Гюго о революциях 1800-х годов; призывы Петрарки возродить античность так же далеки, как политические движения, возглавляемые Эдмундом Бёрком и Томасом Пейном; переговоры о возвращении папства в Рим параллельны Гражданской войне в США и объединению Италии и Германии: 1370-е = 1870-е.

Я не хочу, чтобы вы запоминали эти даты. На самом деле, как профессор истории, я настоящим даю вам официальное разрешение больше никогда не запоминать ни одной даты! Вы всегда можете их посмотреть! Если вы выучите несколько дат, запомните 1348 — Чёрная смерть, 1450 — печатный станок и 1517 — Реформация, плюс, по желанию, 1492 — контакт Европы с Америкой, смерть Лоренцо и избрание Борджиа. Дело не в датах, а в том, чтобы почувствовать прожитое время, сколько лет потребовалось друзьям Петрарки, чтобы собрать свои библиотеки, и чтобы дельфийская сивилла Микеланджело оказалась на потолке Сикстинской капеллы.

Друзья-учёные, знавшие Петрарку, обучали и нанимали «разрезающего историю» Бруни, охотника за книгами Поджо и нашего флорентийского столяра Манетто Аманатини. Поджо было около двадцати, а Бруни — тридцать, когда «Гадюка Милана» испустила дух; события, столь же далёкие для Микеланджело, как для нас — чтение об Опиумных войнах и «Подземной железной дороге» Гарриет Табмен. Свадьба Генриха V и путешествие Поджо в поисках книг так же далеки, как Первая мировая война, а поколение Поджо — это поколение Сталина, Муссолини, Рузвельта, Ататюрка, Эйнштейна, Хелен Келлер, Пикассо и Вирджинии Вулф. Поборники искусства Брунеллески и Гиберти соревновались в 1401 = 1901 за заказ на изготовление дверей баптистерия, а затем за соборную крышу в 1418 = 1918, так что великий купол, который так любил Микеланджело, был для него так же стар, как большие вокзалы и особняки, возведённые в Позолоченный век, а начало строительства флорентийского собора относилось аж к 1296 = 1796 году — так же далеко для Микеланджело, как когда Джордж Вашингтон отказался баллотироваться на третий президентский срок.

В 1420-х годах (наши «ревущие двадцатые») Поджо вернулся домой, Алессандра Строцци вышла замуж, а молодой яйценосный Франческо Филельфо отправился в Константинополь. В 1430-х = 1930-х (Великая депрессия, приход Гитлера к власти) Козимо Медичи потерял, а затем вернул себе власть, изгнав мужчин Строцци и Филельфо из Флоренции, а основная конструкция купола Брунеллески была завершена к 1436 = 1936 году (параллельно с триумфом Джесси Оуэнса на Олимпийских играх, проводимых нацистской Германией). Османское завоевание Константинополя и Греции, достигшее апогея в 1453 году, было для Микеланджело событием, изменившим мир, параллельным освобождению Индии в 1947 году. В 1450-х = 1950-х годах властная пара Бьянка Мария Висконти и Франческо Сфорца только что захватила Милан, назревали Войны Роз, Николай V предложил перестроить собор Святого Петра, а «Человек тысячелетия» по версии Time Magazine Иоганн Гутенберг представил свой печатный станок. Если и существовал эквивалент «бэби-бума», то рождения в 1440-х и 1450-х годах (1940-х и 1950-х) включали Лоренцо и Джулиано Медичи, нашего убийцу Монтезекко, благочестивого Рафаэлло Маффеи Вольтеррано, Савонаролу, Полициано, кардинала Асканио Висконти Сфорца с его кроликом и попугаем, королеву Изабеллу Кастильскую и Беатрису Неаполитанскую, дважды королеву Венгрии.

В 1460-х = 1960-х (Вьетнамская война, космическая гонка, «Битлз», Культурная революция в Китае) десятилетний Полициано прибыл во Флоренцию, а папа Павел II (затворник-венецианец) арестовал и подверг пыткам Помпония Лета и его уманистов, в то время как в 1466 = 1966 году наша пятидесятивосьмилетняя вдова Алессандра Строцци наконец-то приветствовала своих изгнанных сыновей во Флоренции — год, ознаменовавшийся смертью Донателло и рождением Эразма. Смерть папы Павла в 1471 = 1971 году привела к возвышению Сикста IV (Папа-воитель!), так что политическая смута вокруг заговора Пацци соответствует Уотергейту, приходу к власти Маргарет Тэтчер и советскому вторжению в Афганистан. Юный Савонарола облачился в доминиканское одеяние в 1475 = 1975 году, когда Боттичелли и Леонардо были учениками, корпевшими над работой. Микеланджело было около тринадцати, когда он услышал о смерти принцессы Ипполиты Марии Висконти Сфорца в Неаполе в 1488 = 1988 году, и если Лоренцо Медичи действительно видел, как юный Микеланджело вырезал голову фавна, это совпало с падением Берлинской стены (1489 = 1989). Микеланджело наверняка помнит прибытие Савонаролы во Флоренцию в 1490 = 1990 году, а его дни за трапезой за бесчинным столом Лоренцо совпадают с первой войной в Ираке и первой веб-страницей. Хаос Борджиа и французское вторжение 1494 = 1994 года для Микеланджело — как война в Персидском заливе, клонированная овечка Долли и запуск космического телескопа «Хаббл». В 1498 = 1998 году, когда мы, возможно, помним формирование ЕС, введение евро и дебют удобного нового инструмента под названием Google, Микеланджело помнит, как заканчивал свою «Пьету», слушал донесения из Флоренции о падении Савонаролы, о том, как Рафаэлло Маффеи разоблачал поддельные «Древности» Анния из Витербо, и о том, как Рим гудел о незаконнорождённом Infans Romanus Лукреции Борджиа — примерно так же, как американские газеты гудели о скандале Билла Клинтона с Моникой Левински.

С наступлением нового века Микеланджело помнит, как закончил гигантскую статую Юлия с мечом и начал роспись Сикстинской капеллы в 1508 году = 2008-й (мировой финансовый кризис). К 1513 году = 2013-му друзья Макиавелли смогли увидеть черновики его маленькой книжки о государях — примерно тогда же, в 2013-м, современники получили диснеевское «Холодное сердце». В 1516 году = 2016-м (Брексит, избрание Трампа, подъём авторитаризма) Итальянские войны наконец закончились, не считая беспорядка в Урбино; Ипполито д’Эсте не поблагодарил Ариосто как следует за «Неистового Орландо», а Микеланджело, возможно, помнит, что начал слышать имя Мартина Лютера. К 1520-м Микеланджело слышит о Лютере каждый день и, возможно, скоро услышит о некоем Кортесе, покорившем Мексику. Понтификат папы Адриана-Не-Весельчака приходится на 2022–2023 годы; странная Последняя республика Флоренции падёт в 2030-м, «Государь» будет напечатан в 2032-м, Микеланджело отбросит незаконченное «Положение во гроб» в 2055-м, а Кассандра Феделе, дебютировавшая в 1487 году = 1987-м, произнесёт свою старческую речь королеве Польши Боне Сфорце в 2056-м. Английская королева Елизавета I взойдёт на трон в 2058-м, Варфоломеевская ночь наступит в 2072-м, Испанская армада потонет в 2088-м, «Гамлет» выйдет на премьеру в 2100-м, Библия короля Якова появится в 2111-м, Шекспир умрёт в 2116-м, а Галилей наконец будет осуждён католической церковью в 2133-м. Сегодня долгий Ренессанс — это одно воображаемое пространство, история Бруни стоит на полке рядом с историей Макиавелли, Джотто висят рядом с Тицианом, но, когда мы приближаемся, опыт каждого поколения оказывается столь же разным, как опыт Нила Армстронга и Наполеона.

Наши крылья мысли должны унести нас далеко, чтобы отыскать четырнадцатого друга, в год 2189, то есть 1689, где появляется женщина, известная нам сегодня лишь как Юлия (род. ~1665?). Она служила фрейлиной, ясновидящей и сивиллой королеве Швеции Кристине, самой прославленной учёной даме своего века. Происхождение этой Юлии столь же низко, как у Жоскена, поэтому у меня есть лишь обрывки сведений о ней: ни записи о рождении, ни даты смерти — только проблески в биографиях её царственной работодательницы, мимолётная вспышка на историческом радаре, хотя в любой момент какой-нибудь предприимчивый аспирант может решить разыскать её и рассказать нам больше[387].

Чтобы встретиться с Юлией, мы перепрыгнули более чем на столетие после смерти Микеланджело, и 1689 год подводит нас к самой дальней границе ярлыка «Возрождение» — так далеко в предгорья Просвещения, что Монтескьё ещё в пелёнках, а маленькая девочка в Париже, Мари Аруэ, скоро встретит своего младшего брата Вольтера. Если мы поищем позднеренессансного героя Галилея — чей отец-музыкант Винченцо Галилей был новорождённым в 2020 = 1520 году, когда мы представляли себе Микеланджело, глядящего в прошлое, — то обнаружим, что чемпион астрономии уже сорок лет покоится в могиле, а его славу множат непрекращающиеся попытки опровергнуть или подтвердить его теории. Конец семнадцатого века застаёт нас глубоко в том, что называют Научной революцией, когда старые системы Аристотеля, Галена и Птолемея были оспорены, а новые модели природы выросли из сотрудничества сотен ныне забытых учёных, с вкраплениями громких имён: Коперник («О вращении небесных сфер», 1543), Галилей («Звёздный вестник», 1610), Кеплер («Эпитома», 1617–21), Фрэнсис Бэкон («Новый органон», 1620), Гарвей («О движении сердца», 1628), Декарт («Размышления», 1641) и Ньютон («Начала», 1687). Левиафан Великий — как некоторые современники называли наводящего ужас Томаса Гоббса — вознёсся и пал, перевернув государственное устройство с ног на голову; Джон Локк вернёт его на место в этом же году своим «Двумя трактатами о правлении», 1689–90. Эксперименты по измерению плотности, температуры и преломления присоединились (но не заменили!) к Овидию, опере, охоте и классицизирующим комедиям как модные занятия элиты, так что джентльмены, навещающие царственную покровительницу Юлии Кристину в её химической лаборатории, с такой же вероятностью носят барометр, встроенный в трость, как и шпагу. И всё же в этот Век Разума наша следующая ремарка гласит: «Входит Сивилла».

Наш главный источник об этой, самой поздней из трёх ренессансных пророчиц, — воплощение ненадёжности, анонимная «История интриг и галантных похождений королевы Кристины Шведской и её двора, пока она находилась в Риме», долгие годы ошибочно приписывавшаяся её немецкому переводчику Кристиану Готфриду Франкенштейну (1661–1717, примерно на столетие раньше, чем мог бы жить воображаемый дядя Виктора). Историки теперь подтвердили, что древнейшая версия текста — французская, опубликованная в 1697 году в (свободном от цензуры) Амстердаме. Её безымянный автор использует столь характерный для эпохи трюк: утверждает, что книга — перевод, в данном случае итальянского документа, привезённого из Рима неким безымянным аббатом. Юлия появляется лишь в одной сцене, где она льстит своей царственной госпоже, пророчествует о смерти Кристины, двух других видных смертях и собственном жалком преследовании, а затем сталкивается с гневом и критикой пяти разных мужчин, после чего быстро покидает сцену. И вот! (провозглашает наш крайне сомнительный источник) все предсказания этой сивиллы сбываются.

Кем была Кристина Шведская, чтобы стать героиней столь странной и ненадёжной книги?[388] В коридорах галереи Уффици в Риме висит её портрет, на который я много лет указывала друзьям, студентам и случайным прохожим, вызывая смесь восхищённых «о-о-о» и «а-а-а», хмурых взглядов и усмешек, а также комментарии, которые всякий раз заново показывают, насколько разными могут быть впечатления, когда учебники сводят историческую личность к одному определяющему факту: «О-о-о, Кристина-лесбиянка!», «Фу, перебежчица», «Ах, учёная!», «Ты имеешь в виду короля-трансгендера? Круто!» или «Разве это не та, что убила Декарта?»

^{_{Портрет Кристины Шведской работы Якоба Вута, ок. 1670 г., коллекция портретов галереи Уффици, Флоренция}}[389]^_.

Кристина (1626–1689) взошла на шведский престол в возрасте пяти лет, и хотя в документах того времени для неё используются слова женского рода, а иногда и «королева» (regina), её коронационный титул был «король Швеции» (употребление слова королева для женщины-монарха, в отличие от жены короля, было в то время новшеством, появившись лишь к концу правления английской принцессы Елизаветы I; когда Макиавелли писал «Государя», этот термин включал и женщин). Ранние годы король Кристина провела на попечении сестры своего отца, затем, после смерти отца, девятнадцать месяцев с матерью (об этом позже), после чего её воспитание взял на себя совет Семи мудрецов, правивших Швецией в период её несовершеннолетия (и в значительной степени правивших страной и при её отце, пока тот безуспешно пытался завоевать Польшу). Её образование было весьма необычным для женщины и включало фехтование, охоту и верховую езду в мужском стиле. Многие описания упоминают дикие, непричёсанные волосы Кристины и её «мужское» поведение, то, что её плечи были разной высоты (она писала, что считает, будто её уронили в младенчестве), и что она ругалась, как солдат. Кристина обычно носила частично или полностью мужскую одежду (как показано на портрете из Уффици), за исключением времени её пребывания в Риме, когда папа приказал ей одеваться как женщина.

Даже недоброжелатели признают Кристину одной из самых образованных женщин XVII века, сведущей в новейших трудах Кеплера, Коперника, Тихо Браге, Паскаля и в новых усилиях Фрэнсиса Бэкона по созданию систематической науки. Она покровительствовала как искусствам, так и наукам, и, как говорят, занималась по десять часов в день и спала лишь несколько часов по ночам, обычно разделяя в эти часы постель с — в ранние годы — её фрейлиной графиней Эббой Спарре, в том, что, в зависимости от того, какую биографию вы читаете, было либо самыми горячими лесбийскими отношениями века, либо совершенно асексуальной и совершенно нормальной практикой совместного сна в эпоху до эффективного отопления, как мы видим, когда считается совершенно нормальным, что Геро и Беатриче делили постель в течение года в шекспировском «Много шума из ничего»^{50}.

В 1649 году Кристина убедила Декарта приехать в Швецию, чтобы создать новую научную академию и присоединиться к её занятиям. Он переехал туда зимой, по её просьбе несколько раз посещал с ней занятия в пять утра, поссорился с ней, заболел пневмонией и умер 11 февраля, заслужив Кристине титул «той, что убила Декарта». Вскоре после этого (1651–1653) у Кристины случился какой-то медицинский кризис, который из-за пробелов в источниках того времени и уровне медицинских знаний мы не можем полностью понять. Попытки поставить диагноз Кристине (диабет, нервный срыв, высокое кровяное давление) занимают большое место в её биографиях, как современных, так и более поздних, и тот факт, что о её предполагаемых недугах написано гораздо больше чернил, чем о лучше задокументированных болезнях Лоренцо и его собратьев Медичи (или, если на то пошло, Дидро и Вольтера, которые оба были хронически больны[390], как и Жан Кальвин некоторое время, и Хайдеггер), является в значительной степени продуктом склонности западной культуры патологизировать (А) женщин и (Б) гендерное несоответствие.

Далее, и неразрывно с этим, следуют отречение и обращение королевы Кристины. Она тратила огромные средства на искусство, науку, театр и фаворитов, что вызвало в Швеции финансовый кризис и массовое недовольство. Она также читала и обсуждала не только науку, но и радикальные религиозные взгляды, и к 1644 году поддерживала радикальные варианты официального шведского лютеранства. После долгих лет давления с требованием выйти замуж за своего ближайшего кузена по мужской линии Карла Густава она заявила в 1649 году (вскоре после своего двадцать третьего дня рождения), что испытывает отвращение к браку и «ко всему, что женщины обсуждают и делают», восхищаясь монашеским безбрачием и примером девственной королевы Англии Елизаветы I. Кристина объявила, что поэтому останется незамужней и отречётся от престола, передав трон своему жениху-кузену. Отречение и новая коронация заняли некоторое время, в течение которого она тайно переписывалась со многими католическими деятелями, затем упаковала свои книги, произведения искусства и лабораторию и покинула Швецию в 1654 году. Путешествуя через Данию и Нидерланды в мужской одежде под псевдонимом «граф Дона», она тайно перешла в католицизм во дворце друга под Брюсселем до конца того же года, а затем проследовала со своей свитой из более чем 200 человек через немецкие земли в Италию, где планировала сделать своё обращение публичным.

Обращённая королева стала пропагандистским триумфом для Ватикана, а её шествие по Италии — эпическим зрелищем, последний этап которого был украшен художником Бернини, ставшим пожизненным другом Кристины. Но когда праздник победы закончился, Рим обнаружил, что своенравный и неуправляемый король, меняющий гендерные роли и исповедующий собственный идиосинкратический[391] радикальный католицизм, оказался в Риме таким же возмутителем спокойствия, как и в Швеции. Последовали дикие вечеринки и предполагаемые романы с оперными певцами и кардиналами, а Кристина подружилась и защищала еретиков всех мастей, даже издавая указы, подобные указу 1686 года, объявлявшему всех римских евреев находящимися под её покровительством как La Regna (Королева… Ниоткуда?). Фактически Кристина едва не стала королевой Неаполя — такую договорённость предложили юный Людовик XIV и его мать, когда Кристина гостила у них во Франции, но помешала вспышка чумы (да, всё ещё!), и Кристина потеряла их (и многих других) уважение в деле Мональдески 1657 года, когда она решила воспользоваться своим королевским правом казнить одного из своих слуг за предательство, что было совершенно законно, но так не делают!

Итак, в 1689 году мы снова в Риме, где находим бескоронного короля Кристину (теперь ей за шестьдесят) и нашего последнего пророка Ренессанса, Юлию. Как далеко мы ни ушли во времени, элегантное зеркальное помещение, куда вот-вот войдёт Юлия, кажется знакомым: это залитый солнцем мраморный дворец, известный сегодня как Палаццо Корсини, но первоначально построенный кардиналом Раффаэле Риарио, племянником Юлия II (Боевой Папа 2: Твоей работой было быть № 3, Риарио!), тем самым Риарио, которого Лоренцо спас от заговора Пацци, который купил поддельного античного спящего купидона работы Микеланджело, чей возлюбленный Лоренцо Оддоне Колонна был жестоко казнён за убийство, которое он действительно совершил, и который наконец был изгнан за участие в заговоре с целью убийства Льва X. И вот, в сыром английском переводе 1697 года, выполненном Филлипом Холлингсвортом, я представляю вам всё наше свидетельство эпохи о Юлии[392]. Я настоятельно прошу вас помнить, что этот источник крайне ненадёжен, и всё же настолько своеобразен в некоторых своих деталях, настолько не похож на то, что выдумал бы обычный скандальный сплетник, что в его основе должна лежать по крайней мере какая-то молва, и — что ещё важнее — он считался правдоподобным нашим сплетником и его читателями. Утверждения здесь соответствуют ожиданиям 1689 года относительно странных поступков и странных спутников этого страннейшего монарха. И обратите особое внимание на то, что наш сплетник думает о науке химии:

Королева имела некоторые Предчувствия своей Смерти, которые заставляли её опасаться, что она проживёт недолго. За шесть месяцев до своей Болезни, или около того, она сшила себе Одеяние [т. е. платье] из Атласа, с белой основой, расшитое Цветами и другими золотыми узорами, отделанное Кружевом и пуговицами в золотой оправе, и Бахромой из того же металла внизу. Это Одеяние было Изобретено ею самой и служило одновременно Манто и Лифом. Оно было застёгнуто спереди, без шлейфа и закруглено внизу, и Королева примерила его в Сочельник и сделала много кругов по своему Кабинету, не произнося ни Слова: Она часто смотрела на себя, и спереди, и сзади, в пару Зеркал, которые были поставлены одно напротив другого, а затем снова ходила, в глубоком Молчании. Её Портной, который думал, что сделал лучше обычного, радовался про себя; И там не было никого, кроме него, Маркиза Капони и двух Служанок, когда вошла Сивилла. Эта Сивилла была Женщиной, хорошо сведущей в Химических Операциях, и некоторое время служила Королеве. Кардинал Аццолини привёл её, чтобы уравновесить влияние Бандьеры [т. е. другого фаворита]. Её звали Юлия, и она была Дочерью Аптекаря, хорошего Травника [т. е. знатока лекарственных трав], который обучил её своему Ремеслу, которое она усовершенствовала, Изобретя некоторое количество тонких Секретов. В её Облике было нечто Чудесное, и её Рождение было Необычайным. Ибо когда её Мать разрешалась от бремени ею, что было 3-го ноября 1665 года, она была семь Часов в Родовых Муках, с великими Болями, и не разрешилась, пока не грянул ужасный Раскат Грома: Молния, сопровождавшая его, заставила её Комнату казаться объятой Пламенем; и Испуг произвёл такое Впечатление на неё, что он исторг Ребёнка.

Её Пол сначала был сомнителен, и хотя время показало, что она Девочка, у неё всегда были мужские наклонности: она избегала общества Девочек и искала общества Мальчиков; Она бросала Камни, как они, и дралась кулаками, и проявляла Мужественный Дух во всём. Она выучила Латынь и достигла больших успехов не только в Фармации, но и в Химии; кроме того, она хорошо играла на Инструментах. Но у неё было ещё одно Качество, превосходившее эти, которое нравилось Королеве больше всего, — это дар предсказания будущих событий, и по этой причине Королева дала ей имя Сивилла. Мне сообщили, что у неё был муж-Дистиллятор, но он умер примерно через шесть месяцев после Женитьбы.

Королева, которая была глупа в вере во все тщетные и любопытные Науки, такие как Химия, Астрология, Лозоходство, и любила тех, кто притворялся, что владеет ими, верила всему, что говорили Астрологи, и особенно Аббату Массони, который льстил ей обещанием прожить Восемьдесят Лет, и этими обманчивыми надеждами вытянул из этой легковерной Принцессы изрядную сумму Денег, а потом Смеялся над ней.

Я могла бы рассказать вам великое множество подобных историй, если бы эта книга и без того не была слишком велика.

Сивилла, явившись поздравить королеву с прекрасным нарядом, превозносила тонкость ткани, её красоту и покрой, которые столь пристали её величеству.

— Что ж, Сивилла, — говорит королева, — нравится ли тебе это платье?

— Да, ваше величество, — отвечала та, — оно сшито превосходно.

Тут маркиз Капони вступил в разговор и сказал: вы пришли весьма кстати, ибо мы тут разыгрываем комедию немых.

— Верно, — говорит королева, — никто не проронил ни слова, да и я сама, но это платье, которое вы видите, наводит меня на мысли о делах великой важности, и я полагаю, что оно сослужит мне службу в скором времени, в одном из величайших торжеств, какие только можно вообразить; но ты, Сивилла, не в силах угадать, что это за торжество.

— Простите, мадам, — ответила она, пристально глядя на королеву, — ваше величество думает, что это платье сгодится; позволите ли мне сказать, мадам?

— Да, — сказала королева.

— Эта мысль меня тревожит, — сказала Сивилла. — Ваше величество думает, что вас в этом платье скоро похоронят.

— А я, — поспешно перебил маркиз, — полагаю, королева думает, что оно сгодится ей, чтобы пожелать папе счастливого Нового года.

— Сивилла сказала правду, — ответила королева. — Именно об этом я и думала, но всё нужно предать в руки Божьи, ибо все мы смертны, и я не лучше других.

Портной, желая отвлечь королеву от этого печального разговора, обратился к ней со словами:

— Не прикажете ли, Ваше Величество, сшить для этого платья чехол?

— Зачем чехол, глупая скотина? — спросила королева.

— Чтобы оно сохранилось лет на двадцать и больше, — отвечал портной. — Ведь если оно предназначено для той цели, о которой Ваше Величество изволите говорить, надо беречь его от моли.

Она расхохоталась, весьма довольная остротой. После ещё нескольких слов такого рода они расстались, и маркиз ворчал на Сивиллу за её дурное предзнаменование.

— Вы ошибаетесь, — молвила Сивилла, — я не предсказала смерти королевы, я лишь угадала её мысли.

Это странное подозрение так завладело умом королевы, что, когда портной, поздравляя её, как и все прочие, с выздоровлением, сказал:

— Мадам, привычка — это покров, и, если Богу будет угодно, он может продержаться долго.

— Дай-то Бог, — говорит королева, — но я полагаю, что он сослужит мне службу скорее, чем я думаю, для той цели, для которой, как мне кажется, он предназначен.

Эта мысль слишком сильно запечатлелась в её душе, чтобы поверить, будто Сивилла изрекла это просто случайно.

— Странно, — говорит маркиз Капони, — что Ваше Величество так много думаете о словах шута; неужели Ваше Величество всегда будете обмануты?

Когда вошёл кардинал Аццолини, он попросил его помочь рассеять дурные впечатления, полученные королевой; тот попытался это сделать, и королева, казалось, поверила ему лишь для того, чтобы больше не тревожить этим свою голову.

Встретив впоследствии Сивиллу, кардинал сделал ей строгий выговор за то, что она развлекала королеву мрачными видениями. Но она оправдывалась, говоря, что не делала ничего с дурным умыслом; что она не желает смерти королевы ради самой себя; ибо, сказала она, никто не потеряет больше меня, так как я предвижу кресты и гонения, которые выпадут на мою долю. Упаси нас Бог, ибо Ваше Преосвященство недолго проживёт после королевы, когда Бог призовёт её.

Аццолини, выслушав первые слова Сивиллы без волнения, под конец смутился и в полном замешательстве повернулся к ней спиной.

Она пожалела, что сказала так много, ибо предсказания её были слишком верны — было ли то наитие свыше, или случай и догадка заставляли её предрекать события, не знаю, но исход подтвердил их.

Она также сказала королеве, что Папа умрёт в том же году, в каникулярные дни, и он скончался 13^гоавгуста следующего года.

Он [Папа] был извещён об этих предсказаниях Сивиллы и так разгневался, что, едва королева закрыла глаза, велел схватить [Джулию] и заточить в замке Святого Ангела, где она и оставалась до самой смерти.

Она сказала нечто также и об Александре VIII, но он превратил её темницу в монастырь, где она иссохла и угасла от горя.

Сивилла Джулия удаляется.

Что мы можем заключить из этого ненадёжного скандального листка? Во-первых, что описание столь дотошно конкретного платья, вероятно, имело под собой какой-то реальный, конкретный источник, и что — как Vogue и романы про Нэнси Дрю — читатели 1689 года жаждали всех подробностей о моде знаменитостей. Что от королевы со столь сложной гендерной идентичностью ожидалось, что у неё будет (или у неё действительно была) спутница со столь же сложной гендерной идентичностью. Что королева представлена как жертва (преимущественно мужчин) мошенников, тогда как Юлия показана более искренней — и в своих химических способностях, и в своих пророчествах. Что наш автор (и, предположительно, его аудитория) задавался вопросом, были ли такие силы «Внушены Небесами, или Случаем и Догадкой». Что читатель, как ожидается, поверит, будто папы и кардиналы жестоко расправлялись с неугодными пророчествами. И что, обращаясь к той же аудитории, которая зачитывается Локком, Лейбницем, Ньютоном и Драйденом, наш сплетник ожидает, что читатели не увидят проблемы в его утверждении, будто королева «была глупа в своей вере во все суетные и любопытные Науки, как то Химия, Астрология, Лозоходство…»

♫♪ Один из этих предметов не похож на другие ♫♪ — по крайней мере, для нас, но когда мы ставим в один ряд названия вроде «Научная революция» или «Век Разума» со списком знаменитых фигур, открывших научные истины, наш выборочный отбор успехов скрывает сотни других деятелей, которые считали, что характер души мистически присутствует в чертах лица (Томас Браун), что магнетизм состоит из крошечных летающих винтов (Декарт! Сам Декарт так думал!), или что золото можно сгустить из солнечного света (смотрю на тебя, Ньютон), в то время как в ту эпоху было не редкостью, когда восьмой шаг химического эксперимента включал выпаривание раствора и скармливание полученного порошка птице с последующим гаданием по её внутренностям. Химия в 1689 году была не более достоверна, чем астрология, ещё нет.

Вместо «Века Разума» я предпочитаю называть семнадцатый век «Веком Проб и Ошибок», потому что они пробовали всё, а не только то, что уважаем мы, современные люди. Мода сбрасывать предметы с падающих башен была также модой на диагностику болезней по гороскопу и вызывание демонов из древних камней. Историк науки и информации Брендан Дули написал блестящую книгу о некоем Орацио Моранди (1570–1630), учёном, астрономе, алхимике, аббате, друге Галилея и некоторое время придворном внебрачного сына герцога Козимо I, который был заключён в тюрьму и, вероятно, убит всего за год до процесса самого Галилея — не за какие-либо научные открытия, а за предсказание смерти папы Урбана VIII, как и наша несчастная Юлия[393]. В таких фигурах, как Юлия и Моранди, мы видим, насколько интеллектуально всеядными могли быть экспериментаторы Века Проб и Ошибок, а в хищных шарлатанах, изображённых как охотящиеся на королеву Кристину с их Химией, Астрологией и Лозоходством, мы видим, что закон Старджона о том, что «90 процентов всего — дерьмо», был верен тогда так же, как и сейчас, но что часто трудно понять, какие 10 процентов — нет. Лютер осудил лозоходство за 150 лет до этого, Савонарола и Макиавелли осуждали астрологию, и многие монархи осуждали дорогостоящих (ал)химиков, которые так и не смогли получить философский камень, но люди продолжали пробовать, и наука становилась лучше потому что люди продолжали пробовать, даже то, что веками считалось чушью, например (содрогание!) врачи, которые на самом деле прикасались к телам пациентов для диагностики болезней! Когда мы обсуждаем науку смешивания веществ в колбах, мы используем слова «химия» и «алхимия» как своего рода бинарную оппозицию, чтобы отличать эксперименты, которые мы уважаем, от тех, которые считаем чушью, и мы используем «астрономию» и «астрологию» примерно так же, но это ретроактивные разделения[394]. Алхимики и были химиками, и современная химия выросла из тех великих шагов, которые они сделали, даже несмотря на то, что они совершали большие ошибки в других проектах, испробованных в то же время[395]. Подобным же образом, большая часть домодерновой астрономии делалась астрологами, и хотя всегда находились некоторые звездочёты, утверждавшие, что пророчества — чушь, во многие десятилетия большинство, верившее, что звёзды могут показать будущее, сделало столько же, если не больше, великих шагов в серьёзной астрономии, сколько и недоверчивое меньшинство. Что касается лозоходства, хоть это и чушь, это настолько странно убедительная чушь, когда пробуешь её на деле, что учёные ещё в 1986 году публиковали статьи в Nature, пытаясь понять, как оно работает, так что мы не имеем права насмехаться над теми, кто считал его достойным изучения[396]. Век открытий требовал, чтобы люди продолжали проверять вещи, даже когда сотни подобных вещей оказывались чушью. Юлия-Сивилла — не та фигура, существование которой в Век Разума учебники признают, но её способности, пророческие и химические, представлены в этом источнике как реальные способности в море шарлатанов. В этом мы видим характерную для семнадцатого века открытость ума — «иногда это реально» — открытость, которая держала дверь открытой и для великих достижений в химии и астрономии, и для продолжающейся веры в пророков.

Но это всё ещё Возрождение?

Мы вернёмся к более полному ответу в заключительной части, когда посмотрим, как Век Проб и Ошибок вырос из наших отчаянных времён. А пока давайте вернёмся к первому году правления королевы Кристины, 1632 году, году, когда Мильтон опубликовал свою стихотворную эпитафию Шекспиру, Галилей завершил свой «Диалог», сравнивающий космологии Коперника и Птолемея, Шах-Джахан начал строительство Тадж-Махала, и призрак Чезаре Борджиа, всё ещё не находящий покоя на неосвящённой земле, стал свидетелем рождения своей прапрапраправнучки Мари Шарлотты де Ла Тремуй. В это время пятилетняя королева Кристина жила не с Семью Мудрецами, а со своей матерью, только что овдовевшей Марией Элеонорой Бранденбургской. После смерти своего королевского супруга Мария Элеонора велела извлечь его сердце из тела и поместить в искусно сделанную золотую раку, которую она постоянно подвешивала над кроватью, где спала по ночам вместе с маленькой Кристиной. Она также отказывалась хоронить останки покойного короля в течение девятнадцати месяцев, держа их в серебряном гробу рядом с собой, оплакивая неделю за неделей, и всё это время Кристина неотлучно находилась при ней. В этот странный год, как сообщают источники, вдовствующая королева и король-ребёнок не имели никаких развлечений, кроме мрачных, освещённых свечами визитов коллекции карликов и горбунов королевского двора. Теперь мы понимаем, почему правящий совет забрал ребёнка. Это жуткое зрелище не похоже на Век Разума — действительно, Голливуд использовал бы такую сцену, чтобы придать костюмной драме средневековый вид, тени и свечи идеально подходят для Тёмных веков, но наём придворных карликов на самом деле переживал расцвет в 1500-х и 1600-х годах, как часть аппетита любопытной Европы к пониманию природы, тела, медицины и многого другого[397]. Тихо Браге, одно из наших громких имён в астрономии, тоже нанимал карликов. Любопытство, открытия, одержимость странным и необъяснимым — это делало людей более взволнованными карликами и сивиллами, усиливая, а не заменяя практики, которые нас учили считать средневековыми. Определенно похоже на «Ещё-Больше-Того-Же-Самого».

Но у семнадцатого века есть и новый персонаж — Век Проб и Ошибок с телескопами и колбами не совсем то же самое, что мольба Петрарки о библиотеке Цицерона, которая принесёт нам мир. Чтобы пройти от мольбы Петрарки до двоюродного деда Франкенштейна, переводящего эту историю о Юлии в её лаборатории, предсказывающей смерти кардиналов и пап, мы должны вернуться почти на два столетия назад, и снова посетить те дни, когда этот римский дворец ещё строился для кардинала Риарио, и когда наш последний, терпеливый друг получил письмо, призывающее его закончить свою историю, иначе будущие поколения никогда не поверят, что столь многое было утрачено так быстро.

^{_{Спиральный термометр XVII века, выдувное стекло (Museo Galileo, Флоренция). Чёрные точки отмечали градусы по мере расширения или сжатия жидкости внутри. Использовался для опытов, подобных тем, которыми увлекались Джулия и королева Кристина; этот экземпляр был изготовлен для флорентийской Академии дель Чименто, основанной в 1657 году учениками Галилея на средства герцогов Медичи}}[398]^_.

Если вы способны полчаса всерьёз обсуждать, что означает ренессансный гуманизм, — у вас есть степень магистра по истории Возрождения. Я серьёзно, это был мой устный экзамен.

Почему это важно? Потому что, когда мы взываем к золотому веку Возрождения — будь то для легитимации наших зданий парламента или просто для понимания прошлого, — мы склонны воображать, что сердцевина этого золотого века — его люди, его умы, дух эпохи. Мы, люди современности, знаем, что в основе исторических величия и ужасов лежат экономика, технологии, сословия, климат и множество других факторов; учёные изучают их так же, как современники Макиавелли изучали планеты и предсказания астрологов, а правительства вкладывались в новейшие высокоточные армиллярные сферы. Но Макиавелли считал астрологию чушью — он изучал людей. Петрарка говорил, что нам тоже следует изучать людей, и римское образование — важнее римских дорог. Средневековые авторы соглашались: добродетели или пороки королей и народов приносили им дары или кары Провидения. Девятнадцатый век изучал гениев места и народов. Даже Вергилий говорил, что Риму повезло не из-за его великих богатств или империи, а из-за его великих людей. Называем ли мы это трудовой этикой, ценностями, мировоззрением, национальным гением или духом эпохи — мы, современные люди, унаследовали долгую традицию верить, что эпохи определяются качествами их людей, как достоинства и недостатки эпических героев. Когда посетители музеев дивятся шедеврам Возрождения, гадая, как такая эпоха могла породить подобные чудеса, инстинкт подсказывает, что ответ следует искать в головах людей. Пока люди ищут ответ на вопрос «Почему Возрождение?» внутри человеческого разума — свет, искра, мечта, — этот ответ должен касаться термина гуманизм, ярлыка, который чаще всего используют и для обозначения ключевого интеллектуального движения Возрождения, и для обозначения тех современных течений мысли, которые (истинно или ложно) в наибольшей степени претендуют на происхождение от Возрождения. Короче говоря: тщательный ответ на вопрос «что такое ренессансный гуманизм?» подводит нас к множеству значений, которые эти хамелеоны — Возрождение и гуманизм — имели для тех, кто к ним взывал на протяжении столетий от Петрарки до наших дней. Итак, возвращаемся к:

Уманиста(существительное): преподаватель studia humanitatis;

Гуманизм(существительное): идеология XIX века, ставящая в центр человека.

Мы знаем, что это не одно и то же, как знаем, что тираннозавр и чайка — не одно и то же, но находка археоптерикса помогла нам понять путь от тираннозавра к чайке, и нам, современным людям, тоже хочется такого же для эволюции слова гуманизм. Нам хочется, чтобы ренессансный гуманизм был чем-то — чем-то с идейным стержнем, а не просто образовательным методом. Интуиция подсказывает, что именно это и должно было скрываться за занавесом: что ренессансный гуманист — это категория, люди, которые во что-то верят, во что-то новаторское и связанное с прославлением человека. Но любая попытка определить такую идеологию быстро превращается в утверждение о новом, определяющем духе Возрождения, то есть об икс-факторе.

И вот тут-то наша история о великом и ужасном Возрождении втягивается в высокоставковое, беспощадное, до последней капли крови поле брани… спора о том, в какой из двух книжных серий одного и того же академического издательства должна выйти монография! (Битва Пап 3: Издательство — это война!)

Когда-то давно талантливый юный пианист, готовившийся стать концертным исполнителем, Пауль Оскар Кристеллер (1905–1999) решил, что лучше будет изучать философию. Будучи немцем, он хотел заниматься той сверхстрогой, ориентированной на трактаты институциональной философией, которую предпочитали на немецких философских факультетах. А будучи евреем в условиях подъёма немецкого национализма, он с трудом находил поддержку во Фрайбургском университете, где его научный руководитель первого выбора отказался брать его, заявив, что у него уже есть один студент-еврей и второго он не возьмёт (предрассудки проявляются во множестве странных форм). Так что Кристеллер в итоге учился у научного руководителя второго выбора — Мартина Хайдеггера (1889–1976) — и часто играл на пианино на его послеобеденных вечеринках. В 1933 году, с подъёмом нацистской партии, Хайдеггер, желая обезопасить своего студента, отправил Кристеллера в Италию изучать философию тогда модного Возрождения. Кристеллер работал в Scuola Normale Superiore в Пизе у Джованни Джентиле (1875–1944), неогегельянского философа и фашиста, находившегося под сильным влиянием Маркса и Ницше, который был одним из ведущих учёных Италии того времени и соавтором (в качестве «литературного негра») части «Доктрины фашизма» (1932) для Муссолини. На Джентиле — и на его философию, и на его фашизм — также повлиял политик и философ Бенедетто Кроче (1866–1952), который был ярым сторонником поиска Духа эпохи и полагал, что историки должны просматривать историю, отмечая, что было важным, ценным и определяющим для каждой эпохи, и что такие вещи вносят вклад в постоянно эволюционирующую человеческую силу, превосходящую религию, которую хорошо описывает термин (если осмелимся его употребить) гуманизм[422].

Кристеллер провёл пять лет, занимаясь исследованиями в Италии, прежде чем расовые законы Муссолини 1938 года вынудили его бежать в США — побег, который стал возможен благодаря друзьям его научных руководителей на высоких постах^{53}. В течение этих пяти лет, несмотря на растущие преграды для евреев в фашистской Италии, юный Кристеллер обладал значительной властью в итальянском научном мире благодаря влиянию Джентиле (покровительство — могущественная сила) и работал главным редактором двух серий академических книг, издаваемых Scuola Normale: одной — для исследований, относящихся к философии, другой — к литературе. Редактирование обеих означало, что юному Кристеллеру приходилось судить, что делает работу философией, а что — литературой. Когда подающий надежды итальянский учёный Эудженио Гарин (1909–2004) представил своё исследование «Джованни Пико делла Мирандола, жизнь и учение» для публикации в серии по философии, Кристеллер настоял на том, что работа Пико — это не философия, а литература, и ей место в другой серии[423]. Так родилась дружеская вражда, определившая целую область науки; она разыгрывалась на протяжении десятилетий между Кристеллером и Гариным, их жёнами (которые были хорошими подругами), их учениками и учениками их учеников (включая меня) — и продолжается по сей день.

По сути, вопрос стоял так: что такое философия?

Для Кристеллера, выходца из университетов Фрайбурга и Берлина, философия была формальной и узкой — тем родом высокотехничной работы, которой занимались Хайдеггер и Витгенштейн, с трактатами, дефинициями и доказательствами. Гарин же думал о Жане-Поле Сартре (1905–1980) и других экзистенциалистах, которые писали романы, рассказы, пьесы и размышления, продвигая философию через множество литературных форм. Для Гарина творчество Пико было философией, но Кристеллер настаивал, что Пико и подобные ему деятели Возрождения были литературным движением, озабоченным эстетикой, риторикой и стилем, а не теми строгими идеями, которые ожидаются от философии. Кристеллер изучал Марсилио Фичино, чьи трактатообразные анализы Платона действительно считались философией по его стандартам, в отличие от большинства работ уманистов, и Кристеллер любил напоминать нам, что Фичино имел схоластическую подготовку — формальную и строгую, а не просто поверхностные studia humanitatis. Вы можете возразить: «Но разве Фичино и Пико не занимались в сущности одним и тем же? Сидя за одним столом?» В самом деле, но то же делал и Микеланджело — так где же провести границу? Гарин опубликовал свою книгу о Пико в Университете Флоренции в 1937 году, но спор между ними продолжался: был ли ренессансный гуманизм философией? Было ли за занавесом цицероновских конъюнктивов идеологическое ядро? Или речь шла о методах образования и литературном стиле?

Для итальянских учёных, таких как Гарин, статус гуманизма как философии имел личную и национальную сторону, поскольку гуманизм как —изм был главным притязанием Италии на роль участника истории мысли после античности. Я уже упоминала, как истории философии склонны перескакивать от античности (Конфуций и греки) сразу к Гоббсу, Локку, Лейбницу, Канту, Юму, Руссо и т. д. Однажды я провела статистический анализ этого: в пятидесяти вводных курсах философии, предлагавшихся в англоязычных университетах с 2010 по 2015 год, целых 1 процент заданных текстов относился к Возрождению (в основном только Макиавелли), по сравнению с 14 процентами античных, 6 процентами средневековых, 13 процентами из нашего «века проб и ошибок» XVII столетия и 66 процентами (две трети) XVIII века или позже. Статистический анализ тем, рассматриваемых в научных философских книгах, опубликованных в 2014 году, дал чрезвычайно схожие результаты: 16 процентов античных, 3 процента средневековых, 2 процента посвящённых 1300–1600-м годам, 12 процентов — «веку проб и ошибок» и 67 процентов — XVIII веку или позже[424]. И, за исключением крошечной толики Макиавелли и немного Пико, никаких итальянцев после античности — на самом деле, обычно никаких средиземноморских фигур после Августина. Отчасти это связано с достоинствами отдельных авторов и с тем, какие дебаты являются живыми в философии, но другая большая часть — результат националистического самоопределения европейских стран. В XIX веке (истинный повторяющийся злодей нашей истории) Англия, Шотландия, Франция, Нидерландская империя и объединяющаяся Германия проделали большую работу, чтобы представить себя истинными создателями и наследниками западной мысли, заявляя о прямых линиях преемственности от золотого века античной философии к своим собственным интеллектуальным золотым векам: французскому Просвещению, английской научной революции, шотландскому Просвещению, современной немецкой науке и Geisteswissenschaft (моральным наукам, гуманитарным дисциплинам, буквально «наукам о духе народа») и т. д. Такие попытки присвоить античный золотой век работали лучше, если можно было исключить итальянский ренессансный, что привело к утверждениям, что, хотя Возрождение и было художественным и культурным золотым веком, более серьёзный интеллектуальный золотой век ждал [вставьте нужную страну]. Это было частью более масштабного проекта по представлению средиземноморских наций — особенно Испании и Италии — в негативном свете, преувеличению зол католицизма (реальное зло было, но его всё равно можно было преувеличить), утверждению, что инквизиционная цензура задушила свободомыслие и сделала подлинные интеллектуальные инновации невозможными (хотя у протестантских держав была своя цензура), и даже утверждению, что только иберийские империи занимались плохим колониализмом со зверствами, тогда как английская и французская империи вели благодетельный хороший колониализм (почитайте о «Чёрной легенде», если не знакомы). Всё это означало выстраивание аргументов в пользу того, что Италия — интеллектуальная глушь, а Италия в ответ выставляла учёных, полных решимости защищать вклад Италии в мировой мир идей — проект, который и сегодня остаётся крупным и продолжающимся в итальянской науке. Отсутствие Возрождения и послеклассических средиземноморских мыслителей в курсах, из которых взята моя статистика, в значительной степени является продуктом этой успешной клеветнической кампании — успешной в англоязычном мире, тогда как если бы вы прослушали обзорный курс философии в итальянском или испанском университете, Возрождения там было бы предостаточно.

Хотя совершенно верно, что это пропагандистское исключение Возрождения из истории мысли вредно, столь же верно и то, что иногда те, кто пытался защитить философскую легитимность гуманизма, делали это с помощью плохих, анахроничных аргументов. Подобно тому, как нацистское заражение скандинавистики практически закрыло её на десятилетие после Второй мировой войны, так и прославление Муссолини и Гитлером ренессансного искусства и культуры, а также фашистская деятельность видных учёных, таких как Бенедетто Кроче, Джованни Джентиле и Эрнесто Грасси (1902–1991), отравили изучение Возрождения на некоторое время, особенно в Германии и Италии, потребовав новых подходов и свежего старта.

Хорошо обоснованные и исторические аргументы Гарина о том, что ренессансный гуманизм — это философия, внезапно обрели силу в 1946 году, когда Жан-Поль Сартр опубликовал доклад, прочитанный им годом ранее в парижском клубе «Maintenant», под названием «Экзистенциализм — это гуманизм» (получай, Кристеллер!). Затем они потерпели неудачу позже в том же году, когда Хайдеггер опубликовал свой ответ «Нет, не является, Сартр, идите-ка вы», или, как официально называется, хайдеггеровское «Письмо о гуманизме». Эта громкая и захватывающая дискуссия замутила воду, так что интерпретации, основанные на реальных источниках той эпохи, были окончательно потоплены под вопросами середины XX века о том, «что сегодня в тренде».

