В 1895 году Оскар Уайльд предстал перед судом. Он стоял у свидетельской трибуны, длинные тёмные волосы аккуратно обрамляли лицо, но бледной, восковой кожи Уайльд скрыть не мог — след месяцев душевной пытки. Человек, которым восхищались все, дерзкий и эксцентричный любимец лондонской сцены, пал. Уайльда обвинили в грубой непристойности, его частную жизнь выставили на всеобщее обозрение, и процесс вызвал сенсацию, какой ещё не видывали. Новая его публика — зал суда — слушала, прикипев к деревянным скамьям, пока королевский адвокат обвинения Чарльз Гилл задавал вопрос: «Что такое „любовь, которая не смеет назвать своё имя“?» Зал ахнул. Уайльд помолчал. Затем заговорил:

Услышав этот панегирик однополой любви, зал разразился аплодисментами, заглушившими свист и шиканье врагов Уайльда. Удивительно в этой сцене конца XIX века не только то, что викторианская публика рукоплескала такой речи. Удивительно, что Уайльд воображал, будто однополое влечение всегда было союзом старшего и младшего. Уайльд повторял расхожий миф о квир-любви в Древней Греции: будто однополая любовь существовала только между взрослым мужчиной и подростком.

Слова Уайльда говорят не столько об исторической правде, сколько о том, в какую беду он попал. На это указывают показания некоего Антонио Мигге, массажиста отеля «Савой». В марте 1893 года он коротко постучал в дверь гостиничного номера и вошёл. Взору ошеломлённого Мигге предстал не кто иной, как Оскар Уайльд в постели с юношей, которому «могло быть лишь от шестнадцати до восемнадцати», как позже показал в суде массажист[2].

Уайльду было тогда 38 — вдвое с лишним больше, чем его возлюбленному. Но интерес Уайльда к юношам не ограничивался вращающимися дверями отеля «Савой». Самому известному бойфренду Уайльда, лорду Альфреду Дугласу, было 20, когда они встретились. Мужчины, которых, как утверждало обвинение, поставлял Уайльду его сводник Альфред Тейлор, редко бывали старше двадцати с небольшим. Многие из них жили бедно и беззащитно — среди них камердинер Чарльз Паркер и его брат Уильям, конюх, оба без работы[3]. Как выяснилось на процессе, с некоторыми из них Уайльд занимался сексом в своём семейном доме на Тайт-стрит, который делил с женой и детьми.

Когда его судили и на кону стояла жизнь, Уайльд в свою защиту сослался на пример древнегреческого философа Платона. Если бы он мог показать, что древние философы, поэты и государственные деятели Древней Греции — которых викторианцы прославляли как основателей западной цивилизации — считали секс с юношами совершенно приемлемым, это дало бы ему оправдание поступать так же. Но для этого приходилось изрядно мифологизировать и подтасовывать факты о греческой любви. Не спасло. Уайльд проиграл. Его посадили в тюрьму в Рединге, и в Британии с новой силой проснулся аппетит осуждать гомосексуалов. Квир-мужчины — среди них художественный критик Мор Эйди, журналист Роберт Росс и писатель Реджи Тёрнер — бежали в Париж после ареста Уайльда.

Среди современников Уайльда был фотограф-первопроходец Вильгельм фон Глёден — возможно, Уайльд навещал его в Италии. Фон Глёден прожил бóльшую часть жизни в изгнании из родной Германии на острове Сицилия, в горном городке Таормина. Незадолго до того кабинет кайзера Вильгельма II оказался замешан в громких скандалах об однополых связях; слабое здоровье и посуровевшие нравы заставили фон Глёдена бежать.

Таормина — городок, вросший в береговые скалы на фоне густой синевы Ионического моря, весь в пальмах и древних руинах. Лучшего убежища от неласковой Германии было не найти: здесь фон Глёден был свободен и мог отдаться своим страстям. На своей вилле фон Глёден платил юным сицилийцам и, что не может не смущать, даже мальчикам, чтобы те раздевались догола, натирали кожу молоком и глицерином и позировали для снимков. Часто они позировали среди античных развалин того пейзажа, в котором выросли. Работы имели коммерческий успех ещё при жизни фон Глёдена. Как и речь Уайльда, обращение к античности прикрывало фон Глёдена от обвинений в том, что его снимки — просто порнография.

Благодаря Оскару Уайльду, фон Глёдену и их современникам древний мир стал средством узаконить табуированные желания, но заодно в умы вошёл миф, будто Древняя Греция и Рим только и были замечательны связями старших наставников с младшими подопечными. Глядя на Древнюю Грецию и Рим, мы заранее полагаем, что однополое влечение было там устроено иначе: не то что некоторые геи интересовались другими мужчинами, а все мужчины интересовались мальчиками. Надёжных первоисточников, которые подтверждали бы, что старший и младший мужчина совершали ритуальные однополые акты, почти нет[4]. Визуальных свидетельств влечения между мужчинами одного возраста в Греции до 450 года до н. э. безусловно хватает, и, разумеется, есть некоторые визуальные свидетельства секса между старшими и младшими мужчинами, но их недостаточно, чтобы утверждать, что такая практика была широко распространена.

Это представление о ритуале только окрепло, когда вышла этапная книга одного из самых чудаковатых столпов британской науки об античности. Оксфордский классик сэр Кеннет Довер, обладатель внушительных усов, любил рассказывать студентам (и читателям своей автобиографии[5]) историю о том, как однажды, стоя на краю утёса, он был настолько потрясён видом моря и волнующей поэзией римского писателя Горация, что расстегнул ширинку и стал мастурбировать в волны внизу. В невнимании к деталям профессора Кеннета Довера не обвинишь.

Ханжой Довер явно не был, но ему, как многим его сверстникам, трудно было представить взрослых мужчин в серьёзных и взаимных гомосексуальных отношениях. Есть в автобиографии и яркое воспоминание о том, как он впервые мастурбировал вместе с другим мальчиком, — и ясно, что эту возню он считал естественным любопытством, которое положено перерасти. Именно этот в высшей степени предвзятый взгляд окрасил его интерпретацию фактов в самой известной его работе — «Греческой гомосексуальности» (опубликована в 1978 году), одном из самых влиятельных трудов классической науки за всю её историю. К сожалению, гей-любовь предстаёт у Довера чем-то гипертрофированно телесным и начисто лишённым романтики; он словно не способен понять, что кому-то может нравиться быть принимающим в анальном сексе или что старший мужчина может сам хотеть пассивной роли. Довер рисует старших мужчин, которые отчаянно пытаются соблазнить мальчиков: слоняются у гимнасиев, глазеют на них, осыпают подарками. Юношам полагалось жеманиться, а если они и уступали, то получать удовольствие от секса со старшим им не дозволялось.

Вслед за этой книгой классики выдвинули одно из самых странных своих утверждений: будто такие отношения существовали ради укрепления мужской силы юноши[6]. Сперма старшего мужчины — так они говорили — была источником силы, вливавшейся в юношу. Основанием для этих утверждений послужила вовсе не Древняя Греция, а практика, распространённая у народа симбари в Папуа — Новой Гвинее. Даже если симбари действительно совершали сходный обряд и даже если некоторые скабрёзные детали не были домыслены западными антропологами, вечно охочими до экзотики[7], примера одного-единственного племени мало, чтобы доказать: так было и в Древней Греции, если только сами древние греки нам об этом не расскажут.

Единственные тексты, где такие отношения как будто обсуждаются, крайне пристрастны: это судебные дела против афинян, обвинённых в гомосексуальности, и древние комедии. Если бы и правда все древние греки практиковали ритуализованную гомосексуальность, включавшую семяизвержение в рот младшим мальчикам для укрепления их мужественности, мы могли бы ожидать, что об этом куда подробнее будут говорить серьёзные источники — историки и трагические поэты. Учитывая, что древние авторы, как мы увидим, отнюдь не стеснялись описывать непристойные однополые любовные связи между могущественными мужами, их молчание об этих ритуальных связях старшего с младшим, мягко говоря, любопытно.

В Древней Греции существовали однополые отношения — одни между сверстниками, другие между мужчинами разного возраста, и это мы знаем без всяких сомнений. Знаем мы и то, что совратители пользовались неравенством сил в глубоко иерархическом обществе, чтобы охотиться на мальчиков. Вполне вероятно, что дозволенные отношения наставника и ученика служили иным мужчинам прикрытием. Порой это был единственный дозволенный путь, которым однополая любовь могла себя выразить. Но из таких исключений не следует, что все древнегреческие мужчины питали бисексуальную склонность к младшим мальчикам. Увлёкшись похотливым интересом к ритуалу, учёные порой не замечали явных свидетельств о связях сверстников — и о связях молодого взрослого, который шёл на это по своей воле, с его старшим возлюбленным. Иными словами, любовью.

Древняя история доходит до нас разбитыми черепками. Рассказы оттуда и отсюда, за достоверность которых никто не поручится: крошечные осколки ваз; оборотные стороны монет; обрывки пергамента из библиотек, которым по многу веков. Воображение — тот клей, что скрепляет эти крупицы; древняя история слеплена, как хижина из прутьев и глины, — из разрозненных обломков вперемешку с догадками, и говорят они о нашем времени не меньше, чем о древнем прошлом.

Фундаменталистское мышление — то самое, в котором меня воспитывали, — любит утверждать, что такие-то события жизни Иисуса были на самом деле, а источники о них надёжны. Но твёрдо достоверный факт в древней истории — величайшая редкость. Мы работаем с шёпотами и делаем из них что можем. На протяжении сотен лет авторы утверждали, что у лесбийской поэтессы Сапфо был муж по имени Керкил с Андроса. Никто не думал в этом усомниться: сведения передавали из поколения в поколение и полагались на них как на факт. Так шло до 1850-х годов, пока Уильям Мур не смекнул, что имя Керкил с Андроса буквально означает «Хрен Всечлен с [острова] МУЖЧИН» и почти наверняка было шуткой[8].

Писать историю квир-жизни в древнем мире трудно вот почему. У нас есть художественные изображения однополого секса, обрывки песен о радостях любви к своему полу (и женской к женскому, и мужской к мужскому), неоднозначные своды законов и записанные столетия спустя рассказы об установлениях, похожих на однополый брак, — и у нас есть воображение. Довер, Уайльд и фон Глёден пришли к собственным выводам о природе квир-желания в древнем мире, и их выводы стали фактами. Нам надо остеречься той же ошибки — но не бросать из-за неё серьёзного дела: по крупицам улик понимать древний мир, а через него самих себя. Меня занимает не любовь к мужчинам, а то, откуда взялась ненависть к чему-то столь невинному. Я опираюсь на своё прошлое евангельского христианина, на своё настоящее — одну из самых удивительных эпох в истории, когда быть геем можно, — на биологические прозрения, недоступные ранним первопроходцам, и на новейшие теории современной политики.

Историк, берясь за историю сексуальности, стоит перед выбором. Он может считать, что сексуальность сконструирована обществом. Согласно этой теории, влечение к своему полу проистекает из властных структур, а такие категории, как «гомосексуал» и «гетеросексуал», были изобретены в конце XIX века. Хотя, как я буду доказывать, древние греки прекрасно знали о сексуальной ориентации и даже говорили о tropos (тропос, буквально «ориентация») в отношении людей своего пола[9]. Другие скажут: общество влияет сильно, но гомосексуальность и гендерная идентичность заложены биологией. Они укажут на животный мир, на генетику и гормоны — вот доказательства, что сексуальные ориентации были всегда. По-моему, не права ни та ни другая сторона.

Я думаю, что сексуальная ориентация и гендерные идентичности должны уходить корнями в биологию, но не верю, что нечто столь сложное и многогранное можно свести исключительно к биологическому влечению. В разных обществах желание проявляет себя по-разному. В современном мире любовь и секс свободнее, чем в большинстве периодов человеческой истории. Отчасти это следствие контрацепции и эффективного лечения венерических болезней, которые прежде были смертельными. Думаю, некоторых греков и гречанок влекло к людям своего пола по самой их природе, а отвечали греки на это желание совсем иначе — потому что общество у них было куда патриархальнее и иерархичнее нашего.

Авторы историй квир-сообществ, в том числе Кеннет Довер, часто исходили из того, что любое упоминание квир-людей уже доказывает терпимость к ним. Эти учёные пользовались насмешками комедиографов над квир-людьми, законами против них и обличительными речами в собраниях как источниками сведений об их жизни. Так и родился вывод, будто в Древней Греции похотливые взрослые геи подстерегали юных возлюбленных в гимнасиях. По-моему, перед нами ранний гомофобный штамп, а не точное описание того, как жили на самом деле.

Хотя я сомневаюсь, что мужчина всегда заглядывался именно на юношу помоложе, древнегреческие писатели крайне редко говорят о любви к другому мужчине, и такие упоминания появляются только примерно после III века до н. э. Римляне почти никогда этого не описывают[10]. За более чем тысячу лет литературы, судебных речей, стихов, граффити мы встречаем эту мысль считаные разы. Зато мы часто слышим о «мужчине и юноше», живущих вместе до конца жизни. Мы слышим о желании «юноши», даже когда тот уже взрослый. У нас есть вазы и чаши, на которых изображены мужчины одного возраста, занимающиеся сексом. Что нам с этим делать? Как тогда понимать это слово — «юноша»?

Большинство наших переводов составлено викторианцами, и по большей части мы до сих пор полагаемся на их усердные попытки перевести каждое греческое и латинское слово[11]. Эти первопроходцы исходили из того, что у каждого слова есть одно основное значение. Думаю, это не так: у слов много значений, и понятны они обычно в связи, а не сами по себе. Итак, у нас есть ещё один выбор. Либо мы понимаем слово юноша буквально и предполагаем, что источников о любви к мужчинам так мало потому, что секса между двумя взрослыми мужчинами не существовало. Либо мы предполагаем, что неправильно поняли греческие и латинские слова, которые теперь переводим как юноша, — предполагаем, что они не означали буквально молодого парня. Последнее кажется в высшей степени вероятным, поскольку слова со значением юноша могут, например, употребляться для описания рабов любого возраста и других подчинённых. В древних обществах брак мужчины и женщины был, по патриархальным меркам, союзом старшего по положению мужчины и младшей по положению женщины; думаю, об однополом желании греки и римляне могли говорить по той же схеме. Для этого они прибегали к слову — которое мы переводим как юноша, — потому что в отношениях обязательно должны были быть вышестоящий и нижестоящий. Стоит допустить, что гомосексуальность понимали именно так, — и нам станет легче понять, как её вычёркивали и какие политические силы против неё выступали.

Древние общества были такими же пёстрыми, многогранными и сложными, как наше собственное. В некоторых историях нашего квир-прошлого предполагалось, что одни общества были терпимыми, а другие — нет[12]. Мне терпимость видится скорее шкалой с оттенками. Даже в древних обществах, где принимались законы против квир-людей, как в Византии, и совершались казни, можно увидеть островки гей-сообществ, крошечные субкультуры, где люди чувствовали себя в безопасности и могли быть собой. Вопрос всегда в том, насколько велики были эти островки, насколько их принимало общество большинства и насколько сурово светский закон карал квир-людей.

Осталось, видимо, коснуться одной очень тёмной стороны древней культуры. Историки охотно принимали рассказы о том, как хозяева насиловали рабов, за знак общественного одобрения, а греческие вазы, где солдаты насилуют врагов, — за свидетельство открытого квир-желания. На мой взгляд, есть убедительные свидетельства того, что, насилуя своих рабов, рабовладельцы утверждали над ними власть и господство[13]. Гомосексуальный секс как орудие подавления не делает этих рабовладельцев геями, но жестокими — делает. И по сей день изнасилование совершается мужчинами против мужчин как оружие войны. Это не делает ни одну из сторон гомосексуальной. И происходит это обычно не там, где однополое влечение принимают и терпят, — квир-любовь между совершеннолетними по обоюдному согласию часто запрещена именно там, где восхваляется изнасилование мужчин (и особенно рабов-мужчин).

Архаическая Греция — так принято называть годы до 500 г. до н. э. — это история теней. До нас доходят обрывки сведений, археологические находки и уцелевшие фрагменты стихов, и наша задача — собрать из них историю, не забывая, что твёрдо ручаться за неё нельзя.

Одно из немногого, что мы знаем наверняка: вопреки расхожему мнению, древние Афины не были первой греческой демократией. Мы не знаем, какой из сотен мелких независимых городов-государств (ибо до единого греческого национального государства было ещё далеко), разбросанных по равнинам и островам древней Греции, действительно заслуживает этого звания, но можем быть уверены, что это не Афины. Мы знаем это потому, что в то время, когда Афины ещё были тиранией под властью узкого круга аристократов, город к западу от них — Мегара — уже обладал действующей демократией[14].

В современном мире демократия — синоним равенства и справедливости. Но наши сложные демократические идеалы — право на суд, равенство перед законом, свобода личности — складывались долго. Древняя демократия по большей части была властью толпы, пугающе популистской и ненамного более справедливой, чем диктатура. Греческий автор Плутарх рассказывает, что, «изгнав тирана Феагена, мегаряне в политике проявляли самообладание… но когда вожди демократии дали им неограниченную свободу, они развратились»[15]. К Плутарху мы будем обращаться в этой книге часто — но с осторожностью: он не был современником этих событий, поскольку писал в Римской империи в I–II веках н. э. Однако у него наверняка был доступ ко многим древним источникам, ныне для нас утраченным, и — при отсутствии других материалов — он остаётся полезным справочным источником.

В ту пору Мегару раздирала гражданская смута. Поэт-современник называет «мать беззакония» одной богиней: «Бедность»[16]. Мегара была демократией: граждане участвовали в собрании и составляли законы, — но на политическом поле хозяйничали аристократы. Чтобы сдерживать власть, богатые мегаряне постоянно подкупали бедных подачками и землёй. Сверхбогачи Мегары оплачивали общественные празднества, жертвоприношения животных и поставки зерна для народа. Эта показная щедрость имела одну-единственную цель: не дать толпе кроваво свергнуть богачей. Кроме подкупа бедноты мегарская знать пустила в ход и другое средство — и кончилось это катастрофой.

Демагоги из знати всё чаще пускали в ход красноречие, чтобы избавляться от политических врагов. Стоя в собрании под полуденным зноем, эти люди объявляли своих политических противников врагами государства, разжигая народные настроения против них и изгоняя их из города. Изгнанники часто были богаты и сильны; их становилось всё больше, они оседали на землях под Мегарой и горько думали о своей судьбе. Набрав силу и число, они вернулись — и вернулись с наёмным войском[17]. Захватив город силой, они низвергли демократию и восстановили тиранию.

Имя тирана история не сохранила, но известно, что порядок и мир в городе он навёл неплохо. Конец одной из самых ранних демократий на деле принёс немало благоденствия и сгладил разрыв между богатыми и бедными, который расшатал Мегару. От конца VI века до н. э. сохранился фонтан — чудо древней инженерной мысли. Он был открыт для общего пользования, свежая вода была доступна всем. Мегаряне глубоко гордились своими общественными постройками и рассказывали миф о великом строителе Скироне, который помог возвести их городские стены (афиняне, напротив, Скирона недолюбливали и в своих версиях изображали его коварным убийцей). Эти стройки говорят: деньги шли на общее, а не на частные виллы. Ещё один признак равенства: в большинстве могил, раскопанных в этот период, почти нет погребальных предметов. Если хоронили не ребёнка, мегаряне не осыпали своих мертвецов дарами напоказ. Богатством не хвастались. В отличие от великих гробниц Древнего Египта, где знать лежала под грудами золота, серебра и драгоценностей, даже самых могущественных людей Мегары редко хоронили с чем-то бóльшим, чем горшок[18].

Несмотря на это, Мегара была богатым городом. Она процветала как важная остановка на торговых жилах, змеившихся по греческой сельской местности. Все дома в городе были добротно сложены из хорошего, красивого камня, а более чем в ста уцелевших зданиях сохранились подземные погреба — древние холодильники, где, видимо, держали еду или припасы для жертвоприношений. Город стал синонимом этих подземных кладовых — по-гречески они назывались мегары. Весьма вероятно, что эти мегары не давали портиться такой роскоши, как мясо и вино. Возможно, Мегара была городом винных холодильников.

Один поэт был отнюдь не в восторге от этой новой Мегары. Его звали Феогнид, и, как о многих поэтах архаического периода, мы не знаем о нём почти ничего, кроме того, что содержится в его стихах. Он жаловался на то, что простой народ всё больше поднимается к богатству и входит в общественную жизнь. Браня выскочек, он писал и о своей любви к мужчинам[19]. Судя по всему, он был из знати и совершенно свободно воспевал свои склонности. «Счастлив влюблённый, — невозмутимо пел Феогнид, — что в гимнасии пот проливает, а домой вернувшись, целый день спит с прекрасным юношей»[20].

По-гречески Феогнид использует слово пайс (часто переводимое как «мальчик») для описания возлюбленного, с которым он спал[21]. А между тем то, насколько охотно и с каким интересом отвечает его пайс, говорит как раз об обратном. У пайса, судя по всему, ненасытный аппетит: он уходит к другим мужчинам и возвращается лишь тогда, когда «насытится ячменём»[22], — едва замаскированная метафора, связывающая зерно с другим родом семени. Значит, перед нами возлюбленный-мужчина без указания возраста, способный желать и отвечать взаимностью. «Возлюбленный» или «ухажёр» кажутся уместным переводом. Феогнид далеко не всегда указывает возраст своих возлюбленных, хотя, похоже, предостерегает юношей от мук неразделённой любви[23]. Точный возраст и характер этих отношений восстановить бывает трудно. Представьте историка, который через 2500 лет изучает Британию XXI века, имея на руках лишь горстку переписки влюблённых, и пытается понять, почему слова «girlfriend» или «boyfriend» содержат слова «girl» и «boy», почему они называют друг друга «babe» и «baby» и что это говорит об их возрасте.

Древняя Греция была строго иерархическим обществом. Древний поэт Гесиод представлял мироустройство так: наверху олимпийские боги, чуть ниже — титаны, затем чудовища, затем цари, затем мужчины, затем рабы. Отношения между мужем и женой не были отношениями равных. Мужчина был хозяином дома; жена — его подчинённой. Мы почти ничего не знаем о женщинах архаической Греции, но, судя по всему, они не выходили за стены дома. Точно так же и в однополых отношениях должен был быть доминирующий мужчина и подчинённый — иначе они не вписывались бы в иерархический мир, в который верили греки. Слово пайс часто используется для обращения к другим взрослым, стоящим на более низкой или подчинённой ступени; примерно так же, как слово «sirrah» могло употребляться в елизаветинской Англии. Я убеждён: именно поэтому древнегреческие авторы — Феогнид в их числе — берут это слово. Они не говорят, что их возлюбленные — дети.

В одном стихотворении, которое исполнялось публично под музыку, Феогнид увековечивает образ двух мужчин, лежащих в постели, описывая своего пайса как калос («прекрасный»). Так говорят о красоте изваяния; о стихах, от которых слушатель плачет; о совершенной слаженности танца; о переменчивых созвучиях песни; о благородстве мира и справедливости. Это слово пронизано человеческим творчеством и мастерством. Но Феогнид не был целомудренным ценителем мужских тел.

«Скачешь на коне — утоляешь желание, но затем возвращаешься на моё подворье»[24], поёт Феогнид. Мужчина, о котором он пишет, явно знает толк в плотских утехах: секс утоляет его желание ненадолго — и он снова отправляется на поиски. Язык верховой езды жив и сегодня: именно от него, среди прочих намёков, происходит слово «bareback». Греческое слово со значением «подворье» (stathmós) прячет здесь ещё одну лукавую двусмысленность: оно означает и «мужские покои». Иные античные поэты не гнушались слатшеймингом — Феогнид же воспевает необузданное сладострастие своих любовников[25]. Метафоры он берёт из обихода, и это показывает, до чего привычным было однополое желание.

«Ты жаждешь благородного возничего, прекрасного выгона, свежего источника и священного участка»[26], продолжает он. «Священный участок» — шутливый эвфемизм: бёдра и крепкий зад мужского возлюбленного часто называли «священными», как и его член. «Священный участок» здесь — довольно прозрачная метафора: святилище, которое хочется посетить каждому, но прикоснуться к нему могут лишь самые близкие из посвящённых. На вазах и чашах той поры из соседних городов сохранились мужчины, красноречивым жестом тянущиеся к чужому заду[27]. Возлюбленный Феогнида хочет секса сколько может получить, — но самому поэту так везло не всегда.

Феогнид умоляет одного из возлюбленных не отворачиваться от него и грозится покончить с собой[28]. Он говорит, что при одном виде другого ему кажется, будто он опускает руки в огонь из виноградных листьев[29]. Такие листья давали огонь, который горел и потрескивал так жарко, что плавил металлы. Стихи Феогнида вмещают всё, что бывает в квир-жизни: и постель с возлюбленным, и секс, и погоню за тем, кто приглянулся, и отказ. И говорится об этом с такой откровенной прямотой, что видно: однополую любовь здесь славили сообща. Однако эти поздние части поэзии Феогнида — если они действительно принадлежали ему (что никогда нельзя сказать с полной уверенностью об архаической поэзии), — навсегда сохранили его боль утраты и отвержения. Жить в рамках, которые навязывала обычная гетеросексуальная схема (вышестоящий мужчина и нижестоящая женщина), ему, должно быть, было очень тяжело[30].

Странно в этих ранних проявлениях квир-любви в древней Мегаре вот что: до чего тесно они сплетены с хозяйственной и политической судьбой города. Феогнид рассказывает нам о красоте и сексуальном аппетите своих любовников-мужчин, а также о том, что аристократические перегородки между классами исчезали при тирании. «Благородный муж, сам не принадлежащий к низшему классу, не возражает против того, чтобы жениться на женщине из низшего класса», — жалуется он[31]. Я не хочу выставлять Мегару неким раем равенства: жизнь там, вероятно, была жестокой, а порой и насильственной, и квир-жизнь там, безусловно, была далека от совершенства; но именно в Мегаре, одном из самых ранних периодов зафиксированной греческой истории, может проявиться хрупкая связь между равенством и терпимостью к квир-любви. Как ни хотелось Феогниду вернуть прежние порядки, квир-желание славили именно тогда, когда границы между сословиями слабели.

Когда большинство людей представляет себе квир-общество древней Греции, они думают не о Мегаре, а о Лесбосе. Остров расположен ближе к современной Турции, чем к греческому материку, и в античном мире Лесбос был раем для натуралиста, Эдемским садом. Поссорившись с Платоном, философ Аристотель подолгу удалялся на Лесбос, чтобы разбирать по родам цветы и деревья, заглядывать в крошечные лужицы среди камней и разглядывать мелких тварей, чей целый мир умещался в такой малости воды, что ею не наполнить и банку из-под варенья[32]. Но кроме флоры и фауны остров, благодаря своим поэтам и поэтессам, крепко связан был с эротикой, даже дав древнегреческому языку слово для фелляции — lesbiazein.

Как и Феогнид, Сапфо с Лесбоса была лирической поэтессой — кем-то вроде автора-исполнителя, — и это ей с её островом обязаны своим именем квир-женщины наших дней[33]. Многие её песни предназначались для свадебных торжеств и частных пирушек. Её окружал кружок незамужних молодых женщин, и стихи говорят о глубокой эротической привязанности к некоторым из них. Викторианских учёных мысль о том, что Сапфо увлекалась женщинами, глубоко смущала, и они потратили немало сил, доказывая, будто она была всего лишь начальницей школы[34]. В древнем мире она была знаменита и почиталась как образец классической словесности наравне с эпическими поэтами Гомером и Гесиодом и трагическими драматургами Софоклом, Эсхилом и Еврипидом, но — в отличие от её собратьев-мужчин — большинство её стихотворений до современности не дошло. В немногих уцелевших строках она описывает желание и однополую любовь с силой, какую сегодня мало кто решился бы повторить. «Стоит мне взглянуть на тебя хотя бы на миг — и я уже не в силах говорить… язык немеет, и по всему телу пробегает лёгкий огонь… я малодушна — податливее травы»[35], — поёт она[36].

В одном фрагменте Сапфо воспевает лучезарную красоту женщины по имени Анактория и сравнивает её с Еленой Троянской[37], которую Гомер описывал как богиню среди смертных[38]. В другом — Сапфо молит Афродиту сжалиться, ведь поэтесса в очередной раз влюбилась в женщину неодолимой красоты[39]. Биографическая традиция (к ней всегда стоит относиться с осторожностью: она сложилась сотни лет спустя) сообщает, что у Сапфо были и возлюбленные-мужчины, среди них некто Фаон, которого, как говорили, Афродита наделила особой красотой.

Митилену — столицу Лесбоса — при жизни Сапфо, судя по всему, раздирала политическая борьба. Остров процветал, но разные политические партии, судя по всему, не раз пытались свергнуть тех, кто был у власти. Один из главных участников этой борьбы, поэт Алкей, был, как говорили, влюблён в Сапфо. Стихи Алкея известны своей воинственностью, и им далеко до напряжённости и нежности сапфических строк. Впрочем, римский юрист Цицерон — опять-таки писавший несколько веков спустя — охладил этот пыл, заявив, что Алкей был писателем «de iuvenum amore», то есть «о любви к юношам»[40]. Римский поэт Гораций также передаёт строки Алкея о «тёмных волосах и тёмных очах» красавца по имени Лик[41]. Итак, Лесбос был местом, где Сапфо могла свободно выражать своё влечение к женщинам, а Алкей, возможно, — свободно делать то же самое по отношению к мужчинам.

Сапфо — невероятно драгоценная находка. К сожалению, этому раннему проблеску женской сексуальности не суждено было повториться в поздней античности, а дальше всё заглушают мужские голоса, твёрдо решившие заставить женщин замолчать.

К северо-западу от древних Афин лежал плодородный, зеленеющий край. Не край величественных храмов, а земля простых пахарей и пастухов. По полям брели пастухи со стадами, а работники в жатву убирали пшеницу. Пока они ходили за стадами, вдали высилась гора Геликон, окутанная мифами и облаками. Древние верили, что там родились музы. На юге вздымалась вторая горная гряда — Киферон, мифическое обиталище бога вина, секса, театра, а позднее и демократии — Диониса. В этом пастушьем, ничем не примечательном краю под названием Бео́тия пахари делали ту же повседневную работу, что и по всей Греции. Но для древних греков Беотия была тесно связана с однополой любовью[42].

Некоторые учёные цитируют писателя, жившего несколькими веками позже, — собеседника философа Сократа по имени Ксенофонт, который писал: «Беотийцы живут вместе — мужчина и возлюбленный — словно состоят в браке»[43]. Есть и дразнящее материальное свидетельство, подтверждающее слова Ксенофонта. Когда археологи работали на небольшом участке в Беотии, из земли и грязи как будто что-то выпирало. Они опустились на колени и принялись осторожно смахивать почву. Это был скифос, широкогорлая чаша: тысячи лет назад из неё пили — воду ли, вино, — пока её не поглотило время. Когда археологи извлекли её и очистили, перед ними проступило изображение.

На чаше четверо молодых мужчин стоят во весь рост, лица их — в короткой жёсткой бороде. Они уже взрослые, но ещё не достигли средних лет. Двое мужчин, прямо в центре, закутаны в один общий плащ[44]. Плащ тёмного цвета, украшен свастиками — символами мира и жизни, задолго до того, как нацисты присвоили их себе. Тонкость исполнения указывает на церемонию чрезвычайной важности. Иные учёные уверяют, будто плащ скрывает двух мужчин во время соития. Это вряд ли: как мы увидим дальше, есть множество чаш и кратеров, которые без всякого стеснения выписывают порнографические подробности. Так для чего же он был нужен?

Известно, что в древних свадебных обрядах плащ иногда играл свою роль: невеста нередко надевала мужской — как на спартанских свадьбах[45]. Не может ли быть, что эта непритязательная чаша тысячи лет сохраняла ритуал, на который намекает Ксенофонт? Тот миг, когда двое мужчин, спрятав руки под плащом, соединяются связью, подобной браку, — навсегда вместе, «мужчина и возлюбленный». Если это так, то тем примечательнее, что двое мужчин в центре скифоса, судя по всему, одного возраста[46].

Уроженец Беотии Геракл был легендарным героем, прославленным умением одолевать огнедышащих коней и убивать многоголовых гидр, а ещё дерзкими строительными подвигами. Говорили, что в юности он влюбился в прекрасного юношу по имени Иолай, который стал его ближайшим спутником и помогал Гераклу во многих из его знаменитых двенадцати подвигов. Во многих детских книжках он запомнился как «друг» Геракла. Геракл женился на женщинах и стал отцом, но, как рассказывали, всегда хранил особую привязанность к Иолаю. Их связь была настолько тесной, что, когда войско угрожало детям Геракла — спустя десятилетия после смерти их отца, — Иолай, уже старик, выехал на битву и чудесным образом вновь превратился в прекрасного юношу[47]. По словам Аристотеля, юные возлюбленные в древней Беотии становились у гробницы Иолая и клялись друг другу в любви[48]. Эта гробница была священным местом в Фивах, столице Беотии, в двух шагах от гимнасия, посвящённого Гераклу. В смерти они были так же близки, как и при жизни.

В тот период у Афин ещё не было ни прекрасных театров, ни мраморных статуй, ни сверкающего храма Афины на Акрополе. Они появятся позже. Они станут порождением обширной и алчной империи, которую Афины высасывали досуха ради собственного обогащения. В тот период Афины были очень похожи на другие города-государства: с царём, несколькими знатными аристократами и огромным множеством зависимых крестьян и рабов.

Правители Афин происходили из знати, из праздного сословия. Эти люди ни дня в жизни не работали за деньги. Больше того: сама мысль о работе вызвала бы у них глубочайшее презрение. Вместо этого они проводили почти всё время, упражняясь в гимнасии. Каждый член правящих семей принадлежал к ойкосу — домохозяйству. Деньги шли к ним главным образом с огромных поместий, которые возделывали их же крепостные, с оливковых рощ, усеявших окрестности, и с рудников. Чего им недоставало в трудолюбии, они восполняли ловким умением подавлять восстания.

Как и в Мегаре, всякий раз, когда беднота обнаруживала признаки бунта, богачи, словно по волшебству, вдруг оказывались готовы оплатить пышные, зрелищные празднества. Знатные семьи обратились к Феспиду, самому даровитому из афинских распорядителей праздников: они хотели заплатить ему, чтобы он соединил изысканное мастерство своих танцовщиков с пением и рассказом и тем самым вызвал к жизни театр. Это — надеялись они — положит конец докучливым волнениям хой поллой (по-гречески «многих»). Формально эти представления устраивались под покровительством бога Диониса, но подлинная их цель была далека от возвышенной.

Бедноту вдоволь кормили в местных храмах: аристократы часто соперничали друг с другом, кто выставит больше животных для заклания. На празднике Деметры подавали свинину — для большинства людей роскошь, на празднике Артемиды — козлятину[49]. Бедняки могли рассчитывать, что в священные дни их будут поить вином и обильно угощать в обмен на молчаливое согласие с властью аристократии. Сверхбогачи же были очень осторожны в показе собственного богатства и никогда не строили больших, кричащих домов[50].

Некоторые принимали это постоянное перераспределение денег за своего рода протокоммунизм, однако аристократы восседали на огромной куче денег и лишь изредка шевелили пальцем, перераспределяя крохотную её долю, когда чуяли в воздухе бунт. Сверхбогатые люди благородного происхождения взирали на всех, кто стоял ниже, с барским презрением — бедноту они прозвали какой, то есть «дурными».

Время от времени какой это надоедало, и даже хорошее представление с порцией свинины не могло их ублаготворить. Около 700 года до н. э. они объединились, чтобы низложить афинских царей. Знать ответила тем, что убрала царя и поставила не демократию, а более широкий (хотя не менее замкнутый) круг аристократов. Сложилась замысловатая система управления: архонт (правитель), полемарх (военачальник), басилевс (глава культа) и шестеро должностных лиц, ведавших городскими делами[51]. Всякого, кто зарабатывал на жизнь трудом, к должностям не подпускали — те ещё на сотни лет останутся в руках тех, кто родился в богатстве.

В 594 году до н. э. государственного мужа по имени Солон назначили архонтом (буквально «правителем»). В ту пору афинская беднота была по уши в долгах перед богачами, и он тотчас взялся перестраивать государство: провёл крутые реформы и простил бедноте долги[52]. Он изменил стоимость монеты, чтобы платить по оставшимся долгам стало намного легче. Он запретил долговое рабство и даровал гражданские права огромному числу крепостных. Гражданство у Солона зависело теперь не от знатного рода, а от того, сколько у тебя земли. Те, кто сколотил состояние собственным трудом, теперь получали долю в городе. Как граждане, они получали теперь право говорить в народном собрании и составлять законы. Мастерский ход Солона — так, по крайней мере, ему казалось — был в том, чтобы дать зажиточным из низших сословий долю в управлении и тем навсегда отвести бунт против аристократов. Солон был не только политиком, но и поэтом. От его сочинений уцелело немного фрагментов, но один из них особенно показателен:

Годы спустя Аристотель упоминает слух, будто Солон был наставником будущего афинского тирана Писистрата[54]. Слово «наставник», возможно, имело эротический подтекст, но Аристотель тут же поясняет: они не подходили друг другу по возрасту, а потому никак не могли быть наставниками. Ещё более поздние авторы утверждают, что Солон «был охвачен эротическим желанием к Писистрату»[55]. Тот же автор сообщает, что Солон «не был защищён от красивых мужчин»[56]. Мало того что вокруг Солона и его любовной жизни ходили слухи, — он ещё и писал стихи, открыто и прямо прославлявшие квир-желание. Может ли быть, что Солоновы реформы против имущественного неравенства и дали расцвести однополому желанию? Может ли быть, что сам Солон был геем?

Солон был не единственным афинянином, вдохновлённым квир-любовью. Археологи нашли большой клад афинских ваз, где мужчины сходятся друг с другом в самых разных позах. На одной сцене группа бородатых мужчин склоняется над чашей для вина. Один стоит позади другого и без всяких обиняков входит в партнёра (тоже бородатого)[57]. На другой вазе, датируемой 550 годом до н. э., обнажённые мужчины с эрегированными членами обмениваются дарами. Они одного роста и одинакового телосложения, хотя у одного часто есть борода, а у другого нет[58]. На ещё одном сосуде двое безбородых мужчин одного возраста занимаются сексом, при этом пассивный партнёр лениво опирается рукой о край сосуда. Кроме сосудов, об однополом желании в Афинах говорят и надписи. Среди граффити VI и V веков до н. э. на стенах находят нацарапанные фразы вроде «Лисифей говорит, что любит Микиона больше всех мужчин в городе, ибо он храбр», а также перечни мужских имён, каждый из которых описан как «прекрасный»[59].

По большей части свидетельства говорят о частичной терпимости к однополой любви в Афинах. Но существовали и законы, определявшие, кому дозволено, а кому запрещено вступать в однополые связи. Говорят, Солон издал закон, запрещавший рабам заниматься гомосексуальностью, поскольку считал их неспособными вести себя достойно[60]. Обычно это толкуют так: гомосексуальность была привилегией знати. Но с тем же успехом можно понять иначе: изнасиловать раба в ту пору достойным делом не считалось. Самым приемлемым временем для таких отношений были годы, когда оба мужчины ещё молоды. Однако более поздние источники не оставляют сомнений: многие юношеские увлечения становились связями на всю жизнь, особенно в Беотии, как намекает Ксенофонт.

Особенно примечательно, что расцвет однополого желания совпал с той порой, когда в афинском хозяйстве часть неравенства сгладилась.

Архаическая Спарта воевала с соседними городами-государствами с самых ранних периодов письменной истории. Соперничество с соседней Мессенией разжигало политические распри до такой степени, что они выплёскивались на улицы. Этот кризис оставил половину спартанских граждан совершенно без земли и денег, тогда как другая половина была богата и процветала[61]. Единственным решением — как это было в Афинах и в Мегаре — было перераспределение богатства, но спартанский ответ на эту нежеланную перемену в политической жизни лучше всего описывает, увы, слово «половинчатый».

На протяжении веков спартанцы приписывали политические перемены этого тёмного времени одному человеку — политику по имени Ликург. Ликург окутан тайной и, вероятно, вымышлен; законы, которые ему приписывают, были, скорее всего, составлены группой спартанских старейшин. Говорили, что Ликург отменил хождение серебра и золота и запретил пышные погребения и всякий показ богатства. Ещё он отбирал частную собственность и делил её между спартанскими гражданами. И по сей день этот миф прочно владеет нашим воображением. Спарту часто рисуют как насквозь военизированное общество товарищей, в котором почти никто не обладал частной собственностью: именно таково значение английского слова «спартанский». Но, насколько мы можем судить, реальность была несколько иной.

Равенство в Спарте было равенством лишь на словах, а какое было — было напоказ[62]. Спартанцы собирались и обедали в общественных столовых, где богатые и бедные ели вместе. Вместе готовились и к войне: мужчины с мужчинами, но и от женщин ждали воинской выучки, потому что Ликург считал, что эта физическая закалка подготовит их к тяготам деторождения. Однако источники IV века до н. э. сообщают нам, что недостатка в частном богатстве не было.

На деле сословие в Спарте определяло одно — богатство. Ксенофонт сообщает, что богатые в Спарте оплачивали раздачу хлеба бедным, а самые богатые зарабатывали деньги продажей лошадей. Аристотель говорит: «Когда одни чрезмерно бедны, другие чрезмерно богаты… это произошло во время Второй Мессенской войны»[63]. Другим древним грекам Спарта государством равных, очевидно, не казалась. В ответ на это неравенство спартанцы выработали новое политическое устройство.

Один спартанский воин, Аристодем Спартанский (умер в 479 г. до н. э.), как сообщается, сказал: «Человек — это только то, чем он владеет»[64]. Общество их внешне казалось равным, а на деле было донельзя соперническим, и каждый в нём был сам за себя. Политическим девизом Спарты было самообладание. Сохраняй свои средства и заботься о себе и своей семье прежде всех прочих. Спарта была крайне консервативным обществом. Так у тебя будут деньги, чтобы передать детям. Но самообладание как политическая проповедь простиралось далеко за пределы денег. Ксенофонт сообщает, что одним из первых деяний Ликурга было поощрение сексуального стыда среди спартанских мужчин.

«Он установил [закон], чтобы мужчине было стыдно, если его застанут входящим в покои жены или выходящим из них. Ограничивая близость, он усиливал влечение мужчины к жене, и потомство рождалось более крепким, чем если бы они пресыщались друг другом»[65]. Спартанцы были консервативны не только в хозяйстве, но и в сексе. Денежное самоограничение зеркально отражалось в сексуальном. Сексуальное желание становилось оружием, которым распоряжалось государство.

Загнав гетеросексуалов в пугающе убогие отношения с сексом, Ликург на этом не остановился и взялся за квир-людей. В сухом пассаже из «Спартанского судебника» всякая гомосексуальная связь между мужчинами объявлялась вне закона[66]. Мужчинам надлежало взращивать тесную, глубокую дружбу, но всякий, кого уличали в проявлении «внешнего желания» или в том, что он доводил глубокую дружбу до соития, нарушал закон. Читателей, привыкших к позднейшему мифу о том, что в Спарте между воинами существовала ритуализованная гомосексуальность, это может удивить; если она и существовала, эта ритуальная связь между воинами должна была быть вполне платонической. Любопытно, что к женскому однополому влечению это, возможно, не относилось. Поэзия спартанского певца Алкмана — такого же лирического поэта, как Сапфо и Феогнид, — сохранила свидетельства о том, что женщины обменивались эротическими любезностями, а некоторые учёные предполагают, что в «Первом девичьем хоре» Алкмана даже описан брачный обряд — быть может, он позволял незамужним женщинам прожить жизнь вдвоём[67]. Не исключено, что упор на финансовое самоограничение и сексуальное воздержание, по крайней мере в Спарте, был мужским.

История архаической Греции рассказывает о двух совершенно разных подходах к имущественному неравенству. В одних случаях к нему подходили прагматично: землю перераспределяли, вводилось политическое равенство. Такое устройство — при всём его несовершенстве — совпало, по-видимому, с расцветом поэзии и вещного мира, славивших однополое влечение.

В Спарте же с имущественным неравенством боролись, похоже, тем, что возвели самодисциплину в культ. Показывать богатство запрещали, но вырвать его из рук немногих, судя по всему, никто и не пробовал. Вдобавок мужчинам внушали: держи в узде и деньги, и желания — и можешь надеяться высоко подняться. Секс покрывали стыдом, а однополый секс запрещали.

Воинственные спартанцы, возможно, и ввели один из первых известных в Греции гомофобных законов, но во многих других городах-государствах квир-желание прочно связывали с воинской доблестью и легендарными воинами. «Илиада» Гомера — одно из древнейших дошедших до нас литературных произведений мира. Мы не знаем, кем был Гомер и существовал ли он вообще как реальный человек, но истории, долго передававшиеся из уст в уста, были наконец записаны где-то в VII веке до н. э.[68] «Илиада» повествует об одном из величайших героев мифологии, Ахилле, которого вместе со всей Грецией призвал могучий воинский зов, и они отплыли — под началом Агамемнона, царя Микен, — к Трое. Встав лагерем под могучими стенами Трои, греки ждали десять долгих лет, почти ежедневно вступая в стычки с троянскими врагами.