Ещё одно замутнение возникло в США, где к тому времени Кристеллер преподавал на философском факультете Колумбийского университета, тогдашнего крупного центра американского гуманизма в современном светском гуманизме, чей философский факультет и привлекаемые им студенты были сильно сформированы недавно ушедшим на пенсию Джоном Дьюи (1859–1952), видным атеистом и светским гуманистом, одним из подписавших «Гуманистический манифест» 1933 года^{54}. Преемником Дьюи на факультете был Джон Герман Рэндалл (1899–1980, автор книги «Становление современного ума», 1926), а на факультете активно читал лекции ещё один подписавший «Гуманистический манифест» — Корлисс Ламонт (1902–1995), социалист, директор Американского союза гражданских свобод и одна из целей маккартистских преследований. Это присутствие привлекало на специальность «философия» множество студентов, так что когда Кристеллер предложил свой первый курс по (как там в словаре сказано переводить umanisti?) ренессансным гуманистам, он и его студенты были одинаково обескуражены несоответствием между их ожиданиями (атеизм! современность! Церковь Человечества!) и его программой.

Сто университетских лекционных тирад, объясняющих: «Нет, Петрарка не думает того, что думают Конт и Дьюи!», стоят за настойчивостью Кристеллера в том, что ренессансный гуманизм был образовательным движением, а НЕ идеологией. Для него уманисты были также философами, как Фичино или Помпонацци, точно так же, как другие были послами, государственными деятелями, историками, солдатами, монахами или священниками, но быть уманистой не означало разделять общую философию. В 1956 году Кристеллер вместе с Рэндаллом и Эрнстом Кассирером (ещё одним крупным немецкоязычным философом-евреем в изгнании) выступил соредактором одного из самых увлекательных научных компромиссов в истории историографии (и издательской саги, о которой учёные до сих пор спорят заглавными буквами в частных беседах) — «Ренессансная философия человека: Петрарка, Валла, Фичино, Пико, Помпонацци, Вивес», карманного учебника в мягкой обложке, который до сих пор издаётся и представляет нескольких уманистов, которых Кристеллер считал подлинными философами, а также Петрарку и Пико, бывших фаворитами круга современного гуманизма[425].

Влияние Кристеллера побуждало многих изучать Возрождение без допущения, что уманиста = идеологический гуманист в современном смысле. Но по-настоящему плодотворной частью была сама дискуссия, которая заставила учёных десятилетиями задаваться вопросом: существовала ли единая философия в том, что мы называем ренессансным гуманизмом? Если да, то какая? Может ли определение идеологического ядра помочь нам дать осмысленные ответы о пограничных случаях? Полностью профессиональное определение ренессансного гуманиста, где засчитываются только те, кто работал уманистами, кажется слишком узким. Засчитывается ли Кассандра Феделе, несмотря на её латинскую речь перед венецианским Сенатом, как ренессансный гуманист только в том случае, если в те годы, управляя приютом, она преподавала studia humanitatis? Засчитывается ли Алессандра Скала только в том случае, если мы обнаружим, что она преподавала греческий и латынь своим собратьям-монахиням? Наши сердца кричат: «Нет!» — но, избегая этой Сциллы, мы не должны угодить в Харибду проецирования современных идей на источники, которые никогда не читали ни Дьюи, ни Конта.

Что же тогда такое ренессансный гуманист?

Начнём с центра нашей диаграммы — с тех, кого включит даже самое узкое определение: профессиональные уманисти, зарабатывавшие на жизнь классицизирующей латынью и/или греческим, включая учителей и таких людей, как Леонардо Бруни, который поставил свои навыки уманисты на службу республике. Включает ли тогда ренессансный гуманизм всех, кто писал в новом стиле? Всех, кто изучал studia humanitatis? Всех, кто общался с уманисти? Любой из этих критериев, если применять его строго, заставит нас либо включить кого-то, кто кажется «не тем», либо исключить кого-то, кто явно «наш».

Если ренессансный гуманист — это тот, кто писал в новом стиле, тогда Алессандра Скала и Кассандра Феделе — в списке (отлично!), но мы исключили прославленного Никколо Никколи, партнёра Поджо по собиранию книг, который устраивал знаменитые литературные собрания в своей библиотеке, превосходившей Парижский университет, но не написал ничего — потому что, как свидетельствуют друзья, он страдал от сильной тревоги при мысли о латинских ошибках и последующей травле, так что так и не смог заставить себя писать. Многие из нас узна́ют в этом проблеск домодернового синдрома самозванца (я уж точно), но ни один ренессансный уманиста не принял бы определение своего движения, исключающее одного из его дражайших основателей.

А что, если ренессансный гуманист — это человек, получивший образование в studia humanitatis, независимо от того, пишет он по-латыни или нет? Никколо Никколи — в списке, но мы всё равно исключили Козимо Медичи, который любил и поддерживал уманисти, но получил купеческое образование, так что смог дать studia humanitatis только внукам, но не себе. Быть исключённым потому, что родился на стыке поколений и пришёл к этому уже взрослым, кажется неправильным — если уж это идеология, её можно любить и принимать независимо от того, чему тебя учили в детстве. И действительно ли мы хотим включить всех, у кого был гуманистический наставник? (♫♪ Я — Генрих Восьмой, я таков; ♪ был у меня наставник-уманиста Томас Мор; ♫ я отрубил ему голову, да, да, ♫ я — Генрих Восьмой, я таков. ♪♫)

Если расширить понятие «ренессансный гуманист» до участников и сторонников классицизирующего движения, то Никколо Никколи и Козимо попадают в него, но туда же попадает и Юлий II (Боевой Папа 2: Ещё больше учёных псов для Боевого Папы!), который получил францисканское схоластическое образование, из монастыря нырнул прямиком в большую политику, когда дядя Сикст стал папой, тратил баснословные суммы на древности, нанимал множество уманистов, но предпочитал, чтобы его ваяли с мечом, а не с книгой, не удосужился прочесть название шедевра, который посвятил ему Раффаэле Маффеи, и не желает говорить о латинской грамматике, отстаньте! Юлий очень далёк от Петраркиного Pace, pace, pace!

Юлий наводит на мысль: а что, если ренессансный гуманист — это тот, кто общается с уманистами, обсуждая классиков и философию? Тогда Никколо Никколи, Козимо, Алессандра и Кассандра — все входят, а Юлий и Валентино, скорее всего, нет, поскольку они обсуждали с уманистами войну и политику, но у нас нет свидетельств, что они усаживались поговорить о том, кто лучший римский историк — Ливий или Поллион. Это ощущается лучше, но если критерием является интеллектуальное общение, то входит и Савонарола, а гуманизм, включающий зажигателя флорентийской квазитеократии, который в то же время обличал Фичино с кафедры, кажется ужасно далёким от всего, что признали бы те студенты, которых привлекли на лекции Кристеллера благодаря Рэндаллову современному светскому гуманизму. Если мы исключаем Савонаролу за его ортодоксальное благочестие, то как быть с благочестивым Раффаэле Маффеи, который обучал мальчиков из Вольтерры studia humanitatis, одновременно поддерживая монастырь для вольтеррских девочек, и был почти святым?

Не хотим ли мы сузить гуманиста до тех, кто обсуждал интеллектуальные вопросы с уманистами и при этом соглашался с ними, проявляя положительный (а не враждебный) интерес к их новаторским трудам? Это включает Раффаэле, оставляя Савонаролу на границе (что кажется верным), но тогда мы сталкиваемся с непростым случаем папы Николая V (Томмазо Парентучелли, 1397–1455), который в молодости работал уманистой, затем, подобно Поджо, объездил Европу в поисках книг, а став папой, основал Ватиканскую библиотеку (герой гуманизма!), но — как заметил Джон Монфазани, изучив рукописи, которые Николай приобрёл для библиотеки[426], — папа Николай собирал классику, теологию и схоластику, но не заказывал для своей новой библиотеки новые труды современных ему уманистов вроде Поджо или Бруни; единственные произведения ренессансных уманистов в собрании папы Николая — это дарительные экземпляры от учёных, посвятивших ему свои работы (как и в случае с Юлием II). Папа Николай кажется идеальным ренессансным гуманистом, пока мы не спросим, считал ли он новые идеи своих современников ценными. Если кто-то полагал, что studia humanitatis важны, но не считал важными новые труды ренессансных уманистов, то случай Николая не вписывается в аргумент Гарина о том, что ренессансный гуманизм имел идеологическое ядро.

Чаще всего наиболее полезными фигурами для проверки границ наших определений оказываются странные случаи вроде Савонаролы, Козимо или Юлия II — фигуры, которые должны странным образом находиться на границе, так что любое определение, которое делает их однозначным да или однозначным нет, должно нас насторожить. Поэтому мы снова обращаемся к Чезаре Валентино Борджиа, который показал Макиавелли, насколько эффективнее внушать страх, чем любовь к своей добродетели (Петрарка: всхлипывает); Валентино получил отличное гуманистическое образование, нанимал уманистов, проводил время, обсуждая политику с Макиавелли, но внутреннее чутьё не позволяет назвать его гуманистом. Однако как быть с Лукрецией Борджиа, которая училась в одном классе со своим братом, читала на латыни и по-гречески, помогала проекту Борджиа выкроить королевство в Центральной Италии, писала изящные стихи на народных языках (не на латыни) и не просто нанимала уманистов, но любила их (в случае с Бембо — очень сильно!). Лукреция близка к Алессандре Скала, но если бы Валентино прожил достаточно долго, чтобы остепениться в качестве герцога или короля, он, несомненно, наполнил бы свой двор уманистами, как это сделал Гвидобальдо да Монтефельтро. Разница между Валентино и Лукрецией в том, что он продвигал завоевания Борджиа мечом, а она — пером? Или нам нужно знать, что у них на душе, — стал бы зрелый Валентино с удовольствием обсуждать Ливия со своими придворными или просто коллекционировал бы их, как Юлий? Может ли критерий действительно заключаться в том, нравились ли Чезаре Борджиа его уроки латыни? Может ли столь скользкая вещь быть полезной границей?

Мы могли бы исключить и Валентино, и Лукрецию, сказав, что гуманистическая литература должна быть написана на латыни, и многие деятели Ренессанса, возможно, согласились бы, но тогда мы обнаружим, что исключаем такие шедевры, как «Неистовый Роланд» и анализ итальянского языка Бембо. (К тому же странно говорить, что Лукреция Борджиа была меньшим гуманистом, чем попугай кардинала Асканио Висконти Сфорца, декламировавший по-латыни.)

^{_{«Юный Цицерон за чтением», заказанный Козимо для отделения банка Медичи в Милане, — идеализированный портрет классического образования, с анахроничными современными ренессансными одеждами и фолиантами, точно такими, какие носили и использовали в дни изучения studia humanitatis его сыновья, а также юный Валентино Борджиа, Гвидобальдо да Монтефельтро, Асканио Сфорца и Ипполито д’Эсте. Но нравились ли им их уроки? Сможем ли мы обойтись без ответа на этот вопрос? (Винченцо Фоппа, ок. 1464 г., ныне в Собрании Уоллеса)}}[427]^_.

Если мы заглянем в вечно меняющуюся «Википедию», то, обладая вашими нынешними знаниями, вы сможете ощутить, как разные прежние представления о Возрождении борются друг с другом даже в пределах 150 слов, которыми начинается страница под названием «Гуманизм»:

Почувствовали их? Гуманизм Кристеллера как образовательное движение борется с духом индивидуализма Буркхардта, оба — с политической ангажированностью Барона, и всё это — с представлениями о протодемократии Возрождения, протолиберализме и великим призраком: секуляризацией? Если мы обратимся к странице «Википедии» о гуманизме Возрождения, то найдем:

К этому моменту фраза участвовать в гражданской жизни уже настораживает — мы тебя узнали, Ганс Барон! Работает ли бароновское определение?

И да и нет, как сказал бы Пьер Абеляр. «Гражданский гуманизм» Барона — часто мифологизированный сверх того, что утверждал сам Барон — по-прежнему привлекателен: он предлагает дух эпохи, основанный на политическом участии. Совместное управление государством порождало чувство гордости и долга, которое побуждало граждан стремиться стать лучшей версией себя (Платон бы одобрил), чтобы тем вернее вести корабль государства сквозь бурные воды Судьбы. Это кажется модернизацией: человечество отвергает классическую идею о том, что философ-мудрец должен удалиться из города, чтобы вести жизнь ума в герметическом уединении, и средневековую модель, замыкавшую познание в монастырских стенах и схоластической зубрёжке. История Бруни — и Макиавелли тоже — плоды того, что человечество вспомнило: человек — животное политическое (как сказал Аристотель), чей потенциал полнее всего раскрывается внутри полиса, где человеческая природа может стать объектом изучения. И даже если пополо Макиавелли был исключительным, 10-процентное гражданское участие всё равно было гораздо шире, чем в большинстве обществ.

Проблемы здесь, во-первых, в том, что классический стоицизм рекомендовал политическое участие почти на два тысячелетия раньше (именно поэтому стоицизм был так популярен в Риме по сравнению с созерцательными школами вроде платоников и эпикурейцев), а во-вторых, в том, что если мы воспользуемся этим определением и спросим, кто является или не является ренессансным гуманистом, то Бруни, Макиавелли и Поджо останутся в списке, как и венецианские гуманисты, но те, кто служил королям в Неаполе или папам в Риме, отодвинутся на периферию. Все те гуманисты, которых король Альфонсо Великодушный собрал в Неаполе, Филельфо, когда он предпочёл работать на миланских герцогов, — разве они не гуманисты, если гуманизм = гражданский гуманизм? Должны ли мы называть их неудавшимися гуманистами или гуманистами недобросовестными? Их современники так не считали.

Кроме того, требуя одновременно и республик, и политического участия, модель Барона практически исключила женщин. Алессандра Скала не имела права занимать республиканские должности, а значит, не могла быть частью гражданской мысли, если та процветала только среди тех, кто участвовал в управлении государством. Наши подруги, напрямую участвовавшие в политике, делали это в монархиях: Ипполита Мария Висконти Сфорца, Изабелла д’Эсте, Лукреция Борджиа, Беатриче Неаполитанская, дважды королева Венгрии. Наши флорентийки, которые действительно сильно повлияли на правительство, — это Камилла Ручеллаи и первенец Лоренцо, Лукреция Медичи, во время изгнания её братьев; обеих, по мнению Барона, следовало бы считать подрывающими республику. Вы понимаете, почему на политологических факультетах этажом ниже восхищаются бароновским анализом гражданского участия, но также и почему мои аспиранты-историки с ужасом восприняли, когда гражданский гуманизм приняли за тот самый икс-фактор Возрождения без доли скепсиса.

А что, если вернуться к идее Буркхардта о Ренессансе как о рождении индивидуализма и самосозидания? Вспоминая философскую заповедь «Познай самого себя», Возрождение осознало тысячелетнюю ошибку человечества — попытку познать себя через далёкие Небеса — и наконец обратилось к истории, обществу, искусству, стихам, породив гуманитарные науки, которые вывели нас из средневекового застоя через Просвещение к отважной современности! Моя формулировка здесь более гиперболична, чем у Буркхардта, но её версии, украшенные и мифологизированные, часто используют современные гуманистические движения.

Как такое определение соотносится с нашими пограничными случаями? Бруни и Макиавелли, безусловно, занимались самоизобретением, Петрарка — тоже, и наш охотник за книгами Поджо Браччолини, который превратил свою ссору с Лоренцо Валлой в эпическую вражду, ведшуюся в письмах и принесшую славу обоим. Подходят и многие неуманисти: Микеланджело, Леонардо, Бенвенуто Челлини — ювелир-скульптор-убийца-тюремный беглец-некромант со своей невероятно захватывающей автобиографией, Лоренцо Медичи, изобретавший себя ежеминутно, тогда как Рафаэля Маффеи Вольтеррано нам пришлось бы отнести к периферии: после холодного приема, оказанного его энциклопедии Юлием II (Папа-воин 2: Больше мечей, меньше книг!), он удалился в Вольтерру учить юношей и финансировать монахинь. Он делал всё то же, что и уманиста, но каждое его решение кажется обращенным вспять (средневековым?), если Возрождение = модернизирующее самоизобретение. Трудно также вспомнить деятелей Возрождения, которые вложили бы в свое самоизобретение больше усилий, чем Валентино Борджиа и Юлий II; ощущаются ли они как шаги к современности? Возможно, но не так, чтобы нас это радовало? Или, как мог бы заметить Буркхардт, их величие столь огромно и внушительно, что мы уже не судим о них как о людях, но как о силах — каждый из них — самоизобретенное человеческое государство, которое есть произведение искусства? Здесь блестящий историк самости Джон Джеффрис Мартин предлагает нам свой прекрасно обоснованный аргумент: в ту эпоху не было единого понимания самости, но были множественные самости, причем искренняя самость мыслилась как совершенно отдельная от перформативной самости и социально сконструированной самости (кто ты внутри — это не то же самое, что самость, которую ты демонстрируешь на публике, и это различие не является ни плохим, ни лицемерным; и обе они отличаются от твоей социальной роли, определяемой сетями власти и обязательств). Иными словами, в эпоху Возрождения разрыв между конструированием публичной или исполняемой идентичности и взращиванием души, или истинной самости, был гораздо больше, чем у нас сегодня[430]. Когда мы смотрим на попугая кардинала Асканио Сфорца или на то, как Юлий не утруждал себя чтением названий книг, ему посвященных, — обнаруживаем ли мы лицемерие или иное понимание самости, которое допускает глубокое отделение таких поступков от истинной самости, видящей свое стремление к добродетели совершенно отстраненным от деятельности публичной самости?

Наконец, фокус на самоизобретении дает нам смещение в источниковой базе. Вспомним друга Поджо, Никколо Никколи, терзаемого синдромом самозванца, — никто не указывает на него как на образец самоизобретения, не потому что он им не занимался, а потому что способы, которыми он это делал, не сохранились: он делал это вслух, лично, а не на бумаге. Речь, живой разговор, слова, произнесенные в комнатах, где это происходило, — все это исчезает из исторической записи, в то время как письменное слово высится гигантом. Историки много работают над реконструкцией живой речи, и есть замечательные недавние работы о ренессансном шуме и крике[431], но это трудно и ново, поэтому те, кто вошел в канон как примеры самоизобретения у Буркхардта, были исключительно теми, кто делал это в печати или искусстве, и это не обязательно те, кого человек с улицы эпохи Возрождения назвал бы самыми выдающимися фигурами своего времени.

У фокуса на самоизобретении есть и гендерная проблема, хорошо представленная тем письмом-трактатом против законов о роскоши, регулирующих женскую одежду, опубликованным в 1454 году Николозой Кастеллани Санути[432]. Обращаясь к тогдашнему правителю Болоньи, прославленному греческому ученому кардиналу Виссариону (1403–1472), Кастеллани Санути обрушивает поток греческих и латинских авторитетов, который поразил бы любого уманисту, но одна из жалоб нашей ученой дамы состоит в том, что несправедливость закона вынудила ее выступить столь публично, тогда как она предпочла бы не публиковаться, а вместо этого демонстрировать свои добродетели через украшение тела и личное общение, что является правом и прерогативой женщины. Украшение, утверждает она, — это то, как женщина учит добродетели: ношение золота — это родовой почет, напоминающий о великих деяниях женщин прошлого, таких как Флавия, укрывшая Мария, или женщины, спасшие Рим от Кориолана. Такие примеры, возникающие в сознании зрителя при виде великолепно одетой женщины, возрождают славу великих деяний и назидают живущих. И снова Джон Джеффрис Мартин призывает нас помнить, что конструирование публичной персоны и внутренней самости были очень разделены, и выбор в пользу того, чтобы философский труд имел публичную сторону, был, возможно, более неудобным шагом[433].

Заявленное отвращение Кастеллани Санути к самоутверждению через слово на публике — не просто риторическая скромность: несмотря на свою эрудицию, она никогда не публиковала ничего, кроме этого письма, сочиняя стихи лишь для частного обмена со своим любовником Санте Бентивольо (бывшим учеником кузнеца, призванным управлять Болоньей, чей сын будет убеждать Макиавелли закончить его историю). Об учености Кастеллани Санути однажды упоминает в письме коллега-женщина-ученый (гуманистка?) Лаура Черета, сравнивая Кастеллани Санути с Кассандрой Феделе, но ученость Кастеллани Санути не оставила иных записей, кроме этого письма, и таков был ее выбор. Не все женщины чувствовали так же, как она — многие женщины эпохи Возрождения публиковались и создавали персоны того типа, который прославляет Буркхардт, и Лаура Черета, восхвалявшая Кастеллани Санути, также написала письмо о том, насколько бессмысленными она считает роскошные наряды и украшения[434]. Но Кастеллани Санути, безусловно, была не одинока в своем предпочтении выражать свое превосходство не через письмо, а через одежду и частную беседу — те медиа, которые, как и ученые собрания Никколо Никколи, оставляют мало записей. Определение Возрождения и гуманизма как самоизобретения, которое раздувает значимость тех, кто изобретал себя через текст и сохранившиеся артефакты, и практически стирает тех, кто использовал более эфемерные искусства, не может помочь нам понять всё Возрождение — лишь его малую часть.

Куда нам обратиться, если наши икс-факторы подводят?

Несколько лет назад я провела несколько восхитительных дней в Исторической лаборатории на мини-конференции на вилле Вергилия под Неаполем. Мы обсуждали идею, что трансформация — более удачный термин, чем рецепция, для описания того, что последующие эпохи делают с наследием прошлого: скажем, трансформация Гомера в Возрождении против рецепции Гомера в Возрождении. Ведь мы не пассивно получаем объекты в неизменном виде — Гомер в переводе Полициано был преображён по смыслу и воздействию своим (петрарковским, флорентийским, медичейским) контекстом, точно так же, как смысл и воздействие древнего обелиска преображаются, когда его водружают поверх роскошного фонтана с именем папы и крестом наверху. Вся мини-конференция была восхитительна, но в какой-то момент мы в шутку начали предлагать определения гуманизма, которые ощущаются верными, но слишком эксцентричны или неформальны, чтобы использовать их в науке. Два из них я не забуду никогда.

Йоханнес Хельмрат — блестящее доказательство того, что исследования Возрождения по-прежнему процветают в Германии — предложил: «Гуманист — это тот, кто умеет активировать античность»[435].

И это работает.

Древности были всегда рядом, всегда в ходу — цитаты из Вергилия, римские монеты, те руины на заднем дворе отцовского замка; Средневековье владело ими и пользовалось ими для легитимности и прочих нужд, но те, кто владел studia humanitatis, могли активировать античность по-новому, развернуть её как новый язык власти, которым она становилась, — инструмент для образования, для самоопределения, для демонстрации причастности к инновациям. И они могли активировать ощущаемую связь между классикой и способностью добродетели изменить состояние политики.

Средневековые властители использовали классику по-разному, но у Возрождения появился новый набор обещаний, новые смыслы, которые кодировали древности: добродетель совершенно особого типа, демонстрируемая особым набором способов, рекламирующая особый вид политической стабильности, проницательности и мощи — вызывающая к жизни золотой век. Страстный Петрарка, рассекающий историю Бруни, учёные-папы Николай V и Пий II — такие гуманисты могли активировать античность, а вместе с ней и обещание, что библиотеки античности проведут новую черту между настоящим и прошлым, столь же весомую, как черта между Pax Romana и его концом. Алессандра Скала в роли Электры на сцене взывала к тому же. Кардинал Асканио «Мой-Попугай-Говорит-По-Латыни-За-Меня» Висконти Сфорца и Юлий II (Боевой Папа 2: Не-Говори-Мне-О-Причастиях!) нанимали других, чтобы те активировали античность за них. Лукреция Борджиа, герцогиня Феррарская, могла активировать античность сама, своей эрудицией, в дополнение к тому, что нанимала уманистов делать это за неё. Валентино тоже получил должное образование, чтобы активировать античность, а Юлий II — нет, но у обоих были под рукой другие инструменты (террор и хитрость), которые расходились с античностью, определённой как добродетель. Они могли использовать античность через свои древние имена — Цезарь, Юлий — и могли использовать классические атрибуты, понятные и за пределами добродетельного проекта, но когда Макиавелли захотел описать их действия в «Государе», он не смог обрамить их через классическую добродетель так, как неаполитанские гуманисты обрамили Альфонса Великодушного.

Гуманизм как способность активировать античность при понимании античности как инструмента исцеления Европы через добродетель — это описывает нечто связное и удовлетворяет желанию Гарина утверждать, что в гуманизме есть некая суть, не порывая полностью с Кристеллером, напоминающим нам, насколько гуманизм был сосредоточен на риторике и перформансе. Наши бесспорные «да» ощущаются как «да» (Никколо Никколи, Филельфо, Маффеи, Алессандра Скала), наши пограничные случаи — как пограничные случаи (Козимо Медичи, Савонарола, Лукреция Борджиа, Генрих VIII), наши крайности (Юлий, Валентино) — как крайности.

Это предложение Йоханнеса Хельмрата пришло из захватывающего мира немецких исследований Возрождения, которые всё ещё развивают дискуссию Кристеллера и Гарина и часто очень заинтересованы в компромиссной позиции, выдвинутой Эрнесто Грасси, представляющей гуманизм как риторическую философию, категорически отличную от рациональной философии Просвещения и аналитической философии таких фигур, как Бертран Рассел (1872–1970) и Витгенштейн (1889–1951)[436]. Исследовательская группа, которой затем руководил Хельмрат и с которой сотрудничала моя американская группа, сосредоточилась на трансформации античности — различных способах, которыми люди Возрождения изменяли, перемещали, заново использовали и переосмысливали древние тексты, объекты и идеи, меняя их значение (т. е. цитировать Гомера в 1450 году было не то же самое, что в 300 г. до н. э., 1915 или 2015 году).

Этот проект отражает то, как структуры финансирования формируют исследования. То, как Германия сегодня финансирует науку, поощряет крупные, совместные, грантовые исследовательские группы, обязанные при запросе финансирования писать очень подробные объяснения своих методологий, что привело к тому, что Германия также породила пышные детальные исследования методологий и сотрудничества учёных Возрождения. То, как Италия сегодня финансирует науку, оказывает большую поддержку филологии и истории искусства, поощряя переводы, критические издания и пышно исследованные коллективные каталоги выставок. Аналогичный набор структур финансирования побуждает голландскую науку к тщательной командной работе и филологическому анализу, результатом чего стали глубокие прочтения текстов Возрождения такими учёными, как Карл Эненкель, Сюзанна де Беер и Лоди Наута[437]. В Америке, тем временем, ни сотрудничество, ни каталоги выставок, ни переводы, критические издания или глубокий филологический анализ не дадут историку постоянной должности, поэтому мы в основном пишем единоличные тематические монографии, вроде моей «Читая Лукреция в эпоху Возрождения», которые более поверхностно охватывают множество текстов, сводя их к большим выводам. Наука по-прежнему следует за деньгами, и университеты с грантами в этом не уступают выскочкам-герцогам и флорентийским банкирам.

На той же мозговой сессии в доме Вергилия Кристофер Селенца — чья единоличная тематическая монография «Итальянское Возрождение и истоки современных гуманитарных наук» делает более красивую работу, чем любая другая известная мне книга, показывая, как именно связаны studia humanitatis и современные гуманитарные науки[438] — предложил другое определение: «Гуманист — это тот, кто получает письмо от Эразма».

Это тоже работает.

«Получить письмо от Эразма» — это не только про самого Эразма, это сокращение для письма от учёного-мастера: Петрарки, Бруни, Понтано, Полициано — одного из признанных законодателей того поколения учёного мира[439]. Письма были основой для уманисти — не быстрые личные записки с просьбой прислать свежее бельё, а литературные произведения, отточенные, изысканные, написанные по образцу Плиния или Цицерона, часто с рассуждениями о какой-нибудь добродетели (терпение, мир) или о каком-нибудь отрывке (строка из Проперция или недавно открытая надпись). Такие письма предназначались для того, чтобы их делили, копировали, рассылали по всему учёному миру, так что даже в захудалом горном городке городской писец (профессиональный уманиста) мог прибежать к своему другу, который учит сына графа (тоже уманиста), с криком: «Смотри! Мой кузен из Ареццо прислал мне копию нового письма Полициано к Понтано о том, как правильно утешать скорбящего принца!» Тут же все уманисти в городе собираются обсудить письмо и сделать копии для друзей в других городах. Такие письма также предназначались для сбора и публикации, так что быть адресатом означало навеки сохранить своё имя в собрании сочинений великого учёного. Получить такое письмо — значит быть признанным узлом в учёной сети, и чтобы твоё имя разнеслось далеко и широко, и при жизни, и для потомков. И, как в любой социальной среде, в этом мире писем хватало и гадостей, о чём свидетельствует письмо Фичино к Бернардо Ручеллаи, где он советует не отвечать троллям из интернета хулителям, говоря, что такая собака будет лаять, пока не издохнет, если только не присоединится к Церберу и не будет лаять даже после смерти[440].

В таком мире молодой учёный, надеющийся войти в гуманистический круг, часто дебютировал (или пытался) с учёного письма какой-нибудь знаменитости, обсуждая отрывок из его труда или строки из классика, которые тот редактировал, и цитируя как можно больше источников, чтобы продемонстрировать эрудицию. Это был твой дебютный гимнастический номер гуманиста. Если знаменитость отвечала, если ты получал письмо в ответ от Эразма, Понтано, Полициано и т. д., если он считал твои идеи достойными обсуждения, ты был принят. Другие начинали тебе писать, учёные, проезжавшие через твой город, останавливались навестить тебя, ты мог просить у них рекомендательные письма, открывались карьерные пути, ты становился кем-то. Это была не просто академическая слава; уманисти были знаменитостями, и весь город узнавал новость (и часто слушал зачитываемое вслух письмо), если кто-то из местных получал письмо от крупного учёного, или даже если через город проезжал кто-то, кто нёс такое письмо[441]. Петрарка жаловался, что люди так жаждут его писем, что их многократно копируют в пути и читают многие, прежде чем они дойдут до адресата[442]. У таких писем могли быть и сложные, множественные авторы, поскольку один любитель классики служил писцом для другого; отсюда и простительная ошибка Рафаэлло Маффеи, принявшего письмо Лоренцо за письмо Полициано, ведь корреспонденцию Лоренцо обычно диктовали одному из его уманисти, а не писали его пресловутым неразборчивым почерком (вероятно, следствием его инвалидности); даже когда Венеция распространила подложное письмо якобы от Иисуса Христа с критикой папы Юлия за Войну Камбрейской лиги, они включили приписку писца, ожидаемую в любом письме из королевского двора, включая небесный, о том, что письмо переписано Иоанном Крестителем под диктовку Иисуса[443].

Письма веками приносили учёным славу — от Плиния и Цицерона до Абеляра и Элоизы, — но в густонаселённой, наводнённой учёными Италии Возрождения, чьи постоянно совершенствующиеся торговые сети и курьерские системы доставляли письма так густо и быстро, что даже Эразм чувствовал необходимость посетить Италию, чтобы полностью стать частью её мира писем, это было верно в куда большей степени. Помещая в центр нашего определения уманисти письма, мы передаём взаимосвязанный, диаспорный, многогородской, многонациональный характер учёности Возрождения, построенной на дружбе, кружках друзей, школах, а также на соперничестве, чьи битвы в письмах прославляли участников. (Это надо прочитать! Валла только что оскорбил понимание Поджо аблатива! Снова!!) И это передаёт, насколько исключительным мог быть гуманистический мир, как неудача с признанием, неудача с получением ответного письма могла запереть тебя снаружи, несмотря на все твои усилия.

Это также даёт лучший ответ, который я нашла на вопрос: могла ли женщина быть гуманистом в тот период?

Женщина могла знать греческий и латынь, могла иметь опытного наставника, могла участвовать в учёных собраниях, писать стихи и комментарии, публиковаться — но когда Кассандра Феделе написала Полициано — милому Полициано, тёплому Полициано, нашему Полициано, который наконец-то снова превратил Гомера в поэзию! — Полициано ей ответил, но ответ был, по сути, таким: «О учёная дева, как поразительно, что столь учёное письмо могло прийти от женщины! От девушки! Позвольте сравнить вас с Сапфо! И с Коринной! И держу пари, вы очень красивы! И я буду просто абстрактно восхвалять вашу красоту на протяжении всего письма, так и не ответив на ваши вопросы и не вступив в диалог с идеями, которые вы выразили в исходном письме!» Вздох. Такое письмо заставило других писать Полициано, но не Кассандре. Точно так же с Алессандрой Скала: поэтический обмен вращался вокруг неё-как-женщины, а не неё-как-учёной. Женщина могла изучать studia humanitatis, могла читать, произносить речи, овладеть умением активировать античность, но главное исключение заключалось не только в том, что её не могли нанять наставником или секретарём, — дело было в том, что она не получала такого ответного письма, какое получали мужчины. Когда женщина активировала античность, люди отвечали ей как женщине, а не как учёной.

Итак, мы можем определить ренессансного гуманиста как того, кто получает ответное письмо от такой фигуры, как Эразм, — письмо, которое приглашает адресата присоединиться к обсуждению классиков. Гуманисты писали письма многим людям. Лоренцо Валла писал папе Евгению IV с просьбой о должности; Марсилио Фичино писал юному кардиналу Рафаэле Риарио, призывая его покаяться и спасти душу; Понтано написал прекрасное письмо своему бывшему ученику, а ныне королю Неаполя Ферранте, которое (в пересказе) звучало так: «Дорогой король Ферранте, сегодня мой день рождения, а поскольку в день рождения принято весь день делать что хочешь, я совершил долгую, чудесную прогулку по пляжу, а теперь собираюсь написать вам длинное письмо о том, как вы ужасный король, разочарование для меня и вашего покойного отца…» (Понтано рисковал, так резко критикуя Ферранте, но рассчитывал на свою огромную известность и на то, что слабый монарх не захочет дурной славы, убив знаменитость первой величины)[444]. Такие письма не предполагали ответных реплик, но их копии расходились, так что Валла, Фичино или Понтано получали учёные комментарии к своей эрудиции в этих письмах — от уманисти, которые не были адресатами.

Получить учёный ответ на учёное письмо, особенно от крупной фигуры вроде Валлы, Поджо, Филельфо или Эразма, означало войти в избранный круг, и мы видим границы этого круга, когда письмо Кассандры Феделе получило иного рода ответ, а Николоза Кастеллани Санути не получила никакого ответа на своё великолепно учёное письмо-протест против законов о роскоши, адресованное учёному-кардиналу Виссариону. (Кстати, существует огромный справочник позднего Возрождения весом в пять фунтов, созданный в 1980-х годах, — это буквально словарь всех, кто упоминается в письмах Эразма. Его статья о Рафаэле Маффеи Вольтеррано напоминает нам, что Эразм критиковал его переводы)[445].

Эти два определения вместе — активация античности и получение ответного письма от крупного уманисты — дают нам диаграмму Венна: в центре — профессиональные уманисти, затем круг для таких людей, как Кассандра Феделе, которые писали учёные письма, но не получали ответов; круг для собеседников вроде Савонаролы, которые участвовали в обсуждениях, но не занимались studia humanitatis; и круг покровителей, некоторые из которых писали учёные письма, но некоторые собирали гуманистов, как собирали попугаев. И есть круг людей, которые поддерживали проект, но не могли вырасти с studia humanitatis, — такие, как Козимо и сам Петрарка. Петрарка вырос слишком рано и пытался классицизировать, но так и не смог писать на той гимнастической латыни, которой владели позднейшие уманисти; они хвалили его как предка, но (это чувствуется) не могли уважать его латынь. Они знали, что он старался изо всех сил, но, на их вкус, латынь Петрарки была слишком средневековой — латынью эпохи пепла и тени, ещё не той латынью, которая, когда учёные письма понеслись по карте, ощущалась как золотой век.

А теперь помните ту странную маленькую конференц-комнату с дюжиной человек, обсуждавших Фичино, рядом с комнатой, где сотня человек обсуждала ренессансные шляпы? На вилле Вергилия нас, пытавшихся определить гуманизм, было едва ли больше дюжины — крошечный уголок Исторической лаборатории, гораздо меньше, чем там, где собираются наши коллеги, создающие свои основанные на источниках портреты ренессансной жизни. Споры о значении эпох, что такое ренессансный гуманизм? — эти вопросы были в центре внимания историков в девятнадцатом веке, но если вы зайдёте в Историческую лабораторию сегодня, большинство моих англоязычных коллег скажут, что они уделяют этим вопросам мало времени или не уделяют вовсе, и что мы поступим мудрее, если вообще перестанем искать дух эпохи. Другие друзья так не считают — немецкая половина нашего маленького собрания в доме Вергилия вышла из образовательной системы, всё ещё сформированной гердеровским и гегелевским Geisteswissenschaft (науками о духе, изучением духа народа, Volksgeist), где Geistesgeschichte (история духа народа) соперничает с Kulturgeschichte (историей культуры), так что такие вопросы остаются центральными в этом научном мире. А те итальянцы, что к нам присоединились, были сформированы стремлением их университетов доказать, что гуманизм — это вклад послантичной Италии в историю Великих идей, и её заявка на место в списках философского чтения.

И всё же даже в англоязычном мире причина, по которой эти споры остаются важными — и по которой наш маленький кружок собрался в доме Вергилия, чтобы смешаться с немцами и итальянцами за обсуждением таких вопросов, — в том, что идея гуманизма всё ещё составляет огромную часть того, что англоязычные люди вне академических отделов Исторической лаборатории призывают, когда они — журналисты, популярные писатели, романисты, телеведущие, серия видеоигр Assassin’s Creed, даже учёные из других областей вроде литературоведения, философии или религиоведения — высказывают суждения, касающиеся Возрождения. Если вы купите десять недавних книг о Возрождении, написанных историками-докторами наук, тема гуманизма может вообще в них не встретиться, но вы найдёте её в разделах о Возрождении в книгах об атеизме, о прогрессе, о банковском деле, об искусстве, о Шекспире, о Леонардо, в путеводителях по Италии и, да, в обрамляющем сюжете Assassin’s Creed, где вы помогаете Макиавелли и его тайному обществу защищать рационалистические семена современности от злой Церкви и даже можете побить Монтесекко и Алессандро Маффеи. Вот почему это обсуждение, родное для крошечного уголка Исторической лаборатории, стоит вести подробно, если мы хотим ориентироваться в более широком мире утверждений о Возрождении.

В наших поисках ключевой идеологии внутри ренессансного гуманизма возникает ещё один вопрос: а что, если всё дело было просто в трудоустройстве?

Иногда дело было именно в трудоустройстве, как недавно показал мой дорогой друг Барри Торч в своём блестяще озаглавленном исследовании «Есть у меня для вас книжечка!». Торч демонстрирует, как после смерти папы Иннокентия и избрания Сикста греческий учёный Феодор Газа подарил свой перевод плутарховых «Моралий» другу, папскому библиотекарю Джованни Андреа Буссо, в обмен на то, что Буссо поможет Газе заполучить вакансию в Ватикане в ходе той великой кадровой перетряски, которая сопровождала смерть каждого понтифика в Вечном Проблемном Городе[446]. Сюзанна де Бер, блестящий нидерландский историк и потрясающий латинист, показала примерно то же самое, исследуя карьерные мотивы ренессансных латинских поэтов[447]. Неоценимый учёный-возмутитель спокойствия Роберт Блэк, в свою очередь, дал отпор тем, кто прославляет гуманистические классы как центры свободомыслия: он изучил реальную практику гуманистических школ и обнаружил отчётливо невдохновляющий, отнюдь не блестящий упор на зубрёжку, пересказ, морализирующее христианское чтение Вергилия и ту же дозу физического насилия, что была обычна в классах, где аллегорическое изображение музыки держало лиру, математики — циркуль, а грамматики — сердитое выражение лица и связку розог для битья детей. Не самое привлекательное место рождения современности[448]. Studia humanitatis была одной из немногих лестниц, по которой сыновья безродных семей могли подняться ко двору и быть услышанными владыками. В самом деле, если бы брат Лоренцо Джулиано дожил до сана кардинала, он бы обеспечил Полициано доходными церковными бенефициями — как позже Джованни «Лев» Медичи сделал для Пьетро Бембо, а Асканио Висконти Сфорца — для Жоскена Депре. Хотя мы знаем нескольких видных уманист, которые были беглецами из юридических или медицинских школ и пошли наперекор родителям, чтобы изучать Цицерона, — по мере того как такие истории успеха studia humanitatis, как Бруни и Полициано, обретали известность, многие родители из среднего класса отправляли своих сыновей на studia humanitatis точно так же, как в юридическую школу, медицинскую школу или семинарию: лёгкий путь к стабильной работе, вроде сегодняшних специальностей по компьютерному программированию.

Насколько прибыльным был гуманизм? Мы знаем, что покровители получали отдачу в виде легитимности за деньги, потраченные на уманист, но каков был доход уманисты по сравнению с другими путями, открытыми для людей схожего происхождения? Университетские зарплаты удобны тем, что их легко сравнивать. Проницательный Пол Грендлер приводит отличные цифры по университетским зарплатам, которые (как и сегодня) сильно различались в зависимости от предмета, богатства учебного заведения и известности преподавателя[449]. Самые низкие составляли от 40 до 80 флоринов в год ($40 000–$80 000), средние — 100–200 ($100 000–$200 000), а профессора-суперзвёзды в высокооплачиваемых областях медицины и права зарабатывали от 800 до 1000 в год ($800 000–$1 млн). И зарплата не была полным доходом профессора: городские университеты платили профессорам жалованье за то, что они были резидентами, привлекая в город престиж и богатых студентов, но сверх зарплаты профессора также получали плату с каждого студента за каждую лекцию (ваш аспирант стоял у входа и собирал монеты в свой аспирантский капюшон), так что чем больше была ваша аудитория, тем выше был ваш доход (вы понимаете вескую денежную причину, по которой соперники ненавидели суперзвезду Пьера Абеляра: его высокая посещаемость перенаправляла буквальные монеты из карманов коллег). Но зарплата всё же говорит нам о том, насколько ценились разные предметы.

Университеты эпохи Возрождения по-прежнему находились под властью схоластики, обучая студентов логике, теологии, медицине и праву. Поначалу studia humanitatis процветали в новых, более мелких школах, основанных в основном уманистами. Но когда стало ясно, что уманисти способны привлекать студентов (а значит, и деньги), университеты начали нанимать их, учреждая кафедры греческого и латинского стиля, риторики, моральной философии, а иногда и по отдельным авторам — например, кафедру Сенеки. Этот процесс набрал обороты в основном после 1425 года, и среди первых уманистов, преподававших в университетах, были Джованни Ауриспа (прямо из Константинополя с волнующими греческими текстами!) и яйцеголовый Франческо Филельфо, который в 1427 году зарабатывал ~66 флоринов в год (100 болонских лир, $66 000), преподавая в Болонском университете. В конце 1430-х годов, обладая куда более громкой репутацией, Филельфо получал 350 флоринов в Сиенском университете ($350 000), но предпочёл предложение в 700 в год ($700 000) за обучение детей герцога Миланского. Лоренцо Валла, начинающий профессор в Павии в 1431 году, получал 50 в год ($50 000), в то время как три более маститых уманиста зарабатывали ~170 каждый ($170 000), а в более богатом Милане некоторые университетские уманисти получали ~300 каждый ($300 000) — почти на уровне профессоров права, тогда как Галилей, преподававший математику в 1590 году (низкооплачиваемый предмет), зарабатывал 60 ($60 000). На такое жалованье учёный должен был содержать не только семью, но и домохозяйство, включавшее переменное число слуг (горничная, камердинер, повар, конюх), по крайней мере одного писца или секретаря, а для более прославленных учёных — ещё и нескольких студентов, живших и работавших у него в доме в качестве помощников.

Огромное жалованье Филельфо в Милане и то, что король Альфонсо Великодушный в Неаполе платил своим уманистам 300 золотых дукатов (размером с флорин) в год ($300 000), показывает, что работа при княжеском дворе оплачивалась гораздо выше университетской, но плата придворным вообще была высокой. 700 в год Франческо Филельфо — это то, что короли Франции платили Леонардо да Винчи и Бенвенуто Челлини, примерно максимальный заработок художников, но гораздо меньше, чем у звезды-профессора права. Папа Лев X платил своим певчим и музыкантам 100 в год ($100 000), в то время как послы среднего звена, например арагонский посол в Венеции, могли зарабатывать 300 в год ($300 000) сверх того, что имели от собственных дворянских поместий, а придворный карлик мог получать тысячу в год ($1 млн) и более[450].

Годовое жалованье составляло лишь малую часть дохода придворного. Столько же или больше можно было заработать на подарках — золоте или драгоценностях, вручаемых за законченную поэму, картину или выдающееся выступление. По обычаю, покровитель также покупал каждому придворному новый комплект одежды каждый год, стоимость которого могла превышать жалованье (помните: роскошная ткань = роскошный автомобиль). Это позволяло покровителю демонстрировать предпочтения: дорогие меха и бархат с первого взгляда сообщали, кто при дворе в этом году в наибольшей милости, кто чуть меньше (нет парчи — кто-то теряет позиции!..), а недовольный покровитель мог вовсе не выдавать новую одежду, обрекая придворного на месяцы хождения в прошлогодних нарядах[451]. Детали одежды = статус были очень понятны городскому населению того времени, так что если вы прогневили покровителя, вы носили своё унижение не на рукаве, а в качестве рукава. В следующий раз, глядя на искусство Возрождения, обратите внимание, как часто Дева Мария сидит на очень детально прописанных драпировках и занавесях — историк костюма может перевести эти живописные детали в денежный эквивалент, и довольно часто Мария сидит на подушке за $300 000 или на фоне горностаевой драпировки за миллион долларов — доказательство даров, которые Царь царей дарует высочайшей придворной Вселенной. Жильё также входило в покровительство. Покровитель мог поселить придворного во дворце, предоставить виллу поблизости, беспроцентную ссуду или постоянный дар в виде недвижимости, а также дополнительные дары — летний дом за городом или фермы, приносящие доход. Покровители из числа духовенства могли также награждать придворных бенефициями — церковными должностями, обычно без реальной работы, но с ежегодным доходом, например, от аренды церковных земель, делая придворного дьяконом или почётным аббатом где-то, куда он никогда не ездил, что побуждало многих — в том числе Рафаэля, Тициана и, собственно, брата Лоренцо Джулиано — жить с многолетними партнёрами, не вступая в брак, чтобы оставаться кандидатами на церковные назначения.

Если в один год придворный получал горностаевую шубу, бенефиций, виллу и княжеские чаевые, это могло во много раз превысить его жалованье, а если отношения с покровителем портились, он мог получать только жалованье. И придворный, имевший доступ к уху покровителя, мог заработать больше всех остальных на взятках и благодарственных подарках в обмен на рекомендацию кого-то на должность или передачу письма или прошения в нужные руки. Композитор и многолетний участник папского хора Йоханнес Пюйуа (ум. 1478) накопил бенефиции, приносившие ежегодный доход в 400 в год ($400 000) сверх его жалованья в ~80 в год — всё это в обмен на смазывание различных прошений на пути к папскому одобрению.

Итак, что означает для гуманистов при дворе короля Альфонсо Великодушного получать 300 в год плюс жильё, одежду и чаевые? Давайте снова пересчитаем флорины, на этот раз сравнивая стоимость учёного не со стоимостью рубашки или собачьей лежанки Пьеро за $12 000, а с зарплатами и доходами других категорий людей:

Примечания к таблице:

30. Isabella d’Este, Selected Letters (2017), p. 469, letter of December 23, 1522.

31. Cartwright Ady, Isabella d’Este (1912), p. 226.

Очевидно, что обучение на уманисту было путём к карьере, которая могла приносить больше, чем физический труд, и обеспечивать доход выше среднего класса, даже если у человека не было стартового капитала для открытия собственного дела. Иногда это сулило огромное богатство — в основном если ты был близок к князю, — но это было не такое надёжное средство заработка, как право, медицина или церковная служба. Это был более высокий статус, чем у художника, поскольку не предполагал физического труда (писание не считалось), но вознаграждение было сходным. К середине 1400-х годов, когда университеты начали нанимать уманистов, можно с уверенностью сказать, что немало юнцов скучали на гуманистических занятиях не меньше, чем на схоластических, а учебная практика включала больше механической зубрёжки, чем стимулирующих сократических семинаров, которые мы ассоциируем с гуманитарными науками — сократические диспуты проводились вне аудиторий: в садах Ручеллаи, где Макиавелли обсуждал Тита Ливия, на виллах Медичи, где Фичино, Полициано и Пико спорили о природе зла, в римских садах, где Помпоний Лет и его злополучные студенты воспроизводили римские обряды, или на археологических раскопках, таких как вилла Адриана в Тиволи, где Пьетро Бембо, Рафаэль и их друзья-уманисти устраивали пикники. Работа Роберта Блэка, напоминающая нам, что аудитории не были идиллией и не так уж отличались от схоластических классов, бесценна, однако, если перенестись в нашу эпоху, каждый современный школьный класс латыни полон учеников, которых туда затолкали родители, потому что латынь повышает баллы SAT, и одни из этих учеников ненавидят её, а другие влюбляются.

Это подтверждает, насколько изучение латыни в эпоху Возрождения было похоже на сегодняшнее образование в области компьютерных наук — стандартный выбор для студентов и семей, озабоченных поиском хорошо оплачиваемой работы. То, что studia humanitatis было хорошей карьерной стезёй, напоминает нам относиться к идеологическим притязаниям гуманизма с долей скепсиса. И мы обязаны историку Джерролду Сигелу (одному из союзников Кристеллера в споре против Барона) наблюдением, что уманисти были весьма охотно готовы писать хвалебные статейки, превознося жестоких тиранов и откровенных убийц, лишь бы те хорошо платили, — не то лицемерие, которого мы ожидаем от философского движения с глубоким и вдохновляющим идеологическим ядром[452]. Охотник за книгами Поджо с радостью работал на кардинала Бофорта, и хотя настоящий Бофорт не был тем злодеем, который пожирает сцену у Шекспира, многие уманисти служили тиранам, чью смерть их подданные, вероятно, представляли себе именно так, как Шекспир описывает кончину Бофорта, — когда зрители с наслаждением ищут подтверждения, куда направлена душа: вверх или вниз:

«Король:

Лорд-кардинал, коль думаешь о рае,Приподними хоть руку в знак надежды. —Кончается, не подавая знака. —О боже, отпусти ему грехи!

Уорик:

Такая злая смерть — знак мерзкой жизни».(«Генрих VI», часть 2, акт III, сц. 3, пер. Е. Бируковой)

Хотя Сигел на сто процентов прав в том, что некоторые уманисти превозносили добродетели ужасных людей, нам также следует остерегаться слишком сильного влияния (в основном девятнадцатого века) идеи о том, что деньги автоматически оскверняют философию и искусство. Современные представления о «продажности» и романтические архетипы голодающего художника и философа-отшельника способствуют распространённому сегодня ожиданию, что интеллектуальное движение не может быть одновременно прибыльным и искренним. У нас даже есть высказывания самих уманистов о том, что они иногда писали словесные портреты своих покровителей, представляя их лучше, чем они были на самом деле, — не только для того, чтобы народ вдохновлялся на добродетель, слушая о хорошем правителе, но и в надежде, что покровители прочтут эти описания великих людей, которыми они могли бы стать, и захотят им соответствовать. Слова могли жалить и кусать даже в лести, заставляя покровителей сравнивать себя со своим лучшим возможным «я». Такие заявления уманистов могли быть оправданиями, искренними надеждами или и тем и другим одновременно.

Хороший историк всегда подвергает сомнению мотивы источника, и у уманистов было много причин представлять studia humanitatis идеалистическим занятием, но хороший историк также помнит, что то, что Шекспир зарабатывал на жизнь драматургом, не помешало ему писать хорошие пьесы. Наилучший путь лежит в золотой середине между верой во все возвышенные утверждения уманистов и полным их отвержением. Гуманизм приносил доход, но были и более надёжные способы заработать на жизнь (искусство, музыка, священство, банковское дело, медицинская школа, наёмничество, схоластика). Историк Кеннет Гувенс предлагает полезное прочтение гуманизма, видя в нём усвоенный и практикуемый набор поведенческих моделей, которые интеллектуалы перенимали с разными целями и передавали другим; то, что те, кто выбирал такое поведение, применяли его для достижения множества целей, включая корыстные, не отменяет того факта, что идеалистические цели были столь же реальны[453]. И не может быть сомнений в том, что уманисти предпринимали множество проектов, которые были гораздо более радикальными, чем те занятия, которые привлекали родителей, ищущих хорошую работу для своих сыновей. Особенно в одном месте…

Сотни книг называют Флоренцию эпицентром ренессансного гуманизма, и Петрарка, Бруни, Поджо, Филельфо (некоторое время), Марсилио Фичино, Полициано, Алессандра Скала, Салютати, Макиавелли — все они связаны с Флоренцией. Наши книжные полки страдают флорентийским перекосом — из-за самоисполняющейся источниковой базы, из-за романтики, из-за тех, кто совершил Большое путешествие и влюбился. «Я понимаю, — скажете вы, — нам нужно смотреть на Рим, Милан, Неаполь, монархии, Венгрию, Испанию». Но проблема сейчас не в этом. Тогда в чём? Мы ни на миг, ни на мгновение не должны допустить ошибку, думая, что происходившее во Флоренции было нормальным.

Я обещала вернуться к теории Марсилио Фичино о светском откровении. Фичино называл себя врачом души, подобно тому как его отец был врачом тела, и верил — возможно, буквальнее всех прочих, — что библиотеки древних действительно хранят секреты исцеления Европы через совершенствование души[454]. Роскошная латынь Фичино вплетала античных философов и сивилл в христианство столь же живо, как Микеланджело написал их в Сикстинской капелле. Видя, насколько христианское богословие совпадает с классическим платонизмом, и ухватившись за намёки святого Августина, что Вергилий был одним из многих «языческих пророков», и святого Амвросия, что у Пифагора мог быть отец-иудей, Фичино верил (держитесь крепче), что совершенная, истинная изначальная религия, унаследованная от Адама и обновлённая, когда Бог говорил с древними пророками, передавалась из уст в уста через цепочку учителей: от Моисея к легендарному философу-магу Гермесу Трисмегисту, от него — к Орфею (мистерии орфиков), от него — к тёмному Аглаофаму, которого, по сомнительным античным источникам, посвятил Пифагора в орфические таинства, затем через Пифагора — к его ученику Филолаю, к Платону, к Плотину, к Отцам Церкви. Платонизм, таким образом, был недостающим фрагментом истинной древней религии, открытой Богом Адаму, Еве и Моисею, — религии, способной исцелить Европу, явив истинный путь к исцеляющим душу божественным благословениям, и залечить разломы с другими верами, чьи вожди немедленно признали бы истинность нового платонического христианства, как только оно было бы изложено ясно. Отсюда — «Платоновское богословие» Фичино и комментарии к Платону, попытки установить всеобщий мир (Петрарка говорил, что классики способны на это!) через реконструкцию того, что он считал универсальной религией древности, которой следовало всё человечество, пока религии не раскололись, как языки после Вавилонской башни.

Это был и не был тот же эксперимент, что начало поколение Петрарки. Фичино по-прежнему стремился спасти мир через античную добродетель, но не тем, чтобы правящие элиты впитывали качества, сформировавшие Цицерона, а тем, чтобы явить миру древнюю, расколотую мировую религию, которая объединит человечество. Последователи Фичино даже писали османскому султану, объясняя, что достаточное применение Платона показывает: ислам и христианство — по сути одно, и всерьёз ожидали, что султан немедленно объявит, что мусульманскому миру пора слиться с христианской Европой. А в мире единой истинной религии, воображали они, ни у кого никогда не будет причин для войны — надежды на золотой век поистине библейского масштаба.

Фичино тоже считал, что сочинения Платона — это сложный зашифрованный код. Ну, знаете, как в «Мифе о пещере»: узники прикованы цепями и смотрят на тени, отбрасываемые предметами, вместо самих предметов? Только на самом деле эта аллегория на несколько шагов сложнее: вместо теней от солнечного света они смотрят на тени от света костра (что такое костер?), по ту сторону стены (зачем стена?), и какие-то люди передвигают предметы (кто эти чуваки?), а потом есть еще проход в другое место с другими предметами и другим источником света — солнцем. Зачем все эти дополнительные уровни, если было бы понятно и с солнцем, предметами и тенями?

Фичино, подражая позднеантичным фигурам вроде Плотина и Порфирия, на которых, в свою очередь, повлияло то, что они видели, как еврейские ученые делают с Каббалой, полагал, что дополнительные элементы в «Мифе о пещере» и других частях Платона — это суперособый магический секретный код, призванный позволить лишь тем, кто обладает величайшей степенью учености, понять самые могущественные прозрения Платона, например, что существует не два слоя реальности (материальный vs. нематериальный), а пять слоев реальности!: Бог (солнце), вечные неизменные формы (то, что отбрасывает тени), динамичные, но вечные души/боги/ангелы (люди), физические структуры (тени) и бесструктурная материя (тьма). Родословная богов Гесиода тоже должна быть закодированной тайной мудростью, поэтому Фичино, Пико и их друзья начали проводить дни, пытаясь выяснить, какое тайное послание закодировано в утверждении, что Аполлон (свет/вдохновение) происходит через Зевса от Никты (ночь/тьма?), связано ли это с «Да будет свет», или это код к алхимии (золото/свет из свинца/тьмы?), или, что более вероятно, руководство по теургии — древнему доброму средиземноморскому искусству магии, проецируя свою душу из тела, чтобы творить любовные заклинания, совершать чудесные исцеления, сохранять тело вне времени, не старея, и шпионить[455]. (Помните, как я отлучилась к питьевому фонтанчику на конференции и услышала, как два ученых говорят: «Это комната Фичино; там странно».)

Фичино не взял всё это из ниоткуда. Очень серьезные люди занимались теургией в античности, да и в Средние века тоже, и когда Петрарка сказал смотреть на древние книги, часть того, что нашли следующие поколения, была именно этим. Помните также, что наши античные источники по классическим философам довольно отрывочны, что даже «Жизнеописания философов» Диогена Лаэртского, давая нам бесценную информацию о таких фигурах, как Эпикур, сообщают, что Пифагор мог летать на колеснице из солнечного огня и поражать врагов философскими лазерными лучами, созданными отражением света Небес от его усовершенствованной души; почему же Фичино и Пико не должны были ожидать того же?[456] В этих источниках нет разницы между философом и волшебником, отсюда и стража в «Гамлете», зовущая Горация помочь им с призраком, с указанием: «Ты книжник; обратись к нему, Горацио» (акт I, сц. 1, пер. М. Лозинского).

Мы видим это и в средневековой популярности того, что является, возможно, лучшей или худшей настольной игрой из когда-либо изобретенных, — ритмомахии, «Игры философов», асимметричной игры, похожей на шахматы, но с тем отличием, что фигуры каждой стороны имеют уникальный набор чисел (так, у одной стороны есть 2, 4, 6, 8, 36, 64, 153, 289 и т. д., а у другой — 3, 5, 7, 9, 18, 49, 120, 361 и т. д.), и цель состоит в том, чтобы расположить комбинацию своих чисел и чисел противника так, чтобы соотношения между числами и расстояния между ними гармонировали с пропорциями небесных сфер. (Однажды, когда я принесла набор для ритмомахии на вечеринку с шестнадцатью гиками-геймерами, четверо из которых имели ученые степени по математике, играя кооперативно, мы примерно за два часа сумели достичь условия победы в этой нелепой игре.) Смысл ритмомахии в том, что приведение своей души в гармонию с тайными числами, управляющими космосом, исцеляет и дает силу — как эмоционально, так и магически, — так что игра в нее должна была тренировать монахов и философов приводить свои души в то состояние самообладания, которое, по словам античных источников, уподобляло их вечным и вечно счастливым богам.

Таким образом, юный Фичино, который переводил Платона с листа у постели Козимо, вырос и стал учить своих студентов, как «ловить кайф», жуя лавровые листья, играя на лире и проецируя свои души из тел. Фичино также отказывался записывать свои самые могущественные труды (особенно о «Халдейских оракулах»), опасаясь, что те, чьи души не готовы, могут случайно вызвать демонов (вот зачем Платон зашифровал свои сочинения!). Фичино стал священником в 1473 году (священник = тоже волшебник), при этом совершенно серьезно писал о вере в реинкарнацию (хотя, когда пришла Инквизиция, он сказал им, что это просто аллегория, и они ушли). Фичино даже написал, в том, что определенно является лучшим рекомендательным письмом о приеме на работу за всю историю, что молодой ученый, которого он рекомендовал нанять Матьяшу Корвину Ворону, вероятно, был реинкарнацией Фомы Аквинского[457]. Тем временем в соседней комнате Джованни Пико делла Мирандола писал руководство по превращению души в ангела и публиковал 900 тезисов о том, что ислам, иудаизм, зороастризм и христианство — это одно и то же, если достаточно читать Платона и Каббалу. Многие в их кругу спорили, кто из них — Фичино или Пико — является реинкарнацией Платона, поскольку оба быть не могли. Пико также начал отстаивать (еретическую) позицию апокатастасиса древнего теолога Оригена — идею о том, что даже Ад не вечен, а исправителен, и что все души там со временем очистятся и будут взяты в Рай, либо после дополнительных реинкарнаций, либо напрямую после достаточного развития характера (да, совсем как в «Песочном человеке»).

Тем временем в других местах Италии уманисти пишут друг другу: «Вы знаете, что творится во Флоренции? Там становится странно! Я всего лишь пытаюсь поставить пьесу Плавта, описать достоинства королевской власти и закончить этот указатель неправильных причастий, но Его Величество король Ферранте только что вызвал меня в свой кабинет, потому что получил длинное латинское письмо от Фичино, в котором говорится, что призрак его покойного отца, короля Альфонсо, извлек душу Фичино из его тела и вознес его к Небесам, чтобы прочитать лекцию о том, что душа — это нематериальная сфера бесконечного радиуса, и этот призрачный Альфонсо повелел Фичино перевести ее для Ферранте с языка ангелов»[458].

Во Флоренции становилось странно. Не все тусовались с Фичино, но многие из тех, кто не тусовался с ним, тусовались с Савонаролой, что ничуть не менее странно, а те, кто в ссоре с обоими, могли вместо этого тусоваться в радикальных садах, где вскоре юный Ник Макиавелли будет рассуждать о Ливии и со временем станет именем нарицательным по всей Европе, но отнюдь не обычным образом. Я упоминаю всё это, потому что нам совершенно необходимо помнить: Флоренция была исключением. У нас так много материалов из Флоренции именно потому, что она была исключением во всём: в искусстве, богатстве, политике, праве, уровне грамотности, уровне содомии, уровне проецирования души — назовите любую характеристику, какую только мог иметь ренессансный город, и Флоренция окажется на крайнем полюсе. Да, всё это происходило и в других местах, но мы должны быть осторожны, основывая любое впечатление об определяющем духе эпохи на таком исключении.

^{_{Вера заверяет Лоренцо, что нет конфликта между платонизмом и приветствующим христианством, беженцем от Муз (фреска, цикл Палаццо Питти, 1635 год)}}[459]^_.

^{_{На прилегающей стене его виллы: Фичино, prominent Музы, к Добродетелям, слева от воображаемой статуи Платона; Пико и Полициано появляются справа}}[460]^_.

Термин для того, чем занимались Фичино и Пико, — синкретизм, попытка обрести более полную или истинную религию путём соединения многих. Это может показаться странным ингредиентом в христианстве с его историей гонений и процессов над еретиками, однако это был нередкий импульс в европейской традиции, сформированный особенно тремя вещами: (A) тем, что люди Возрождения совершенно ошибались в датах, (B) юношеской необузданностью святого Августина и (C) образом изодранного плаща Госпожи Философии.

Сначала о Госпоже: наши подсчёты сохранившихся рукописей показывают, что одна книга оставалась самой читаемой в Европе на протяжении всего тысячелетия от поздней античности до Возрождения. Это была не Библия (её могли читать только священники), и мы не можем считать молитвенники или часословы одной книгой, поскольку в них были шаблоны, но огромные вариации. Единственным вводным текстом, который чаще всего читали и переписывали в средневековой Европе, было «Утешение Философией» Боэция — философский диалог, написанный в последние дни перед казнью великого учёного-государственного деятеля в 524 году н. э.

Боэций (ок. 477–524) происходил из римского сенаторского рода, но родился уже после того, как последний римский император был низложен, так что Боэций был сенатором, консулом и бюрократом при остготском короле Теодорихе, которому служил, пока его не обвинили в заговоре с византийским императором в споре, который стал той тонкой трещиной, что много позже привела к расколу христианства на Восточную и Западную церкви. Труды Боэция по математике, музыке и душе также вдохновили на создание самой странной из настольных игр — ритмомахии.

Мало кто из людей так сильно повлиял на европейскую мысль, как Боэций. Он жил в тот момент, когда знание античной литературы (особенно греческой) угасало на Западе, старые папирусы буквально рассыпа́лись, и между выполнением политических обязанностей он посвящал себя науке и переводу на латынь того, что считал наиболее ценным в греческой мысли, включая логический метод Аристотеля, создав тем самым «Органон». Он также писал христианские богословские труды, в том числе опровержения несторианской ереси, и работы о том, из чего состоят Отец и Сын. Раннее христианство было полно ожесточённых споров о, казалось бы, каверзных вопросах: состоят ли Отец, Сын и Святой Дух из одной и той же субстанции, подобных субстанций или разных субстанций, и был ли Христос одновременно полностью божественным и полностью человеческим (то есть материальным). Эти вопросы перестают казаться такими уж каверзными, а озабоченность ими — более разумной, если вспомнить, что это вопросы физики, попытки выяснить, из каких субстанций состоят вселенная, души и материя и как они связаны друг с другом — та самая «Трудная проблема», как её называют современные исследователи, вопрос, для которого Христос и Святой Дух считались важными источниками данных, наравне с магнитами, линзами, припадками и оптическими иллюзиями. Боэций высказывался по этим вопросам как богослов, учёный и логик в эпоху, когда эти три ипостаси были неразделимы.

«Утешение философией» отличается от других работ Боэция. Это глубоко личный диалог, в котором госпожа Философия спускается в темницу, чтобы помочь философу подготовиться к встрече с грядущей смертью. В нём есть особая пронзительность на фоне множества философских мысленных экспериментов о Дамокловом мече, ведь Боэций действительно написал его в тюрьме, будучи приговорённым к смерти, после чего его действительно замучили до смерти. Бо́льшая часть начала посвящена тому, чтобы отвлечь его ум от земных забот (обид, страхов, горестей) и сосредоточить на вечных вещах (душе, Истине, космической Красоте), которые не может отнять ни один палач. Затем разговор переходит к тревожной проблеме Провидения и борьбе Боэция (борьбе каждого) за понимание того, как может существовать свобода воли, если у вселенной есть космический План. Госпожа Философия с помощью сократического диалога подводит Боэция к пониманию того, что Провидение планируется извне времени, но существа, которые являются его частью, всё равно делают свой выбор во времени (представьте автора романа, чьи персонажи делают выбор на странице, поступая так, как им свойственно). Это решение не является полностью удовлетворительным, и его будут обсуждать на протяжении более чем тысячи лет, пока текст остаётся повсеместно известным, но примечательно, что решение Боэция не затрагивает Троицу, Христа, Священное Писание или что-либо явно христианское.

Одна из самых поразительных особенностей «Утешения философией» заключается в том, что, в отличие от сочинений Боэция о Троице, «Утешение» одновременно и чрезвычайно религиозно, и чрезвычайно расплывчато. Он говорит о Творце, Провидении, Судьбе, свободе воли, божественных или ангельских существах, одним из которых является госпожа Философия (очень похожая на ангела, но также и на Афину), но всё, что он упоминает, в равной степени присутствует и в раннем христианстве, и в гибридной стоико-платоническо-аристотелевской философско-религиозной системе, которая была главным соперником раннего христианства. Если дать «Утешение» студентам колледжа и сказать им: «Это раннехристианское богословие», — они поверят, но если сказать соседней группе: «Это платоническая языческая мистика», — они тоже поверят. В этот экстремальный момент жизни Боэция различие между христианами и нехристианами стирается в общих чертах провиденциальной, но неконкретной философской религии, совместимой и с отцами Церкви, и с языческими авторами, которые стояли на одних полках в библиотеках Возрождения.

И вот описание самой госпожи Философии у Боэция. Она царственна, властна, сверхъестественна и носит длинное платье, подол которого изорван и во многих местах отсутствует. С годами, объясняет она, многие пытались ухватить её, и многие философы или секты отрывали кусок от её платья и уносили его, крепко прижимая к себе и веря, что обладают ею целиком, не понимая, что это всего лишь крошечный лоскут.

Это сильный образ, но обратите внимание, что он означает: все эти философы и секты, разные искатели мудрости в мире, действительно обладают частицей истины. Они отчасти правы. Стоики, скептики, платоники, аристотелики, зороастрийцы, халдейские культы — у всех были крупицы истины. Не кажется ли, что было бы неплохо сшить эту изорванную ткань обратно? Особенно когда идеи, которые высказывает Философия, настолько совместимы с идеями язычников и христиан, да и других соседей тоже?

Совместимость идей Боэция как с языческой, так и с христианской мыслью во многом объясняется тем, что святой Августин был очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень трудным ребёнком, а его мать Моника была очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень терпеливой мамой. (Моника, кстати, — святая покровительница терпения, факт, который я успешно угадала, даже не заглядывая в справочник, просто зная о её сыне.)

Маленький Августин, живший чуть более чем за век до Боэция, был очень умным ребенком — из тех, кто задает взрослым кучу вопросов и теряет терпение, когда те не могут ответить. Моника была малообразованной, глубоко набожной неофиткой христианства, к обычаям которого она с трудом привыкала, часто срываясь на старые привычки — например, являлась в церковь, желая принести в жертву курицу, беспокоясь, что боги обычно гневаются, если не получают жертв, и ей приходилось снова и снова выслушивать от священника, что Христос уже принес жертву, больше жертв не нужно, в этом-то и суть. Но переходить от одного набора религиозных привычек к другому трудно.

Маленький Августин насмехался над этим, задавая Монике и другим те колкие вопросы, которые свойственны умным детям: может ли Бог создать камень, который не сможет поднять? На чем стоят люди в раю, если он на небе? Из чего сделан Бог? Из чего сделана душа? Как она соединена с телом? Есть ли у нее части? Если Бог благ, зачем он создал комаров? Если пенисы — это плохо, зачем Бог создал пенисы? Августин в своей автобиографии не записывал конкретных детских вопросов, но мы все с ними знакомы, и многие из них касались Трудной Проблемы: сознание, душа, что это такое, как работает. У Моники не было удовлетворительных ответов. Не было их и у местного священника, потому что это было раннее христианство, до того, как появились доктрины, соборы или решения по этим вопросам; у них была в основном только Библия, а вы, возможно, заметили, что в Библии не сказано, из чего сделаны души и есть ли у них части.

Юный Августин решил, что христианство — глупая религия для глупых людей вроде его глупой мамы, а тем временем его отец платил за дорогое образование, чтобы он стал юристом или оратором, так что он тусовался с разными умниками в крутых районах центра города, которые увлекались сексом, наркотиками и еще одним модным трендом, который подхватывали подающие надежды умники. Это фрукторианство? Это финансовые пирамиды? Это «Звездные войны»? Все вышеперечисленное! Это манихейство! Доброе старое манихейство — вера в то, что космосом правит не один Творец, а две великие силы, находящиеся в постоянном конфликте: сила Добра/Света и сила Зла/Тьмы (то есть «Звездные войны»), и вы тоже можете стать частью этой эпической битвы, если отдадите лидерам этого движения кучу денег! Манихейство было культом мистерий, как митраизм или орфические мистерии, с закрытым членством, заманчивым рекрутингом, ослепительными ритуалами, месяцами или годами посвящения, прежде чем вы узнавали их истинные верования, и постоянными требованиями денег. Адепты могли помочь силе света победить тьму, находя семена света, запертые в низменной материи, и освобождая их; многие семена были заперты в дорогих продуктах вроде вкусных фруктов и десертов, и их можно было освободить, покупая эти продукты для лидеров культа, чьи духовно тренированные пищеварительные системы были способны освобождать семена ням-ням-света. И на протяжении всего своего манихейского периода Августин также вовсю веселился, пил вино и занимался сексом, постоянно оскорбляя и бросая свою по-прежнему поддерживающую мать, уходя без следа, не оставляя ей никакой возможности отследить его в огромном, до эпохи мобильников римском мире. (Они жили в Северной Африке, и однажды он бросил ее во время поездки в Италию и смылся на другой конец Средиземного моря без единого слова!)

Со временем Августин понял, что афера — это афера, и перешел на более интеллектуально удовлетворительные и менее пирамидальные пастбища платонизма, точнее, позднеантичного платонизма, который они называли платонизмом, но мы называем неоплатонизмом, потому что если бы вы показали его Платону, он бы очень удивился и обвинил во всем Аристотеля. Ко временам Августина платонизм проделал тот трюк, когда решили, что «Миф о пещере» — это сложное зашифрованное послание, и в процессе дешифровки включили в него множество элементов из других античных философий, создав то, что на деле было гибридом платонизма, стоицизма и аристотелизма, смешав платоническую теорию души и эпистемологию со стоической этикой и провиденциализмом и аристотелевской терминологической строгостью. Августин это изучал, и это давало очень удовлетворительные ответы на вопросы о том, из чего сделана душа, сколько у нее частей, как существует небо относительно Земли и почему абсурдно спрашивать, поднимает ли Демиург камни. Овладев всем этим — а также после других событий, таких как встреча с Амвросием Медиоланским (ок. 339–397 н. э.), первым христианским деятелем, которого встретил Августин и который был достаточно искусен и в философии, и в ораторском искусстве, чтобы наш выросший умный ребенок счел его по-настоящему убедительным, — Августин затем перечитал Библию и воскликнул: «Ни хрена себе! Эта религия не глупая, она имеет совершенный смысл, ей просто нужна связная метафизика!» Затем он сел и написал столько книг, разъясняющих христианство, что их число превышает весь сохранившийся корпус классической латыни. Используя неоплатоническо-стоическо-аристотелевскую гибридную метафизику (и щепотку каббалистической практики), он создал первые христианские ответы на многие вопросы, на которые Библия не отвечает, и все признали его князем теологов, который спас христианство от надоедливых вопросов умных детей, подобных ему самому. Труды Августина были христианским каноном, когда учился Боэций, так что совершенно логично, что, когда Боэций читал христианских авторитетов, а также Платона, Аристотеля и стоиков, они казались ему фрагментами одного связного целого.

Затем Европа веками перечитывала Августина и Боэция, и каждый юный ученый встречал тот образ Госпожи Философии и размышлял о послании ее изодранного платья. К тому времени, когда мы добрались до позднесредневековой схоластики, большинство оригинальных платонических, стоических и аристотелевских источников, повлиявших на Августина и Боэция, были утеряны, так что неоплатоническое содержание у Августина казалось таким фигурам, как Абеляр и Фома Аквинский, происходящим от самого Августина и, следовательно, на 100 процентов христианским. Так Фома Аквинский впитал тонны неоплатонических деталей, включая свою христианизированную версию тех пяти уровней реальности, выведенных из «Мифа о пещере» (Благо = Бог; вечные существа = ангелы; динамические существа = человеческие души; структурированная материя = звери; сырая материя = дьяволы), при этом Аквинский и его век не осознавали, что это отчасти пришло от Платона.

Вот тут хронология наносит Европе удар под дых. Помните, как Петр Абеляр разозлил своего аббата, доказав, что святой — основатель их аббатства — не существовал? Это был Святой Денис, то есть Псевдо-Дионисий Ареопагит, книга, а не человек, поскольку автор был вымышлен задним числом из книги. Эта книга — труд позднеантичной мистической теологии, написанный по-гречески примерно в V или VI веке н. э. (позже Августина, современник Боэция) и полный типичного для того периода неоплатоническо-христианского гибрида о душе и абстрактном Творце. Но труд был ошибочно приписан Дионисию Афинскому, адвокату, описанному в Деяниях апостолов, который был обращен в христианство Святым Павлом и стал первым епископом Афин, так что книга казалась на 500 лет старше, чем была на самом деле. Когда в 827 году византийский император подарил копию этой книги каролингскому соимператору Людовику Благочестивому, Людовик отдал ее знаменитому парижскому монастырю Сен-Дени, который с восторгом решил, что это труд их легендарного основателя (и был отнюдь не рад 300 лет спустя, когда Абеляр показал, что это неправда). Монахи Сен-Дени разослали копии книги повсюду, и такие фигуры, как Фома Аквинский, считали ее непосредственными записями личного ученика Святого Павла, то есть, возможно, самым древним и авторитетным из всех христианских текстов после Библии.

Перенесёмся вперёд: Петрарка призывает всех разыскивать утерянные книги, а неоплатонизм Псевдо-Дионисия (500 г. н. э.) всё ещё считают написанным в 100 г. н. э., до Августина, — и это напрочь ломает европейскую хронологию того, как происходило перекрёстное опыление христианства и платонизма. Мы считаем, что христианство получило большую дозу платонизма в 400 г. н. э. с Августином, и ещё одну — с Боэцием столетием позже, но люди Возрождения думали, что раннее христианство, представленное Псевдо-Дионисием, было более платоническим, чем у Августина, и заключили, что христианское и античное греческое богословие со временем стали менее похожими, расходясь из единого архаичного целого, а не сливая два разных учения в одно. Добавьте сюда другие ошибки из сочинений вроде поддельных средневековых писем между Сенекой и святым Павлом, которые были хитом чтения в эпоху Возрождения (популярнее настоящего Сенеки)[461], и то, что все веками читали боэциевское «Не-Могу-Поверить-Что-Это-Не-Платон»™ «Утешение философией», — и вы поймёте, почему милый Фичино считал, что существовало древнее богословие, известное еврейским пророкам и Пифагору, но со временем оно разделилось и исказилось, расколовшись на неполные куски, когда разные секты вцепились в свои лоскуты от платья госпожи Философии.

Платоническая теория чувственного восприятия (эпистемология) укрепила это убеждение своей концепцией Универсальных Форм. Платон говорит, что несовершенные вещи, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни (тени), происходят от совершенных Вечных Форм (того, что отбрасывает тени), которые мудрые люди прозревают оком разума. Мы все видим разные тени, отбрасываемые одним и тем же далёким идеальным Деревом, одной и той же далёкой идеальной Окружностью, одним и тем же далёким идеальным Правосудием. Как каждый нарисованный нами круг пытается приблизиться к идеальному кругу, так и каждое растущее дерево пытается актуализировать как можно больше потенций дерева (спасибо за техническую лексику, Аристотель!), хотя ни одно конкретное дерево никогда не достигнет 100 процентов того, чем дерево могло бы быть. Точно так же любая созданная нами система правосудия стремится к совершенному Правосудию, но не достигает его. И, подобно тому как все математики, пытаясь описать совершенный круг, описывают один и тот же объект, так и все любители мудрости (фило-софы) стремятся описать одни и те же философские истины.

Согласно этой теории, многие философы, пытающиеся описать идеальное Правосудие или идеальную Добродетель, подобны множеству художников, сидящих вокруг одного набора предметов и делающих множество разных, несовершенных набросков одного и того же натюрморта, или множеству людей, посмотревших один фильм и составляющих разные, несовершенные пересказы. Философы-цари, которые по очереди правят в гипотетическом платоновском государстве, должны быть согласны на 100 процентов, потому что их души пытаются создать законы, являющиеся набросками одного и того же совершенного правосудия, и мелкие разногласия будут исправляться так же легко, как два человека, обсуждая фильм, поправляют несовершенные воспоминания друг друга о нём. Если вы так представляете себе работу мышления — а так её представляли не только Фичино, но и большинство людей Возрождения, — тогда все мудрецы всех культур на протяжении всей истории несовершенно описывали одни и те же смутно прозреваемые универсальные истины, рисуя разные портреты одной и той же модели.

Это означает, что сравнение разных философий, в том числе нехристианских, ценно, потому что точки их совпадения будут самыми истинными: как если во многих версиях натюрморта повторяется один и тот же узор на вазе или та же странная двойная вишенка в чаше, вы знаете, что эта деталь должна быть реальной, раз она повторяется. Доступные первоисточники, казалось, подтверждали это: когда уманисти впервые за столетия прочли Плотина и Порфирия, они узнали идеи, поразительно похожие на идеи Фомы Аквинского. Как мог Аквинат так сильно совпадать с текстами, которых его век не знал? Очевидно, эти разные философы приближались к одной и той же боговдохновенной истине! (Сейчас мы говорим, что Аквинат почерпнул это из промежуточных источников, которых у уманисти либо не было, либо они их не читали, потому что те были написаны на отвратительной, уродливой средневековой латыни.)

Возвращаясь к образу собирания лоскутов разорванного платья госпожи Философии, мы видим, почему Фичино так взволновало, что кусочки Псевдо-Дионисия напоминали одновременно и Пифагора, и Августина. Мы видим, почему Пико пошёл дальше, ища истины у зороастрийских, еврейских и мусульманских авторов: ведь там, где лоскуты соединялись, где портреты или пересказы фильмов совпадали, проглядывали проблески совершенного Правосудия, совершенной Добродетели и совершенного Порядка. Выявив их, люди и наши правительства могли бы стремиться воспроизвести их как можно совершеннее в этом несовершенном мире, подобно тому как архитекторы возводят купола с окружностями не вполне совершенными, но достаточно совершенными, чтобы простоять тысячу лет. Pax Romana (Римский мир) был таким почти совершенным кругом, и новая эпоха мира, о которой молился Петрарка, казалась достижимой через античные источники, чья геометрия научила Флоренцию возводить купол, равный римскому Пантеону, и столь же правдоподобно могла научить их достичь и мира, равного римскому.

А как же моменты, когда античные источники противоречили друг другу? Или говорили вещи, несовместимые с христианством? Что ж, каждый художник, делавший набросок, был несовершенен, так что неизбежно должно было быть несколько случайных линий, которые были просто неверны, но их было мало, и большинство из них можно было разрешить с помощью искусства, которому Фичино и Пико научились, читая как схоластов, так и античных авторов: просто абелярить сильнее! Схоластика была мастер-классом по тому, как заставить два противоречащих авторитета согласиться. Аквинат умудрился втиснуть квадратный колышек Откровения в круглое отверстие Аристотеля; вы вполне можете добавить Коран, Эпикура и Орфические мистерии, если будете просто абелярить достаточно сильно!

Итак, Пико уселся за Абеляра так, как никто до него не «абелярил», изучая иврит и арабский. А рядом с ним Фичино уселся писать гигантский трактат о том, как исцелить христианство с помощью Платона. А Полициано уселся… развивать лингвистическую критику и разрабатывать методы различения разных эпох латинского стиля — что не имело к синкретизму ровным счётом никакого отношения. Потому что даже во Флоренции, где всё было странно, уманисти по-прежнему глубоко заботились о грамматике и стиле, и хотя Полициано обожал слушать, как Пико разглагольствует об ангелах, у него также была многолетняя вражда с отцом Алессандры Скала из-за латинского слова «комар». Как бы странно ни становилось во Флоренции, новое образовательное движение (привет, Кристеллер) и его одержимость латинским стилем оставались на месте.

Можно назвать эту одержимость стилем формой в ущерб содержанию, но это было не совсем так: форма была содержанием. В (платонической) эпистемологии той эпохи красота была инструментом, который Бог создал, чтобы привлекать душу к благородным вещам, так что красивое лицо или тело, прекрасный свет, блеск золота, подобный солнцу, звездная чистота драгоценных камней — всё это существовало, чтобы увлекать душу к размышлениям о небесном и обращать её ввысь, прочь от земной материи. Красота языка, поэзия — это были инструменты обучения, величайшие писатели — божественно вдохновлены Музами/Аполлоном/ангелами/Богом. Украшать истину великолепным языком значило добавлять золото и бриллианты к раке для мощей или украшать тело добродетельной женщины, как протестовавшая против законов о роскоши Никколоза Кастеллани Санути, которая предпочитала продвигать золотой век, будучи видимым воплощением добродетели, а не публикуя трактаты о ней. Для уманисти сосредоточенность на красоте была нормой, использование классиков — нормой, ожидание совместимости Платона с христианством — нормой. Но амбиция обратить всю Европу в грандиозный синтез всех религий, который реконструировал бы праверу, переданную от Адама, — это было на несколько шагов дальше тех классов зубрёжки, которые Роберт Блэк так ярко для нас реконструировал. Происходил ли радикальный синкретизм? Да. Было ли это нормой? Нет. Был ли это гуманизм? Это зависит от того, кого спросить.

«Фичино не был гуманистом», — однажды возразил мне друг на дебатах о гуманизме.

«А кем же он был?»

«Гуру».

С его лавровыми листьями и лирой он определённо был им, но разве статус гуру дисквалифицирует из гуманистов? Дисквалифицирует, но только если — вот в чём загвоздка — мы по-прежнему ожидаем, что гуманизм подразумевает секуляризацию.

Вы совершили ошибку, спросив учёного о теме её диссертации. Не волнуйтесь — это лучшая из ошибок.

Были ли в эпоху Возрождения атеисты?

Во времена Макиавелли? Да, определённо, абсолютно, на сто процентов, без сомнений — мы их нашли, у нас есть доказательства.

Отлично! Сколько?

Два.

Два — это не очень много.

Что ж, скорее всего, их было больше, возможно, намного больше, но когда вы просите стопроцентных доказательств, это на самом деле очень сложно[462].

Один из этих двоих — Макиавелли?

Нет, на самом деле. Для него у нас доказательств нет. Макиавелли определённо был радикалом, высмеивавшим официальную Церковь, но мы не можем доказать атеизм, и сам факт, что это так трудно доказать, стоит рассмотреть подробнее. Из тех двоих, для кого у меня есть доказательства, один — Рафаэль Франки, опубликовавший в 1504 году сборник упрощённых латинских пересказов Лукреция; его друг Джованбаттиста Пелотти после смерти Франки пошутил, что тот наверняка будет радушно принят в аду Эпикуром и Лукрецием, что сильно его удивит, потому что он в это не верил[463]. Другой — неграмотный венецианский работник по имени Гвидо Дона, выявленный бесценным ныряльщиком по инквизиционным архивам Николасом Дэвидсоном[464]. Доне было за семьдесят, когда в 1512 году венецианская инквизиция отдала его под суд за отрицание загробной жизни и того, что Бог сотворил вселенную. Если бы мы перескочили на три поколения вперёд, в 1570-е, я мог бы назвать ещё с десяток, но для поколений, на которых мы сосредоточились — Фичино, Полициано, Лоренцо, Макиавелли и Микеланджело — у меня есть только эти двое. Настоящих атеистов в эпоху Возрождения засечь очень трудно, и не по тем причинам, которые вы можете ожидать.

Разве не потому, что они все прятались от Инквизиции?

И да, и нет, как сказал бы Пьер Абеляр, — да, люди боялись преследований и осторожничали, высказывая радикальные убеждения, но также и нет, это лишь отчасти так. Другая причина в том, что в ту эпоху строгий атеизм очень трудно отличить для нас от других радикальных верований.

Под строгим атеизмом я подразумеваю то, что имеют в виду большинство современных людей, а именно: (1) отрицание существования любого божества и (2) отрицание бессмертия души. Но когда мы смотрим на процессы Инквизиции, где обвинение значится как атеизм, подробности обвинений включают огромный спектр вещей, не имеющих ничего общего с современным атеизмом: отрицание реального присутствия тела Христова в причастной облатке (пресуществление), отрицание существования колдовства и дьяволов, вера в то, что чудеса — это естественные явления, спланированные Богом, а не приостановка законов Природы, вера в то, что жизнь зарождается из мяса или почвы через процесс, подобный ферментации или появлению червей в сыре[465], вера в то, что только у хороших людей бессмертные души, а души плохих людей растворяются после смерти, вера в логическое доказательство Аристотеля, что мир вечен, вера в то, что папа — глава Церкви, невера в то, что папа — глава Церкви, чрезмерное количество секса, гомосексуальный секс, употребление свинины по пятницам, сочинение сатирических стихов, жизнь (это из процесса XVI века над некими коррумпированными монахами в Вероне) «как сыны беззакония, как эпикурейцы и лютеране», и, моё любимое обвинение в атеизме, беготня на улице без штанов с заявлением, что тебе плевать, что об этом думает Бог на небесах[466]. Множество атеистов отрицали бы чудеса, пресуществление или дьяволов, но то же самое делали бы деисты, лютеране, добрые католики — последователи Декарта, утверждавшие, что не существует силы на расстоянии, а следовательно, и колдовства, и всевозможные другие люди (включая пьяных голых бегунов), многие из которых всё ещё верили в некую форму божества и/или бессмертной души. Атеизм в ту эпоху был всеобъемлющим термином для верований, отклоняющихся от традиции, и даже для действий, бросающих ей вызов.

Списки «знаменитых атеистов» XVII–XVIII веков — своего рода сенсационная литература, вроде наших книг о серийных убийцах — включали не только таких фигур, как Эпикур, Лукреций, Макиавелли и Галилей, но также Мартина Лютера, Жана Кальвина, Магомета, Эразма, Пьера Абеляра (да, нашего Абеляра, который так старательно примирял святых, но ещё и занимался сексом с Элоизой!), множество других знаменитых радикальных теологов, а также Аристотеля, Овидия, Фалеса и таких людей, как папа Александр VI и римский император Калигула, которые попали туда за общую порочность, исходя из предположения, что они, должно быть, не боялись Бога, иначе не были бы такими плохими (оставляя в стороне тот факт, что Калигула считал себя богом, что несколько выходит за рамки определения атеизма у большинства современных людей). Та же логика, что греховная жизнь доказывает атеизм, всплывает в задокументированном случае 1471 года, когда принцесса Ипполита Мария Висконти Сфорца попросила священника в Неаполе помолиться за душу её убитого брата Галеаццо Марии, и священник был потрясён просьбой молиться за человека, который «боится Бога не больше, чем эта стена»[467]. В, пожалуй, самом великолепном примере Джон Мильтон в «Потерянном рае» называет Люцифера и мятежных ангелов «атеистической сволочью», хотя они ангелы, так какого же (блин) тогда означает атеист, если им может быть Люцифер, который на предыдущей странице разговаривал с Богом!

Ответ в том, что атеизм в ту эпоху часто означал отворачивание от Бога, как это сделал Люцифер. В основе лежала логическая цепочка, которая не прошла бы строгие стандарты «Органона»: (1) Страх перед адом побуждает людей к хорошему поведению. (2) Эти люди совершают дурные поступки. (3) Эти люди не боятся ада. (4) Эти люди, должно быть, не верят в Бога. Огромная доля обвинений в атеизме в ту эпоху выдвигалась против того, что учёные теперь называют практическим атеизмом, то есть людей, ведущих скандальную или распутную жизнь, имеющих много секса или ведущих себя дико, так что, в глазах их современников, они вели себя так, будто Бога не существует. Обсуждения атеизма в XVI–XVII веках говорят, что это самый распространённый вид, и что такие люди в глубине души верят в Бога, но желают, чтобы Бога не было. Блестящий историк антиатеизма Кеннет Шеппард цитирует уморительный памфлет середины XVII века, сетующий, что «миллионы атеистов» наводняют улицы Лондона (население которого в то время не превышало 400 000 человек), — явление, которое памфлет объяснял танцами, кафе, театром, напитками крепче пива и всеми традиционными вещами, которые развращают нынешнюю молодёжь[468].

Другую форму атеизма, в которую верили в то время, можно назвать глупым атеизмом, который в современности мы бы поняли как психическое заболевание или интеллектуальную неспособность: опираясь на библейский стих «сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“», люди считали, что простое наблюдение закономерностей в Природе делает существование Разумного Творца очевидным (у лесных животных — лесной камуфляж), но что интеллектуальная неспособность может привести к тому, что конкретный индивид окажется не в состоянии прийти к такому выводу.

Третью форму атеиста, описываемую в то время, можно назвать злонамеренными атеистами: нечестивцами, которые намеренно, из злобы или дьявольского вдохновения выдвигали аргументы, подрывающие веру, — именно так слово атеист применяли к Лютеру, отрицавшему пресуществление, или к учёным-экспериментаторам, отрицавшим колдовство, поскольку отрицание пресуществления могло ослабить доверие людей к таинствам, а значит, и к присутствию Бога, а учение об отсутствии колдовства могло заставить людей усомниться в существовании дьяволов, затем — ангелов, а затем — и Бога.

И наконец, крайне, крайне редко в тот период встречаются отдельные намёки на то, что, помимо орд практических атеистов или глупых атеистов, существовали и некоторые книжные неудачники, которые прочли столько тайных фолиантов, что их разум помутился, или, что более вероятно, подобно доктору Фаусту, они столкнулись со слишком большим количеством земных и дьявольских искушений и потерялись в собственных магических/научных/тайных силах, отвратив душу от Бога. В самом деле, в «Докторе Фаусте» Марло именно книги напрямую завлекают его в дьявольский договор:

когда Мефистофель предлагает ему новые книги, а его Добрый Ангел увещевает:

Но, увы, душа Фауста настолько обращена вниз его любовью к книгам, что он не может молиться. Эта, предположительно, редчайшая категория — атеизм, вызванный слишком большим количеством книг, — единственный тип, который современный человек назвал бы истинным атеистом.