Ахилл выиграл много сражений, и одним из его военных трофеев была Брисеида, дочь жреца. Но в начале «Илиады» порабощённую Брисеиду отбирает могущественный Агамемнон. Он забирает Брисеиду, чтобы показать свою силу и власть, — отчасти потому, что боится Ахилла. Ахилл в ярости.

Ахилл уходит с поля битвы; над греческим лагерем ходит чума, а он со стороны наблюдает, как его товарищей убивают в бою. Один человек остаётся рядом с ним — Патрокл. Вместе они музицируют, готовят и едят, отказываясь воевать за своих греческих союзников в знак протеста против поведения Агамемнона. Они живут в одних покоях, хотя Гомер, к сожалению, не говорит нам, спят ли они в одной постели. Война опустошает греческую армию, и та приходит в отчаяние — греки умоляют Ахилла помочь и привести своих мирмидонян. Но Ахилл отказывается возвращаться в битву.

В отчаянии Патрокл умоляет Ахилла помочь. Когда Ахилл отказывается, Патрокл берёт шлем и доспехи Ахилла и мчится в бой. Увидев, что Патрокл несётся на них, троянцы в ужасе разбегаются — Ахилл, как им кажется, вернулся в битву. Один человек, Гектор, царевич Трои, вступает с Патроклом в единоборство и убивает его. Несколько часов спустя вестник входит в лагерь Ахилла.

Он стоит перед Ахиллом и его служанками и сообщает, что Патрокл — его дорогой друг — мёртв. Ахилл безучастно смотрел, как гибли без числа греки, — а теперь, в этот миг страшного горя, хватает пепел из ближнего костра и размазывает по лицу. Он рвёт на себе волосы и кричит в небо. Горячие слёзы текут по щекам. В греческой культуре так жена оплакивала мужа. Больше того: слова, какими Гомер говорит об этом в «Илиаде», перекликаются с теми, какими он позже расскажет, как Андромаха, царевна Трои, оплакивает мужа, Гектора.

О том, что именно связывало Ахилла и Патрокла, Гомер говорит уклончиво, и учёные предполагали, что это можно объяснить расколом греческих городов по вопросу об однополой любви. Как мы видели, Афины, Мегара и Беотия были настроены положительно. Но в Спарте гомосексуальные действия были незаконны. Гомер (или тот, кто первым записал эпосы) был поэтом для всех греков; и его усталая дипломатичность многое объясняет в этом молчании. Но накал их отношений и горя Ахилла из поколения в поколение подталкивал читателей к соблазнительному выводу: это была однополая любовь. Греки и потом оглядывались на эту пару. Платон и последующие поколения продолжали спорить, были ли они любовниками. История Ахилла и Патрокла станет своего рода мерилом того, насколько греки готовы были терпеть квир-любовь.

В 480 году до н. э. персы захватили Афины. Бушевало пламя, воздух рвали крики, и чужеземные солдаты в странных тканых одеждах ворвались в древний священный город. Богам сбивали головы, и те катились по окровавленной земле, а мужчины, женщины и дети бежали к холмам и к морю. Огромная восточная тень, Персидская империя, наконец налетела, чтобы схватить свою добычу. Сжигая город, персы старательно уничтожали всё, что составляло афинскую культуру.

В центре афинской рыночной площади стояла бронзовая статуя двух мужчин. Один замахивается, чтобы поразить какого-то невидимого врага, другой вскидывает молот к небу. Их звали Гармодий и Аристогитон[69], и в Афинах они славились тем, что помогли свергнуть последнего из афинских тиранов. Разумеется, Персия — под властью могучего царя Ксеркса — желала избавиться от такой будоражащей символики против единовластия. Но за этой статуей стояла другая история.

Гармодий был сногсшибательно красивым аристократом с важными семейными связями. Как и большинство греческих аристократов, он проводил много времени в гимнасии. Возможно, он метал диск, боролся обнажённым или поднимал большие прямоугольные гири с ручками — гальтеры[70]. Однажды он поймал взгляд Аристогитона, который, в отличие от Гармодия, принадлежал к новому среднему классу Афин и почти не имел семейных связей. Это был неожиданный союз наставника и ученика, но они полюбили друг друга[71][72].

Последнего тирана Афин звали Гиппий. У него был брат, гордый человек по имени Гиппарх, который, по иронии судьбы, также воспылал страстью к прекрасному Гармодию. Однажды в гимнасии Гиппарх сделал Гармодию непристойное предложение и ясно дал понять, что вступит с ним в связь, хочет того Гармодий или нет. Это был не безобидный флирт, а демонстрация власти, угроза изнасилования. Когда Гармодий отказался, Гиппарх пришёл в ярость. Он не скрывал: если Гармодий будет и дальше отказывать, то горько об этом пожалеет.

Гармодий и Аристогитон были встревожены. У Аристогитона не было ни власти, ни людей, чтобы защитить своего возлюбленного от гнева Гиппарха. Поэтому они смирились, решили ждать, каким будет следующий шаг Гиппарха, и старались не привлекать к себе внимания.

Прошли недели. В доме Гармодия сестра готовилась впервые участвовать в ежегодных празднествах. Сияя от гордости, вся семья вышла на улицу. Именно тогда Гиппарх нанёс удар. При всех выкрикнув похабщину сестре Гармодия, он запретил ей идти в процессии. Не прийти на обряд в Афинах значило, что на тебе лежит некая миазма — злотворная сила, которая окружает его и может осквернить священное пространство, где совершается обряд. Один из самых могущественных людей Афин отверг и опозорил всю семью Гармодия. Аристогитон пришёл в ярость. Влюблённые задумали месть, оба убеждённые, что это только начало. Они боялись, что Гиппарх не остановится ни перед чем, чтобы заполучить Гармодия. Он был — как и его брат-тиран — жестоким человеком, склонным к насилию, и командовал целой бандой приспешников.

Наступил день одного из самых важных праздников — Панафиней. Женщины и мужчины выстроились вдоль улиц, и процессия прошла через город от района Керамик к храму Афины на Акрополе[72]. Огромное одеяние, пеплос, окрашенное в шафраново-жёлтый цвет, везли по улицам на повозке, сделанной наподобие корабля, чтобы затем возложить на большую статую Афины в Эрехтейоне. Вокруг храма женщины пели и танцевали, воздух был напоён запахом жарящегося мяса, которое предстояло раздать народу как жертву Афине. Фукидид сообщает, что это был единственный праздник, во время которого мужчинам разрешалось открыто носить оружие по городу[73]. Эта мелочь и решила дело в замысле Гармодия и Аристогитона.

Взявшись за руки, они отыскали Гиппарха в толпе и закололи его. Прибежали его приспешники. Гармодий — тот самый красавец, которого так желал Гиппарх, — был убит на месте. Аристогитон увидел, как жизнь угасает в глазах возлюбленного, прежде чем его самого, избитого и окровавленного, утащили на допрос. Его бросили в темницу и за несколько дней запытали до смерти, а тиран Гиппий тем временем чинил над городом жестокую расправу. Зверства, которые Гиппий учинил после гибели брата, и подтолкнули афинян (при небольшой помощи Спарты) сбросить тиранию.

Пока Афины шли к демократии, историю Гармодия и Аристогитона пересказывали снова и снова. Это были те самые мужчины, чья любовь оказалась настолько сильной, что они выступили против тирана и тем самым ускорили падение его семьи. Благодаря Гармодию и Аристогитону Гиппий стал последним тираном Афин. В эту раннюю классическую эпоху квир-любовь приобретала в общественном воображении заметно иной оттенок. Она была не столько эротической, сколько благородной. Эти любовники и сделали Афины тем городом, что навсегда остался в нашей памяти западной колыбелью демократии и учёности.

Вот почему персы, предавая Афины огню, не забыли убрать памятник Гармодию и Аристогитону, пока превращали городские достопримечательности, включая храм Афины на Акрополе, в груды обломков. С тираноубийцами нельзя было мириться[74].

За несколько десятилетий греки успешно изгнали персов со своей земли. Укрепившись союзом греческих полисов и островов, афинские войска встретились с персами у большой реки под названием Эвримедон, на территории современной южной Турции. Победа была решающей. Дома, в Греции, рекой лилось вино, и победные пеаны гремели во всю мощь.

Но у этой истории военного триумфа есть и тёмная сторона. На одной греческой вазе того времени изображена тревожная сцена. С одной стороны — перс в одеждах, похожих на пижаму, согнувшийся, с поднятыми руками: сдаюсь. Позади него стоит греческий воин, обнажённый, если не считать шерстяного плаща, или хламиды, закреплённой на плечах, — и этот плащ нисколько не скрывает его эрекцию. Одной рукой он тянется к персу. Другой крепко сжимает свой пенис. Смысл яснее некуда. Побеждённые бежали в горы, а греческие воины гнались за ними, чтобы изнасиловать поверженного врага. Это кровавое торжество насилия на вазе, которую с тех пор так и зовут «вазой Эвримедона», иные антиковеды истолковали как знак терпимости и принятия однополого влечения в ту пору. Но так ли это на самом деле?

Изнасилование — особенно мужчины мужчиной — служило в древнем мире знаком полного поражения и унижения. На саркофаге одного египетского военачальника написано, пожалуй, буднично: «Атум не властен надо мной, ибо я трахаю его в зад»[75]. Хотя Афины и другие греческие полисы считали однополое влечение силой, способной сокрушить тиранию, это не мешало им насиловать на поле боя, утверждая собственную мужественность. Похоже, иначе и быть не могло: греческие воины, вернувшись, стали связывать анальный секс с победой, и вскоре греческая керамика начала прославлять эти сцены насилия. На самом деле в древнегреческом воображении анальный секс был куда меньше связан с влечением или любовью, чем с мрачным делом войны.

Особенно часто, как мы увидим, в исследованиях по Древнему Риму упоминания об однополом изнасиловании принимают за терпимость к гомоэротизму. Однако мужчина, который насилует другого мужчину или использует секс как средство выразить агрессию, — не то же самое, что мужчина, который желает других мужчин. Возможно даже, что чем больше общество связывает гомоэротизм с изнасилованием, тем меньше оно готово терпеть квир-любовь.

Долгие годы по всему Средиземноморью рассказывали и другие истории, где повторялась та же мысль: однополая любовь несовместима с тиранией. Истории о мужчинах, которые любили друг друга и вместе сражались и умирали, защищая своих возлюбленных, легли в основу множества рассказов о низвержении тиранов. Вот как писатель Ксенофонт говорил о том, чем тиран противоположен однополой любви:

Для Ксенофонта однополая любовь несовместима с тиранией прежде всего потому, что ею движет желание, а не потребность в продолжении рода[77]. Если бы тиран хотел накопить ещё больше власти и положения, он бы заключил союз и продолжил свой род через брак с женщиной, а не стал бы любить другого мужчину просто ради него самого. Во взглядах Ксенофонта видно более широкое убеждение, некогда свойственное афинской демократии: любовь между двумя мужчинами могла служить оплотом против диктатуры.

Гармодия и Аристогитона почитали как образцы свободы, потому что умели любить, потому что могли полюбить по взаимному согласию и потому что умерли за любовь. Когда афиняне вернули себе власть над городом, они заново воздвигли их статую. Афинский государственный деятель Перикл призывал афинян «взирать на Афины и стать их возлюбленными»[78]. Это напоминало всем: тиранию побеждают не одним сокрушительным ударом — её подтачивает то единственное, что тирану недоступно, любовь. Для афинян эта любовь была — по крайней мере поначалу — по самой своей сути и неизменно любовью одного мужчины к другому. Это была квир-любовь.

На южном склоне Акрополя, высочайшего афинского холма, в земле выдолблены любопытные руины. Ступени, вырубленные в скале, открывают очертания поднимающихся рядов сидений, которые расходятся веером от небольшой круглой мраморной площадки. Стоять здесь и смотреть вверх на возвышающийся акрополь спустя примерно 2500 лет — значит стоять на месте, где родилась современная драма, какой мы её знаем. Любое представление, от оперы до ночного телевидения, считает своим предком высеченную в камне географию этого греческого склона.

Именно сюда закалённый ветеран Персидских войн, родившийся, как полагают, в правление Гиппия, пришёл ставить свои трагедии. Звали его Эсхил. Эсхил был искусным новатором, и, как мы думаем, написал до 90 пьес, хотя сохранилась лишь малая горстка. Самое известное у него — то, как в «Орестее» показан круговорот горя, безумия и насилия, разрывающий знатные дома.

Конец Эсхила был таков: орёл уронил ему на лысую голову черепаху и убил несчастного гения наповал. Драма обязана Эсхилу не меньше, чем Феспиду. Именно Эсхил реформировал музыкальное сопровождение пьес, установил правила о числе актёров на сцене и создавал вечные трагедии, которые ставятся по сей день. И он же, примерно между 470 и 450 годами до н. э., поставил спектакль, замечательный в истории квир-театра.

История любви Ахилла и Патрокла была, как мы уже видели, лишь слегка прикрыта Гомером: единственные намёки в тексте — безутешное горе Ахилла и совет его собственной матери найти после смерти Патрокла другого возлюбленного. Но афинянам этого было более чем достаточно: они нисколько не сомневались, что Ахилл и Патрокл — одни из величайших трагических влюблённых в истории. Ходил даже слух, что прах Ахилла и Патрокла лежит в одной могиле. Древнегреческие библиотекари объясняли, что если бы Гомер правдиво описал отношения между Ахиллом и Патроклом, это было бы не prepon, то есть не «прилично»[79], но Эсхила это, по-видимому, не смущало.

Эсхил — суровый, с косматой бородой ветеран, ставший драматургом, — поставил пьесу под названием «Мирмидо́няне», в средоточии которой — смерть Патрокла. Название пошло от отряда бойцов, присягнувших Ахиллу. Иногда их изображают в чёрных доспехах. Жаждущие битвы мирмидоняне вынуждены были сидеть и ждать у великих греческих кораблей, пришвартованных в глубоких рвах в песке, пока Ахилл отказывался сражаться. Когда они вернулись в бой, одного вида этого отборного отряда, перемахивающего через троянский частокол и кидающегося на врага, хватало, чтобы даже самые стойкие воины повернули и в ужасе бежали. «Мирмидоняне» сохранились лишь во фрагментах, но этих фрагментов вполне достаточно, чтобы восстановить события пьесы.

Череда послов переступает порог хижины Ахилла. Они видят, как он сидит внутри, лениво перебирая струны лиры и напевая Патроклу. Они умоляют его вернуться в бой, но Ахилл — разгневанный на царя Агамемнона — упрямо отказывается. Агамемнон грозит, что его побьют камнями. Ахилл приходит в ярость. После всего, что он сделал для греческого войска, они привяжут его к столбу и забросают камнями?

Поздней ночью греков застаёт врасплох внезапная атака. Троянцы поджигают весь греческий флот. На бортах древних кораблей часто крепили восковые фигурки, и восковой петушок на одном из греческих судов плавится и стекает по носу. Послы снова возвращаются, чтобы умолять Ахилла о помощи. Он отказывает. Тут-то Патрокл и не выдерживает и мчится в бой в доспехах Ахилла — и его убивают.

После смерти призрак Патрокла возвращается, чтобы поговорить с Ахиллом, — он в ярости на великого воина за то, что тот бросил его и войско. Говорит он так, что воображению остаётся немного:

Призрак Патрокла напоминает Ахиллу о любви, что была между ними, — и телесной, и душевной. Ахилл безутешен. В одной знаменитой строке он говорит другому воину: «Жалей живых, а не мёртвых, Антилох. Всё, что у меня было, ушло»[81]. И, в отличие от Аристогитона, он не был рядом с возлюбленным в его последние минуты. Как говорит сам Ахилл: «Есть у африканцев такая притча: однажды орла, парившего в небе, поразила стрела. Увидев, что стрела сделана из орлиных перьев, он сказал: „Вот и встречаю я свой конец — не от чужой руки, а от собственной“»[82]. Ахилл оплакивает трагедию, которую навлёк на себя сам: Патрокл погиб из-за его собственного бездействия.

Удивительно, с нашей точки зрения, что эта история разыгрывалась на афинской сцене перед тысячами зрителей. Эсхил даже выводит сцену, где Ахилл совокупляется с мёртвым телом возлюбленного[83], но раз пьесу поставили, значит, такой сюжет непристойным не считали. За пьесу, оскорбившую общественные нравы, наказывали сурово: драматург Фриних был оштрафован за пьесу о взятии Милета в 490-е годы до н. э. Эсхил, судя по всему, не подвергся ни штрафу, ни бесчестью. Терпимость (и даже прославление) однополой любви пока была в безопасности. Правда, датировать постановку этой пьесы трудно. Считается, что она была сыграна где-то между 470 и 456 годами до н. э. (то есть уже после персидского вторжения)[84].

В древнем мире не было ни журналов, ни интернета. Зато были вазы. Казалось бы, керамика — не самый очевидный носитель порнографии, но у Афин была процветающая экспортная отрасль, отправлявшая изображения за море, на территорию современной Италии, где этруски с особым воодушевлением скупали эти вазы. У Этрурии и её жителей были необычные отношения с сексуальностью: в отличие от всего остального древнего мира, супружеский секс у них прославлялся, и этруски сами создавали и покупали искусство, откровенно изображавшее страстный секс между мужем и женой[85].

По-настоящему эта отрасль развернулась в VI веке до н. э. Один прославленный художник, известный ныне как Аффектер, изображал мужчин в разных стадиях раздетости. На одной афинской вазе, выкопанной в итальянском Вульчи, изображены двое обнажённых мужчин постарше. Один играет на дудке, а перед ним стоит второй и выразительно указывает на собственный зад, оглядываясь на музыканта с выражением застывшей мольбы на лице. На других чашах — безбородые пары помоложе; они касаются друг друга, и каждый держит пенис другого. На одной вазе мужчина стоит позади возлюбленного и с вожделением тянется пальцем к его заду. Ваза, найденная в Орвието, показывает ещё более откровенную сцену: четверо мужчин терпеливо стоят в очереди, дожидаясь, когда придёт их черёд заняться сексом с другим, лежащим ничком на земле.

Этот вазовый порнопромысел говорит нам, что та пора человеческой истории была на удивление терпима к однополому влечению и крайне им занята. Вместе с такими пьесами, как «Мирмидоняне», складывается картина культуры, где квир-образы и квир-сюжеты были в ходу. Но к 450 году до н. э. производство гей-порноваз почти прекратилось[86]. Это был тревожный знак.

Среди пепла Греко-персидских войн афиняне увидели возможность. Они сплотили вокруг себя множество городов-государств поменьше и островов, образовав Делосский союз, названный так по острову Делос, где союз был скреплён клятвой у священного святилища мускулистого бога музыки Аполлона. Члены союза вносили деньги в общую казну, которая должна была пойти на вооружение для взаимной обороны. Несколько лет эта казна хранилась на Делосе, где её тщательно охраняла особая группа жрецов. К несчастью для жрецов, по мере того как персидская угроза отступала, у Афин начали появляться иные планы.

Казну перевезли с острова Делос в Афины, которые, по мнению афинян, нуждались в небольшом украшательстве. Они давно лелеяли мечту об оплачиваемой регулярной армии и мраморном храме с огромной бронзовой статуей Афины. По сути, это постоянное войско образовало новый класс свободных людей, у которых завелись свободные деньги. Для афинских мужчин из нижних слоёв среднего класса война за границей — мелкие стычки с крестьянами из соседних деревень — была невероятно прибыльным делом.

Мы примерно знаем, насколько прибыльной. Эти солдаты получали около одной драхмы в день[87], но прокормить семью стоило значительно меньше — один обол в день (около одной шестой драхмы). Значит, у немалой части свободных афинян вдруг завелись лишние деньги. Многие граждане теперь могли позволить себе предметы роскоши. Но не только солдаты неожиданно оказались завалены такими богатствами. Ремесленники и рабочие, строившие все новые афинские памятники — от мраморов Парфенона до театра Диониса для городских Дионисий, — получали сходную плату. Афины сделали то же, что в 1930-е сделает нацистская Германия: дали гражданам отлично оплачиваемую работу — стройки и постоянное войско, — а немалую часть населения при этом держали в рабстве. Этот приток денег избавил тех, кому посчастливилось быть афинскими гражданами, от необходимости возделывать землю, тогда как для многочисленных рабов жизнь, по сути, осталась прежней.

Многие из этого нового среднего класса скупали фермы и землю на территории вокруг Афин, называемой Аттикой. Обзаводились хозяйством. Появились деньги на безделушки. Открывались винные лавки. Тратиться на удовольствия могли теперь не только сверхбогачи. Прежде греки косо смотрели на всякий показ богатства[88], не клали в могилы дорогих вещей. Теперь всё стало меняться.

Разумеется, все эти деньги делали богатых ещё богаче. Как и прежде, они держали бедноту и средний класс от бунта тем, что оплачивали всё более пышные стройки и художества. Это стало настолько распространённым, что родилось слово: leitourgia. Leitourgiai (множественное число от leitourgia) были списком дел, которые надо было оплатить: знать просили вносить деньги вместо налогов. Свои любимые статьи расходов у неё, разумеется, были. Например, молодой аристократ по имени Перикл оплатил Эсхилу постановку пьесы о поражении врагов греков — «Персов». А менее удачливым аристократам приходилось, ворча, платить за военные корабли. Надо полагать, военный корабль был менее привлекателен, чем театр, потому что театры, в отличие от кораблей, не имели обыкновения тонуть. Весь смысл этих пышных трат был в том, чтобы народ видел вашу щедрость, запечатлённую в мраморе, или гулял на широкую ногу за ваш счёт.

Однако по мере того, как век клонился к закату, аристократы всё чаще уступали. Появилось новое поколение сверхбогачей, всего добившихся самостоятельно. Их родители начинали с небольшого дела, а потом стали вывозить товар за широкие тёмно-синие моря. Скоро денег у них стало столько, что многим аристократам было не угнаться. К несчастью для бедных, эти самородки оказались куда прижимистее. Они и вовсе возмущались, что должны хоть что-то вносить.

Клеон, сын Клеэнета, по общему мнению, был безобразен и внешне, и нравом. Клеон принадлежал к афинским нуворишам. Начинал он кожевником — вероятно, тем же ремеслом кормился и его отец. Он также был одарённым оратором, способным подстрекать толпу. В то время Афины были полноценной демократией — пожалуй, более демократичной в чистом виде, чем что бы то ни было в нынешнем мире. Но к этому времени из народного собрания были устранены почти все сдержки и противовесы[89]. Тысячи афинских граждан, собиравшиеся для обсуждения предложений и принятия решений по ключевым государственным делам, были немногим лучше разнузданной толпы. Клеон был в своей стихии.

Говорили, что, впервые заняв должность, Клеон оборвал связи со всеми друзьями, чтобы никогда не ставить их выше города[90]. К тому времени, как влияние Клеона достигло пика, Афины были глубоко втянуты в затяжную войну со Спартой. Перед лицом персидской угрозы Спарта и Афины были когда-то осторожными союзниками, а теперь ссорились без передышки. Каждое лето, в древнегреческий боевой сезон, неизменно вспыхивали стычки. Именно в разгар этой войны один остров, Митилена, решил — крайне неосмотрительно — восстать.

В 428 году до н. э. небольшой островной город Митилена, расположенный на Лесбосе в восточной части Эгейского моря, порвал с Афинами. Митилена была не демократией, а небольшой олигархией и всегда чувствовала себя несколько чуждой афинскому взгляду на мир. В 428 году митиленцы отправили посольство к спартанцам с просьбой о помощи. Сказать, что Афины были недовольны, — значит ничего не сказать.

В спорах о Митилене[91] Клеон поднялся с места. Обращаясь к своей влиятельной партии самородков, он сказал то, что знакомо нам и сегодня. «Афиняне, недостаток учёности, если ему сопутствует самообладание, полезнее, чем учёное правление с излишеством. Те [из нас], кто менее родовиты, могут управлять домом государства куда лучше, чем они!»[92] Пусть у знати, говорит Клеон, будут её степени и умные идеи, но по-настоящему знают, как управлять государством, только те из нас, кто пробился сам, без всей этой мудрёной учёности. Ум и академические успехи не нужны, бесполезны и, что ещё хуже, выдают склонность к излишеству.

Клеон ратовал за полное уничтожение Митилены и её жителей. Иными словами, он ратовал за геноцид. Разжигая толпу, он предлагал отправить афинский отряд, чтобы перебить мужчин, женщин и детей острова. Массовая резня, утверждал он, — единственный способ показать митиленцам, что постигает гордость и высокомерие. Клеон победил. Огромный военный корабль отплыл, чтобы предать мечу всех жителей Митилены. Лишь на второй день, когда афиняне сошлись снова, более разумная сторона убедила слушателей смягчиться. Вдогонку послали второе судно, побыстрее. Оно прибыло как раз вовремя, чтобы остановить бойню.

Клеон в конечном счёте верил в одну политическую проповедь: самообладание. Он убедил себя и своих последователей, что именно так он получил своё огромное богатство; его умелое управление домашними финансами распространялось и на все прочие его занятия в жизни. Глагол, который он использовал в дебатах о Митилене, описывая, как «менее родовитые могут управлять домом государства куда лучше», — oikousi, от которого в конечном счёте происходит современное слово «экономика». Сравнение государственных дел с домашней бухгалтерией было изобретено не на Западе XX века. Ему по меньшей мере 2500 лет. Но — как и в случае с Маргарет Тэтчер и Рональдом Рейганом — этот популистский взгляд на мир как на домашнее хозяйство обернулся катастрофой для квир-людей древних Афин.

Первую зацепку о том, как он себя вёл, мы находим в сатирической пьесе Аристофана — тот уж точно поклонником Клеона не был. В гневной тираде о неблагодарности Афин за его гениальность Клеон, главный герой, говорит: «Я положил конец binoumenoi, когда уничтожил Гритта!»[93]

Слово binoumenoi происходит от глагола bineo, который означает «я трахаю», но стоит оно в пассивном залоге. По-английски оно означает что-то вроде «мужчины, которых трахают»; греческому, как всегда, удаётся уместить целую фразу в одно ёмкое словцо. Клеон — в этой пьесе — хвастается тем, что положил конец группе мужчин, которым нравилось, когда их трахают. Он идёт дальше; он описывает удовольствие от уничтожения некоего Гритта. Глагол, который он использует, означает «полностью истребить», «стереть с лица земли», «абсолютно изгладить». Но кем был этот Гритт?

К счастью, одна группа древних греков имела обыкновение писать на полях пьес пояснения — растолковывать смысл подробнее. Эти невероятно полезные исторические комментарии трудно использовать: они настолько обширны, что на английский их никто никогда не переводил. Они называются схолии. И вот как раз к этой строке один древнегреческий схолиаст написал схолию (единственное число от слова схолии). Он сообщил: «Среди многих мужчин, которых оклеветали за однополую связь, был Гритт. Человек, который из-за своей женоподобности и склонности к наслаждениям проводил всё время среди мужской компании… Клеон-демагог приговорил его к смерти в наказание»[94]. Итак, где-то в 420-х годах до н. э. Афины показательно наказали этого человека, Гритта. Он погиб за то, что спал с мужчинами[95].

Не случайно квир-любовь в Афинах стали демонизировать примерно тогда же, когда набирала популярность политика самообладания. Геи стали воплощением порочной невоздержанности. Афины пали. За каких-то сто лет город, известный своими прекрасными порнографическими сосудами, город, где тысячи людей наслаждались пьесами и историями о силе однополой любви, дошёл до этого — до казни человека, чьё единственное преступление, судя по всему, было в том, что он спал с мужчинами.

К этому времени стремительный рост имущественного неравенства и привёл к политике самообладания. Клеон доказывал, что народ лучше элиты с её заумными теориями, изысканными винами и роскошными пирами. Беда в том, что большинство слушателей Клеона, вероятно, и сами не прочь были потратить честно заработанные деньги на хорошее импортное вино. Все они мечтали получить и земельные поместья, и роскошные, расточительные дома сверхбогачей. Поэтому Клеон нашёл для своих обличений расточительство иного рода.

Кого же и бить, как не геев? Однополый секс был символом выхода за границы самообладания, символом расточительства и излишества. Хуже того, анальный секс всё чаще воспринимался как нечто неотделимое от театра военных действий и насилия над вражескими солдатами. И ещё одно удобство: такое влечение неотъемлемо лишь для очень малой части людей. Мишень идеальная. Впервые в известной нам истории Афин мужчин казнили за однополый секс.

В Древней Греции — а позже и в Риме — быть andreios, то есть «мужественным», значило быть совершенным. Это значило достичь высшего идеала красоты. Во многом поэтому греческие статуи мужчин были, как правило, обнажёнными, тогда как женщин изображали под покрывалом или в одежде. С другой стороны, женщины считались существами низшими. Правда, тут всё запутывало древнегреческое образование. Женщин не пускали в гимнасии, не допускали к большинству — если не ко всем — телесных упражнений и ко всякому серьёзному учению. Всегда следует остерегаться обобщающих правил, и, разумеется, бывали исключения — например, прославленная Аспасия, которая, как говорили, повлияла на молодого Сократа[96]. Но в целом считалось, что обычная женщина гораздо слабее обычного мужчины — и телом, и умом.

Речь не о том, что женщины считались низшей и отдельной категорией человеческих существ, а о том, что женственность считалась низшей формой мужественности. Гендер был шкалой: мужественные, воинственные и прекрасные мужчины стояли на вершине, ниже — менее почтенные мужчины, а ещё ниже — женщины. Древнегреческая философия и медицина допускали, что мужчины и женщины, и доминирующие, и подчинённые, могли двигаться по этой шкале вверх и вниз и, говоря по-нашему, менять гендер. Но из этого представления о гендере как о шкале, а не о паре противоположностей, в едва народившейся древнегреческой медицине вышли довольно странные мысли. Гиппократ, вероятно, был первым врачом на Западе, применившим к врачеванию нечто вроде научного метода. Но в вопросах мужественности он был так же странен, как и его соотечественники. Он утверждал, что пенис может сморщиться и втянуться внутрь тела, оставив на его месте влагалище.

Есть небольшой город на острове Фест, где жила женщина по имени Галатея[97]. Легенда гласила, что её муж Лампр велел ей бросить любого младенца женского пола, которого она родит. Девочку следовало унести на склон горы и оставить волкам. Галатея забеременела, и по мере того как рос её живот, рос и её страх. Она родила в полной тайне. Совсем одна и в ужасе, она прижимала к себе ребёнка. Это была девочка. Она с трудом поднялась и поклялась, что будет лгать и делать вид, будто её малышка на самом деле мальчик.

Шли годы. Галатея одевала дочь в мужскую одежду, и та играла и упражнялась, как подобает юноше. Но со временем у Лампра зародились подозрения. Оцепенев от ужаса, Галатея взяла ребёнка и укрылась в соседнем храме. Под высокими сводами она умоляла богиню Лето спасти её девочку. Богиня вняла мольбе. Девочка чудесным образом превратилась в мальчика. Эта история говорит об искренней вере древних греков в то, что девочки могут превращаться в мальчиков, и наоборот. Мужчине, если он был недостаточно мужествен, открыт был путь превратиться в женщину. На языке древних греков они могли соскользнуть вниз по спектру; могли стать низшими. Эта история говорит и о совсем ином отношении к трансперсонам в древнем мире. Мысль об изменчивости гендера грекам была хорошо знакома: гендер был для них не жёсткой парой ячеек, а скользящей шкалой. Однако мужское начало они по-прежнему считали вершиной этой шкалы, а всё остальное — несовершенным и пугающим.

Кроме того, древнегреческие врачи твёрдо верили, что сексуально распущены женщины, а не мужчины. Поэтому греческая скульптура всегда изображает пенис вялым. Настоящий, мужественный древний грек должен был быть воздержан в сексе. И здесь самообладание всегда было на виду.

Мужчин, выступавших в пассивной роли в сексе, считали женственными, и, по мнению таких врачей, как Гиппократ, им грозила опасность даже превратиться в женщин. В одном медицинском трактате Гиппократ разбирает случай скифов. Скифы славились как народ лучников; более того, их нанимали в Афинах как своего рода полицию, с приказом стрелять в правонарушителей без предупреждения. Гиппократ говорит, что они жили во влажном, сыром климате, из-за чего в них было меньше огня, составляющего мужественность. Это делало их слабыми и женоподобными. Частью аргумента Клеона против Гритта было то, что тот тоже был «влажным», то есть жеманным или слабым[98]. Считалось, что настоящий мужчина — «сухой» и способен совладать с блуждающими желаниями, вызванными влагой, которой особенно подвержены женщины, нижние (мужчины, предпочитающие пассивную роль в однополом сексе) и скифы. Антигейская проповедь Клеона и его одержимость самообладанием показывают, как квирфобией карали тех, кого считали распущенными. Секс стал преступлением, и за него можно было поплатиться жизнью.

Одним из величайших драматургов древних Афин был человек по имени Еврипид. Современники шутили, что он — сын зеленщика из среднего сословия, хотя многие антиковеды считают, что он происходил из знатной семьи. Поздние греки рассказывают, что Еврипид был женат, но брак с женщиной не приносил ему радости. В отличие от своих предшественников-драматургов, он не был благородным воином. Сегодня мы назвали бы его книжником — война интересовала его куда меньше, чем философия и сложные теории. Наиболее известна его «Медея» — история колдуньи и полубогини Медеи, которая убивает собственных детей, чтобы отомстить мужу; возможно, на этот сюжет Еврипида вдохновили его собственные непростые отношения с женой[99].

Другие пьесы Еврипида разбирали сексуальность ещё тоньше и подробнее, чем Эсхил почти полувеком раньше. В «Ипполите» юноша, воздерживающийся от секса, принимает насильственную смерть по козням богов. И «Электра», и «Орест» вглядываются в любовь Ореста и его (юного) друга Пилада. Еврипид также обработал миф о Лае — о том, как царь Лай изнасиловал сына царя Писы Хрисиппа, — в пьесе, от которой уцелели лишь фрагменты.

Особый интерес Еврипида к квир-любви имеет и автобиографические причины. Поздний источник сообщает, что Еврипид и Агафон, прославленный трагический поэт, чьи сочинения утрачены, возможно, состояли в любовной связи при македонском дворе, когда Агафону было сорок[100]. В том же анекдоте говорится, что, увидев это, Архелай удивился: он ожидал, что Еврипида привлекают только юноши, но Еврипид ответил: «прекрасна не только весна, но и осень»[101]. Агафон, безусловно, состоял в прочных отношениях с мужчиной по имени Павсаний, но все трое оставались друзьями на всю жизнь. К несчастью, в Афинах Агафон стал мишенью для публичных унижений.

В пьесе острого на язык Аристофана «Женщины на празднике Фесмофорий» Агафон появляется переодетым в женщину. Нам говорят, что он ходит, как продажная женщина, виляя задом, будто зазывая кого-то переспать с ним[102]. Аристофан был известен тем, что в своих пьесах постоянно высмеивал политических деятелей, но обычно давал им едва замаскированные псевдонимы. А вот Агафона он не прикрывал никогда.

Чем дальше шла писательская судьба Аристофана, тем, кажется, труднее ему было поставить пьесу без мимоходом брошенной угрозы однополого насилия[103]. Он нападал на политических врагов за их любовь принимать член[104]. Он оглядывается на те времена в прошлом Афин, когда мужчины могли свободно любить других мужчин, не подвергаясь за это наказанию или насмешкам, и смеётся:

Здесь Аристофан шутит о хищных мужчинах постарше, отчаянно жаждущих увидеть ягодицы юношей на песке. В другой пьесе он описывает пару мужчин — Писфетера и Эвельпида, — которые бегут из Афин, чтобы основать идеальный город. Эвельпид описывает, какой именно город он хотел бы основать:

Аристофан изображает квир-желание как нечто хищническое, отпуская дешёвые шутки о мнимых извращениях гомосексуалов постарше. Вот на этом фоне Агафон и пытался мирно жить в Афинах со своим давним возлюбленным Павсанием. В платоновском «Пире» они описаны как живущие вместе и глубоко влюблённые друг в друга.

Когда век клонился к закату, эти трое квир-мужчин в центре афинской культурной жизни — Агафон, Павсаний и Еврипид — собрали вещи и покинули Афины[107]. Они отправились на север, пересекли границу Аттики и оказались в набиравшем силу царстве — Македонии. Позвал их царь Архелай: он предложил им хорошие деньги за то, чтобы они жили при дворе и там сочиняли. Архелай, царь процветающего, богатого народа, относился к однополому влечению значительно спокойнее, чем афинские политики[108]. Он радушно принимал квир-художников и поэтов из многих греческих государств, куда более суровых, и со временем Македония стала местом квир-легенд. Рассказы о её бурных секс-вечеринках и распутном поведении правящей элиты доходили до афинян, которые брезгливо воротили нос. Но никакая сила на земле не могла остановить могучий подъём Македонии, которая тигром надвигалась на Афины, снова съёжившиеся в тенях Пелопоннеса.

Одним из беженцев-гомосексуалов в Македонии был эпический поэт Херил Самосский. Античный текст сообщает, что некогда он был возлюбленным историка Геродота, который сделал Херила своим paidika (ещё один термин, близкородственный pais, обозначающий однополого возлюбленного)[109]. Как мы видели ранее, это означает, что Херил был в этих отношениях принимающей стороной. Тот же текст сообщает, что Херил так и не вернулся в Афины и умер в Македонии, как Агафон и Еврипид. Даже великого философа Сократа приглашали в Македонию, но он, к несчастью, предпочёл остаться в Афинах — где впоследствии был отдан под суд и казнён за «развращение юношества».

Афины, ещё недавно самый могущественный город в округе, быстро превращались в захолустье. Город потерял столько мужчин в затяжной кровавой войне со Спартой, известной как Пелопоннесская война, что афинянам пришлось обратиться за помощью к собственным рабам[110]. Рабам пообещали: если они просто на время забудут о жестоком обращении и станут сражаться за своих угнетателей, то смогут стать вольноотпущенниками (без денег, без земли и почти без избирательных прав)[111].

Небольшое число рабов всё же согласилось на эти условия, и в битве при Аргинусских островах в 406 г. до н. э. они взялись за вёсла и заняли большие деревянные скамьи боевых кораблей, заполнив бреши там, где не хватало граждан. Неожиданно эти необученные рабы одержали победу над спартанцами — и всё же сама битва считалась колоссальной неудачей. Внезапная буря позволила побеждённым спартанцам бежать и помешала афинянам спасти собственных моряков. Многие погибли, и хотя военачальники сумели благополучно вернуться в Афины, тела, выброшенные на берег после боя, так и остались гнить.

А в Афинах народ пришёл в ужас, узнав, что стратеги бросили своих моряков. Популистское крыло во главе с человеком по имени Ферамен явилось в законодательное собрание с обритыми головами, в чёрных одеждах[112]. Они заявляли, что носят траур по афинским погибшим, которых следовало доставить на родину и похоронить со всеми подобающими обрядами. Ферамен настаивал, что стратеги должны ответить за свою неудачу.

Их обезглавили. Этот своеобразный способ поднять боевой дух, как нетрудно догадаться, дал скверные плоды. Вскоре после Аргинусских островов Афины проиграли войну со Спартой. На время они даже утратили демократию полностью. Если вспомнить, что эта демократия питала пристрастие к показательным процессам и казням, потеря, пожалуй, невелика. Однако олигархия, которую установили спартанцы, продержалась всего около года, после чего афиняне успешно свергли её и торжествующе вернулись к власти толпы.

Македония, напротив, была на подъёме. Македония выиграла от упадка Афин в последние годы Пелопоннесской войны и от афинских нападок на квир-сообщество. Последняя пьеса Еврипида, «Вакханки», — это приговор гомофобной политике самообладания, охватившей его старый дом.

«Вакханки» начинаются с того, что среди смертных появляется бог. Он бог единения, секса, вина, театра; он бог природы и роста — он противоположность всему обособленному[113]. Его зовут Дионис, и он направляется в Фивы. Фивами, однако, правит тиран по имени Пенфей. Это молодой, честолюбивый царь, который любой ценой хочет славы себе и своей власти и отказывается верить, что Дионис — настоящий бог. Дионис для него слишком чужеземный и изнеженный: женственное лицо, длинные волосы, одежды, благовония. Подобно афинским политикам времён Еврипида, Пенфей — образец самообладания и мужественности: как может быть, чтобы бог, существо, стоящее даже выше царя, оказался настолько женственным?

Дионис, понятное дело, оскорблён Пенфеем. Он поднимает своих сторонниц среди женщин города, и те присоединяются к его обрядам в вакхическом исступлении. Опьянённые вином, а возможно, и зельями[114], фиванские женщины убегают в холмы, чтобы участвовать в нездешних коллективных ритуалах. Они бросают вызов мужьям, забывают о долге перед домочадцами и отдаются мужчинам на открытых скалах под пихтами. Разъярённый Пенфей бросает Диониса в темницу. Но бог вызывает землетрясение, вырывается на свободу и возвращается к своим последователям.

Пенфею любопытно: этот бог, кажется, опровергает все его представления о том, что делает мужчину сильным и могущественным. И он идёт на склон горы подглядывать за Дионисом. Он взбирается на дерево, чтобы наблюдать за последователями сверху. Ему открываются чудеса: женщины извлекают молоко из земли и гнут деревья в невозможные положения. Но его замечают. Вакханки стаскивают его с дерева, где он прячется, и его собственная мать Агава разрывает его на части. Остальные женщины тоже присоединяются: они рвут его плоть, отрывают конечности и отсекают голову. В этом хаосе вся правящая семья Фив буквально разрывает себя на части.

Мы не видим кровавого конца Пенфея. На сцену выходит вестник и в мрачных подробностях сообщает о его гибели. Вестник в греческой трагедии — персонаж «типовой», то есть он есть почти в каждой античной трагедии. Именно вестник рассказывает нам, как Эдип выколол себе глаза; как Геракл заживо сгорел от отравленного плаща, который прислала ему жена; как Медея погубила царевну Главку. Эти события не показывали на сцене — не из нежелания демонстрировать кровь: большинство зрителей так или иначе успели поучаствовать в театре военных действий, — а потому, что ужас ради самого ужаса не имел смысла в античной драме. Насилие было неизбежной чертой повседневной жизни. Вестник был нужен, чтобы истолковать эти убийства и увечья зрителю, объяснить, почему они случились и как их можно избежать. Он говорит:

Вестник — с горькой усмешкой — говорит: как ни гнушался Пенфей секса, переодеваний, вина и обрядовых празднеств, конец его всё равно был жалок, потому что не хватило «благоразумия». Слова о «благоразумном уме» указывают на срединный путь между жёстко контролируемой мужественностью и неистовыми излишествами пьяных вакхических оргий. В более ранней речи вестник восхваляет лёгкое наслаждение прекрасными сторонами жизни:

Еврипид признаёт, что самодисциплина может быть прекрасной. Но он замечает и проблему: самообладание может стать чрезмерным. Отрицать всякое наслаждение и пытаться контролировать всё подряд — значит лишь раздирать себя на части.

Еврипид так и не увидел «Вакханок» на сцене. Судя по всему, по его же воле пьесу поставили в Афинах только после его смерти[117]. Его желание не выпускать пьесу при жизни отражает ту бурю, что таится в её сердце. Еврипид, квир-человек, доживавший последние годы в изгнании, слишком хорошо знал: поворот общих ценностей к самообладанию совпал с резким падением терпимости к однополой любви. Но в своём сочинении он вообразил мир, где царь, ценящий воздержание превыше всего, наказан за попытку подавить эротические порывы своего народа.

Филипп II Македонский пришёл к власти в возрасте двадцати четырёх лет, в 359 году до н. э.[118] Он никогда не встречал Еврипида и других афинян, бежавших в Македонию, — они умерли за десятилетия до его рождения, — но их культурное наследие при дворе, где он вырос, исчезло далеко не сразу. Филипп был ловким политиком и блестящим полководцем, любимым солдатами и народом. Он непременно шёл в первых рядах войска, подвергая себя смертельной опасности. Уже через несколько лет после восшествия на престол он потерял глаз, бросившись в бой у Мефоны, последнего афинского оплота в Термейском заливе. Однако за грубоватой внешностью царь Македонии скрывал и любовь к более нежной стороне жизни.

В столице Македонии Эгах по сей день сохранились руины огромного, широко раскинувшегося дворца, некогда стоявшего на высокой террасе[119]. Это внушительное сооружение было втрое больше афинского Парфенона. Именно здесь — если верить некоторым античным источникам — обитал царь Македонии[120] в окружении большого отряда юношей, которых называли царскими пажами[121]. Пажей могло быть до восьмидесяти пяти, и все они происходили из влиятельных соседних семей. Неясно, скольких из них держали при дворе чуть ли не заложниками, чтобы родня вела себя смирно, а скольких — ради чести и удовольствия. Со временем, однако, рассказы о том, чем эти мужчины и Филипп занимались в спальне, обросли легендами.