В эпоху, чьи запутанные определения делают и Мартина Лютера, и подавляющее большинство современных христиан атеистами, мы не можем использовать слово атеист ни в одном тексте как указание на атеизм в нашем понимании. И заметьте, что все мои примеры в предыдущих абзацах относятся к 1600-м и 1700-м годам, несколько — к самому концу 1500-х; в 1400-х — начале 1500-х (во времена от Бруни до Микеланджело) мы встречаем это слово гораздо реже. Что изменилось? Главным образом, один Мартин Лютер прибил девяносто пять тезисов к двери в 1517 году, так что к 1560-м Европа представляла собой гигантский хаос конкурирующих христианств, каждое из которых было параноидально настроено против вторжения соперников. Внезапно многие доктринальные позиции стали характеризоваться их противниками как «атеизм». Католики называли лютеранские или кальвинистские позиции атеизмом, потому что они подрывали отдельные доктрины, в то время как протестанты и англикане часто характеризовали поддержку папства как атеизм, утверждая, что поддержка столь коррумпированной версии христианства подрывает его авторитет.

Таким образом, начиная с 1550 года, огненный шквал обвинений в атеизме обрушивался на любого, кто предлагал убедительный альтернативный ответ на какой-либо вопрос, традиционный ответ на который зависел от Бога. Этот шквал обрушивался даже если данный автор никогда не отрицал божественность или душу, чего, как правило, и не делал. Лютер, говорящий, что нам не нужны помазанные священники, — атеизм. Лукреций, говорящий, что космос мог сформироваться благодаря физическим принципам атомов, — атеизм. Деисты, утверждающие, что одного Разума достаточно, чтобы научить людей этике без Откровения, — атеизм. В 1600-х годах Томас Гоббс вызвал один из таких огненных шквалов, когда его «Левиафан» предположил, что доцивилизованное человечество, живущее в войне всех против всех, могло бы через Разум и личный интерес объединиться и развить общество. До Гоббса в Европе не было иного объяснения возникновения правительства, кроме того, что его установил Бог, и не было иного объяснения, что должно скреплять людей, кроме страха перед божественным наказанием. Гоббс не говорит: «Бога нет», но он говорит: «Правительство возникло без участия Бога», отрицая божественное сотворение закона — ту самую панель «Опьянение Ноя» на потолке Сикстинской капеллы, которую христианство эпохи Боевого Папства считало столь же важной для Творения, как «Да будет свет» или изгнание из Эдема. Это была политическая теория, которую мог бы использовать атеист, дающая атеизму ответ, и тем самым настолько ужаснувшая Англию, что правительство усилило цензуру, специально нацелившись на «Левиафана Великого», как называли Гоббса в листовке 1679 года, празднующей его смерть:

и это о том же Гоббсе, который посвятил целую книгу «Левиафана» защите Англиканской церкви от католицизма.

И посреди всей этой неразберихи — да, атеизм и связанные с ним убеждения были во многих местах вне закона, и за них могли отдать под суд, подвергнуть цензуре, оштрафовать, заключить в тюрьму, казнить, так что существовало давление, заставлявшее молчать.

Как же в таком хаосе паранойи и молчания искать настоящих, по современному определению, атеистов? Этот вопрос я задавала себе, когда, будучи восторженным аспирантом, отправилась в архивы на поиски атеистов, следуя примеру моего любимого университетского наставника Алана Ч. Корса[470].

Меня (и до сих пор) завораживает досовременный атеизм, и я дорожу каждой его крупицей. Досовременный атеизм очень отличается от современного. Почему? Потому что у него не было науки на его стороне. У современного атеизма есть совершенно стройная система с хорошими объяснениями практически всего, так что современный атеист может переложить бремя доказательства на теизм — пусть-ка тот докажет существование божества. До наступления современности всё было не так.

У средневековой и ренессансной Европы были вполне респектабельные ответы на большинство научных и социальных вопросов — вот только все они завязаны на Бога. Возьмём, к примеру, гравитацию. Небесные тела движут ангелы. А что касается того, почему одни земные предметы падают, а другие поднимаются: предметы, морально ущербные, падают вниз, к Сатане (в ад, в центре Земли), а морально превосходные возносятся вверх, к Богу на небесах, расслаиваясь на естественные уровни, как масло и вода. Камни тонут в воде, потому что вода превосходит землю; горячий воздух поднимается, потому что огонь превосходит воздух; добродетельные люди попадают в рай, потому что добрые души лёгкие, а грешные души тяжелы от грехов, которые увлекают их в соответствующий тяжести грехов круг ада — девять кругов, разделённых слоями, как проба крови в центрифуге. Бог также основал первые общества, даровал первые законы, создал первые языки, обеспечил интерфейс между сознанием и телом (спасибо Фоме Аквинскому) и вызывал взлёт и падение империй — и всё для того, чтобы сообщить Свою Волю. Если бы кто-то захотел быть атеистом в Средние века, ему пришлось бы отбросить 90 процентов всей науки и социальной теории, а на вопросы «Почему камни тонут?», «Как движутся планеты?», «Откуда взялся мир?» или «Как сознание соединяется с телом?» отвечать: «Понятия не имею».

Отворачиваться от ответов очень трудно, и отчасти поэтому изучение атеизма так тесно связано с изучением философского скептицизма — то есть философий, утверждающих, что мы не можем понять основы бытия. Только совсем недавно у атеистов появилась роскошь одновременно отрицать Бога и всё равно иметь чёткую, техническую модель вселенной. Ранним атеистам приходилось принимать жизнь без ответов. В этом смысле атеизм в 1400-х или 1500-х годах находился в положении современного креационизма: он требовал верить во что-то настолько сильно, что ты готов отвернуться от понимания мира, разделяемого почти всеми, даже если у тебя нет внятной альтернативы. В досовременном атеизме есть хрупкое мужество — когда читаешь кого-то вроде Дидро (1713–84), одного из первых атеистов, писавших о своём атеизме напрямую, а также мою первую историческую любовь, моего первого контактного досовременного атеиста, из-за которого я захотела посвятить годы жизни тому, чтобы узнать больше о таких, как он[471]. Дидро чувствует, что бремя доказательства лежит на нём, и свободно признаёт, что не может с ним справиться: без Разумного замысла у него нет хорошего объяснения тому, как звёзды начали двигаться и почему у лесных зверей лесной камуфляж; он просто оглядывается вокруг, и мир, который он видит — со случайными встречами и переплетёнными жизнями, — не кажется ему написанным по сценарию какого-то Провидения или Творца. Атеизм Дидро — это не самоуверенный атеизм современного человека, вооружённого научными ответами, а робкий, нежный атеизм, пробивающийся, как крокус сквозь снег, с одной лишь интуицией в подкрепление своей радикальной позиции. Принять такой атеизм было очень трудно. Собирать идеи, способные заполнить пробелы, оставленные удалением Бога из науки — теории, которые могли бы объяснить, как движутся звёзды или как животные вписываются в свою среду, — могло облегчить эту задачу.

Натуралистические теории, модели Природы как самоуправляемой, а не управляемой божеством, существовали с античности — например, атомизм Демокрита и Эпикура, утверждавший, что вещества — это случайные скопления, свойства которых возникают из крошечных невидимых атомов. Но такие модели ещё не были системами. Античные атомисты не могли предоставить ни схем космоса, ни правил физических свойств, объясняющих множество явлений; они предлагали лишь догадки: «Может быть, молния — это облака, трущиеся друг о друга и создающие статическое электричество?» — без каких-либо физических законов, которые связали бы теорию о молнии с теориями об эрозии или испарении. У них не было ничего достаточно детального, чтобы позволить делать расчёты или проверять теории, как это делал Ньютон, и никаких систематических биологических принципов, объясняющих закономерности в природе, как у Дарвина.

В «О природе вещей» Лукреция — нашем самом полном античном источнике по атомизму — постулируется, что в начале были атомы, хаотически сталкивающиеся в пустоте, но не даётся объяснения, откуда они взялись, как обрели движение или каков источник знаменитого отклонения (clinamen), которое, по словам Лукреция, делает их движение хаотичным и не позволяет вселенной быть детерминированными бильярдными шарами на столе. Лукреций также сообщает, что Эпикур считал, будто у многих атомов есть маленькие крючки, которые заставляют их сцепляться в миры, что существует множество миров, подобных нашему, и что все животные, которых мы видим, приспособлены к своей среде, потому что выжили только животные, приспособленные к своей среде; но он также говорит, что новые виды больше не возникают, потому что Земля пережила менопаузу и больше не выращивает из земли гигантские плаценты — откуда раньше и брались новые виды (так близко и всё же так далеко…). У классического атомизма было множество предположений, но не было системы — ничего такого, что заставило бы многие вещи сходиться воедино, как законы Ньютона. Обсуждая такие вопросы, как разная длина дня и ночи, Лукреций не говорит: «Это X»; вместо этого он приводит от трёх до пяти разных объяснений: «Это может быть X, или Y, или Z, или что-то ещё!» Этого достаточно, чтобы убедить вас, что это могут быть атомы, а не бог/ангел, но божественные решения были единственными, которые были разработаны настолько, чтобы иметь схемы и правила и составлять связное целое. Атомизм не был полностью удовлетворительным — пока нет. Но он был частично удовлетворительным, так что…

Значит, мы можем использовать его как приманку!

Таков был план моей диссертации. Мои драгоценные домодерные атеисты прятались, маскировались, но, как и дорогой Дидро, жаждали науки, способной объяснить порядок, который они наблюдали в мире, без божественного замысла. Следовательно, они должны были стекаться к атомизму Лукреция, словно олени, выманиваемые из укрытия солонцом. Если бы я посмотрела на тех, кто владел, читал, редактировал, обсуждал, цитировал или печатал Лукреция, если бы я охотилась за пометками на полях их экземпляров, я бы увидела, как ренессансные атеисты — предшественники моего дорогого Дидро — взаимодействовали с наукой, которая, хоть и бессистемно, предлагала им лучшие из доступных на тот момент инструментов для понимания мира без божества.

Я позаимствовала этот приманный подход — отслеживать текст, который мог бы понравиться атеисту, — у историков, которыми восхищалась: Алана Ч. Корса, Николаса Дэвидсона, Майкла Хантера, Дэвида Вуттона. Они красноречиво писали о том, что большинство наших историй атеизма — очень, очень плохи. Ни один исторический вопрос не является по-настоящему нейтральным, но изучение атеизма (и его родственников: скептицизма, деизма, радикального инакомыслия и свободомыслия) особенно заряжено, потому что сохранять беспристрастность здесь совершенно невозможно. Существование или несуществование божества — ставки высоки и личны для каждого из нас, что мешает историкам обсуждать это спокойно. Серьёзные попытки написать историю атеизма, а не просто триллеры о Калигуле и кровожадных макиавеллистах, начались в конце девятнадцатого века, но они и не пытались скрывать свои предубеждения, предлагая совершенно противоречивые анализы одного и того же процесса: одни давали мрачные описания того, как беды современной эпохи вызваны секуляризацией, другие — триумфальные описания того, как её великие достижения вызваны секуляризацией, третьи — гибридные, в которых секуляризация была злом и бедствием, но вызвана коррупцией [либо католицизма, либо протестантизма] и счастливо побеждалась [другим]. Историография двадцатого века пытается быть более объективной, и я бы сказала, что мы на 90 процентов объективнее наших предшественников из 1800-х, но даже в нашем веке можно встретить очень сильные утверждения: либо «Все важнейшие деятели Ренессанса были атеистами!», либо, наоборот, «В эпоху Возрождения атеизма не было вообще, это был золотой век ортодоксии, и весь атеизм — вина [Реформации/Контрреформации/Просвещения и т. д.]!»[472]

Даже когда мы стремимся избегать таких предубеждений, у всех историков атеизма, как «за», так и «против», есть одно неизбежное искажение: мы ищем атеизм. Мы радуемся, если находим его, поэтому склонны принимать любой намёк за да, как наблюдатели за китами могут принять любую тёмную фигуру за тот самый неуловимый горбатый силуэт. Зная, что атеист не признается в документах, естественно пытаться читать между строк, видеть намёки на инакомыслие в подтексте трактата или принимать умеренное проявление интереса — например, чтение Лукреция — за доказательство скрытого атеизма. Внимательное чтение — действительно единственное место, где мы можем ожидать найти такие радикальные идеи, выраженные чернилами, но это чревато ложными срабатываниями. Да, существовала цензура, но отсутствие доказательств — это не доказательство атеизма, рационализма или современности. Как выразился бесценный Люсьен Февр в книге «Проблема неверия в XVI веке», мы, современные люди, обречены видеть этого редкого зверя — атеиста — за каждым тёмным углом[473]. Мы видим его, потому что хотим видеть.

Именно чтение Февра породило мою диссертацию, поскольку он предложил вместо чтения между строк ограничиться поиском среды обитания, способной поддерживать скрытого атеиста; как говорит Февр, только тогда мы можем с уверенностью сказать, что нашли его, а не его тень[474]. Под средой обитания Февр подразумевал другие идеи, связанные с атеизмом, которые делают атеизм более лёгким и устойчивым — идеи вроде атомизма. Среда подходит для атеистов, если в ней есть доступ к новым научным теориям: атомизм, вакуум, гелиоцентризм, всё, что делает Природу более самодостаточной и менее зависимой от божественного действия. Среда подходит для атеистов, если она богата теологическими вызовами: нападки на бессмертие души, на чудеса, на Провидение, на ангелологию, всё, что уменьшает частоту, с которой Бог оказывается ответом на какой-либо фундаментальный вопрос. Среда подходит для атеистов, если она богата античными текстами, предлагающими альтернативы христианству: Эпикур, Лукреций, Платон, пифагорейские фрагменты, скептические диалоги Цицерона, книги, которые невинный Петрарка велел своим друзьям найти для исцеления христианской веры, а в них оказались десятки несовместимых альтернатив. Там, где мы находим эти вещи в высокой концентрации — на книжных полках наших уманисти! — там могут процветать атеисты. Лукреций с его атомизмом был лучшим из солонцов.

Итак, я предложила провести годы аспирантуры, прочёсывая экземпляры Лукреция: от двух средневековых копий до примерно пятидесяти ренессансных рукописей, сохранившихся после того, как Поджо нашёл его в 1417 году, и до тридцати печатных изданий, выпущенных к 1600 году. Я живо помню, как только выбрала свой проект и пришла на небольшую вечеринку в доме моего научного руководителя, где встретила Брайана Копенхейвера. Я была так потрясена (его имя было повсюду в списке литературы к моему магистерскому экзамену!), что сердце колотилось, и я чувствовала, что несу какой-то бред (привет, синдром самозванца), но когда я упомянула, что к 1600 году было тридцать изданий Лукреция, Брайан Копенхейвер счёл это чрезвычайно захватывающим! Это была первая вещь, которая заставила меня осознать, что моё исследование может быть на самом деле важным. И он был прав: тридцать изданий до 1600 года означали (тиражи от 300 до 1500 экземпляров), что в Европе до 1600 года, вероятно, было 30 000 экземпляров Лукреция! Тридцать тысяч потенциальных атеистов!

Но вы нашли только двух?

Да. И нет.

Я обнаружила закономерности и момент перемены — не там, где ожидала, не во Флоренции 1400-х годов, в тех гуманистических кругах вокруг Поджо, Бруни, Салютати, Пико и Полициано, и даже не в кризисе Итальянских войн. Я нашла его в 1570-х годах, через сорок лет после смерти Макиавелли, когда Галилей, Шекспир и Фрэнсис Бэкон были мальчишками. Это всё ещё Возрождение, так что разница между 1417 и 1570 годами может показаться невелика, но если бы какой-нибудь будущий историк взахлёб писал, что однополые браки легализовали в 1860-х, и утверждал, что движение за однополые браки определило девятнадцатый век, этот историк был бы, пользуясь научным термином, неправ. В 1800-х действительно произошли важные сдвиги в отношении к сексу и гендеру, которые помогли проложить путь к равенству браков, но это не то же самое, что однополые браки как определяющий дух 1800-х. Вот так и я: то, что ожидала найти в 1420 году, нашла в 1570-м, и когда вернулась из архивов домой и сравнила свои находки с работами других исследователей, сосредоточенных на атеизме, всё сошлось.

Что это были за закономерности и перемена?

Закономерности заключались в том, какие пометки читатели оставляли на полях Лукреция и какие разделы текста они обычно отмечали. De rerum natura — длинная поэма с массой разного содержания: не только атомизм и отрицание души, но и названия растений, изображения языческих обрядов, поэтические описания богов и нимф, любовная сцена, милые греческие прозвища для подружки, рассуждения о болезнях, чуме, пьянстве, эпилепсии, астрономии, размышления о добродетельной жизни, дружбе, развитии человеческой цивилизации от примитивного пасторального золотого века к предметам роскоши и войнам из-за них, а также несколько стихотворных строк, заимствованных (украденных) Вергилием. Разделы, которые должны отмечать мои любимые атеисты, — это технические научные пассажи, атомистические рассуждения о том, как функционируют ночь, день, испарение, зрение и т. д., и описание во II книге того, как атомы сбиваются в пустоте, и отклонения.

К моему удивлению, из 300 экземпляров лишь пара была серьёзно аннотирована в этих местах, и большинство владельцев написали рядом с ними что-то вроде «opinio non Christiana» (нехристианское мнение) и «absurditas in sententia» (абсурдно полагать)[475]. Пометки, которые я всё же нашла, группировались в начале (наши предки тоже не дочитывали книги до конца), вокруг ярких поэтических описаний, рассуждений о добрых римских нравах, строк, скопированных Вергилием, редкой лексики, случайных фактов об античности вроде обрядов Кибелы, чумы (актуально в то время) и, прежде всего, любовной сцены (актуально всегда). Среди сотен анонимных аннотаторов даже экземпляры, помеченные знаменитыми руками — Поджо! паннормиты! — не проявляли никакого интереса к атомистическим пассажам. Помпоний Лет (преследуемый радикал, заточённый папой в тюрьму!) аннотировал весь текст очень тщательно, сосредоточившись на… языке: причастиях, отложительных глаголах, архаичных формах, редких существительных, стяжениях — всё это была филология, попытка выработать техническую лексику, которая позволила бы уманистам когда-нибудь обсуждать науку, не прибегая к дурной средневековой латыни, которой схоласты пользовались для таких бесед, но подчёркивать изящные классические слова для «цыплёнка», «белого» и «непрерывно», игнорируя атомы, было разочарованием[476]. Есть также манускрипт в Падуе (этом буйном гнезде ереси!) с точками рядом с несколькими строками, и после нескольких дней попыток понять, почему автор выбрал именно эти строки, я осознала, что это строки, в которых переписчик ошибся, так что в стихотворном размере было неверное число долей. Это были не следы радикалов, потянувшихся к атомистической соляной жиле Лукреция, — это были учителя латыни, вдохновлённые добрыми римскими нравами, латинской лексикой и «словами, что жалят и кусают».

Перемена, которую я обнаружила, — это 1570-е годы. Внезапно появилось множество пометок, сосредоточенных на медицинских деталях, испарении, астрономии, даже на атомах, тогда как заметки о грамматике и римских нравах сошли на нет. Это были не экземпляры, напечатанные в Италии; центр книгопечатания к 1550-м годам переместился в Париж и Амстердам, обслуживая крупные университеты и торговые сети, которые развозили книги по морю, рекам и на повозках через разраставшиеся европейские империи. Вот они, мои пытливые научные умы, — не сосредоточенные на атомах, но хотя бы отмечающие медицинские и научные вещи. И когда я просмотрела работы других историков, так и есть: в исследованиях Ника Дэвидсона по архивам Инквизиции обнаружились десятки примеров из 1570–1590-х годов атеистов, которые недвусмысленно высказывали отрицание Бога, а во времена Макиавелли — только упрямый, неграмотный Гвидо Дона.

Что же тогда стало причиной перемен, а не раньше или позже? Многое: одни факторы знамениты (Реформация, открытие Нового Света, микроскоп), другие — более малоизвестны (изменения в книгопечатании, ботанике, тактильном восприятии), а некоторые — дело рук наших уманисти (наводнивших Европу тысячами копий нехристианской классики — и это многое изменило!). Но поскольку всё это знаменует собой завершающие стадии того, что мы называем Возрождением, прежде чем к ним обратиться, нам нужно пристальнее вглядеться в две занозы.

Первая заноза — вопрос, который, возможно, уже вертится у вас на языке; мне его задавали десятки раз, с самой первой моей робкой презентации в Исторической лаборатории (с бабочками в животе) на моей первой конференции: «А что, если эти читатели Лукреция интересовались атомизмом, но намеренно не помечали соответствующие отрывки из страха перед Инквизицией?»

Вторая заноза (к ней мы перейдём, как только я дам ответ на первую, который вынашивала десять лет) состоит в том, что существует один ранний экземпляр Лукреция (1490-х годов), чьи маргиналии выделяются на фоне остальных: его читатель не отмечал грамматику или строки из Вергилия, а сосредоточился на разделах Книги III, где излагаются технические основы атомизма, и на полях возле объяснения знаменитого случайного отклонения материи — того самого, которое другие помечали как «абсурдное допущение», — этот учёный написал, совсем как современный человек: «это движение изменчиво, и отсюда проистекает свободная воля». И этот экземпляр принадлежал Макиавелли.

Что, если читатели Лукреция в эпоху Возрождения избегали комментировать атомизм, чтобы уйти от инквизиции?

Мой ответ: если бы вы боялись, что вас привлекут за хранение запрещённых наркотиков, стали бы вы тщательно прятать крошечный тайник с контрабандными канадскими обезболивающими, но оставлять огромный пакет кокаина на кухонном столе? Нет? Тогда, если бы вы боялись инквизиции, стали бы вы аккуратно избегать ставить точки на полях рядом с атеистическими пассажами Лукреция, но публиковать трактат, открыто проповедующий то, что инквизиция считала куда хуже атеизма?

У инквизиции эпохи Возрождения были свои приоритеты. Атеизм стоял среди них низко: его преследовали, но он был далеко не так важен, как множество других ересей — от отрицания непорочного зачатия Девы Марии до чтения Библии в несанкционированных переводах и так называемого «иудействования», то есть смешения иудейских практик с христианством. Лютеранство и кальвинизм, когда они появились, делали любого атеиста мелкой новостью. Специалист по римской инквизиции Кристофер Блэк приводит отличные цифры: изучая записи инквизиции из Венеции и Фриули с 1547 по 1585 год, он обнаружил 717 дел о лютеранстве, плюс 37 об анабаптизме, 12 о кальвинизме и 68 о пропаганде различных запрещённых богословских идей — в общей сложности более 800 человек, привлечённых к суду за запрещённые варианты христианства[477]. При этом 59 человек преследовались за колдовство, 34 за «иудействование», 10 за «магометанство», то есть мусульманское влияние, 15 за вероотступничество (обращение, а затем отпадение), 21 за смутное безбожие и только один за атеизм (0,001 процента). С 1591 по 1620 год в Неаполе было 489 обвинений в колдовстве, 86 в еретических богословских утверждениях, 73 в двоежёнстве, 67 в магометанстве, 43 в лжесвидетельстве, 32 в богохульстве, 18 в протестантизме, восемь в атеизме и девять в хранении запрещённых книг[478]. Атеизм был целью для инквизиции, но стоял далеко внизу списка. В буквальном списке — печально известном Индексе запрещённых авторов — Лукреций даже не значился в 1500-х годах. Атеизм не был на виду. В версиях Индекса середины XVI века имена действительно опасных авторов печатались заглавными буквами, и все они — богословы: Лютер, Кальвин, Цвингли, множество ныне забытых протестантских проповедников; даже Старина Ник не удостоился заглавных букв!

Интерес инквизиции к преследованию тех или иных вещей шел волнами — в зависимости от того, что в данный момент тревожило власти. Когда у руля стояли Фердинанд и Изабелла Испанские или другие особенно тревожные правители, они заваливали инквизицию деньгами и отправляли ее выискивать то, чего боялись, вызывая чудовищный всплеск преследований какой-то одной вещи, например «иудействования». В следующее десятилетие — новый король, новая цель. Цифры Блэка это наглядно показывают. Инквизиция в испанской Сицилии выдвинула 2080 обвинений в «иудействовании» между 1501 и 1550 годами, но после 1550 года они внезапно упали с тысяч до десятков, когда страхи и преследования переключились на мусульман[479]. После 1600 года целью стали уже не мусульмане, а колдовство. Если заглянуть еще дальше в прошлое, были средневековые моменты, когда (тогда еще новая) инквизиция устраивала всплеск преследований определенных групп, например вальденсов, другие моменты, когда она запрещала Аристотеля, и другие моменты, когда она любила Аристотеля, но запрещала иное. Это продолжалось и в Новое время, когда Церковь и инквизиция переживали периоды нацеливания на марксизм или дарвинизм.

В рамках этой закономерности обвинения инквизиции, связанные с наукой и философией, — такие как дела Бруно, Галилея и Кампанеллы — тоже были волной, все они сгруппированы в пределах десятилетия около 1600 года, и всего было около дюжины процессов за всю историю инквизиции, которые действительно касались науки и материализма, в сравнении с десятками тысяч за лютеранство, колдовство, «иудействование» и т. д.[480] Процессы Галилея и Бруно были аномалией, а не нормой, какой их часто выставляют, частью кластера вокруг 1600 года, и даже тогда было много вещей, которые могли навлечь на вас немилость инквизиции гораздо быстрее, чем упоминание атеизма или Лукреция. Как указал Николас Дэвидсон, допрос Джордано Бруно перед его осуждением был сосредоточен на его радикальных взглядах на Аристотеля, а не на его интересе к атомизму или множественности миров, и единственный раз, когда Лукреций упоминается в материалах его процесса, — это когда сам Бруно привел Лукреция, чтобы с ним не согласиться; инквизиция вообще не упоминала ни Лукреция, ни атомизм, ни атеизм[481].

Мы также должны понимать, что инквизиция эпохи Возрождения не была всесильной, всевидящей оруэлловской полицией мысли; она стремилась быть таковой, утверждала, что она такова, но ее внутренняя работа показывает, что она постоянно чувствовала себя недоукомплектованной и недофинансированной, растягивая свои скудные ресурсы, чтобы сдержать то, что она считала лавиной угроз. Инквизиторам приходилось договариваться с местными властями о ресурсах, о часах работы полиции и тюремных камерах; им приходилось договариваться с Римом или епископами о разрешениях, персонале и жалованье; им приходилось конкурировать с местными религиозными властями за право последнего слова; это был хаос. Когда правительство или правитель были полны энтузиазма использовать инквизицию как инструмент против своих мнимых врагов (вспомните Фердинанда и Изабеллу), у инквизиции было много ресурсов, и она могла преследовать столько людей, сколько корона могла финансировать, но когда государство было безразлично, или местный епископ был строптив, или покровитель хотел защитить клиента, инквизиция могла быть совершенно бессильна. Так же, как Людовико Сфорца и Франческо Гонзага могли открыто практиковать содомию при своих дворах без последствий, если вы были достаточно близки к могущественному покровителю вроде Лоренцо Медичи, вы могли даже (привет, Пико) опубликовать 900 тезисов, объединяющих все мировые религии, и все равно получить помощь и защиту. Когда инквизиция начала принюхиваться к Фичино, в основном именно архиепископ Флоренции заставил их отступить — архиепископ Ринальдо Орсини, чье влияние в Риме охраняло клиентов Медичи благодаря браку Лоренцо: старый добрый патронаж. Епископы и другие местные церковные чиновники обычно могли отменять решения инквизиции, так что если цензор инквизиции отказывал вам в разрешении на публикацию, вы могли пойти к епископу, как ребенок, получивший «нет» от мамы, а потом просящий у папы. Даже когда инквизиция была в самом разгаре, арестовывая и убивая тысячи, внутренние документы всегда показывают, что инквизиторы чувствуют, что у них недостаточно власти, не говоря уже о времени или ресурсах. Инквизиция была ужасно разрушительна, ответственна за сотни тысяч смертей и периодические настоящие царства террора, но она не была бесконечной; она выбирала свои битвы, расставляя приоритеты среди угроз, которые считала наиболее важными. Атеизм она не выбирала.

Почему инквизиция не беспокоилась об атеизме? В основном потому, что он был настолько радикален, что они считали, что ни один здравомыслящий человек не воспримет его всерьез. Атеизм не мог даже объяснить, как движутся планеты, или как работает познание, или почему все животные приспособлены к своей среде обитания. Даже если у лукрецианского атомизма были предположения о таких вещах, как погода и испарение, у него не было доказательств для этих предположений, и у Лукреция не было ничего для больших вопросов разумного замысла. Возвращаясь к «сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“», они думали, что только глупец может рассматривать мысль о том, что Бога действительно нет. Отсутствие ответов у раннего атеизма означало, что он не рассматривался как реальный конкурент. Единственными людьми, которые могли бы соблазниться им, с точки зрения той эпохи, были бы глупец или кто-то принципиально порочный, кто надеется, что Бога нет, потому что боится наказания, — обе эти категории были людьми, о которых Церковь не заботилась. Церковь эпохи Возрождения считала, что подавляющее большинство людей попадет в ад; ее работа заключалась в том, чтобы заботиться о добродетельном меньшинстве, у которого был реальный шанс попасть в рай. Любой, кого мог соблазнить атеизм, уже был потерянным делом — будь то из-за глупости или природной порочности. Опасными позициями, теми, о которых беспокоилась инквизиция, были те, которые могли соблазнить благочестивых. Дьявол, цитирующий Писание, искушающий и сбивающий с пути монахов и монахинь, благочестивые «заблуждения» Лютера, Кальвина и их последователей — вот какие угрозы могли смутить и навредить пастве, которую, как верила Церковь, она могла защитить. Атеизм мог ввести в заблуждение только тех, кто уже был на широкой и легкой дороге в адский огонь.

Кроме того, копнув глубже, я узнала, что даже если бы инквизиция собиралась просматривать ваши книги в поисках признаков атеизма, ваш Лукреций — это не то место, где бы они искали. В 1516 году (через столетие после возвращения Лукреция) Пьетро Помпонацци — профессор в Падуе, под защитой Венеции — был осужден инквизицией за свою работу De immortalitate animi («О бессмертии души»), в которой утверждалось, что бессмертие души не может быть доказано, на основании гетеродоксальных прочтений Аристотеля и Ибн Рушда, средневекового мусульманского комментатора Аристотеля, известного в Европе как Аверроэс, или как Комментатор, непревзойденный по влиянию, как Аристотель был Философом. Допрос Джордано Бруно на процессе тоже был сосредоточен на его радикальном использовании Аристотеля. Напротив, в 1557 году Микеле Гислиери (еще не папа Пий V), один из архитекторов фазы книжной цензуры инквизиции, написал письмо о том, что такие книги, как Лукреций, «Неистовый Роланд» и «Декамерон», безвредны, потому что все знают, что их нужно читать как «простые басни», наслаждаясь их красотой, но никто не ожидает, что атомы будут восприниматься серьезнее, чем гиппогриф из «Неистового Роланда» и призрак святого Мерлина[482].

Вооружившись этими подробностями об отношении инквизиции, я затем изучила жизни всех известных нам людей эпохи Возрождения, которые (А) попали в неприятности и (Б) читали Лукреция. Я обнаружила, что они всегда попадали в неприятности из-за вещей, которые не были чтением Лукреция, но находились гораздо выше в списке самых разыскиваемых инквизицией, чем атеизм. Поэтому, когда люди спрашивают: «Разве они не избегали делать пометки на полях из страха перед инквизицией?» — я обращаюсь к своей аналогии о том, как прятать канадские обезболивающие, оставляя кокаин на столе.

Марсилио Фичино читал Лукреция и попал в неприятности с инквизицией… за публикацию книги по магии о том, как вызывать и управлять ангельскими духами, в которой описывалась вера в реинкарнацию — это было гораздо выше в списке тревог инквизиции. Пико попал в неприятности с инквизицией… за гибридизацию всех мировых религий — это было очень-очень высоко в списке тревог инквизиции (помните, как мы видели сотню процессов за «иудействование» на каждый процесс за атеизм?). В 1575 году Спероне Сперони — ученик Помпонацци — был донесён инквизиции за свой Dialogo d’amore, в котором содержался лукрецианский контент… а именно сцена секса. Неприятности вызвала порнография, а не атомы. Бартоломео Скала — потрясающий папа нашей Алессандры Скалы — читал Лукреция и попал в неприятности… из-за связей с Медичи, и это не имело никакого отношения к его радикальным лукрецианским идеям[483]. Помпонио Лето был крупным читателем Лукреция; он воспроизводил языческие религиозные обряды, заставлял студентов называть себя pontifex maximus и тусовался с антипапскими фигурами вроде Бартоломео Платины, 1421–1481 (чьё протестное бдение против папы едва не спровоцировало церковный собор); когда Лето арестовали в 1466 году, обвинения были в содомии, языческом поклонении и заговоре против папы — стал бы человек, который открыто разгуливал по Риму в одежде языческого жреца Аполлона, тщательно подавлять все намёки на скрытый атеизм в своих маргиналиях к книге, которую инквизиция считала «просто басней»? Шипионе Капече, опубликовавший дайджест Лукреция под названием De principiis rerum, публично поддержал несколько позиций Мартина Лютера (несовместимых с атеизмом) и был вынужден бежать из дома за поддержку протестантизма — это поступки тайного атеиста? Другой крупный комментатор Лукреция, Аонио Палеарио, был сожжён на костре в 1570 году за критику католицизма и защиту лютеровского учения о sola fide, то есть о том, что души спасаются одной лишь верой, а не верой и добрыми делами. Ни один тайный атеист не пошёл бы на костёр за sola fide! Он бы сказал инквизиции, что ему всё равно, и инквизиция приговорила бы его к прослушиванию нескольких нудных лекций, а затем отпустила домой.

Реальные поступки этих людей просто несовместимы с тем, чтобы они были тайными атеистами. Никто не стал бы тщательно избегать даже подчёркивания атомистических аргументов у Лукреция, а затем громко публиковать позицию, которую инквизиция буквально в тысячу раз решительнее преследует. К тому же многие из них действительно подчёркивали сцену секса, за которую инквизиция действительно кого-то преследовала. Да, атеизм был преступлением, караемым смертью, но вспомните о патронаже: в системе правосудия, где приведение в исполнение приговора, записанного в законе, является отклонением, а не нормой — это отклонение приберегалось для ересей, которые, по мнению инквизиции, могли соблазнить добродетельных, таких как лютеранство, «иудействование» и демоническая магия (хорошая магия была нормальной). Атеизм, как содомия Содомы или убийства Челлини, был мелким вопросом, легко решаемым через милость патрона.

Всё это показывает, почему, даже несмотря на то, что существовала инквизиция, заставлявшая людей заниматься самоцензурой, мы не можем предполагать, что то, что они подвергали самоцензуре, непременно было атеизмом. Иногда это был атеизм, как в случае с Рафаэлем Франки, моим единственным читателем Лукреция, который на 100 процентов подтверждён как атеист — его друзья говорили, что он им был. Но многие читатели Лукреция были вольнодумными радикалами иного рода, недовольными стандартными ответами Церкви и заинтересованными в новых подходах. Хотя некоторые обратились к атеизму, Фичино, Пико, Франки и даже Джордано Бруно пошли в других направлениях: к Лютеру, к Аристотелю, к Зороастру, к астрологии, к новым мистическим визионерам и старым заново открытым текстам, ко всякого рода вещам. Атеизм был вариантом, но он не был направлением по умолчанию для вольнодумного радикала эпохи Возрождения.

Это имеет смысл. Додарвиновский атеизм был далеко не таким удовлетворительным, как современный атеизм, поскольку ему не хватало большинства фундаментальных ответов. Даже предположения Лукреция о том, как атомы и пустота могли создать космос, не имели никаких физических исследований, которые бы их подкрепляли; это были теории, полученные путём наблюдения за пылинками в солнечном луче, гораздо менее детальные, чем хорошо проработанные аристотелевская и галеновская науки, с которыми они конкурировали. Без удовлетворительных ответов на вопрос о том, как бездумная материя может создать упорядоченные системы природы, атеизм ещё не был очень удовлетворительным мировоззрением для пытливого ума.

Несмотря на усилия современных светских гуманистических движений присвоить себе Ренессанс, документы, которые я видела, показывают нам Ренессанс, в котором сомнение или отвержение ортодоксии действительно было распространено (как это было и в Средние века!), но направления, в которых двигались мыслители после отвержения ортодоксии, были самыми разными, а не однородным шагом к секуляризованному будущему. Вместо этого они экспериментировали со всевозможными радикализмами — от всеядного синкретизма Пико до некромантии Челлини, со множеством других странностей между ними. Как бы удобно ни было воображать, что самоцензура наших героев Ренессанса скрывала взгляды, напоминающие современные, мы оказываем медвежью услугу этим смелым вольнодумцам Возрождения, когда отвергаем огромное разнообразие их новаторских проектов как простую оболочку для привычно современного секуляризма. Ренессанс был полон радикалов, и они бросали вызов устоявшейся религии повсюду, но это не было единым подпольем тайных протосовременных людей, работающих над демонтажем Церкви и возведением далёкого секулярного будущего — это был дикий калейдоскоп амбициозных мировоззренческих экспериментов, которые пытались создать сотни разных будущих: одни атеистические, другие платонические, третьи савонароловские, четвёртые более странные, чем мы, вероятно, когда-либо узнаем. И очень немногие из этих экспериментов показались бы хоть сколько-нибудь знакомыми тому, кто ищет дух нашей современной эпохи.

Метаурок здесь заключается в том, что одной из жертв цензуры является наша способность интерпретировать исторические свидетельства. Когда мы знаем, что люди занимаются самоцензурой, мы неизбежно пытаемся вывести их тайные мысли, но такие усилия очень уязвимы для субъективной предвзятости тех из нас, кто это делает. Я видела, как одни и те же тексты интерпретировались одним учёным как абсолютное доказательство того, что автор (например, Лето) был тайным атеистом, а тот же самый текст интерпретировался другим учёным как абсолютное доказательство противоположного. Вот почему я не утверждаю, что знаю, кто из моих многочисленных читателей Лукреция был атеистом, а кто нет. Мои два стопроцентно уверенных атеиста были атеистами; мои читатели Лукреция, которые столкнулись с преследованием за публичное исповедание теизмов, гораздо более опасных, чем атеизм, не были. Что касается остальных, предположительно некоторые были атеистами (мои любимые ранние атеисты!), некоторые нет, но нам нужно признать тот факт, что мы не можем сказать наверняка, и что то, о чём эти фигуры думали втайне, сильно различалось; мы не можем предполагать, что все они сходились на протосовременном секулярном мировоззрении, которое (без Ньютона и Дарвина) ещё не было научно удовлетворительным. Позже мы находим более знакомые умы — я вернусь к этому в нашем последнем разделе, к тем новым, более научным аннотациям, оставленным в копиях Лукреция в 1570-х годах — но когда я смотрю на первую половину Ренессанса до 1550 года, каждый раз, когда мне кажется, что я чувствую атеиста, я напоминаю себе, насколько разными являются Лоренцо и Савонаролы, которых чувствовали другие, и заставляю себя дать ответ Сократа: мы не знаем.

И всё же мы не можем перестать спрашивать…

Сначала — почему нам это важно, потом — почему так трудно принять, что мы не знаем, и наконец — почему мы обязаны это принять.

Нам важно, потому что он кажется таким вероятным. Но ещё важнее — потому что он кажется таким, как мы.

Почему он кажется таким вероятным?

Отчасти потому, что он так долго был архетипом атеизма: архиеретик, антипапа, разрушитель Италии, шекспировский кровавый Макиавель — в эпоху, когда атеисты молчали и были невидимы, безбожная этика Макиавелли сделала его одним из самых (пре)словутых предполагаемых атеистов. Читатели Данте знают, куда попадает автор «Государя»: прямо в восьмой круг, десятый ров, к тем, кто советует другим творить зло. Поглаживающий бороду злодейский образ, вызываемый словом «макиавеллиевский» (хотя настоящий Ник бороды не носил), воскрешает домодерную логическую цепочку: (1) страх ада побуждает людей к доброму поведению, (2) Макиавелли пропагандирует греховные поступки вроде лжи и правления страхом, (3) Макиавелли не боится ада, (4) Макиавелли был атеистом. «Чтобы люди были добродетельны, они сперва должны быть живы» — «Ложь!» — отвечает большая часть Возрождения: святые и блаженные упражняются в добродетели на Небесах! Тот, кто говорит, что ради защиты государства порой приходится убивать и лгать, определённо не похож на человека, считающего загробную жизнь важнее земной, а тот, кто готов служить даже Медичи, пытавшим его, чтобы защитить земной купол Флоренции, вздымающийся к небесам, явно обладает тем, что Шекспир называл «низменным умом, что не взлетает выше птицы» («Генрих VI», часть 2, акт II, сц. 1). Для Данте признак душ в аду — их забота о земном и политике, души, обращённые вниз и вечно спрашивающие: «Как там мой город? Как там моя семья?», тогда как устремлённые ввысь души Чистилища ни в грош не ставят нашу бренную землю, они никогда не спрашивают — почти как если бы гражданское участие Барона, та глубокая приверженность SPQF, и была причиной, по которой Данте считал, что Флоренция будет городом, знаменитым в аду[484]. Атеист или нет, если у Макиавелли и были предсмертные мысли, они, скорее всего, были о Флоренции — в этом умирающий Ричард III, всё ещё кричащий о своём королевстве и коне, действительно сродни кровавому Макиавелю.

Помимо всего этого, Макиавелли ощущается современным. Он ощущается как мы. Он выступает за оценку добра и зла на основе светских критериев, как если бы Бога не было, что совместимо с разделением церкви и государства. Заметив того, кто мыслит об истории, как мы, об этике, как мы, о законе, как мы, о последствиях наших поступков, как мы, он ощущается опередившим своё время (опасные слова). Мои собственные исследования подтверждают это: Старина Ник даже аннотировал своего Лукреция так, как это делаем мы, сосредоточиваясь на атомизме, в отличие от всех прочих аннотаторов его времени — это свежее, надёжное, реальное, количественное доказательство того, что он был больше похож на нас, чем его современники! Доказать, что Макиавелли был исключителен для своего времени, было наименее удивительным выводом, к которому могла прийти моя диссертация о Возрождении, но всё же драгоценным, и эти уникальные аннотации ощущаются как ещё один признак современного человека, которого мы нутром чуем за «Государем».

Давайте на минуту вернёмся к метафоре лунного модуля, прежде чем приблизиться к внутренним мыслям Старины Ника. Помните историка Риккардо Фубини, который провёл то тщательное чтение трудов уманистов, помогшее нам увидеть, как они построили интеллектуальный лунный модуль петрарковской социальной инженерии, который позволил нашему Нику сделать его маленький шаг? Фубини — один из лучших плодов бесценного итальянского проекта борьбы за защиту гуманизма как достойного присутствия во вводных курсах философии; он провокационно озаглавил свою книгу «Гуманизм и секуляризация: от Петрарки до Валлы». Тот поворот, который он заметил у наших уманистов, — когда они стали проливать больше чернил на мирские вещи, политику, гражданское участие, проект социальной инженерии по стабилизации своего мира через классику, — действительно подразумевал меньше размышлений о нематериальном мире небесных законов и крылатых душ и больше — о динамике народов, действиях государей и последствиях политики. Разве это не ощущается как большая часть того, что делает Ника похожим на нас?

Как исследование Фубини помогает нам увидеть, светский поворот не требует, чтобы кто-то был атеистом с партбилетом, отрицающим Бога и душу; он может принимать форму простой большей заботы о светских вещах, даже если душа и божественное всё ещё всплывают в каждой книге уманиста или даже в каждом абзаце. Светский поворот просто в смысле большей заботы о светских вещах, чем у более ранних мыслителей, начался как ручеёк около 1400 года, проник в библиотеки и дворы, затем университеты стали предлагать больше курсов по риторике (как убеждать земных людей в земных делах) и наняли первых профессоров по этике (как вести себя на Земле). Одним из изменивших мир последствий деятельности наших уманистов — которое явно заслуживает ассоциации со светским гуманизмом — было просто увеличение того, насколько люди считали этот мир содержательной темой. Крупные вклады в историю мысли не обязаны быть системными теориями или продвижением конкретного ответа; они могут заключаться в расширении круга вопросов. Многие из важнейших эпох в истории мысли лучше характеризуются их вопросами, чем ответами. Античность: как мы можем знать вещи с достоверностью? Средневековье: как мы можем знать вещи о вечном и неизменном? Научная революция: как мы можем знать вещи о Природе? Аналитическая философия: как мы знаем, что мы имеем в виду, когда выражаем вещи? Возрождение: что мы можем знать о человеческом мире, социальной динамике и о том, как сделать их лучше? В этом смысле слово гуманизм действительно подходит, и происходит философский сдвиг — не к вопросам, которых никто никогда не задавал, а к вопросам, которые всегда были на втором плане, но наконец вышли на первый план. Иногда «гораздо-гораздо-больше-того же самого» — это само по себе большой шаг. Мы даже можем назвать идею Фубини новым икс-фактором: не светский гуманизм в современном смысле, а возросший интерес к мирским вопросам, когда люди и наш мир получают большую долю человеческого познания, даже среди благочестивых христиан, формируя мир, который мы со временем назовём современным.

Таким образом, даже благочестивый Рафаэлло Маффеи помог подготовить почву для светской мысли, просто уделив в своей энциклопедии всего столь большие разделы местам, людям и нашей истории. Никому из этих деятелей не нужно было быть атеистами, чтобы гуманизм включал в себя изменивший мир светский поворот. Помните моих издателей Эпиктета и их скользкий путь от утверждения в начале 1400-х, что Эпиктет почти так же хорош в обучении этике, как христианин, до утверждения в начале 1500-х, что он так же хорош, как святой Павел, а затем до утверждения около 1600 года, что Эпиктет лучше святого Павла в обучении этике и доброй жизни без помощи Откровения? Этот последний аргумент — на волосок от деизма и открывает пространство для воображения этики для атеизма. Сцена, подготовленная Петраркой, Полициано, Фичино и Маффеи, помогла подготовить Европу к выходу на сцену великих атеистов Просвещения: Рочестера, Дидро, Ламетри и маркиза де Сада. И всё это без того, чтобы кому-то нужно было быть атеистом.

Но Макиавелли всё равно ощущается атеистом!

Да. Да, он её видит. Так что давайте приблизимся.

Что мы знаем о личных убеждениях Макиавелли, исходя из его частной жизни, отдельно от его политических сочинений?

Мы знаем, что он был солдатом, сражался, убивал и командовал отрядами, и был, как я это называю, «среднестатистически распутен» для человека Возрождения: женат, но с эпизодическими любовниками и любовницами, и непринуждённо давал друзьям советы по сексу (как гетеро-, так и гомосексуальные)[485]. Мы знаем, что он был замешан в симонии — давал взятки, чтобы устроить брата на церковную должность (в те времена повсеместная практика). Мы знаем, что он владел многими языческими классиками и любил их, и что в его комедии «Мандрагора» поворот в финале состоит в том, что обман не раскрывается, и все продолжают жить во лжи и прелюбодеянии, и живут долго и счастливо, включая тех, кого обманывают. (Думаем о последствиях, Ник?) Мы также знаем, что он не был религиозно ортодоксален. Друзья в письмах шутили, что он никогда не ходит в церковь. Сам он писал о церковной коррупции без малейшей религиозности, анализируя стратегические (макиавеллиевские) действия пап, кардиналов и даже Савонаролы — точно так же, как он анализировал короля Карла и герцога Валентино.

Из его формальных сочинений мы знаем, что он писал о религии и Церкви очень… своеобразно. В «Рассуждениях» несколько глав посвящены доказательству того, что древнеримская религия делала Древний Рим сильнее, чем христианские народы[486]. Каким образом? Во-первых, потому что римский культ чести и почитания предков означал, что римляне верили: их посмертное благополучие зависит от того, будут ли их помнить на земле, — а этого лучше всего достичь через деяния доблести, славы и известности, так что сражаться и умирать за отечество поощрялось религией, в отличие от христианства, которое прославляет смиренную и созерцательную жизнь и потусторонность, бесполезные для благосостояния государства. Во-вторых, добавляет он, к религии Древнего Рима относились очень серьёзно, её храмы и жрецы были почтенны и не испорчены, так что люди неукоснительно следовали её правилам, искренне боялись божественных кар и больше страшились нарушить клятву, чем умереть. Для современного контраста, говорит он, взгляните на выгребную яму коррупции, которой стал Рим, и спросите себя: как можно ожидать, что христиане будут бояться нарушить клятву, когда каждый церковный князь делает это? Единственное замечание об истинности христианства встречается в пассаже, где он говорит, что причина, по которой современные люди любят свободу меньше древних, — разница между нынешним и древним воспитанием, ибо «наша религия, научив нас истине и истинной жизни, заставляет нас меньше ценить мирскую честь; язычники же, высоко её ставя и полагая в ней высшее благо, были более свирепы в своих деяниях»[487]. Это мимолётное «научив нас истине и истинной жизни — единственное», что Старина Ник говорит о притязаниях христианства на истину как религии, на фоне многих страниц о том, насколько полезна была римская религия для людей и политики, и о коррупции и лицемерии папского Рима.

Есть также восхитительное письмо, которое он отправил своему коллеге-историку Гвиччардини, написанное, когда Макиавелли наняла гильдия шерстяников, чтобы он подыскал проповедника на Великий пост. В нём он говорит, что те, кто его нанял, хотели проповедника, который указал бы им путь на небеса, но сам он предпочёл бы безумного, лицемерного, «хитрее Савонаролы», чьё коррумпированное поведение показало бы людям путь к дьяволу, чтобы они, глядя на этот ужасный пример, делали противоположное[488]. Макиавелли также сыграл шутку с монахами: Гвиччардини слал ему частые письма, раздутые ненужными бумагами, и велел гонцу пробежать последний отрезок до монастыря бегом, чтобы тот прибыл запыхавшимся и потным, и монахи решили бы, что Макиавелли замешан в каких-то важных политических делах, и кормили бы его получше. Последнее письмо Старины Ника в этой переписке сообщает, что он подозревает: братья начинают что-то подозревать.

Теперь вы знаете практически все наши свидетельства о личных убеждениях Макиавелли. Пахнет атеистом, не правда ли? Его современные на вид взгляды и игривый антиклерикализм искушают нас поверить, что лукрецианская приманка выманила истинный экземпляр того редкого зверя, которого мы ищем. Но Боккаччо тоже говорил, что дурные примеры учат людей поступать наоборот. Без путешествующего во времени телепата мы должны оставаться осторожными. Был ли Макиавелли религиозно неортодоксален? Безусловно, но в его время процветало множество видов гетеродоксии.

Если думать только о радикальных течениях, распространённых при жизни Макиавелли, то был Помпонацци и то гнездо аверроистских радикалов в Падуе, которые оспаривали бессмертие души и божественное сотворение во времени, не оспаривая при этом Разумный замысел. Были радикальные прочтения Аристотеля, из-за которых у Джордано Бруно начались неприятности, — они утверждали существование Перводвигателя, но самодостаточный космос и отсутствие индивидуального бессмертия. Был реконструированный классический стоицизм, который учит, что нет ни личной загробной жизни, ни отдельного Бога, но всё сущее — части единого божественного целого, в рамках которого наши действия продвигают непостижимый, но совершенный План (это позже повторит Спиноза). Был сам Лукреций, чей эпикуреизм отрицает загробную жизнь, но всё же утверждает, что боги существуют, пребывая в вечном блаженстве далеко в космосе, не слыша молитв и не вмешиваясь в человеческую жизнь, но даруя нам такие понятия, как Марс и Венера, которые помогают понять органы Природы. Европа Макиавелли также приближалась к Просвещению, когда расцвет авторов-атеистов (Ламетри, де Сад, дорогой Дидро) шёл рука об руку с расцветом деизма (Вольтер, Руссо, Томас Пейн) с его Богом-Часовщиком. Деизм отрицает божественное вмешательство в природу и политику, часто не предусматривает посмертного суда и уменьшает роль теологии в этике (во многом как Макиавелли) — и всё это не отрицая божественности. Деизм столь же совместим с творчеством и жизнью Макиавелли, сколь и атеизм, так почему же мы постоянно спрашиваем, был ли он атеистом, но не спрашиваем, не был ли он деистом?

Макиавелли был на сто процентов радикалом для своего времени, но ничто из сказанного им не было более созвучно современному атеизму, чем широкому спектру теистических радикализмов, доступных при его жизни. Во Флоренции становится странно, и если определение «платонизма» у Фичино и Пико — это квазипифагорейский, включающий каббалу, теургический, магический, с проекцией души и реинкарнацией, христианско-плюс-реинкарнация сумасшедший инопланетный платонизм, то почему мы должны предполагать, что тайные убеждения Макиавелли были тем самым знакомым современным атеизмом, который нам удобнее всего? (Макиавелли считал систему Пико и Фичино совершенно безумной, но так же считал и известный не-атеист Савонарола.) Научная модель Лукреция, в которой природа может функционировать без божественного обслуживания, интересовала самые разные ранние современные радикализмы. Если Макиавелли (как и Лукреций) считал, что организованная религия может быть разрушительной и что многие монахи коррумпированы и лицемерны, то так же считали Вольтер, Руссо и Мартин Лютер, не будучи атеистами. Радикалы — да, атеисты — нет.

Итак, Макиавелли, возможно, не был атеистом; ну и что? Разве он не делает шаг в этом направлении? И разве он не остаётся хорошим предком, на которого могут претендовать современные атеисты?

Да, но здесь я вспоминаю не только наших многочисленных Лоренцо и Савонарол, но и трагическую жизнь и смерть Чарльза Блаунта (1654–1693).

На поколение моложе королевы Швеции Кристины, Блаунт был скромным английским джентльменом, воспитанным свободомыслящим и открытым отцом, и одним из немногих людей своего времени, кого можно было назвать почитателем и последователем Томаса Гоббса, а не противником, поскольку Левиафан Великий был ещё более грозным интеллектуальным чудовищем в свой век, чем Макиавелли. Публикуясь под разными псевдонимами, политические работы Блаунта защищали свободу и выражали вигские позиции, выступая против католицизма (часть импульса, приведшего к Славной революции, которая произошла, когда Блаунту было тридцать четыре). Его «Справедливое оправдание учёности» (1679) вторило «Ареопагитике» Мильтона (1644), отстаивая важность свободной, неподцензурной печати. Его Anima Mundi (1679) рассматривает языческие теории о загробной жизни и двусмысленно как защищает, так и подрывает идею бессмертной души — эта и несколько других работ Блаунта были осуждены и сожжены, и он восхищённо отправил копию Томасу Гоббсу, которому также написал много писем. Работа Блаунта «Чудеса — не нарушения законов природы» (1683) развивала материалистическую идею Гоббса о том, что чудеса не нарушают научные законы, а являются просто редкими физическими явлениями, ещё не понятыми человеком, которые кажутся невозможными, но на самом деле были предусмотрены Часовщиком, когда Он впервые создал Часы. (Любой, кто знаком с современным исследованием реального хребта под Красным морем, который, если бы ветер был как ра-аз, мог бы на самом деле расступиться для Моисея, имеет в этом хорошую модель идеи, что Бог мог спроектировать Природу так, чтобы сделать возможными Свои запланированные чудеса.)

Деистические работы Блаунта — самые трогательные. Его «Великая Диана Эфесская» (1680) и «Две первые книги Филострата о жизни Аполлония Тианского» (1680) имеют форму традиционного комментария уманисты к античным классикам, но их примечания атакуют Откровение, Евхаристию, церковные практики и обвиняют организованную религию в целом в уничтожении рациональной религии. Его последняя работа, «Оракулы разума» (1693), собирает эссе, ставящие под сомнение возможность Откровения, и рассматривает вероятность жизни на других мирах (привет, Лукреций и Джордано Бруно). Блаунт также был собеседником Джона Уилмота, 2-го графа Рочестера, самого печально известного либертена и скептика/атеиста семнадцатого века, и борьба этих двух людей за обретение убеждений, согласующихся с их прочтением Природы, влияла на сомнения и радикализмы друг друга[489].

Хотя сочинения Блаунта часто сатиричны и высмеивают идеи, которые он считает нелепыми, они также страстны. Вот пример из предисловия к его «Оракулам разума» (издание 1689 года), где он вторит аргументам Фрэнсиса Бэкона о том, что Разум — это дар Бога, данный человечеству, чтобы удовлетворять его нужды и желания:

Короткое прерывание, чтобы указать, как классический идеал использования философии для достижения безмятежности души, прославляемый нашими классицизирующими уманистами, является ингредиентом этого семнадцативечного прославления Разума и эмпиризма, которое помогло продвинуть научный метод. Блаунт продолжает:

Это прекрасно. Это чувство, которое мы узнаём как Век Разума. И это также прямо из Фрэнсиса Бэкона (с которым мы встретимся более непосредственно, когда наше ренессансное путешествие будет близиться к концу). Бэкон утверждал, что благой Творец не отправил бы человечество в Природу нагим и без средств удовлетворять наши желания, а следовательно, Разум — которым Творец снабдил людей, как птиц — крыльями, а волков — клыками — должен быть способен удовлетворить все желания человечества, если только мы будем использовать его систематически, то есть наука может улучшить положение человека! Прославления Разума у Блаунта и Бэкона — глубоко теистические, и среди явных сомнений Блаунта в таких деталях, как бессмертие индивидуальной души (которое также ставили под вопрос Аристотель и Помпонацци), Блаунт страстен в своей любви к порядку Природы и её Создателю. И, в отличие от уверенного Бэкона, Блаунт — видевший, как обошлись с Гоббсом, и наблюдавший, как его собственные книги сжигали лондонские палачи — высказывает много боли. Вот начало его введения к трактату о душе Anima Mundi 1679 года:

Вот он, наш бедный, раненый Чарльз Блаунт — человек, который сносил удар за ударом от мира, где атеистом называли кого угодно: либертинов, эпикурейцев, стоиков, кальвинистов, католиков, радикальных аристотелианцев и магов-платоников; шекспировского Макиавеля, мильтоновского Люцифера, Спинозу (которого романтик Новалис метко описал как опьянённого радостью от идеи Бога) и того парня, что бегал на улице без штанов. И это же слово применяли к Блаунту, который изо всех сил доказывал, что деизм и атеизм — принципиально разные вещи; что деизм может отвергать Писание, Книгу Бытия и церковный авторитет, но разница между деизмом и атеизмом остаётся максимально возможной: существование или несуществование бесконечного всемогущего Творца и Плана.

Чарльз Блаунт покончил с собой в 1693 году, в возрасте тридцати девяти лет, за год до рождения Вольтера и через два столетия после того, как юный Макиавелли наблюдал, как Савонарола набирает силу во Флоренции. Современники приписывали его самоубийство любви — будучи вдовцом, он просил разрешения жениться на сестре покойной жены, что в те времена требовало особого позволения, и ему отказали. Но мы знаем, что у такого сложного явления, как самоубийство, никогда не бывает единственной причины; и когда мы видим, как Блаунт пишет о боли от постоянных нападок «надменных педантов» и читаем, как отчаянно, но тщетно он пытался доказать, что его деизм не является атеизмом, — становится ясно, что эта боль тоже повлияла на его смерть. В краткой защите Блаунта, написанной для посмертного издания его трудов, анонимный защитник отвечает на обвинение, что Блаунт не может считаться истинным философом, если поддался такой вещи, как любовь, ибо философ должен властвовать над Страстями и руководствоваться Разумом (спокойствием души). Защитник Блаунта утверждает, что Природа — «мудрая Творица всех Своих трудов, не делающая ничего напрасно… Следовательно, Страсти даны нам, чтобы ими пользоваться», и что, как только Разум рассудил, что есть добро, а что зло, «он исполнил свой долг и предоставляет Страстям проявлять свою силу, не ставя им границ, ибо Добро нельзя любить слишком сильно, а Зло — ненавидеть больше, чем оно заслуживает… Такой Влюблённый может быть Философом, то есть Любителем Мудрости, послушным её законам; и таким Влюблённым был мистер Блаунт».

Поэтому, когда я встречаю современных людей, которые говорят, что деизм — это всего лишь ступенька к атеизму, или что неважно, был ли Макиавелли атеистом или придерживался какой-то другой радикальной идеологии, которая в сущности то же самое, я вспоминаю нашего хрупкого Любителя Мудрости Чарльза Блаунта и говорю: это важно. Чарльз Блаунт был деистом. Рафаэль Франки был атеистом. Насчёт Макиавелли мы не знаем, и Блаунт плакал бы каждый раз, когда кто-то говорит, что разница не имеет значения.

И всё же несколько лет назад в Исторической лаборатории я была на конференции, где один докладчик предположил, что идея Макиавелли об императоре или другом завоевателе (Валентино), который придёт в Италию и объединит её силой, была сформирована тем, что Макиавелли вырос в окружении христианских мессианских нарративов. В ответ на это сессия вопросов и ответов вспыхнула с такой яростной негодованием, какого я никогда не видела на конференциях: участники возмущались, что докладчик посмел предположить, что Макиавелли мог когда-либо быть хоть как-то подвержен влиянию христианских нарративов, которые слышал каждый день с детства. Даже столь слабый вызов образу Макиавелли как чистого и совершенного атеиста превратил цивилизованную дискуссию в Исторической лаборатории в нецивилизованную. Я это понимаю. Потерять образец для подражания — травма. Я до сих пор встречаю людей, которые причисляют Пико к атеистам, и я не могу их винить — его так долго прославляли как икону атеизма. Если бы кто-то обнаружил утерянный трактат Галилея, написанный в конце жизни, где он писал бы, что Церковь была права и ему не следовало ей противостоять, и что мы должны подчинять открытия эмпиризма Откровению, нам, выросшим с восхищением перед Галилеем, тоже было бы трудно это принять.

Но Макиавелли кажется таким современным! Таким светским!

Да! «Светский» — это слово лучше, чем «атеизм».

Современность по-прежнему преимущественно теистична — если искать в нашем населении атеизм в том смысле, в каком это слово употреблял Блаунт, мы обнаружим, что атеисты остаются небольшим меньшинством. Когда мы говорим, что современный мир секулярен, реальное отличие в том, что сегодня (А) атеизм последовательно присутствует в нашем мире, так что мы знаем его позиции, используемые им космологии, можем купить его книги, привыкли к тому, что атеисты существуют в жизни каждого, и (Б) многие наши социальные институты секулярны, действуют по-макиавеллиевски, то есть не принимая во внимание внешний божественный Закон. Наши правовые системы не стремятся быть земными портретами Божьей Милости, наши законы учитывают консеквенциалистские вопросы социального воздействия и сдерживания, наши притязания на политическую легитимность чаще апеллируют к истории, культуре, разуму, правам, природе, свободе или достоинству, чем к божественным мандатам, и хотя избиратели и политики часто обсуждают религиозные ценности, когда они выступают за теократию, это выступление заметно, вызывает комментарии, а не является нормой. Подавляющее большинство теистов сегодня согласны, что религиозная терпимость и присутствие атеизма как опции в повседневном дискурсе — часть того, что отличает наше общество от предшественников. Даже те, кто считает атеизм злом, всё равно признают его повсеместность как характеристику современного мира. Эта часть нашего мира — та, на которую тайный радикализм Макиавелли — был ли он теистом или атеистом — действительно походил и которую он формировал.

Если изучение истории человечеством — не просто наслаждение рассказами о былых подвигах, то это попытка понять наши истоки. Когда мы прочёсываем прошлое и замечаем что-то характерно современное — будь то наука, гигиена, феминизм или атеизм — мы радуемся, обнаружив ранний след дома. Нас. Это нас волнует, когда мы узнаём аргумент, который могли бы привести сами, отпечаток пальца на странице, портретное лицо на древнеримской стене, похожее на кого-то, с кем мы учились в школе. Был ли Макиавелли атеистом? Мы не можем знать, но, глядя на то, почему мы хотим, чтобы он им был, и почему столько чернил пролито над этим безответным вопросом, мы видим наши собственные тревоги по поводу истоков секулярной мысли и наш нарратив о том, как мы пришли к этой современной ситуации, в которой теизм должен быть постоянно готов к спору со своим соперником.

В фазе светской беседы на вечеринке — свадебном ужине или праздничном приёме — я часто отвечаю на вопрос «Чем занимаетесь?» словами: «Я изучаю историю атеизма». Иногда завязывается простой разговор, но часто я получаю одну из трёх реакций, и все три показательны. Две из них — противоположности: либо восторженный, взахлёб вариант «Я атеист и, раз уж я предполагаю, что вы со мной согласны, хочу теперь высказать вам, как я ненавижу организованную религию и своих родителей-евангелистов!» Либо я получаю противоположное — неловкое «Я теист, но горжусь тем, что отношусь к этому разумно, и боюсь, что если скажу вам, что я верующий, вы решите, что я из тех фанатиков, которые порочат теизм». Я сочувствую тревогам, стоящим за обеими этими реакциями. Обе — симптомы плохо проведённой дискуссии: атеист, сформированный скорее болью и преследованиями, чем свободным исследованием; теист, пристыженный и уязвлённый плохими акторами на периферии своей веры. В обоих случаях я приглашаю к обсуждению, надеясь, что позитивный опыт поможет ране хоть немного затянуться.

Но иногда я получаю третью реакцию: один конкретный новый знакомый в толпе сильно воодушевляется!!! и начинает задавать множество вопросов о моём исследовании, об Инквизиции, быстро фокусируясь на одной фигуре — на Пико, Галилее, Макиавелли или Леонардо да Винчи: «Разве не правда, что [Икс] был атеистом?» За много повторений этого разговора я осознала подтекст — как этого разговора, так и всей охоты на ренессансных тайных атеистов. Пока я даю ответы о реальной биографии и реальных сочинениях фигуры, о которой спрашивает мой новый знакомый, его вопросы сходятся к одному: «Но [Ренессансный Икс] был очень умным, моим образцом для подражания, кем-то, кто чувствуется как я, а я атеист, так что разве [Икс] тоже не был атеистом? Разве атеизм не интуитивен? Не то, к чему все умные, свободомыслящие люди, как я, всегда приходят? На протяжении всей истории разве все умные люди, как я, не прозревали Светом Разума и не находили истину? Если бы я родился в другом веке, сформированный другими социальными нормами, разве я не был бы всё ещё атеистом? Разве я не был бы всё ещё собой?»

Дело в идентичности. Это жажда уверенности в том, что твои убеждения не обусловлены культурно, что логика есть логика и истина есть истина. Вот что многие современные атеисты видят в атеисте Макиавелли, атеисте Леонардо, атеисте Пико — доказательство того, что, родись ты в другую эпоху, твоя суть осталась бы той же. На этот вопрос трудно ответить, потому что всё, что подрывает нашу уверенность в том, что мы — это мы, очень тревожит — я иногда вела этот разговор неуклюже и расстраивала людей. Теперь я стала в этом лучше и даю ответ из двух частей.

Первая часть в том, что эта потребность — жажда найти доказательства того, что твои убеждения остались бы твоими, родись ты в другое время — очень распространена. Петрарка очень-очень хотел найти доказательства того, что мудрость Цицерона в основе своей пришла к христианству. Поздние уманисти, а также средневековые фигуры действительно утверждали, что Эпиктет и Сенека были настолько мудры, что должны были быть тайными христианами[490]. Фичино и Пико заполняли пробелы во фрагментарных древних оракулах кусочками из Платона и святого Августина, потому что были так уверены, что все мудрые люди с течением времени сходятся к одной истине. Многие люди жаждут подлинности и уверенности в том, что их убеждения больше, чем просто случайность рождения — это естественный импульс, и он очень понятен.

Часть вторая — это способ сказать, что есть разница между приходом к вопросам и приходом к ответам. Любопытные, пытливые, непредвзятые люди во все времена подвергали сомнению господствующие религиозные и научные модели. Они критиковали институты, находили изъяны в логике, спорили, имеют ли священные книги смысл как источники, оспаривали историчность фактических утверждений и исследовали, что можно узнать, наблюдая Природу. Макиавелли, Леонардо, Пико, Кристина Шведская, Пьер Абеляр, Чарльз Блаунт и мой новый знакомый на этой вечеринке — все они пришли к сомнению, к схожим вопросам. Но ответы, с которыми эти вольнодумцы экспериментировали в ответ на это сомнение, различались, потому что различались инструменты, тексты, методы и эмпирические данные, бывшие у них в руках. Петрарка, взрослея с вопросами, имел Цицерона. Фичино, взрослея с вопросами, имел кое-что из нового Платона и Аристотеля, плюс Петрарку и Цицерона. Пико имел то же самое плюс Пифагора и Каббалу. Макиавелли также имел Лукреция, Понтано, плюс другие новые руководства для государей, написанные экспериментальными уманистами, плюс свои наблюдения за папой Юлием и герцогом Валентино. Прыгнув назад во времени, Пьер Абеляр имел новые способы использования Аристотеля, и этого было достаточно, чтобы усомниться в подлинности святого Дионисия. Прыгнув вперёд, Кристина Шведская будет иметь свои «тщетные и любопытные Науки, как то Химия, Астрология, Лозоходство». Поколением позже Кристины у Чарльза Блаунта будут Гоббс, барометры и линзы, и академия учёных, с которыми можно делиться наблюдениями за Природой. Те же вопросы, разные вводные, разные результаты. И (я обычно упоминаю это в утешение моему другу-учёному) у нас есть эти исследования близнецов, которые показывают, что генетика играет роль в вере и сомнении, поскольку разлучённые близнецы часто оказываются с одинаковой степенью религиозности (оба набожны, оба агностики, оба практикуют от случая к случаю и т. д.), даже если их воспитывали в разных религиях[491].

Итак — говорю я своему новому другу — если бы вы родились в 1450 году, вы бы совершенно точно были радикальным вольнодумцем, вы бы выслеживали запрещённые книги, спорили о запретных авторах, встречались с другими радикалами и прятали свои истинные мысли от Инквизиции, но я не думаю, что вы бы пришли к современному атеизму, потому что у вас не было бы Гоббса, Ньютона, Локка, Маркса, Дарвина, генетики или телескопов, чтобы направлять ваши ответы; вместо этого у вас были бы Аристотель, Абеляр, Аверроэс, Лукреций, Платон, Петрарка и астролябия. Современные научные ответы, лежащие в основе современного атеизма, неочевидны, когда у вас нет телескопов или ДНК. Естественно, что разные данные дают разные ответы. Вы были бы радикальным вольнодумцем, вы бы задавали те же блестящие, всеобъемлющие вопросы, но, как и многие читатели Лукреция эпохи Возрождения, вас мог бы привлечь любой из множества новых, захватывающих радикализмов, процветавших в широком ренессансном мире 1450 года. И если бы версия вас из 1450 года пришла к атеизму, это был бы не сегодняшний атеизм, точно так же, как если Макиавелли и был атеистом, его атеизм был не сегодняшним, а его собственным, великолепным, уникальным ренессансным атеизмом, столь же чуждым современности, сколь платонизм Фичино — нашему платонизму, или христианство-плюс-плюс Пико — самым диким синкретизмам нашего времени. Никто не может задавать большие вопросы другому миру и прийти к ответам нашего мира.

Это неудобный ответ. Это вызывающий ответ. Он вызывающий отчасти потому, что требует признать: раз прошлая версия нас была бы неправа с точки зрения нашего настоящего, то нынешняя версия нас, вероятно, тоже неправа в глазах воображаемых нас, которым посчастливилось родиться в будущем, когда Теория Большого взрыва будет заменена Теорией-Лучше-Чем-Большой-Взрыв, а космические телескопы «Хаббл» и «Уэбб» покажутся такими же ограниченными, как взгляд в телескоп Галилея. Я смотрела в один из телескопов Галилея, он во Флоренции, и осознание того, что он менее мощный, чем пластиковый бинокль Гамбурглера, который я когда-то получила в «Хэппи Миле» из «Макдоналдса», наполнило меня новым благоговением: изворотливый ум, вооружённый правильными вопросами, может зайти очень, очень далеко с простыми инструментами.

Самое вызывающее в этом ответе — то, что он требует отказаться от идеи, будто наше настоящее сформировано людьми, которые с нами согласны. Мы так часто говорим «человек, опередивший своё время», или что чья-то работа «предвосхитила» будущее новшество, или что гонимая фигура «смотрела вперёд» и предсказала наступление нашей более мудрой эпохи, когда человечество осознает, что Галилей, Бруно, Макиавелли, Гоббс и другие были правы. Нам комфортно воображать Возрождение с подпольем тайных протосовременников, работающих над созданием нашего мира — это подразумевает, что работа, которую мы делаем, точно так же создаст будущее, похожее на нас. Это не только заставляет нас чувствовать, что у нас есть друзья в прошлом, это заставляет нас чувствовать больший контроль над нашим будущим. Помните, как люди находят теории заговора привлекательными, потому что иметь какую-то структуру, лежащую в основе событий, кажется более удовлетворительным, чем верить, что всё случайно, даже если эта структура — зловещий заговор? Наша беллетристика, касающаяся Средневековья и Возрождения, обожает постулировать тайное подполье — от произведений Нила Стивенсона «Барочный цикл» (2003–2004) до фильма «В поисках дельты рыцарей» (1993), книг Ребекки Мелуч «Тур по „Мерримаку“» (2005–2015), видеоигр «Assassin’s Creed» (2007+) и «Имени розы» Умберто Эко (1980) — все они постулируют тайные движения, сохраняющие или направляющие прогресс науки к нашему далёкому современному дню.

Утешительно верить, что люди, которые согласились бы с нами, окажись они в нашей гостиной, намеренно демонтировали старый мир, чтобы создать наш. Менее утешительно признавать, что наша эпоха в равной степени рождена из мистицизма Пико, магии Фичино, безрассудных тога-вечеринок Помпонио Лето, проповедей Савонаролы, аристотелизма Джордано Бруно, пророчеств Камиллы Ручеллаи, пророчеств Юлии Сивиллы, страстного деизма Чарльза Блаунта и множества-множества других нитей, стреляющих во всех направлениях, а не только в одном.

Мы продолжаем спрашивать, был ли Макиавелли атеистом, потому что хотим верить, что большие исторические изменения вызваны людьми, которые намереваются вызвать эти изменения, что герой, сформировавший нас, должен был быть похож на нас. Гораздо труднее признать, что реальным следствием призыва Петрарки к миру и гуманистическому образованию стали римские фронтоны на африканских правительственных зданиях и националисты XIX века, соревнующиеся в том, кто больше выхолостит свои местные язычества. Возможность того, что Макиавелли мог быть каким-то другим радикалом, а не знакомым протосовременником, бросает нам вызов переосмыслить агентность, переосмыслить, насколько намеренны изменения в истории. Отказ от веры в ренессансное подполье, в котором большинство героев Возрождения (читатели Лукреция, Леонардо) были тайными протосовременниками, означает постановку под вопрос того, насколько провидцы, создающие будущее наших дней — те, кто попадает на обложки технологических журналов с заголовками вроде «Будет ли этот человек первым, кто будет жить вечно?» — знают о том, что их действия на самом деле сделают с нашим будущим. Имеет смысл, что мы склонны преувеличивать историческое влияние тех, кто похож на нас. Неудобно признавать, что мы обязаны нашим миром людям, которые не согласились бы с нами, и что те, кто соглашался с нами, сформировали нас не больше, чем их непривлекательные современники. Савонарола сформировал нас не меньше, чем Макиавелли, а противники Гоббса — не меньше, чем сам Гоббс. Если мы принимаем такую плюралистическую, многозначную агентность, что непреднамеренные последствия множества противоречивых проектов формируют наше настоящее больше, чем чей-либо генеральный план, то как нам понимать наши собственные усилия по формированию будущего?

Я вернусь к этому вопросу в последней части и попытаюсь отдалиться, чтобы нарисовать картину исторических изменений, одновременно достоверную и применимую на практике, честную в отношении неудобных посланий в наших источниках, но и оптимистичную.

Но сначала нам нужно сдать экзамен на степень магистра.

Именно Данте задал прецедент, внезапно устроив читателю экзамен на степень магистра посреди книги: он делает это в «Рае», где выясняется, что для продвижения в высшие сферы Рая нужно сдать устный экзамен по теологии, который принимает освящённая душа Фомы Аквинского. «Был ли Макиавелли гуманистом?» — вот что спросили меня на моём магистерском экзамене, и это блестящее приглашение пересмотреть и проверить наши определения.

Был ли Макиавелли буркхардтовской «самосотворённой личностью»? Он занимался самосотворением: писал и распространял исторические труды, стихи, ставил свои пьесы, заботился о своей репутации и внешнем виде при дворе, хотя выбор Макиавелли — остаться в безвестном изгнании и отвергнуть политически значимое продвижение за пределами Флоренции — наводит на мысль, что он заботился по меньшей мере об одном шедевре больше, чем о себе, — о Флоренции, своём государстве, которое было в такой степени произведением искусства.

Был ли Макиавелли частью романтических драм в роскошных палаццо? Безусловно — те отчаянные письма от близких, вне себя от радости, что он выжил после резни в Сенигаллии, прекрасно это запечатлевают.

Был ли Макиавелли гражданским гуманистом в том смысле, который вкладывал в это понятие Барон? Безусловно, ничто не могло быть для него важнее политического участия, даже несмотря на то, что ему было закрыто большинство ключевых должностей — он всеми возможными способами участвовал в жизни своей республики, описывал её, помогал ей, теоретизировал о ней, боролся за неё и влиял на неё… хотя «Государь» показывает, что он был готов поддерживать и монархию, когда режим менялся.

Был ли Макиавелли частью studia humanitatis в том смысле, как это понимает Кристеллер? Безусловно, он изучал этот курс, и то письмо, где он пишет, что облачается в придворные одежды, чтобы войти в свою библиотеку, выражает Петрарку лучше самого Петрарки. Он не преподавал, не был учителем латыни, но он аннотировал и правил свои рукописи Лукреция и Теренция, комментировал Ливия, добывал примеры из множества классических авторов, а его дипломатическая карьера была обычным путём для тех, кого мы называем уманисти.

Был ли Макиавелли человеком, который, как подмечает Риккардо Фубини в поведении уманисти, посвящал больше времени и мыслей мирским вопросам, чем его предшественники-схоласты? Безусловно.

Был ли Макиавелли человеком, которому пишут письма такие фигуры, как Эразм? Да, он писал и получал учёные латинские письма, хотя большая часть переписки Макиавелли, как и его сочинения, была на народном языке (итальянском), и его письма — это по большей части либо забавная, но личная переписка, либо подробные анализы текущей политической ситуации, сосредоточенные скорее на живых герцогах, чем на синтаксисе Катулла или вариантах словоупотребления у Сенеки. У нас нет толстого сборника латинских писем Макиавелли — только несколько; в основном мы имеем письма государственного деятеля, а не те, которыми обменивались с Эразмом. То, что он читал друзьям в садах Ручеллаи во Флоренции свои комментарии к Ливию, говорит о его деятельности в учёных кругах, но, судя по письмам, он был скорее государственным мужем, чем филологом.

Был ли Макиавелли человеком, способным активировать античность? Здесь мы, вслед за Абеляром, должны ответить и «да», и «нет». Его сочинения пропитаны античностью: античные примеры, античные анекдоты. Он стилизовал свои «Рассуждения» под комментарий, свою «Мандрагору» — под Плавтову комедию, сочинил «Деценнале» терцинами, как Данте, и постоянно ссылался на древних, но…

…использовал ли он античность так, как это делали уманисти?

Мы знаем, что он этого не делал.

Кандидатура Макиавелли на роль «первого современного философа» отчасти зиждется на его новаторском использовании истории (включая античность) — не как источника нравственных образцов для усвоения, а как набора кейсов для анализа, когда прошлое исследуют, чтобы понять скрытые причины вещей. Это совсем не то же самое обращение к древности.

И теперь я должна признаться: всё это время я втайне соглашалась со своим научным руководителем. (Я ведь предупреждала, что мне не стоит верить.)

Всё это время я говорила о классицизирующем проекте Возрождения не просто как о начинании, проникнутом идеализмом и ценностями свободных искусств, но как о проекте с конкретными политическими целями: принести мир и исцелить израненную Италию и Европу, воспитав её правителей на той библиотеке, которая сформировала юного Цицерона, — библиотеке, чьи слова, что жалят и кусают, подтолкнули бы властителей к добродетели. Добродетельные правители правили бы успешнее, благоразумнее, щедрее, а демонстрация добродетели в искусстве, архитектуре, зрелищах и речах породила бы добродетельных граждан, которые (в отличие от враждующих Монтекки и Капулетти, гвельфов и гибеллинов) поставили бы благо родины выше чести и честолюбия.

Это гибридное понимание ренессансного гуманизма, находящееся между представлением Кристеллера о гуманизме как сугубо образовательном движении и представлением Гарина о гуманизме как о движении с определяющим идеологическим ядром. По сути, оно гибридизирует большинство наших представлений о гуманизме. Как и у Барона, в нём постулируется политическая направленность, хотя и не ограниченная республиками или должностными лицами. Как и у Буркхардта, в нём постулируется сосредоточенность на культивировании себя, причём добродетельная личность становится новой важной целью. И, как в наших менее формальных определениях, оно опирается на актуализацию античности, на сети учёной переписки о добродетели, благоразумии и хорошем правлении, которыми обменивались участники, и на романтические палаццо, где те, кто получил образование в studia humanitatis, жили и излучали gratias.

У этого способа понимания Возрождения теперь есть название: политика добродетели — ренессансный проект использования изучения классиков для взращивания добродетели в правящих элитах Европы, с применением особого метода и нацеленный на продвижение особой, устремлённой к стабильности политической повестки[492]. То, что метод и политическая повестка являются особыми, — ключевой момент, потому что средневековые элиты тоже воспитывались на классиках, и средневековое образование тоже ставило в центр добродетель, но ренессансные уманисти и их покровители и ученики делали это иными способами (например, преувеличивая свой классицизм) и по иным причинам (например, в надежде на европейский мир). Проект заключался в том, чтобы исцелить итальянскую и европейскую политику через культивирование личной добродетели — союз душеведения и государственного управления.

Модель политики добродетели подходит и для наших пограничных случаев. В ней находится место для покровителей, которые любили и поддерживали это движение, даже если сами не были воспитаны уманистами. В ней есть место для дипломатов, секретарей и церковников, изучавших studia humanitatis, но не преподававших их. В ней есть место для женщин, которые учились, читали, писали и даже правили, но не получали должностей или ответных писем от мужчин-гуманистов. Никколо Никколи входит, Козимо Медичи входит, Раффаэле Маффеи Вольтеррано входит, папа Николай V (основатель библиотеки) входит, ученые короли, рекламирующие добродетель, такие как Альфонсо Великодушный Неаполитанский, входят, а Алессандра Скала, Кассандра Феделе и Лукреция Борджиа (которая так старалась произвести впечатление, будучи герцогиней) — все они входят, в то время как Валентино, Юлий II, Генрих VIII, кардинал Асканио Висконти Сфорца и его говорящий по-латыни попугай — все это фигуры, которые взаимодействовали с движением и использовали его в политических целях для самосозидания, но не приняли его, даже не притворяясь публично, что обладают римскими добродетелями, как советовали правителям Понтано и другие. Воспринимать ли Лоренцо Медичи как героя или злодея, даже самая враждебная интерпретация видит в его письмах и покровительстве хорошее следование совету: «если у тебя этого нет, притворись». Было ли у Лоренцо это качество или он притворялся, он занимался политикой добродетели так, как не занимался Валентино и не занимался Савонарола — добродетель, которую проповедовал Савонарола, и политические реформы, которые он пытался провести, были не классицизирующими, а иными, хотя и сформированными его диалогом с уманистами и общим ощущением, что мир нуждается в реформах.

Политика добродетели переопределила знатность, став кульминацией нового определения рыцарства у Бруни и цезареподобного Святого Георгия Донателло. Утверждая, что истинное благородство заключается в упражнении в добродетели, она выдвинула меритократическую или основанную на действиях модель знатности, переместив политическую легитимность с крови и рыцарства на нравственное воспитание, характер и деяния. Легитимная власть равнялась власти, осуществляемой добродетельно. Это было привлекательно в Италии, полной новых сил, где традиционная легитимность практически отсутствовала, так что новорожденные республики, наемники-тираны и их подданные — все нуждались в понимании знатности, которое могло бы существовать в их политической реальности, объяснять и формировать ее. Это также было привлекательно в Европе, страдающей от «Музыкальных тронов», где практически каждый монарх должен был опасаться соперников с лучшими кровными правами; если добродетель равнялась легитимности, то триумфальное шествие и особенно эффектная приветственная речь перед папой на глазах у всей Европы могли компенсировать сомнительную родословную.

Это более значительное изменение, чем может показаться. Италия внезапно переопределила знатность, поставив римскую античность в центр. Остальные европейские державы в основном согласились, наперегонки заполняя свои дворы антиквариатом и итальянским искусством, обрадованные возможностью конкурировать на этой новой, невоенной оси; подобно космической гонке, гонка классической культуры позволяла державам соревноваться, сохраняя войны холодными, и даже самые дорогие уманисты, скульпторы и бюсты Цезаря стоили на порядки меньше, чем содержание армий. Для любой державы, вступившей в гонку классицизма, были выгоды, но это означало, что более века Европа инвестировала в игру, в которой — несмотря на то, что Италия была сварливой политической помойкой — итальянские державы имели огромное преимущество, поскольку на Апеннинском полуострове всегда было больше всего римских древностей и итальянского искусства.

Пропагандистский успех политики добродетели не смог защитить Италию от чумы, распрей и вторжений, но он утвердил важность итальянской культуры таким образом, который предотвратил культурную ассимиляцию, которой опасался Петрарка. Он боялся, что иностранные мечи в Италии означают, что итальянцы будут носить испанские моды и петь немецкие трактирные песни. Вместо этого сонеты Петрарки и классические темы проникли в трактирные песни и пьесы дюжины стран, а итальянское искусство и культура стали настолько цениться в Европе, что завоеватели и захватчики защищали, питали и распространяли их. В столетиях после 1500 года разные части Италии завоевывались несколько раз, но Италия по сей день не была завоевана ни одной нацией, которая не уважала бы ее культуру, поэтому ее положение в годы колонизации сильно отличалось от положения большинства завоеванных мест. Итальянские языки, тексты и художественные сокровища последовательно защищались: да, разграблялись, но ценились и почти никогда не уничтожались намеренно — благодаря тому же защитному механизму, который мы видели у Козимо, когда он много лет назад обращался к нашему воображаемому посланнику: вы не хотите это сжечь, вы хотите это иметь. Италия определила себя как условие победы в культурной игре, и вскоре не только венгерские военачальники использовали лавровые венки, чтобы произвести впечатление на наследников Влада Цепеша, но и Лукреций попал на книжную полку Вольтера, а эпикурейский материализм — в мысли Гоббса, благодаря тому же импульсу, который распространял конные статуи и греческих учителей. Проект политики добродетели защищал и распространял даже эпикурейство — систему, фундаментально противоречащую многим гибридным классико-христианским добродетелям, которые прославлял гуманизм, — факт, демонстрирующий, насколько образовательное движение в конечном счете распространилось далеко за пределы ядра политики добродетели.

Эта попытка политики добродетели переделать Европу, как и многие великие амбиции, имела множество последствий, великих и ужасных. Великие? Рост строительства библиотек и спроса на рукописи, что спровоцировало печатную революцию и множество связанных с ней инноваций. Рождение гуманитарного образования[493]. Сохранение древностей — бедный Рафаэль, живший в Риме в 1519 году, каждый день видел за окном тачки, полные римского мрамора, которые везли на уничтожение для изготовления строительного раствора во время строительного бума Вечного города, но Кастильоне помог ему составить протест на прекрасной классицизирующей латыни, и вместе они убедили Льва X запретить эту практику — первое постановление об охране древностей[494]. Идея о том, что правителей следует судить по их добродетелям и деяниям, которая внесла огромный вклад в идеи политической подотчетности, ответственности правительств перед народом, конституционной монархии и, в конечном счете, локковского права на восстание. Роль гуманитарных наук в развитии обсуждения гуманистических ценностей, включая обязанность власть имущих продвигать такие социально конструктивные добродетели, как истина, справедливость, милосердие, умеренность и доступ к знаниям. Пацифистский, антифракционный, антираспревый, антигражданско-военный посыл, который никогда не переставал быть важным для тех, кто дорожил старой мольбой Петрарки. И идея о том, что образование делает знатным и что ребенок-золото, подобный Полициано, может родиться у родителей даже самого низкого ранга — та знакомая волосяная трещина, которая постепенно расширялась к радикальной идее, что все люди могут быть созданы равными. Что касается ужасных последствий, мы посетим их в нашем заключительном разделе, но вы знаете, что наши гуманисты предпочитали имперского Вергилия антивоенному Гомеру и что эпоха европейских империй распространила по миру вещи куда более жестокие, чем классические фронтоны. И, наконец, был компонент, который одни называют великим, а другие — ужасным: большее количество исследований, посвященных мирским вопросам, правительству, городам, социальной динамике, людям, социальным наукам, сдвиг в пропорции внимания, уделяемого разным проблемам, что породило новые миры благочестивой, добродетельной политической и этической мысли, но также проложило путь и для светской и атеистической мысли.

Термин «политика добродетели» помогает нам понять это интеллектуальное движение как одновременно корыстное и искреннее. Его энтузиасты надеялись и ожидали, что юноши, пропитанные классической добродетелью, и правители, окруженные добродетельными придворными, будут править более справедливо и успешно. Для амбициозного банковского клерка или мелкого землевладельца дать сыну образование в studia humanitatis было лестницей к хорошей карьере, но также означало участие в этом устремленном усилии по обретению новой формы знатности и созданию золотого века; медицинская или юридическая степень, которые часто предлагали более высокие зарплаты, не давали ощущения, что ты становишься частью изменения мира (пока раннее Просвещение не сделало право и медицину новыми рубежами). Для богатого правителя эпохи Возрождения были доступны и многие другие, негуманистические инструменты политической легитимности: турниры, строительство церквей, крестовые походы, другие архитектурные стили, экзотические животные и предметы, фейерверки, показные помилования или показательные казни; многие из этих инструментов были связаны с более старыми идеями добродетели, такими как рыцарская добродетель или христианская добродетель.

Включить проекты «политики добродетели» в королевский бюджет, устроить так, чтобы тебя видели на публике стоящим между двумя греческими учёными, как Шекспировский Ричард III устраивал так, чтобы его видели между двумя священниками, — значило принять новую модель благородства, в которой правители приглашали других судить о них по этим новым, учёным добродетелям, которые (в отличие от рыцарских добродетелей) не были связаны с родовой знатью, — это были добродетели, которые может иметь любой социальный класс, и демонстрировать их значило доказывать, что ты хорош сверх и помимо своей крови — по сути, вступать в состязание со всем человечеством, а не только с теми, кого можно пригласить на турнир. Это был значительный выбор. Когда князья и города украшали свои библиотеки столь же гордо, как и арсеналы, они могли (некоторые так и делали) просто сосредоточиться на арсеналах. Если одних искренне трогали и формировали классические ценности и они решали погрузиться в это новое и более масштабное состязание человеческой добродетели, а не наследственной, то другие видели в гуманистических придворных всего лишь мебель при дворе, и всё же даже такой нерадивый покровитель, как папа Юлий, мог поддерживать искренних интеллектуалов вроде Рафаэлло Маффеи Вольтеррано, продвигая это изменение роли добродетели в политике и обеспечивая распространение знаний в мире, где одна рукопись стоила нескольких лет заработка скромного учёного.

У «политики добродетели» не было названия, когда юная Ада Палмер, воодушевлённая тем, как Первая мировая война повлияла на Фрейда, начала мою докторскую диссертацию в Гарварде, занимаясь с Джеймсом Хэнкинсом. В те годы он всё ещё пытался подобрать для неё имя, то, чему я училась чувствовать, читая всё больше текстов и проверяя доступные в то время определения гуманизма. Ему потребовалось много времени, чтобы назвать её, и мне пришлось ждать ещё дольше появления монументального труда Джима — «Политика добродетели: искусство души и искусство управления в Италии эпохи Возрождения», — который наконец дал мне нечто более конкретное для цитирования в сносках, чем «Обед с Джеймсом Хэнкинсом, таверна „Джон Гарвард“, февраль 2006 года». (На самом деле, хотя я начала работать с Джимом в 2001 году, я впервые услышала термин «политика добродетели» только в 2013 году, на той маленькой встрече на Вилле Вергилия, где мы обменивались нашими непубликуемыми определениями гуманиста как того, кто умеет активировать деятельность или получает письмо от Эразма.) Тезис Джима о политике добродетели — новое слово в области исследований Возрождения, последняя большая теория наряду с Бароном и Кристеллером, подкреплённая 700 страницами хорошо документированного мелкого шрифта, но которую научный мир должен переварить, проверить, применить, пересмотреть, улучшить и, без сомнения, со временем превзойти и заменить, точно так же, как когда-нибудь у нас появится Теория-Лучше-Теории-Большого-Взрыва.