Многое из того, что мы знаем о царских пажах, исходит от древнегреческого историка по имени Феопомп, который жил во времена правления Филиппа и пристально следил за растущим могуществом Македонии. Описания Филиппа и македонской верхушки у Феопомпа дают ценное представление о тамошней жизни, но македонян он в целом не одобрял, и потому читать его надо с изрядной осторожностью. Как и многие в его время, он был скорее ритором, чем тем, кого мы назвали бы современным историком, — иными словами, колумнистом, а не ведущим новостей[122].

Феопомп решительно против всякого, кто, на его взгляд, хорошо проводит время, и в особенности против царей. В целом он не одобрял любого греческого царя, который, как ему казалось, выказывал недостаток самообладания, ибо подобные излишества, как он полагал, привели бы государство к упадку. Напыщенный Феопомп, например, жаловался, что царь Сиракуз Нисаий «носил изысканные одежды, слишком много ел, слишком много пил и предавался возмутительному разврату и с мужчинами, и с женщинами»[123]. Но, как и многие ханжи, Феопомп, похоже, больше всего на свете любил скабрёзные истории. Он также пересказывал историю о проститутке, которую жестоко расчленили жрецы Аполлона. Он обличал фарсальцев (живших на территории современной Фессалии в Греции) как «самых ленивых и самых расточительных» людей[124]. Он часто заявлял, что «переедание и мясная пища отнимают разум и делают душу медлительнее»[125]. Зато он не скупился на восторженные похвалы спартанским царям Агесилаю и Лисандру, которые — по строгому суждению Феопомпа — прожили упорядоченную жизнь.

Именно от Феопомпа мы узнаём, что царские пажи Филиппа были элитными воинами, вероятно, лет двадцати с небольшим, с рельефными торсами; волосы на теле они сбривали. Они сходились с царём всякий раз, как тот требовал, и охотно сходились друг с другом. Говорили даже, что Филипп сохранял за собой законное право сечь пажей, когда считал нужным, — и это право было только у него. С колоритным изяществом Феопомп завершает описание: царские пажи, мол, «были мужеубийцами, но вели себя как мужчины-шлюхи»[126]. К несчастью для Филиппа, этим словам суждено было оказаться слишком верными.

Древний город Олинф сегодня — небольшой археологический памятник в конце извилистой песчаной тропы. Чуть более 2350 лет назад Филипп II осадил его. Его воины разграбили город, сжигая здания и захватывая мужчин, женщин и детей. Все жители Олинфа, включая нескольких афинян, охранявших город, были проданы в рабство. Это стало возмездием за то, что Олинф предал Македонию и искал союза с Афинами. Уничтожение этого небольшого города показывает, с какой жестокостью Филипп был готов обрушиться на любого, кто вставал у него на пути. Но, спалив город дотла, македоняне невольно сохранили для нас картину древнегреческого полиса как раз накануне резкого роста имущественного неравенства.

Всё, что осталось сегодня от Олинфа, — это стены высотой по щиколотку. Но они рассказывают историю о том, как жили его обитатели: стены повторяют остовы домов, и почти все дома устроены одинаково. Мы знаем, что в Олинфе были люди видные (Филипп II обратил их в рабство вместе со всеми остальными), и обычно можно было бы ожидать, что они богаче и живут в домах побольше. Но дома в Олинфе примерно одного размера — значит, и достаток у всех был примерно одинаковый[127]. Судя по всему, когда их строили в середине V века до н. э., это было место сравнительного равенства[128].

В Афинах V века до н. э. обладать частным богатством было не почётно. Не случайно самые удивительные здания, дошедшие до нас от этого времени, — как Парфенон на афинском Акрополе — всё это общественные здания, а не роскошные особняки или царские гробницы. Даже в IV веке до н. э. афиняне хорошо помнили, что их город был сравнительно равным. Афинский политик и государственный деятель Демосфен, современник Филиппа II, в речи о сожжении Олинфа замечает: в прежних поколениях богачи были скромны и щедро жертвовали на общее дело. «Дома Мильтиада и Аристида (прославленных афинских полководцев) были не пышнее, чем у соседей»[129]. Даже о самых могущественных людях прошлого Афин говорили, что они жили в сравнительно обычных домах, похожих на те, что строили в Олинфе, но ко времени Демосфена и Филиппа II это начинало меняться.

На пике своего могущества значительная часть богатства Афин поступала из Лавриона — скалистого выступа за городом, где залегала богатая серебряная руда. Рабов отправляли в рудники, и жилось им там жестоко. Зажатые в крошечных, тёмных, сырых забоях, они часами долбили породу. Афинская экономика строилась на огромной массе порабощённых людей. Они были расходным материалом: если раб умирал, покупали другого. Или захватывали соседний город и обращали в рабство всех его жителей.

Однако, как ни удивительно, кости рабов V века до н. э., найденные при раскопках, говорят о том, что их сравнительно хорошо кормили. Изотопный анализ показывает следы богатой белком пищи с высоким содержанием грубых злаков — признак отличного питания. Их не кормили изысканной едой, но и не морили голодом. Но со временем это начинает меняться. С начала IV века до н. э. качество питания резко падает[130].

Та же картина повторяется почти на всех древних кладбищах Афин. Появляется неравенство в еде. Могилы самых богатых эти изменения в питании не затрагивают: они едят так же, как и всегда. А вот питание бедняков начинает страдать. Община распалась, главной ячейкой общества стали отдельный человек и его домохозяйство. Богачи больше не отдавали храмам деньги на раздачу еды бедным. Богатые становились намного богаче и впервые в афинской истории начали выставлять своё богатство напоказ, а о бедных больше никто не заботился.

В начале V века до н. э., как и в архаической Мегаре, большинство могил в Афинах были одинаковы по размеру и форме. Сто лет спустя картина изменилась. В 409 году до н. э. (примерно за четыре года до того, как Еврипид написал в Македонии «Вакханок») богатый афинянин по имени Диогитон потратил на гробницу брата немыслимые 5000 драхм[131]. Это была огромная сумма, почти четырнадцатилетний заработок воина или искусного ремесленника, — и всё ради одной гробницы. Похороны, возможно, обошлись ещё дороже. Эти пышные захоронения и гробницы — знак того, что неравенство заметно выросло. А еда бедняков, как показывают исследования захоронений, становилась всё скуднее.

Одним гражданам домохозяйство помогало подняться, а других оставляло позади — истощёнными и нищими. Гробница брата Диогитона была частью менявшейся политической картины, на который начинали обращать внимание древние комедиографы. В 388 году до н. э. Аристофан поставил пьесу под названием «Богатство». Человек, которому не слишком везло с деньгами, встречает слепого бога, едва находящего дорогу. Этот бог — Богатство. Приведя Богатство в свой ветхий, скромный домишко, бедный афинянин — его зовут Хремил — пытается исцелить Богатство от слепоты. Тогда, весело замечает он, Богатство снова обретёт зрение и будет распределять все свои деньги справедливее.

Богатство, уложенное на ложе, благосклонно откликается на нежные заботы Кариона, раба Хремила. К нему чудесным образом возвращается зрение, и он видит полуразвалившийся старый дом человека, который так умело и щедро о нём заботился. Он видит нищий люд вокруг и огромные богатства, скопленные богачами, и его охватывает беспокойство. Богатство решает раздать деньги поровну. Для Аристофана это ведёт к хаосу: роскошь запрещают, рабов — к потрясению древних афинян — отпускают на волю, богатая старуха теряет любовника, который спал с ней только ради её денег. Остальные боги в ярости. Новая волна поклонения Богатству лишила их жертвоприношений.

Пьеса даёт важное представление о том, что происходило на заре IV века до н. э. Хотя Аристофан осмеивает идею перераспределения богатств, вся комедия держится на огромном разрыве между богатыми и бедными и на том, что в основе этого разрыва лежат не добродетель и не заслуги, а случай и жадность.

Через пятьдесят лет после того как Диогитон похоронил брата, другой афинянин в 349 году до н. э. потратил на гробницу свыше 12 000 драхм. Хотя она обошлась более чем вдвое дороже гробницы Диогитона, построена она была не ради горячо любимого родственника, а для любовницы. В Афинах, где супружеская измена была больным местом и то и дело разбиралась в судах, это было неслыханно[132]. К середине IV века до н. э. у богатых афинян было столько свободных денег, что они готовы были заплатить за гробницу для любовницы сумму, какую умелый работник зарабатывал за всю жизнь.

Афинский политик Демосфен жил и умер в ту пору, когда могущество Афин угасало, а Македония возвышалась. Безжалостный законник, он уничтожал противников в судах и, много раз выиграв для афинских сверхбогачей, приобрёл огромное влияние. Но этот человек — при всём своём ораторском мастерстве — как известно, избегал афинского гимнасия. По-видимому, он был хитёр на словах и жилист телом.

Чудак-одиночка, он оттачивал своё мастерство суровой самодисциплиной и непрестанной постановкой голоса. Стоя на вершине прибрежного утёса, он кричал так, чтобы его можно было расслышать сквозь грохот волн, разбивающихся о камни. Дома он каждый день упражнялся, набрав в рот камешки. Он даже отказывался пить вино, довольствуясь водой. В отличие от большинства афинян, он почти не имел частных наставников и всю жизнь оставался самоучкой. Это тоже ложилось в его рассказ о себе: пока другие мужчины сорили деньгами, он был умерен и бережлив[133].

На общественном поприще у Демосфена был злейший враг — оратор по имени Эсхин. Эсхин был хорошо сложен — в отличие от Демосфена — и кудряв. Они с Демосфеном рассорились из-за разных взглядов на Македонию. После того как Филипп II разорил Олинф, напрямую угрожая афинской территории, Эсхина отправили послом на переговоры. Встретившись с Филиппом, разделив с ним хлеб и вернувшись домой, Эсхин поднялся в афинском народном собрании и заявил, что Филипп II — такой же грек, как и они. Он выступал за мир между двумя враждующими государствами и за то, чтобы Афины протянули Македонии руку дружбы. Он убеждал тысячи афинян, собравшихся в собрании, не противостоять Македонии, а объединиться с ней. Демосфен, помня о беспощадном насилии, которое Филипп только что обрушил на афинских союзников, был в ярости. И он был глубоко убеждён, что Афины во всём превосходят Македонию. Он считал афинян более культурными, более суровыми, более выносливыми и более мужественными, чем македоняне.

Ни один оратор не был столь выдающимся, как Демосфен: он обладал острым даром слова, и Эсхин не мог с ним сравниться. Он подал на Эсхина в суд, чтобы того изгнали из города, утверждая, что его дружеские отношения с Филиппом были непростительным предательством Афин. И — поворот вроде бы неожиданный — обвинил Эсхина в том, что тот делал Филиппу минет.

Эсхин нанёс ответный удар и, в свою очередь, разнёс в пух и прах репутацию Демосфена. Он обвинил его в том, что тот брал дорогих клиентов и продавал себя за деньги. Демосфен, по словам Эсхина, был не более чем сексуальным рабом, kinaidos, с грязным телом (обвинение в kinaidia, которое Клеон выдвинул против Гритта и других геев)[134]. Он высмеивал шепелявость Демосфена, намекая, что это признак того, что тот любит делать минет. Он описывал ораторский стиль Демосфена так, будто тот жеманно выделывал пируэты по залу суда[135]. Под конец Эсхин обвинил Демосфена в том, что тот «делает из себя мальчика» (paidopoiia)[136].

Демосфен ответил тем же. Он безжалостно высмеял род Эсхина и то, что тот когда-то учился на актёра. Демосфен изобразил это как изнеженность и выдвинул эвфемистичное обвинение в том, что Эсхин любил продавать своё тело, и особенно свой рот, за деньги. И Демосфен, и Эсхин разжигали гомофобные предрассудки афинских слушателей, чтобы уничтожить друг друга, — предрассудки, глубоко укоренившиеся со времён популистской политики Клеона почти столетием ранее.

Нападки могут показаться ребяческими, но эти политические споры знаменуют ещё один коренной перелом в отношении к однополой любви и сексу в Афинах. За триста лет до этого законодатель Солон публично восхвалял прелести тел мальчиков, а афинская керамика прославляла однополую любовь и секс. За сто лет до этого ставились пьесы, прославлявшие жизнь квир-героев, таких как Ахилл и Патрокл. Теперь же два политика сцепились, как львы, и осыпали друг друга гомофобными оскорблениями. И они использовали гомосексуальность как оружие, потому что это работало[137].

У Эсхина в рукаве было припасено кое-что похуже. Когда один из друзей Демосфена, Тимарх, тоже начал нападать на Эсхина за примиренчество с Филиппом Македонским, Эсхин нанёс жёсткий ответный удар. В юности, говорил Эсхин, Тимарх получал деньги за секс с мужчинами в доме знаменитого врача (которого забавно звали Эвтидик). Кроме того, Эсхин утверждал, что многие другие мужчины платили за услуги Тимарха, в частности человек по имени Мисгол, устраивавший роскошные пиры с флейтистками и огромным количеством выпивки.

Как бы весело ни звучали эти пирушки, Эсхина они совсем не позабавили. Он дал понять, что поступок Тимарха был незаконным. Неясно, какой закон, по его мнению, нарушил Тимарх — вступил ли он в связь с мужчинами или получал плату за секс[138], — но сама эта неясность в законе о гомосексуальности показательна. Тимарх был изгнан из города Афин.

Ославив Тимарха за его будто бы прошлое дорогого мужчины-проститутки, Эсхин всё же говорил, что гомосексуальность может быть благородной. Он утверждал, что в старые времена гимнасий был подобающим и правильным местом для однополой любви и что любовь благородных афинских героев Аристогитона и Гармодия свергла тирана. Он восхвалял «благородные» стороны однополой любви, дозволенные в Афинах: «С одной стороны, есть желанные мужчины, которые проявляют самообладание, а с другой — те, кто вредит самим себе»[139]. Тимарху было можно быть красивым, ему было можно быть геем, но поддаваться желанию ему было нельзя ни в коем случае.

В Афинах рождалась новая идеология. Однополое влечение признавали чем-то, что некоторые люди испытывают, но поддаваться ему считалось неблагоразумным. Эсхин утверждал, что квир-секс — это зло, но любящие, целомудренные, наставнические отношения приемлемы. Если гомосексуальность обесцветить, лишив всякой интимности, и мыслить её исключительно как почти духовную связь, с ней можно было мириться. Боль, которую это учение причинило квир-людям древних Афин — народу, внёсшему вклад в поэзию города, его законы и установление его демократии, — и по сей день оставляет свой пагубный след. Квир-людям до сих пор говорят сдерживать свои желания; и на работе, и в личной жизни от нас требуют не выказывать гомосексуальности. Религии требуют нашего целомудрия и приказывают нам отказаться от одного из самых полных и прекрасных переживаний, какие может дать нам тело, — от секса с человеком, которого мы любим.

В афинских судах можно было нанять сочинителя речей, но — в отличие от современных судов с барристерами и адвокатами — от обвиняемого ожидали, что он будет говорить сам. В речи писателя по имени Лисий, сочинённой для клиента, которому предстояло выступить в суде, говорящий открыто описывает однополое влечение, за которое его судят. Он умоляет слушателей: «Прошу вас, не думайте обо мне хуже, ведь вы знаете, что все мужчины испытывают желание. Лучший и самый владеющий собой мужчина — тот, кто способен переносить свои несчастья самым упорядоченным образом»[140].

Афиняне понимали, что однополое влечение — часть жизни, но теперь они считали, что противостоять этим соблазнительным желаниям — признак личной стойкости и мужественности. Вероятно, не случайно греческие источники о Македонии так стараются сообщить нам, что Филипп состоял в сексуальных отношениях с мужчинами. Для греков это было доказательством того, что Филипп распущен, развращён и не способен к самоограничению, необходимому для политической должности.

При Херонее на Пелопоннесе войска греческих городов-государств столкнулись с силами Македонии и потерпели поражение. По нескольким источникам мы можем восстановить сцену, последовавшую за битвой. Среди крови и грязи, тысяч изувеченных тел, брошенных дротиков, упавших кинжалов и разбитых щитов шёл одинокий человек. Его плащ волочился за ним, мешаясь с грязью. Он остановился и устремил единственный уцелевший глаз на два тела поверженных противников, лежавшие перед ним.

Один лежал, запрокинув голову; тёмно-русые кудри рассыпались вольным нимбом по плечу другого. Оба воина, должно быть, сжимали друг друга в объятиях в момент смерти. Вся эта мощь, вся эта сила — Филипп II наконец подчинил Грецию, Афины наконец были поставлены на колени, — и что он выиграл? Поистине храбрые мужи, подумал он. Издалека встревоженно наблюдали приближённые, как их царь опустился перед этими воинами на колени, и по его щекам текли слёзы. Одной рукой он коснулся этих двоих. «Всякий, кто подумает, будто эти мужи совершили или претерпели нечто постыдное, — сказал он (согласно Плутарху), — умрёт в мучениях»[141].

Филипп II увидел цену войны. Триста человек, разбросанных по правому крылу Херонейского поля, были фиванским Священным отрядом. Филипп считал, что отряд состоял из геев: каждая пара, которую он находил мёртвой в объятиях, была, по его мысли, возлюбленными, поклявшимися защищать один другого. То, как он себя повёл, говорит о том, что для многих воевавших против него греческих городов-государств гомосексуальность была бы поводом для огромного стыда. Иначе зачем бы ему понадобилось их защищать? Священный отряд Фив составлял меньше одного процента всех греческих сил, однако Филипп отнёсся к нему с особым почтением. Возможно, в его представлении эти люди погибли, защищая землю, которая ненавидела их образ жизни[142]. Археологи, работавшие на месте битвы, нашли погребальный курган, где 254 скелета лежали рядом, рука об руку, семью отдельными рядами[143].

Пока афиняне проводили политику умеренности и самоограничения, Филипп был неутомимым многожёнцем. Похоже, он пользовался браком прежде всего как политическим инструментом — средством связать семьи и укрепить союзы. Хотя он исполнял свой долг и имел детей, это, по-видимому, не мешало ему наслаждаться сексом с мужчинами. Как и со Священным отрядом Фив, со многими из них его связывали прочные личные узы[144]. Одним из «мужчин-шлюх» — как красочно описывал Феопомп царских пажей — был воин по имени Павсаний (не имеющий отношения к возлюбленному Агафона с тем же именем). Павсаний был необыкновенно красив, и, появившись при дворе, быстро привлёк внимание Филиппа. Со временем его пригласили в личные покои царя.

Согласно более позднему источнику, составленному на острове Сицилия в римскую эпоху[145], Филипп поил и кормил этого красивого мужчину, и вскоре они стали неразлучны при дворе. Пройдись по царскому коридору — и, верно, нередко можно было услышать, как Павсаний и Филипп снова этим заняты. Античные источники подталкивают нас к мысли, что Павсаний всегда был пассивным партнёром; царь же сохранял подобающее ему главенство и в постели. Разумеется, даже самому добросовестному и осведомлённому историку невозможно знать, какую позицию предпочитал Филипп, но сами эти домыслы говорят, что в древнегреческом сознании половое господство и власть связывались всё прочнее.

К несчастью для Павсания, при дворе не было недостатка в других красивых мужчинах, и вскоре внимание Филиппа обратилось на иного. Узнав, что благосклонность Филиппа покорил столь же красивый, атлетически сложенный юноша, Павсаний в ярости бросился к сопернику. Скандал вышел громкий: без тени лицемерия Павсаний при всех объявил нового возлюбленного Филиппа катамитом, которому нет большего удовольствия, чем каждую ночь быть в спальне под царём. Павсаний требовал, чтобы этот юноша доказал свою мужественность. Вскоре после этого, в страшной битве против иллирийцев (племени, жившего на Балканах), новый возлюбленный Филиппа безрассудно бросился на врага. За свою храбрость и верность Македонии он был награждён копьём, вонзённым прямо в сердце. Филипп обезумел от горя. Он устроил пышные похороны, но у друзей и союзников его погибшего возлюбленного были другие планы. Один из них, Аттал, возложил вину прямо на Павсания.

Однажды ночью Аттал вызвал Павсания на состязание в выпивке и напоил его до такого состояния, что тот едва держался на ногах. Павсания мягко уговорили войти в комнату, где его ждали мужчины. Эти мужчины ухаживали за царскими мулами и занимали куда более низкое положение, чем обласканный царский паж. Павсания — беспомощного — повалили и держали, пока погонщики мулов насиловали его. Наутро он очнулся в муках и весь в навозе и побежал к царю Филиппу, отчаянно ища справедливости. Он хотел смерти Аттала.

Филипп колебался. Если бы он вступился за Павсания, это грозило открытым мятежом при дворе: царские пажи занимали щекотливые посольские должности. Обидеть или ударить любого из них значило накликать бунт кого-нибудь из союзников Филиппа, поэтому он раздумывал несколько дней, пока Павсаний лежал в постели, обдумывая месть и строя планы. Несколько дней спустя Павсаний вернулся к Филиппу и снова попросил убить Аттала. На этот раз Филипп отказал наотрез.

В великом театре в Эгах царь Филипп присутствовал на свадьбе своей дочери Клеопатры с царём Эпира Александром. Театр стоит и поныне — огромный круглый купол, где на месте прежних сидений колышется трава. Именно здесь, в центре театра, Павсаний ударил Филиппа ножом в грудь. Так пал один из самых могущественных людей древнего мира, убитый не армией, а, как утверждали, отвергнутым любовником. Весть об убийстве Филиппа разлетелась далеко. До Афин быстро дошло, что македонский царь заколот. Говорили, будто Демосфен, услышав эту новость, шествовал по улицам Афин в венке и пышно расшитом одеянии.

Историки согласны в том, что Павсаний из Орестиды убил Филиппа II на свадьбе его дочери[146], а о гомосексуальных похождениях при македонском дворе в правление Филиппа у нас есть два главных источника. Первый — Феопомп, почти современник событий, питавший особую ненависть к Филиппу; второй — Диодор Сицилийский, живший намного позже и, возможно, больше озабоченный собиранием скабрёзных слухов, чем установлением исторических фактов. Историки давно предполагают и другое: что сын Филиппа Александр или его мать были как-то причастны к тому, что Павсаний безвременно оборвал это царствование. Истины мы не узнаем никогда. Но история вражды Павсания со своим царём важна: сколько бы в ней ни было правды, другие античные источники считали гомосексуальность Филиппа настолько большой слабостью, что именно она и привела его к гибели. К этой поре греческой истории гомосексуальность прочно считали чем-то женоподобным, мягким и слабым; её часто использовали, чтобы нападать на власть имущих из зависти. Точные факты о том, был ли Филипп убит своим любовником-мужчиной, менее важны, чем общая перемена нравов, решительно обратившихся против однополого секса.

В 348 г. до н. э., за десять лет до убийства Филиппа II Македонского, старый афинянин с жёсткой седой бородой и изборождённым глубокими думами лбом лежал на суровом ложе. Он был обёрнут льняным полотном, и грудь его хрипела последними вздохами на земле. Воздух был густым от пения цикад, а у изголовья стояла девушка и играла на флейте. С последним вздохом Платон умер[147].

Он умер там, где был счастлив больше всего. Основанная им Академия была обширным учреждением — отчасти пансионом, отчасти университетом — для самых блестящих умов того времени, которых его учение собирало со всей Греции[148]. На небольшой поляне позади Академии группа молодых людей собралась похоронить своего учителя в саду Муз. В середине стояло святилище муз — знак того, как размыта у Платона граница между божественным вдохновением и делом искусства. За свою долгую жизнь Платон заложил основы западной политики, религии и философии. Но при всём этом квир-влечение сильно его тревожило — и всё же квир-секс и влечение в сочинениях Платона не просто изредка упоминаются (как это будет в трудах более поздних философов), а стоят в центре его разговора о страсти. Одержимость Платона однополым желанием вызывает много вопросов, и не в последнюю очередь такой: не тянуло ли его самого к мужчинам.

С великими людьми древности часто связывают чудесные рождения[149], и с Платоном вышло так же. Мать философа, Периктиона, происходила из знатного афинского рода, а отца звали Аристон из Коллита. Правда, поздние биографы всерьёз усвоили правило, что истина не должна мешать хорошему мифу, и пошёл слух, будто настоящим отцом Платона был бог Аполлон. Это не единственный миф, витавший вокруг младенца Платона. Говорили, будто с горы Гиметт слетелись пчёлы и капнули мёдом в его раскрытый рот. Такие попытки мифологизировать жизнь великих умов — обычное дело в философском каноне.

Подростком Платон стал свидетелем гибельного падения афинского могущества во время Пелопоннесской войны со Спартой. В 411 году до н. э. Афины пали жертвой жестокого переворота. Стоявшие во главе него четыреста олигархов провели своё войско по городу, пытая и убивая всех несогласных. Демократия, которую установили Афины, была временно уничтожена. Даже некоторых родственников Платона безжалостно предали мечу. Когда Четырёхсот свергли, Платону едва исполнилось четырнадцать. Тогда он и познакомился со стариком, о котором шла слава великого учителя: тот праздно бродил по Афинам в грязной одежде, с потёртой палкой. Старика звали Сократ, и он утверждал, будто может научить «любви к мудрости», то есть «философии». К сожалению, учение Сократа почитали не все.

В 399 году до н. э., когда Платону ещё не исполнилось и тридцати, Сократ оказался под судом. Его притащили на суд большой коллегии граждан, которые глядели на него сверху с возвышавшихся сидений, и обвинили в том, что он «не чтит городских богов» и «развращает юношей»[150]. Смысл второго обвинения — своего рода загадка. Мы знаем, что защита Сократа строилась на его твёрдой вере в божественное, а это говорит о том, что первое из двух обвинений касалось безбожия (в Афинах это было преступлением)[151]. Что же до второго обвинения, то вполне возможно, что Сократа обвиняли в совращении некоторых юношей, за чьё воспитание он отвечал[152]. Истинный смысл обвинения, которое привело Сократа к гибели, невольно раскрывает его друг по имени Ксенофонт:

Судей, однако, это не убедило. Сократ проиграл процесс и умер в тюремной камере в окружении юношей, отослав жену Ксантиппу[154] за то, что та слишком бурно переживала его предстоящее вынужденное самоубийство. Это характерно для усиливавшегося культа самообладания: сдерживай свои чувства и осуждай чувства других. Ксантиппе с младенцем на руках не позволили встать рядом с Сократом и плакать. В «Федоне», платоновском рассказе о смерти Сократа, мужчины при виде приближающейся кончины начинают рыдать, и Сократ упрекает их: «Ради богов, что вы делаете? Я только что отослал женщин, чтобы они не нарушали этого совершенного мгновения; я слышал, умирать надлежит в молчании»[155]. Даже умирая, Сократ изображён до неправдоподобия бесстрастным. Нам рассказывают, будто он лёг на ложе, выпил из чаши яд цикуты и постепенно уснул самым сладостным образом. На деле смерть от цикуты — едва ли не самое далёкое от сладкого забытья, что можно вообразить. Перед смертью оно вызывает рвоту, спазмы, судороги и дрожь. Последние мгновения Сократа, если он действительно умер именно так, были бы мучительными и тяжёлыми для всех свидетелей.

Ко времени смерти Сократа Платону было почти тридцать, и он всё ещё не был женат. Это было необычно. К тридцати годам древнегреческий мужчина должен был жениться. Их жёны были юными подростками, у которых недавно начались первые месячные. На пышной свадебной церемонии невесту осыпали символами плодородия юные мальчики и вели в брачный покой. Здесь её укладывал в постель муж, который мог быть вдвое старше её. От него ожидали, что он отрастит бороду и будет иметь волосатую грудь; она же едва достигла половой зрелости. От неё ожидали, что она вступит с ним в половую связь той же ночью и тотчас примет на себя обязанности жены в доме, в том числе рожать детей. Сам он, вероятно, уже имел сексуальный опыт с рабынями, а возможно, и с мужчинами.

Даже мужчины, о чьих однополых любовных связях у нас есть свидетельства, — как, например, Еврипид, — женились. У Еврипида было два на редкость неудачных брака, и говорили, что он ненавидел всех женщин[156]. Для мужчины не жениться было глубоко подозрительно в обществе, которое теперь строилось прежде всего на ячейке домохозяйства.

Одно из возможных объяснений безбрачия Платона — его поглощённость однополым влечением, хотя он, как правило, считал его нездоровым порывом, которому следует сопротивляться. Возможно, став свидетелем суда над Сократом и многими афинскими гомосексуалами, Платон выносил в себе сильную, глубокую внутреннюю гомофобию.

Разочаровавшись в Афинах, философ покинул город в поисках иной жизни, когда ему было около 40 лет. Он переплыл Средиземное море и в конце концов добрался на запад, до Сицилии, где оказался при дворе эксцентричного царя. Величественный дворец Дионисия I, царя Сиракуз, был обителью роскоши, какой Платон в Афинах не видел. Дионисий, как и Филипп II Македонский, жил на широкую ногу. Рассказы о времени, проведённом там Платоном, дошли до нас из сочинения Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Этот текст был написан спустя столетия после смерти Платона; однако, вероятно, Диоген Лаэртский опирался на более ранние источники, ныне для нас утраченные.

У царя Дионисия, однако, была бурная история отношений с прямодушными мыслителями. Однажды он пригласил ко двору поэта Филоксена. Пир был роскошен, огромные деревянные столы ломились от вина и местных яств. Царь опьянел и, согласно Диогену Лаэртскому, решил продекламировать несколько поэм собственного сочинения. Когда Филоксен дерзнул раскритиковать их, бедного поэта бросили в темницу. Не прошло много времени, как Платона постигла та же участь.

Царь Дионисий, недовольный дерзкими упрёками Платона в распущенности сиракузского двора, по слухам, продал философа в рабство за 20 мин. Платона заковали в кандалы и повели на невольничий рынок, где, не вмешайся своевременно влиятельный друг, он вполне мог бы погибнуть глубоко под землёй в тёмной шахте, добывая серебро для богатого господина. Платон поклялся отплатить своему другу Анникериду из Кирены по возвращении в Афины, но Анникерид отказался. «Лучше ступай и основай школу философии», — сказал он, и Платон так и сделал.

Возможно, Платон оказался при дворе Дионисия I потому, что искал сведения о некоем малоизвестном культе, чьи воззрения и обычаи оказали глубокое влияние на его философию. Возможно, он уже сталкивался с ними в Афинах, но корни их лежали на западе, на территории современной Италии. Культ был окутан тайной, ритуалами и аскезой, и его последователи разделяли многие идеи с ранними христианами, появившимися столетия спустя. Их называли пифагорейцами.

Культ пифагорейцев во главе с Пифагором[157] возник за несколько столетий до рождения Платона. Многие слышали о теореме Пифагора, которая, хотя и не была изобретена Пифагором (есть веские свидетельства, что вавилоняне пользовались этой теоремой за столетия до его рождения)[158], тесно связана с его именем. В одном апокрифическом рассказе говорится, что, вычислив теорему, Пифагор тут же побежал в местный храм, таща за собой очень жирного и упрямого быка. Когда ему в конце концов удалось втащить быка по ступеням храма, он выхватил нож и перерезал ему горло в честь своего математического открытия. Маловероятно, что Пифагор действительно так поступил (это поразительно напоминает историю о математике Фалесе)[159], потому что из того немногого, что мы знаем о жизни Пифагора, несомненно одно: он не терпел жестокости к животным.

Есть и другая история о Пифагоре, которая, даже если традиция её и приукрасила, судя по всему, основана на его подлинной философии. Однажды на родном острове Самос Пифагор увидел человека, избивавшего палкой беззащитную собаку. Пифагор подбежал и вырвал палку у него из рук. «СТОЙ! — закричал он. — Это мой друг! Я узнаю его голос!»

Эту историю записал древний философ Ксенофан, относившийся к идеям Пифагора скептически, но она раскрывает одну из максим пифагорейского мышления. Пифагор и его ученики твёрдо верили в принцип метемпсихоза — переселения душ. Более того, Пифагор утверждал, что сам прожил много жизней, как и другие пифагорейцы. Есть история — вероятно, вымышленная, — которая хорошо показывает его философию. Однажды он вошёл в храм Аполлона в Дидимах, где был выставлен щит. Он воскликнул, что это его щит, но служители храма возразили: щит принадлежал легендарному герою Троянской войны Эвфорбу, чьё имя было написано на обороте[160]. Пифагор настаивал, что щит принадлежал ему в прошлой жизни и что на самом деле он потомок Эвфорба.

Есть ещё одна история о жизни после смерти; главное лицо в ней — один из рабов Пифагора, человек по имени Салмоксис, который, получив свободу, невероятно разбогател[161]. Вернувшись в родную Фракию, он приглашал людей в свой огромный пиршественный зал и говорил им, что, если они последуют за ним и пифагорейскими законами, они не только проживут счастливую жизнь, но и после смерти попадут в место вечных благ. Многие законы, которые Салмоксис велел соблюдать своим последователям (akousmata, или «то, что надлежит слушать»), были законами Пифагора — одни вполне разумные, другие глубоко странные.

Салмоксис шёл на невероятные ухищрения, чтобы доказать, что способен возвращаться из мёртвых. Его гости и не подозревали, что под каменным полом пиршественного зала скрывалась потайная подземная пещера. Однажды Салмоксис исчез. По-видимому, он оставил записку, что умер, но тела не нашли. Все считали его мёртвым, пока три года спустя он волшебным образом не вернулся к жизни. После возвращения он утверждал, что вернулся из мёртвых, но, возможно, у него просто закончилась еда, и он решил, что настало время выбраться из своей подземной камеры.

Пифагорейцы были не так уж далеки от некоторых школ буддизма, поскольку считали, что правильное поведение в жизни позволит человеку в конце концов вырваться из круговорота переселения душ в других животных. Они, по-видимому, верили в рай и соблюдали очень строгие правила, чтобы туда попасть.

Пифагорейцу нельзя было носить кольца с изображениями божеств[162] и держать в доме птиц; ещё ему велели скатывать постель, чтобы не оставалось отпечатка. Обувь следовало надевать сначала на правую ногу, а пифагорейцам никогда не разрешалось мочиться лицом к солнцу. Наконец, им строго предписывалось заводить детей и ни для чего другого в половую связь не вступать[163]. Возможно, своя логика в этих запретах была, но главное — они делали общину единообразной и приучали к строгому послушанию. Как и многие из пифагорейских akousmata, они служили прежде всего для укрепления товарищества и воспитания самообладания.

История о Пифагоре и быке содержит крупицу истины. Пифагорейцы были увлечены изучением математики. Они верили, что Вселенная совершенно упорядочена согласно скрытому замыслу[164]. Изучая язык этого замысла — математику, — они надеялись раскрыть не только тайны мира, но и секрет по-настоящему упорядоченной жизни.

Многие античные философы считали, что Вселенная содержит тайный, загадочный порядок. Булавочные уколы звёзд в чернильной черноте были рассыпаны по небу по фигурам и разрядам. Считалось, что движение небес подобно движению деревьев или животных, и видели в этом знак того, что весь космос — как и они — дышит жизнью. Эти мыслители даже задавались вопросом, есть ли у каждой планеты «душа». Когда во Вселенной обнаруживали закономерность, как в музыке, её считали вещью прекрасной — её называли «гармонией». Эти закономерности были священны для пифагорейцев, которые изумлялись тому, что на небе семь Плеяд, семь гласных (в греческом языке) и семь героев, напавших на Фивы[165]; так число семь стало значимым. А то, что музыкальная гармония по замыслу математична и рождает такие прекрасные, волнующие звуки, занимало их ещё сильнее. Один пифагореец, живший примерно в одно время с Платоном, писал, что без чисел невозможно ничего понять[166]. Математика с её закономерностями и порядками считалась чистейшей формой гармонии.

Более того, пифагорейцы даже верили, что математика даёт им силу творить чудеса. О Пифагоре после его смерти говорили, что он сам был чудотворцем[167]. Однажды на прогулке, переходя пыльную тропу, он встретил змею, которая взвилась, яростно шипя. Он знал, что змея смертельно ядовита, но прежде чем змея успела вонзить в него клыки, он наклонился, укусил её, и она тотчас упала замертво на землю. Говорили, что, когда он проходил мимо рек, они приветствовали его. Говорили также, что его бедро было сделано из золота и что он мог появляться в двух местах одновременно.

К северо-западу от Афин, за пределами кладбища, посвящённого павшим на войне, стояли высокие двустворчатые ворота. Деревянные створки крепились на массивных каменных основаниях, и днём ворота держали открытыми. Пройдя сквозь них, вы оказывались на дороге, уходящей в зелёную рощу. Вдоль неё высились памятники великим афинским мертвецам, а по обеим сторонам зеленели цветущие сады — владения богатых и успешных. За дорогой поднималась высокая стена, замыкавшая совсем иную идиллию.

Платон выбрал это священное место для своей Академии — рощу, посвящённую Афине, богине знания, мудрости, войны и самих Афин[168]. Новичков он учил в гимнасии, под портиком, открытым с одной стороны. Он стоял, пока его усердные ученики рассаживались на скамьях. Он обучал их наукам о вселенной и этике, перенимая у своих пифагорейских знакомых представления о том, каким должен быть упорядоченный, добродетельный человек. Учеников посильнее, таких как Аристотель, он, по преданию, учил у себя дома.

Дом Платона, место, где он умер, был небольшим строением с одной комнатой. Здесь он хранил свои рукописи в библиотеке свитков, размещённых на полках от пола до потолка. Там были белая доска (по-гречески она называлась leukōma), карты и глобус, и даже будильник, который Платон придумал сам[169]. На одной из стен висела картина, изображавшая самые последние мгновения его учителя Сократа, пьющего яд.

Сам Сократ, как и Иисус, не записывал своего учения. Он считал, что письменность не обладает той же живой силой, что устная речь[170]. Написанное застывало, как камень; сказанное оставалось гибким. Оттого он, как и Иисус, оказался удобен для позднейших авторов, приписывавших ему собственные мысли. Платон, безусловно, использовал Сократа как персонажа своих философских сочинений, и так же поступал Ксенофонт, ещё один друг Сократа, записавший его высказывания после смерти учителя.

Сократ служил в афинском войске, и, когда в начале Пелопоннесской войны афиняне столкнулись с коринфянами, он оказался в самой гуще боя. Когда на афинский строй обрушился дождь копий, воины сомкнули щиты и медленно двинулись вперёд[171]. Внезапно человек слева от Сократа бросился на врага. Алкивиад, чьё лицо пылало неистовой яростью, прорвал стену щитов и обрушился на коринфян. Сократ не отставал; он схватил Алкивиада и оттащил его прочь от схватки. Измученные, с ноющей болью во всех мышцах, они пережили битву и вернулись в Афины.

Алкивиад, как и Сократ, получает слово в одном из диалогов Платона. Ещё красивый юноша, он врывается на пирушку. «Я немного пьян», — признаётся он, осыпая Сократа похвалами[172]. Он рассказывает собравшимся: он-то думал, что Сократ неравнодушен к красивым мужчинам, а сам страстно хотел у него учиться, и если бы тот в ответ захотел насладиться его телом, Алкивиад был бы не против[173]. Но на самом деле, говорит Алкивиад, Сократ исполнен самообладания — и он использует то же слово, что Еврипид применяет к Пенфею в «Вакханках», то же слово, которым Клеон объясняет единственное важное для него поведение[174]. Как и в платоновском рассказе о его смерти, Сократ владеет собой. Платон благоговеет перед тем, как наставник умеет противиться влечению к красивым юношам.

Школа борьбы Тауреаса для истории потеряна, но мы точно знаем: это была частная тренировочная площадка для самых богатых и физически крепких афинских мужчин[175]. Там, должно быть, была открытая травянистая площадка, где мужчины соревновались и боролись, а вокруг шла каменная колоннада. В начале одного из диалогов Платона Сократ только что прибыл в эту знаменитую школу борьбы прямо с битвы при Потидее[176]. Мужчины толпятся вокруг него, выпрашивая рассказы о битве, пока Сократ не замечает одного юношу.

Завязав разговор с юным Хармидом, Сократ пришёл в сильное возбуждение. «Я был охвачен пламенем», — говорит он в диалоге[180]. Это пламя вспыхнуло, когда Хармид пошевелился на своём месте и его плащ, свободно повязанный вокруг груди и ног, соскользнул и открыл нечто, о чём Платон умалчивает, — что бы это ни было, Сократ едва мог совладать с собой.

К сожалению, вместо того чтобы завести страстный роман с Хармидом, Сократ решает прочитать ему наставление: «Владеющий собой человек знает, что он знает и чего не знает… и разве не так же самообладанием хорошо управляется дом, хорошо управляется город, — и не должно ли самообладание править всем?»[181]

Сократ — или по крайней мере Сократ, написанный Платоном, — не идёт на поводу у желания. Он держит чувства в узде. Есть и другие места в диалогах Платона, где Сократ проявляет некоторый интерес к однополой любви. Некий Гиппотал, отчаявшийся и, как сказано, обезумевший от любви, спрашивает у Сократа совета: что ему делать с влечением к юноше?[182] Когда один из мужчин, которые ему нравились, покинул гимнасий, Гиппотал последовал за ним, провожая его до самого дома и распевая песню собственного сочинения о красоте и прелести этого юноши.

Диалог «Лисид», из которого взята эта сцена, задаёт учёным увлекательную загадку. На протяжении остальной части сочинения Сократ отталкивается от этой истории одержимости, чтобы поговорить об истинной природе дружбы — означает ли это, что Платон написал манифест равенства в однополых отношениях?[183] Или Платон предупреждает нас, что дружба может заразиться эротическим желанием, которое разрушает и сводит с ума?[184]

Сложность дойти до корня любой проблемы в греческой философии отчасти в том, что серьёзная работа по разбору значений древнегреческих слов всё ещё продолжается. Многое в нашем понимании опирается на крайне тенденциозные викторианские переводы[185]. Эротичны ли греческие слова у Платона, или речь о дружбе, или о наставничестве, которого мы в нынешнем мире так до конца и не поняли, — чтобы решить это, надо досконально разобрать каждое употребление, а такой работы ещё не проделано.

Но в письме Платона есть и переменчивая, ускользающая стихия. Пока Платон писал о трудностях переживания сексуального желания, политики — как Демосфен и Эсхин — яростно нападали друг на друга, используя грубые гомофобные оскорбления. Возможно, его наставника Сократа преследовали из-за квир-желания; верно и то, что Тимарха незадолго до этого изгнали из Афин, обвинив в том, что он брал деньги за квир-секс. Так что, возможно, продолжающийся в современной науке спор — порождение сознательной двусмысленности самого Платона. В самом деле, есть одно стихотворение, возможно написанное Платоном[186], на смерть его друга Диона, шурина Дионисия I, и оно позволяет предположить, что квир-желание было Платону не чуждо[187]. Эпиграмма завершается так:

В предшествующих строках Платон сравнивает потерю Диона с Гекубой, царицей Трои, оплакивающей свой разрушенный город. Образ кажется точным. Трою уничтожил огонь, а к огню Платон и другие греческие авторы часто прибегают, описывая, как желание пожирает тело. Глагол «воспламенил» тоже подчёркнуто силён: похоже, Платон боится того, как Дион на него подействовал. Стихотворение и «Лисид» говорят нам, что Платон, вероятно, понимал, каково это — желать другого мужчину, но он много писал и об обуздании этих желаний.

Чтобы объяснить работу ума, Сократ у Платона рисует образ: мысль — возничий, укрощающий двух коней. Задача возничего — направлять коней в нужную сторону, но один конь послушен, а другой — нет. Эти два коня стали прообразом фрейдовского ид (необузданной, животной части нашей души) и супер-эго (голоса общества). Для Сократа первый конь (хороший) — безупречно белый, крупный и прекрасно сложенный, он подчиняется одному лишь разуму; ему не нужен кнут. Второй конь — чёрный, тучный и дурно сложенный, с толстой шеей и мутно-серыми глазами; он едва слушается кнута.

Тут возничий вспоминает образ богини Красоты, которая восседает целомудренно, и резко осаживает коня. Он откидывается назад, увлекая за собой поводья. Для Сократа мысли о чистом, истинном образе красоты побуждают нас отступить. В сравнении с ним он понимает, что мальчик — нечто меньшее, чем истина. Ему удаётся сохранить самообладание. Гомосексуальное желание Платон изображает как нечто уродливое, соблазнительное, но ничуть не похожее на подлинную красоту.

В платоновском диалоге «Горгий» Сократ сидит рядом с философом-гедонистом Калликлом на званом ужине. Именно здесь, среди еды и питья, когда рабы снуют туда-сюда, принося новые блюда, Сократ поворачивается к Калликлу и спрашивает его серьёзно и с тревогой, может ли жизнь гомосексуала быть полноценной:

Здесь он задаёт вопрос, похожий на тот, что задают евангельские христиане: действительно ли что-то хорошо лишь потому, что это приятно. На самом деле Сократ звучит по-евангельски потому, что позднейшее христианское учение переняло этот ход мысли[192].

Есть только один способ счесть такое удовольствие благом — и о нём Сократ говорит в «Пире». Там пирующие возлежали парами на приподнятых ложах. В тусклом сиянии свечей их головы были увиты плющом — символом бога вина Диониса, — а между ними стоял большой кратер, чёрный с красным, возможно, с изображением истории великих возлюбленных Ахилла и Патрокла[193]. Все они были пьяны, за исключением Сократа, который трезво сидел и наблюдал за ними[194].