Моя формулировка политики добродетели не идентична формулировке моего научного руководителя — естественно, мы изучали разные вещи. Моя версия больше фокусируется на том, как Возрождение превратило античность в язык власти, как классическое возрождение функционировало в качестве защитного механизма, как studia humanitatis повлияли на науку, на цензуру и запретные вещи (магию, атеизм, содомию), на женщин-интеллектуалов и на лицемеров и эксплуататоров системы — папу-воина Юлия, выкалывающего глаза Ипполито д’Эсте, Асканио Висконти Сфорца и его попугая, — которые пользовались идеалами политики добродетели и финансировали её практиков, оставаясь при этом довольно отвратительными людьми. Моя формулировка больше фокусируется на поздних 1400-х годах и катастрофах Итальянских войн, в то время как книга Джима в основном смотрит на более ранний период, на Бруни и его современников. Моя формулировка фокусируется на прослеживании связей ренессансной политики добродетели с более поздними европейскими движениями — с Просвещением, деизмом, Дидро и Гоббсом, — в то время как его сравнивает её с другими мировыми движениями, особенно с конфуцианством. И моя формулировка одновременно и более открыта, и более воодушевлена связью между мирским проектом наших благочестивых уманисти и моими любимыми атеистами Просвещения. Тем временем формулировка политики добродетели моего первого докторанта Джона-Пола Хайля больше фокусируется на социальных сетях, на покровительстве и брачных связях между Неаполем, Феррарой, Венгрией и Миланом, а моего второго студента Брендана Смолла — на Риме и хитроумном балансе между республиканским городом и монархическим папством.

Я говорю всё это, чтобы показать вам, каковы первые шаги проверки нового тезиса в Исторической лаборатории, какие шаги проходили студенты Ганса Барона, и Гарина, и Кристеллера, одним из которых является Джим Хэнкинс. Мы создаём портрет того, что находим, проверяем и исследуем это, публикуем, приглашаем других учёных попробовать применить это к разным временам и местам (ранним, поздним, северным, южным), применяем к разным людям (памфлетистам, лицемерам, мусульманам, папам, монахиням, Катерине Сфорца), пока не найдём границы, корректируем, улучшаем и со временем переходим от теории политики добродетели к Теории-Лучше-Политики-Добродетели, точно так же, как мы перешли от гражданского гуманизма Барона к политике добродетели и от теории о вымирании гренландских норманнов из-за изменения климата к нашей нынешней теории с моржовой костью и Чёрной смертью. Каждый шаг, каждое новое открытие, каждая диссертация помогают, каждое удачное название для ключевой идеи тоже — политика добродетели так же полезна, как гражданский гуманизм или государство как произведение искусства. И именно поэтому нам нужно продолжать писать новые истории, даже о таких местах, как Флоренция эпохи Возрождения, у которых уже есть сотни историй.

А теперь вернёмся к нашему магистерскому экзамену.

Если принять политику добродетели за нашу лучшую на сегодня попытку сформулировать идейное сердце Возрождения, то Макиавелли занимался чем-то иным. У него было образование, он читал тексты, но он искал скрытые причины событий, рассматривая античную классику как собрание примеров для анализа, чтобы принимать более осмотрительные решения на поле боя, — а это не то же самое, что пытаться достичь политической стабильности, обучая правителей терпению, щедрости и благоразумию. Макиавелли был не просто продуктом studia humanitatis, он был продуктом четвёртого поколения: он читал Тита Ливия с наставниками поколения Ипполиты Марии Висконти Сфорца, которых воспитывали наставники поколения Франческо Филельфо, изучавшие книги, собранные поколением Поджо Браччолини, чьи родители знали Петрарку. Проект политики добродетели существовал уже достаточно долго, чтобы даже старейшие правители Европы успели вкусить его в детстве, — и всё же войны становились всё хуже. Надо изобрести политическую науку. Макиавелли был страстным поклонником studia humanitatis, продуктом политики добродетели, но он видел, что проект спасения Европы путём привития добродетели её правителям провалился. Если studia humanitatis и породили нескольких философов на троне вроде Ипполиты Марии Висконти Сфорца и Альфонсо Великодушного, то столь же часто они порождали их родственников следующего поколения, таких как самодовольный Ипполито д’Эсте. Войны становились всё хуже. После столетия применения идей Петрарки на практике Макиавелли оглядел всё ещё истекающую кровью Италию и сказал: «Это не работает; чтобы спасти Европу, нужно нечто новое».

Даже употребление Макиавелли термина virtù (о котором пролито больше чернил, чем о некоторых целых народах) отличается от классических добродетелей политики добродетели, включая дерзкие атаки и хитроумные предательства. Уманисти до Макиавелли говорили, что правители должны казаться обладающими теми добродетелями, которых им недостаёт, но положительным результатом демонстрации ложной добродетели предполагалось то, что граждане впитают её и будут ей подражать, делая народ лучше, плюс аристотелевская надежда на то, что привычка к добродетели поможет и самому правителю её обрести. Макиавеллиевское «если сделаешь X, народ будет доверять/повиноваться/бояться/следовать» — совершенно иное: народ не подражает добродетелям правителя и не учится у него; результат — манипулятивный, а не дидактический.

Давайте ещё раз взглянем на II.2 «Рассуждений», где Макиавелли говорит, что христианство открыло человечеству истину, но заставило людей меньше любить свободу, ценя деяния созерцательные выше деяний доблестных, — проблему, которую он формулирует как «разницу между нашим воспитанием и воспитанием древних». Если бы эти слова написал Петрарка, он имел бы в виду, что схоластическим классам и педантичным наставникам не хватало утерянных книг, на которых вырос юный Цицерон, но Макиавелли пишет более чем столетие спустя: это образование, которое он критикует, обладает этими книгами, восстановленными поколениями, жившими между ними, — и всё равно терпит неудачу. В предисловии ко II книге Макиавелли рассуждает о том, что люди склонны считать древность лучше современности, и что они неправы; люди думают так потому, что в настоящем мы видим каждую неудачу и чувствуем боль от каждой катастрофы, тогда как, читая о древности издалека, плохие моменты нас не задевают и потому кажутся мелкими. Он добавляет, что многие народы были недавно завоёваны, и завоёванный народ — будь то греки под властью османов или итальянцы под властью разных угнетателей — имеет много причин критиковать своё унизительное настоящее, но некоторые части мира столь же превосходны, как любое древнее государство. Затем он даёт краткую историю того, где в мире сосредоточивалась «доблесть» (virtù): сначала Ассирия, Мидия, Персия, затем Рим, затем после Рима — королевство франков, сарацины, турки, а в настоящее время — османский султан, готовая к войне Швейцария и германские земли. Макиавелли даже не соглашался с Петраркой и Бруни, что существовали «плохие» Средние века; он считал, что успех и умелая политика просто перемещались от одного государства к другому с течением времени, и что следует подражать лучшим — Риму, когда Рим был благоразумен и успешен, и другим в равной мере, когда бы история ни раскрывала свои страницы, являя инструменты успеха. Но если около 1500 года Италия потеряла так много и так быстро, то studia humanitatis, смешанные с христианством и устремлёнными к небу потусторонними добродетелями, которые учат око души смотреть вверх, а не вниз, были причиной нынешних бедствий, а не их решением.

Оптика политики добродетели позволяет нам увидеть, что Макиавелли в одном важном отношении был ближе к Савонароле, чем к Фичино или Полициано. И апокалиптический проповедник, и Кровавый Макиавель были порождениями мира, давно пропитанного уманистами, — мира, который уже несколько поколений жил проектом политики добродетели, — и оба пришли к выводу, что политика добродетели не даёт миру столь необходимого преображения. Они предлагали невероятно разные решения, но оба видели одну и ту же проблему. И на горизонте уже маячил ещё один новатор, заметивший ту же проблему, — сформированный четвёртым поколением studia humanitatis и наблюдавший непрекращающиеся смуты этого отчаянного столетия: Мартин Лютер. Лютер — как и Макиавелли с Савонаролой — вырос на Вергилии и Овидии, старом образовательном наборе, который веками использовали в средневековых школах, но который теперь преобразился, оброс новыми смыслами. Полный анализ отношений Лютера с studia humanitatis и их практиками заслуживает отдельной книги (а участие Эразма в этом треугольнике — ещё одной)[495], но одну связующую нить мы можем уловить в его последних словах — письменной заметке, найденной в его комнате, на латыни, с последней фразой на родном немецком, которая свидетельствует, насколько глубоко изучение классиков как инструмента доброго правления затронуло даже человека, которого мы привыкли считать столь далёким от (секуляризующих?) течений наших гуманистов:

Никто не может понять «Буколики» Вергилия, если не был пастухом пять лет. Никто не может понять «Георгики» Вергилия, если не был земледельцем пять лет. Никто не может понять писем Цицерона (или я так учу), если не занимался делами какого-нибудь значительного государства двадцать лет. Знай же, что никто не может в достаточной мере погрузиться в Священное Писание, если не управлял церквами сто лет вместе с пророками, такими как Илия и Елисей, Иоанн Креститель, Христос и апостолы. Не нападай на эту божественную «Энеиду»; напротив, благоговейно преклонись перед землёй, по которой она ступает. Мы нищие; это истинно.

Даже Лютер называл источники теологии божественной «Энеидой» — по тексту, к которому столько поколений (ещё задолго до Петрарки) обращались в поисках добродетели и чей лабиринт оставался неисследованным и после тысячи лет изучения. Даже в сознании Лютера не было непроницаемой стены между образовательными проектами и методами совершенствования души через языческих и христианских авторов. Его идея, что решение кризиса Европы лежит в возвращении к древним источникам христианства, перекликалась с проектом «возвращения к истокам» уманистов. Хотя Лютер разработал новые методы чтения Библии, весьма отличные от всего, что практиковалось в studia humanitatis, его проект перевода и исправления Писания использовал новые методы перевода и новые инструменты для понимания греческого языка, разработанные, когда Фичино переводил Платона, Полициано — Гомера, Валла — Аристотеля и так далее. Скрупулёзная филология уманистов и их многопоколенческая командная работа по составлению греческих и латинских лексиконов помогли Лютеру вскрыть вековые заблуждения, вызванные искажающими методами пословного перевода, которые древние применяли как к христианским, так и к языческим текстам. Реформация была новым и иным интеллектуальным миром, на самом деле несколькими новыми мирами, но Лютера и последовавшие за ним движения породила не только растущая коррупция Вечного Города Проблем, но и множество других факторов, среди которых — доступность новых научных методов, новые библиотеки и наблюдение, которое Лютер разделял с Макиавелли и Савонаролой: что вековые усилия исцелить Европу через studia humanitatis (пока?) не увенчались успехом.

Был ли Макиавелли гуманистом? В любом социальном смысле — да, в любом образовательном — да, в своём сердце, замиравшем при доступе к рукописи Теренция, — безусловно да; но он был также критиком центрального проекта политики добродетели и отвергал её миф о золотой древности и никчёмном Средневековье из пепла и тени. Его маргиналии к Лукрецию — столь радикально отличающиеся от интересов его современников — выдают человека, отличного от своих учителей, стремящегося убедить своих сверстников попытаться перекроить их всё ещё истекающий кровью мир по-новому. И он был не одинок.

Теперь у нас есть хорошая мозаика из нескольких черт, определяющих Возрождение: возрождение античности, добродетельная политика, банковское дело и коммерция, самоконструирование, романтические драмы в палаццо, studia humanitatis, новые политические идеи (некоторые рождённые в республиках), учёная переписка, бурлящая по всей Европе, строительство библиотек и печатный станок, экспертная актуализация древности и средневековое «всё больше и больше того же самого». Но если Возрождение началось смутно в последствиях Чёрной смерти, когда же оно закончилось или изменилось? И почему? Критика Макиавелли не может быть концом или поворотным моментом: его идеи не были знамениты при его жизни и в последующие десятилетия, а впереди у нас ещё целое столетие Возрождения. Что изменилось?

Была ли это Реформация?

И да, и нет.

Пламенные дни Мартина Лютера не были концом долгого Возрождения, ведь родители Шекспера ещё не родились, когда памфлет Лютера 1517 года всколыхнул Европу. Помните, как мои коллеги с кафедры итальянистики спорят, не слишком ли Макиавелли современен, чтобы называть его ренессансным, в то время как кафедра англистики через лужайку считает английских современников Макиавелли почти средневековыми. Реформация действительно колоссально изменила мир Европы, и теперь вы понимаете причины, по которым половина Европы наконец решила вырваться из вечно коррумпированного и воинственного папства и его бесконечной дилеммы заключённого, даже если это стоило много крови и легитимности[496]. Вы также знаете, что ощущение Лютера, будто Европа нуждается в радикальных переменах, имело ту же причину, что и критика Макиавелли, синкретизм Пико, жалоба Петрарки, проповеди Савонаролы, готовность Поджо тащиться через Альпы в поисках манускриптов и даже едкие шутки Боккаччо — всё это отчаянные ответы на отчаянное время. Но если воздействие Лютера было иным, всё это оставалось «Всё-Тем-Же-Только-Ещё-Сильнее», и даже когда религиозные войны подожгли континент, наши икс-факторы (банковское дело, самоконструирование, политическая вовлечённость, studia humanitatis, политика добродетели, письма дорогого Эразма) продолжали себе «возрождаться».

Поиск легитимности тоже продолжался — в большом и малом: герцоги и королевы собирали античные геммы, учёных, фрески, святые мощи, иллюминированные книги, бархат по 10 000 долларов за ярд, экзотических зверей и собственные статуи в римских одеждах, а сыновья банковских клерков в университетах собирали то же самое в своём масштабе: римские монеты, гравюры с известных произведений искусства, копили на полоску бархатной отделки, палец крестоносца, перо попугая, новую книгу, одного из щенков-папильонов, которых, как известно, разводил Тициан[497], или, возможно, даже портрет с таким щенком. Эта страсть к коллекционированию питала Эпоху империй, порождая тот же импульс «слава через завоевание» (или «легитимность через славу»), который заставлял Флоренцию жаждать покорения Пизы, а Францию — Неаполя, и обратился вовне, за пределы Европы, когда имперские амбиции, заставлявшие в 1400-х предпочитать Вергилия Гомеру, соединились с монархами, недавно взошедшими на шаткие троны и часто следовавшими совету, который Шекспир вложил в уста Генриха IV, обращённого к юному Генриху V:

И пока всё это разворачивалось, разворачивался и один из самых меняющих мир типов «Всё-То-Же-Только-Ещё-Сильнее»: информационная революция.

Между Возрождением и Просвещением произошло нечто, заставляющее нас считать, что они заслуживают разных названий. Мы мельком это увидели, когда я рассказала вам, что пометки Макиавелли в его экземпляре Лукреция были уникальны для 1500 года, но к 1570-м годам большинство комментаторов отмечали науку и медицину, а не поэзию в духе Вергилия. Что же случилось?

Одним из главных ускорителей европейского «всё-гораздо-больше-и-больше», помимо богатства и новых ресурсов, хлынувших из новых империй, стала информационная революция: не новая технология (мы пользуемся печатным станком гутенберговского типа до XIX века), а революция сети распространения. Давайте на миг вернёмся назад и посмотрим на эти перемены в действии.

1450 год. Спрос на рукописи зашкаливает благодаря моде на собирание библиотек (привет, Петрарка) и захватывающему новому карьерному пути — уманисте. Иоганн Гутенберг создаёт гениальное устройство, способное изготовить 300 экземпляров книги по цене одной рукописи (и в 2000 году это сделает его Человеком тысячелетия по версии журнала Time). Он печатает самые востребованные книги, какие может придумать: учебник грамматики и Библию. В его захолустной немецкой деревушке, не имеющей выхода к морю, учебник грамматики реально нужен, может, двадцати школярам, а читать Священное Писание по закону разрешено только духовенству, так что прямо сейчас максимум три человека готовы выложить тысячи долларов за Библию. Поздравляем, мистер Гутенберг, у вас 280 непроданных учебников грамматики и 297 непроданных Библий. Что будете делать дальше?

Ответ был: обанкротиться, что он и сделал. Его кредиторы забрали мастерскую, попытались заняться книгопечатанием — и тоже обанкротились. Подмастерья, перенявшие у него метод, попробовали печатать Цицерона и Сенеку — и тоже разорились; в тот момент во всей Европе нашлось бы 300 человек, желавших купить Цицерона, но они были рассеяны по 80 городам. В мире ремесленного производства, где массово производились разве что монеты да всё ещё диковинные ксилографические игральные карты, этот дорогостоящий товар массового производства не мог добраться до богатых, но разбросанных по разным странам покупателей, собиравших библиотеки[498]. Фичино мог позволить себе напечатать своего Платона, потому что Лоренцо Медичи с радостью оплатил тираж в 300 экземпляров труда, столь прославлявшего его семью и город, но печатникам, жившим за счёт продажи книг, требовались способы распространения. Вспомните электронные книги: технически первая электронная книга появилась, когда кто-то впервые набрал книгу на компьютере, но рынок электронных книг не существовал до выхода первого ридера, который создал систему распространения — способ покупать и продавать эту новорождённую вещь. Некоторые подмастерья Гутенберга бежали от долгов аж до Венеции (туда и бегут), женились на венецианках и открывали там типографии — в крупнейшем порту Средиземноморья, где (представьте себе авиахабы, Хитроу, О’Хара) если у вас было 300 экземпляров Цицерона, вы могли продать по три штуки сотне разных капитанов, направлявшихся в разные города, где они могли найти покупателей. Внутренней Германии потребовалось чуть больше времени, чтобы развить свою систему: книжные ярмарки, такие как знаменитая Франкфуртская книжная ярмарка (впервые надёжно засвидетельствована в 1462 году, но расцвела в основном после 1500), где раз в год собирались сотни печатников, каждый привозя по 1000 экземпляров трёх книг, напечатанных за год, и увозя по 10 экземпляров 300 разных книг для продажи на родине (или целый воз гауды, распродав все свои книги другим покупателям).

Печатный станок также распространялся экспоненциально, так что — как и всё экспоненциальное — рост сначала был медленным[499]. У Гутенберга был один станок; у его подмастерьев — четыре или пять, у их подмастерьев — десять или двадцать. Как в задачке, где вы кладёте одну копейку на первую клетку шахматной доски, две — на вторую, четыре — на третью, каждый раз удваивая, пока не получите триллионы, — вам всё равно нужно добраться до третьего ряда, прежде чем у вас появится много денег; точно так же каждый печатный станок должен был построить кто-то, кто научился его делать у другого печатника, так что новшество распространялось экспоненциально, достигая сначала крупных городов, затем средних, и потребовались поколения, чтобы добраться до мелких городов и точки насыщения.

Параллельно с экономикой «книги на кораблях» и «книги за сыр» в Венеции и Германии в этот период росла и экономика новостей[500]. Новости, как и всегда, передвигались со скоростью лошади, и издавна существовали полупрофессиональные новостные гонцы — люди, курсировавшие между городами, прибывавшие в каждый с новостями из другого, доставлявшие их покровителям и знакомым в обмен на плату и гостеприимство и собиравшие новые новости для обратного пути. Такие гонцы перевозили и письменные документы: копии писем, речей, проповедей, указов, новых законов или приговоров. С появлением книгопечатания возникли не только книги, но и листовки (односторонний лист, отпечатанный за один день) и памфлеты (тонкая пачка страниц, отпечатанная за пару дней), которые позволяли сделать сотни копий новости и распространить её гораздо быстрее, чем профессиональный сплетник мог разнести свою новость по городу и двору. Это преобразовало уже существовавшие сети новостных гонцов в сети памфлетов: гонец, отправленный из Милана через Альпы в Женеву, вёз по паре экземпляров каждого памфлета, который он смог найти в Милане, включая те, что были привезены туда из Венеции, Флоренции, Неаполя и Рима. Как только он добирался до Женевы, печатники платили ему за памфлеты и печатали собственные версии, готовые через три дня наводнить Женеву захватывающими новостями и попасть в сумки гонцов, направлявшихся на запад, в Лион, на север, в Страсбург, на северо-запад, в сторону Парижа через Дижон, — в каждый город, достаточно крупный, чтобы иметь печатника, который размножал памфлет в 500 раз.

Вот как слова Лютера оказались в печати в Лондоне через семнадцать дней после того, как они были обнародованы в Германии[501]. Не все памфлеты были серьёзными — многие представляли собой рассказы о летающей русалке, видениях непризнанного чудаковатого святого, полностью вымышленное описание осады крестоносцев, пустые речи, произнесённые на герцогской свадьбе, сатиру на парижского епископа на мотив известной жатвенной песни или классическую скандальную газетёнку вроде «Жестокое и трогательное дело в городе Падуя о дворянине, который убил слугу с помощью своей служанки, отравил жену, вырезал сердце служанки и в конце концов поджёг себя»[502]. Но памфлеты означали, что в 1510-х годах новые идеи могли достичь тысяч людей за то же время, за которое в десятилетия, когда печатные станки уже были, а сетей ещё не было, они достигали лишь десятков.

Словно в странной версии «Златовласки и трёх медведей», радикальные идеи Савонаролы вспыхнули слишком рано, идеи Макиавелли — обретшие известность лишь позже, когда цензура печати стала более развитой, — слишком поздно, а призыв Лютера к переменам прозвучал как раз вовремя: печатный станок и сети распространения памфлетов были уже достаточно быстры (а цензура — достаточно неразвита), чтобы его «95 тезисов» 1517 года наводнили Европу в течение месяца, в отличие от памфлетов Савонаролы, которые — хотя и были напечатаны всего двумя десятилетиями раньше — не имели сетей, чтобы выйти далеко за пределы Тосканы, а власти были достаточно расторопны, чтобы потушить такой пожар. Фичино тоже разделял ощущение Макиавелли, что Итальянские войны показали провал политики добродетели, и от составления длинных учёных трактатов перешёл к написанию своего De sole 1493 года — короткого, быстрого, лёгкого для чтения руководства о том, как сделать души добрыми прямо сейчас![503] Последние годы жизни Фичино посвятил рассылке копий своего De sole абсолютно всем и всюду в Европе, до кого мог добраться, но к моменту смерти Фичино в 1499 году даже знаменитому учёному приходилось упорно трудиться месяцами и годами, чтобы охватить все великие дворы Европы — к 1517 году Лютер мог достичь в тысячу раз большего числа людей с долей усилий.

«Тем-Более-Тем-Более» ускоряется в информационных революциях — мы чувствуем это сегодня, живя в цифровой революции, когда каждые несколько лет новый разрушитель меняет способ движения информации: аудиокассеты формируют Иранскую революцию, мобильные телефоны — Арабскую весну, социальные сети — авторитарный подъём 2016 года и т. д.). По мере того как 1500-й год сменялся 1560-м, и всё более мелкие города попадали в печатную новостную сеть, «Тем-Более-Тем-Более» Возрождения набирало обороты, и новые идеи достигали миллионов вместо тысяч.

Был ли переход от Возрождения просто «ещё-более-тем-же-самым» вплоть до наших дней? В чём-то да, но в некоторых важных аспектах — нет. Наши икс-факторы продолжали действовать: количество банков, классических фасадов, литературных диалогов о самосозидании и классов studia humanitatis множилось — так же, как множились и схоластические классы, в Европе и её империях от Мексики до Индии. Но я хочу остановиться на одной конкретной вещи, которая около 1600 года претерпела серьёзную трансформацию: на ответе на вопрос «как мы создаём золотой век?».

Верблюд, чья спина наконец сломалась, был в равной мере верблюдом средневековым и ренессансным. В 1123 году Пьер Абеляр собирал толпы размером с Вудсток, используя Философа (Аристотеля), чтобы примирить два, казалось бы, противоречащих друг другу авторитета. В 1260-х Теолог Фома Аквинский продемонстрировал это сочетание авторитетов ещё убедительнее — и всё в поддержку христианства. В 1345 году круг друзей-учёных, от которых Чёрная смерть пощадила лишь немногих, но среди них Петрарку, прочитал столь христианские на вид моральные сочинения Цицерона и распространил мечту разыскать ещё больше утерянных лоскутов разорванного платья Госпожи Философии. Всё сойдётся, были уверены они, как видно из того, насколько Платон, Аристотель и (псевдо-)Дионисий согласны с Августином. Выходят на сцену охотники за книгами Поджо, Филельфо и Ауриспа, отправляющиеся в походы. Выходит на сцену новый перевод, когда мастера-филологи вроде Лоренцо Валлы, Помпония Лета и Полициано даруют нам более обширный и странный классический канон (как же мы ошибались насчёт того, что сказал Аристотель!). Выходит на сцену наш харизматичный гений Пико, абелярящий сильнее, чем кто-либо дерзал абелярить прежде, сливающий воедино Каббалу, Зороастра и Коран, скреплённые платонической проволокой. Они должны соглашаться, ведь они мудры, а Платон и Фома Аквинский оба утверждают, что все мудрые люди пытаются нарисовать словесные портреты одной и той же истины, увиденной с чуть разных углов.

Я, Ада Палмер, восторженная аспирантка с горящими глазами, застала своих ренессансных приятелей за таким же яростным абелярингом, когда пробиралась по архивам в поисках того, что они говорили о Лукреции. Некоторые утверждали, что Лукреций не на самом деле отрицает бессмертную душу, предлагая иные толкования этих строк, или говоря, что он писал эти разделы, будучи больным и временно безумным, или что добропорядочный римлянин вроде Лукреция (друг Цицерона!) никогда не верил в подобные вещи, а просто пересказывал то, что говорил Эпикур, который был дальше от христианства и потому более запутан. Но Лукреция очень трудно абелярить, это выходит неловко, и половина комментариев прибегает к утверждению, что он был периодически безумен, чтобы объяснить те моменты, когда он отводил взгляд от Истинного Предмета вселенского портрета и начинал набрасывать эти чудные атомы. По мере того как поездки в Грецию и обратно привозили домой всё больше книг, Лукреций был далеко не единственным гвоздём, который отказывался забиваться.

И прибытие Лукреция в 1417 году было ничем по сравнению с тем, как трудно стало абелярить после 1517 года, среди множества притязаний на истину расколотого Реформацией христианства. Эразм старался искренне, наш любимый всеми сторонами Князь гуманистов, пытаясь примирить Лютера с Отцами Церкви и Ватиканом, но соперничающие прочтения как Писания, так и практики раздробились далеко за пределы возможности единства.

Абеляризировать географию тоже невозможно, когда у Птолемея и на старых картах Иерусалим в центре, но — здрасте! На дворе 1492 год, и есть ещё один континент! Абеляризировать новые растения и животных, прибывающих из Нового Света, Азии и с побережий Африки, которые полностью противоречат тому, что рассказывает нам о растениях и животных преемник Аристотеля Теофраст, тоже трудно. Медицина — ещё одна проблема: благодаря интересу к осязанию, вскрытию и анатомии, связанному в том числе с умением художников изображать тела (см. блестящую книгу Пабло Мауретти «Забытое чувство»), в 1500-х годах появляются возмутители спокойствия вроде Андреаса Везалия (1514–1564) и Реальдо Коломбо (ок. 1515–1559) в Падуанском университете (да, Падуя опять виновата), а также француза Мигеля Сервета (ок. 1509–1553) в Германии; вместе они полностью перекраивают анатомию и доказывают, что кровь циркулирует по всему телу по системе, ниспровергая теорию равновесия четырёх жидкостей. Как, во имя Галена, мы должны это абеляризировать с… ну… Галеном? Мигель Сервет, кстати, был осуждён и казнён («Церковь нападает на науку! Прямо как Бруно!») за свои унитарианские отрицания Троицы (а́…), и осудил его режим Кальвина в Женеве — ещё один случай, когда свободомыслие свободных мыслителей уходило в самые разные стороны.

Минуточку, зачем им абеляризировать географию, медицину и растения Нового Света? Никого же не сжигают на костре за выращивание помидоров или дыни, правда?

Дыня может показаться не такой уж большой проблемой, но она угрожала перевернуть весь общественный порядок[504]. В самом деле! Труд Теофраста о растениях был частью обоснования веры в Цепь бытия — идеи, господствовавшей в средневековой Европе и Европе эпохи Возрождения, что Природа по своей сути иерархична, с приматом (главным представителем) в каждой категории: дубы — примат деревьев, львы — примат животных, киты — примат рыб и т. д. Более благородные члены каждой категории обладали благородными качествами: быть большими, высокими, сильными, выносливыми, яркими, золотыми, солнечными и устремлёнными к небесам. Самыми благородными растениями были сильные высокие деревья, тянущиеся к Небесам, как добродетельные души, а некоторые из них приносили яркие круглые, подобные солнцу плоды золотого или алого цвета (яблоки, лимоны, абрикосы) — созданные растениями образы небесной силы, подобные золоту и драгоценным камням. Ниже располагались низкие жёсткие кустарники, затем — поникшие растения, у которых не хватало нравственной силы крепко тянуться к Небесам, затем — лианы, которые вообще не могут дотянуться до Небес без опоры на другого, и, наконец, в самом низу — лук и другие клубнеплоды, растущие вниз, к Сатане, а не вверх, к Богу, подобно низменным душам, обречённым на ад. И существовало соответствие между благородством людей и благородными качествами растений: не только то, что европейская (лучше питавшаяся) знать была выше ростом и (от долгих дней в помещениях) бледнее, но и то, что они ели более благородную пищу. Знатные люди ели благородные плоды, растущие на благородных деревьях, и благородные куски мяса из передней (головной, Небесной) части животного, тогда как их слуги ели низменные адские лук, чеснок, морковь и окорока из задней части животного. И (вот где биология даёт нам ложные положительные результаты) если бы господин и слуга поменялись едой, они оба заболели бы. Как люди современные, мы понимаем, что это происходит потому, что наш желудок перестаёт вырабатывать ферменты для переваривания того, что мы не едим, поэтому если давний веган внезапно съест гамбургер, ему потом станет плохо, но для людей эпохи Возрождения этот общеизвестный факт доказывал иерархию Природы: что благородные люди биологически отличаются от своих слуг, настолько, что должны есть более благородную пищу.

Входит дыня.

Сферическая, золотая, подобная солнцу, но низко лежащая на земле. Неужели благородные плоды не питаются от высоких сильных деревьев, тянущихся высоко к Небесам? Разве растения не делятся на иерархию? Какой ранг должен есть дыню? Если мы ошибались насчёт иерархии растений в Природе, не ошибаемся ли мы и насчёт других иерархий? Если растения не находятся в иерархии и у Природы нет иерархий, то, может быть, человеческие души не принципиально различны, и души из железа не предназначены для того, чтобы ими правили души из золота? Может быть, всех можно обучить, как Полициано? Может быть, иерархия вообще не нужна?[505] Таким образом, можно сказать, что дыня вызвала Французскую революцию — не сама по себе, но каждая трещина имеет значение.

И — с дыней, и новыми континентами, и кровообращением, и всеми этими новыми открытиями — возникает ещё более глубокая проблема. Мы больше не могли абеляризировать осознание того, что некоторые авторитеты просто ошибаются. Ниспровержение старых истин угрожало не только фактам, оно угрожало эпистемологии и психологии, атакуя европейские представления о том, как работает мышление, как работает истина и как решать, чему верить.

^{_{По мере приближения 1600 года растущий шквал новых (и старых) вопросов подстегивал поиски новых (и старых) инструментов. Конструкция солнечных часов-скафе (в форме чаши) приписывается Аристарху Самосскому (III в. до н. э.); эта флорентийская версия 1584 года работы Стефано Буонсиньори имеет четыре встроенных циферблата для проверки результатов и магнитный компас в центре для ориентирования (Музей Галилея)}}[506]^_.

Пико был не единственным, кто считал, что все мудрецы зарисовывают натюрморты одного и того же набора вечных объектов. Августин, вслед за Платоном, говорит, что большинство людей плохо умеют созерцать Истину, отвлекаясь от того, что им следует зарисовывать, на множество земных удовольствий, разбросанных по стенам (они соблазняют воздушный шар вашей души опустить взгляд вниз и потерять гелий). Августин добавляет от христианства, что способность человечества к Разуму надломлена Повреждением Воли — одной из цен первородного греха. Только мудрые, лучшие — для Платона души из золота, для Аристотеля души, чей Разум властвует над Страстями, для Августина души, исцелённые Благодатью — способны игнорировать отвлечения и удерживать око души на Истине. Таковы авторитеты. Мудрость была свойством всего человека, состоянием равновесия, правильно направленным оком души, поэтому мудрый человек должен быть мудр во всём, а не только экспертом в одной области. Когда еретик Сервет сказал, что кровь циркулирует, но также сказал, что Троицы не существует, его вздорную теорию крови можно было игнорировать, поскольку он явно смотрел не в ту сторону. Только когда более ортодоксальный Реальдо Коломбо описал циркуляцию крови, теория набрала силу, ведь в других отношениях Коломбо доказал свою мудрость.

Короче говоря, средневековая и особенно ренессансная Европа ценила авторитет. Большинство людей, скорее всего, ошибались большую часть времени, глупо ведомые аппетитами, страстями и повреждённой волей. Чувствам нельзя было доверять — их подавляли низменные иллюзии материи; если сомневаетесь, опустите палку наполовину в воду, и ваши глаза солгут вам, сказав, что она сломана; как можно им доверять в чём бы то ни было, раз вы это увидели? Хотя средний замковый стражник не стал бы использовать слова эпистемология и психология, чтобы это описать, он прекрасно понимал всеобщее убеждение, что большинство людей склонны часто ошибаться и что лучший проводник от ошибки — это авторитет: будь то принятие того, что замковый врач говорит, будто так сказал мудрый Гален, или поход за Горацио, чтобы он поговорил с призраком, потому что он учёный, вскормленный мудрыми книгами мудрых мужей, и, вероятно, будет полезнее, чем полагаться на собственные глаза, уши и здравый смысл.

Мы можем назвать это явление презумпцией авторитетности прошлого — такое название ему дал мой любимый университетский наставник и коллега-историк атеизма Алан Ч. Корс[507]. Логика была такова: чем старше и известнее был авторитет, тем больше учёных и мудрецов его проверяли, подтверждая его правильность и авторитетность. Ни одна серьёзная ошибка в натюрморте не могла пройти через руки сотен других людей, созерцающих те же объекты, и остаться незамеченной, и никто не стал бы тратить стоимость дома на переписывание текста, который не изображал чего-то ценного. Когда авторитет что-то утверждает, этот авторитет является сильнейшей формой доказательства и отменяет две другие (более слабые) формы: логику и наблюдение.

Например, Аристотель утверждает, что медведи рождаются бесформенными комками плоти, пока матери не вылижут их, придав им конечности и морды. А ты говоришь: «Я видел, как в лесу родился медведь, и у него была морда». Ну и кто ты вообще такой! — мелкий безымянный случайный человек, чтобы не соглашаться с мудрым, белобородым интеллектуальным гигантом вроде Аристотеля, чьё имя прославляли в сотне королевств две тысячи лет! Ты говоришь, что видел медведя? Ты видишь, что палка, наполовину погружённая в воду, кажется сломанной, но это не так! Что эти грибы выглядят и пахнут почти одинаково, но один из них тебя убивает! Что разница между этим и тем способом посева семян незаметна, но один работает, а другой приводит к голоду! И что с этой причастной облаткой внешне ничего не произошло, хотя она только что стала плотью Божьей! Ты хочешь верить тому, что говорят тебе твои ошибочные чувства об этом мире теней и иллюзий? Или хочешь верить мудрым авторитетам, проверенным двумя тысячелетиями учёных?

Предполагаемый авторитет прошлого был частью иерархии доказательств. В основе своей существует три вида доказательств: наблюдение (я это видел!), логика (я это вывел) и авторитет (так сказано в учебнике, так сказал Эйнштейн, это опубликовал журнал Nature). Когда мы говорим, что у современной эпохи научное мировоззрение, это означает, что мы стремимся поставить наблюдение на первое место, и если новое исследование, или даже эксперимент, проведённый студентом на пятничной лабораторной, противоречит тому, что мы считали истиной, наш долг — изучить этот новый результат и, если он подтвердится, скорректировать наше понимание реальности, чтобы принять его, даже если сотня авторитетов утверждала обратное. В современном мире, конечно, полно людей, которые отвергают новые исследования и ставят авторитет на первое место, но когда вспоминаешь, что даже креационисты и буквалисты от Библии с восторгом делятся научными исследованиями таких вещей, как образцы камней, которые, по-видимому, указывают на молодость Земли, или гребень в Красном море, который делает разделение его Моисеем правдоподобным, — видишь, как даже те, кто лично ставит авторитет на пьедестал, жаждут наблюдений, чтобы подкрепить его.

Иерархия доказательств эпохи Возрождения ставила авторитет на первое место, логику — на второе, а наблюдение — на последнее, самое слабое доказательство для утверждения. В «Сумме теологии» каждый раз, когда Фома Аквинский завершает очередной из своих головокружительных силлогизмов, он увенчивает свою блестящую логику последним гвоздём в крышку гроба сомнений: цитатой какого-нибудь мужа из числа Отцов Церкви. Даже логика превосходила наблюдение, порождая такие удивительные верования, как (не всеобщее, но существовавшее) средневековое убеждение, изображённое на многих расписных церковных потолках, что крошечные звёзды на сфере неподвижных звёзд за созвездиями Зодиака могут казаться разбросанными беспорядочно, но мы логически знаем, что Небеса совершенны, что всё за пределами движущихся планет идеально и упорядоченно, и, следовательно, логически эти звёзды на самом деле должны образовывать идеальную правильную решётку (как на церковных потолках). Почему они выглядят случайными? Очевидно, потому что сфера огня, которая окружает сферу воздуха вокруг мира (мы все знаем, что огонь поднимается вверх; этот огонь должен где-то скапливаться!), вызывает тепловое искажение — то же самое явление, которое заставляет удалённые предметы колыхаться и дрожать в жаркий день, превращая прямые линии звёзд в искажённый хаос. Это была не единственная теория — другая гласила, что кажущиеся беспорядочными звёзды — это граффити-послания на языке ангелов, ожидающие, пока люди станут достаточно мудрыми, чтобы перевести их, — но обе теории сходились в том, что нечто столь важное и вечное, как звёзды, не может быть просто случайностью, и такая логика была более убедительной для ума Возрождения, чем ненадёжные, не заслуживающие доверия чувственные наблюдения…

… если только рассматриваемое наблюдение не является совершенно очевидным и неоспоримым. Например, что Новый Свет действительно существует. Что кровь циркулирует — это можно продемонстрировать в больших амфитеатрах. Что эти дыни, привезённые из Нового Света, сладкие и оранжевые (благородный плод), но растут на земле на низменной лиане — это не как медвежонок, мелькнувший в лесу, где можно ошибиться, это вот оно, в саду, на лиане. Авторитеты утверждают, что Теофраст перечислил качества каждой птицы? Ну, вот тебе живая индейка, которая смотрит на тебя в ответ и которой явно нет в книге. Авторитеты — Птолемей, Гален, Аристотель — ошибались.

А тем временем появлялось всё больше соперничающих притязаний на истину. В середине 1500-х годов, когда появились новые карты и было открыто кровообращение, одновременно множились и становились всё более бесчисленными притязания на истину несовместимых друг с другом протестантизмов, а также всё расширялась палитра греческой и латинской классики (а также еврейской и арабской).

Даже «абеляризация» трудов, которые Пико и Фичино умудрились объединить, становилась всё труднее. Учёные Возрождения заново переводили Аристотеля (эй, наши старые переводы, совместимые с христианством, были совершенно неверны!), и Платона (тоже неверны!), и Библию (угадайте что! мы ошибались!), и каждое преобразование старого авторитета становилось всё более тревожным. Классику становилось всё легче читать, из-за чего было всё труднее утверждать, что Лукреций на самом деле не отрицал душу, или что стоики и Аристотель, возможно, верили в бессмертную душу. Ранние уманисти думали, что все их манускрипты будут набросками одних и тех же вечных объектов, и первые найденные копии было очень трудно читать: они были полны редкой лексики, необычной грамматики и писцовых ошибок. Когда находишь старую картину, покрытую спекшейся грязью, легко посмотреть на тёмное пятно и подумать, что узнаёшь знакомый сюжет, но, когда её очистишь, то, что выглядело как то самое золотое блюдо, которое ты, как тебе казалось, узнал из знакомого натюрморта, может оказаться половиной дыни. Так и наши уманисти думали, что видят то же самое, во что верили Фома Аквинский и Абеляр, но, посвятив целые жизни «распутыванию» классики (исправляя ошибки, разыскивая редкие слова, добавляя маргинальные глоссы), они уже не могли ошибиться в очертаниях. Стоики не согласны с христианством, ни с Эпикуром, ни с Платоном, ни с Аристотелем; все они говорят разные, несовместимые вещи о фундаментальных основах космоса (из чего состоят объекты, что такое «я», как движется солнце, обо всём), и к 1550-м годам стало невозможно притворяться, что все эти авторитеты всё ещё могут быть согласны. Нельзя было просто продолжать «абеляризировать» всё сильнее.

Вернёмся к моим учёным, читавшим Лукреция: распространение и исправление — вот то чудо, которое позволило научным идеям поэмы изменить мир. В 1417 году Поджо привёз в Италию один экземпляр, который Никколо Никколи держал при себе до самой смерти двадцать лет спустя (у нас есть два десятилетия гневных писем Поджо с просьбами вернуть книгу)[508]. В следующие пятьдесят лет существовали только рукописи — около тридцати копий всего, каждая стоила больше годового жалованья среднего учителя. Только учёные, полные денег и милости, могли заполучить Лукреция в 1400-х годах, и только мастера-филологи вроде Фичино и Помпонио Лето могли его хотя бы прочесть, поскольку копии кишели невероятно запутанными переписчиковыми ошибками, непривычной грамматикой и лексикой. В эпоху без словарей лишь несколько десятков человек в Европе могли читать Лукреция в таком виде, и, конечно, их пометки касались грамматики и редких новых слов — они были петрарковскими латинскими занудами, читавшими в поисках слов, что «жалят и кусают». Неудивительно, что пометки, оставленные Макиавелли — сосредоточенные на движении атомов и природе свободной воли, — выделяются, как учебник физики, случайно затесавшийся в отдел поэзии. С 1490-х по 1510-е годы появились первые печатные издания, то есть несколько сотен копий Лукреция, некоторые существенно исправленные, даже версия 1511 года с большим дорогим комментарием, но, как показывает моё изучение маргиналий, эти несколько сотен копий всё равно оказались в руках нескольких сотен уманистов, которых в основном волновало подчёркивание мест, похожих на Сенеку или Вергилия.

Только после 1550 года несколько сотен копий превратились в 20 000, в основном произведённых во Франции и Северной Европе для университетского использования, с вычищенными текстами, полезными комментариями и примечаниями на полях, объясняющими трудные слова. Именно тогда, чтобы читать Лукреция, больше не нужно было быть мастером латыни: функционального, сносного латинского языка врача или студента-юриста было достаточно, чтобы понять атомы, отклонение и пустоту. И — клянусь Юпитером! — именно тогда я начал находить пометки об испарении, медицине, эпилепсии, чуме, о том, как работают глаза петухов, о размножении и контрацепции, даже об атомах и пустоте; заметки, уникальные во времена Макиавелли, семьдесят лет спустя стали обычным делом. Книга изменилась. Помните моих немецких коллег-учёных, сосредоточенных на трансформации античности? Объявление Поджо: «Мы заново открыли Лукреция!» — не означало, что на следующей неделе книга появится на полках магазинов; потребовалось 150 лет, чтобы вычистить текст и разработать такие инструменты, как печатные примечания на полях и глоссарии. К 1590 году было 30 000 копий, многие из них дешёвые, как раз вовремя для студентов-медиков — потрясённых открытием кровообращения! — которые искали в них новые идеи о том, как может работать здоровье тела. Мы прославляем Лукреция как деятеля науки, но потребовалось 150 лет работы уманистов, чтобы сделать такие тексты, как его, удобочитаемыми и убедить честолюбивые семьи Европы, что библиотека классиков — это лучший путь к (А) миру, (Б) легитимности и (В) приличному жалованью. Именно этот процесс — к 1590 году — наконец передал науку Лукреция в руки тех, кого мы наконец можем назвать учёными.

Это переломило хребет верблюду.

Не Лукреций конкретно, а размножение конкурирующих притязаний на истину: античные авторитеты, и средневековые авторитеты, и новые открытия, и учёные богословы множества соперничающих сект Реформации, и все новые переводы Отцов Церкви, которые, как оказалось (при более строгих способах чтения латыни), отнюдь не согласны друг с другом.

И это тоже было «Всё-Гораздо-Более-Так». Если думать о каждом новом авторитете как о пряди, которую требовалось вплести в свою верёвку, то новые пряди появлялись постоянно на протяжении всего Средневековья (Абеляр был одной, его оппонент Бернард Клервоский — другой), и каждое добавление делало верёвку толще, труднее для плетения. Несколько прядей выпали (утраченные классики), но вернулись, когда тексты всплыли на поверхность: Элоиза дожила до вплетения аристотелевской «Этики», Петрарка — до первых неуклюжих переводов «Гомера», читатели Фичино — до всего Платона, читатели 1559 года — наконец до Марка Аврелия. Верёвке Пико пришлось совладать с гораздо большим числом прядей, чем верёвке Абеляра, так как Абеляр охватил больше прядей, чем более ранние богословы. Уманисты добавляли новые пряди сами: политическая мысль Понтано, скептицизм Валлы, новая этика Старины Ника, и даже более странные вещи, вроде поддельного Марка Аврелия, опубликованного в 1528 году францисканским уманистом Антонио де Геварой (1480–1545) и расхватанного публикой, жаждавшей слов знаменитого философа-императора, чей настоящий труд тогда ещё не всплыл[509]. Пико уже с трудом сплетал самую толстую верёвку в истории Европы до того, как Новый Свет принёс свою меняющую парадигму дыню, а Реформация добавила ещё сотню соперничающих прядей (прядь Кальвина не гнётся так же, как прядь Томаса Мора!). К 1590 году все королевские мыслители и все королевские люди не могли схватить и сплести массу прядей, слишком непокорную и толстую, чтобы Атлас и Геркулес вместе могли обхватить её руками. Инновации, сделанные в не-тёмные, нестатичные Средние века, были такой же толстой и важной частью плетения, как античные, ренессансные или реформационные пряди. Никто не мог «абелярить» достаточно, чтобы примирить всё это. Вера в то, что все авторитеты набрасывают один и тот же натюрморт, разбилась вдребезги; стало ясно, что все они изображают разные вещи.

Умножение библиотек значило для этой эпохи не меньше, чем умножение авторитетов. В 1380-х годах собрание Петраркой тысячи книг было подвигом, заслуживающим общеевропейской славы, но к 1610 году наставники и школьные учителя, обучавшие Декарта, могли купить книгу за цену одного месячного жалованья — благодаря не только Гутенбергу, но и повальному увлечению строительством библиотек, подпитываемому обещанием уманистов, что классическое образование — это путь к власти. Медленная командная работа монахов, сохранявших что могли на протяжении столетий, перешла через Фичино и Понтано, переводивших и исправлявших их, к Эразму и Рафаэлло Маффеи Вольтеррано, сжимавшим их в энциклопедии и дайджесты. Лёгкие учебники означали, что любой купеческий ребёнок мог прочитать и увидеть, что рассказ Аристотеля о размножении животных звучит совершенно безумно, что география Птолемея ничуть не похожа на реальные карты реальных мест, где реальные корабли находили реальных индеек, что медицинская система Галена не стыкуется с тем, что видишь внутри реального человеческого тела, и что другие великие, мудрые древние пререкаются и противоречат друг другу не меньше, чем соперничающие богословы Реформации. Идеи также становились всё более доступными десятилетие за десятилетием, книги постоянно дешевели, попадая в руки всё большего числа людей, так что аудитория, осознавшая, насколько невозможно толстой стала верёвка авторитетов, была на порядок больше аудитории, которая 450 лет назад собиралась на попытки Абеляра совладать с ней в масштабах, сравнимых с Вудстоком. Предполагаемый авторитет прошлого был сломлен не только тем, что Птолемей и Гален оказались неправы, но и огромным числом авторитетов, накопившихся благодаря «Всё-Гораздо-Более-Так» за тысячу лет и достигших апогея в 1600 году на виду у всех. Потребовались все они вместе, все эти годы, чтобы привести нас к одному из самых сильных предложений в истории человечества:

Сократ был мудрейшим человеком на свете, потому что осознал, что ничего не знает. У этой мудрости есть и вторая половина: осознать, что никто другой тоже ничего не знает.