Пока один из рабов танцевал и играл на флейте, Агафон и Павсаний возлежали один перед другим и смотрели. Платон отнёс действие диалога примерно к 416 году до н. э., незадолго до того, как Агафон и Павсаний бежали на север, в Македонию. Здесь они были у себя дома, где жили вместе, и принимали других выдающихся людей этой блистательной поры афинской жизни. Хотя Клеон, возможно, уже обрушился с нападками на некоторых квир-мужчин, те пока оставались в городе. Знаменитый врач Эриксимах направляет разговор на занимающую собравшихся тему: «Нам следовало бы всем произнести как можно лучшую речь в похвалу Любви», — говорит он[195].

На протяжении диалога Платон использует различные квир-голоса (в том числе Павсания, Агафона и Сократа), чтобы изложить собственную теорию о том, что существует два вида любви. С одной стороны, есть любовь Небесная. Это любовь к поэзии, музыке, уму, дружбе; она чиста, целомудренна и свободна от секса. С другой стороны, есть любовь Пошлая — плотская, низменная, какая-то грубая и неотёсанная.

Постепенно, по ходу диалога, Платон всё резче разграничивает Небесную и Пошлую любовь. Завершается всё описанием Сократа: сначала человек видит телесную красоту, а затем может постичь красоту умственную[196]. Он, кажется, действительно верит, что квир-желание, не доведённое до физической близости, способно стать основой сильного ума, но нигде Сократ не говорит, что на каком-то этапе позволительно довести дело до близости. Он говорит: «когда кто-либо правильно восхищается красотой мальчика и начинает её созерцать, он почти способен достичь последней тайны»[197]. Язык Платона подчёркивает мучительное самоограничение: смотреть, но никогда не позволять себе наслаждаться. Он верит, что это даёт мужчине, испытывающему однополое влечение, способность познать истинную форму красоты. Но из его слов в «Горгии» совершенно ясно, что, по его убеждению, такие отношения никогда не должны быть сексуальными. А Ксенофонт отдельно сообщает, что к Сократу приходили за советом, как излечиться от влечения к своему полу[198].

Мы никогда не узнаем наверняка, был ли сам Платон против гомосексуального секса или за него. Но ясно, что атмосфера в тогдашних Афинах была настроена против него. Растущее неравенство и власть денег лепили домохозяйство и превозносили самообладание — но в Афинах IV века до н. э. бродила ещё одна беда. Этой бедой был долг[199].

В 32 речах Демосфена долг упоминается 150 раз. Немало судебных дел в тогдашних Афинах шло о невыплаченных долгах. Ученика Сократа Эсхина из Сфетта в самом начале IV века до н. э. привлекли к суду и обвинили в том, что он живёт на широкую ногу, тратится на благовония и не платит своим банкирам[200]. Однако проценты, которые взимали с Эсхина, вполне могут вызвать удивление. При ставке 3 процента в месяц (это около 42 % годовых)[201] банкиры могли нажить целое состояние. Только из Афин IV века до н. э. до нас дошло шестнадцать разных законов о долге. Дело было большое. Но долг в древнем мире был куда рискованнее, чем сегодня.

Ксенофонт рассказывает, что, когда у земледельцев несколько лет подряд выдавался особенно хороший урожай, они часто пускали лишние деньги на то, чтобы основать дело и приумножить средства ещё сильнее. Они открывали лавку, брались за торговлю или, по словам Ксенофонта, учреждали ссудную контору[202]. Если это правда, значит, в древнем обществе вилось множество никем не сдерживаемых ростовщиков, искавших быстрой наживы.

Платон и его ученик Аристотель яростно обсуждают бедствия долга. Платон утверждает, что жадность, ведущая к долгу, и есть причина возникновения демократии (во многих своих сочинениях Платон вовсе не поклонник демократии)[203]. Для Платона долг означает жизнь не по средствам, а следовательно, обнаруживает недостаток самообладания. В Афинах большинство людей, вероятно, отдавали в залог своё имущество. Демосфен сообщает, что некоторые обеспечивали займы украшениями[204], медью[205] или даже золотым венцом[206]. Люди могли отдавать в залог дом или землю. Разумеется, у целого слоя афинского общества не было ни имущества, ни собственности, и по мере роста имущественного неравенства эта группа становилась всё больше. Эти люди назывались птохи (часто переводится как «нищие», но на самом деле это было сословие людей без всякого имущества, и слово «нищие» передаёт это не вполне)[207]. Птохи существовали за сотни лет до этого, ещё со времён Гомера: недаром Одиссей выдаёт себя за одного из них, вернувшись на Итаку.

Одиссей меняет обличье, чтобы тайно выследить мужчин, захвативших его дворец. Гомер всячески подчёркивает варварство этих женихов: они спят с женщинами из дома и бахвалятся этим, а Одиссея, приняв за птоха, выбрасывают вон. Это и есть знак дикости, потому что в ранней Греции птох, у которого не было имущества, мог рассчитывать на заботу города. Ко временам Платона всё круто переменилось. Можно было бы подумать, что птоху и вовсе не было оснований давать в долг. Тут вы бы ошиблись.

Нам кажется странным давать деньги взаймы нищему, но в Афинах это было совершенно обычным делом. Причина у этого очень тёмная. Птоху (единственное число от птохи) можно было дать денег в долг, но, поскольку у него не было ни имущества, ни собственности, которыми он мог бы обеспечить заём, от него требовали предложить в залог собственное тело. В любой момент его могли продать в рабство в уплату долга. Для Платона, которого самого однажды мог продать в рабство Дионисий, сама мысль о займе была слишком рискованной. Платон никогда не был богатым человеком: он полагался на друзей, финансировавших Академию. Ему почти нечего было отдать в обеспечение займа, и потому он растил в себе острое чувство независимости.

Вряд ли стоит удивляться, что такое неравное, опутанное долгами, индивидуалистическое общество изобрело экономическую науку. Мы знаем, что Аристотель написал об этом трактат, хотя от него мало что сохранилось. Зато полный текст «Домостроя» (Oeconomicus) Ксенофонта у нас есть, и он даёт одну из самых показательных картин тогдашних Афин.

В «Домострое» рассказывается о земледельческой семье, у которой есть рабы и которая ведёт хозяйство аккуратно и в должном порядке. Мужа зовут Исхомах — имя его жены нам не сообщается. В результате им удаётся приумножить богатство своего дома. В одном месте Исхомах объясняет, как его с женой учили вести хозяйство:

Эта пара описывает, как воздержание приведёт к накоплению домашнего богатства. В архаической Спарте воздержанием оправдывали, почему у одних мужчин денег больше, чем у других; похоже, и в древних Афинах оно становилось предметом навязчивым. Пуританская супружеская чета из этого трактата распространяет свою любовь к воздержанию даже на многострадальных рабов: «А когда мы назначали домоправительницу, то усердно искали женщину, которая казалась нам наиболее воздержанной в том, что касается желудка, вина, сна и связей с мужчинами»[209].

Связь между воздержанием в телесных желаниях и расчётливым накоплением богатства выражена прямо. Поэтому не приходится удивляться и тому, что «Домострой» яростно обрушивается ещё на одну тему:

Исхомах считает, что квир-людям нельзя доверять деньги. Древняя логика здесь такова: квир-люди испытывают чрезмерное желание. А поскольку чрезмерное желание обнаруживает недостаток самообладания, им никогда нельзя доверять ведение хозяйства. Эту тихую картину пригородной семейной жизни легко не заметить, и антиковеды часто считали её довольно скучной, однако она важно подсказывает, как рвение к домашнему счетоводству совпало с растущей гомофобией.

В «Домострое» сохранена древняя мысль, живая и сегодня: когда средств мало, богатство наживают самоограничением. В Австралии мультимиллионер попал в заголовки газет по всему миру, когда предложил молодым людям перестать тратить деньги на тосты с авокадо и вместо этого копить на первый взнос за дом[212]. Аргумент, что каждый мог бы разбогатеть, если бы только проявлял достаточно воздержания в расходах, жив и сегодня.

К концу жизни Платон всё больше размышлял о самоуправлении и о том, как само государство должно — подобно домашнему хозяйству — подчиняться сдержанности. Он начал всё настойчивее утверждать, что некоторые виды поведения противоречат естественному порядку, — идея, которую он, несомненно, унаследовал от пифагорейцев, — и что необходимо проявлять воздержание, чтобы не дать противоестественным желаниям и чрезмерным поступкам разрушить государство.

Несмотря на ужасное обращение, которому он подвергся со стороны Дионисия I, Платон вернулся на Сицилию в 366 году до н. э. Он сделал это, лишь когда Дионисий I благополучно умер, и только по просьбе своего друга Диона, родственника нового царя Дионисия II. До нас дошло подробное письмо Платона, которому к тому времени было за семьдесят, с объяснением, чему он собирался учить молодого Дионисия II: «Если он пойдёт путём, который я описываю, если его воспитают в рассудительности и самообладании… он вполне может удвоить империю своего отца»[213].

Возможно, эта поездка побудила Платона больше размышлять о собственном идеальном государстве — мысли, которую он подробно разбирает во многих своих сочинениях. Одним из последних произведений Платона стали его «Законы» — ряд предписаний и запретов, которым должен следовать город, чтобы жить в гармонии с естественным порядком. Его утопическим городом правит философ-царь, который не избирается, а получает право властвовать по великому своему уму.

В одном пассаже Платон предельно ясно обозначает место геев в своём государстве: «удовольствие от воспроизводства есть часть природы союза мужчины и женщины и причитается природе, тогда как союз (то есть секс) мужчины с мужчиной или женщины с женщиной противен природе»[214]. Унаследовав это убеждение от пифагорейцев, Платон верил, что у природы есть связный замысел и что у всего естественного есть цель, своя роль в великом порядке. Вот почему в конце жизни Платон считал, что однополое влечение, неспособное служить воспроизводству, противоестественно.

Мысль, что во всём этом хаосе был замысел, тайный порядок, была, наверное, особенно соблазнительна в те времена, когда война, рабство, долги и шаткое хозяйство вместе делали жизнь современников Платона пугающей. Но заплатить за неё пришлось тем, что секс свели к одному-единственному делу. А значит, отвергли, что дел у него много и что удовольствие и любовь сами по себе — причина достаточная.

Платон умер в 348 году до н. э., за десять лет до битвы при Херонее (338 год до н. э.), когда Афины и их союзники были наголову разбиты Филиппом II Македонским. Два года спустя сам Филипп был убит, и молодая Македонская империя осталась Александру, его наследнику. Александр Македонский, впоследствии Александр Великий, воспользовался тем, что Филипп обогатил Македонию и разбил греческие города-государства, а также слабостью Персии на востоке. Он завоевал Персию, дошёл до Египта и, возможно, достиг на востоке земель современного Пакистана. С Александром пришло то, что античные историки называют эллинистическим периодом, когда греческая философия и деньги хлынули в Средиземноморье и Азию вслед за неудержимыми армиями Александра.

Александр Великий с отроческих лет был замечательно красив. У него были прекрасные волосы, он был строен и мускулист, и всё в нём — согласно одному источнику — источало приятный аромат, от которого мужчины и женщины вокруг изнемогали от желания[215]. Говорили, однако, что афинский политик Демосфен в частных беседах принижал Александра Великого, называя его pais[216]. Словом «мальчик», как мы видели, в древнем мире часто обозначали возлюбленных-мужчин. Демосфен не только называл Александра «мальчиком», но и звал его Маргитом — героем древней бурлескной поэмы, что значит «похотливый человек». Ручаться нельзя, но эти домашние высказывания Демосфена намекают, что самый необыкновенный полководец древности был сладострастным квиром.

При дворе своего отца Филиппа II Александр получил самое лучшее образование, какое только можно было пожелать в древнем мире. Филипп послал не за кем иным, как за Аристотелем — бывшим учеником Платона и одним из величайших мыслителей мира, — чтобы тот прибыл в Миезу (святилище нимф в Македонии), когда Александр был ещё подростком. Здесь, в саду, Александр и Аристотель сиживали вместе, и Александра обучали не только военной стратегии и политической теории, но и предметам куда более таинственным[217].

Плутарх сообщает, что Аристотель стремился передать своему юному подопечному тайные мистерии акроаматического[218] и эпоптического[219] умозрения. Что это в точности было, мы не знаем. Похоже, в том саду Александра учили высшему красноречию и умению одолевать противников не мечом, а словом. Его учитель был мастером этого искусства: говорят, что Платон отказывался преподавать этот предмет в своей Академии, поручив эту задачу Аристотелю[220]. Александр обожал литературу всех видов и проглатывал «Илиаду» Гомера в собственной редакции Аристотеля[221]. Согласно легенде, он спал с этим исправленным изданием под подушкой, рядом с ножом, которым можно было расправиться с любыми ночными убийцами[222]. Александр также разделял увлечение Аристотеля медициной и искусством врачевания.

Один текст, приписываемый Аристотелю, выдаёт пылкую неприязнь к манерным геям. Хотя мы не можем быть уверены, кто его написал, этот текст обнажает, как портилось отношение к квир-людям и ко всем манерным в эллинистический период греческой истории.

Аристотель (или, возможно, один из его учеников) пытается определить, как выглядит гей и как он себя ведёт. К этому времени в философии возобладала идея, что внешность человека выдаёт сведения о его характере и внутреннем складе. Вялые жесты рук и наклон головы принимались за признаки порочного человека. Это начало долгой традиции изображать манерных людей как зловещих.

В другом тексте, который, как мы уверены, написал сам Аристотель, он описывает мужчин, по природе гомосексуальных, как «больных», и идёт дальше любого другого античного комментатора, определяя новую причину однополого влечения[224]. Аристотель утверждает, что, хотя некоторые мужчины желают других мужчин потому, что такова их природа, «в других случаях она возникает от воспитания. Последнее происходит, например, с теми мальчиками, которых изнасиловали. Когда причина — природа, никто не может сказать, что эти мужчины лишены самообладания, точно так же, как этого не скажут о женщинах, вступающих в половую связь. По той же логике можно сказать, что некоторые мужчины больны из-за воспитания»[225].

Утверждение Аристотеля живо и спустя столетия. Гомосексуальные люди либо больны, либо стали жертвами, говорят нам евангелисты. То, что Аристотель говорит о гомосексуальности медицинским языком болезни и недуга, показывает, как широко разошлась гомофобия. Впрочем, он замечает, что некоторые формы однополого влечения не имеют ничего общего с недостатком самообладания. Эта мысль не была совершенно новой. Ксенофонт за несколько десятилетий до Аристотеля писал о том, что некоторые мужчины могут обладать естественным tropos («ориентацией») в отношении других мужчин[226].

По мере взросления Александр всё больше интересовался сексом и отношениями с мужчинами. Он отдалился от Аристотеля и пристрастился к выпивке[227]. Несмотря на всё своё могущество, в поздние годы он, как рассказывают, глубоко стыдился себя. Однако в юности, сообщает древний историк Плутарх, Александр был образцом самоограничения. Он никогда не вступал в половую связь с женщинами до женитьбы, за единственным исключением женщины по имени Барсина[228], хотя впоследствии у него было множество романов с женщинами и несколько жён. Даже захватывая города, он не насиловал пленниц, что, по-видимому, было настолько редко, что заслуживало упоминания. О захваченных персиянках рассказывают, что он восхищался их статью, но проходил мимо с интересом человека, разглядывающего статуи[229].

Александр — или, по крайней мере, тот Александр, которого передаёт Плутарх, — в молодые годы выказывал необычайное самообладание. Однажды в походе он сидел за столом, просматривал туго свёрнутые письма и набрасывал аккуратные ответы; тут прибыл гонец, и Александр велел ему подойти. Это было письмо от Филоксена, который, вероятно (хотя мы не уверены), был начальником Александра над морями Греции и Малой Азии. В письме содержались разные подробности походов и попыток усмирить мятежных моряков. Лишь добравшись до конца письма, Александр дошёл до самого интересного. Там была маленькая приписка от Филоксена: если Александру угодно, некто Феодор из Тарента очень желал бы продать ему «двух мальчиков редкостной красоты». Александр ответил. Он приказал Филоксену приговорить Феодора к ужасной смерти; приказ был с мелодраматическим оборотом: «отправить его в полную погибель»[230]. Очевидно, это предложение задело его за живое.

Молодой Александр, по крайней мере в изображении Плутарха, изо всех сил старался показать полное равнодушие ко всякому сексу. Плутарх сообщает: «Сон и соитие заставляли его чувствовать себя смертным, поскольку наслаждение и усталость происходят от одной и той же слабости природы»[231]. Говорили, что когда Александру приносили экзотические плоды, рыбу и яства, он раздавал их спутникам. Эта привычка, однако, с годами, кажется, сошла на нет; к концу жизни Александр, как сообщается, тратил до 10 000 драхм на один обед[232]. Похоже, плоды самообладания всё меньше привлекали самого могущественного человека, когда-либо жившего на земле. Можно вообразить, как он размышлял, к чему было завоёвывать известный мир, если ему не дозволено несколько поблажек.

Пока его отец покорял Грецию, Александр приступил к завоеванию Азии. Правда, старые сверхдержавы — Египет и Персия — постепенно утрачивали влияние, но невозможно усомниться в необычайном даре Александра к военному командованию и его умении располагать к себе жителей каждой страны, куда он приходил.

Введя свои армии в Белуджистан, Александр остановился на отдых в Гедросии, где однажды вечером смотрел в театре пьесу[233]. Когда на сцене появились авлеты, Александр занял своё мраморное сиденье в первых рядах. Царь выжидательно смотрел на сцену, на её изысканно расписанный задник, изображавший дикое, неукротимое море Трои. Какой-то юноша поспешно сел на место рядом с Александром. Александр наклонился, чтобы поцеловать его, и вся толпа разразилась одобрительными криками и рукоплесканиями. Возлюбленного звали Багоас, и он был далеко не единственным мужчиной, которого когда-либо целовал Александр. Самым известным из его возлюбленных был Гефестион — человек, которого Александр знал с тех пор, как в раннем подростковом возрасте обучался у Аристотеля.

Когда Александр взял древний священный город Трою, его армия разбила лагерь. Ранним вечером угасающее солнце золотило ту легендарную травянистую равнину, где сражались и погибли Ахилл и Гектор. Александр и Гефестион в сопровождении небольшой процессии пешком отправились к маленькой гробнице за пределами древней цитадели. Они опустились на колени перед гробницей, положив на неё переплетённые руки. Считалось, что это место погребения воинов Ахилла и Патрокла, двух великих возлюбленных Троянской войны. Александр возложил венок из цветов на сторону гробницы, где покоился Ахилл, а Гефестион сделал то же на стороне Патрокла[234].

Современные историки часто очень неохотно признают, что у Александра и Гефестиона был секс. Лично я не могу представить себе мира, в котором его не было. По-видимому, не могли и античные историки. Курций, писавший об Александре, объясняет, что ему было свойственно «сдерживание в безудержных желаниях, потакание желанию в определённых пределах»[235]. Отсюда видно, что за Александром была слава человека крайне разборчивого и осторожного в сексе. С теми, кого он любил, секс был в порядке вещей; но, как мы знаем, его приводила в ярость сама мысль, что он мог бы когда-нибудь заплатить за секс с мальчиками-рабами. Как указывал его наставник Аристотель, некоторые мужчины по природе своей — квиры, и, похоже, Александр был одним из них. Гефестион был к тому же ровесником Александра[236], а это опровергает схему разновозрастных однополых отношений, которую антиковеды долго считали единственной для греческой гомосексуальности.

Говорили, что Гефестион заболел в Экбатане, что в современном Иране. Врач по имени Главкий срочно занялся им, и Александру отправляли донесения при каждом изменении состояния, но сделать было ничего нельзя. В конце концов, после многих часов, Главкий опустился на колени перед Александром и сказал ему, что его возлюбленный Гефестион, с которым он провёл всю свою зрелую жизнь и которому доверял командование своими армиями, мёртв.

Александр, о котором говорили, что он и сам великий целитель, велел повесить Главкия у ворот Экбатаны за его неудачу. Затем он обратился к своим инженерам и приказал им снести городские укрепления. Он отправил гонца к египетскому жрецу, повелев ему обожествить Гефестиона.

За Экбатаной воздвигли огромный погребальный костёр — говорили, что высотой более 250 футов (около 76 метров)[237]. Тело Гефестиона поместили наверху, чтобы он обозревал город, в котором умер. Александр возложил на костёр от 10 000 до 12 000 талантов золота, и тот засверкал в лучах закатного солнца. Когда красно-оранжевое пламя поглощало костёр, люди на много миль вокруг, должно быть, видели, как дым поднимается в небо. Александр был безутешен.

В жизни Александра была и другая любовь, но никто не значил для него столько, сколько Гефестион[238].

Куда бы Александр ни приходил с завоеваниями, он приносил с собой греческую и македонскую экономику и её способы обращения с деньгами[239]. В Египте солевары, пчеловоды и крестьяне были обложены денежными налогами. Не заплатил — сразу в тюрьму. Могло быть и хуже. В одном фрагменте местный правитель Аполлоний приказывает своему сборщику налогов либо самому восполнить недобор, либо заживо содрать кожу с бедняков, которые не смогли заплатить[240]. Есть и другой папирусный документ, подтверждающий арест скромного солевара за неуплату совсем небольшой суммы налога.

Пчеловоды в египетской Александрии столкнулись с невиданным для себя рыночным хозяйством. Богатые греки скупали огромное число ульев — до тысячи — и сдавали их внаём крестьянам. Пчеловодам приходилось также платить за аренду осла, чтобы перевозить свои ульи по Египту, потому что они всё время кочевали в поисках лучшего мёда. Если пчеловоды забредали в другой округ, их наказывали ещё одним налогом. Не заплатил на месте — под арест.

Этот беглый снимок Александрии IV–III веков до н. э. показывает, каким бременем легли на простых людей новые налоги. От правления Птолемея III Эвергета, который правил Египтом примерно через 70 лет после смерти Александра, до нас дошла пачка документов: местные земледельцы подписывали друг с другом поручительства на случай, если станут мишенью сборщиков. Все эти договоры — на очень скромные суммы. Хозяйство, в котором жили простые люди, держалось на долге, а сборщики налогов были хищны и вездесущи. Неудивительно, что в таком рыночном хозяйстве, придавленном высокими налогами и долгами, расцвели философии, подозрительные к желанию и всякому излишеству. По трагической иронии судьбы именно правление человека, известного своей любовью к другим мужчинам, Александра Великого, привело к шаткому экономическому положению, в котором и выросла гомофобия.

У философа Диогена Синопского случались стычки с македонянами. Говорили, что в битве при Херонее его взял в плен Филипп II. Когда его привели к царю, Диоген пристально оглядел его и сказал: «Я соглядатай твоего обжорства»[241]. Выпущенный на свободу и вернувшийся в Афины, Диоген, судя по всему, не жалел презрения и для Александра. Александр, всегда интересовавшийся философией, встретил Диогена в Афинах в начале своего царствования. Он попытался завязать с философом беседу, на что Диоген ответил: «Не мог бы ты посторониться? Ты заслоняешь мне солнце»[242].

Он выказывал полное презрение к житейским благам. Большую часть жизни он провёл как странник в Афинах, бродя по улицам в грязных, промокших лохмотьях. Когда Диоген не бродил, приставая к людям с вопросами, его можно было найти сидящим в большом винном пифосе, хотя вряд ли именно он опорожнил его содержимое. Радость он черпал не из вина, а из того, чтобы досадить как можно большему числу людей.

Завидев особенно большую толпу, он входил в самую её гущу и пускал ветры. Это занятие нравилось ему настолько, что, как говорят, он написал целый трактат, лаконично озаглавленный «О пускании ветров». Когда один проходивший мимо юноша в ярости закричал на философа за особенно зловонный звук, Диоген ткнул его палкой: «Грех, глупец, не в самом ветре, а в непонимании того, что ветры естественны!» — воскликнул он[243]. Но пускание ветров было далеко не пределом того, что Диоген был готов делать на людях. Диоген также любил найти группу мужчин с надменным видом, встать прямо перед ними и энергично мастурбировать, ухмыляясь им в лицо. Нам сообщают, что он делал это по двум причинам: во-первых, чтобы показать, как нелепо платить секс-работнику за облегчение[244], а во-вторых, чтобы указать, что возбуждение — естественное чувство и дать ему выход — единственно естественно.

Философию Диогена понять было нетрудно: подобно тому как Платон и пифагорейцы первыми заговорили о естественном порядке, Диоген считал, что всё естественное следует поощрять. Правда, на всё естественное это, по-видимому, не распространялось. Однажды на рыночной площади, среди продавцов и покупателей, Диоген заметил согражданина-афинянина, шествовавшего по мостовой. Тот был одет в женскую одежду, нарумянен и надушен. Диоген растолкал толпу и назойливо постучал палкой по плечу своей жертвы. «Ты, — закричал он, — и тебе не стыдно? Тебе должно быть стыдно за то, что ты хуже, чем задумала тебя природа: она создала тебя мужчиной, а ты силой делаешь себя женщиной!»[245] Нам не сообщают, ответил ли ему что-нибудь тот, над кем он надругался, или что было дальше, но этот эпизод крайне показателен. Он говорит нам, что Диоген твёрдо верил в «естественные» категории мужчины и женщины и считал пересечение этой границы преступлением против природы (поскольку, с его точки зрения, женщины были «естественно» ниже мужчин). Было ли это на самом деле в городе, столь враждебном к квир-поведению, как Афины, остаётся неясным, но сам анекдот — записанный спустя века после смерти Диогена — не оставляет сомнений в его взглядах на квир-идентичности.

В кинической философии, школе, основанной Диогеном, у человека по природе и вправду есть желания, и распоряжаться ими надо скупо — мастурбацией; любовь и секс, полагал он, — ненужные попытки достичь наслаждения. О влюблённых мужчинах он обычно говаривал, что они тянутся к недостижимому наслаждению[246]. Диоген, фетишизировавший бедность, не считал естественной никакую тягу к другому человеку.

У нас сохранился фрагмент письма, якобы написанного Диогеном Александру Македонскому[247]. В нём этот философ-нищий, столь одержимый бедностью и консервативной простотой, заявил великому царю, что тот никоим образом не может стать достойным человеком, «ибо ты управляем бёдрами Гефестиона»[248]. Для Диогена однополая любовь Александра — как бы он её ни сдерживал — была признаком его неспособности следовать природе, а значит, он никогда не мог бы стать уважаемым и благим царём. Того, что Александр подчинил своей воле известный мир, философу, очевидно, было мало, чтобы счесть его сильным и могущественным государем.

Подражатели Диогена появлялись по всему греческому миру, и он, по-видимому, породил нечто вроде культа последователей. Подобно монахам в современном мире, Диоген и его последователи отвергали сложность общества и избирали более простой образ жизни. Они принимали бедность. Они обращались к простым категориям мира — мужскому и женскому — и держались веры в природу, порицая сложность обычаев и общества. Они избегали всех форм удовольствия. Даже если удовольствие было природным по происхождению — Диоген точно так же противился и наркотикам.

В «Домострое» Ксенофонта идеальная супружеская чета развивает строгую самодисциплину, чтобы приумножить своё состояние. Эти люди крайне разборчивы в найме работников, не пьют лишнего и никогда не связываются с теми необузданными, кто осмеливается влюбиться в человека своего пола, — но есть у них и ещё один страшный враг самодисциплины. Белена[249], ядовитое растение семейства паслёновых, по их словам, должна быть отвергнута, потому что она доставляет удовольствие[250]. Нет сомнений, что белена, крайне токсичное растение, — опасное вещество, но интересно, что они запрещают её не потому, что она ядовита, а потому, что она приятна. В очень малых дозах белена, вероятно, действительно вызывала опьянение; как и многие вещества, меняющие сознание, — например алкоголь, — в больших дозах она была крайне токсична.

Говорят, Диоген-киник обрушивался на «торговца наркотиками» по имени Лисий, возможно, потому что наркотики, как считалось, вызывают неестественные состояния ума. Если можно доверять гораздо более позднему писателю Юлию Поллуксу, Лисий продавал снадобья, приводившие к выкидышам[251]. Вероятно, Диоген обрушивается не только на то, что снадобья вызывали выкидыш: он, как говорят, и вовсе противился продолжению рода. Наркотики для удовольствия в древнем мире часто совпадали с противозачаточными средствами; белена — один из таких примеров, как и опиумный мак, его повсюду толкли, прессовали в лепёшки и принимали ради удовольствия и в эллинистическом, и в римском мире[252].

Зенон в последний раз проверил опись своего корабля. Удовлетворённый, он свернул свиток, вздохнул и поднялся на борт. Поездки в Афины всегда обходились дорого: порт Пирей взимал налог со всех поступающих товаров. Считается, что в конце V века до н. э. он составлял 5 %, но ко времени Зенона — в конце IV века до н. э., вскоре после смерти Александра, — он вырос до 50 % (в зависимости от перевозимого груза)[253]. В отличие от современного налогообложения, налог взимался со стоимости всего товара, а не с полученной прибыли[254]. Зенон не был богатым человеком и, вероятно, взял ссуду, чтобы начать своё дело — перевозить товары через зыбкие воды, опоясывающие континенты Европы и Азии.

Корабль, изогнутый и длинный, шёл через пучину. Вдали показалась земля, как раз когда Зенон заметил собиравшуюся огромную чёрную тучу. Внезапно из почерневшего неба ударила молния и осветила воды. Судно рванулось. Зенон пролетел по воздуху, изо всех сил держась за такелаж. Мужчины кричали, бросаясь в море, когда корабль врезался в скалы.

Когда Зенон очнулся, он почувствовал под щекой тёплый влажный песок. К своему удивлению, он обнаружил, что может стоять, и медленно побрёл по берегу. На ходу его одежда начала сохнуть на солнце, что прибавило ему бодрости. «Природа всегда даёт всё необходимое», — возможно, подумал он. И вот на ходу Зенон понял, что потерял. Природа отняла у него корабль, деньги, средства к существованию; и всё же что у него осталось? У него осталась жизнь. Он всё ещё дышал, всё ещё видел и мыслил. Есть вещи, — быть может, отметил он, — которые в твоей власти, и вещи, которые не в твоей. В конце концов всё, что у тебя остаётся, — твой разум.

По счастливой случайности корабль Зенона потерпел крушение недалеко от Афин, куда он изначально и направлялся. В тот же день он оказался в книжной лавке среди свитков, хранившихся, как винные бутылки, в плетёных корзинах. Именно здесь он взял в руки «Воспоминания о Сократе» Ксенофонта, где рассказывалось о жизни Сократа. Зенон был очарован. Наконец книготорговец подошёл и спросил, что Зенон ищет. Тот ответил, что не знает.

«Я думаю, — сказал книготорговец, — вам стоит пойти за тем человеком вон там», — и он указал на улицу, где небритый, волосатый и сильно пахнущий рыбой Кратет кричал на какого-то беднягу, осмелившегося уделить чуть больше внимания своей внешности[255].

Кратет был учеником Диогена, хотя и не был столь же непримиримо настроен против брака, как его наставник[256]. Его жена, красавица Гиппархия из Маронеи, сама была известным философом. Когда они венчались посреди улицы, в кругу друзей, они поцеловались, и среди гирлянд и поздравлений Кратет и Гиппархия опустились на землю в страстном объятии. Именно здесь, на публике, они и довершили свой брак[257]. Диоген, вероятно, одобрил бы, что Кратет, человек богатый, продал всё имущество, чтобы жить в бедности. Но ему, вероятно, труднее было бы смириться с тем, что Кратет столь восторженно принимал секс.

Зенон, потеряв всё, начал просить милостыню на манер киников. Он слушал учения разных философских школ, пока наконец не почувствовал, что способен внести и что-то своё.

У входа на афинский рынок стояла сверкающая бронзовая статуя Гермеса, бога торговли, держащего жезл. Мужчины и женщины, желавшие что-то купить или продать, каждый день проходили мимо Гермеса. Сразу за статуей находился мраморный портик, расписанный переплетающимися сценами из мифов и истории. Его называли Расписной стоей[258]. Первая панель — согласно древнегреческому автору Павсанию, написавшему один из первых в мире путеводителей («Описание Греции»)[259] — изображала афинское войско, сражающееся со спартанцами. Стена в середине изображала Тесея, легендарного первого царя Афин, сражающегося с амазонками, племенем женщин-воительниц. С другой стороны круг царей вершил страшный суд над Аяксом, сыном Оилея, в Трое. Аякс выволок царевну и прорицательницу Кассандру из её убежища в храме Афины и изнасиловал её[260]. Хотя на картине это не было изображено, Аякса приговорили к побитию камнями за стенами побеждённого города.

Перед этими росписями и стоял Зенон, поучая учеников, в тонком плаще, который не менял круглый год[261]. Философия, которую он преподавал — судя по всему, непрестанно хмурясь[262], — была смесью кинизма, платонизма и его собственных представлений о мире. Со временем она стала называться стоицизмом — по Расписной стое. В тот день, когда корабль Зенона потерпел крушение, мир изменился навсегда. Ибо без Зенона и его ученичества у Кратета не было бы и христианства[263]. Ведь именно на основании Зеноновых идей Церковь позже переосмыслит миссию Христа, чтобы обратиться к греческому, а затем и ко всему римскому миру.

Зенон едва не погиб, но, приняв бедность и прося милостыню на улицах Афин, он узнал истинную цену жизни. Его отказ от денег и излишеств явно нашёл отклик у многих в древней Греции. Но дело стоической философии было не только в отказе от денег. Она искала власти над собой в мире, который, казалось, плыл по течению. Стоики разделяли явления на то, что находится в нашей власти (eph’ēmin), и то, что не находится в нашей власти (ouk eph’ēmin). Зенон советовал стоикам не заботиться о том, что вне нашей власти: о погоде, о поступках друзей, о превратностях недугов и болезней. В некотором смысле стоицизм был более тонкой формой пифагореизма, который стремился овладеть всей вселенной. Стоики же старались управлять лишь тем, чем могли, — собственной жизнью.

Всё, что внутри тела, и в особенности чувства, стоики считали подвластным нам. Чувства, по стоической мысли, возникали потому, что человек где-то в глубине сам решал так чувствовать; любовь была выбором, желание было выбором, алчность была выбором. Тщательно обдумывая чувства и размышляя о них, учил Зенон, можно научиться освобождаться от них. Самым опасным из чувств для стоиков было удовольствие. Как писал Зенон в письме к царю Антигону: «Человек, стремящийся к философии, отвращается от пресловутого удовольствия, которое делает женоподобными[264] умы юношей, и очевидно, что мы склоняемся к благородному облику не только от природы, но и по собственному выбору»[265].

Под удовольствием здесь понимается всё, от головокружительного восторга до мимолётной прихоти. Это и бокал вина, и наблюдение за закатом, и поцелуй самого красивого человека в комнате. Удовольствие для стоиков мимолётно. С некоторых пор принято считать, будто древние стоики были против кратковременных удовольствий и за долговременные. Хотя есть некоторые основания полагать, что так оно и было у поздних римских стоиков[266], Зенон выступал за жизнь строгой самодисциплины и полного отказа от удовольствий любого рода.

Для Зенона погоня за выгодой едва не стоила жизни. Оглядывая рыночную площадь, он видел людей, из последних сил пытавшихся заработать достаточно, чтобы расплатиться с долгами и прокормить семьи. Посреди этого мира суетливой торговли и безжалостного меркантилизма Зенон не считал удовольствие целью, ради которой стоит трудиться. Его жёсткий упор на самодисциплину и бедность совпал с экономической неопределённостью, долговым бременем, имущественным неравенством и податями той эпохи. Кроме «Государства» и «О чувствах» Зенон, как сообщают, написал утраченное сочинение «Искусство любви». Что в нём было, мы не знаем, но, как Платона и, возможно, Сократа до него, Зенона тянуло к мужчинам, и это немало его смущало.

Почти 500 лет спустя, в начале III века н. э., писатель по имени Атеней сочинил книгу о званом обеде, устроенном для компании чрезвычайно эксцентричных учёных. На пиру гости соревнуются друг с другом, приводя самые отдалённые и заумные фрагменты философских или поэтических текстов, запечатлевшиеся у них в памяти. Сочинение называется «Deipnosophistae», что большинство учёных переводит как «Пирующие софисты», но можно перевести и как нечто вроде «Искусных сотрапезников». «Искусные сотрапезники» сохранили тысячи фрагментов древней философии, афоризмов и идей, которые иначе были бы полностью для нас утрачены. Именно из тринадцатой книги «Искусных сотрапезников» до нас дошёл отрывок о Зеноне-стоике. Нам сообщают, что его современник Антигон Каристский написал биографию Зенона, в которой утверждает, будто Зенона привлекали исключительно мужчины[267].

Более поздний стоик Клеанф сообщает, что Зенон, как и Аристотель, считал возможным судить о характере человека по его внешности[268]. Проповедуя эту предполагаемую связь между телесной красотой и нравственной добродетелью, он, по-видимому, преследовал красивых юношей, пока те не соглашались позволить ему «учить их философии»[269]. Им было, как сообщают более поздние стоики, не больше 28 лет. Они стояли на пороге брачной жизни и взрослости, в расцвете телесных сил и, как считалось, столь же крепкие умом. Обучая их добродетели, Зенон, быть может, облагораживал свой эротический интерес. Заняться с ними сексом означало бы поддаться чувству эроса и, следовательно, участвовать в удовольствии — этого нельзя было допустить[270].

В возрасте 98 лет Зенон споткнулся в Стое, упал и сломал палец на ноге. Вместо того чтобы подняться, философ задержал дыхание и умер через несколько минут. Эта, вероятно, апокрифичная история была призвана подчеркнуть самообладание этого человека: он мог противиться даже воле к жизни. Но вместе с ним античный стоицизм не умер.

Из всех людей древнего мира мало кого порочили так, как Эпикура Самосского. Даже Шекспир называет бездельников и тех, кто порабощён сексуальными страстями, «эпикурейцами»[271]. Возможно, причиной было то, что сам Эпикур имел злой язык: однажды он обвинил своего почти современника Аристотеля в торговле наркотиками. Эпикур родился на острове Самос в 341 году до н. э. в семье афинского учителя по имени Неокл. Понятно, что при таком отце Эпикур получил лучшее образование, какое только могли дать ему родители. В школе он учил грамматику, музыку, риторику и богословие древнегреческого пантеона. Сидя с восковой табличкой на коленях, он учился писать, а учитель диктовал ему сведения для запоминания. Но, судя по всему, учеником он был непростым.

Когда Эпикуру рассказывали об основаниях мироздания, его учитель монотонно вещал о том, как древний поэт Гесиод предполагал, что первым богом был Хаос и что именно Хаос породил всё сущее. После Хаоса явилась «широкогрудая Земля», а после «широкогрудой Земли» — олимпийцы (Зевс, Гера, Афродита и прочие), и вместе с ними явилось Желание. В этот момент учитель заметил, что его не слишком усердный подопечный не записал ни единого слова. Когда учитель спросил, отчего Эпикур упрямится, тот ответил: «Я в недоумении, господин учитель: а кто сотворил Хаос?»[272]

Похоже, этот вопрос мучил и взрослого Эпикура. Кто создал изначального бога и каковы последствия веры во всех богов? Одно из главных положений философии Эпикура — продуманное сомнение в религии. По его мнению, о богах оставались вопросы без ответа. Придерживаться такого мнения в Древней Греции было опасно. Задолго до того, как Эпикур впервые приехал в Афины, город уже пользовался репутацией места, жестокого к безбожникам, — репутацией вполне заслуженной: афиняне, например, казнили Сократа по двум обвинениям — безбожие и совращение юношей. На рубеже V века до н. э. государство казнило и Феодора Киренского — за то, что он сомневался в богах.

Рассказы об Эпикуре наводят на мысль, что он сомневался в существовании богов. Традиционное греческое объяснение выросло из иерархического устройства греческого общества. Раз есть благородные вещи и благородные люди, рассуждали греки, то должно быть и нечто самое благородное, наилучшее, — а это и есть божество. Сегодня этот довод известен под латинским названием e gradibus entium, «по ступеням бытия». Но Эпикур вообразил иерархию совсем иного рода. Вместо иерархии благородства он предложил иерархию удовольствия. Если в мире есть хорошие, приятные вещи, рассуждал он, то должна быть и вещь наилучшая, самая приятная, — и это само удовольствие, а не Бог[273]. Раз все мы смертны, заключал Эпикур, единственное, что нам остаётся в жизни, — искать наибольшее доступное нам удовольствие.

К восемнадцати годам Эпикур уже отслужил год в городском ополчении и купил участок земли. Здесь он разбил сад, где мог учить своих учеников тому, как искать удовольствие. Конечной целью жизни для Эпикура было испытать как можно больше удовольствия; разумеется, иногда ради этого приходилось отказываться от удовольствий сиюминутных. Но во взглядах на секс он был предельно ясен: «Говорят, что секс никогда не идёт на пользу, — а я скажу: он прекрасен, если не вредит»[274]. Чтобы уменьшить риск вреда и увеличить возможность удовольствия, Эпикур давал советы и о том, как заниматься сексом наилучшим образом: «Если отнять возможность видеть того, кого любишь, говорить с ним и проводить с ним время, то половая страсть рассеется»[275]. В философском мире, где властвовали стоицизм и платонизм, Эпикур выдвинул возмутительное предложение: наслаждаться сексом можно и в хорошей, нравственной жизни. «Я не могу помыслить блага без удовольствия от секса», — писал он[276].

Всю жизнь Эпикура высмеивали и травили за любовь к удовольствию. В уцелевшем отрывке комедии школьный учитель бросает обычное преподавание и решает обучить юного подопечного эпикурейству[277]. В итоге ученик напивается до бесчувствия, объедается сверх всякой меры и спускает уйму денег. Современник Эпикура из соперничающей школы скептиков (она призывала своих сторонников отказаться от каких бы то ни было определённых убеждений) писал, что Эпикур «услаждает своё брюхо, а нет ничего прожорливее брюха»[278]. Популярные комедиографы и философы презирали Эпикура за то, что он не проповедовал воздержания от удовольствий.

Больше об идеях Эпикура узнать трудно, а то немногое, что мы знаем, дошло до нас от его критиков не в меньшей мере, чем от его последователей. Под многометровым слоем пепла и породы, оставшимся после извержения Везувия, в Италии погребена прекрасная загородная вилла, которая, возможно, принадлежала кому-то из родни Юлия Цезаря. Известно, что её библиотека хранит настоящее сокровище — эпикурейские тексты, написанные позднейшими философами, а быть может, и самим Эпикуром. До библиотеки так называемой Виллы папирусов археологи добрались уже довольно давно и извлекли оттуда несколько обугленных свитков. Свитки написаны чернилами с примесью металла, поэтому их можно читать при помощи рентгена. Методику до сих пор дорабатывают, и на момент написания этой книги чтение не завершено. Математическая головоломка состоит в том, как развернуть туго скрученный свиток, — задача дьявольски трудная и пока нерешённая. Но когда прорыв случится, мы почти наверняка прочтём целые рукописи Эпикура. И тогда его взгляды на мир и то, что он думал на самом деле, станут для нас куда яснее. Был ли он и вправду геем — или это лишь обвинение, призванное подчеркнуть его любовь к излишествам? Верил ли он всерьёз, что удовольствие есть высшее благо? Не была ли его философия секса воздержаннее, чем нам представляется?

К 270 году до н. э., когда Эпикур умер, последствия завоевания Александром Македонским значительной части Северной Африки, Средиземноморья и Малой Азии успели укорениться. По извилистым торговым путям туда и обратно шли не только товары, но и идеи с философскими учениями. Превратив соседей Греции в её подданных, Александр Македонский необратимо изменил и культуру, и экономику. Изменилось отношение людей к деньгам, а демократиям стали предпочитать царей — это отражало неравенство в хозяйстве. В эпоху эллинизма люди, как мы уже видели в предыдущей главе, питались хуже, чем в классические времена, а налогов платили больше[279]. Отношение к квир-желанию, как и следовало ожидать, становилось всё враждебнее.

Птолемей III Эвергет правил Египтом как фараон с 246 года до н. э. Он вёл в александрийских песках несколько кровавых походов. Но его интересы не ограничивались одним лишь военным делом. Эвергет был преданным любителем литературы. Его величайшей страстью была греческая трагедия — боль и душевное смятение греческой сцены, великие творения Софокла, Еврипида и Эсхила.

Беда была в том, что во всём мире существовал лишь один оригинальный экземпляр этих пьес — в Афинах. Поэтому он отправил в Афины на корабле послов. Они обратились к афинянам с просьбой выдать оригинальные списки пьес Эсхила, Софокла и Еврипида. За пятнадцать талантов золота (чуть больше полутонны) афиняне согласились одолжить оригиналы этих пьес александрийцам. Когда его послы вернулись в палящий зной Египта через широкое устье Нила, Эвергет взглянул на эти сокровища с благоговением. Он велел учёным Великой Александрийской библиотеки незамедлительно переписать их. Как только копии были готовы, он оставил оригиналы у себя, а копии отправил вместо них в разгневанные Афины.

Но с того самого момента Александрия хранила единственные в мире оригиналы этих пьес. К несчастью для нас, не все они пережили невзгоды столетий. В 48 году до н. э. войска Юлия Цезаря сожгли библиотеку дотла; даже если эти великие творения литературы и пережили ту осаду, они не могли пережить ещё одно сожжение христианскими экстремистами несколько веков спустя[280].

Александрия была Оксфордом или Гарвардом своего времени — ульем кипучей учёности. Её библиотека не была устроена по тем сложным системам ссылок, к которым мы сегодня привыкли. Вместо этого, когда вы шли по мраморным проходам мимо бесконечных деревянных полок, вам попадались миниатюрные статуи разных литературных гигантов. Если вы поворачивали направо у бюста хмурого Платона, то находили все его свитки, расставленные в алфавитном порядке. Учёные сегодня предполагают, что это устройство лежит в основе античной и средневековой техники «дворца памяти» (с её помощью люди запоминают подробности, мысленно размещая их в воображаемом здании — дворце или библиотеке)[281].

Одним из учёных библиотеки был человек по имени Геронд, который сохранил для нас любопытную историю о поведении александрийских женщин[282]. В его рассказе две женщины — Метро и Коритто — обсуждают волшебный предмет из дерева, обтянутый прекрасной кожей, с двумя свисающими ремешками[283]. Александрийское дилдо, как его называют, судя по всему, переходило от женщины к женщине — настолько волшебной была его сила. Метро рассказывает Коритто, что получила его от женщины по имени Носсия, которой его, в свою очередь, передала Эвбола[284]. Судя по их описанию этого волшебного общего дилдо, его изготовил мастер по имени Кердон. «Кердон» по-гречески означает «прибыль». Небольшая община замужних женщин Александрии — взволнованно сообщает Геронд — передавала по кругу это дилдо, тесно связанное с успехом и денежной выгодой. Коритто говорит, что слышала, будто может существовать и второе дилдо, и она сделала бы всё, чтобы заполучить его, — за исключением, признаётся она, секса с изготовителем Кердоном.

Историю об александрийском дилдо обычно считают фантазией[285]. Но эта небольшая зарисовка действительно показывает, как грекоязычных женщин Александрии в этот исторический период боялись — как в сознании Геронда и других греческих авторов их близость к сексу и страх однополого желания сплетались с распадом семьи, к тому времени ставшей важнейшей ячейкой эллинистической экономики.

Феокрит, греческий учёный и писатель, живший в Александрии, открыто пишет о томительной любви к мужчинам. В одном из его стихотворений человек средних лет отчаянно тоскует по юноше:

Этот человек постарше одержим красотой возлюбленного. Он боготворит его и умоляет о знаке взаимности. В конце концов, измученный и доведённый до отчаяния поклонник решает повеситься и положить конец своим страданиям. Он молит, чтобы по крайней мере это заставило возлюбленного признать его:

Возлюбленный не обращает на него ни малейшего внимания, даже когда тот умирает. Лишь позже в бане бог любви застигает юношу врасплох и обрушивает ему на голову камень. Возлюбленный умирает в луже крови.

Феокрит рисует далеко не положительную картину квир-желания[288], описывая его как состояние, приносящее такую боль, что оно заканчивается смертью[289]. У Феокрита есть истории и о любовниках одного возраста. Привязанность этих двоих описана старинными словами из смеси древних наречий, в Александрии не употреблявшихся[290]. Это похоже на то, как современный писатель сознательно выбирает писать языком Шекспира.

Здесь поэт исчезнувшим языком вызывает образ утраченного рая, где любовь между мужчинами была равной и взаимной. Читателю ясно дают понять, что этот век подошёл к концу. Почему же в обстановке такой враждебности к квир-желанию, когда философы его осуждают, а законы преследуют, такой писатель, как Феокрит, осмеливается вообще касаться этой темы? Феокрит, вероятно, писал как член замкнутого учёного сообщества, отчасти отгороженного от остального мира. Возможно, это давало ему больше свободы исследовать свои идеи. Такие сообщества — как позднее церковь и театр — могли привлекать людей, которые не вполне вписывались в семейную модель. Это чистая догадка, но, возможно, учёная среда служила чем-то вроде убежища, где о квир-желании можно было говорить. И история о «дилдо из Александрии», и тоскливые рассказы о геях, покончивших с собой, указывают на заметно иное отношение к сексуальности в древней Александрии.

Идеи, выкованные в мире, завоёванном Александром, — стоицизм и самообладание — прямое порождение торгового хозяйства с высокими налогами, где человек и его семья были единственной защитой от нищеты и рабства. Эти идеи впоследствии лягут в основу христианства и западного мышления, но это лишь половина истории о том, как Запад пришёл к своему отношению к квир-сексу. Чтобы понять вторую половину, надо отправиться на северо-восток, в землю древней Иудеи. И ещё надо повернуть часы на несколько столетий назад — увидеть, как древний иудейский закон пришёл к различению мужского и женского и как страшные общественные потрясения и там породили гомофобию.

Далеко к востоку от Греции лежит земля, чьи империи и сражения заполняют страницы Ветхого Завета. Между двумя великими реками, Тигром и Евфратом, богатая земля Месопотамии (нынешний Ирак) была родиной одних из древнейших городов мира. Шумеры, которых считают одним из первых народов, создавших письменность, известны сегодня своими колоссальными зиккуратами (огромными башнями из ряда всё уменьшающихся ярусов, поставленных один на другой) и эпической повестью об их царе-воине Гильгамеше. Но они были лишь одной из многих могущественных цивилизаций Месопотамии, и все они образуют исторический и культурный фон Библии. За тысячи лет до Пелопоннесской войны цивилизации Шумера (5–4-е тысячелетия до н. э.), Ассирии (2-е тысячелетие до н. э.) и Вавилона (2–1-е тысячелетия до н. э.) процветали и воевали.

Согласно мифу, сияющие стены Вавилона из глазурованного кирпича были украшены уступами, заполненными пышными экзотическими растениями. Эта зелень, ползущая по городским укреплениям, создавала иллюзию, что город Вавилон увит сотнями садов, висящих в воздухе. Говорили, что их добавил царь Навуходоно́сор II, хотя ни археологических, ни текстовых свидетельств их существования нет[292]. Скорее всего, это чудо древнего мира оставалось в народном воображении как символ великого наследия Навуходоносора — царя, превратившего Вавилон из торгового города в великий мегаполис.

После поражения соседней Ассирийской империи отец Навуходоносора Набопаласар первым начал расширять стены города, но Навуходоносор превзошёл отцовские замыслы и затеял стройку колоссальной дороговизны. Великие главные ворота, раскопанные между 1899 и 1917 годами, были украшены жёлтыми львами на небесно-голубом фоне, отделанными глазурованным кирпичом[293]. Эти львы, символические стражи Вавилона, представляли богиню секса и войны — Иштар. Внутри этого храма жили разные группы людей, не соответствовавших традиционным гендерам. Ассинну и калу часто переодевались в женское, были евнухами или гомосексуалами и находились под защитой Иштар[294].

Путники, прибывавшие в город, миновав ворота под бдительными взглядами вооружённых часовых, оказывались перед храмом-крепостью Нинмах[295]. В другой части Вавилона стоял великий храм Этеменанки — зиккурат, возносившийся так высоко, что его вершина, как говорили, касалась облаков[296]. Он был воздвигнут в честь бога Мардука, верховного божества вавилонян, который в эпической борьбе с хаосом принёс порядок в первозданный мир и создал род человеческий[297].

Те, кто удостаивался аудиенции у царя, представали перед его троном в великой царской палате, украшенной львами и пальмами. Богатство Вавилона не имело равных. Археологические отчёты показывают, что более половины населения жило на участках свыше 10 гектаров[298]. В это время, когда имущественное неравенство было невелико, квирность, судя по всему, не наказывалась. Больше того: её славили как часть культа Иштар, и есть свидетельства, что это прославление не было мимолётной причудой. В одном из древнейших сохранившихся текстов мира, шумерском Гимне Инанне, упоминается сила богини Инанны (шумерского соответствия Иштар) превращать мужчину в женщину, а женщину в мужчину. Вавилонские своды законов — в отличие от некоторых других месопотамских обществ — не предусматривают никакого наказания за однополую любовь[299].

Источником великого богатства Вавилона и растущей империи была его на редкость дисциплинированная армия, которая при Навуходоносоре II прошла маршем по всему древнему Леванту, включив маленький город под названием Иерусалим в свою орбиту.

Вавилон был не единственной державой, угрожавшей Иерусалиму. На юго-западе рыскала другая сверхдержава. Египет контролировал большую часть северо-восточной Африки и совершал частые вылазки в Левант. После того как израильтяне[300] — которых, по преданию, в Ветхом Завете вёл Моисей[301] — пересекли Красное море, они со временем отстроили Иерусалим. У этой поры нет подробной исторической традиции, какая была у греческих городов-государств, и потому, сводя вместе легенды, библейские сказания и археологию, поневоле куда больше догадываешься[302]. Но из того немногого, что мы можем установить, сверяя Библию, Вавилонскую хронику, египетские письменные источники и труды значительно более поздних греческих историков, период этот был далеко не мирным. Иерусалим постоянно донимали со всех сторон соперничавшие державы, и жил он в непроходящей тревоге.

В 609 году до н. э. Сирию и Палестину захватил Египет[303]. Всего пятью годами позже, ещё будучи царевичем, Навуходоносор выступил против Египта и отвоевал для себя Сирию и Палестинские холмы. На следующий год царь Иудеи Иоаким покорился Вавилону, и Навуходоносор принял условия капитуляции.

С двумя хищными силами, как волки, подбиравшимися к его царству с обеих сторон, Иоаким жил в постоянной тревоге. Один неверный шаг — и он потерял бы трон, а его народ могли продать в рабство. Когда несколько лет спустя поход Вавилона против египетской границы провалился, царь Иоаким почувствовал перемену в соотношении сил и попросил защиты у Египта. Такое положение сохранялось несколько лет, и Иудея металась между разными державами всякий раз, когда этого требовало её выживание. В конце концов Иоаким умер, и на престол взошёл его сын. На беду нового царя, вавилонские войска двинулись прямо на Иерусалим, и 1 марта 597 г. до н. э.[304] город был взят.

Нового царя выволокли из города и увели в Вавилон, где ему предстояло до конца своих дней жить заложником. Навуходоносор повелел посадить на престол Матфанию — дядю низложенного царя — как слугу Вавилона. Но истории суждено было повториться: марионеточный царь, при коронации получивший имя Седекия, восстал против Вавилона по наущению египетского фараона Псамметиха II. Внезапные перемены в верности, быстрая смена царей — всё это складывалось в чрезвычайно опасное положение.

18 июля 586 г. до н. э.[305] вавилонское войско вновь взяло Иерусалим. Седекию в цепях проволокли через город. Его народ выстроился вдоль улиц, чтобы видеть его наказание. Прямо перед ним силой поставили на колени его сыновей. Два воина держали Седекию на месте и не давали ему закрыть глаза, пока его сыновей закалывали. Его заставили смотреть, как умирают его дети, а затем, по приказу Навуходоносора, воины взяли нож и ослепили Седекию — так, что последним, что он видел на земле, стало убийство его сыновей. Такова была высшая цена предательства[306].

Жителей Иерусалима выгнали из их города. Мужей разлучали с жёнами, детей с криками отнимали у родителей. Когда этих беженцев-рабов насильно гнали вниз через Палестинские холмы, они оборачивались и видели, как горит их родной дом. Навуходоносор приказал сжечь город и разграбить храм. Множество бесценных сокровищ отвезли в Вавилон, где они остались лежать в царской сокровищнице как символ капитуляции Иудеи, а царевич Валтасар устроил для своих друзей шумный пир[307]. Царь Иудеи не сумел угодить ни Египту, ни Вавилону, и теперь иудеи остались без крова и без правителя — скитались по пустыне или томились в плену, вынужденные исполнять волю какого-нибудь нового хозяина.

Муки, пережитые при взятии Иерусалима, сплотили иудеев. Оставшись без города и без правителя, они стали опираться на свою религиозную идентичность, которая помогла им пережить одни из самых тёмных дней в истории их народа. Историки полагают, что именно в этот период была написана бóльшая часть того, что мы теперь называем Библией. В том числе некоторые отрывки, до сих пор печатаемые в Библиях, которые осуждают гомосексуальность. Как многие знают, христианская Библия делится на Ветхий и Новый Завет. Ветхий Завет написан на еврейском языке и описывает возвышение Иудейского царства; Новый Завет написан на древнегреческом и описывает жизнь Иисуса Христа и проповедь его последователей. Некоторые древние тексты — особенно созданные в классической Греции, а позднее в Риме — удаётся датировать с точностью до года благодаря тщательному современному им учёту. Но с еврейским Ветхим Заветом дело обстоит иначе. По правде говоря, нам повезло, если мы можем определить хотя бы век, к которому текст из Библии уже был написан (то, что учёные называют terminus ante quem).

Книга Левит, одна из еврейских книг Ветхого Завета, с огромным трудом поддаётся датировке. Многие современные верующие полагают, что туманное происхождение этого древнего текста как раз и доказывает, что перед нами настоящий источник истинного, божественного закона[308]. Чем неяснее происхождение текста, тем, по всей видимости, весомее его божественная власть. И всё же задача историков и филологов — спрашивать, как текст дошёл до нас, кто его написал и зачем.

Считается, что бóльшая часть книги Левит была написана примерно в период значительных политических потрясений[309], очень возможно — после нашествия Навуходоносора II на Иерусалим. Дошедший до нас текст содержит разнородные предписания о том, как жить чистой и непорочной жизнью: что есть, как приносить жертвы, как жить. Несмотря на эту ясность внутри самого текста, мы далеко не уверены в том, когда и зачем он был написан. Дать точную датировку древним текстам, которые создавались в столь лихорадочные времена, — дело очень трудное. Чтобы датировать текст, учёные часто полагаются на тщательный анализ лексики и стиля, но этот метод далеко не безошибочен. Редактор этой книги, например, на раннем этапе работы сообщил мне, что я злоупотребляю словом «безмятежный», и принял меры против этой расточительности. Если бы этих мер не было, мои тексты, возможно, можно было бы отличать от чужих по частоте этого слова. Такие выдающие признаки способны уловить и компьютеры, и исследователи-люди, и по ним можно строить предположения о том, какие части текста написаны одним и тем же человеком. Вычислительные подходы расходятся всё шире: ИИ разбирает текстовые закономерности быстрее людей. Другой способ установить авторство того или иного фрагмента опирается на более субъективные суждения о литературном стиле и на споры об идеях, содержащихся в текстах. Когда в тексте встречаются противоречивые идеи или резкие стилистические перепады, учёные могут предположить, что его писали разные люди и, возможно, в разные эпохи. Но такие подходы исходят из того, что тексты логически связны, а это допущение не самое надёжное. Подлинные рукописи бывают у нас в руках крайне редко, и потому учёные часто опираются ещё и на темы или конкретные упоминания событий, чтобы датировать тексты.

По лексике, стилю и богословию[310] книгу Левит можно разделить на две части. Более древняя часть — «P», Священнический кодекс (главы 1–16), и более новая — «H», Кодекс святости (главы 17–27)[311], хотя точное деление на эти две аккуратные категории до сих пор остаётся предметом споров. Священнические части книги Левит говорят о заклании животных и о роли священников в отделении чистого от нечистого в вопросах пищи; Кодекс святости — более разрозненный ряд заповедей о том, что чисто и что нечисто, и он, возможно (хотя ни в чём нельзя быть уверенным), относится скорее к обычным людям, чем к священникам[312]. Оба текста, однако, объединяет озабоченность идентичностью евреев и безопасностью их родины, которой, кажется, постоянно грозит утрата.

В Лев. 18:24 Бог предостерегает иудеев: «Не оскверняйте себя ничем из сего, ибо всем этим осквернили себя народы, которые Я прогоняю от вас». Во втором отрывке говорится, что, если законы не будут соблюдаться, земля Иуды «извергнет» своих жителей[313]. При колоссальной политической шаткости в этом краю такая тревога — что Бог изгонит избранный народ из земли Иуды — вполне понятна. Некоторые учёные предполагают, что книга Левит была написана на целое столетие позже нашествия Навуходоносора на Иерусалим[314], другие же — что она могла появиться до изгнания из Иерусалима[315]. Принять ту или иную сторону, не вызвав споров, трудно.

В современном мире на книгу Левит ссылались в высших судах, чтобы отстаивать глубоко несправедливые законы, несмотря на всю трудность установить её происхождение и прояснить её смысл. Среди её многочисленных кодексов чистоты есть и то, что выглядит как запрет на квир-секс. Невероятно, но на неё ссылался председатель Верховного суда США Уоррен Бергер аж в 1986 году в решении, где говорилось, что «признать акт гомосексуальной содомии каким-либо образом защищённым как основополагающее право означало бы отбросить тысячелетия нравственного учения»[316]. К сожалению, Бергер, судя по всему, не знал о куда более древних шумерских и вавилонских текстах, прославляющих квир-идентичности. В британской Палате лордов лорд Арран в 1966 году пытался добиться, чтобы добровольные однополые связи между двумя взрослыми перестали быть преступлением. Кое-кого из британской образованной публики это привело в ужас и оцепенение — и они взялись за письма. Выступая в Палате лордов, лорд Арран рассказал, что эти письма «полны самого страшного осуждения» и что «как ни любопытно, все они, судя по всему, цитируют Второзаконие и Левит»[317].

К счастью, лорд Арран не дрогнул перед этими исступлёнными мольбами прислушаться к нравственным предостережениям загадочного древнего документа. Сам он, судя по всему, геем не был, но был глубоко гуманным человеком, чьё сердце трогали свидетельства геев и их семей, страдавших каждый день. Он поднялся в Верхней палате, чтобы просветить слушателей, и зачитал одно письмо, написанное отчаявшимся отцом:

Эти родители боялись потерять сына из-за самоубийства, если уголовное наказание за однополое влечение не будет отменено. Оправдание этим позорным страницам нашей истории кроется не в доказательствах вреда, а в старых законах из Ветхого Завета — и даже сейчас, когда я это пишу, многие законы колониальной эпохи всё ещё действуют[319].

Закон, который чаще всего цитировали в таких делах, — Левит 18:22. Странно, что вопреки тому, что могут говорить евангельские проповедники, современная наука не может с уверенностью сказать, что именно он означает. Единодушия нет даже в том, что это закон против гомосексуальности. Но прежде чем углубляться в детали нынешнего положения дел, вот этот стих в том виде, в каком он предстаёт сегодня в стандартном библейском переводе: «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость». Такой перевод создаёт впечатление ясного и недвусмысленного смысла. Однако выяснение значений слов в древних языках — всегда трудное дело, а с ивритом — особенно. Обычно учёные рассматривают все случаи употребления слова и пытаются описать оттенки его значения, зависящие от контекста. У любого слова есть множество разных толкований, и ни одно из них нельзя назвать полностью правильным. Проводить такое исследование гораздо легче, когда учёный может проанализировать много разных употреблений слова. Но корпус библейского иврита гораздо меньше, чем у других древних языков. Библейский иврит — ещё и язык религии, что усиливает ожесточённость споров.

В результате есть учёные, которые считают, что Лев. 18:22 — это запрет на кровосмесительный секс и потому он вовсе не осуждает добровольные однополые связи между людьми, не состоящими в родстве. Другие утверждают, что этот отрывок осуждает секс с женатыми мужчинами[320]. Есть и те, кто полагает, что он запрещает всякий секс, не ведущий к продолжению рода, и именно поэтому под удар попадает гомосексуальность[321]. Даже если этот закон действительно о добровольной гомосексуальности, всё равно не вполне ясно, что именно запрещается. Возражает ли автор книги Левит против активной или пассивной роли в однополом сексе (против того, чтобы «быть сверху» или «снизу»)? Кто грешник — или грешники оба? По этому вопросу академического согласия тоже нет. Одни считают, что запрещено только быть сверху[322]. Другие, сравнивая с похожими отрывками, утверждали, что грешник на самом деле тот, кто снизу[323]. А третьи — что закон направлен на сохранение чистоты мужского пола[324]. Это разнообразие прочтений доказывает: единственное, что мы можем сказать об этом древнем тексте, — мы не уверены, когда он был написан, кем и что означает. Задавать эти вопросы — часть нашего непрерывного допроса, которому мы подвергаем собственное прошлое, но к твёрдым ответам приходим редко.

Я знаю, каково это — наткнуться на эти простые слова, напечатанных в Библии с таким непререкаемым авторитетом. Отчасти мне хотелось бы сказать, что этот текст не имеет к гомосексуальности никакого отношения, как пытались сделать многие авторы. Но я скажу другое: эти тексты преисполнены сложности, и никто не вправе с уверенностью говорить вам, что они означают. И уж точно никто не вправе на таком хрупком основании отказывать вам в свободе любить.

Вавилонские своды законов об однополых связях молчат, а шумеры их открыто поощряли. Хеттские законы тоже обходят этот вопрос молчанием, хотя и запрещают кровосмешение и скотоложство, как Левит[325]. И те и другие, вероятно, были записаны задолго до Левита. С другой стороны, свод законов Средней Ассирии (около 1000 года до н. э.) предусматривал особое наказание за мужеложство — такое, какое нынешний мир перенял далеко не так охотно, как Левит.

Согласно среднеассирийскому закону A20, если мужчину уличали в сексе с товарищем[326], все его товарищи должны были его изнасиловать и оскопить. Это соседствует с другими эксцентричными законами, например: «если женщина в драке раздавила мужчине яичко, ей отрубают палец; если второе яичко загноилось, ей выкалывают глаза»[327]. Учёные полагают, что преступления против мужчин-граждан карались куда суровее, чем преступления против рабов или женщин[328].

В Средней Ассирии существовали сложные правила, связанные с долгом, и не было механизмов его прощения. В обеспечение долга должник мог отдать имущество, например дом, или отдать в залог сына или дочь; если заём не возвращали вовремя, их продавали в рабство[329]. Такие подробные долговые законы говорят об обществе, где долг был делом обычным, а последствия ошибки — суровыми.

Археологи изучили погребальный инвентарь позднего бронзового века (до появления среднеассирийских сводов законов) и железного века (примерно в то время, когда эти своды были записаны) и оценили содержимое каждого захоронения по шкале ценности от 0 до 10. Они пришли к выводу, что захоронения позднего бронзового века были более эгалитарными (меньше могил с предметами низкой ценности), а в железном веке распределение дорогого погребального инвентаря стало более неравномерным[330]. Это можно рассматривать как свидетельство того, что имущественное неравенство росло ко времени появления среднеассирийских сводов законов[331]. Для сравнения: вавилонские законы устанавливали проценты по долгам и поощряли справедливые цены[332]. Известно также, что в определённые периоды людей, попавших в беду, освобождали от долгов[333].

Левитова паника из-за квир-секса идёт сразу за приведённым выше текстом, где та же паника — из-за иудейской идентичности, блуждающей в пустыне. Левит, как известно, содержит множество правил повседневной жизни: например, запрещает своим последователям есть моллюсков и свинину и смешивать семена разных видов. На протяжении многих веков авторы полагали, что когда-то у этих правил были практические причины. Возможно, свинина портится быстрее другого мяса; моллюски, в конце концов, известны тем, что быстро протухают в жаркую погоду. Но лучшее объяснение правилам Левита нашлось лишь после работ одного антрополога-революционера.

Мэри Маргарет Дуглас (урождённая Тью) родилась в марте 1921 года[335]. Её родители возвращались после службы в колониальной Бирме, оккупированной британцами, и остановились на отдых в итальянском Сан-Ремо, где она и появилась на свет. Мать и отец её были людьми учёного склада и сильно повлияли на её ранние годы; как и эксцентричная двоюродная бабка Мэри, Этель, которая жила в фургоне, носила самодельные вязаные вещи ярких цветов, питалась только орехами и фруктами и ухаживала за своими ангорскими кроликами. Под этим двойным влиянием Мэри усвоила и учёную дисциплину, и богемное вольнодумство.

Семью постигла трагедия: у матери Мэри диагностировали рак, и она умерла, а отец подорвал здоровье. Мэри отдали в католический монастырь, где каждый миг каждого дня был подчинён правилам и ритуалам. Ванны принимали с точностью часового механизма дважды в неделю, в ледяной воде, причём девочки были в ситцевых накидках, чтобы никогда не обнажаться, даже когда мылись. Розовые ленты выдавали ученицам, которые безупречно вели себя в течение восьми недель, а каждое занятие заканчивалось звоном колокола. Жизнь шла по расписанию, но, похоже, Мэри чувствовала себя прекрасно в этой строгой, но любящей среде и рано усвоила, что порядок и структура способны во многом спасти человека от боли и утраты[336]. Вот на этом фоне Мэри Дуглас и выросла в грозного учёного, и этот опыт во многом питал её работу. Её книги «Чистота и опасность», «Правила и смыслы» и «Как мыслят институты», судя по всему, отчасти обязаны её жизни в монастыре.

Именно в «Чистоте и опасности» Дуглас выдвинула своё новаторское объяснение того, почему своды законов Левита содержат столь жёсткие правила. Сегодня это объяснение широко признано. Она доказывала, что моллюски не считались «настоящей» рыбой. Настоящая рыба, согласно иудейскому мышлению, определялась как обитательница моря и не жила на суше. Моллюски часто живут в пограничных зонах, например в лужах среди скал. Они были неудобны, находились между категориями — как будто никак не могли решить, быть им рыбой или сухопутным животным. Точно так же настоящие сухопутные животные имели раздвоенные копыта и жевали жвачку — например, овцы и коровы. Свиньи, проявляя несносную бунтарскую жилку, имеют раздвоенные копыта, но жвачку не жуют. Таким образом, утверждала Дуглас, Левит объявляет их нечистыми, поскольку они не вписываются в чёткие категории, которые своды законов налагают на природу. Своды законов Левита давали опору в изменчивом, ненадёжном, тревожном мире; они были призваны прививать дисциплину и самообладание. Как она выразилась, «святость проявляется через полноту»[337].

В древней Иудее мужчина и женщина (как рыба и коровы) были определены чётко и раздельно[338]. Неудобство, которое транс- и квир-люди (подобно моллюскам и свиньям) причиняют религии, во многом повторяет неудобство смешения семян и тканей, поскольку они зависают между этими искусственно выстроенными категориями. Как я уже показал, утверждать, будто гендер всегда считался бинарным, неверно. Существование ассинну и калу в вавилонской религии указывает на то, что иудейские своды законов были в регионе своего рода новшеством. Быт. 1–3, когда их записали, заново определили гендер: только мужское и женское. Если в прежние времена религия и храмы региона были для квир-людей сакральными пространствами, то своды законов Левита запретили эти опасные, преступающие границу идентичности.

Паническое требование, чтобы транс- и небинарные люди вписывались в «естественные» разряды мужского и женского, вернее понимать как явление культуры, возникавшее в определённые времена, а не как отражение некой вечной истины о человеческой природе. Транс-людям было бы легко подчиниться, это бесконечно упростило бы им жизнь. Одно лишь их сопротивление показывает: их гендерная идентичность стоит того, чтобы за неё бороться, стоит того, чтобы ради неё терять в деньгах, стоит того, чтобы оказаться на обочине. Несмотря на тёмную историю текста, Левит по-прежнему используется по всему миру для оправдания ненависти к квир-людям. Но это далеко не единственный библейский отрывок, призываемый в защиту фанатизма.

После великого потопа Ной и три его сына принялись возделывать землю. Его сыновьями были Сим (предок израильтян и арамеев), Хам (предок хананеев) и Иафет (предок греков и жителей Малой Азии). Растил Ной, среди прочего, виноград, и тот разрастался, вился виноградниками. Ной ухаживал за этими посадками и собирал спелые плоды, превращая их в вино.

Однажды вечером, когда спустились сумерки, Ной выпил столько своего нового напитка, что опьянел. Должно быть, вечер был жарким, потому что он, шатаясь, добрался до шатра и растянулся внутри нагим, приказав двум сыновьям охранять вход. Нам не сказано точно, что произошло дальше, но в следующем тексте Ной проклинает сына, предка хананеев: «Проклят Ханаан! Нижайшим из рабов будет он для братьев своих!»[339] Вопрос, который с тех пор занимал и священников, и учёных: почему Ной проклял Ханаана?

По одному толкованию, Ной пил вино, чтобы разжечь желание, а Хам вошёл в отцовский шатёр и увидел, как тот занимается сексом с женщиной[340]. Ной, разгневавшись на Хама за подсмотренное, осудил всё его потомство, прокляв Хамова сына Ханаана. Позднейшая раввинистическая традиция утверждает, что Хам оскопил Ноя, и именно это стало причиной проклятия Ханаана. В жарком споре в Вавилонском Талмуде[341] два раввина это обсуждают. Один — Рав — полагает, что оскопление имеет больше всего смысла, потому что иначе зачем было проклинать Ханаана? Другой — Самуил — отстаивает толкование, обычно встречающееся в евангелических кругах: Хам не оскопил отца, а изнасиловал его. Языковых оснований предполагать, что был какой-то половой акт, немного, и уж вовсе неясно, какой именно и кто его совершил[342].

Вопрос о том, изнасиловал ли Хам Ноя, вряд ли когда-нибудь будет разрешён. Как и у большинства библейских мест, бесчисленные возможные толкования — часть притягательности текста: его можно использовать для обоснования почти любой точки зрения, от запрета кастрации до поддержки рабства. Как и пророчества, библейские тексты опираются на вариативность толкований, чтобы быть притягательными для как можно более широкого круга. Поэтому мы должны быть очень осторожны, используя их для обоснования собственных взглядов на мораль. В разгар трансатлантической работорговли этот отрывок использовался для оправдания порабощения африканцев, которых выдавали за потомков Хама[343]. Такое постыдное использование текста для оправдания зла — часть той опасности, какую несут библейские места: слишком уж зыбко их происхождение. Самая печально известная история Ветхого Завета, чьё имя стало столь тесно ассоциироваться с квир-желанием, не исключение из этого правила.

На вершине холма стоял шатёр из козьей шерсти. У входа сидел в раздумье человек невообразимо преклонных лет и смотрел, как к нему приближаются трое. Когда они подошли, Авраам, превозмогая боль, поспешно поднялся: он знал, кто они, — ангелы, слуги Господа. Он крикнул жене, Сарре, чтобы принесла воды, дабы ангелы могли омыть ноги. Они отдохнули под большим деревом, и Авраам попросил Сарру приготовить как можно больше хлеба, а сам поспешил к ближайшему загону. Он взял тучного молодого телёнка, перерезал ему горло и зажарил свежее мясо. Потом открыл деревянную кадку с творогом и молоком и поднёс всё это своим неземным гостям. Те ели с благодарностью. Вскоре один из них поднял взгляд. «Где Сарра?» — спросил он. «Сарра? Она в шатре», — ответил Авраам. «Я возвращусь через год, около этого времени, — сказал ангел, — и к тому времени у неё будет ребёнок, обещаю тебе». Из шатра донёсся недоверчивый смешок. «Я изнурена, и Авраам стар. Неужели это и вправду сбудется?»[345] «Отчего засмеялась Сарра? — спросил ангел. — Неужели она полагает, что для Господа есть что-нибудь слишком трудное?»[346]

Эта история о гостеприимстве и его награде (Сарра действительно рождает сына, Исаака, хотя в какой-то момент её муж подходит пугающе близко к тому, чтобы принести его в жертву)[347] — из 18-й главы Бытия. Авраам был кочевником, перегонявшим стада по равнинам и холмам Леванта, когда ангелы пришли и отплатили ему за щедрость ребёнком, несмотря на преклонный возраст его и Сарры (говорится, что Аврааму было тогда 99 лет). Но не все в книге Бытия были столь же гостеприимны, как Авраам.

Окончив трапезу, ангелы взглянули с холма и увидели вдали город Содом, черневший пятном на горизонте. Пока они вместе ходили по вершине холма, Бог сказал Аврааму о намерении отомстить городу Содому. Авраам умолял Бога не губить город: быть может, там есть праведники, — и Бог решил послать ангелов вниз, чтобы те разведали.

Двое пришельцев оказались у ворот Содома, когда солнце опускалось на западе. У городских ворот сидел человек по имени Лот[348]. Увидев их, Лот — как и Авраам — сразу понял, кто они, и поклонился лицом до земли[349]. Лот пригласил странников омыть ноги в его доме. Он предложил им хлеб, и они ели за его столом, но тут их потревожил шум хлопающих дверей и мужских криков. Затем раздался громкий стук в дверь.

Снаружи стояла огромная толпа. «Выходи! — крикнул предводитель собравшихся. — И выведи людей, которые пришли к тебе этой ночью! Мы изнасилуем их прямо здесь, перед твоим домом».

Лот умолял его: «Они мои гости, они не сделали ничего дурного. Не трогайте их. Не творите этого злого, злого дела. У меня есть вместо них две дочери, две девственницы, не знавшие мужчины, и вы можете делать с ними всё, что угодно, но не причиняйте вреда этим людям».

Тут предводитель толпы рванулся вперёд. Он вышиб дверь, схватил Лота и отшвырнул его назад. Позади Лота два ангела в плащах поднялись как один со своих мест и простёрли руки к незваным гостям. В тот же миг глаза нападавшего стали молочно-белыми, затуманились. Он отшатнулся, ослепший. Вся толпа, так же ослеплённая, брела по улицам. Лот и его семья бежали из Содома вместе с ангелами в ночь. Когда на следующий день взошло солнце, Бог пролил на город огненный дождь.

В Книге Бытия рассказ о Содоме следует сразу после истории о гостеприимстве Авраама, и это наводит на мысль, что мы должны противопоставить гостеприимство Авраама и Лота негостеприимным, жестоким жителям Содома. Как и во многих древних текстах, исполнявшихся устно, фразы, слова и жесты нередко повторяются в сходных сценах. Язык и формулы в обоих рассказах на ранних этапах почти совпадают: Авраам сидит у входа в свой шатёр; Лот сидит у входа в город. Авраам преклоняет лицо до земли, и Лот тоже. Авраам первым омывает ангелам ноги, и Лот тоже. Авраам предлагает ангелам свежеиспечённый хлеб, и Лот тоже. Но жители Содома хотели совершить крайний акт негостеприимства: они намеревались изнасиловать двух ангелов. Это было доказательством того, что, по мнению Бога, город заслуживал уничтожения.

На протяжении сотен лет этот текст считался простым рассказом о важности гостеприимства. Именно так его понимали ранние христиане; Евангелие от Матфея даёт понять, что Содом был местом негостеприимства, а не гомосексуальности[350]. Иезекииль, иудейский священник, изгнанный из Иерусалима Навуходоносором II, объясняет падение Содома их гордыней, невоздержанностью и обжорством — а не гомосексуальностью[351]. То, что Лот предлагает собственных дочерей, ужасно, но это подчёркивает его главную цель: защитить гостей. История Лота — не единственный в Ветхом Завете пример того, как человек защищает своих гостей от хищной толпы. Похожий отрывок есть в Книге Судей, только на этот раз гости — левит и его жена, простая смертная. Вот ей-то силы ослеплять орду насильников не дано, и её насилуют так жестоко, что она умирает от ран[352]. За её смертью следует чудовищная гражданская война[353].

Содом — это миг, когда сбылся величайший страх народа Иудеи: город был уничтожен, потому что не следовал правилам. Когда Авраам подчинился правилам гостеприимства, от него произошла линия, которая привела к царям Израиля. В следующем же рассказе Содом был сметён с лица земли, потому что его жители грубо попрали правила гостеприимства. Век за веком христиане стали винить в природных бедствиях и болезнях, которые, как они боялись, посылал Бог, гомосексуальность и чрезмерное половое влечение — а не негостеприимство или обжорство. История Содома так тесно сплелась с сексом, что любое отклоняющееся сексуальное действие (от женщины сверху до орального и однополого секса) стало называться содомией[354]. Смысл рассказа постепенно смещался: сначала Содом связывали с себялюбием и алчностью, затем — с гомосексуальностью. В древней мысли их связывает родство между жадностью и чрезмерным желанием. Как и в случае с Книгой Левит и рассказом о Хаме и Ное, история гомофобии в этих текстах столько же (если не больше) зависит от того, как их читали и толковали годами, сколько от того, как они были написаны.

На суде Оскар Уайльд превозносил двух мужчин из Ветхого Завета, Давида и Ионафана, как примеры «столь великой привязанности старшего к младшему». Если верить библейским местам — которые, как мы увидим, далеко не однозначны, — Давид и вправду был значительно моложе Ионафана. Но был ли Уайльд прав, утверждая, что они были любовниками?

На протяжении столетий комментаторы прилагали все усилия, чтобы показать, что Давид и Ионафан не могли быть любовниками, — по их словам, было очевидно, что в тексте такие отношения никоим образом не подразумевались[355]. Их доводы простирались от запрета на гомосексуальность в Лев. 18:22 до тех крайних мер, на которые позднее пошёл Давид, чтобы жениться на красавице Вирсавии, включая убийство её мужа Урии. Но авторы книги Левит не обязательно были теми же людьми, что и авторы истории о Давиде и Ионафане, а Оскар Уайльд, разумеется, тоже был женат. Однако если так очевидно, что здесь нет ничего квирного, почему столько усилий потрачено на то, чтобы это отрицать?

Ветхий Завет содержит два разных рассказа о том, как будущий царь израильтян Давид впервые попал ко двору царя Саула (возможно, около рубежа I тысячелетия до н. э.)[356]. В первом Саула мучает злой дух, и Давида приводят, чтобы он утешил его и играл музыку[357]. Во втором, более драматичном рассказе, Давид — безвестный пастушок — в одиночку убивает великана Голиафа и приносит его отрубленную голову к царю. Саул принимает Давида в своём лагере, и пастушок кланяется. Рядом с Саулом стоял его сын, царевич Ионафан.

То, как Ионафан отозвался на Давида, многие выдавали за очень крепкую дружбу[359]. Это, по-моему, чрезмерная осторожность. Во фразу «душа Ионафана прилепилась к Давиду» стоит заглянуть глубже, в еврейский текст. Слово «душа», nephesh, очень часто встречается в выражениях, связанных с желанием, особенно с сексуальным желанием[360]. Жених в эротической «Песни Песней» описывает свою невесту как «женщину, которую любит моя nephesh»[361]. Эта связь глубже, в ней больше любви. Глагол со значением «любил» в этом случае менее однозначен: āhēb на иврите часто используется для образования политических соглашений и несёт гораздо меньший романтический заряд, чем английское слово (часто неверно понимают фразу, когда тот же глагол употребляется о «любви» Бога: она означает скорее «соглашение» или «одобрение», чем его привязанность)[362]. Но любовь между этими двумя мужчинами также описывается как «превосходящая любовь к женщинам»[363].

Через некоторое время Саул начинает тревожиться из-за отношений между своим сыном и Давидом. Он пытается убить Давида в его собственной постели, и именно Ионафан вмешивается и помогает Давиду бежать в изгнание. Когда Ионафан погибает, прощальная песнь Давида становится пронзительным прощанием с человеком, которого он любил. Таким образом, безусловно есть основания считать отношения этих двух мужчин гомоэротическими[364]. Они даже заключают «союз», běrît, который, по мнению некоторых учёных, мог быть своего рода брачной церемонией[365]. Ионафан тут же снимает с себя плащ и доспехи и отдаёт их Давиду в дар.

Вопрос о том, были ли Давид и Ионафан любовниками, разумеется, чисто академический, поскольку они — персонажи литературной истории, написанной спустя столетия после предполагаемых событий. Но если авторы этого отрывка хотели, чтобы читатели увидели гомоэротическую связь между одним из царей — основателей Израиля, от которого вёл своё происхождение, по его собственному утверждению, сам Иисус, и правящим царевичем, — значит, у них была на то причина. Существует два правдоподобных объяснения этих довольно откровенных намёков. Первое: они помогают объяснить стремительный взлёт скромного пастушка к власти. Чтобы узаконить правление Давида, ему нужна была связь с могущественной правящей семьёй, например покровительство со стороны его старшего возлюбленного Ионафана. История любви могла также помешать читателю вообразить, будто Давид был узурпатором, который убил Ионафана и незаконно пришёл к власти.

Возможно также, что этих двоих мужчин связывала очень сильная и формализованная дружба — такая, какую нам трудно представить в современном мире. Консервативные мыслители всегда охотно принимали это более платоническое толкование и снова и снова задают один и тот же упрощающий вопрос: есть ли доказательства, что эти двое когда-либо занимались сексом? Явных доказательств по очевидным причинам быть не может, поэтому вопрос всегда останется открытым.

Но романтическая близость Давида и Ионафана находит и другое объяснение — в древнем и таинственном месопотамском эпосе, вдохновившем многие сюжеты и темы Библии. Чтобы его рассмотреть, нам нужно снова вернуться в прошлое — в древний Вавилон.

Эпос о Гильгамеше — один из древнейших литературных текстов мира. Сохранившийся на повреждённых табличках в великой библиотеке царя Ашшурбанипала (669–631 до н. э.) в городе Ниневии (а также в других городах и библиотеках Месопотамии), он рассказывает о том, как шумерский царь Гильгамеш из Урука встретил равного себе. Когда в XIX веке эпос был открыт, некоторые его части показались учёным удивительно знакомыми. Оказалось, что Ветхий Завет во многом перекликается с эпосом о Гильгамеше, а книга Бытия имеет с этой поэмой особенно заметные сходства[366]. Гильгамеш — возможно, реальный царь, чья история окутана мифом и легендой, — трудился днём и ночью, возводя стены вокруг города-крепости Урука. Но при всех своих выдающихся дарованиях строителя Гильгамеш имел один изъян.

Эпос рассказывает, как юный, не знающий покоя царь держал в страхе весь город. Возвращаясь домой после успешного дня строительства, Гильгамеш искал молодую женщину, чтобы овладеть ею. В тексте говорится, что люди жили в страхе, что он посягнёт на их семьи. Никто не был в безопасности: он был неразборчив в своих сексуальных вкусах, что свидетельствовало о его неуёмном аппетите, и отнимал молодых женщин у мужей. Говорится также, что он изнурял всех юношей города бесконечными играми в мяч.

Посланцы жителей Урука взмолились богине плодородия Аруру. В ответ Аруру оживила полувеликана с длинными кудрями, украшенными затейливыми женскими уборами. Этого человека звали Энкиду. К несчастью, он тоже был ненасытен и казался окрестным людям сущим бедствием, поэтому они попросили о помощи блудницу по имени Шамхат. Шамхат, одна из самых прекрасных и чувственных женщин той земли, отыскала Энкиду и занималась с ним сексом шесть дней и семь ночей. Наконец Шамхат решает, что секса с неё довольно, и покидает Энкиду, но прежде успевает рассказать ему о могуществе Гильгамеша. Вполне естественно, что Энкиду не желал ничего иного, кроме как сразиться с Гильгамешем. Но Шамхат убеждала его подумать иначе. Намёк был такой: Энкиду лучше бы подумать о том, чтобы с царём переспать.

В ту ночь Гильгамеш спал во дворце и увидел во сне топор, упавший с неба на улицы Урука. Во сне он женился на этом топоре и взял его в жёны — и даже его мать полюбила топор и хотела, чтобы он был с ним. Здесь есть игра слов: «топор» по-шумерски может означать нечто вроде «женоподобного исполнителя»[367]. Проснувшись, Гильгамеш рассказал матери о сне и спросил, что он значит. Она сказала, что это знак того, что он найдёт друга, которого полюбит как жену, друга, который придёт, чтобы спасти его жизнь.

На следующий день Гильгамеш бросился к маленькому домику пары молодожёнов, намереваясь лишить невесту девственности. Но Энкиду преградил ему путь. В последующие дни Гильгамеш не мог перестать думать об Энкиду. Они вместе ходили на охоту. Каждую ночь Энкиду сооружал для Гильгамеша укрытие, чтобы тот мог спать. Вокруг укрытия Энкиду рассыпал муку, чтобы защитить Гильгамеша от зла. Двое мужчин проводили дни на охоте и в конце концов оказались в дивном лесу, который охранял великан по имени Хумбаба. Вернувшись в Урук, Гильгамеш сидел в горячей ванне, обставленной щитами, чтобы скрыть его наготу; в воде плавали благовония и травы, а мыслями он уносился к Энкиду. Какой-то шум заставил его вздрогнуть, и вода из ванны выплеснулась через край. Перед ванной стояла прекрасная женщина — Иштар, богиня любви и войны. Она предложила им заняться сексом и пожениться, но Гильгамеш отказался, напомнив ей, что у всех её любовников есть досадная привычка кончать жизнь смертью. Он снова обратился мыслями к Энкиду.

Нам сказано, что он любит Энкиду как жену. Когда Энкиду умер, Гильгамеш оплакивал его шесть дней и семь ночей — зеркальное отражение времени, которое он провёл в сексе с Шамхат. Нам сказано, что Гильгамеш покрыл труп Энкиду, как покрывают невесту, — поразительное сходство с Давидом и Ионафаном[368]. В поисках своего погибшего возлюбленного он пересёк Поток Смерти, чтобы встретиться с ним ещё раз. В слёзном последнем прощании Гильгамеш говорил с призраком Энкиду.