Интеллектуальные историки называют это скептическим кризисом конца 1500-х годов[510]. К 1590 году — спустя десятилетия после начала Реформации, целое столетие после контакта с Колумбом и два столетия после того, как Петрарка собрал свой кружок друзей-читателей Цицерона, — натиск стоиков и аристотелианцев, кальвинистов и социнианцев, дынь и кровеносных систем, новых книг на старомодной латыни и старых книг, переведённых на новую латынь, — всё это в сумме сделало их примирение невозможным. «Так сказал авторитет» больше не мог быть в Европе аргументом, выигрывающим по умолчанию. Слишком много стало слишком много, и вскоре в аудиториях и в Париже, и в Падуе студенты прерывали лекции, требуя, чтобы профессор ответил, издаёт ли звук упавшее дерево, если рядом никого нет, или доказал, что аудитория, учебник, стулья и деревья за окном действительно существуют^{55}.

Монтень (1533–1592) был воплощением этого момента; его чарующие «Опыты» (слово, означающее прогулки, блуждания, эссе в смысле движения) ведут читателя извилистым путём через великолепно написанные рассуждения об этике античных стоиков, о добрых делах малоизвестного святого, о трагических страданиях гонимых еретиков и о личном опыте потери сознания от сотрясения мозга — пока читатель не добирается до конца со смутным ощущением, что он вкусил мудрости, глубокой доброты и человечности, но и с чувством, что все — древние и современные, протестанты и католики, знаменитые авторитеты и безымянные слуги — одинаково хороши и плохи, благословенны и прокляты, и движутся сквозь сбивающие с толку чудеса мира без подлинной уверенности. У нас, кстати, есть экземпляр Лукреция, принадлежавший Монтеню; его заметки — прекрасная смесь филологического/поэтического и научного/философского, в которых живёт и любовь Петрарки к языку, и признание Макиавелли, что мир нуждается в великих переменах. Труд Монтеня — столь любящий, но столь скромный и столь обнажённый — проник глубоко в водоносный слой сомнений, накапливавшийся под ментальными полями Европы. Фонтан был неостановим — и, для нас, современных людей, изысканно знаком.

Наука.

Существует три вида доказательств, так что когда авторитет рушится, настаёт черёд логики и наблюдения. Пора отвергнуть предполагаемый авторитет прошлого и найти новый способ определять, что истинно, а что нет, а затем подвергнуть все авторитеты этой новой проверке. Пора для нового метода.

Сбивая с толку, мыслители той эпохи называли это движение «Новой философией» — прозвище, которое быстро перестаёт быть полезным, ещё одна причина, по которой я предпочитаю говорить «Эпоха проб и ошибок». Это также (часто середина 1600-х) момент, когда историки начинают спорить: «Это всё ещё Возрождение, или нам следует называть это ранним Просвещением?»

Самые громкие имена — Галилей, Декарт и Фрэнсис Бэкон, но они, как и Петрарка, стали именами громкими, в то время как сотни подобных им пробовали то же самое. Королева Кристина и её друзья и наставники выросли на схоластике и studia humanitatis, но пришли к выводу, что если Гален, Птолемей и Аристотель могли ошибаться, то пора начать с чистого листа и подвергнуть сомнению всё — от Платона и Цицерона до химии и лозоходства. Семнадцатый век стал временем, когда большая часть Европы перестала абелярить и начала бросать спагетти на стену, чтобы посмотреть, что прилипнет. Мы празднуем то, что прилипло, как празднуем атомы и вакуум Лукреция, но не его гигантские плаценты, растущие из земли. Эпоха проб и ошибок пробовала всё, а значит, она была супермеганеправа во множестве вещей, как и её средневековые и ренессансные предшественницы, так что не забывайте: Юлия Сивилла была так же желанна для нашей любящей науку королевы Кристины, как и Декарт. В 1600 году согласование всех авторитетов было уже не подвигом Геракла, а невозможной задачей, и число людей, осознавших это и имевших доступ к книгам и потому способных присоединиться к попыткам нового, было куда больше, чем в любом прошлом кризисе европейской мысли. Бесчисленные малые имена — вот истинная ткань этого кризиса: читающие, экспериментирующие, проверяющие, пробующие, но точно так же, как громкие имена Возрождения стоили того, чтобы их посетить — Петрарка, Микеланджело, Макиавелли, — стоят того и громкие имена этой новой эпохи.

Галилей, как вы знаете, сосредоточился на математике и наблюдательной астрономии — мы думаем в основном об астрономии, но его университетская должность (Падуанский университет, разумеется) была по математике, и если вы прочитаете его личное дело в Венецианском секретном архиве, то увидите, что дали ему её за математику; комитет не считал, что телескоп будет стоить многого. Процесс Галилея печально известен, но не так хорошо известны его последствия, когда бесчисленные учёные, как в Италии, так и за её пределами, начали использовать больше инструментов и измерений для проверки гипотез, и экспериментальная наука расцвела как среди тех, кто считал Галилея правым, так и среди тех, кто считал его неправым, но всё чаще стремился доказать это методами Галилея[511]. Хотите верьте, хотите нет, но надёжные и ценные эксперименты и полезные результаты есть даже в таких работах, как «Anticopernicus Catholicus» Джорджо Полакко 1644 года, с подзаголовком «О неподвижной Земле и движущемся Солнце»[512]. Более того, как показал историк науки Даниэле Макулья, Италия 1600-х годов была настолько насыщена экспериментами, что даже члены Римской инквизиции устраивали в Риме лаборатории экспериментальной науки, чтобы проверять результаты книг, которые им было поручено цензурировать, считая своей работой проверять публикации на достоверность не только по доктрине, но и всеми средствами: филологией, проверкой сносок и испытаниями в лаборатории[513]. Когда Юлия и Кристина Шведская были в Риме, крупнейшей и наиболее финансируемой экспериментальной лабораторией в Европе, весьма вероятно, была римская лаборатория, управляемая инквизиторами, и если ваш мозг закипает от того, насколько это противоречит интуиции, добро пожаловать в Эпоху проб и ошибок, когда даже цензоры рвались попробовать всё.

Декарт, тем временем, интересовался экспериментом, но сосредоточился на логике, на цепочках рассуждений, во многом похожих на рассуждения ранних схоластов, но применённых к скептическим вопросам, которыми начитавшиеся Монтеня университетские умники донимали своих профессоров: «Откуда мне знать, что всё, что я воспринимаю, действительно существует? Что, если весь мир — это изощрённая иллюзия, созданная всемогущим демоном, чтобы обмануть меня? Что, если это фильм „Матрица“? Что ж, я задаюсь вопросом, существует ли что-нибудь. Если я задаюсь вопросом, мыслю, являюсь субъектом глагола, значит, я должен существовать, чтобы совершать это вопрошание». Dubito ergo sum — «Я сомневаюсь, следовательно, я существую»; cogito ergo sum — «Я мыслю, следовательно, я существую».

Декарт тоже — как только с помощью чистой логики доказал, что Природа существует — обратился к наблюдениям, разрабатывая новые теории для больших вопросов, вроде движения планет, действия магнетизма и взаимодействия души и тела[514]. Его метод допускал существование лишь того, что можно установить строгой логикой или (подчинённым логике, но всё же полезным) наблюдением. Платон говорит, что большинство людей рождаются с душами из железа, и лишь немногие обладают разумными душами из золота — Платона недостаточно, это нужно доказать! Плотин и Фома Аквинский утверждают, что существует пять уровней реальности — Фомы недостаточно, это нужно доказать! Данте пишет, что камни тонут в воде, потому что они морально неполноценны и движутся к Сатане в центре Земли — Данте недостаточно, это нужно доказать! Чтобы доказать всё это, Декарт использовал множество знакомых схоластических аргументов, например знаменитое онтологическое доказательство бытия Бога святого Ансельма, но изложил всё это более простым и доступным языком, своим фирменным ясным и отчётливым языком, поскольку хотел, чтобы логика стала инструментом для всех — раз уж интеллектуальный мир Европы и так был наводнён противоречивыми христианскими истинами, не было смысла продолжать схоластическую практику использования сверхспециализированной терминологии, чтобы не допускать непосвящённых к смертельно опасному обогащённому урану теологии: весь мир уже был заражён.

Разработанная Декартом картезианская система получила распространение во Франции, и её приверженность логике в ущерб доказательствам имела множество последствий — великих, странных и даже комичных. Декарт соглашался с Фомой Аквинским и Аристотелем, что предложение nihil est (ничего нет) лишено смысла: ничего не существует, нельзя сказать, что ничто существует, а значит, небытие, то есть возможность вакуума, логически бессмысленно. Он также счёл, что действие на расстоянии логически невозможно, поэтому вещи, которые кажутся действием на расстоянии (например, магниты), на самом деле должны функционировать посредством невидимых крошечных движущихся объектов (атомов?). Всё это приводило к таким фантастическим контрастам, что картезианцы яростно поносили ньютоновскую космологию (Вакуум в космосе? Никогда!), одновременно срывая процессы над ведьмами, настаивая, что проклятия не могут быть реальными, поскольку не существует действия на расстоянии (это действительно привело к тому, что французская охота на ведьм угасла раньше, чем во многих других регионах)[515].

Наконец, у нас есть Фрэнсис Бэкон. Как и Галилей, он поставил наблюдение выше логики: если мы это видим, даже если это не имеет смысла, это реально, и наша задача — выяснить причину. Бэкон — государственный деятель и философ — сам не был большим учёным. Он был теоретиком науки, писателем и ритором, сформированным годами работы адвокатом, политиком и придворным (а ночами — завсегдатаем театра Шекспира) в человека, который писал о и популяризировал то новое варево, которое мы вскоре назовём научным методом: как лучший способ поиска истины — делать множество наблюдений и на основе этих наблюдений выводить закономерности, дедуктивное рассуждение. Эмпиризм. Хотя он провёл несколько экспериментов, Бэкона не стоит представлять себе человеком, который подолгу просиживает в лаборатории, как Ньютон; представьте его лучше за кафедрой, на собрании, при дворе, в зале парламента или за письменным столом с пером и чернилами, создающим памфлеты, которые побуждали других (включая юного Ньютона) проводить эти часы в лаборатории.

И — около 1600 года — Фрэнсис Бэкон изобрёл прогресс.

Позвольте мне пояснить.

Представления об изменении общества с течением времени существовали в Европе с античности. Античные источники говорят о Золотом веке мирного, пасторального изобилия, за которым последовал Серебряный век, когда драгоценности и предметы роскоши сделали жизнь более роскошной, но и более сложной. Затем наступил Бронзовый век, когда иерархия имущих и неимущих привела к изобретению оружия и солдат для защиты роскоши и собственности, что привело к Железному веку крови, войн и горящей Трои. Некоторые древние добавляли больше деталей, особенно Лукреций, чьё описание (в Книге IV) перехода от сельского мира к урбанизированной иерархии является явно развивающимся, вызванным не божественным планом, а человеческим изобретением: по мере того как люди изобретали предметы роскоши, им требовались новые инструменты — технологические и социальные — для их производства, защиты и контроля, что вело к усложнению и его издержкам.

Модель Лукреция содержит несколько компонентов концепции прогресса, но не все. В ней человеческое состояние меняется с течением времени. Она антропогенна: человечество выступает агентом изменений, прежде всего через технологические инновации, вызывающие социальные изменения. В ней нет (A) целенаправленности этих изменений, (B) положительной траектории этих изменений, (C) бесконечной или неограниченной траектории этих изменений, а также (D) ожидания, что больше изменений произойдёт теперь, когда достигнут Железный век — для Лукреция мы живём в Железном веке, пока Земля не разрушится в то, что он ещё не называл энтропией. Античные мыслители, такие как Лукреций, противопоставляли своё прошлое и настоящее, но не ожидали, что опыт будущих поколений тоже будет принципиально иным. Детали могли меняться — империя Рима могла расти или сжиматься, пасть и быть заменённой — но города останутся городами, плуги — плугами, империи — империями, и через тысячу лет хлеб всё ещё будет хлебом. Лукреций, а также Лукан (39–65 гг. н. э.) много размышляют о подобных вещах, но они не живут в нашем мире, где хлеб — это уже поп-тартс, и в руках следующего поколения станет чем-то ещё более невероятным.

Средневековая христианская Европа осознала (и если принять их исходные посылки, они правы), что, учитывая, что весь мир — это временная конструкция, созданная Богом для обучения людей спасению и проклятию, искать на Земле причинно-следственные связи — безумие: есть одна всемогущая Причина всех следствий. Как говорит нам Данте, Бог хотел, чтобы Христос был законно казнён всем человечеством вместе, чтобы вина и спасение были всеобщими, поэтому Он создал Римскую империю, чтобы иметь правительство, достаточно большое, чтобы представлять весь мир, а затем приказал Распятие. В таком мировоззрении нет ничего антропогенного. Империя не развивалась, она не возвышалась и не падала из-за гения Цезаря или экономической политики — она была создана Богом исключительно для Божьего Плана: Акт II, сцена 3 — Римская империя возвышается, сцена 5 — она выполняет своё предназначение, сцена 6 — она падает. Аплодисменты.

Было ли у Возрождения наше понятие прогресса? При жизни Петрарки, Бруни, Фичино или Макиавелли — нет, но они были уже близки. Когда ранние уманисти предлагали свой золотой век, Бог и человечество выступали обоими деятелями этого проекта: Бог, который его задумал, и Его человеческие орудия, которым предстояло собрать книги, перевести греков, промерить акведуки и воспитать философов-правителей. Сторонники политики добродетели слили античные и средневековые представления об истории, когда предложили создать намеренную положительную траекторию для своей эпохи (похоже на прогресс?), но это была не непрерывная траектория. Возрождение должно было вернуть превосходные вещи, утраченные в прошлом, — выбраться из ямы обратно на вершину горы. Перемена была бы славной, но конечной, и когда люди Возрождения говорили о превзойти древних, они имели в виду писать более реалистичные картины, ваять более изощрённые скульптуры или изобретать новые устройства вроде боевого танка Леонардо, который должен был взаимодействовать с кавалерией, а не заменить её. Для своих сторонников в 1400-е годы studia humanitatis должна была создать золотой век прямо сейчас, научить людей быть Цицеронами прямо сейчас — они стремились продлить это золотое сейчас как можно дольше, но не ожидали, что каждое следующее поколение будет более продвинутым. Изменения касались бы масштаба и качества: хлеба могло стать больше, корабли — лучше, города могли стать мраморными вместо кирпичных, но превзойти древних означало превзойти в исполнении, а не в основах, и лучшие корабли должны были привозить золото и славу, а не дыню, чтобы ниспровергнуть Теофраста. Уманисти представляли себе позитивные перемены и (важнейший момент!) предлагали, чтобы люди могли сотрудничать и намеренно (!!) вызывать масштабные социальные изменения, но они не представляли себе непрерывных, постоянных антропогенных изменений. Их фокусом было одноразовое восстановление лучшей эпохи в мире, который, как предполагалось, управляется Божественным Планом со своими циклами, взлётами и падениями, добрыми и злыми царями — всё предписано свыше.

Это начало меняться к тому времени, когда долгоживущий Микеланджело превратился из сварливого юноши в сварливого старика. Мыслители поколения детей и внуков Макиавелли, такие как Луа Ле Руа (1510–1577) и Жан Боден (1530–1596), обсуждали, как отдельные новшества — порох, книгопечатание, перемены в навигации и медицине, — некоторые из которых они считали новыми изобретениями, а другие — заимствованиями из Китая, — сделали именно то, чего не ожидали их предшественники из 1400-х: фундаментально изменили человеческое существование, с последствиями второго и третьего порядка, пронизывающими все сферы жизни (что носить, что есть, как строить, как проигрывать или выигрывать войны). Такие вещи сделали поколения, обладавшие ими, непохожими на все предыдущие поколения, даже на римлян, — факт, который стимулировал (более того, требовал) новых способов думать об исторических изменениях и о том, как человеческие действия их вызывают, формируют… возможно, и есть они?

А затем, около 1600 года, Фрэнсис Бэкон изобрёл прогресс.

Вы знаете, что послужило спусковым крючком: умножение конкурирующих притязаний на истину — одни из античности, другие из расколотого христианства, третьи из открытий и путешествий, — пока мы уже не могли просто продолжать абеляризировать. Бэкон изобрёл прогресс в том же смысле, в каком можно сказать, что Петрарка изобрёл Возрождение: он был риторическим поджигателем, чья яркая, убедительная риторика, те слова, что жалят и кусают, даровала известность и импульс коллективному проекту, уже находившемуся в процессе, и заставила богатых покровителей отнестись к нему всерьёз.

Бэкон изобразил новую науку как спуск корабля на воду — Великое восстановление наук, запуск Великого Проекта. Если мы будем работать вместе, говорил он, если мы будем наблюдать окружающий мир, изучать, делиться находками и сотрудничать, мы сможем, как единая человеческая команда, раскрыть невидимые причины и скрытые движения Природы и основать на этом знании новые изобретения, которые понемногу, шаг за шагом, сделают человеческую жизнь чуть легче, чуть лучше: согреют нас зимой, укроют от бурь, сделают так, чтобы урожаи гибли реже, дадут нам способ исцелить больного ребёнка. Мы можем сделать опыт каждого поколения на этой Земле чуточку лучше.

Существуют, говорил Бэкон, три вида учёных: муравей, паук и пчела (сравнение он позаимствовал у Петрарки, тот — у Сенеки, а Сенека — у Плутарха, но каждый использовал его для описания разных вещей). Для Бэкона эти трое олицетворяют разные способы поиска знания. Муравей — это энциклопедист, который рыщет по Земле, собирая крохи знания в огромную кучу, возводя муравейник всё выше и выше, соревнуясь, у кого куча больше, чтобы сидеть на ней и торжествовать, но ничего не создавая. Паук — это теоретик или плетельщик систем, который прядет изощрённые, завораживающие сети из вещества собственного ума, в которых так легко запутаться, но в них нет ничего, кроме продукта этого одного ума. И наконец, пчела, которая собирает дары природы и, перерабатывая их через орган собственного существа, производит нечто доброе и полезное для мира — это и был новорождённый третий способ поиска знания, учёный. Будем же пчёлами, сказал Бэкон. Давайте дадим миру знание и плоды знания, которые сделают время каждого поколения на этой Земле чуть лучше и добрее предыдущего. Давайте основаем новый метод — научный метод — и с его помощью посвятим себя приумножению знания причин и тайных движений вещей и расширению границ человеческой империи для достижения всего возможного. Своему изложению этого метода он дал самое дерзкое название книги в истории: «Новый Органон», предложив заменить тот хребет аристотелевской логики, который уманисти, схоласты и их предшественники вплоть до Боэция в Остготском Риме все лелеяли.

Что же касается древних, добавляет Бэкон, этих белобородых гигантов, чья мудрость так долго нависала над нами, — они дети! Они жили в начале Великого Проекта, те поколения, которые знали меньше всех и имели меньше всех опыта в познании Земли и её чудес! Мы — древние! Мы — гиганты! Мы, стоящие на тысячелетиях накопленного знания, готовые сделать следующие великие шаги! Бэкон — одарённый стилист и умеет заставить вас жаждать стать тем благородным существом, которым, по его словам, вы можете стать.

Это тоже было отвержением презумпции авторитета прошлого. Ключ к созданию золотого века лежал не в подражании древним, а в проверке всех их утверждений, нахождении их ошибок, наблюдении и изучении всего, что мы можем узнать о Природе, и дарении её сладких плодов человечеству. Давайте наблюдать, задавать вопросы, экспериментировать, проверять, проверять снова, относя утверждения текста и глаза к данным, которые нужно анализировать на предмет закономерностей — точно так же, как Макиавелли за сто лет до того призывал использовать историю. И давайте делиться плодами этих трудов со всеми.

Вот тут-то я и могу поразить вас спорным утверждением, что Леонардо да Винчи не был учёным! Не в современном, бэконовском смысле, когда наука стремится необратимо улучшить положение человека. Леонардо записывал свои новшества зеркальным письмом, чтобы никто другой не мог их повторить, и хвастался своим начальникам, что даст им новшество, которого больше ни у кого не будет. Он и его работодатели хотели, чтобы его методы были утрачены после того, как он (или ограниченный круг подмастерьев) их использует, дабы его слава и слава его покровителей стали вечными. Брунеллески охранял свои методы и сжёг многие свои записи и чертежи по той же причине: «Должен быть только один лучший купол, и через 500 лет туристы будут стоять в очереди, чтобы увидеть его и мою гробницу внутри!» Брунеллески и Леонардо получили ту непреходящую славу, которой желали, но Бэкон предложил нечто иное: слава этой новой науки будет не в обладании чудом, а в даровании средств для создания чудес всему человечеству[516]. Вместо скрытных Леонардо и Брунеллески, ревниво оберегающих свои методы, чтобы их творения оставались чудесами и через тысячу лет, слава учёного будет заключаться в публикации, в обмене методами; мерилом достижения станет не один возвышающийся монумент, а полезное изобретение, которое войдёт в каждый дом и улучшит каждую жизнь. Бэкон умер от болезни, подхваченной, когда он заталкивал снег в кур, экспериментируя с охлаждением, чтобы помочь людям сохранять пищу, — наука для всех.

Разумеется, сам Бэкон не был тем учёным, которого описывал. Пока его современники увеличивали блох, измеряли плотности, составляли карты звёзд и смешивали химикаты, он проводил дни, составляя законы и речи, едва касаясь экспериментальных методов, которые распространялись как лесной пожар после 1600 года, чему способствовала слава Галилея. Но риторика Бэкона была ключевой в превращении этого в осознанное и прославленное движение, в которое короли и герцоги верили, что оно может принести богатство и легитимность их семьям и владениям. Это была давняя мечта Бэкона. Многое из его интереса к изобретениям возникло при бюрократическом знакомстве с ними, когда он работал с патентным правом, а изобретатели пытались запатентовать своё недавно улучшенное лезвие долота, или формулу клея, или веретено, что позволило Бэкону осознать, сколько изобретательства (часто незаметно) происходит в его мире[517]. Задолго до того, как он написал свои более знаменитые формулировки, для зимних празднеств 1594–95 годов, когда лондонские театры только что вновь открылись после очередной вспышки чумы (и когда Шекспир, вероятно, поставил свою «Комедию ошибок»), Бэкон написал набор полушутливых речей, в которых вымышленные придворные соревновались, убеждая своего карнавального короля, какой способ лучше всего принесёт честь (и легитимность) нации. Большинство из них знакомы: (A) завоевания и войны, (B) возведение грандиозных вечных монументов, (C) культивирование богатства и стабильности в своих границах, (D) стремление к добродетели и милостивому правлению, (E) игры и празднества (победная речь, данная месту действия) или (F) занятие философией через создание великой академии наук[518]. Даже в комедийный вечер Бэкон думал о славе Команды Науки.

Подобно тому как Петрарка не был мастером-лингвистом вроде Валлы, Лето или Полициано, настолько, что его латынь смущала его позднейших последователей, так и навыки Бэкона как учёного и даже его формулировка научного метода были грубы по стандартам Ньютона и Галилея. Как выразился Вольтер в своём письме «О лорде Бэконе» из философских «Писем об Англии» (1778):

Так, именно риторика Бэкона убедила британскую корону создать Королевское общество — основанное в 1660 году под первоначальным названием «Лондонское королевское общество для улучшения естественных знаний», ныне старейшая непрерывно действующая научная академия в мире (и до сих пор публикующая такие полезные вещи, как исследование ДНК, позволившее нам отследить моржовую кость норманнской Гренландии!)[520]. Другие королевства быстро последовали его примеру, нормализовав революционную практику, когда правители и аристократы поддерживают учёных не только в их работе, но и в обмене открытиями друг с другом в рамках публичного коллективного проекта. Подобно тому как Вольтер не составлял «Декларацию прав человека», а Томас Пейн — конституцию США, Петрарка и Бэкон — примеры моментов, когда уже назревавшее изменение достигало точки кипения благодаря харизматичному властелину слов (и, по сути, благодаря словам, которые жалят и кусают). Эти властелины слов стали громкими именами в историях, которые мы рассказываем, а их труды — теми книгами в мягкой обложке, по которым мы учим их движения, потому что один изящный трактат гораздо легче освоить, чем антологию узкоспециальных сочинений тех специалистов, которые на самом деле исправляли латынь, сравнивали плотности, определяли права и разделяли власти.

Но как, канцлер Бэкон, мы узнаем, что сможем изменить мир к лучшему с помощью этой новой штуки — научного метода? Никто никогда не пробовал его раньше, так что у вас нет доказательств, что то, что откроет ваше сообщество учёных, действительно окажется полезным, или что опыт каждого поколения может быть лучше предыдущего.

Нелёгкая задача — доказать, что наука работает, когда у вас ещё нет примеров её работы. У Бэкона нет паровых машин, пастеризации или вакцин, на которые можно было бы указать и сказать: вот что сделала наука! Даже кровообращение не было полезным открытием — без множества других шагов (гигиены и т. д.).

Ответ Бэкона — который заставил королевство и корону осыпать его пчёл поддержкой и породил первые академии наук — может удивить читателя XXI века, привыкшего слышать, что наука и религия — враги. Мы знаем, что наука сработает, ответил Бэкон, — потому что Бог. В этом мире есть сотни тысяч вещей, причиняющих людям боль и страдания, и сотни тысяч неудовлетворённых желаний, приносящих нам горе. Но Бог благ. Он дал гепарду скорость, льву — когти, встроил дары выживания в каждого краба, жука и колибри. Столь милосердный Творец не мог отправить человечество нагим в эту пустыню без средств удовлетворять наши нужды и прекращать нашу боль. Он не заставил бы нас вечно надеяться на лучший мир без средств его создать. Он дал нам Разум. Итак, из Благодати Божьей мы знаем, что Разум должен быть способен достичь всего, на что Бог предназначил нам надеяться. Бог дал нам науку, и это акт христианского милосердия, бесконечного милосердия ко всему потомству — использовать её.

Они поверили ему.

Европа в то время отчаянно осознавала, что Возрождение не создало золотого века — возможно, в великолепии дворцов, но не в смысле мира, выживания или стабильности. Она также отчаянно нуждалась в инструменте, чтобы разобраться в конкурирующих притязаниях на истину — Аристотель, Гален, Фичино, Лютер, Маймонид — и снять непосильную ношу с верблюжьей спины. И тут Бэкон заявил, что Бог дал нам способ. Сердца его первых читателей переполнились надеждой. Бэкон подкрепил свои утверждения библейским пророчеством из Даниила 12:4 о том, что в конце времён «многие прочитают её [книгу] и умножится ведение», которое он процитировал на титульном листе своего «Великого восстановления наук»[521], но во многом ему это и не требовалось; его благочестивый риторический портрет благости Бога и потенциала Разума сам по себе был глубоко трогательным^{56}. (Когда я читала это как лекцию в колледже в Техасе, несколько студентов сказали мне, что никогда не слышали, чтобы наука и религия могли быть чем-то, кроме врагов — настолько пагубен миф о Вере против Разума, миф, родившийся в основном после Дарвина, а теперь проецируемый на предшествующие столетия.)^{57}[522]

Формулировка Бэкона стала большим шагом к современному пониманию прогресса. Он заставил всю Европу говорить о техническом прогрессе, медицинском прогрессе, а также о тех небольших социальных улучшениях, которые они повлекут, — не только о славе для князя и собора, но и о пище для пастуха, отдыхе для крестьянина, бальзаме для ушиба, мало-помалу, прогрессе. Эпоха проб и ошибок уже занималась этим, но популяризация Бэкона породила те десятилетия в 1600-х годах, когда у дворянской трости-шпаги появился более эффектный конкурент — дворянская трость-барометр. В эти годы Декарт и другие практики новой науки присоединились к уманисте, пророку и лютнисту в качестве украшений двора королевы Кристины — присоединились, а не заменили их. У нас всё ещё были схоласты, уманисти; герцоги по-прежнему выставляли бюсты Цезаря, но они выставляли и барометры. По большинству стандартов это всё ещё Возрождение, но в этой более поздней части, после 1600 года, проект «Попробуй всё» и мечта о бэконовской пчеле присоединились к политике добродетели как второе, параллельное, процветающее усилие по созданию золотого века.

Риторика Бэкона и его друзей — как и риторика Декарта и его друзей — часто гиперболична, утверждая, что они отбрасывают всё и начинают с нуля, чего они на самом деле не делали. Истинная суть заключалась в том, чтобы подвергать сомнению вещи, проверять устоявшиеся знания и смотреть, что выдерживает эксперимент. Они проверяли логические цепочки, заново наблюдали за животными, звёздами, камнями, перестраивали медицинскую практику и разрабатывали блестящие новые машины, которые вы видите в музеях, таких как Музей Галилея во Флоренции: термометры, гигрометры, сифоны, модели суставов и мышц, рампы и спирали для измерения ускорения, дамские телескопы, вырезанные из нежной слоновой кости, устройства, измерявшие углы с помощью отскакивания шаров от порфира (используя чрезвычайную твёрдость императорского камня для полезной работы!), и огромная позолоченная модель небес, завершённая в 1593 году для Фердинандо Медичи (1549–1609), сына герцога Козимо, который разгромил последних защитников Последней республики, жене которого, Кристине, Галилей вскоре адресует своё революционное письмо.

Завершена в 1593 году? Разве это не раньше вашей даты, когда Бэкон изобрёл прогресс?

Да. Эпоха проб и ошибок возникла не из-за Бэкона, так же как Возрождение возникло не из-за Петрарки — их имена стали стенографическим обозначением духа их времени, но если мы присмотримся, то найдём тысячи учёных в Осло, Варшаве, Дублине, Будапеште, Лиссабоне, Падуе, повсюду, обменивающихся результатами. Энтузиазм был опьяняющим, ещё более сильным после того, как Бэкон довёл кипение до бурления. Это немного позже, но «Журнал джентльмена» (The Gentleman’s Magazine), первое издание, назвавшее себя журналом (основан в 1731 году), собирал новости и статьи о всевозможных вещах, и среди сообщений о первом полёте на воздушном шаре и о том, какие произведения Вольтера были недавно запрещены, он публиковал колонки писем, в которых любопытные любители занимались наукой на заднем дворе, пиша редактору о своих находках по таким вопросам, как выпускают ли пауки свои нити с силой, как дротик, или просто выдавливают их без импульса, как тесто[523]. Есть радость в чтении их точных описаний действий домашних пауков (он продвинулся на ширину большого пальца вдоль карандаша, затем спустился, как маятник), скромных читателей, делавших со своими карандашами, книгами и веточками то, что придворные учёные делали с блестящими латунными машинами. В таких музеях, как Музей Галилея, также есть множество электростатических генераторов — латунных устройств размером с диван, в которых стеклянный или керамический диск, вращаемый рукояткой, соприкасался со щёткой, накапливая электростатический заряд, пока к нему не подносили латунный проводящий стержень, притягивая — бац! — разряд электричества. Эти электростатические генераторы, безусловно, … демонстрируют электростатику (или, на языке 1660-х годов, призывают и концентрируют космические добродетели).

Один поразительный — и в самом деле трогательный — факт об эпохе «Пробуй всё» заключается в том, что новым методам потребовалось 200 лет, чтобы произвести нечто зримо полезное в смысле повышения уровня жизни для всех. Много препарировали животных, измеряли углы и взрывали металлические сферы; Ньютон, преломлявший свет и описывавший гравитацию, был очень, очень захватывающ — леса «Нового Органона» и впрямь возвели великий собор. Многие новые открытия оказались верны и разрешили скептический кризис, рассортировав соперничающие авторитеты и заложив новые основы для общего согласия. Но даже открытия Ньютона не были особенно применимы в краткосрочной перспективе и уж точно не отправляли изобретателей в патентное бюро с улучшенными лезвиями стамесок или веретёнами — те совершенствовались через ручной опыт, а не через понимание физики. Как однажды сказал мне Джим Хэнкинс, на самом деле только XIX век наконец оплатил долговую расписку Бэкона — его обещание, что, если вы дадите нам немыслимый исследовательский бюджет и направите пылкую молодёжь вашего общества в науку, когда-нибудь мы сможем делать то, чего принципиально не умеем сейчас: лечить бешенство, давать наркоз и обеспечивать более стабильное охлаждение, чем погреб, набитый снегом. Медицинские учебники становились несравненно лучше в изображении тела, но, пока теория микробного происхождения болезней всё ещё демонизировалась врачами («вы думаете, наши руки заражают пациентов?! Клевета!»), даже хорошо продуманные операции обычно приводили к инфекции и смерти. Непрерывный поток новых и прибыльных изобретений менял сельское хозяйство и промышленность, но по большей части их создавали люди из этих отраслей, наблюдавшие за собственной работой и вносившие улучшения — метод инноваций, который мало чем был обязан «Философским трудам Королевского общества»[524]. Другие новшества прибывали с Востока. С точки зрения публики, такие новинки не улучшали всё человеческое состояние: они делали отдельные ремёсла эффективнее, отдельных изобретателей — богаче, а навигацию — быстрее (а с ней — войны и пиратство), но ничто из этого не соответствовало грандиозной риторике о науке как божественном инструменте для удовлетворения всех человеческих потребностей. Венчающий шаг — первое бэконовское изобретение, которое действительно вошло в каждый дом, улучшило каждую жизнь и ощущалось как истинный плод овладения тайным движением вещей, — появилось через 150 лет после начала проекта: громоотвод Бенджамина Франклина. Но целых 200 лет, даже пока ремесленники продолжали изобретать на ощупь, как и всегда, большинство плодов нового глубокого исследования научных принципов оставались устройствами без иной функции, кроме демонстрации этих самых принципов.

Двести лет — долгий срок для того, чтобы огромный, общесоциальный проект продолжал получать поддержку — финансировать лаборатории и наблюдать за пауками — на одной лишь чистой надежде, что эти открытия, потоком выходящие из статей Королевского общества, когда-нибудь принесут пользу. Это может напомнить нам другой проект по созданию золотого века, который получал поддержку королевских дворов и купеческих принцев в течение 200 лет, прежде чем Валентино Борджиа посмотрел Макиавелли в глаза и заставил его подумать, что нужно что-то другое. И да: поддержка модной науки и наполнение своего двора эрудированными изобретателями и сверкающими научными инструментами давали легитимность — статую сатира, уступающую место статуе сатира с небесной сферой на голове.

Когда эпоха «Пробуй всё» пересматривала биологию, астрономию, медицину и многое другое, не прошло много времени, как некоторые — например, устрашающий ученик Бэкона Томас Гоббс — применили принцип, что всё следует проверять Разумом и наблюдением, к социальным вопросам: праву, судебным системам, обычаям, общественным нравам, социальному классу, религии — всем тем мирским изысканиям, которые уманисти сделали более крупной частью философской деятельности, чем в прежние времена. Научный метод — наблюдать, описывать, теоретизировать, проверять — оказался эффективным в осуществлении социальных изменений задолго до того, как породил полезные технологии. По сути, последовательность была такова: «Наука улучшит наши технологии! Она… она пока ничего не делает, так давайте попробуем её на обществе? Ага, это… что-то делает! Ого! А, и технологии тоже начинают работать!» Только эта последовательность заняла 300 лет, и этим «Ого!» в середине была Французская революция.

Но!

Но?

Разговор о революции напоминает нам: мы знаем теперь, как Земля узнала на горьком опыте, что прогресс может вызывать и дурные последствия, даже чудовищные. Наши медоносные пчёлы действительно создавали технологии, однако продолжительность жизни в городах упала ещё сильнее, когда индустриализация распространила сажу, загрязнители, холеру, мышьяковые обои и отбеленный свинцом хлеб по бурно растущей Европе. И социальные применения тоже породили ужасы: Томас Гоббс, гильотина, ужасы колониализма и разрушение окружающей среды — назовём лишь некоторые. Не должно ли это заставить нас усомниться в обещании Бэкона, точно так же, как Юлий и Валентино заставили Макиавелли усомниться в обещании Петрарки?

Мы теперь используем слово «прогресс» во многих смыслах: технологический прогресс, экономический прогресс, прогресс в области гражданских прав, медицинский прогресс. Когда мы спрашиваем: «Существует ли вообще прогресс?» — мы уже не имеем в виду (как в Эпоху попробовать всё) «Возможно ли антропогенное изменение?» Мы имеем в виду: «Изменение, которое происходит, на самом деле делает жизнь лучше?» И в рамках этого: «Мы управляем прогрессом, или он управляет нами?»

Уже через сто двадцать пять лет после Бэкона Жан-Жак Руссо (1712–1778) ошеломил и увлёк Европу, утверждая (как до него Лукреций), что человечество было счастливее до того, как развило все эти сложные искусства и науки, которые строят наши грязные города и уводят человечество от простой жизни среди полей и деревьев[525]. Фрейд — который первым помог Аде Палмер осознать, что идеи влияют на события — блестяще возвращается к этому вопросу в книге «Неудовлетворённость культурой» (1929), когда обсуждает, как чудо телеграфа означает, что он может находиться в Вене или Лондоне и общаться со своей дочерью через океан, в Филадельфии, почти в реальном времени — но если бы не прогресс, её бы не было через океан в Филадельфии, она была бы с ним дома.

Немалая перемена — что мы можем употреблять слово прогресс в отрицательном смысле. Понятие, как его выкристаллизовали в 1600-х годах, было положительным, и использовать его в отрицательном смысле было бы бессмысленно для Бэкона и королевы Кристины — как использовать слово исцеление в отрицательном смысле. Но теперь наряду с «В этом году большой прогресс!» мы говорим «поглощённый прогрессом» или иронично пожимаем плечами: «Ну что ж, таков прогресс!» Мы узнаём бедного Чарли Чаплина, застрявшего в огромных зубчатых колёсах «Новых времён», — и это прогресс.

Это революционное изменение стало возможным благодаря двум различиям между нами и Эпохой проб и ошибок. Во-первых, мы наблюдали ещё несколько столетий. Если для Бэкона древние были детьми, то для нас эпоха Бэкона — всё ещё подростки. По нашему опыту, прогресс — это иногда первая пересадка сердца и следы на Луне, а иногда — бесчисленные зверства, совершённые в Бельгийском Конго. В социальной сфере иногда это Джеральдин Роман (р. 1967), первый трансгендерный конгрессмен Филиппин, а иногда — Кристина Кальдерон (1928–2022), последняя носительница языка яган. Иногда это искоренение оспы, а иногда — болезни, распространяющиеся быстрее из-за аэропортов-хабов и мегаполисов. Полиомиелит — идеальный пример: эндемическое заболевание, которое усугубилось в результате улучшения санитарии, потому что дети, контактирующие с вирусом ещё на грудном вскармливании, получают антитела матери и сами приобретают иммунитет, но когда санитария улучшилась (снизив заболеваемость холерой и прочим), многие дети впервые не сталкивались с вирусом до отлучения от груди, и тогда полиомиелит поражал их незащищённый организм. Эпидемия полиомиелита была побочным эффектом прогресса, её жертвы пали в разрыве между нашим частичным пониманием тайных движений вещей (теория микробов для холеры) и более полным пониманием, необходимым, чтобы избежать дурного эффекта (антитела, иммунная система). Прогресс принёс плоды куда более сложные, чем мёд, и поэтому такие фразы, как темница прогресса, теперь имеют для нас смысл.

Кроме того, Бэкон и его современники считали прогресс новинкой. Это был выбор. Если бы вы спросили его: «Был ли прогресс в прошлом?» — он ответил бы: «Нет, мы только начинаем его сейчас». Для него это была опция, нечто, что люди были созданы Богом способными делать, как пчёлы созданы посещать цветы, но пчёлы могут сидеть и допивать остатки из банки кока-колы, а люди могут жить, не занимаясь наукой. Мы согласны с Бэконом, что осознанный прогресс был новым для Европы в Эпоху проб и ошибок, но мы верим, что технологические и социальные изменения существовали задолго до 1600 года, включая изменения, повышавшие уровень жизни (лучшие плуги, лучшие дымоходы, лучшие прялки). Прогресс, в который мы верим, был всегда и будет всегда, мы не включаем и не выключаем его. По мере того как наше представление об антропогенном прогрессе расширялось от веры в то, что прогресс происходит только тогда, когда крупное движение целенаправленно к нему стремится, и по мере того как мы признавали, что постоянные технологические и социальные изменения определяют человеческое состояние, только тогда идея неотвратимого импульса могла войти в смысловое поле этого термина.

Идеи неизбежного прогресса вызывают у историков тревогу из-за наследия вигской истории — течения исторической мысли XX века, которое постулировало, что история представляет собой неизбежное движение к конкретному конечному состоянию, то есть что все общества движутся и должны двигаться неизбежно к современной либеральной демократии и ценностям Просвещения. В рамках этой парадигмы общества — это гусеницы, которые должны либо умереть, либо стать бабочками: любое общество, которое не становится современной либеральной демократией, застряло в своей куколке, и для тех, кто уже достиг конечного состояния, благое дело — вскрыть эту куколку, обычно (а это парадигма, рождённая европейским империализмом) путём завоевания данного общества, уничтожения его культуры и замены её ценностями современного Запада.

Разрушительный евроцентризм этого взгляда очевиден для нас, но у этого подхода есть и второй искажающий эффект, знакомый нам по встречам с нашими ренессансными друзьями: это во многом то, из-за чего историки сосредотачиваются на фигурах, которые были правы или сделали шаг вперёд. Такие люди и изменения считаются хорошими или правильными, тогда как другие — тупиками или отсталыми. Нам всем знакомо, как истории, сформированные такими идеями, принижали целые регионы (Азию, Африку, доколумбову Америку), но они также формировали и те истории Европы, которые прославляют радикального вольнодумца Макиавелли как шаг вперёд, демонизируют мистическую провидицу Камиллу Ручеллаи как отсталую, искажают гения Пико до чего-то удобно-современного, задвигают на обочину утомительно-благочестивого Рафаэлло Маффеи Вольтеррано как упрямого ретрограда и не знают, что делать с гуру Фичино. Подходят только герои или злодеи, поэтому Лоренцо Медичи и Савонарола должны стать либо тем, либо другим.

Телеологические истории (истории, предполагающие, что общество развивается к некой конкретной цели) также особенно подвержены презентизму, то есть преувеличению того, что похоже на нас, а иногда и проецированию этого на прошлое, как в телесериале «Медичи: Повелители Флоренции», где Козимо Медичи называет себя «создателем рабочих мест» — рейганомика не входила в понятийную сферу 1433 года. Иногда вещи в прошлом действительно выделялись в своё время, как пометки Макиавелли на полях Лукреция, но мы в Исторической лаборатории очень осторожны с утверждениями, что что-то опередило своё время, поскольку это рискует породить очередную искажённую биографию, где Галилей — по сути угнетённый Билл Най — «научный парень». (Спойлер: Галилей не был Биллом Наем; он был Галилеем.)

К сожалению, воду вигской истории трудно отделить от важного ребёнка. Нам нужен словарь для обсуждения исторических изменений во времени. Нам нужны способы говорить об изменениях, сравнивать общества, даже обсуждать, насколько некоторые изменения могут быть подлинно положительными или отрицательными (больше пыток — плохо, меньше пыток — хорошо). Избегая нарративов о триумфальном Западе, подтягивающем отсталых соседей до своего уровня, мы должны найти способы говорить о таких вещах, как искоренение оспы и наши усилия против малярии и ВИЧ, как о шагах в позитивном процессе, развёрнутом во времени. Постколониализм, постиндустриализация, постэпидемия полиомиелита, пост-Гоббс — мы больше не можем говорить о прогрессе как об одностороннем благе. Когда Бэкон думал, что будет только мёд, он ошибался, и прогресс теперь чаще ощущается нами как мёд Китса, «в яд обращающийся на устах» (пер. Г. Кружкова), или, как минимум, как тот отвратительный мёд, который получили сотрудники Смитсоновского музея естественной истории, когда добавили экспозицию с живым ульем и узнали, что пчёлы в великой современной столице находят мало цветов, зато много протухшей кока-колы из мусорных баков[526]. Но мы не можем отказаться от идеи прогресса, потому что на протяжении тех же самых столетий опыт каждого поколения действительно отличался от предыдущего. Наука и большие социальные проекты, такие как политика добродетели и Эпоха проб и ошибок, явно ускоряют антропогенные изменения.

Но если Козимо Медичи не был создателем рабочих мест, Галилей — не Билл Най — «парень из науки», Джордано Бруно — не современный атеист, у Камиллы Ручеллаи было больше реальной власти, чем у Алессандры Скала, а Последнюю республику Флоренции меньше интересовало руководство со стороны Макиавелли, чем указания монахинь, передававших призрак Савонаролы, и всё же результатом всего этого стали Бэкон и научный метод, — как нам ответить Макиавелли, когда он велит искать в истории цепочки причин и следствий? Похоже, никто из наших трудолюбивых, честолюбивых деятелей Возрождения не получил того будущего, которого хотел. Мольба Петрарки о мире и гуманитарных науках вышла в мир и запустила 200 лет неразберихи, пока мы медленно осознавали, что все ошибались, и приходилось начинать заново? Если не было подполья свободомыслящих, пытавшихся подтолкнуть всё к современности (как так любили бы найти историки-виги), но современность всё равно наступила, — значит, то, что мы получили, не было тем, что пытались создать строители будущего, обожавшие Петрарку. Если хватку прогнившей Церкви сломали не смелые вольнодумцы, а всё более и более скверные папы, пока Лютер не встретился с революцией книгопечатания в тот самый момент, когда каша была в самый раз, — если история работает именно так, есть ли смысл нам пытаться изменить мир?

Неужели послание Возрождения в том, что нам стоит оставить попытки формировать будущее?

Разве Эпоха проб и ошибок не показала нам, что пробовать всё — всё равно бесполезно?

В конце концов, есть ли у нас вообще какая-то власть над историей?

Возрождение было как Волшебник страны Оз, и теперь мы, смутьяны, заглянули за занавеску.