Эта история, как широко признано учёными, полна гомоэротического языка и играет на тех же темах. Возможно также, что любовная связь Гильгамеша и Энкиду послужила ранней моделью для истории Давида и Ионафана. Эпос о Гильгамеше был записан по меньшей мере за тысячу лет до еврейского повествования о Давиде и Ионафане[369], но мы знаем, что месопотамская литература оказала сильное влияние на еврейские рассказы. Вполне может быть, что рассказчики поколение за поколением бессознательно сплетали эти две истории, — оттого в Библии и появилась романтическая связь Давида и Ионафана.

Начиная с 330-х годов до н. э. (после завоеваний Александра) некоторые евреи снова оказались в Египте, в городе Александрии. По мере того как еврейский народ расселялся там, обзаводился детьми и внуками, их потомки уже не говорили на иврите, предпочитая греческий язык, распространённый в Египте. Они также познакомились с греческими философскими учениями, такими как стоицизм. Вероятно, именно в Александрии первые пять книг Ветхого Завета (известные как Пятикнижие) были впервые переведены на греческий язык в правление Птолемея II Филадельфа (284–246 гг. до н. э.). В этих ранних переводах греческие предрассудки против однополой любви смешались с библейскими бинарными категориями мужского и женского, отточив текст в новое нападение на квир-людей. Хотя значение Левита на иврите может оставаться предметом дальнейших научных изысканий, греческий перевод Лев. 18:22 недвусмыслен: «и с мужчиной не спи, как с женщиной: это скверна»[370].

Египет был гораздо ближе к Иудее или Среднеассирийскому царству, чем к древней Греции или Вавилону: ненависть к квир-сексу здесь рано записали в законы. Египетская «Книга мёртвых» (один из немногих дошедших до нас священных текстов) прямо называет признаком святости слова, записанные в XV веке до н. э.: «Я не совокуплялся с мальчиком»[371]. И всё же есть отдельные, разрозненные свидетельства того, что в древнем Египте однополые пары жили вместе.

В 1967 году группа археологов раскопала гробницу в северной части Саккары. Гробница состоит из двух камер в одной — такое устройство обычно применялось для супружеских пар. Однако в данном случае гробница посвящена двум умершим мужчинам[372]. Она датируется III тысячелетием до н. э. и принадлежит Нианкхнуму и Хнумхотепу. «Нианкхнум» означает «жизнь его принадлежит Хнуму», а «Хнумхотеп» — «Хнум доволен»[373]. В росписях гробницы двое мужчин изображены держащимися за руки, обнимающимися и, возможно, — хотя это трудно разобрать — целующимися. Первые египтологи предполагали, что это братья, и не допускали мысли, что их отношения могли быть романтическими[374]. Однако они затруднялись объяснить, почему, по словам одного археолога, «мы не находим [нигде больше] такого примера столь явной нежности между двумя мужчинами»[375]. Мысль о том, что эти двое могли быть возлюбленными, сочли излишне смелой фантазией[376]. Но даже если согласиться с тем, что содержимое гробницы указывает на их взаимную романтическую привязанность, других таких гробниц и погребальных комплексов известно крайне мало.

Чаще всего однополый секс в древнем Египте изображали как изнасилование — способ показать мужское превосходство[377]. В надписи на одном саркофаге покойный сообщает: «[неведомый] Атум не властен надо мной, ибо я трахаю его между ягодиц»[378]. Египетская мифология содержит характерную историю о богах Хоре и Сете. Хор, сын Осириса и Исиды, часто изображается как юноша с головой сокола. Сет же — бог хаоса и брат Осириса. Сет убил Осириса, и Хор вступает в битву со своим дядей. Победитель станет царём над всеми богами. Однако Сет сражается нечестно.

Поздней ночью, пока Хор спит, Сет пробирается в его спальню, удерживает его и насилует. Это должно было стать знаком власти Сета над Хором. Но по совету матери Исиды Хор берёт семя Сета, часть которого пролилась ему на руку, и подмешивает его в пищу Сета[379]. Такой жест лишает Сета мужской силы: проглотив семя, он уже не может быть достаточно мужчиной, чтобы править богами. Хор торжествует. Эта история подчёркивает страхи, связанные с мужественностью и гендерными ролями в египетском обществе, и станет частью фона для переводов книги Левит, выполненных столетия спустя в Александрии. Показательно, что за всю огромную историю древнего Египта, этой земли чрезвычайного имущественного неравенства (страны пирамид и фараонов), гробница Нианкхнума и Хнумхотепа остаётся одним из немногих достоверных примеров однополой пары.

Многие годы учёные считали, что текст, который они читали, был написан древним греком по имени Фокилид в VI веке до н. э. Позднейший разбор показал, что создан он, вероятно, значительно позже (между I веком до н. э. и I веком н. э.) в Александрии эллинизированным иудеем[380]. Автору дали имя «Псевдо-Фокилид». Псевдо-Фокилид предупреждает читателя: «многие мужчины безумствуют от вожделения к сексу с мужчиной» — и даёт совет: «Не предавайся незаконному сексу, не разжигай вожделения к мужчине, не замышляй козней, не пятнай рук кровью»[381].

Другая его одержимость — помимо надзора за частной жизнью его иудейских последователей — прежде всего экономическая: «Работайте усердно, чтобы прокормить себя сами. Ибо всякий, кто не работает, живёт руками вероломных»[382].

Александрия была городом колоссального имущественного неравенства и огромных долгов. С появлением Римской империи (I век до н. э.) положение только ухудшилось. Сильнее всего на позднейшую христианскую мысль повлиял иудейский мыслитель, живший в Александрии примерно в то время, когда родился Иисус. Его звали Филон. Глубоко погружённый в стоическую философию, он был непримиримо враждебен к однополому влечению, считая его противоречащим естественному закону[383]. О его жизни мы знаем очень мало, поскольку писал он, как правило, немного, зато нам известно, что он служил послом иудейского посольства из Александрии при дворе Гая Калигулы в Риме (38–41 гг. н. э.)[384]. Филон рассказывает, что был потрясён увиденным — двором, погрязшим в разврате и беспорядочных половых связях, знавшим о чрезмерности всё, а об умеренности — ничего[385]. С поразительным вниманием к деталям Филон описывает некоторые из наиболее возмутительных пиров, где мальчики и даже некоторые мужчины сбривали все волосы и расхаживали в хитонах, обрезанных сразу после паха[386]. Он хмурится при виде мужчин, добивающихся других мужчин, и тесно связывает роскошь и богатство римского двора с квир-желанием. Как и в случае с рассказом Феопомпа о дворе Филиппа II Македонского, у нас есть основания сомневаться в полной правдивости утверждений Филона.

Филону гомосексуальность особенно неприятна тем, что подрывает традиционное домохозяйство, которое он, в свою очередь, считает оплотом против бедности. Филон тратит массу сил, проповедуя важность здравой экономии домохозяйства[387], и особенно озабочен тем, как самодисциплина становится средством духовного и личного процветания: «Говорят, самое прибыльное из добродетелей — самообладание, которое охраняется здравой экономией, бережливостью и умением довольствоваться малым от более вредных [побуждений] порочности и чрезмерности».

Филон пишет, что гомосексуальность — это «болезнь изнеживания»[388] и с болезненным страхом гадает, что станет с гендерными ролями, если эта священная (и искусственная) граница будет нарушена. Однополый секс он считает одним из самых страшных грехов, хотя и признаёт, что скотоложство лишь на волосок обгоняет его как самое худшее[389]. Он утверждает, что казнить их побиением камнями, как велит книга Левит, нельзя достаточно быстро. Не следует ждать и часа, прежде чем казнить их, пишет он[390].

Чтобы совладать с шаткостью, имущественным неравенством, бедностью и долгами, люди выстроили негнущиеся представления о мире. Гомосексуальность, нарушавшая чёткое разделение мужчин и женщин, стала поводом для политической ярости. Филон, возможно, был шокирован квир-культурой и расточительным образом жизни двора Гая Калигулы, но он был не единственным правителем, обвинённым в сексуальных отклонениях в римском мире, чьи огромные армии и имперская власть всё сильнее наступали на эллинистический и иудейский мир.

Царь Ирод, известный в Библии тем, что будто бы избивал младенцев, стремился удержать власть в Иерусалиме. Для этого ему нужно было укрепить отношения с римскими властями — новой сверхдержавой, которая к тому времени контролировала всё Средиземноморье и Левант. Он созвал совет, решив отправить посланника к Марку Антонию, тогдашнему наместнику в Египте и возлюбленному Клеопатры. Совет предложил послать молодого шурина Ирода, Аристобула III. Но Ирод отказался, по-видимому, потому, что слышал, будто Марк Антоний питает склонность к сексуальному насилию над юношами, и хотел уберечь Аристобула от унижения[391].

В древних историях почти невозможно отличить клевету от фактов, но, по одному из источников, Ирод, по-видимому, был не чужд квир-секса. Говорили, что при его дворе содержался гарем евнухов (к этому мы вернёмся в одной из следующих глав). В древнем мире слово «евнух» — всеобъемлющий термин, тесно пересекающийся с понятием «квир-люди»: такие люди часто носят одежду другого пола, иногда это интерсекс-люди, часто берут на себя пассивную роль, а иногда их насильно оскопляют. Евнухи разливали Ироду вино, подавали еду и, как утверждает почти современный ему иудейский писатель Иосиф Флавий, «занимались государственными делами»[392].

А вот когда Ирод узнал, что его сын Александр тоже спит с этими евнухами, ему стало не до смеха. Взбешённый, снедаемый подозрениями и убеждённый, что Александр злоумышляет против него, Ирод приказал схватить всех евнухов и пытать их, пока те не признались в своих преступлениях[393]. Рассказ Иосифа перекликается с истерическими историями Филона о дворе Калигулы: возможно, и то и другое — преувеличения, содержащие зерно истины. Двор царя с квир-наклонностями, возможно, служил своего рода убежищем для евнухов и других людей, практиковавших однополое влечение. Но важно не то, был ли Ирод геем, а то, что писатели обсуждали его квирность как средство оклеветать его и выставить слабым и неэффективным правителем.

Тексты, из которых состоит Ветхий Завет, и сочинения эллинистических иудеев позже соединились со стоическим учением и образовали христианство. Произошло это в самом сердце Средиземноморья под пристальным взглядом Римской империи. Римляне продвигались по древнему Средиземноморью и Ближнему Востоку почти беспрепятственно, подчиняя своей воле Грецию, Иерусалим, Египет и многие другие государства. Благодаря огромной военной дисциплине и политической воле римляне устанавливали господство надо всеми, кто встречался им на пути.

Популярная история рассказывает, что, в отличие от гомофобных египтян, иудеев и разных греческих философов и политиков, римляне чрезвычайно любили однополый секс и не делали из него тайны. Этой репутацией Рим во многом обязан римским писателям, обсуждавшим интимную жизнь своих императоров, а также собранию квир-произведений искусства и сокровищ, дошедших до нас из таких мест, как Помпеи. Но, как мы увидим, не всё здесь то, чем кажется.

Пока царь Ирод лежал в постели со своими евнухами, а Филон бранил чрезмерную роскошь, новая сила завладела европейским континентом. К концу I века до н. э., примерно во время рождения Иисуса, Рим подчинил себе современные Португалию и Испанию, Италию, Грецию, Францию, Германию к западу от Рейна, южную Британию, Израиль, Египет, Тунис и остальную часть Северной Африки, Сирию (при этом Пальмира вошла в состав Римской империи в I веке н. э. при императоре Тиберии) и Турцию, а также совершал имперские вторжения во многие другие регионы. Два с лишним века Рим успешно скреплял разрозненные части света на редкость толковым управлением, хозяйственным сращиванием и — самое главное — террором.

Такой успех сопровождался немалым беспокойством. Римский историк Плиний Старший, погибший при извержении Везувия (79 г. н. э.), беспокоился об избытке некоего металла, который империя доставляла простым людям. «Наши женщины презирают ванны, которые не сделаны из серебра, — жаловался он, — для подачи еды на стол тоже должен использоваться этот металл!»[394] Даже римские женщины из простонародья стали носить серебро на пряжках обуви — сообщение, в котором у нас есть основания усомниться. Моралисты вроде Плиния непрестанно тревожились о том, что всё это богатство и роскошь будут значить для нравов граждан. Римский государственный деятель Цицерон (106–43 гг. до н. э.), чей неразумный выбор политического врага привёл к тому, что ему отрубили руки и прибили их к трибуне в центре Рима, даже ворчал на друга, который слишком красиво украсил свой дом[395]. В то время как одни римляне наслаждались азартными играми, жестокими зрелищами, выпивкой и сексом, другие с ужасом наблюдали за тем, что они считали упадком великого общества. Рим был расколот.

Римские представления о квир-сексе были полны противоречий[396]. У нас есть фрески из римских бань, показывающие двух мужчин in flagrante delicto (на месте преступления); у нас есть серебряный кубок с изображением твинка, скачущего на бородатом юноше, пока маленький мальчик, вероятно раб, украдкой наблюдает; у нас есть дешёвые подражательные вазы с изображением секса с гермафродитами; у нас есть рассказы о римских императорах, настолько поглощённых властью, что они проводили дни, занимаясь сексом со всеми подряд; и у нас есть слух, что юноши-проститутки чествовались на древнем празднике 25 апреля в честь бога Робига[397]. И всё же у нас есть и римляне, которые примерно в то же время пишут об ужасе перед квирностью и страхе перед пассивным сексом; мы слышим, что существовали римские законы против однополого секса; мы слышим о жестоких нападениях на ритуалы Диониса и об особой тревоге из-за квир-секса[398]; и мы слышим о римских солдатах, наказанных за секс друг с другом. В сердце Древнего Рима — квир-противоречие: одни источники рисуют картину разделённого, гомофобного Рима, другие — на смакующий интерес, с которым записывали самые невероятные истории об однополом сексе. Но даже посреди всех рассказов о сексуально одержимых богах, таких как Юпитер и его мальчик Ганимед, героях, таких как Нис и Эвриал, императоре Адриане и его возлюбленном Антиное, — посреди всего секса и чувственных излишеств, которые, по слухам, происходили при дворах и в борделях, — счастливая квир-пара, живущая вместе, встречается исключительно редко[399]. Стоит это заметить, как тишина становится оглушительной.

Во многом квирность в Древнем Риме была сопряжена с теми же моральными и этическими вопросами, что сегодня — кокаин. Актёры и исполнители были тесно связаны с квир-сексом, который политическая и правовая элита считала морально низким и опасным. Секс с рабом-мужчиной ради его унижения и принуждения к подчинению в частном доме не привлёк бы особого внимания приличного общества[400]. Но почти всю историю Римской империи стоило политику, законнику или чиновнику хоть как-то оказаться связанным с квирностью — и карьере приходил конец. Как и кокаин, квирность в Риме была неотделима от богатства и роскоши, и её преследовали чувство вины, тревога об упадке, о статусе, о здоровье и — прежде всего — об утрате самообладания. Как Рим пришёл к этим сложным отношениям с сексуальностью, понять можно лишь через двести лет его восхождения к господству над Средиземноморьем.

Римская республика, как считается, началась в 509 году до н. э.[401], после свержения царя Тарквиния Гордого. Его сын изнасиловал знатную женщину, известную своей добродетелью, Лукрецию, которая от стыда покончила с собой. В последующие годы, о которых мы знаем лишь по смеси легенд и истории, сложилось новое государственное устройство. У римлян никогда не было формальной конституции, но их государственное устройство было сложным и менялось, отвечая на новые потребности по мере того, как город сначала покорил Италию, а затем и остальное Средиземноморье[402].

На протяжении большей части республики (с 509 года до н. э. до прихода к власти в 31 году до н. э. первого римского императора Августа) народные собрания, состоявшие из мужчин-римских граждан, могли утверждать законы и избирать должностных лиц, называемых магистратами. Эти магистраты обладали властью во всём — от управления судами до содержания дорог в порядке. Существовал также орган из бывших магистратов, называемый сенатом. Сенат мог давать советы избранным магистратам, которым обычно следовали, но — по большей части — сам законов не издавал. Сенат, в свою очередь, всегда опирался на предложения сословия жрецов, происходивших из знатных семей. Эта система сочетала советы опытных бывших магистратов и знатных семей с демократически избранными должностными лицами и собраниями; она строилась на почитании мудрости и опыта старейшин и религиозных лидеров, что нам сегодня чуждо. Как эта система работала, для учёных отчасти загадка, поскольку никакого формального свода правил не сохранилось, а свидетельства о ней, как правило, довольно противоречивы[403]. Как в закрытом мужском клубе, римскую политику понимал только тот, кто в ней родился, — если тебе требовался свод правил, ты уже был вне игры[404].

В римской политике всегда существовало тонкое равновесие. Простолюдины, известные как плебеи (от латинского слова plebs — «массы», или «большинство»), и аристократы-землевладельцы, патриции, часто сходились в схватках. В 496 году до н. э. учредили особую магистратуру с единственной задачей — защищать плебеев. Этот магистрат назывался трибуном плебса и мог наложить вето на любое действие магистратов. На протяжении большей части римской истории трибун плебса послушно следовал тому, что рекомендовал сенат, но время от времени восставал. Одному трибуну это стоило жизни.

10 декабря 134 г. до н. э. аристократ по имени Тиберий Гракх был избран народным трибуном. Незадолго до этого Рим одержал победу над своим заклятым врагом Карфагеном — городом в Северной Африке. Однако, несмотря на растущую империю и богатство Рима, народ всё сильнее бурлил. Аристократы наслаждались плодами власти, но эти прибыли пока не доходили до низов.

Главной заботой Тиберия Гракха было перераспределение земли — предложение, которое, что неудивительно, не встретило одобрения сенаторов. Впрочем, древний закон — закон Гортензия (287 г. до н. э.) — установил, что римское народное собрание имеет право издавать законы. На практике сенат заботился о том, чтобы оказывать на трибунов достаточное давление, обычно с помощью подкупа, и удерживать за собой первое место у корыта, когда речь шла о деньгах и земле[405]. Тиберий Гракх, однако, намеревался раздать общественную землю отдельным, более бедным римским гражданам и провёл через собрание соответствующий закон[406]. Сенат пришёл в ярость.

Другой трибун, преданный сенату, Марк Октавий, яростно противился реформам. Пустив в ход своё право говорить перед собранием, Гракх добился, чтобы Марка Октавия отстранили общим согласием. Ему удалось учредить комиссию для обследования земель и их раздачи народу. Строптивые сенаторы из высшего сословия ничего не могли этому противопоставить, но отказались выделять средства, необходимые для работы комиссии. В результате возник тупик. К счастью, под рукой оказались кое-какие деньги. Царь Пергама Аттал III, человек, мало интересовавшийся управлением и предпочитавший тихую жизнь садовода, не оставил наследников. Умирая, он принял необычное решение завещать всё своё царство и казну римскому народу. Тиберий Гракх предложил использовать средства Аттала для работы комиссии, и у него были на это все полномочия.

Глава римской религии — великий понтифик — Сципион Назика, сам аристократ, прервал собрание, приведя с собой толпу сенаторов. Они забили Гракха камнями насмерть и приволокли его изувеченное тело к реке Тибр, где бросили, позволив его крови смешаться с мутными водами города, который он пытался спасти. Этим убийством Сципион Назика и его люди подожгли пороховую бочку столетней римской гражданской войны. Борьба, развернувшаяся между сенатом и плебеями, стала первой из множества стычек, вспыхивавших из-за перераспределения богатства.

По мере расширения империи римская Италия становилась страной невиданного имущественного неравенства. Хотя Цицерон сетовал на друга, который слишком роскошно украсил свой дом, сам он заплатил 3,5 миллиона серебряных сестерциев за свой пышный дом на Палатинском холме[407]. В то же самое время земледельцы по всей Италии жили на грани выживания[408]. Позже, уже при императорах, писатель Аппиан (II век н. э.) будет оглядываться на конец республики как на период, когда «могущественные становились всё богаче, богаче, число рабов в деревне множилось, а италийский народ становился малочисленным и слабым, изнурённым бедностью, налогами и военными походами»[409].

В то время бедный римский гражданин владел 1/714 состояния среднего римского гражданина[410]. Это по-прежнему были люди с деньгами, которые могли голосовать в собраниях. Значительная часть сельской Италии и империи состояла из арендаторов, плативших наличными за аренду своих хозяйств у более богатых землевладельцев[411]. Богатейшие римские аристократы имели в 10 476 раз богаче беднейших. По оценкам, этот разрыв был намного больше, чем даже в викторианском Лондоне. На фоне разраставшихся долговых кризисов[412] и заоблачного имущественного неравенства римляне ответили — как до них спартанцы — жёсткой риторикой дисциплины.

Меньше чем через сто лет после убийства Гракха череду политических потрясений вызвал раздувшийся долг[413]. В 91 г. до н. э. в городе Аскул (современный Асколи-Пичено) местные италики, сопротивляясь захвату земель римскими властями, убили приехавшего с проверкой магистрата. В начавшейся затем Союзнической войне погибло 300 000 человек. А всего несколько лет спустя, в консульство Цицерона, заговор потряс самое сердце Рима.

На протяжении 60-х гг. до н. э. Луций Сергий Катилина безуспешно добивался консулата — высшей магистратуры в Риме. Его мучили личные долги, а поддерживала группа нобилей, которые тоже оказались в финансовой беде и рассчитывали на его предложения о списании долгов. Несмотря на денежные трудности, Катилина был умён и, как говорили, мог в поразительной степени переносить голод, холод и недосып. Однако римский историк Саллюстий, писавший всего 20 лет спустя, называл Катилину «развращённым». Репутация Катилины окончательно испортилась, когда, потерпев очередную неудачу в борьбе за консулат, он прибег к перевороту.

Выступая в сенате в 63 г. до н. э., Цицерон обличал Катилину и его сторонников как «бесстыдных и нечистых людей»[414]. Цицерон валит в одну кучу своих политических противников, людей, не умеющих обращаться с деньгами («игроки»), и половую распущенность («прелюбодеи»). На латыни Цицерон называет этих «бесстыдных» людей impudici — слово, которое ассоциируется с гомосексуальным поведением[415]. Далее Цицерон продолжает: «эти мальчики так ловки и так изнеженны не только в том, чтобы трахать, но и в том, чтобы [позволять] себя трахать»[416]. Цицерон принижает мужественность Катилины: называет его мальчиком и обвиняет в связях с мужчинами. И тут же, не переводя дыхания, связывает потерю власти над деньгами с потерей власти над собой в сексе. Цицерон был не одинок. Саллюстий, описывая эти события для потомков, выразился так: «Алчность отличается жаждой денег, которой ни один мудрец не желает. Словно пропитанная злым ядом, [алчность] делает женоподобными мужскую душу и тело»[417].

Ещё один почти современник Цицерона и Саллюстия, писавший любовную поэзию, обращался к квир-влечению в столь же враждебном тоне. Катулл (84–54 гг. до н. э.) умер молодым, но корпус его сочинений — как и у Китса — надолго пережил автора. Он вёл яркую и опасную жизнь. Опубликовав стихотворение, в котором обвинял Юлия Цезаря в гомосексуальной связи с одним из его солдат, неким Мамуррой, Катулл, по его собственным словам, был отмечен «вечным клеймом позора». Катулл принёс обильные извинения, Цезарь пригласил его к дружескому обеду, и всё было прощено[418]. В 16-м стихотворении своего сборника Катулл возмущённо отвечает упрёкам критиков в том, что он был слишком мягок в изображении любви[419]. Он обращается напрямую к двум своим критикам:

В другом стихотворении Катулл, возможно, подрывает собственные претензии на скромность, когда в гневе восклицает:

Катулл[424], подобно своему почти современнику Цицерону, связывает однополое влечение с недостатком самообладания и скромности, а также с любовью к азартным играм и прочим легкомысленным тратам денег. Анальный секс, роль пассивного партнёра и неумение обращаться с деньгами — всё это высмеивалось как изъяны мужественности. Катулл также использует угрозы однополого секса — как это часто делали римляне — чтобы оскорбить и запугать своих врагов.

В праве, в истории и в поэзии эпохи Римской республики квир-темы служили приёмом, чтобы напасть на другого мужчину и высмеять его. И Катулл, и Цицерон связывают однополый секс с азартными играми. Катулл использует образы однополого изнасилования, чтобы напасть на своих критиков. Культура, окружавшая однополое влечение, была явно враждебной, но что говорил закон?

В 226 году до н. э. честолюбивый человек по имени Марк Клавдий Марцелл был избран на должность курульного эдила, в ведении которого находились многие области римской жизни: рынки, дороги, снабжение продовольствием, общественные игры и даже надлежащее содержание публичных домов. В том же году Марцеллу пришлось разбираться с делом, которое задело его самого. Его собственного сына, который, как говорят, был очень красив и держался с огромным достоинством и самообладанием (по крайней мере, так сообщают источники), совратил не кто иной, как один из коллег Марцелла по имени Капитолин. Марцелл не воспринял это спокойно. Он обвинил Капитолина перед сенатом, но Капитолин отрицал, что произошло что-либо неподобающее. Сенат вызвал сына Марцелла, который предстал перед ними с побагровевшим лицом и заплакал от гнева и стыда. Сенат немедленно оштрафовал Капитолина[425].

Полное имя Капитолина было Скантиний Капитолин, и решение Сената оштрафовать его за сексуальные домогательства к юному Марцеллу стало известно как Lex Scantinia, или «Скантиниев закон». Этот закон тихо оставался в тени и, насколько нам известно, до правления императора Домициана (81–96 гг. н. э.) широко не применялся. Есть и другие сообщения о солдатах, злоупотреблявших своим положением и нападавших на молодых новобранцев, которых штрафовали по Lex Scantinia[426]. Некоторые учёные даже полагают, что эти ранние законы должны были не дать свободнорождённым римлянам расплачиваться за долги сексом[427]. Если это верно, денежная подкладка страхов перед квир-желанием обнаруживается в римской традиции очень рано. Беда с Lex Scantinia, как и со всеми прочими историями и законами, в том, что традиция никогда толком не поясняет, что именно запрещено и почему. Подобное мы видим в Афинах IV века: хотя закон, по которому Эсхин преследовал Тимарха, нам неясен, мы можем сказать, что подсудимый подвергался нападкам за квир-секс.

Есть ещё одно свидетельство от 108 г. до н. э., где в судах обсуждался квир-секс. В тот год Квинт Фабий Максим сказал двум своим рабам, что если им удастся убить его сына, он вознаградит их свободой. Рабы сделали, как им было приказано, и убили юношу, но Квинта поймали и предали суду. В свою защиту Квинт утверждал, что его сын продавал себя за однополый секс, а это значит, что квирность считалась серьёзным пятном на любом римлянине[428].

Защита Квинта опиралась не на то, что его сын занимался однополым сексом, а на то, что он продавал себя — а значит, был в пассивной роли. В раннем отрывке из современной римской комедии комический поэт Плавт (умер в 184 г. до н. э.) говорит нам, что римские граждане могли заниматься сексом с кем угодно, при условии, что те сами не свободнорождённые римляне.

Хотя как комический писатель Плавт склонен к преувеличениям, он, по-видимому, показывает нам разграничительную линию. Было совершенно приемлемо заниматься сексом с кем угодно, при условии, что они не находятся под защитой римского гражданства. На практике это оставляет только изнасилование рабов. В поэме, живописующей опасности ненужных трат, более поздний поэт эпохи Августа спрашивает: «Не лучше ли было бы подвергнуть сомнению границу, которую Природа устанавливает для похоти?» Затем он продолжает: «Разве ты просишь золотую чашу, когда умираешь от жажды? … так что когда твой член встаёт, если дома есть рабыня или под рукой раб-мальчик, на которого [ты мог бы] наброситься в тот момент, разве ты не предпочтёшь это, чем быть сломленным желанием?»[430] Поэт полагает, что природа и вправду даёт нам побуждения, и лучший способ облегчить их — это сексуально надругаться над своими рабами[431]. Поэта не беспокоит пол раба.

Эти источники понимают сексуальное насилие над рабом или проституткой как приемлемый выход для накопившегося полового влечения. Все источники видят в сексе нечто гораздо более жестокое, чем мы в современном мире. Применение этой жестокой сексуальности против римского гражданина (будь то женщина или мужчина) запрещалось. Сама мысль о мужчине, который и вправду хотел бы, чтобы его брали, казалась римлянам откровенно пугающей. Pathicus — латинское слово, заимствованное из греческого pathikos (означающего «тот, кто любит страдать»), — представляется именно таким мужчиной; pathicus хочет, чтобы над ним сексуально доминировали. Эта ужасающая мысль подрывала самые основы римского патриархата. Именно по этой причине Квинт способен оправдать убийство собственного сына, именно поэтому римляне, судя по всему, охотно обсуждают секс между римлянином и его рабом, но решительно осуждают саму идею секса по взаимному согласию между двумя свободнорождёнными римскими мужчинами. Что касается лесбиянок, существуют рассказы (мы скоро их увидим) об их существовании, но они никогда не изображаются в лестном свете. Об этой одержимости сексуальностью говорит то, как беспрестанно её обсуждают и высмеивают римские тексты.

В 31 году до н. э. в битве при Акциуме приёмный сын Юлия Цезаря Октавиан победил Марка Антония и Клеопатру. До этого момента Марк Антоний и Октавиан делили власть. Это великое морское сражение изменило баланс сил в Риме и и открыло Октавиану путь: он мало-помалу подчинил себе все ветви власти. Ему предстояло стать первым римским императором. В 28 году до н. э. сенат даровал Октавиану титул Август, или «благоговейный». После столетия гражданских войн в Риме двери храма Януса (двуликого бога) были заперты, в знак того, что войны между римлянами кончились. Римляне, вновь объединившись, начали смотреть на свою империю как на источник обновлённой гордости и при этом задумываться о том, что делает их такими особенными. Что наделило их такой властью?

В эту пору обновлённого самопознания Август поручил лучшим писателям и художникам своего времени изучить, что значит быть римлянином. Признавая важность литературы и искусства в своей пропаганде, Август заплатил Вергилию за создание эпической поэмы в 12 книгах под названием «Энеида», повествующей о великих событиях: как троянцы, побеждённые греками, бежали из своей родной Турции, странствовали по древнему Средиземноморью и в конце концов поселились в Италии, где их потомки станут римским народом. Вергилий, талантливый поэт, выросший в семье среднего достатка, вкладывает в уста Юпитера слова о судьбе римского народа уже в самом начале своей эпопеи:

Писавший примерно в то же время историк Ливий описывает исключительность римского народа: «Никогда ещё не было государства более великого, более святого или более богатого добрыми примерами… и никогда ещё бедность и бережливость не были в таком почёте»[433].

Современному читателю может показаться странным, что римлянин подчёркивал «бедность» империи (paupertas по-латыни) или её «бережливость» (parsimonia). Но для древнего мыслителя великая сила проистекала из великого самообладания, скромности и умения жить по средствам. Римские авторы, оглядываясь на свою историю, были преданы мысли, что именно воздержание и добродетель даровали им власть над всем миром. Немного позже Плиний Старший писал: «Из всех народов мира римляне более всех выделяются своей добродетелью»[434]. Римляне даже романтизировали свою историческую победу над Карфагеном столетием ранее. «Так римский народ превзошёл все прочие добродетелью»[435]. Под «добродетелью» римляне понимали демонстрацию самодисциплины, бережливости и долга. Важнейшей чертой этой мужественности было умение бросать семя в землю (метафора одновременно сельскохозяйственная и сексуальная)[436] и хорошо вести счета[437]. Прежде всего это перекликается со стоической идеей никогда не поддаваться своим желаниям.

Помимо закона Скантиния, до времён Августа существовали и другие дискриминационные меры. Давний обычай римского права давал настоящему мужчине право выступать в суде в защиту друга — это называлось postulare pro aliis, «ходатайствовать за других». Этого права были лишены женщины, слепые (их недостаток зрения лишал их мужественности), мужчины, которым платили за сражение с животными, и мужчины, которые «потерпели, чтобы их тело использовали по-женски»[438].

По мере того как Август укреплял свою власть, он ввёл целый ряд новых законов о нравственности. Возможно, не случайно это происходило в то время, когда в Риме росло имущественное неравенство[439]. Нравственные реформы Августа включали строгие законы против супружеской измены, которую он винил в том, что она привела к кризису гражданской войны в предшествующем столетии. Но эти законы ещё и придали силу закона и без того суровым общественным взглядам на однополое влечение. Преступление stuprum (часто переводимое как «бесчестье») стало при Августе незаконным, а вместе с ним были введены дальнейшие уголовные наказания за однополое влечение[440].

В то же время римские поэты усердно рассказывали об опасностях любых форм желания[441]. В начале «Энеиды» Вергилий выводит Дидону, царицу Карфагена, которая отчаянно влюбляется в героя эпоса Энея. Эней и Дидона тайно ускользают под покровительством Венеры, богини любви, чтобы сочетаться в пещере, где проводят всю ночь в объятиях друг друга. К несчастью для Дидоны, Эней отправляется в Италию — по приказу Юпитера, — чтобы основать Рим. Обезумевшая Дидона сжигает себя. Пропагандист Августа хотел сказать миру вот что: испепеляющая сила желания уничтожает всё на своём пути.

«Энеида» Вергилия также рассказывает об однополой любви, которая тоже заканчивается трагически[442].

Выражение, которое Вергилий употребляет для «любви к юноше», было, по-видимому, устойчивым оборотом для обозначения платонической однополой любви[445]. В случае Ниса Вергилий старательно описывает её как pius, то есть «благочестивую», а это, судя по всему, означает, что Нис — во многом подобно Платону и Сократу — томился по Эвриалу, но так и не утолил своего желания. Квир-желание нужно Вергилию, чтобы подчеркнуть необычайное самообладание и мужественность Ниса. Подобно Энею (и в отличие от Дидоны), он способен противостоять любви и влечению, которые иначе захлестнули бы его. Позже в эпопее, когда Эней с войском приходит в Италию и начинают войну с местными латинами, самообладание Ниса даёт трещину.

Ночью Нис и Эвриал пробираются во вражеский лагерь. Они закалывают спящих воинов, и их мечи выходят из тел алыми от крови и от вина вчерашнего пира. Но вскоре их замечает Волценций, предводитель латинского войска. Он окружает их, и они бегут в чёрный лес, заросший терновником и густыми деревьями. «Бедный Эвриал, где я тебя оставил?» — в отчаянии вскрикивает Нис, потеряв возлюбленного в темноте[446]. Затем среди ветвей Нис видит, как Эвриал, прижатый к земле, окружён врагами. Пока испуганные крики Эвриала разносятся по лесу, Нис молит богиню луны о помощи, умоляя её направить его копьё. Он мечет его сквозь заросли, и оно поражает в спину одного из врагов, Сульмона. Италийцы оборачиваются, слепо вглядываясь в темноту, и тут второе копьё ударяет и разбивает второй череп.

Слова, приближающиеся по значению к «друг», используются во многих культурах, враждебных однополому влечению, чтобы эвфемистически обозначить возлюбленного. В латыни слово amicus (часто переводимое как «друг») может обозначать сексуального партнёра — в женском роде, и, вероятно, мужской род amicus несёт сходный смысл. В современном мире мы хотим видеть историю Ниса и Эвриала как триумфальное повествование о любви, которая держала двух мужчин вместе до самого конца. Но для Вергилия предупреждение почти такое же, как в случае с Дидоной.

Любовь и жажда добычи погубили этих двух многообещающих мужчин, хотя это не единственная причина. Квир-возлюбленные Вергилия также умирают, потому что они отправились за богатством и грабежом[448]. Идея излишества, как сексуального, так и финансового, лежит в основе этой истории и приводит их к гибели. Финальное обращение Вергилия к двум возлюбленным, «счастливая пара!»[449], исполнено иронии[450]. Ещё в древней Греции завёлся штамп: однополые возлюбленные в конце концов оказываются плохими воинами, потому что думают не о тактике, а о том, как уберечь любимого. Вергилий пользуется этим штампом, чтобы показать: страсть ведёт к боли[451].

Секс и любовь были сопряжены с опасностью. У римлян даже сам секс, казалось, ощетинивался чем-то воинственным. Почти все их слова для половых органов и половых актов пришли из военной области. Vagina означает ножны меча, а для пениса они используют gladius («меч»)[452]. И всё же, как показывают эти истории об обречённых влюблённых, римлян завораживала романтическая любовь. Поэзия, заказанная Августом, вероятно, исполнялась на частных празднествах, нередко перед избранной публикой, и одной из распространённых поэтических тем была любовь и её опьяняющая сила. Поэт августовской эпохи Проперций, описывая секс со своей возлюбленной Кинтией, рассказывает, как «истинная любовь не знает предела»[453]: она подобна потокам, возвращающимся к своему истоку, она подобна рыбам, иссохшим и выброшенным на сухой песок. Она приходит, когда мужчины и женщины пьяны и утратили власть над собственным телом. Римлян безграничная любовь ужасала. В судебных речах и исторических сочинениях римляне подчёркивали самообладание как добродетель; в поэзии и трагедии они показывали власть желания.

Овидий, современник Вергилия, утверждает, что однополое желание никогда не может удовлетворить обоих партнёров, и говорит: «Я ненавижу [эти] объятия»[454]. Возможно, он так думал потому, что, как уже говорилось, секс между мужчинами в древнем Риме в основном был актом не между согласными равными, а между гражданином и рабом. Римляне, как греки и египтяне до них, по большей части связывали однополый секс с насилием и господством (либо над врагами на войне, либо над рабами). Несмотря на своё отношение к квир-сексу, Овидий написал поэму «Искусство любви» — стихи, побуждавшие знатных женщин заводить любовников. В 8 г. н. э. Август изгнал его из Рима, и Овидию пришлось жить у Чёрного моря, вдали от друзей[455]. «Искусство любви» сочли настолько оскорбительным, что Август даже распорядился изъять его из римских библиотек. Промах Овидия состоял в том, что он зашёл в описании секса слишком далеко: побуждал людей заниматься сексом, вместо того чтобы сосредоточиться на ужасах желания. Немало научных споров велось о том, в чём состояло преступление Овидия. Что же такого было в этом тексте, в отличие от других, что вызвало такую ярость? Историки античности часто ищут в изучаемых культурах последовательность и логическую надёжность. В современном обществе понимают, что авторитарный правитель может показательно наказать кого-то одного, не карая других нарушителей. Наказание Овидия говорит о незаконности обсуждения секса и о произволе, с которым применялись эти законы.

Там, где Овидий всё же говорит о квир-любви, он обычно отзывается о ней отрицательно, за некоторыми любопытными исключениями[456]. Когда Орфей в «Метаморфозах» наконец понимает, что не сможет спасти свою возлюбленную Эвридику из подземного мира, он меняет тему. Вместо этого скорбящий певец берёт арфу и произносит:

Читателя можно простить за мысль, что Орфей вот-вот запоёт о мальчиках, в которых девушки, не в силах совладать с чувствами на римский мужественный лад, безответно влюбляются. Но это не так: далее он рассказывает историю о том, как Юпитер влюбился в мальчика Ганимеда.

Впервые рассказанный в «Илиаде» Гомера, миф повествует о том, как Зевс похищает сына троянского царя Троя и уносит его на Олимп виночерпием[458]. Поначалу, судя по всему, миф был о похищении, а не об однополом сексе[459]; с археологических раскопок древней Олимпии (места, посвящённого почитанию Зевса) сохранилась терракотовая статуя, датируемая 470-ми годами до н. э. Она изображает бородатого Зевса, который держит под мышкой ребёнка — предположительно Ганимеда. Впервые как о «наложнике» Зевса о нём говорит Еврипид[460]. Где-то между этими двумя точками Зевса и Ганимеда стало принято называть возлюбленными. Это стало настолько распространённым, что слово «Ганимед» со временем превратилось в «катамит».

Изучение квирности в Древнем Риме во многом озадачивает сильнее, чем в любой предшествующий период. Несмотря на законы, запрещавшие гомосексуалам выступать в суде и объявлявшие преступлением однополые связи между свободнорождёнными мужчинами, и несмотря на ожесточённые гомофобные нападки в судах, от той эпохи сохранилось немало гомоэротической поэзии. Некоторые учёные отмечают, что почти все эти стихи повествуют об однополой любви к рабам, и это ставит серьёзные вопросы о согласии и подлинном характере таких любовных отношений[461]. Другие указывают на отдельные исключения: Ювенций у Катулла, вероятно, свободный человек[462]. Не думаю, что существует общество, равномерно гомофобное в каждом своём уголке. Равно как вряд ли существует нечто вроде квир-утопии. Всегда найдутся более терпимые слои общества и менее терпимые; вопрос в том, у какого слоя в руках политическая власть. В современной Флориде квир-книги убирают с библиотечных полок, в то время как геи ночь напролёт веселятся в Майами. Не следует ожидать, что римляне были свободны от тех же противоречий.

Хотя квир-секс ради удовольствия считался отвратительно-развратным, однополое изнасилование рабов оставалось законным способом держать в узде собственный дом. Оно было настолько привычным, что живший в I веке н. э. философ-стоик Сенека выражает сочувствие положению раба:

Письмо Сенеки также высмеивает pater familias, который не занимает положенного ему места во главе дома, а вместо этого позволяет своим рабам овладевать собой[465]. Секс со свободнорождёнными мужчинами был запрещён всегда, но по мере усиления власти римских императоров обязанность утверждать своё главенство в доме сексом с рабами-мальчиками укоренилась ещё прочнее. Именно так римляне демонстрировали свою мужественность[466]. Квир-секс римляне превратили в орудие подчинения и страха, полностью отделив его от однополой любви. Одновременно секс — и особенно секс квир — становился синонимом богатства.

Повсюду в Помпеях стены украшают члены. Пенис в представлении римлян был отчасти символом плодородия, но также символом доминирования и власти[467]. Из Помпей до нас дошло множество выцарапанных на стенах фраз, которые тоже говорят о культуре мужского бахвальства. Одни описывают гетеросексуальный секс, другие — гомосексуальный; среди гомосексуальных надписей нет ни одной с нежными словами тоскующих влюблённых — все описывают агрессивный, насильственный секс с позиции агрессора. «Оближи меня и мой член», — гласит одна[468]. «Маленький фонтан шлёт большой привет своей маленькой рыбке», — гласит другая (рыбки в античности ассоциировались с секс-рабами)[469]. Другие граффити описывают мужчин с огромными членами, слишком большими, чтобы держать их под контролем[470]. В сборнике стихотворений под названием «Приапеи», которые первоначально приписывали Вергилию (но почти наверняка писал не он), мужчина предостерегает вора, чтобы тот не совался на его участок: «взгляни на [мой] член, что стоит, свирепый и наготове»[471].

Если архаическая Греция оставила тысячи образцов квир-порнокерамики со всевозможными эротическими сценами, то серебряный римский кубок из собрания Британского музея примечателен своей редкостью[472]. На одной стороне обнажённый юноша с бородой лежит на ложе. Большинство римлян ходили гладко выбритыми, по крайней мере до правления Адриана (117–138 гг. н. э.); его борода, в представлении римлян, мало что добавляла его мужественности. Непокорные волосы, вьющиеся по всему подбородку, были символом дикаря, а не сдержанного и мужественного римлянина. Осторожно держась за ремень, юноша с гладко выбритым лицом медленно опускается на своего бородатого любовника. На другой стороне мы видим ещё одного бородатого мужчину в лавровом венке; он сосредоточенно смотрит вниз, погружая свой член в партнёра-мужчину сзади. В этой сцене нижний выгибает спину и сжимает в руках какую-то ткань. Этот серебряный предмет известен как «Кубок Уоррена», и обычному римлянину он был совершенно не по карману.

Кроме того, в частной коллекции Джорджа Ортиса находится необыкновенное изделие из стекла. Это флакон для духов, найденный в земле в Остиппо (Эстепа) в Испании близ Севильи. На одной стороне мускулистый мужчина наклоняется и проникает в молодого человека, чьи ягодицы выглядят несколько женственно. Стеклянное изделие, должно быть, стоило чрезвычайно дорого, возможно, даже дороже серебра кубка Уоррена.

Археологи также нашли множество образцов массовой арретинской керамики (из Арретия, нынешнего Ареццо) с однополыми и гетеросексуальными сценами. На одном, хранящемся в Бостонском музее изящных искусств, мужчина занимается сексом с андрогинной фигурой. Все эти изображения, по-видимому, подражают гораздо более дорогим изделиям из стекла[473]. Росписи в банях Помпей также изображают затейливые сексуальные сцены, как квир, так и гетеросексуальные. Состоятельным римлянам среднего достатка, подражавшим богачам, порнографические сосуды и фрески, возможно, давали причастность к роскоши. Однако, учитывая брань и законы вокруг однополого секса в Древнем Риме, маловероятно, что владельцы этих редкостей чувствовали себя в безопасности, открыто предаваясь квир-сексу[474]. Они также могли быть частью скромных частных коллекций или фривольных украшений борделя и вызывать подозрение у окружающих. Мы не знаем.

Август проложил путь к тому, чтобы один человек контролировал все части римского государства. Его приёмный сын Тиберий унаследовал его власть над городом и сенатом. Поначалу он правил из своего дворца в Риме, но в конце концов перебрался на остров Капри в Неаполитанском заливе. Наш главный источник сведений о его жизни — биограф, работавший при дворе императора Адриана почти столетие спустя после смерти Тиберия. Светоний, биограф, поначалу думал стать адвокатом, и его наставник Плиний поощрял это стремление. Но он отошёл от юридической профессии после того, как отложил судебное дело из-за дурного сна, приснившегося накануне ночью[475]. Затем Плиний помог ему купить небольшое поместье, где тот наслаждался, сидя среди виноградных лоз и предаваясь размышлениям.

Светоний писал не историю; он писал биографии, призванные просвещать и воспитывать правящие классы своего времени. Он опирался на подлинные придворные документы и рассказы по слухам о дворах императоров до времён Адриана. Поэтому его рассказ о жизни Тиберия — не абсолютно точное изложение фактов, но и не полемика; и пороки, и добродетели преувеличены сообразно тем моральным принципам, которые Светоний желал внушить своим читателям.

По словам Светония, Тиберий поначалу был сдержанным императором. В трудные в финансовом отношении времена он урезал жалованье актёрам и ограничил число гладиаторов, чтобы сократить расходы. Он предложил установить твёрдые цены на домашнюю мебель. Чтобы побудить весь римский народ последовать этому курсу бережливости, Тиберий ввёл обычай подавать на обед холодное мясо, оставшееся от вчерашнего ужина. Именно в эту пору строгой экономии Тиберий издал указ о нравственном ужесточении и запретил всякие поцелуи между римскими гражданами[476]. Но этой бережливости не суждено было продлиться.

Удалившись на остров Капри в Неаполитанском заливе, Тиберий, как рассказывали, устраивал оргии с анальным сексом в отхожих местах своего дома. Он отбирал группы девушек и monstrosi (буквально «чудовищные мужчины») — так на латыни часто называли квир-мужчин[477]. Целые комнаты у него были украшены скульптурами и картинами, изображавшими откровенные сексуальные сцены, и, как говорили, в его библиотеке хранился экземпляр сочинений Элефантиды. Элефантида была греческой писательницей, чьи сочинения до нас не дошли; она писала об экзотических сексуальных позициях и о том, как предотвратить беременность. Тиберий устраивал оргии в лесах, где мужчины и женщины наряжались нимфами и обезумевшим от похоти богом Паном и занимались сексом под открытым небом. Эти оргии скоро перестали утолять его аппетиты, и Светоний рассказывает, что Тиберий переключился на растление и насилие над мальчиками. Когда и это перестало его удовлетворять, он приказывал матерям отдавать ему своих новорождённых младенцев.

Светоний также сообщает, что Тиберий пренебрегал обязанностью императора возводить великолепные общественные сооружения и был настолько скуп, что отказывался даже платить жалованье за заграничные походы[478]. Светоний рисует человека крайностей: слишком развратного в спальне и слишком скупого при дворе, неспособного сдерживать свои извращённые желания и перераспределять богатства[479]. Впоследствии это стало общим местом в биографиях императоров. Император Домициан (81–96 н. э.) правил в пору хозяйственной катастрофы[480], и исторические источники порицают его за то, что он держал «мальчика» для собственного сексуального удовольствия[481].

В правление императора Нерона (54–68 н. э.) город Рим сгорел дотла, и рассказы о его дворе сенсационны. Светоний рассказывает, что у Нерона был раб по имени Спор, который, как говорят, был очень красив. Настолько красив, что ему отрезали яйца, чтобы он выглядел более женственным[482]. В тот же день император Нерон нарядил Спора в женскую одежду, провёз его по улицам Рима в носилках, которые несли стражники, а затем женился на нём. Светоний рассказывает, что на оргиях Нерон приказывал запирать себя в клетку. Вокруг него к столбам были привязаны мужчины и женщины, и когда клетку наконец открывали, он вступал в связь со всеми. Ещё одним «мужем» Нерона был вольноотпущенник Дорифор — его имя по-гречески означает «копьеносец», — который своим огромным мужским достоинством брал верх над императором. Эта теперь уже печально известная история о том, как Нерон пел о пожаре Трои, пока его собственный город пылал, ещё больше подкрепляет представление: раз Нерон был певцом, значит, в глазах римлян не был настоящим мужчиной и не имел самообладания и достоинства, необходимых правителю.

Эта биографическая традиция продолжалась и долгое время после Светония. В более поздних источниках сообщается, что император Элагабал (218–222 н. э.) отправлял посланцев в порт искать моряков с огромными членами[483]. Он также построил общественную баню, соединённую с его личными купальнями, где можно было высматривать мужчин с внушительным достоинством[484]. Весьма маловероятно, что многое из этого правда. Будь это так, выходило бы, что почти каждый император был геем. Древним авторам было на руку рассказывать истории о квир-разврате, поскольку это подкрепляло их мысль, что эти люди плохо управляли римским хозяйством. В этих рассказах — вершина долгого пути, на котором однополый секс в западной истории всё прочнее связывался со злоупотреблением властью и накоплением богатств.

В массовой культуре принято считать, что эти рассказы — реалистичные картины жизни геев в римскую эпоху и что римляне терпимо относились к однополому сексу. Но ничто в рассказе Светония о жизни императоров не говорит о том, что такое поведение одобрялось; скорее совсем наоборот.

В римской литературе[485] квирность пропитана скандалом и денежным безрассудством. Однако историки действительно считают возможным, что на окраинах римского общества существовала гей-субкультура. Мы знаем, что в Риме существовала мужская проституция, потому что известно, что мужчины-проститутки платили налоги[486], но для свободнорождённых римлян этот путь был закрыт, а те, кто решался жить проституцией, были уязвимы для насилия и изнасилования. Благопристойное общество смотрело на этих проституток с осуждением[487] — Плиний называет геев сексуально извращёнными мужчинами, страдающими от «порочности натуры»[488]. Мужчинам-проституткам также был закрыт доступ к определённым юридическим должностям и политическим постам, и на их занятия, вполне возможно, были и другие ограничения. Пусть и язвительно, поэт Ювенал (конец I — середина II века н. э.) говорит о «великой гармонии среди патиков (множественное число от pathicus)»[489], что подразумевает существование сообщества квиров, которых цивилизованные римляне решительно не одобряли. Римляне активно проводили против таких групп жестокие облавы. В 186 году до н. э. был разгромлен культ Диониса, где однополый секс был религиозным обрядом; тысячи его участников были арестованы и убиты[490]. Римляне знали, что квиры существуют, и относились к ним со страхом и глубокой враждебностью.

Большинство источников об этой группе «патиков» принадлежит перу истеричных писателей. Реконструировать их жизнь по таким источникам — всё равно что писать историю квир-сообществ 1980-х годов по колонкам Daily Mail. И всё же попытаться можно. Мужчин из этой группы яростно поносили за то, что они красились, удаляли волосы с тела и носили яркую одежду[491]. Было известно, что эти мужчины подходили к другим мужчинам и легонько почёсывали им голову одним пальцем, давая понять, что интересуются сексом[492]. Было также известно, что они ошивались у театра[493], собирались в банях, где (по словам римских авторов) блуждали взглядом, высматривая самые большие члены в заведении[494]. Философ Сенека особо выделяет некоего Гостия Квадру — человека, который любил выбирать именно самые большие[495].

Внутри субкультуры существовала подгруппа мужчин, называвшихся drauci. Draucus платил ремесленнику, чтобы тот вставил ему в пенис штифт, не позволявший добиться эрекции, — так он мог целиком отдаться пассивной роли[496]. Мужчины, участвовавшие в этой субкультуре встреч в банях и театрах, делали это в полном молчании, отлично понимая, что их занятия никогда не смогут выйти наружу.

Свидетельства об этой субкультуре дразнят воображение, но фрагментарны. Глубоко гомофобные римские авторы сообщают нам эти сплетни в истерических выпадах, часто направленных против политических противников и личных недругов, повторяя тот же приём, что Светоний использовал против императоров. Как и в случае с Древней Грецией, было бы глупо принимать всё это за чистую монету, — но соблазнительные намёки на субкультуру остаются. Похоже, почти никто из публичных людей не мог избежать обвинения в том, что в какой-то момент вступал в однополую связь.

Светоний, который торжественно размышлял о разнузданной жизни прежних императоров, был обитателем двора императора Адриана[497]. Хотя Адриану в своё время пришлось иметь дело с серьёзными организованными восстаниями, он немало сделал для укрепления границ империи. Во время поездки по Верхней Германии (120-е годы н. э.) он вбил в землю толстые деревянные палисады и возвёл огромную стену, чтобы закрепить границы империи. То же самое он сделал в Британии, построив башни и военные укрепления вдоль всей шотландской границы.

Адриан был не только превосходным военачальником, но и одарённым эрудитом. В юности родные и учителя, глубоко поражённые его познаниями и любовью к эллинистическому миру, прозвали его Graeculus («гречонком»). Во время своих путешествий он нередко зимовал в Афинах, а во время второй поездки по провинциям (128–132 гг. н. э.) некоторое время прожил в Александрии, где задавал учёным этого оживлённого интеллектуального города парадоксы и неразрешимые загадки.

Именно любовь Адриана к учёности и его жадный интерес ко всему греческому породили в Риме новое отношение к греческому миру. Впервые в Риме вошло в моду носить бороду. Римские и греческие писатели сочинили тысячи греческих стихотворений — они составили XII книгу того, что мы называем «Греческой антологией»[498]. Некоторые из этих стихов прославляют квир-любовь как нечто прекрасное в прославленном греческом прошлом. Другие — наводят на мысль, что квир-любовь была жива и процветала при дворе Адриана.

Этот отрывок намекает на любовные связи при дворе Адриана между двумя мужчинами, которые отращивали волосы по моде своего императора. В другом поэт прямо отвергает гетеросексуальность.

Другой пишет: «Говорю всем: любовь — точильный камень души»[501]. Кое-кому при дворе Адриана можно было исследовать свою сексуальность свободнее, чем во многие другие времена римской истории. Именно здесь Светоний написал свои истории о скандально квирных императорах, и именно при империи Адриана Плутарх создал свои истории, которые рассказывают нам о древнегреческих любовных связях. В эту пору при дворе была страсть к новому пониманию однополого желания, хотя маловероятно, что существовавшая терпимость распространялась на свободы обычных граждан. Но озабоченность римлян изнасилованием и сексом с рабами также сохранялась и смешивалась с этими более благородными идеями, и приводило это к вещам тревожным.

Другие стихотворения в «Греческой антологии» всё ещё отражают римские тревоги по поводу однополой любви. Они описывают однополую любовь как болезнь[502], они фантазируют о любви к мальчикам с бритыми волосами, стыдясь любви к взрослому мужчине[503]. Ещё более тревожно то, что другие восхваляют единственный сексуальный акт между представителями одного пола, который римляне когда-либо допускали: секс с юным мальчиком-рабом.

Двор Адриана, возможно, побуждал некоторых выражать свои истинные желания под защитой успехов императора, но большинство по-прежнему тревожилось о своей римской мужественности. Именно при его дворе в греческом корпусе впервые «любовь к мальчикам» была прямо определена как влечение к мальчикам-подросткам. Это было культурное явление, порождение гомофобного климата в Риме, который сделал педерастию с рабами единственной социально приемлемой формой однополого секса.

В октябре 130 года н. э. юный возлюбленный самого Адриана Антиной утонул в Ниле во время путешествия. Говорили, что, узнав об этом, Адриан плакал, как женщина. Он устроил пышные похороны и обожествил Антиноя. Святилища его погибшего возлюбленного возникали по всей империи, особенно в восточных провинциях.

Основываясь на скудных первичных свидетельствах, мы можем лишь строить предположения, но вполне вероятно, что двор Адриана служил островком внутри гомофобного общества, где некоторые мужчины чувствовали себя свободными вести любовные дела и даже анонимно писать о них. Но в целом открыто признавать любовную связь было приемлемо лишь с подчинённым, обычно с рабом. Это окрашивает многие тексты и навело некоторых историков на мысль, будто однополое влечение существовало только в таких рамках.

Стоицизм продолжал пользоваться благосклонностью в римских интеллектуальных кругах по мере роста имущественного неравенства в Риме[505]. Римские стоики — такие как Гай Музоний Руф, действовавший за полвека до Адриана, — много писали об опасностях неумеренного секса и трат. Их сочинения не сохранились полностью, но до нас дошли фрагменты. В одном тексте под названием «О сексе» Музоний Руф без обиняков высказывает свой взгляд на все формы сексуального желания, называя его «конечно, не самой малой частью излишества»[506]. Он пишет по-гречески, а не по-латыни, следуя стоической традиции. Слово, стоящее здесь за «излишеством», truphē, годится и для неумеренности в еде, и для неумеренности в тратах, и для секса. Музоний Руф продолжает, излагая свои мысли о предназначении секса: «мужчины не неумеренные и не порочные должны считать секс делом исключительно брака, да и тогда он дозволен лишь для рождения детей»[507]. Те мужчины, которые занимаются сексом с другими мужчинами, продолжает он, — «свиньи»[508]. К I веку н. э. таков был общепринятый взгляд римского стоицизма.

Один из самых знаменитых в мире стоиков — и по-прежнему один из самых читаемых авторов древности — римский император Марк Аврелий (161–180 гг. н. э.). Его правление было далеко не мирным: в годы его власти на Рим обрушивались экономические бедствия и чума[509]. После него остались «Размышления» — как считается, заметки, нацарапанные им для себя самого, об умеренном применении власти. Однако писания Марка не всегда содержат ту здравую мудрость, которой от них можно ожидать. Ближе к началу «Размышлений» он пишет: «И от отца я научился… прекратить мою любовь к юношам»[510].

В другом месте он сообщает — с присущей ему сдержанностью: «Я не прикоснулся ни к Бенедикте, ни к Феодоту, но и впоследствии, когда поддался любовным страстям, то исцелился от них»[511]. Маловероятно, чтобы Марк Аврелий здесь признавался в том, что на каком-то этапе по-настоящему испытывал интерес к мужчинам. Гораздо правдоподобнее, что, читая биографов вроде Светония, он знал расхожий ход, связывавший власть имущих с однополым сексом, и стремился полностью отделить от этой связи и себя, и свой образ. Впрочем, находятся и те, кто считает, что у Марка Аврелия действительно был гомосексуальный период.

В 1815 году учёный мир был взбудоражен находкой серии поистине сенсационных писем, написанных самим молодым Марком. Выдающийся знаток классической филологии Анджело Маи работал в Амброзианской библиотеке в Милане, когда ему попалась древняя рукопись. Хорошо обученный и зоркий, Маи заметил, что рукопись исписана дважды: первоначальный текст был переписан позднейшим владельцем. В Средние века это было обычным делом — пергамент был редок и дорог, и монахи нередко пускали старые тексты в дело заново. Такие рукописи называются палимпсестами.

Маи приступил к снятию верхнего слоя с помощью химических веществ, которые, к сожалению, безвозвратно повредили рукопись. И всё же на короткое время ему удалось скопировать лежащий под ними текст. Это была серия писем известного римского оратора по имени Марк Корнелий Фронтон[512]. Историкам давно было известно, что Фронтон был личным наставником Марка Аврелия в поздние отроческие годы.

Фронтон был африканцем из Цирты, что в Нумидии (ныне Константина, Алжир), и происходил из богатой семьи. Он приехал в Рим за удачей и преуспел, став оратором первейшего разряда. В 139 году н. э. он был принят на службу приёмным отцом Марка — императором Титом. Найденные Маи письма оказались, мягко говоря, бомбой. В них Марк Аврелий описывает свою глубокую привязанность и любовь к Фронтону. Он говорит, что хочет всегда быть рядом с Фронтоном и принимать с ним интимные ванны (письмо 14). Неужели этот философ-стоик, отрёкшийся от интереса к мужчинам, на самом деле был геем? И главное — было ли это чувство взаимным? Фронтон пишет:

Академические исследователи решительно сомневаются в том, что эти двое когда-либо были любовниками, — в частности потому, что они тратят большую часть чернил на болезненно-подробное сравнение всяческих недугов, возможно, выдавая глубокий страх перед всевозможными заболеваниями (вспомним, что со времён Аристотеля квирность считалась болезнью)[514][516]. Похоже, Марк и Фронтон обсуждают гомосексуальность в ряду других состояний, которые они считают болезнями, и пытаются поочерёдно исцелить себя от каждого из них. В стоической мысли было принято упражнять дух, чтобы ослабить искушения и открыть человека навстречу мучительным переживаниям[515]. Частью обуздания этих желаний было пережить их, а затем осудить. В этом смысле письма, возможно, — вполне обычный образец римской привычки говорить предельно откровенно об однополых желаниях и их опасностях, чтобы избежать того ужаса, с каким они разъедают мужественность. Но, как и в случае со многими из этих квир- или возможно квир-мужчин, нам не дано знать, что происходило за закрытыми дверями.

Там, где римские тексты упоминают более терпимые нравы ранней классической Греции, квир-любовь прочно связывалась с высмеиванием богатых и влиятельных. Сатирик Лукиан приводит диалог двух женщин:

Сведения о лесбиянках в античном мире настолько редки, что этот текст нельзя не привести. Но, как и те сочинения, где речь идёт о любви между двумя мужчинами в Риме, это сатира — написанная человеком, прославившимся романом об искателе приключений, которому надоела земля и который улетел на луну. Его рассказ о богатых лесбиянках воспринимался бы как нечто не менее фантастическое. Публика покатилась бы со смеху, а сами эти — теперь уже чрезмерные и диковинные — половые повадки оказывались помещены в обстановку непомерного богатства.

В 1968 году в Гиват-ха-Мивтаре в Иерусалиме нашли тело. Оба запястья были привязаны к деревянному кресту. Ноги обёрнуты вокруг вертикальной балки и закреплены длинным железным гвоздём, раздробившим пятку одной стопы. По-видимому, с другой стороны стоял солдат и удерживал ноги, пока гвоздь забивали сквозь балку и в другую стопу. Затем крест, должно быть, подняли в воздух. Жертва, чьё преступление неизвестно, вероятно, умерла, задыхаясь, пока кровь заливала крест.

Так ли принял смерть Иисус из Назарета? Один из немногих известных нам фактов об этом удивительном человеке: его распяли по приказу Понтия Пилата. Евангелия единодушны на этот счёт, как и независимые римские источники[517]. Однако как именно его распяли, остаётся загадкой. Римские солдаты выказывали бессердечное презрение к врагам, подвешивая жертв во всевозможных унизительных позах; иногда прибивали гвоздями все конечности, в других случаях — привязывали[518]. Обычно распятию предшествовало бичевание, столь жестокое, что жертва едва держалась на ногах; затем её заставляли нести поперечную перекладину (древесина стоила дорого, и вертикальный столб, по-видимому, использовали повторно от казни к казни) к месту казни. Исторический Иисус, судя по всему, провёл последние часы жизни изломанным, окровавленным и кричащим.

В 71 году до н. э. в Италии восстание рабов под предводительством Спартака было подавлено, и 6000 рабов распяли на Аппиевой дороге, ведшей в Рим. Та же кара постигла иудейских повстанцев. Публий Квинтилий Вар приказал распять 2000 иудеев в отместку за восстание после смерти Ирода Великого. Распятие приберегали для тяжких преступлений против государства, а также для самых вопиющих случаев поджога и разбоя. Какое преступление он мог совершить — настолько ужасное, что заслужил именно такой конец из всех возможных? Каковы были его политические взгляды, из-за которых он был наказан столь жестоко в оккупированной римлянами Иудее?[519]

История Иисуса погрязла в мифах и легендах. Нам говорят, что он родился в Вифлееме у молодой женщины по имени Мария[520]. В некоторых Евангелиях Мария, возможно, описывается как девственница[521], но в греческом тексте апостол Павел говорит, что Иисус «родился от семени Давидова по плоти»[522]. По крайней мере, вполне вероятно, что она родила сына вне брака[523]. Давняя римская традиция, не говоря прямо, утверждала, что незаконнорождённые дети, достигавшие высокого положения, имели божественных отцов. Ромул, основатель Рима, — один из таких примеров: рождённый Реей Сильвией, отцом его всегда называли римского бога Марса. Был ли Иисус одним из таких незаконнорождённых детей, отцом которого называли Бога? Эта мысль на протяжении почти двух тысячелетий считалась бы еретической.

Хотя подлинное происхождение Иисуса остаётся загадкой, это не даёт нам права объявить всю его жизнь выдумкой. Многие атеисты и скептики утверждают, что тёмные ранние годы жизни Иисуса — свидетельство того, что Библию нельзя считать источником. Один пример: Евангелия дают две разные родословные Иисуса — на это расхождение, среди прочих, указывал Кристофер Хитченс[524]. По-видимому, предвидя появление этих богохульных авантюристов, раннецерковный историк Евсевий Кесарийский (260–339 гг. н. э.) объясняет, что различие в этих родословных восходит к древнему иудейскому обычаю. В одних традициях отцов перечисляют по «природе» (кто на самом деле породил сына), а в других — по «закону» (чьи деньги наследует сын)[525].

Иисус, вероятно, родился в Вифлееме, куда его отец вернулся с Марией (своей обручённой) для участия в переписи. Нам сказано, что это был год наместничества Квириния в Сирии, что помещает его рождение ближе к 6 году н. э.[526] Однако, если верно, что Ирод Великий из параноидального страха, будто Мессия среди них, приказал убить всех младенцев, то Иисус должен был родиться не позднее 4 года до н. э. (дата смерти Ирода Великого). После рождения в Вифлееме, как считается, Иисус вырос в Назарете[527]. Это относительно скромное начало, окутанное исторической неизвестностью, заставляет задаться вопросом: что было в этом незаконнорождённом ребёнке такого, что однажды сделало его самым известным человеком на земле? Почему религия, позже основанная от его имени, на протяжении последующих тысячелетий использовалась как главная дубина против квир-людей?

Жреческий род Хасмонеев завладел Иудеей за столетия до рождения Иисуса. Еврейский народ встретил их приход с радостью. Слишком долго они страдали под гнётом чужеземных держав: их изгоняли в Александрию, или они жили в плену под властью вавилонян. Но при Хасмонеях народ Иудеи снова жил под властью еврейского царя. Это было время, по крайней мере так нам говорят, относительного процветания. Хасмонеи переселили многих евреев в Галилею, где те продолжали жить вплоть до времени Иисуса. Археологические данные указывают на то, что Галилея была местом с определённым достатком[528], однако в целом по региону с 800 года до н. э. по 200 год н. э. неравенство неуклонно росло[529]. Хотя о хасмонейском периоде впоследствии вспоминали как о более мирном, чем то, что пришло потом, в то время он, вероятно, не ощущался таковым. В 160 году до н. э. страшный голод опустошил Палестину, и это бедствие повторялось ещё долго после времени Иисуса[530].

Помпей Великий, некогда друг, а затем соперник Юлия Цезаря, был политиком, которого высмеивали за излишнюю мягкость: он проводил слишком много времени с женой в ущерб республике[531]. Помпей подчинил Хасмонейское царство Риму и сократил границы римской Иудеи так, что она охватывала лишь Иудею, Иерусалим, Идумею, Галилею и Иудейскую Перею. Он также вернул греческим городам-государствам на побережье самоуправление, освободив их от Хасмонеев, которые урезали их до положения провинций. Учёные до сих пор не пришли к единому мнению о том, каким был статус Иудеи для римлян в этот период[532]. Была ли она клиентским государством, где римские правители почти не вмешивались в повседневные дела, но налоги уплачивались в казну республики, или провинцией с римским наместником?

Вскоре после смерти Помпея на иудейский престол взошёл Ирод Великий. Хотя мы уже слышали живописную историю о его дворе евнухов и мрачное повествование о параноидальном массовом убийстве новорождённых, эти рассказы окутаны мифами и слухами. Наверняка о правлении Ирода Великого известно вот что: он расширил иудейскую торговлю вслед за римскими захватами при Помпее. Он построил искусственную гавань в Кесарии Приморской, которая стала крупнейшей гаванью Средиземноморья. Через этот порт в Палестину шли торговые потоки, а вьючные животные везли товары из Азии через Ближний Восток в Римскую империю по сложным сухопутным торговым сетям. Однако простым людям от этой торговли почти ничего не перепадало: она была сосредоточена в руках верхушки общества[533]. Учёные обычно придерживаются одной из двух точек зрения на правление Ирода. С 40 по 6 год до н. э. положение бедноты при Ироде Великом либо ухудшилось, либо уже к его воцарению было бедственным из-за хозяйственного гнёта[534]. Так или иначе, перспективы для 90 % палестинцев, живших крестьянским трудом[535], были невыносимыми. Налоги были непомерными, арендная плата — настолько высокой, что арендаторы влезали в долги, чтобы её платить, и всё это время при дворе не прекращались роскошества и строительство.

В то время как большинство едва могло прокормиться, Ирод Великий унаследовал обширные поместья в Иерихоне, Эйн-Геди и долине реки Иордан. После того как Август разгромил Марка Антония и Клеопатру в битве при Акции, он пожаловал Ироду новые земли, включая Газу, Яффу, Стратонову башню, Самарию, Гадару и Гиппос. Кроме собственных земель и наследства, после женитьбы на Мириам Ирод получил новые земли как её приданое.

Палестина, в которой родился и вырос Иисус[536], была не только глубоко неравной, но и очагом насилия и беспорядков. После смерти Ирода Великого огромная толпа ворвалась в Иерусалимский храм. Толпа объявила, что хочет расправиться с теми, кто срубил золотого орла, поставленного у входа в иудейский храм. Но, по крайней мере согласно древним источникам, это не было их главной целью. Первые признаки восстания были вызваны народным гневом из-за налоговых ставок[537]. В условиях экономического кризиса и задолженности к власти рвался новый царь — один из сыновей Ирода Великого[538] — Архелай. Пока Архелай и его родственники грызлись друг с другом за власть, в Иерусалиме произошла череда жестоких восстаний. Сабин, римский ставленник, завладел там дворцом Ирода Великого и вынес из храмовой казны 400 талантов золота. Отдельно в Идумее восстали 2000 ветеранов армии Ирода Великого. Грабители и мятежники повсеместно нападали на владельцев собственности[539].

Вполне понятно, что в 6 году н. э. Рим заявил, что с него хватит. Архелая изгнали, а над Иудеей был поставлен римский наместник. Следующие шестьдесят лет Рим держал этот край в своей власти и отвечал за него напрямую. За обещанный порядок римляне ждали налогов и назначили перепись — выяснить, сколько можно собрать со всей области. Возможно, именно эта перепись[540] упоминается в Евангелиях, когда семья Иисуса вернулась в Вифлеем.

Римские наместники и префекты, управлявшие в то время Иудеей, проявляли мало интереса к справедливому правлению. Назначенный императором Тиберием Понтий Пилат взял на себя управление регионом, а также взял деньги на строительство акведука — но, поскольку эти деньги и так имелись в распоряжении иудейского храма, похоже, эти средства ушли лишь на то, чтобы набить собственный карман Пилата. Пилат также не проявлял интереса к культурной чуткости, весело чеканя монеты с римскими и языческими символами для обращения среди возмущённой иудейской общины[541].

Столь бурным было столетие, отделявшее захват Иудеи Помпеем от смерти Иисуса из Назарета, что сам мир, казалось, стоял на краю гибели. В сердце империи Рим переживал то и дело вспыхивавшее кровавое политическое насилие, стремительное имущественное расслоение и огромные долги даже среди аристократии — об этом шла речь в предыдущей главе. Даже в Риме поэт Вергилий тосковал по спасителю, который положил бы конец нищете и кровопролитию.

Позднейшие христиане видели в этой поэме доказательство того, что даже нехристиане предвидели пришествие Христа. Обещанное дитя родится от девы и положит конец железному веку. «Железный век» намекает не только на период в истории металлургии, но и на воинственный век мечей. В эллинистической Александрии долг и неравенство были тесно связаны с тоскливым взглядом через плечо, с ностальгией по мирному прошлому. Рим и Иудея ничем не отличались. Исторически Вергилий и его современники не предвидели пришествия Христа, но они отчаянно надеялись на конец политической и экономической смуты, в которой жили. Символами нового века были мир, процветание, золото и спаситель, рождённый девой. Секс настолько переплёлся с излишеством, настолько сросся с неравенством и долгом, что символический правитель новой эры должен был родиться от девы[544]. Но пока одни мечтательно грезили о новом веке, другие разжигали мятеж.

Деревенские общины в Палестине, вероятно, почти не соприкасались с имперскими силами. Соприкасались они с ней, только когда приходили сборщики податей, которые взимали деньги, причитавшиеся иудейским властям или римской имперской казне. У местных жителей были собственные способы управления. Мужчины собирались в кнессет — собрание. Там они встречались под открытым небом или в подходящем здании, чтобы молиться, читать Тору или решать политические вопросы. В современных переводах Нового Завета кнессет передаётся как «синагога». Когда Иисус посещает синагоги, имеется в виду именно это[545]. Синагога охватывала все стороны деревенской жизни: здесь разрешали споры и налаживали починку общего хозяйства.

Разбой был обычным делом. Иудейский историк Иосиф Флавий рассказывает об одном случае, когда разбойники уничтожили конторы, где хранились долговые записи, — явный знак того, что эти преступные действия были ответом на въевшееся в общество неравенство[546]. Разбойниками неизменно становились недовольные крестьяне (подавляющее большинство населения Палестины), и всякий раз, когда вспыхивало крупное восстание, есть свидетельства, что крестьяне избирали себе «царя», или Мессию, который согласовывал нападения от деревни к деревне[547]. В середине I века н. э., около времени Иисуса, иудейские и самаритянские (враждебный народ) крестьяне создавали движения во главе с пророками. Иосиф Флавий сообщает, что эти разбойники не только грабили и опустошали, но и что недовольные поселяне жгли долговые записи в Иерусалиме и Антиохии.

Сохранился долговой документ времён императора Нерона (54–68 гг. н. э.). Нерон правил уже много позже распятия Иисуса, и он уже начал пытать и убивать христианских миссионеров в столице. В документе из Иудеи сообщается о необеспеченном займе в 20 зузим (примерно 20 денариев) под 20 % годовых и, что особенно показательно, упоминается сельскохозяйственная суббота, когда урожая не было вовсе. Этот документ прямо свидетельствует: займы под очень высокие проценты были в ту пору повсеместны. В Евангелиях возникают схожие истории о ростовщичестве. В Мф. 18:24–25 рассказывается о человеке, который задолжал 10 000 талантов и не мог уплатить. Чтобы расплатиться, он был вынужден продать в рабство себя, жену и детей вместе со всем своим имуществом. Десять тысяч талантов — огромная и, вероятно, преувеличенная сумма, но между нероновским документом и свидетельством Евангелий[548] вырисовывается картина всеобщего долга.

Долг был столь обыденным явлением, что стал метафорой греха и в еврейской Библии, и в Новом Завете. На арамейском, родном языке Иисуса (хотя Библия написана не на нём), hôbâ означает и «грех», и «долг». В молитве Господней, дошедшей до нас из Евангелия от Луки и по сей день читаемой по всему миру, фраза «прости нам грехи наши, как и мы прощаем согрешившим против нас» несёт духовный смысл прощения обид. На деле же греческие слова (такие как opheilō) воспроизводят язык долга[549]. Молитва Господня действительно призывает последователей прощать чужие прегрешения, но прежде всего она велит прощать долги. Это согласуется с ветхозаветной традицией — которой едва ли строго следовали, — что праведный еврей прощает долги других евреев[550].

Крестьяне всецело зависели от сельского хозяйства: оно позволяло им выжить и платить аренду. При этом Палестина была аграрно богата. Там выращивали самые разные культуры. Просо, пшеница, рис, ячмень, лук, лук-порей, чеснок, капуста, тыква, свёкла, оливки, инжир, виноград, финики, чечевица и бобы — всё это были основные культуры. Однако, судя по всему, земледельцам редко доводилось есть плоды собственного труда. Крестьяне перебивались скромной пищей — хлебом, солью, оливками, оливковым маслом и луком; если везло, могли полакомиться гроздью винограда. Богатство и урожай текли прямиком в города, к столу богатейших людей общества.

Ирод Великий обложил налогом сельскохозяйственную продукцию, поскольку именно она в древней Палестине была едва ли не единственным источником дохода. Увы, налоги разоряли свободных крестьян-землевладельцев. Не имея возможности платить налог, они брали деньги в долг под залог своих участков. Когда расплатиться не удавалось, им приходилось продавать землю. Этот круговорот всё сильнее сосредоточивал собственность в руках богачей.

В 20 году до н. э., когда скудный урожай не позволял требовать с крестьян ещё денег, Ирод снизил налог в том году на треть. С теми, кто осмеливался бунтовать против его власти, он расправлялся силой, а усмирённых принуждал платить. После одного восстания города Галилеи были вынуждены выплатить штраф в 100 талантов — примерно 10 процентов годового дохода Ирода[551]. Ирод пользовался налогообложением как наказанием и уступал лишь неохотно, когда налоги грозили стать столь непосильными, что дело могло дойти до открытого мятежа. Помимо Иродовых налогов, от крестьян ожидали десятины местным фарисеям и религиозным вождям. Мы не знаем, насколько велики были эти суммы, но едва ли они были пустячными.

После смерти Ирода Великого Рим ввёл ещё один прямой налог — вдобавок к платежам фарисеям и храму и к долгам арендаторов. Мы мало знаем наверняка о том, какие именно налоги были установлены, но учёные полагают, что их могло быть шесть или больше[552]: налог на урожай, составлявший, вероятно, 12,5 процента или более; налог на имущество; налог на дома; налог на продажу сельскохозяйственной продукции; таможенная пошлина и налог на соль. Вдобавок к этому бремени не было и уверенности в завтрашнем заработке. После строительства храма 18 000 человек в одночасье остались без заработка. Крестьяне зависели от хорошей погоды: урожай нужен был, чтобы платить долги и аренду.

В 25 году до н. э., при Ироде Великом, Палестину поразил голод, длившийся до 24 года до н. э. В этой части света, в эпоху без метеорологических сводок и водохранилищ, засуха была неподвластной человеку стихией. Палестину орошали зимние циклоны с запада, и, когда они не приходили, посевы гибли, и всё хозяйство, дрожа, замирало. Обычно же, когда наступал голод, у палестинцев был путь на юг. Они могли просить зерно у Египта. В те времена между двумя государствами существовала своего рода взаимность: когда Нил не давал урожая, Египет обращался за помощью к Палестине. Вьючные животные, нагруженные корзинами с зерном, устало брели по пыльным извилистым дорогам в Египет и обратно.

В первый год бедствия цены на зерно резко выросли. Ирод Великий не мог позволить себе обратиться к Египту за масштабной помощью. Земледельцы обнаружили, что больше не в силах кормить своих животных. Овец, коз и, возможно, крупный рогатый скот забирали с пастбищ и забивали. Их мясо продавали вместо зерна, как временный способ прокормить население[553]. Цены на мясо стремительно упали. Иосиф Флавий сообщает, что перенасыщенный мясом рацион иудеев в эти голодные годы приводил к серьёзным болезням[554].

Ироду нужно было действовать. На те жалкие деньги, что имелись в его казне, он купил у Египта корабль с пшеницей[555]. Он нанял пекарей по всей Иудее, чтобы те пекли хлеб для слабых и немощных, а остальным раздавал зерно. Оценки розданного зерна разнятся, но чаще всего называют цифры между 35 и 41 миллионом литров[556].

Голод часто повторялся и в последующие десятилетия. Точную дату установить трудно, но существует история о царице Елене Адиабенской (из Месопотамии), посетившей Иерусалим с паломничеством. Она застала город в страшных бедствиях от голода: у неё на глазах умирало от истощения множество людей. В своё паломничество Елена лично оплатила доставку из Александрии Египетской партии сушёного инжира и зерна[557]. Полагают, что эта история относится примерно ко времени императора Клавдия или Нерона, то есть почти современна распятию Иисуса.

Во времена Иисуса население было не просто отчаянно бедным, погрязшим в долгах, недоедавшим, безработным и задавленным гнетущей двойной системой налогов — римской и иудейских властей. Люди ещё и постоянно болели. Раскопки говорят, что 25 % населения были нездоровы[558]. Серьёзные болезни глаз, вызывавшие слепоту и мучительные, хронические боли, были в Египте повальными. Они распространялись по торговым путям на север, в Ханаан и Галилею. Римские врачи не знали, как эффективно их лечить. Врач Цельс, упоминающий Иисуса в своих трудах, прописывает кровопускание и употребление вина как средства от глазных болезней[559]. Среди такого отчаяния рождалась жажда чуда.

Христианский писатель Ориген Александрийский (185–253 н. э.) передаёт фрагмент, написанный римским врачом по имени Цельс: «По-видимому, христиане черпают силу в призывании неких демонов»[560]. Под «демонами» Цельс имеет в виду магических духов, менее могущественных, чем божественные сущности, но более сильных, чем смертные. Цельс обвиняет Иисуса и его последователей в чём-то вроде колдовства. И всё же нельзя отрицать, что Иисус чего-то достиг. Иначе зачем бы язычнику вроде Цельса искать объяснение причин его чудес? Должно быть, по рукам ходили сотни, если не тысячи рассказов о чудесных исцелениях. На самом деле это совершенно верно, и совершал их не один Иисус.

Одним из таких чудотворцев был Аполлоний Тианский. После смерти Иисуса Аполлоний путешествовал по греческому миру и оказался на острове Крит. Древние источники рассказывают, что однажды Аполлоний остановил проходившие мимо погребальные носилки. На них лежал посиневший труп мёртвой девушки. Аполлоний воскресил девушку из мёртвых, и она пошла домой — надо полагать, к огромной радости своей убитой горем семьи[561]. Есть также история, в которой Аполлоний собрал жителей Эфеса в театре, вырубленном в скале; многие из них страдали от чумы. Он нашёл среди них старика и приказал забросать его камнями. Убив этого старого нищего, люди чудесным образом исцелились[562]. Говорили также, что и сам Аполлоний воскрес из мёртвых. Историки, проявляя скептицизм, предположили, что язычники сочинили эти истории, чтобы соперничать с теми, что ходили о Христе и его последователях[563].

Другой иудейский чудотворец по имени Хони ха-Ма’аггель был известен в I веке до н. э. как «чертящий круги». Это объяснялось его способностью чертить на земле круги и стоять в них, чтобы вызвать дождь. Учёные связывают эти чудесные вмешательства с временами сильной засухи[564]. Другой пророк I века н. э. по имени Ханина бен Доса жил в небольшой галилейской деревушке примерно в десяти милях к северу от Назарета. Он молился о больных и заранее объявлял, кто будет жить, а кто умрёт. Тех, кто участвовал в организации восстаний против римской власти, часто называли «пророками знамений» и считали способными творить чудеса[565]. Мятежники, чудотворцы и те, кто пытался облегчить тяжкую повседневную жизнь простых людей, тесно переплетались.

Почти современник Иисуса Тевда возглавил восстание против римской власти. Он также называл себя пророком и однажды приказал реке расступиться. К сожалению, прямо перед тем, как чудо должно было произойти, римский прокуратор Фабий настиг его. Он и его конница вытащили Тевду с берега и отрубили ему голову. Хотя Иосиф Флавий называет Тевду гоэсом (лжепророком), он всё же был частью некоего восстания против римской несправедливости[566].

По понятным причинам учёные стремились поставить Иисуса из Назарета в один ряд с этими другими чудотворцами[567]. Считал ли он сам себя одним из них, нам не дано знать; но обилие рассказов о чудесах в его время указывает на народ, отчаянно жаждавший магического избавления от своих страданий. Почти всё, что мы знаем об Иисусе, происходит из новозаветных источников, написанных спустя десятилетия после его смерти. Первое повествование о жизни Иисуса содержится в Евангелии от Марка, которое, как обычно считается, было записано между 60 и 80 годами н. э.[568] Письменные Евангелия, возможно, за десятилетия до этого циркулировали в устной форме, передаваясь между собраниями последователей Христа; их истории изменялись и приспосабливались к возникающим философским и политическим потребностям. Именно это постепенное приспособление и делает их такими важными для великого множества самых разных вопросов.

Некоторые учёные полагают, что более поздние Евангелия от Матфея и Луки были созданы на основе утраченного Евангелия, известного как «Q». Авторы Евангелий, которые мы унаследовали из Библии, никак не могли быть первыми учениками; более того, впервые в истории утверждение, что их авторами были ученики, прозвучало от епископа Иринея Лионского, писавшего около 190 года н. э.[569] У каждого Евангелия своя задача; каждое написано в немного разное время и на языке, отличном от того, на котором говорил Иисус. Каждое отвечает на свой собственный круг политических и философских вопросов. Но всё это не должно мешать нам размышлять о том, какой была политика самого Иисуса.

Два должника должны деньги заимодавцу. Первый должен 500 динариев, второй — 50. Иисус спрашивает своих последователей: «кто из них больше возлюбит его (заимодавца)?»[570] Эта простая история указывает на глубокую связь в его мышлении между прощением грехов и прощением долгов. Его собственная «любовь», или agapē, к смертным сопутствует их прощению. В этом смысле сборщики податей, с которыми Иисус ест и пьёт, — грешники: они втянулись в мучительное дело: вымогать деньги и причинять страдания общине. Его заповедь последователям гласила: «любите врагов ваших»[571]. Греческое слово, которое он использует, agapaō, призывает его последователей проявлять сострадание и внимание к тем, кто, возможно, страдает вокруг них[572]. Миссия любви Иисуса состояла в том, чтобы понимать побуждения других и сопереживать их страданиям, — он призывал своих последователей давать деньги и не ждать ничего взамен[573].

Трудно представить, что Иисус не проповедовал погрязшему в долгах и бедному населению. Ненависть, которую многие питали к заимодавцам и сборщикам податей, углубляла раскол в обществе. Это был человек, который называл голодных «блаженными»[574], который упрекал фарисеев за то, что те не раздают хлеб нуждающимся в субботу[575]. Даже его чудеса — наполнение Геннисаретского озера рыбой, превращение воды в вино и насыщение пяти тысяч человек — дают изобилие там, где царит бедность.

На Иисуса, вероятно, сильно влияли болезни, бедность и несправедливость, окружавшие его, но не исключено также, что он слышал киническую философию и находился под её влиянием[576]. Диоген Киник, бродивший по Афинам, испускавший газы, мастурбировавший и призывавший других отказаться от богатства, кажется довольно далёким от унаследованного нами освящённого образа Иисуса из Назарета, однако учение Иисуса, безусловно, согласуется с его главным требованием — отвергать богатство и материальные блага. То же относится и к непоколебимой приверженности Иисуса безбрачной жизни[577].

Антипа был одним из сыновей Ирода Великого. При жизни Иисуса он правил Галилеей и Переей как тетрарх (один из четырёх местных правителей Иудеи). Антипа, должно быть, вызвал немалый скандал среди иудейского населения, когда развёлся с первой женой и взял в жёны жену своего брата Иродиаду. Это самым недвусмысленным образом нарушало закон Моисеев — закон, основанный на учении Моисея и считавшийся в этом краю священным[578]. Лев. 18:16 («Наготы жены брата твоего не открывай»), по-видимому, запрещает жениться на жене брата. Иисус, возможно, движимый народной ненавистью к Ироду Антипе, занял жёсткую позицию против развода. В Нагорной проповеди Иисус говорит, что развод допустим только по причине супружеской неверности[579]. В более раннем Евангелии от Марка он, кажется, идёт ещё дальше: «итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает», — наставляет он[580]. Иисус не только прямо выступает против одной из определяющих черт правления Антипы, но и противопоставляет всех, кто живёт в «царских чертогах», «одевается в мягкие одежды и живёт в роскоши», аскетическому служению Иоанна Крестителя[581].

Наставник Иисуса[582] Иоанн Креститель выступал против нового брака Антипы[583]. В ярости Антипа схватил Иоанна и обезглавил его в темнице своей крепости Махерон в Перее[584]. Иисус утверждает, что Антипа преследовал его, считая воскресшим духом Иоанна[585]. При таких свидетельствах не может быть сомнений, что Иисуса считали далеко не безобидным чудотворцем: иудейские власти, а скорее всего и римляне, которым они докладывали, видели в нём смутьяна. Похоже, власти взяли Иисуса на заметку ещё в ранний период, что может объяснять, почему он говорил загадками и притчами и почему фарисеи в Новом Завете так часто пытаются его подловить. Даже если сам Иисус не разжигал насилие, власти отлично понимали связь между Мессией и его толпой. Он не только выступал против власти фарисеев и иудейских начальников собирать налоги и десятины, но и на суде был обвинён в противодействии уплате податей римским властям[586].