Мы и раньше слышали, что у него были тёмные стороны (все мы знаем мрачный блеск Борджиа), но если с раннего детства мы знали, что Возрождение — это блеск и драма, то, увидев проплешину, где блёстки облетели, мы решили, что проплешина — это аномалия, а всё, что ещё сверкает, — настоящее. Соскребать блёстки дальше, обнажая несовершенного и жестокого Давида, — значит посягать на наше понимание прошлого и настоящего, на то, что значит быть собой, даже на наше ощущение того, как настоящее становится будущим.

После 2020 года чувства беспомощности, изнеможения и отчаяния, которые Петрарка выразил во времена Чёрной смерти, кажутся слишком знакомыми. Мы также узнаём разочарование Макиавелли, видевшего, как десятилетия его лучших усилий закончились тем, что его никто не слушал. Но беспомощность и отчаяние — это не только чувства, но и вопросы: бессилен ли я? Могу ли я лично что-то сделать, чтобы изменить плохие стороны мира? Обладают ли отдельные люди властью формировать историю? Просто ли нас несёт могучими течениями общественных сил? Мы лишь винтики в машине? Или это просто хаос? Век гениев Возрождения приковывает наш взгляд своими шедеврами, и, обращаясь к нему, мы хотим увидеть Великих Людей, чьи идеалы, усилия и нововведения изменили мир, — доказательство того, что если они изменили свой мир к лучшему, то и мы сможем. Наш оптимизм страдает, когда нам говорят, что под всем этим блеском Ренессанс был просто мешаниной «всё-гораздо-больше-и-ещё-больше», чья мечта о мире и попытки улучшить свой мир породили вместо этого Папу-Воителя II («Все возлюбят меня и отчаются!»).

Помимо икс-факторов и мелодрамы, два противоречивых ожидания привели нас к этому столкновению с Возрождением. Первое — надежда, столь часто высказываемая журналистами после 2020 года: если Чёрная смерть породила золотой век, то COVID вызовет экономический подъём, и мы сможем в ближайшие десятилетия расслабиться и ждать роста зарплат и всё новых великолепий золотого века. Второе — наш восторг перед этими потрясающими людьми, которые так многого достигли: Леонардо, Микеланджело, Макиавелли, женщины Возрождения, владевшие сложной и тонкой властью; они дали нам надежду, что отдельные люди действительно обладают силой изменить мир. Но если Возрождение не было золотым веком, и ни гении, ни этот грандиозный проект — классицизм, studia humanitatis, политика добродетели — не получили того мира, которого хотели, тогда обе надежды ошибочны?

Или обе надежды отчасти и драгоценным образом верны?

В Исторической лаборатории мы обычно смотрим на то, что меняет мир, двумя большими способами.

Одни учёные изучают то, что я называю историей великих сил. Экономические историки, социальные историки, историки окружающей среды и другие исследуют, как огромные силы — постепенные или стремительные — формируют историю. Когда вы слышите, как люди сравнивают нынешний разрыв в благосостоянии с кануном Французской революции, — это история великих сил. Когда марксист рассуждает о напряжении между пролетариатом и буржуазией, а вигский историк — о марше прогресса, это разновидности истории великих сил. Исследования распространения технологии, роста городов, повышения или понижения зарплат, взаимодействия финансов и занятости — всё это истории великих сил.

Такая история бесценна. Она позволяет нам проводить яркие сравнения и помогает предсказывать — не то, что случится, а то, что вероятно, глядя на то, что происходило в сходных обстоятельствах (Макиавелли бы гордился!). Например, отличный Брайан Сандберг, историк насилия времён Французских религиозных войн[527], однажды указал мне, что во Франции в эпоху католико-протестантских религиозных войн было около 10 процентов протестантов — что отчасти сопоставимо с афроамериканским населением США сегодня (около 13 процентов). Это поразительное сравнение, и с показательными различиями. Например, протестантское население Франции было непропорционально богатым и влиятельным: составляя 10 процентов населения, оно давало 30 процентов правящего класса — в отличие от чернокожих американцев, которые из-за системного неравенства и расистской инфраструктуры, как правило, непропорционально беднее и политически бесправнее. Эти параллели и различия позволяют нам использовать Францию эпохи Реформации, чтобы лучше понять схожие, но иные способы проявления напряжённости в сегодняшней Америке — и то, как они могут проявиться в ближайшем будущем. Они позволяют нам задуматься о таких вопросах, как ужасы, наступившие во Франции с отменой Нантского эдикта в 1685 году, — и это помогает яснее увидеть ту жизненно важную работу, которую выполняют многочисленные сдержки и противовесы в современном правительстве, не позволяющие недобросовестным игрокам так легко откатывать права назад, и то, как жизненно необходимо защищать эти сдержки и противовесы. Это и есть история великих сил.

Но неужели мы все тогда — просто статистика? Капли воды, чья власть не простирается дальше ничтожного вклада в приливные силы нашей истории?

На исторических факультетах работают и биографы, и интеллектуальные историки, и микроисторики, которые штампуют блестящие истории о том, как один город, одна женщина, одно кафе, одно изобретение, одна идея изменили наш мир. Мы говорим о политике добродетели Петрарки, о том, как появление дыни спровоцировало Французскую революцию, как Бэкон популяризировал научный метод, как Вольтер и Беккариа убедили Европу отменить судебные пытки и как такие фигуры, как Мария Кюри или Соджорнер Трут, преобразили так много. Такие истории столь же истинны, как и истории «Великих сил», но если подход «Великих сил» заставляет нас чувствовать себя беспомощными каплями в огромной волне, то истории человеческой воли дают нам надежду, что наша индивидуальная сила может действовать осмысленно в нашем мире.

История человеческой воли может быть и вредоносной. Старая, плохая её версия была историей «Великих мужей», воплощённой в книге Томаса Карлейля «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841), которая представляет человечество как своего рода инертную, но богатую среду, вроде горшечной земли, готовой принять семя. На эту великую и готовую сцену Природа (или Бог, или Провидение) время от времени посылает Великого мужа — лидера, изобретателя, революционера или иного возмутителя спокойствия, который возносит или низвергает империи, или отгоняет тени невежества. История «Великих мужей» очень склонна стирать всех, кто находится за пределами узкой элиты, стирать женщин, стирать людей цвета, стирать квир-людей, а также склонна стирать тёмные стороны деяний Великих мужей, оправдывая зверства как сопутствующий ущерб величия.

История «Великих мужей» также склонна заставлять нас чувствовать, что власть есть только у особенных людей. Даже когда история «Великих мужей» уступает место истории «Великих личностей», и мы чествуем героинь, трансгендерных и небинарных героев, героев цвета, коренных героев, гей-героев, героев-инвалидов и т. д., мы всё равно получаем героев — просто более разнообразный их набор. История «Великих личностей» говорит нам, что особенные люди меняют мир, но такие миротворцы не похожи на нас. Так много книг показывают гениев — решительных и непоколебимых, сжигающих полночную нефть, все их недостатки — героические недостатки, так что их преодоление — ещё одна часть того, чтобы быть особенным. Это заставляет нас чувствовать себя такими же бессильными, как и история «Великих сил», поскольку она показывает мир, сформированный только теми людьми, которых Time Magazine мог бы назвать Человеком года. История «Великих личностей» стирает Макиавелли, который тревожился о стирке, Вольтера, страдавшего хронической болезнью, Цицерона, который язвил по поводу недвижимости.

Я ведь ещё не рассказала эту историю, правда? О том, как Цицерон сломал Петрарке лодыжку — и сердце. Это в письмах Петрарки: большой, тяжёлый, стоящий как дом том Цицерона упал с полки на лодыжку Петрарки, сильно её повредив; она воспалилась и распухла, так что Петрарка пролежал месяцы, но это болело не так сильно, как чтение Цицерона. Петрарка долго любил философские диалоги Цицерона — того Цицерона, который моделировал осмысленную жизнь, который учил безмятежности души, тому внутреннему владению собой, при котором философское «я» возвышается над стрелами и пращами яростной судьбы. Этот Цицерон научил Петрарку писать «Лекарства от судьбы», бороться с гордыней, помня, что имущество, красивое лицо, высокая репутация — это мимолётные тени. Этот Цицерон моделировал глубокую философию, моменты вроде того, когда Диоген-киник — у которого было мало вещей, но была чаша для питья — увидел мальчиков у реки, пьющих из ладоней, и Диоген выбросил свою чашу, радуясь, что ему больше не нужно беспокоиться о её потере. Перефразируя стоическую максиму: Думай о себе как о госте на пиру, где много блюд движется вокруг, и гости тянутся к ним, берут хорошие вещи. Если одно из блюд, которое подходит к тебе, пусто — все беконные гребешки кончились до того, как дошли до тебя, — почему ты должен злиться на то, что изначально не было твоим? Это был дар, который ты мог получить, но есть много других даров и блюд (дружба, природа, созерцание), предлагаемых великим, бесконечным пиром, который мы называем жизнью. В свои худшие дни, когда даже вера в Провидение покидала его, Петрарка, который продолжал терять друзей от чумы и после 1348 года, обращался к своему учителю Цицерону и улыбался.

А затем, в поисках ещё! ещё! ещё! книг, Петрарка нашёл письма Цицерона, в которых Цицерон суетится, кричит и ворчит по мелочам, одержим после смерти дочери судебными тяжбами о недвижимости для строительства её гробницы, полностью поддаваясь горечи скорби, которой, как думал Петрарка, Цицерон мог научить его сопротивляться. Цицерон потерпел неудачу. Он не смог жить по своим собственным добрым советам. Петрарка, который думал, что сможет научиться встречать скорбь, если будет просто упорнее «цицеронить», обнаружил, что даже Цицерон провалил это испытание. Это разбило ему сердце. Во многом это разбило его надежду. Если даже Цицерон не был тем Великим мужем, каким Петрарка стремился стать и научить других становиться, то неужели в этом мире нет ничего, кроме беспомощных глупцов Фортуны?

У нас тоже была надежда, как у Петрарки, когда мы обращались к Возрождению, — надежда найти людей, которые сделали тёмный мир светлым, грубый мир — великолепным, людей, на которых мы могли бы равняться или надеяться отыскать их версии в наше время, Великих Людей, способных создать золотой век. Разве не это обещал нам показать расцвет ренессансного индивидуализма? Если даже они потерпели крах, как Цицерон, тогда, быть может, история Великих Сил — где мы лишь капли, беспомощные в потоке, — единственная правда?

Нет.

Я уже говорила, что каждый год на своём курсе итальянского Возрождения провожу симуляцию папских выборов эпохи Ренессанса, смоделированную по образцу 1492 года.

Каждый студент — это отдельный участник. Одни — честолюбивые кардиналы, во что бы то ни стало вознамерившиеся занять престол (Battle Pope II против «очень-очень-очень…»). Другие — кардиналы помельче, надеющиеся использовать свои голоса для достижения иных целей: кардинал Висконти Сфорца — чтобы защитить Милан, кардиналы Орсини и Колонна — чтобы одолеть друг друга, юный кардинал Медичи — чтобы обезопасить свою семью и Флоренцию, юный Ипполито д’Эсте — чтобы собрать придворных и помочь своей тёте королеве Беатрисе стабилизировать Венгрию. Некоторые — в своём собственном пространстве за пределами нашей бутафорской Сикстинской капеллы — коронованные главы Европы, запертые в папской дилемме заключённого: королева Кастилии Изабелла, герцогиня Бретонская Анна, император Максимилиан, король Франции Карл, королева Венгрии Беатриса и Генрих VII Английский — все они соперничают, стремясь избрать папу, который будет благоволить им. Иные же — функционеры в Ватикане, пытающиеся добиться прибавки к жалованью или помочь своим семьям и городам: вы узнаете руководителя хора Жоскена Депре, секретарей Анния из Витербо и Рафаэлло Маффеи Вольтеррано, а также юного помощника вице-канцлера Чезаре Валентино Борджиа.

Каждый студент получает объёмный пакет с подробностями о детстве, дружеских связях, амбициях и врагах своего персонажа, и каждый волен поддерживать любого кандидата в папы по своему усмотрению — в рамках того, чего хочет (и в чём нуждается, и что ненавидит) его персонаж. Каждый студент также получает ресурсы: цветные карточки, обозначающие деньги, титулы, сокровища, армии, художников, которых можно использовать для повышения собственного влияния или обменивать с другими как товар: «Я отдам тебе Леонардо, если ты дашь мне Полициано и пошлёшь армию защищать мой город от французов». Некоторые карточки — это родственники, которых нужно выдать замуж или женить: Хуан Борджиа, Изабелла д’Эсте, Екатерина Арагонская, Алессандра Скала, Руксандра Валашская, Воронья Принцесса-Вампир (внучка Влада Цепеша и племянница Матьяша Корвина, Вороньего Короля, о которой — по какой-то непостижимой несправедливости — до сих пор не написано ни одного молодёжного фэнтези-романа!). Со всеми этими инструментами — плюс организаторы, представляющие внешние силы (король Польши Казимир!) или разрушительные случайности (наводнение!) — мои студенты встречаются, ведут переговоры, формируют фракции, затем избирают папу и развязывают войну — нашу собственную версию Итальянских войн, сложную и ужасную.

Я спроектировала симуляцию без предопределённого исхода. Я дала каждому историческому деятелю ресурсы и цели, которые, на мой взгляд, точно отражали реальные исторические ресурсы и действия этого человека. Я также переместила некоторых персонажей во времени, включив несколько кардиналов и политических вопросов, которые не совсем совпадали друг с другом по времени, чтобы получилась слегка альтернативная история, а не механическая реконструкция, — чтобы те студенты, которые уже знакомы с тем, что случилось с Италией в 1492 году, знали, что не смогут получить «правильный» исход, даже если попытаются, и это даёт каждому свободу исследовать спектр возможного, не чувствуя себя запертым в попытках добиться «реального» исхода. Я задаю ситуацию, а затем отступаю и позволяю ей течь.

Я проводила эту симуляцию уже больше десяти раз. Каждый раз некоторые исходы схожи — настолько, что они явно предопределены более крупными политическими сетями и экономическими силами. Одни и те же несколько могущественных кардиналов всегда являются главными кандидатами на престол, поддерживаемые крупными блоками сил: Францией, Испанией и Империей. Всегда есть и тёмная лошадка — кандидат, который редко, если вообще когда-либо, был среди главных претендентов, но обстоятельства сводят коалицию за кем-то непредсказуемым, кто объединяет тех, кого сплачивает страх и ненависть к другим главным претендентам. Часто побеждает один из политических тяжеловесов, тот, кто начинал с сильной базой власти, но обычно это происходит с очень, очень небольшим перевесом. Иногда побеждает тёмная лошадка, но даже если он проигрывает, коалиция, сформировавшаяся вокруг этой тёмной лошадки, оказывает мощное влияние на политику и первые действия нового папы, на то, кто входит в ближний круг, а кто — нет, какие оппозиционные партии формируются и насколько они сильны. А это, в свою очередь, определяет, какие города-государства возвысятся, а какие сгорят, когда Италия вспыхнет войной.

И война всегда. Совершенно. Разная.

Потому что, пока монархи и их фавориты спешат заключить союзы, их мотает туда-сюда от рикошетящих последствий мелких действий: брак, оскорбление, взятка, письмо, сбившееся с пути, шёпот, подслушанный секретарём, кто-то оплачивает чьи-то долги, кто-то проникается симпатией к блестящему юному дарованию. Иногда Франция вторгается в Испанию. Иногда Империя и Испания вместе вторгаются во Францию. Иногда Англия и Испания объединяются, чтобы не пустить французов в Италию. Иногда Франция и Империя объединяются, чтобы не пустить испанцев в Италию. Однажды они заключили гигантский общеевропейский мирный договор с набором брачных союзов, который, казалось, навсегда умиротворит все короны, но он был разрушен внезапным убийством королевского наследника. И неизбежно Италия горит. Иногда горит Милан. Иногда — Неаполь. Иногда — Генуя, Форли, Урбино, иногда — сам Рим. Однажды понтификат Борджиа был разрушен из-за того, что слишком самоуверенный союзник позволил плану Борджиа о королевстве просочиться наружу слишком рано. Однажды понтификат Сфорца, который означал бы безопасную, единую Италию, был сорван из-за того, что Сфорца отказался взять любовницу из могущественной семьи, полной решимости контролировать папу. Почти всегда мелкие города-государства сотрясаются, пока самодовольный Ипполито д’Эсте из Феррары сидит в безопасности и гребит прибыль, плывя по течению на знатности своей семьи. Почти всегда хороший человек оказывается близок к победе на папских выборах, но кампания увядает, потому что кандидат, которого кардиналы любят, не может защитить их семьи и родины от великих держав, которых они боятся. Почти всегда кто-то заходит слишком далеко и соскальзывает из состояния, когда его боятся, в состояние, когда его ненавидят, — и тогда горит. Только после этого я даю своим студентам читать письма Макиавелли и «Государя», и они узнают себя, свои поступки, свои страхи, свой выбор — и они понимают.

Когда я рассказываю людям об этой симуляции, они часто спрашивают: «У неё обычно один и тот же исход?» И да и нет.

Великие силы могущественны и реальны. Сильные фракции сильны. Деньги — это власть. Кровь гуще обещаний. Добродетелью можно манипулировать. Любовь редко побеждает страх. В конце концов, плохой человек станет папой, и он будет творить плохие дела. Война грядёт, и земля будет гореть — какая-то земля где-то, в Италии и часто за её пределами. Но детали всегда разные. Кардиналу нужно шестнадцать голосов, чтобы получить престол, но это никогда не одни и те же шестнадцать голосов, которые собираются вместе, поэтому это никогда не одни и те же шестнадцать человек, которые получают папскую благосклонность, чьи повестки укрепляются, чьи родины процветают, пока их враги падают. Я ни разу не видела, чтобы в этой симуляции был избран папа, который был бы обязан своей победой менее чем десяти людям — не только голосующим кардиналам, но и скромным функционерам, которые повторили нужный шёпот в нужный момент, что отдало престол Плохому Папе А вместо Плохого Папы Б. Из крошечных действий того юного секретаря вытекают последствия. На выборах всегда есть несколько «делателей королей», которые часто делают для возведения кандидата на престол больше, чем он сам, но то, что они делают, кому они помогают и какой «делатель королей» в итоге оказывается самым влиятельным, — это может превратить войну в Генуе в войну в Бургундии, брак между Францией и Испанией — в ещё одно поколение огня и стали или определить, какие декреты подпишет новый папа. Эти декреты часто значат больше, чем то, разразится ли война в Бургундии или Генуе, поскольку папские заявления формируют такие вопросы, как: Кому достанется Новый Свет? Будет ли ещё один крестовый поход? Получит ли испанская инквизиция возможность бесконтрольно расширяться? Останется ли Венгрия независимой или станет частью растущей империи? Все эти крупные исходы каждый раз совершенно разные, и всё это происходит между Великими силами, формируемое выбором отдельных людей.

^{_{Раффаэле Риарио (Лирик Чарло), Джулиано делла Ровере (Бен Инделья) и глава францисканцев Франческо «Самсон» Нанни (Закари Кёрленд) с надеждой ждут белого дыма, 2019 г. (фото Тамары Вардомской)}}[528]^_.

^{_{Герардо, Марио и Рафаэлло Маффеи (Коннор Уильямс, Элиз Дарра-Форд и Грейс Герати) подсчитывают голоса, пока кардиналы интригуют внизу}}[529]^_.

Чаще всего самые взрывоопасные события разворачиваются ночью после того, как мы впервые избираем папу, когда Великие Силы возводят на престол Святого Петра очередного дурного человека. Как организатор, я чувствую, когда наша великая и мрачная сцена готова к войне, когда мирные движения терпят крах под грузом стимулов, толкающих моих студентов-монархов отправлять войска в поле, — но именно в этот момент маленькие человеческие поступки значат больше всего. В два часа ночи я получаю эсэмэски: «Тайная встреча в 9 утра. Кафе „Экономика“. Смотри, чтобы никто тебя не заметил. Сфорца, Медичи, д’Эсте, Пикколомини, братья Маффеи, Венеция — все будут. Борджиа не станет хозяином Италии!» И вместе эти храбрые, спешно сколоченные союзники и терпят неудачу, и добиваются успеха. Они отдают всё, что у них есть: дипломатию, силу, мешки с флоринами, хитрость. Они наносят удар. Дурной папа в ярости, посылает войска разить врагов. Короли и великие престолы пользуются моментом, начинают вторжения. Случай играет свою роль: бури и вспышки болезней нарушают планы сражений. Армии сталкиваются. Два мятежных города горят, но четыре выживают, и Борджиа (в тот год) не становится Хозяином Италии.

Мы чувствуем это — студенты и я, — когда выходим из наших Итальянских войн. Великие Силы были реальны. Плотина вот-вот должна была прорваться; никто не мог её остановить. Итальянские войны должны были случиться, вероятные папы были слишком воинственны, стимулы для великих тронов Европы — слишком сильны. Но человеческие деятели — даже мелкий клерк, благодарный за один флорин на починку крыши родительского дома, который передаёт шёпотом слух, — они формировали то, что произошло, каждый имел последствия, переплетённые, но реальные. Плотина вот-вот должна была прорваться, но каждый присутствующий успел прорыть канал, чтобы попытаться направить воды. Эти каналы определили форму потока, его путь, его разрушения — сжёг ли он Бургундию, или Геную, или хрупкую Флоренцию. Никто не контролировал происходящее, никто не мог предсказать происходящее, но те, кто усердно работал, кто прорывал свои каналы как мог, преуспели в том, чтобы отвести многое из разрушений, достичь многих своих целей, предотвратить худшее. Не было идеально. Часто Флоренцию почти грабят или завоёвывают, но она выживает — обычно подставив кого-то другого, капитулировав перед французами, Испанией или честолюбивым папой, финансируя их войны и жертвуя Пизой, Сиеной, бедной Вольтеррой, — но даже здесь то, какой именно другой город Флоренция приносит в жертву ради собственной защиты, зависит от крошечных действий каждого уроженца каждого города. Каждый канал направляет воду.

То, что я вижу в симуляции, я вижу и в реальной истории.

Оба вида истории истинны. Существуют Великие Силы: экономика, классы, имущественное неравенство, процветание, стагнация; они делают одни исторические моменты созревшими для перемен, войны, богатства, кризиса, исцеления, преобразования или мира. Но и у индивидов есть реальная свобода воли, и наши поступки определяют последствия Великих Сил, когда те формируют наш мир. Мы должны понимать и то и другое, изучать и то и другое и действовать в нашем мире, помня, что реально и то и другое.

И однажды на занятии я изложила всё это на языке наводнений и каналов, и лишь потом, придя домой, вспомнила, что кто-то уже высказывался почти так же — Макиавелли, «Государь», глава XXV:

«…Я предположу, что, может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину, или около того, она предоставляет самим людям. Я уподобил бы судьбу бурной реке, которая, разбушевавшись, затопляет берега, валит деревья, крушит жилища, вымывает и намывает землю: все бегут от нее прочь, все отступают перед ее напором, бессильные его сдержать. Но хотя бы и так, — разве это мешает людям принять меры предосторожности в спокойное время, то есть возвести заграждения и плотины так, чтобы, выйдя из берегов, река либо устремилась в каналы, либо остановила свой безудержный и опасный бег?

То же и судьба: она являет свое всесилие там, где препятствием ей не служит доблесть, и устремляет свой напор туда, где не встречает возведенных против нее заграждений. Взгляните на Италию, захлестнутую ею же вызванным бурным разливом событий [то есть недавних войн], и вы увидите, что она подобна ровной местности, где нет ни плотин, низаграждений».

(Пер. Г. Муравьевой)

Проживая это, симулируя это, мы это чувствовали: Макиавелли, мои студенты, я.

^{_{Изабелла Кастильская (Гвинет Тёрнер), Фердинанд Арагонский (Майкл Меллас) и другие европейские вельможи присутствуют на «Речах о послушании», 2019 год (фото Элианы Мелмед)}}[530]^_.

^{_{Иоганн Бурхард (Макс Голдберг), папа Александр VI (Сквид Тамар-Маттис), Микелетто Корелла (Ирина Берку), Алессандро Фарнезе (Моника Браун) и другие наблюдают, как Чезаре Борджиа (Рафаэль Хиллис) приносит клятву верности своему отцу, 2019 год}}[531]^_.

Способны ли люди управлять прогрессом? И да и нет.

Самым мощным воплощением этого эксперимента на сегодняшний день стал тот, что я провела в 2016 году. Во вторник мы избрали ужасного папу. В четверг он сжёг Европу. На следующей неделе Дональд Трамп выиграл президентские выборы в США. На следующий день студенты с моей другой пары пришли мрачные, измотанные, полные горькой злобы; их предлекционная болтовня вертелась вокруг того, какие люди тупые: «Избиратели такие тупые! Как люди могут быть такими тупыми! Эта система тупая!» Многие коллеги рассказывали, что их группы приходили в таком же состоянии. Но мой класс по Возрождению — класс, который только что сжёг вымышленную Европу, — кипел энергией: «Дело в системе! В стимулах! В структурах власти! Нам нужно проанализировать структуры, которые заставляют людей поддерживать кандидата, который, как они знают, на самом деле не будет хорош для этой должности, но который даёт им то, чего они хотят или, как им кажется, в чём нуждаются. Давайте изучать систему! Системный анализ научит нас добиваться лучших результатов в будущем!» Вместо горечи у них были вопросы. Вместо обвинений — понимание, что нужно глубоко исследовать наш мир, стремиться понять тайные причины и скрытые движения вещей. Чтобы действовать. Чтобы возводить новые дамбы перед грядущими штормами. И Макиавелли улыбнулся.

Мало что научило меня понимать мир лучше, чем содержание аквариума. Заводишь новых рыбок, запускаешь — всё хорошо. Заводишь ещё рыбок — наутро одна из старожилов убивает остальных старожилов. Почему? В другой раз подселяешь новую рыбку, а она тяжело дышит, хватает ртом воздух, потому что привыкла к щелочной воде; сыплешь в аквариум порошок для регулировки pH — и… все остальные рыбки заболевают от аммиака и дохнут. В другой раз одна рыбка заболевает, ты добавляешь в воду антибиотики — иии… они убивают всех симбиотических бактерий в фильтре, вода заполняется гнилостными бактериями, и рыбки дохнут. В другой раз ты вообще ничего не делаешь — и рыбки дохнут.

Что убивает моих рыбок? То же самое, что вызвало эпидемию полиомиелита: система сложнее, чем кажется. Изменение, которое достигает своей цели, нарушает жизненно важные силы, о чьей зависимости от него вы и не подозревали. Буфер кислотности повышает содержание питательных веществ в воде, что вызывает цветение водорослей, которые расходуют кислород и душат донных кормильцев. Брачный союз Милана и Феррары делает Венецию другом Милана, из-за чего соперница Венеции Генуя встаёт на сторону Испании — и вот уже шотландцы сражаются с англичанами в Падуе. Древний хирург понимает, что катаракту вызывает нечто белое и непрозрачное, появляющееся в глазу, и удаляет его, ещё не зная, что это хрусталик, который вам очень нужен. Всё дело в скрытых причинах и тайных движениях вещей.

Поэтому, когда я слышу: «Потерпел ли социальный прогресс крах?» — моё «приближённое» «я», моё испуганное «я», живущее в эти пугающие годы, действительно испытывает страх, но моё «отдалённое» «я», моё «я-историк», отвечает легко. Прогресс творил чудеса! Но он также делал то, что делает любое изменение в динамической системе: приводил к сложным последствиям. Петрарка, Бэкон, Мария Кюри — каждый что-то добавил в аквариум, и это имело множество результатов. То самое прославление классического образования, которое популяризировало платоновскую идею, что у скромных родителей иногда рождаются дети с золотой душой, одновременно привело и к идеалу всеобщего равенства эпохи Просвещения, и подпитало сторону европейского превосходства «нет колонн — нет культуры», которая сделала возможными зверства колониализма.

Но если последствия наших действий совершенно непредсказуемы, не лучше ли сказать, что изменения со временем реальны, но всё, что похоже на контролируемый человеком прогресс, — иллюзия?

Нет.

Почему?

Потому что я постепенно научилась лучше понимать свой аквариум.

Потому что операция по удалению катаракты у моей матери — после 2000 лет практики — спасла ей зрение.

Потому что некоторые наши гражданские права достались кровью и войной, но в последнее время всё больше и больше — путём переговоров и соглашений.

Потому что мои студенты, которые каждый год сжигают дотла воображаемую Европу, после этого лучше понимают, как избежать сопутствующего ущерба и не устраивать пожаров в собственном мире. Многие из них даже вызываются помогать с очередной симуляцией — советуют новичкам, как разглядеть закономерности, и дают куда более осмотрительные советы, чем когда сами впервые отважились пройти между Сциллой и Харибдой 1492 года.

Человечество учится лучше наблюдать — и помнить, что нужно искать! — скрытые движения вещей. Мы отчасти добились того, чего хотели Макиавелли и Бэкон: нашли новый метод, чтобы сделать опыт следующего поколения на этой Земле чуть лучше и помочь нам избежать тех моментов, когда мы теряем так много и так быстро. На моих учебных папских выборах плотина всё-таки прорывается, но те студенты, которые усердно роют свои каналы, могут направлять поток, и большинство из них добиваются хоть каких-то своих целей, пусть и вызывая при этом побочные эффекты. Петрарка взывал: «Мира! Мира! Мира!» — и через столетие венгерские полководцы уже использовали античную классику против внуков Влада Цепеша, а заодно мы получили образовательную революцию, породившую современные гуманитарные науки, этику, политологию и историю.

Прогресс по-прежнему взрывается у нас перед носом?

Да.

Взрывался ли он перед носом у Возрождения?

Да.

Неужели это вышло Бэкону боком? И Просвещению тоже?

Да.

И будет выходить нам боком снова и снова?

Да.

И будет выходить так сильно, что порой покажется, будто ничего не становится лучше?

Да.

Растут ли ставки с каждым годом, по мере того как растёт наше население, а наша способность как перекраивать, так и разрушать мир становится всё больше по сравнению с хрупким аквариумом Земли?

Да.

Это всё ещё прогресс?

Да.

Почему?

Потому что Петрарка отправил Italia Mia в мир, чтобы попытаться отогнать Грозного Всадника Войну, а вместо мира получил всплеск строительства библиотек и филологии, который запустил Реформацию и размножение конкурирующих притязаний на истину, который запустил скептический кризис и отказ от презумпции авторитета прошлого, который создал научный метод, вакцины и антибиотики. Чума была не тем Всадником Апокалипсиса, которого Петрарка надеялся победить, но человек, чьи «Средства против превратностей судьбы» предлагали утешение даже тем, кто теряет родину из-за войны, пролил бы такие счастливые слёзы, услышав, что чума, «против которой у него не было утешения», побеждаема. И он помог нам этого достичь. Он также побудил нас начать задавать более мирские, социальные вопросы и помог родиться Макиавелли и современным социальным наукам, которые позволили нам применять новые методы к этим вопросам, когда мы изучаем разрывы в благосостоянии и классовую напряжённость, и Великие Силы, которым мы можем прорывать каналы, чтобы направлять их. И он также помог родиться современному гуманитарному образованию, политике добродетели, расширенной нашей современной уверенностью в том, что все души можно обучить, а не только редкие золотые дети. Это гуманитарное образование стоит за нашими усилиями по сокращению пыток, распространению образования, расширению прав, уменьшению зверств; оно создало ООН и её списки объектов всемирного наследия ЮНЕСКО, которые весь мир поклялся защищать. Нам нужно было всё это. Нападение на Аристотеля тех, кто предпочитал Галилея, вылупилось из нападения на Аристотеля тех, кто предпочитал Цицерона.

Если бы Петрарка был здесь сейчас, остался бы он доволен тем, чего достиг Ренессанс? Чёрта с два! Он по-прежнему ужасался бы всем нашим войнам и продолжал бы стремиться к миру, призывать нас быть добродетельнее, строить больше школ, задавать больше мирских вопросов, чтобы когда-нибудь у нас наступил настоящий мир, как Pax Romana при добрых императорах-гомосексуалах. Но он говорил бы это с новой надеждой, превосходящей его прежнюю надежду, рождённой осознанием того, что он и его друзья помогли свершиться достижению — отбросить смертоносного Всадника Чуму! — далеко превосходящему самые смелые его мечты, что человечество может стремиться к ещё большему, чем просто выбраться из ямы обратно на высокий холм античности, — мы можем продолжать восхождение.

В вигской истории был и свой здравый смысл. Мы можем найти показатели для сравнения времён и мест, которые не отдают предпочтения тем или иным идеологиям. Показатели вроде младенческой смертности. Показатели вроде недоедания. Показатели вроде частоты массовых убийств. Как я уже говорила, один из моих любимых вопросов к любой эпохе: какая часть населения может быть убита другой частью, и при этом убийца не понесёт никаких реальных последствий? Ответ в моей родной Америке сегодня — не ноль процентов, но и не девяносто процентов, как было в эпоху Ренессанса, где всем заправляло покровительство, когда Бенвенуто Челлини мог всадить вам нож в спину, и, если он работал на папу римского, правосудия бы не случилось. Это прогресс. Это, а также младенческая смертность, победа над оспой, а вскоре и над полиомиелитом, расширение доступа к образованию — это настоящие улучшения того рода, какие, как верила Эпоха проб и ошибок, наступят, если продолжать стремиться раскрыть тайные движения вещей.

Медлительность социального прогресса мучительна, думаю, особенно потому, что это тот аспект прогресса, который, казалось, должен был наступить быстрее всего. В течение того первого столетия, когда последователи Бэкона ждали, что их медицинские открытия начнут наконец спасать жизни, социальный прогресс уже творил чудеса. Просвещение действительно расширило избирательное право, покончило с пытками в большей части Европы, оно дарило это пьянящее чувство победы и движения вперёд[532]. Казалось, что социальный прогресс уже наполовину завершён, прежде чем технологии успели начаться. Но Чарльз Бэббидж запустил программируемые вычисления в 1833 году, и теперь в моём кармане лежит в 100 раз больше вычислительной мощности, чем требовалось, чтобы доставить «Аполлон-11» на Луну, так почему же, если Олимпия де Гуж написала Декларацию прав женщины и гражданки в 1791 году, у нас до сих пор нет равной оплаты труда?

Потому что общество — это очень сложный аквариум.

Нам ещё многое предстоит узнать о тайных движениях вещей, но если прямо сейчас есть плотина, готовая прорваться и привести к переменам, Великие Силы всё равно формируются человеческими действиями. Нашими действиями.

Прогресс — это одновременно и концепция, и явление.

Эта концепция — надежда на то, что коллективные человеческие усилия способны улучшить жизнь каждого поколения. Сама по себе она — могучая сила, формирующая человеческий опыт, заставляющая нас пробовать то, на что мы иначе не решились бы, и осознавать, что мы можем ставить перед собой высокие цели.

Прогресс не неизбежен, но он происходит.

Он не безопасен, но он полезен.

Он не линеен, но он непрерывен.

Он не прост, но его можно изучать.

Он не поддаётся контролю, но он — это мы. По сути, он — не что иное, как мы.

Прогресс естественен — не в смысле неизбежного улучшения, а в том смысле, что человек-животное является частью природы, как говорил Аристотель, так что Декларация прав человека так же естественна, как птичье гнездо или бобровая плотина. Правильного финала не существует, но мы учимся понимать побочные эффекты, смягчать их, предотвращать, создавать страховочные сети. Мы становимся лучше. Медленно, но становимся. И мы осознаём, что это необходимо.

Я упоминала ранее спор в Исторической лаборатории между моими друзьями Крисом Челенцей и Рокко Рубини о том, является ли Макиавелли современным человеком. Крис только что опубликовал свою биографию Макиавелли, и он, во многом как и я, описывал Макиавелли как продукт отчаянного времени, сформированный глубоко несовременным насилием и хаосом своей эпохи[533]. Рокко возразил, что в современном Чикаго убийств больше, чем во Флоренции тех лет, так неужели насилие действительно делает Старину Ника несовременным? Это важный вопрос, особенно учитывая, что значительная часть повседневного насилия нашей собственной эпохи, так сказать, стирается или вытесняется за кадр социальными механизмами, которые его увековечивают (расизм, системное неравенство), — в отличие от мрачного блеска ренессансного насилия, которое телесериалы обожают преувеличивать. Но есть и различия. Крису было бы легко сослаться на численность населения: в современном Чикаго в тридцать раз больше жителей, чем во Флоренции XVI века, и наше кровопролитие пропорционально меньше. Но Крис этого не сделал. Вместо этого, помедлив, тепло улыбнувшись и обдумав ответ, Крис сказал, что мы сегодня считаем уровень убийств в Чикаго неприемлемым, неестественным и не неизменным, что мы верим: мы можем это исправить, если будем изучать и пытаться, что мы стремимся изменить ситуацию к лучшему. Что мы чувствуем гуманный долг поступать лучше. Макиавелли не считал это возможным.

Макиавелли призывал правителей Флоренции изучать тайные движения истории, чтобы они могли править лучше и защитить Флоренцию в эпоху, когда спасение Флоренции обычно означало бросить другой город-государство в поток — как это так часто делают мои студенты и как поступала настоящая Флоренция, подружившись с королём Карлом вместо того, чтобы стоять твёрдо и дать остальной Италии собрать войска. Макиавелли надеялся, что изучение Ливия и Валентино откроет наилучшие каналы, чтобы направить поток воды от Флоренции на кого-то другого; у него не было надежды, что когда-нибудь станет возможным направлять поток столь искусно, что никто не утонет. У нас — есть. Мы чувствуем, что можем (Бэкон, Макиавелли), и также чувствуем, что должны (Петрарка, Цицерон, Вольтер, Бентам, Кант). Это и есть прогресс. Надежды на перемены не было, пока мы не осознали и то, что можем, и то, что должны^{58}.

Перемены — и шанс прорыть свои каналы, и каждому направить эти перемены хоть чуть-чуть.

Летом 2020 года я смотрела запуск SpaceX на своём компьютере, пока за окном полицейские притесняли мирных протестующих, а на углу стоял вооружённый вигилант — это было очень похоже на то, как Леонардо писал Мону Лизу, пока вокруг горели итальянские города, а дворцы охраняли частные отряды богатых купцов. Впервые наше настоящее напомнило мне о Возрождении. Но мы — не Возрождение; мы целим выше.

Чёрная смерть не вызвала Возрождение; ни одна отдельная причина его не вызвала. Это было стечение постепенных и сложных перемен: банковское дело, правовая реформа, централизация власти, урбанизация, технологии, страхование, образование, политическая мысль. Исследования, которые предполагали, что после Чёрной смерти выросли зарплаты, уступили место более точным, показывающим, что в одних местах рабочие получили больше прав, а в других их ещё сильнее сковали более суровыми законами. Что Чёрная смерть действительно вызвала — так это момент, когда политика и местная власть могли перекроить целые регионы, одновременно создавая возможности и отнимая их. Скандинавы из Гренландии, которым удалось попасть на последние корабли и уплыть, нашли в Норвегии множество пустующих ферм, жаждущих рабочих рук, и процветали в новых, более богатых обстоятельствах; те, кто не попал на корабли, увидели, как корабли перестали приходить, потому что торговля, некогда бывшая их спасательным кругом, иссякла. Коллапс и рост, упадок для одной отрасли, бум для другой, внезапное богатство, скапливающееся в одних руках, пока в других местах рушатся целые сообщества, миллион частей, движущихся в унисон, пока сложный мир продолжал своё «Всё-Более-И-Более-Так» движение. Мы понимаем это теперь. Вот почему наша собственная пандемия 2020 года не имела предопределённого исхода. Потоки воды хлынули наружу, и каждая страна, город, корпорация, район, семья и отдельный человек прорывали свои каналы, чтобы защитить то, что мы считали ценным. Мы все формировали исходы и до сих пор их формируем (последствия пандемий измеряются десятилетиями, а не годами), точно так же, как каждый вариант войн, которые мои студенты ведут, выбирая папу, формируется каждым из них. Нет одной комнаты, где это происходит — или, если она есть, то это вся планета Земля.

Научиться понимать скрытые причины вещей было трудно. Это заняло у нас много времени. Если громоотвод Франклина через 150 лет стал первой выплатой по долговой расписке Бэкона, то выплатой крошечной. Столетия кажутся долгими, пока мы живём внутри них, но мы по-настоящему не осознали, насколько нестабилен наш земной аквариум, что наши благие намерения имеют дурные побочные эффекты, вплоть до двадцатого века; если от плана Петрарки до того, как несколько человек поняли, что он не работает (Макиавелли, Савонарола, Лютер), прошло 150 лет, то столетие — не такой уж большой срок, чтобы мы научились смягчать дурные побочные эффекты прогресса. Конечно, мы до сих пор ошибаемся — это не значит, что мы сдаёмся или что нам не становится лучше. 2020 год стал первым разом, когда наша планета столкнулась с пандемией, зная, что это такое и как действовать. Забудьте 1348 год — даже в 1918-м мы не понимали, как передаётся грипп, и мытьё рук всё ещё было спорным. Мы не действовали безупречно во время COVID, и мы должны осуждать провалы, но я не просто историк чумы 1348 года — я историк чумы 1435, 1485, 1494, 1503, 1596, 1630 и 1656 годов, тех многих поколений, которые жили без надежды, что это когда-нибудь прекратится. У нас надежда есть. За два года мы научились лечить и вакцинировать — достижения, которые любая другая эпоха в истории сочла бы чудом. Всё, что было у Петрарки в 1348 году, — это совет: когда чума вернётся в следующий раз, утешать себя мыслью, что умираешь в хорошей компании.

Теперь мы знаем и о психическом здоровье. Мы изучаем, во что обходится психике пандемия, бедность, расовая несправедливость, страх. Само понятие психическое здоровье даёт нам силу, как и смежные понятия: социальная защита, социальное обеспечение, социальные службы — инструменты для размышлений о том, как общество может выстроить структуры, облегчающие страдания. Социальные службы в 1348 году существовали: больницы, городские запасы зерна, приюты для сирот, — но ответ флорентийского здравоохранения на Чёрную смерть заключался в удвоении штрафа за продажу мяса от самцов и самок в одной мясной лавке, поскольку считалось, что смешение порождающих соков рождает болезнь. Во флорентийском приюте для сирот висит картина учителя Микеланджело Гирландайо — «Поклонение волхвов» с Богоматерью, Младенцем и городским покровителем Иоанном Крестителем, окружёнными Инноченти — мёртвыми младенцами и малышами из Вифлеемского избиения младенцев, крошечные дети в пелёнках стоят среди городских покровителей в величественных позах — они здесь как образцы для подражания, чтобы научить сирот представлять, что их умершие друзья всё ещё присматривают за ними, и представлять своё место в мире после смерти, ведь большинство этих детей не доживут до выхода из приюта. Наши службы защиты детства далеки от совершенства, но мы ставим цели выше, чем подготовка детей к смерти.

Вот почему мы можем сделать лучше, чем Возрождение.

Studia humanitatis, политика добродетели — они не смогли остановить катастрофы 1494 года, точно так же, как мои студенты в нашей симуляции не могут помешать избранию дурных пап, но симуляция не заканчивается, когда мы избираем папу, и Возрождение не закончилось, когда Макиавелли понял, что просвещение европейских государей само по себе не исправляет будущее. Европа эпохи Возрождения была сложным аквариумом. Политика добродетели была проектом, призванным научить тех, у кого есть власть влиять на судьбы людей, править лучше, гуманнее и успешнее. Мы всё ещё стремимся к этому, но политике добродетели требовалось больше инструментов для достижения стабильности и гуманности, к которым она стремилась: гуманитарным наукам Петрарки нужны были социальные науки Макиавелли, наука Бэкона и осознание Просвещения, что все люди созданы не просто равными, но обучаемыми, все одинаково способны к тому, что, по мнению Платона, было доступно лишь редким золотым душам. Вместо того чтобы ждать, пока добродетель прольётся сверху от элит, сегодняшняя демократизированная версия политики добродетели стремится научить каждого из нас человечности, ответственному отношению к миру, исторической рефлексии и пониманию скрытых движений общества, помогая и наделяя силой наши бесчисленные решения, пока мы роем пересекающиеся каналы, чтобы защитить наш мир. Эрколе Бентивольо дождался своего желания: Старина Ник завершил свою историю о том, как всё было плохо. Мы читаем. Мы слушаем.

Что под блёстками? Давид — это юноша, готовящийся сразиться с великаном, изваянный для испуганного города испуганным Микеланджело — Микеланджело, который дважды провалил испытание добродетелью и покинул родину в час нужды, но во второй раз собрался с духом и вернулся домой, чтобы охранять великий купол, чьи основания заложили строители, не знавшие, как завершить начатое, но начавшие свой проект, доверяя, что будущие поколения продолжат работу и найдут способ. Их усилия не создали золотого века в 1400-х. Или в 1500-х. Или в 1600-х, 1700-х, 1800-х или 1900-х. Но люди Возрождения не уклонялись от того, чтобы начинать дела, требующие 500 лет.

Некоторые говорят о науке, что Бэкон возвёл леса, а Ньютон построил собор, но всё было не так быстро. Поколение Петрарки начало собирать материалы, драгоценные библиотеки, наконец-то сделав мирские и социальные вопросы центральными для человеческого познания. Столетие спустя Макиавелли заложил фундамент, предложив новый способ использования этих библиотек, и бросил вызов мифу о том, что из того долгого, постоянно меняющегося Средневековья, которое пришло после Рима, нечему учиться. В третьем столетии Томас Гоббс начал возводить первый этаж, смешивая Макиавелли с бэконовским эмпиризмом и социальным анализом. Ещё через сто лет голоса Просвещения — Вольтер, Беккариа, Монтескьё, дорогой Дидро — возвели верхние части стен, убеждая людей и нации попробовать изменить свой мир в крупном масштабе. Потребовалось ещё 100 лет, чтобы осознать, что крупные социальные эксперименты часто имеют сопутствующий ущерб, и перестроить эти верхние секции, сделав их безопаснее и лучше, чтобы дождевые стоки не затапливали другие части города. Надежда на золотой век, в котором можно жить, всё ещё в процессе: теперь наша работа — сделать самую трудную часть и построить купол. Потребовалось много времени, чтобы возвести этот собор, чтобы пройти путь от «Italia Mia» через «Государя» и «Новый Органон» до РНК-вакцин, но это один и тот же проект. Сделаем ли мы его идеально? Нет. Завершим ли мы его при жизни и насладимся нашим золотым веком? Нет. Мы добавим наш слой к конструкции, но впереди ещё многое: отделка, фонарь и шар наверху. Флорентийский собор, начатый в 1296 году, не завершён до сих пор. Но он — чудо, как и каждая рука, помогавшая его строить. У нас сейчас в руках инструменты — инструменты, за которые Макиавелли, Петрарка и Алессандра Скала отдали бы всё. Мы можем стремиться к лучшему, чем Возрождение, — а именно это и делали наши друзья из Возрождения.

Давайте попробуем.