Призыв Иисуса «возлюби ближнего твоего» и «любите врагов ваших» был радикальной политикой, направленной на исцеление расколотого общества. Почти всё, что только могло пойти не так в древнем обществе, обрушилось на древнюю Иудею. Бедность, имущественное неравенство, долги, высокие налоги, болезни, безработица и голод преследовали её жителей. Но ответом Иисуса на эти жестокости был призыв мыслить о законе Моисеевом более гибко. Разряды, установленные иудейским законом, чтобы хоть как-то упорядочить пугающе непредсказуемый мир, Иисус поставил под вопрос.

Иные архаические греческие полисы отвечали на имущественное неравенство тем, что прощали долги и меняли стоимость монеты. Иисус не обладал и подобием политической власти Солона или правителей Мегары. Он не мог издавать законы, хотя, кажется, невозможно поверить, что он не пытался давить на тех, у кого были такие полномочия. Но его ответ на неравенство своего времени стал куда более значительным вкладом в историю мысли, чем ответ Солона или мегарян. Он показал, что расколы в обществе можно исцелить любящим состраданием к ближнему. Он подчёркивал, что даже в крайней бедности любовь способна связывать общества воедино. Именно так он намеревался строить своё Царство Небесное здесь, на земле. При этом он часто пренебрегал значительной частью закона Моисеева. Остаётся лишь гадать, что он мог думать перед лицом такой бедности о мелочных правилах вроде Лев. 18:22, которые, возможно, запрещали квир-влечение. Что он мог думать о жёстко очерченных гендерных границах, о твёрдой меже между мужским и женским, о всех наших ролях в патриархальном, семейном обществе? На протяжении столетий, и особенно в годы после смерти Иисуса, многие задавали этот вопрос.

Вскоре после того, как Иисус объявляет развод грехом, он говорит и о собственном безбрачном статусе. Трудность исторического чтения Нового Завета состоит в том, чтобы, насколько возможно, удерживать слова в их контексте. По этой причине я оставил одно слово в греческом оригинале — оно требует развёрнутого пояснения.

Вокруг этого отрывка поднялась настоящая волна воодушевления, особенно в онлайн-сообществах квир-христиан. Возможно, Евангелие от Матфея делает исключение для тех, кто не чувствует потребности в отношениях с женщиной? Прежде чем прийти к слишком поспешному выводу, нужно выяснить, кто такие eunouchoi.

Раньше всего слово «eunouchoi» встречается в греческом языке у архаического поэта Гиппонакта — как брань в адрес того, кто живёт роскошно и разнузданно[589]. В V веке до н. э. греческий историк Геродот называл так кастрированных рабов с Востока; для Геродота они были знаком роскоши персидского двора — знаком того, что иные народы готовы жертвовать мужественностью ради своих правителей[590]. В греческих описаниях древней Персии и Вавилона eunouchos (единственное число от «eunouchoi») часто предан богине, а потому целомудрен и девствен[591]. Но недавние исследования показали: eunouchos — далеко не только целомудренный девственник. Напротив, eunouchoi часто вели деятельную половую жизнь — как в той истории про Ирода Великого и его eunouchoi[592]. При всей распущенности им доверяли самое деликатное в придворной жизни — потому что проникающий секс с женщинами был им недоступен. Трудно отрицать, что словом eunouchos часто описывали квир-идентичности. Возможно, Иисус отсылает к чему-то вроде древней вавилонской традиции храмовых евнухов, которые занимались квир-сексом и не принадлежали вполне ни к тому, ни к другому полу[593].

Далеко не очевидно, что Иисус одобряет квир-стили жизни. Но, читая древние тексты честно, надо признать и другое: если бы авторы Евангелий и сам Иисус хотели показать, что решительно отвергают квир-идентичности, объяснить этот отрывок было бы очень трудно. Позиция Католической церкви недвусмысленна: Иисус призвал последователей к безбрачию, — но греческий текст такого прочтения вовсе не требует. В науке о древних языках дело учёных — очертить границы допустимого прочтения, а не судить, какое точнее. Eunouchos мог вести половую жизнь, но при этом служил либо двору, либо богу. Католическое прочтение правдоподобно — но квир-прочтение не менее.

Некоторые даже утверждали — хотя это не особенно убедительно, — что Иисус сам мог быть геем. Кристофер Марло, современник Уильяма Шекспира, прославился трагедией о гибели Эдуарда II, который влюбился в Пирса Гавестона и навлёк на себя ревность всего двора. Много позже, уже написав «Эдуарда II», Марло ввязался в драку у таверны, где его и убили. На дознании по делу о смерти драматурга шпион Ричард Бейнс показал, что Марло верил, будто «святой Иоанн Богослов был сожителем Христа и всегда возлежал у Его груди, и что Тот использовал его, как грешники Содома»[594]. Мысль, что Иоанн Креститель спал с Иисусом, не нова. И похоже, так же считала одна из ранних христианских сект — та, что жила сразу после Христа.

В прошлом веке объявилась рукопись, будто бы хранившая свидетельства об этой секте и о тайном Евангелии от Марка, которому секта следовала. В библиотеке православного монастыря Мар-Саба в Иерусалиме библеист Мортон Смит вчитывался в письмо, переписанное на обороте рукописи. Письмо было от епископа Климента Александрийского (~150–215 н. э.). В нём Климент предостерегает от ересей христианской общины, которую называют карпократианами. Климент сообщает, что у карпократиан был собственный текст Евангелия от Марка, и переписывает для нас его фрагмент. В этом фрагменте Иисус воскрешает юношу из мёртвых и влюбляется в него. Затем они всю ночь лежат вместе «нагие». Климент яростно обрушивается на карпократиан как на пример еретиков, которые «сбиваются с узкой дороги заповеди в безбрежную бездну плотских грехов»[595], и требует не допустить, чтобы истинные христиане услышали об этом тайном Евангелии от Марка. Он призывает последователей отпираться от него даже под присягой.

Гораздо позже карпократиане снова появляются в словаре ересей, составленном Иоанном Дамаскином. Он пишет: «Карпократиане: те, кто [следует] некоему Карпократу в Асии. Этот человек учил, что должно достичь всякого срама и совершать всякое злое дело»[596]. По совпадению Иоанн умер в 676 году н. э. в том самом монастыре Мар-Саба, где нашли письмо Климента Александрийского. Видел ли Иоанн письмо Климента, которое лежало в той библиотеке? Знал ли он больше о том, что, по слухам, дозволяли себе карпократиане?

К сожалению, повторно изучить письмо Климента невозможно. После того как Мортон Смит опубликовал свои находки, архимандрит Иерусалимского греческого патриархата, в ведении которого находился Мар-Саба, закрыл доступ к рукописи и надёжно запер её в патриаршей библиотеке[597]. Смит всё же сделал фотографии, которые опубликованы в его книге, но сам текст изучить очень трудно. Греческий язык подделкой не выглядит, и потому доводы против Смита сводятся в основном к тому, что рукопись мелькнула и исчезла и не вяжется с остальными рассказами об Иисусе. Но кто же ждёт последовательности от разрозненных раннехристианских сект, которые все толковали жизнь Иисуса вразнобой?

Евсевий сообщает, что при жизни у Иисуса было до 70 преданных учеников. После распятия они рассеялись по всему Средиземноморью, достигнув Греции, Рима и Александрии, а в Иерусалиме не оставляли своего дела. Мы не знаем, как они себя называли, но, вероятно, ещё не христианами[598]. Скорее всего, это были просто последователи Иисуса, которые — во многом как Вергилий — верили, что скоро придёт другой спаситель, а нынешний миропорядок рухнет в крови. Конец света не пришёл, и христиане в итоге перенесли срок на 1000 год н. э.[599], а когда и тот миновал, назначать дату Армагеддона стало не так модно[600].

Большинство первых последователей Иисуса были исключительно бедны. Хотя иные — например, в греческом городе Коринфе, который славился распущенностью, — были среднего достатка[601]. Жили они чуть выше нищеты и выживали, вероятно, за счёт тесного круга единоверцев — оттого и обыкновение обедать сообща и делиться всем, что есть. А немногие — и апостол Павел это особенно поощрял — были очень богаты[602].

Будущий апостол Павел, тогда ещё Савл, вырос в Тарсе, в нынешней Турции. Этот город был пропитан эллинистической культурой. Он тесно общался с лучшими умами своего времени и с ранних лет знакомился с древнегреческой философией. Здесь-то, надо думать, Савл и узнал — возможно, к великому своему смущению, — что по-гречески его еврейское имя звучит слишком похоже на слово saulos (что означало «жеманный», «чрезмерный» или «изнеженный»)[603]. Он сменил его на Павел — созвучное латинскому «малый», «немногий» (paulus), — чем намекал на свою умеренность и воздержность. Учили его греческому: на этом языке он потом и напишет все свои письма и книги. Его также обучали риторике, математике, географии и теории категорий по текстам Платона и Аристотеля. Другая половина его учения — еврейский закон, в который он погрузился глубоко. Нетрудно вообразить, как тесно сходились для юного Павла еврейский закон, деливший мир на святое и несвятое, и греческая мысль, тоже раскладывавшая мир по ячейкам. Он почти наверняка читал Филона и много размышлял о его стоицизме и его иудаизме. В отличие от Иисуса, Павла учили мыслить критически. Услышав впервые о последователях Иисуса, он отнёсся к ним, мягко говоря, скептически.

Книга Деяний апостолов уверяет, будто знает жизнь Павла близко. В ней Павел лично причастен к тому, как схватили и убили святого Стефана[604]. На Стефана напали иудеи и побили камнями за то, что он шёл за Иисусом. В другом месте Деяний говорится, что Павел волок мужчин и женщин и преследовал их без суда[605]. Учёные не так уверены, что всё это было на самом деле. В Римской империи казнить мог только Рим, и мысль, что у Павла был свой весомый голос в суде и казни, кажется неправдоподобной[606]. Но как рассказ это работает: грешное прошлое Павла — сильный зачин к тому, как он станет проповедником Иисусовой вести о любви.

По дороге в Дамаск Павла ослепил белый свет — три дня он ничего не видел. Тогда же он услышал голос Иисуса: «Савл! Савл! что ты гонишь Меня?»[607] Слепота и белый свет — обычная черта рассказов об обращении в самых разных религиях мира; а вдобавок по призвании у Павла обнаружились полезные магические способности. В порыве образцовой христианской любви он поразил слепотой иудейского лжепророка Елиму в Пафосе на Кипре[608]. Показал он и свою силу целителя: поднял хромого от рождения[609], и вылечил человека, страдавшего дизентерией[610].

Решив разносить весть о возвращении Иисуса, Павел стал писать письма последователям по всей империи. Он и сам объезжал с проповедью окраины тогдашнего мира. По письмам, что сохранила Библия, видно, как понемногу оттачивалось его богословие[611].

Помощь слабым и обездоленным была сердцевиной Павловой вести: он верил, что она укрепит каждого последователя перед Богом. Но денег он просил у всех, даже у самых бедных. В Первом послании к Коринфянам Павел просит верующих в первый день каждой недели откладывать любые лишние деньги, которые они заработали, чтобы он мог их собрать[612]. Учёные видят в этом попытку уберечь молодое движение от чрезмерной власти сверхбогатых жертвователей[613]. Иногда это заходило слишком далеко. Во Втором послании к Коринфянам Павел описывает, как последователи в Македонии жертвовали сверх своих возможностей, хотя, как сказано, делали это радостно, обретая изобилие там, где была скудость[614]. Римские власти такая щедрость к своим глубоко озадачила бы. На общество и благотворительность римляне смотрели иначе: от древних греков им досталась картина мира, где всякий сам за себя и держится своей семьи. Павел же проповедовал общий труд: каждый мужчина и каждая женщина несут в общину те умения, какие есть[615]. По мысли Павла, это должно было сплотить общину[616]; если прибегнуть к современной метафоре, Павел стремился склеить обратно раздроблённое общество. Но при всей своей заботе об общине печально знаменит Павел другим — посланиями, осуждающими квир-любовь.

Апостола Павла нельзя назвать романтиком[617]. Как и многие книжники его времени, он был пропитан стоическим и платоновским учением[618] и непримиримо отвергал почти всякий секс. Он верил, что конец времён и Царство Небесное близко, — казалось бы, тут не до того, кто с кем делит постель. Но в Первом послании к Фессалоникийцам он высказывается о сексе яснее ясного: «[Вы должны] воздерживаться от блуда, каждый из вас [должен] уметь [соблюдать] свой сосуд в святости и чести»[619].

Греческое слово, переданное здесь как «соблюдать», не из того ряда обозначений телесной сдержанности, о которых шла речь выше. Оно говорит о том, чтобы заполучить тело, взять его в собственность, — и берёт для этого слова из языка вещного обладания[620]. Чаще так говорили о том, как прибрать к рукам золото, деньги, одежду. Философия Павла обращается внутрь, к себе и телу, а не наружу, к вещам[621].

Из его взгляда на секс и на угрозу, которую тот несёт общине, выросло убеждение (возможно, предвосхищённое учением Иисуса), что опасен даже брак. Лучше, говорил Павел, быть полностью безбрачным[622]. Одно исключение из этого правила Павел выговорил так: «Если же не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[623].

Евангелики от этой строки в большом волнении: им кажется, будто Павел говорит — кто не совладает со своими порывами, пусть женится, не то будет гореть в аду. Но учёные обычно не думают, что речь тут об аде: Павел ведь толкует не о загробной жизни, а о нынешней. Язык греческого текста, по-видимому, гораздо ближе к платоновской мысли о желании как о своего рода огне, пожирающем душу[624]. И всё же всякую сексуальность Павел считает бременем, а не благословением, а в безбрачии видит безопасность — избавление от муки. Как и Платон, он превозносит воздержание.

Иисус, каким мы видим его в Евангелиях, занят скорее любовью, чем самообладанием; апостол Павел отступает от него и считает воздержание обязательным условием чистоты. И говорил Павел, в отличие от Иисуса, не с горсткой разобщённых крестьян в Иудее. Он обращался к неиудеям по всей империи и хотел привести к своей новой вести целые греческие и римские общины. Рим и без того считал сексуальную сдержанность добродетелью. А раз последователи его были в основном бедны и должны были себя во всём ограничивать, понятно, почему проповедь самообладания заняла в его богословии столько места. От неё зависело, выживут ли последователи Иисуса и разойдётся ли их весть.

Бог гневается, утверждал апостол Павел. Слишком долго, по всей империи, его народ поклонялся ложным богам и идолам, даже животным, таким как птицы и змеи[625]. Для Павла это было извращением естественного порядка. В естественном порядке Бог восседал наверху, люди под ним, а животные под ними. Когда люди поклонялись животным, они нарушали природу. В отместку Бог измыслил хитрую кару: «Их женщины заменили естественное употребление [пола] противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, воспламенялись в объятиях друг друга»[626].

Его совершенный мир извратили — и в знак недовольства Бог изобрёл гомосексуальный секс; так говорит Павел. Взгляд этот отчасти идёт от закона Моисеева, отчасти от греческих философов, которые давно полагали, что в мире мерцает совершенный тайный порядок, испорченный людьми и требующий, чтобы его открывали заново. Трудами поколений греческих и римских философов гомосексуальный секс стал знаком испорченной природы. Для Павла эти земные грехи оскверняли Царство Небесное[627]. Он дошёл до того, что в убийстве Иисуса обвинил всякую страсть и всякое неупорядоченное чувство[628].

Осуждая гомосексуальный секс, Павел берёт редкие греческие слова. В Первом послании к Коринфянам он осуждает арсенокойтов и малаков: им не войти в Царство Небесное. Оба слова в разное время переводили как «гомосексуалы» — и, думаю, не напрасно.

Все, кому не войти в Царство Божие, либо слишком наживаются на вещном мире, принёсшем столько нищеты, либо не владеют своими чувствами (это пьяницы), либо ведут — на взгляд Павла — беспорядочную половую жизнь.

В последние годы снова заспорили о том, почему в Библии «арсенокойты» переводят словом «гомосексуалы». Иные говорят, что это анахронизм: «гомосексуальность» — понятие новое, в древнем мире его не было. Но если рассуждать трезво, наверняка были люди, которых влекло только к своему полу. Значит, гомосексуальность в древнем мире, конечно, была — пусть и без нынешних ЛГБТК+ ярлыков, — и Первое послание к Коринфянам, похоже, против неё и направлено. Я по себе знаю, как хочется тем, кто натерпелся от христианских общин, доказать, что эти слова вовсе не осуждают их любовь и их жизнь, — но доказывать, что Новый Завет не осуждает квир-секс, можно и иначе.

«Арсенокойты», вероятно, и правда значит что-то вроде «те, кто спит с мужчинами»: в I веке до н. э. это слово писали в договорах, запрещавших кормилицам спать с мужчинами[631]. Павел ставит его здесь в мужском роде, а это почти наверняка «мужчины, спящие с мужчинами», — так что перевод «гомосексуал» вполне законен. Больше того, у слова, возможно, был и бранный оттенок. Похожее слово, метрокойт, ходило сотни лет и значило «тот, кто трахает мать»[632]. «Арсенокойт» здесь — «тот, кто трахает мужчин», и значить это может только гомосексуала, тем более что слово стоит в паре с «малаками», которые, судя по всему, прямо переводят латинское «molles» (буквально «мягкие мужчины», те, кому в сексе с мужчинами нравилась пассивная роль).

Учёных редко удаётся убедить, что Павла с его осуждением гомосексуальности поняли неверно. Но всё больше исследователей объясняют по-новому, зачем Павел вообще об этом пишет. Их догадка опирается на то, как дошли до нас древние тексты: рукопись за рукописью, тысячелетиями переписанные монахами и учёными. Диалоги Платона, например, в печатном переводе выглядят совершенно прозрачными. Они читаются как реплики из пьесы. Возьмём для примера отрывок из начала платоновского «Горгия» — и внимательно последим за тем, кто говорит:

Нет ничего проще, чем определить, кто с кем говорит. Но в оригинальных рукописях Древнего мира всё обстояло иначе. Текст записывался сплошным письмом. Если бы мы переводили текст так, как он передавался на самом деле, он выглядел бы примерно так:

Убраны не только все знаки препинания, но и имена говорящих. По большей части довольно легко понять, кто с кем говорит, но не всегда. Павел, приученный читать такие рукописи, вероятно, и сам писал так в своих посланиях. Крепнет мнение, что Павел писал последователям не одно сплошное послание, полное советов. Скорее он вёл беседу — сам с собой или с собеседником, а может быть, и настоящий диалог: со времён Платона и Ксенофонта греческие писатели обсуждали свои мысли чаще всего именно так[634][635]. По рукописи не понять, нарочитый это диалог или нет: говорящие в ней обычно не названы. Стало быть, можно доказывать, что иные самые яростные нападки на квир-людей произносят другие лица диалога, задуманные как противники Павла (впрочем, может быть и наоборот: противникам Павла принадлежат как раз менее гомофобные голоса, — мы не знаем). Но Павел, спорящий с гомофобами, а не гомофоб сам, куда лучше вязался бы с тем, как относился к квир-идентичностям Иисус — и с тем, что злобы к ним у Иисуса не было.

И правда: взгляд Павла на гомосексуалов круто разворачивается прямо внутри одного письма. Сразу после пламенного призыва не пускать гомосексуалов в Царство Божие Павел пишет: «и такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего»[636]. Павел словно спорит с самим собой, только что сказавшим, что гомосексуалам вовек не войти в Царство Божие. Неужели он и сам не знает, на чём стоит? Или перед нами диалог: один говорящий, враждебный квир-людям, твердит, что гомосексуалам, пьяницам, обманщикам и ворам в Царство Божие не войти, а другой — быть может, Павел — отвечает, что войдут? Ещё одно прочтение, далеко не общепринятое, но, может быть, тем и интересное.

По преданию, Павел, как и Иисус, погиб от рук римских властей. Говорят, его казнили по приказу самого императора Нерона. Когда палач отсёк Павлу голову, из шеи, как рассказывают, потекло молоко, а не кровь. В другой легенде Нерон наутро после казни гуляет по саду и вдруг натыкается на призрак Павла, вернувшегося с того света. Разгневанный апостол лицом к лицу с убийцей сулит Нерону великую кару за его злодеяния. Такие рассказы верующие передавали шёпотом; они расходились по всей Римской империи и придавали смелости христианским бунтарям.

После смерти Павла христианство круто пошло в гору и на две тысячи лет вперёд стало одной из главных религий мира. Иные учёные думают, что христиан выручало само их устройство — с опорой на общину и милосердие: во время моровых поветрий они обращали бедных и больных. А выздоровевшие неизбежно приписывали своё спасение христианству и сами начинали зазывать новых[637]. Каким бы путём христианство ни стало официальной религией большей части Европы, его небывалая смесь Моисеева закона и античной греко-римской философии только усилила гомофобию на Западе — даже при том, что Иисус не сказал ни слова против однополого влечения.

Когда христианская Церковь утвердилась, квирфобия не полезла вверх по прямой. Наоборот — как и подсказывает древняя история, она тесно шла за переменами в обществе и хозяйстве.

Ещё за сотни лет до христианства доносятся толки о «мистериях». Они начинаются с Деметры, богини земледелия и урожая, и с Диониса, бога вина, плодородия и произрастания. Восстановить мистерии, которые справляли древние греки, мы не можем, но общий их склад себе представляем. Есть обрывки о том, как обрядово умирали женщины, и толки о спарагмосе — обрядовом разрывании живых животных. Эти сплочённые сообщества тайных участников сохраняли чувство общности до тех пор, пока — что неудивительно — римляне не попытались их искоренить. В 186 году до н. э. участников культа Диониса схватили, а последователей казнили за множество провинностей, в том числе за гомосексуальный секс[638]. Сверхпатриархальный Древний Рим не мог стерпеть того, что стояло за мистериями, что бы это ни было.

Самые ранние последователи Иисуса, должно быть, казались римским властям чем-то вроде новых мистерий. Привычный нам сегодня образ ранней Церкви — это маленькие, взаимозависимые общины, перераспределявшие богатство, еду и одежду между больными и нуждающимися, — но очень рано Церковь срослась с обрядами в духе мистерий и породила секты. Эти секты столетия спустя станут известны как гностики и будут признаны еретическими. У гностиков были совсем иные взгляды, чем у позднейшей Церкви. О некоторых говорили, что они принимали женщин и что женщины у них стояли во главе; не были исключением и карпократиане: одно время, как рассказывают, их возглавляла женщина по имени Марцеллина[639].

У каждой группы гностиков были свои версии Евангелий. Оттого пошли по рукам рассказы о жизни Иисуса, во многом несхожие. Иные гностики были к женщинам не так терпимы — это видно по Евангелию от Фомы (в Новый Завет его не включили): кончается оно тем, что Иисус объявляет: Мария Магдалина войдёт в Царство Небесное лишь после того, как он превратит её в мужчину[640].

Другие гностики жили половой жизнью вне брака — и многие нарочно не женились, предпочитая свободные связи. Прямых свидетельств об однополых связях сохранилось немного, но раз существовало тайное Евангелие от Марка, иные гностические кружки, возможно, и славили квир-любовь. Наверняка тут ничего не скажешь: другие ранние церковники сочиняли о гностиках скандальные небылицы. Один из таких авторов, Эпифаний (310–403 н. э.), описывает гностическую секту, к которой он якобы когда-то принадлежал. Он рассказывает, что во время евхаристии мужчины мастурбировали, пока не набирали спермы в пригоршни, а потом пускали её по кругу вместо тела Христова. А женщины общины, по словам Эпифания, точно так же собирали менструальную кровь вместо вина для причастия[641].

При всём головокружительном разнобое гностических учений и обычаев гностиков можно разделить надвое. Первых назовём «либертинами». У них миряне и духовенство были почти равны, а часто их и вовсе не различали; и половая жизнь у либертинов была свободнее. «Аскеты» же твёрдо держались стоического по духу учения: самообладание и отказ от телесных радостей — вот путь к духовному спасению. Едва ли не самый знаменитый из ранних аскетов — святой Августин.

Дома алжирского города Сук-Ахрас нынче окрашены в цвета осенней листвы. Тут и там виднеются мечети. Немногим более полутора тысяч лет назад здесь, в Алжире, родился один из самых важных людей во всей христианской истории — человек, который, пожалуй, не меньше Иисуса или святого Павла определил, как весь Запад станет относиться к сексу.

Августин родился в Тагасте в 354 году н. э. Город тогда бедствовал. Некогда цветущий, разбогатевший на торговле, город остановил все свои многочисленные стройки. Денег на новые общественные здания не было, старые ветшали; в городе и вокруг него выросли самодельные трущобы. Так было не в одном Тагасте. Вся Римская империя в IV веке н. э. постоянно воевала. Налоги удвоились, а возможно, и утроились. А немногие богачи, скопившие огромные состояния, скупали всё больше и больше земли и домов. Говорили даже, что император писал указы золотом на пурпурном пергаменте[642].

Вот на таком фоне: вопиющее неравенство, нищета — Августин и начал учиться. Одарён он был необычайно: владел риторикой, знал учение Платона, с головой ушёл в Цицерона и Вергилия. Как заведено у классиков, Августина дотошно вели по этим сочинениям слово за словом, приучая останавливаться, вглядываться, разбирать и оценивать мельчайшую подробность текста. Эта-то строгая выучка и дала ему необыкновенную память и живость ума. Родители понимали, как важна такая учёба для будущего сына; отец его, Патриций, был беден и всё же копил, чтобы выучить сына сперва в соседней Мадавре, а потом в Карфагене. В шестнадцать лет мальчику пришлось ждать следующей поездки на учёбу: у отца не хватало денег. Об этой поре ожидания и вынужденной праздности он пишет: «тернии плотских желаний разрослись над моей головой»[643].

При всём блеске полученного образования был у Августина один большой изъян. Древнегреческий казался ему скучным. За всю жизнь Августин так и не выучил греческий как следует — странно, ведь на нём написан подлинник Нового Завета и на нём же философствовали так вдохновлявшие его Платон и Аристотель[644].

У Августина были сложные, но нежные отношения с матерью Моникой. Благочестивая христианка, она, как рассказывают, любила его так сильно, что, решив ехать учиться в Рим, Августин постыдился сказать ей об отъезде. Он улизнул глубокой ночью, чтобы не видеть её слёз.

Вскоре после того как ушёл из дома, Августин надолго сошёлся с наложницей, чьё имя история не сохранила. Он так и не женился на ней, а жил во грехе (говоря по-нынешнему, по-христиански), и секса у них было много. У них даже родился общий ребёнок[645]. Но, судя по всему, в порыве христианской благопристойности Августин бросил её — и, возможно, своего ребёнка, — чтобы жить ближе к Богу[646].

Августин, в отличие от других пламенных ранних христиан, изведал жизнь, полную секса и греха, — оттого и стал писать об искушениях желания. В книге «О граде Божьем» он говорит: беда похоти в том, что она не подвластна свободной воле. Рассуждает он так: руку и все прочие члены он двигает по своей воле, а пенис движется сам по себе — по воле похоти[647]. На взгляд Августина, свободная воля являет себя только в сексе ради детей. Секс с любой иной целью — ради близости с другими или просто ради удовольствия — означал поддаться желанию.

Некоторые христианские мыслители времён Августина считали, что в Эдемском саду Адам полностью управлял своим пенисом. Самовольных эрекций не бывало бы в раю[648]; Адам мог возбудиться только по собственной воле. Этот «совершенный» мир рухнул, когда Адам и Ева вкусили запретный плод и плотское познание проникло в человечество. После этого человек утратил власть над пенисом, и тот стал властвовать над ним[649]. С сочинениями Августина воздержание ещё глубже вросло в западное богословие — как раз тогда, когда общество и хозяйство древней Римской империи разваливались.

Римскую империю сотрясали политические потрясения, богатство её убывало — казалось бы, в века после падения Рима ненависть к квир-людям должна была только вырасти. К востоку от Рима лежал грекоязычный город Византий (нынешний Стамбул). В 410 году н. э. Рим впервые за 800 лет разграбило и захватило племя вестготов. Меньше чем через 50 лет его разграбили снова — теперь вандалы из Восточной Европы. Рим потерял славу культурной и хозяйственной столицы мира, и её принял Византий.

В IV веке н. э. Византий круто переменил чеканку монеты — и это сильно всех обеднило. Город увеличил выпуск монеты и силой перевёл её с золота на серебро[650]. Так порчей монеты вызывали дороговизну: земледельцы беднели, а городские купцы богатели[651].

В 342 году н. э., в период финансовых потрясений, византийские императоры Констанций II и Констант I горячо доказывали, что пассивная роль в сексе должна караться законом. В 390 году н. э. император Феодосий I пошёл дальше: всех пассивных гомосексуалов, работавших в борделях, надлежало сжигать заживо на костре. К 438 году н. э. смертную казнь распространили на всех пассивных мужчин — где бы они ни занимались сексом и платили ли им за это[652].

Когда в 550 году н. э. пришла Великая чума и выкосила треть населения, хозяйство резко пошло вниз и начался упадок, оправиться от которого удалось лишь через столетия[653]. И кого же император тех лет, Юстиниан I, винил во всех этих бедах?

Помянув Содом, Юстиниан I едва ли не первым в истории оправдал этим гонения на гомосексуальность. За гомосексуальность уже жгли, а Юстиниан ещё и обратил страх и ненависть к квир-людям в оружие — чтобы объяснить ими бедствия Византии.

Но историю гомосексуальности осложняет византийская церковь: при всей крайней гомофобии государства есть свидетельства, что в церковных общинах однополое влечение цвело. Порой, разумеется, церковь была трудным местом для квир-человека. Шенуте Атрипский, в V веке н. э. настоятель Белого монастыря в Египте, укорял своих монахов за сексуальные проступки и выговаривал «тем, кто спит с мужчинами»[655]. Но при этом монастыри — мужские и женские, — похоже, могли быть удобным убежищем для тех квир-людей, кто не хотел жениться или выходить замуж.

В самой церкви попадаются дразнящие намёки на то, что квир-жизнь тут удавалась. И не только на обочине: намёки эти вплетены в самые церковные образы, окружавшие верующих. Ходили откровенно гомоэротические истории о том, как апостол Фома ощупывал раны Иисуса, — как он погружал в них пальцы, водил ими взад-вперёд и разминал их[656]. Симеон Новый Богослов пылко писал о своём сне, в котором Иисус Христос приходил к нему и проникал в него, пока он спал[657]. Но монахи, фантазирующие о святых ранах Иисуса, и богословы, воображающие себя в пассивной роли с сыном Божьим, были в монастырских стенах не единственным проявлением квир-жизни.

Двое мужчин, глубоко близких друг другу — обычно в лоне Церкви, — могли заключить духовный союз. Они становились перед столиком, на котором лежало раскрытое Евангелие, и клали на него руки, ладонь одного поверх ладони другого. Священник молился, чтобы даровано им было единомыслие, мир и любовь друг к другу. Потом они обнимались и с той поры могли называть себя «братьями». Обряд этот зовётся адельфопоэзис или «братотворение». Полным браком обряд не был: он не давал прав наследования и не мешал жениться на ком-то другом — но любовный союз закреплял[658].

Вряд ли можно сомневаться, что многие квир-мужчины этим пользовались, чтобы закрепить свой союз. Но неверно было бы думать, что адельфопоэзис служил только влюблённым друг в друга мужчинам. Наверняка было много натуралов, которые завязывали крепкую дружбу и по той или иной причине хотели скрепить свои отношения[659]. Церковь — сама того не желая — давала квир-мужчинам зыбкое, переменчивое прикрытие: какое-никакое, а дозволенное признание.

Историки этой поры часто искали в византийском отношении к квир-людям последовательность и уверяли, что время было сравнительно терпимое — по крайней мере к геям[660]. Другие учёные опровергали это (из-за всех этих сожжений). Истина тоньше. Мирская Византия стесняла людей всевозможными запретами по части секса, а Церковь — быть может, глядя сквозь пальцы — давала монахам и монахиням больше прикрытия, чтобы тайком жить по-квирному.

От этой поры остались и кое-какие свидетельства о лесбиянках. Составитель словаря Гесихий сохранил малоупотребительное слово dietaristriai (буквально: «трущиеся женщины»), которое он определяет как «женщины, обращающиеся к своим подругам в сексе так, как это делают мужчины». Точность этих слов — как и в классической Греции — опровергает уверения, будто квир-жизнь впервые назвали прямо лишь тогда, когда в XIX веке придумали слово «гомосексуальность».

Мариноса растил отец: мать умерла рано[661]. Родился он женщиной, но по всей его дальнейшей жизни видно, кем он хотел, чтобы его считали. Однажды, когда Маринос был ещё молод, его отец решил уйти в монастырь. Вместо того чтобы жениться и завести свою семью, Маринос попросил остричь ему волосы — чтобы уйти с отцом и жить монахом.

К тому времени подвиг аскезы был у христиан в большом ходу. Аскетов считали близкими к Богу: способные обходиться без пищи и без секса, они изнуряли себя, чтобы достичь духовного просветления. Легенды рассказывают, что Маринос ел лишь один раз в два дня. Такой голод не только приближал его к Богу: тело, лишённое необходимого, теряло жир — и Мариносу было легче сойти за мужчину.

Однажды, проходя мимо постоялого двора неподалёку от монастыря, Маринос привлёк взгляд дочери хозяина. Позже его обвинили в том, что он изнасиловал её и стал отцом ребёнка, которого она родила. Маринос не мог объяснить, что телесно неспособен зачать, — и не стал спорить; монастырь изгнал его на три года. Он умер вскоре после возвращения, обретя наконец покой там, где успел назвать своим домом.

Омывая покойника, монахи сняли с Мариноса одеяние и обмыли нагое тело. К своему потрясению, они обнаружили не пенис, а вагину. Маринос годами их дурачил, живя так, как хотел, в том поле, какой выбрал. Он был далеко не одинок: другой монах по имени Анастасий на смертном одре умолял, чтобы его облачили в монашескую одежду, — дабы не открылось, что у него женские гениталии. Рассказ об этом прямо называет его груди «иссохшими от долгого поста»[662].

Византия была не единственным местом, где Церковь давала небольшое убежище. В Каролингской империи, правившей в IX веке большей частью Западной Европы, в церковных стенах писали однополые любовные письма[663]. Но за пределами этих сравнительно закрытых религиозных общин гомосексуалов снова винили в чуме и голоде[664]. В Англии и Шотландии монаха Элреда Ривоского часто приводят как ещё один пример терпимости к квир-людям[665]. Источники рассказывают, как при дворе Давида II Шотландского Элред «время от времени лишал его целомудрия» с мужчинами[666]. Говорили даже, что у Элреда было двое возлюбленных, Хью и Симон, — Симона он называл «весьма красивым» юношей[667]. Но не будем спешить и воображать монастыри и аббатства приютами квир-вольницы. В Церкви хватало людей, глубоко нетерпимых к однополому влечению. Святой Фома Аквинский, монах-доминиканец, называл «содомский порок» противоестественным — и то же говорили многие другие церковные люди[668].

После Чёрной смерти в Европе 1348–1349 годов итальянский город-государство Флоренция не рухнул, как едва не рухнула Византия после Великой чумы. Наоборот: работников, способных делать всю работу, стало меньше, и простой люд получил силу торговаться. За несколько лет имущественное неравенство сгладилось[669].

Всего через 30 лет после Чёрной смерти папа Григорий XI заметил, что «во всём мире, полагаю, нет двух грехов более отвратительных, чем те, что процветают среди флорентийцев», имея в виду финансовые излишества и гомосексуальность, — немцы начали употреблять слово florenzen в значении «содомизировать», а florenzer стало сленговым обозначением гомосексуального мужчины[670]. Во Флоренции XIV века были законы, которые хотя бы на бумаге объявляли однополое влечение преступлением, но какое-то время после Чёрной смерти их не применяли. Ненадолго Флоренция стала для квир-людей сравнительным убежищем. В XV веке всё переменилось[671].

Первый шаг к тому, чтобы снова объявить однополое влечение преступлением, сделали в 1403 году. Законодательный совет учредил Ведомство честности (Ufficiali dell’Onestà) прямо затем, чтобы остановить гомосексуальность, разросшуюся за последние полвека. Средство флорентийцы выбрали необычное: Ведомство честности открыло казённые публичные дома, где мужчины могли за дешёвую, оплаченную казной цену спать с женщинами. И, поощряя гетеросексуальных и бисексуальных мужчин почаще спать с женщинами, советы разом одобрили предложение об «устранении и искоренении содомии»[672].

За год до открытия Ведомства честности Флоренция оказалась в глубоком долгу. С 1402 года и до 1420-х годов одни только платежи по долгу города-государства колебались от 167 000 до 280 000 флоринов. К 1424 году суммарные выплаты по долгу и военные расходы довели задолженность Флоренции до 628 000 флоринов. В 1427 году она составляла уже 817 000[673]. С 1402 по 1420 год казна получала в среднем лишь 200 000 флоринов в год — куда меньше, чем нужно при долге города-государства, вчетверо превышавшем эту сумму. Худшее было впереди: между 1424 и 1432 годами налоговые поступления упали до 150 000 флоринов[674]. В 1432 году правительство учредило Ночную стражу (Ufficiali di Notte). Ей поручили выслеживать «содомитов»[675].

Ввиду новых хозяйственных обстоятельств воскресили закон 1325 года. По нему активных следовало кастрировать, пассивных — штрафовать[676]. Судебные протоколы полны примеров квир-мужчин, которых хватали и преследовали. В 1480 году молодого человека по имени Лоренцо ди Франческо Убертини заставили в суде признаться в том, как 64-летний Антонио ди Никколо де Нобили изверг семя ему в рот[677]. Это сочли обвинением в содомии «ex ante parte» («с другой стороны» по-латыни, вероятно, в значении «из другого отверстия»). Одно тут можно только одобрить: квир-секс с несовершеннолетними считался преступлением ещё более тяжким.

Когда Генрих VIII положил начало английской Реформации, самообладание и благоразумие прочнее, чем когда-либо, вошли в ткань и светской, и религиозной жизни. Протестанта призывали неустанно себя дисциплинировать, стать аскетом нового рода и исполнить долг перед Богом[678], наживая добро для себя и своей семьи[679]. Во многом протестантизм был новым вторжением хозяйственного расчёта в дела веры.

Жилось беднякам в Англии конца тюдоровской поры мрачно. В некоторых частях страны голод был обычным делом. Еду начали мерить нравственной меркой: обжорство сочли уже не просто жадностью, а тяжким нравственным пороком[680]. При Елизавете I юрист сэр Эдуард Кок (произносится «кук») записал свод законов страны и их обоснований, который сохранился до наших дней. Он сообщает, что мужчин, признанных виновными в преступлении мужеложства, вешали, а женщин топили. Он описывает мужеложство как «столь отвратительное», что добрые христиане не могут его назвать[681]. Но Кок не ограничивается обличением квир-секса: он даже подсказывает мнимую причину этих желаний: «[Содомиты] пришли к этой мерзости четырьмя путями, а именно: через гордыню, излишества в еде, праздность и презрение к бедным»[682].

Кроме, может быть, гордыни, каждая из этих причин коренится в общественном и хозяйственном неравенстве. Праздность, алчность и презрение к бедным — всё это признаки неумеренности. Даже в елизаветинской Англии сэр Эдуард Кок совершенно ясно говорит нам, что квир-любовь считалась экономическим преступлением, выходом за должные границы самоограничения.

5 сентября 1640 года священника по имени Джон Атертон повесили на Гэллоуз-Грин в Дублине. Его сборщика десятины Джона Чайлда повесили у Бандонского моста в марте следующего года. Обоих мужчин признали виновными в содомии, а Чайлда — ещё и в «алчности» и «вымогательстве сборов». Анонимная брошюра, написанная по мрачному поводу казни Атертона, предупреждает:

Связь между экономическими и сексуальными преступлениями столь же тревожна, сколь и предсказуема. Так было не только в Англии. Во Франции в 1605 году вышел роман под названием «Остров гермафродитов», где квир-тела и квир-желания выведены как порождение чревоугодия и обжорства[684].

Гонения росли, священников теперь поощряли жениться и заводить семью — и жизнь квир-людей в раннее Новое время сделалась на редкость трудной. Но мы никуда не исчезли. Монастыри и церковные суды давали квир-людям в Византии и во всё Средневековье хоть какой-то крошечный щит. Без них, в протестантских странах, квир-людям приходилось искать другие способы тайком узнавать себя.

Можно предположить, что одним из таких укрытий для квир-мужчин стал нарождавшийся лондонский театр[685]. Сонеты Уильяма Шекспира прямо говорят, что он открыто вглядывался в гомосексуальное влечение. Сонет 126 шекспироведы приводят как случай восторженной влюблённости в мужчину. Большинство сонетов написаны так, чтобы не выставлять напоказ его влечение к мужчинам, — стало быть, приходилось таиться.

Как и в античном мире, определённые королевские дворы, возможно, давали квир-людям некоторую защиту. Всего тринадцати лет от роду король Шотландии Иаков VI (1567–1625), он же король Англии Иаков I (1603–1625), встретил своего кузена, французского дворянина Эсме Стюарта. Говорили, что будущий король высоко ценил «выдающиеся достоинства тела и ума» Эсме и «обнимал его самым пылким образом»[686]. Взойдя на английский престол, Иаков продолжил свои увлечения. 30 декабря 1607 года Джон Чемберлен писал от двора своему другу Дадли Карлтону, что некий «сэр Роберт Карр, молодой шотландец и новый фаворит, недавно приведён к присяге как камер-юнкер [королевской] опочивальни»[687]. Роман Джорджа Вильерса с королём Иаковом тоже хорошо виден по сохранившимся письмам[688]. Во многих из них Иаков зовёт Джорджа — которому шёл тогда тридцатый год — «милым и дорогим дитя» и рассказывает, как плакал при расставании. Других придворных, возможно, и возмущала влюблённость Иакова в мужчин, но они были бессильны что-либо с этим поделать. Кто был богат и властен или кого прикрывало заведение вроде театра, тот мог позволить себе потакать своим желаниям. Но и наслаждаясь затянувшимся романом с Вильерсом, Иаков надзирал над переводом Библии на английский — тем самым, где содомия осуждена для всех протестантов разом; а простым мужчинам и женщинам по-прежнему грозил суд.

В конце XVII века Голландия была торговой державой Европы и одной из первых в мире современных «капиталистических» экономик. Но морские войны с Англией одна за другой да французское нашествие 1672 года сильно расстроили хозяйство. В 1690-е годы резко упала земельная рента, что стало серьёзным ударом для хозяйства, в значительной мере построенного на вложениях в недвижимость[689]. К 1713 году небольшая группа частных лиц в Нидерландах вложила в государственный долг 200 миллионов гульденов. Выплаты процентов поглощали в то время 70 процентов государственного бюджета, из-за чего богатство сосредоточилось в руках нескольких очень состоятельных семейств[690]. Упадок этого некогда великого хозяйства сильно занимал иностранных писателей. Прусский экономист Якоб Фридрих фон Бильфельд (1717–1770) винил в этом — среди множества иных причин — распущенность, порчу нравов и безбожие народа[691].

В Голландии конца XVII века гомосексуалов не раз отдавали под суд[692]. Самым громким случаем стало массовое заключение и казнь геев в Утрехте, начавшиеся в 1730 году и распространившиеся по всем Нидерландам. Йосуа Вилса, местного жителя, наняли сторожить Домскую башню, но он угодил в тюрьму за то, что швырял в прохожих камни и звонил в башенный колокол в неурочный час[693]. В своё оправдание Вилс заявил, что часовня Эгмонд, часть Домской башни, была излюбленным местом, где геи встречались и занимались сексом.

Несколько дней спустя мировые судьи посетили часовню Эгмонд, где — благодаря «хорошему освещению», по их словам, — обнаружили неопровержимые доказательства того, что там совершалось мужеложство. Одного человека, Жиля ван Бадена, обвинили и сам Вилс, и его сыновья. 19 января ван Баден признался, что занимался анальным сексом в часовне с солдатом по имени Хендрик Корвер. Корвера тоже арестовали, и на допросе он назвал других, в том числе некоего Захариаса Вилсму, который, в свою очередь, указал на целых 22 мужчин — не только простолюдинов, но и представителей нидерландской элиты. 31 марта 1730 года судья приговорил Корвера, ван Бадена и слугу по имени Адрианус ван Вейк к смертной казни через удушение в подземелье. По всем Нидерландам вспыхнула моральная паника, и власти схватили, пытали и казнили ещё десятки мужчин.

В соседней Франции при Старом порядке (ancien régime) квир-людей сжигали заживо на костре. Словарь Французской академии отказался печатать статью «Содомит», но другой лексикограф в 1680 году — Сезар-Пьер Ришле — сообщает нам, что «грех содомии… [это] плотский грех против природы… [к которому] всякий мало-мальски здравомыслящий человек должен питать отвращение»[694], что даёт нам представление о тогдашних настроениях. Старый порядок отличался презрением к бедным и чрезвычайно богатой аристократией — и рассказы о королевском дворе и некоторых его ужасных выходках со временем дошли до ушей публики.

Тёплым летним вечером в июле 1722 года в садах Версальского дворца, судя по всему, собралась большая группа дворян, чтобы заняться сексом. Как пишет возмущённая герцогиня Орлеанская, один дворянин объявил собравшимся в саду: «Вот я в свадебном наряде, кто хочет взять меня в жёны?» — и трое мужчин с воодушевлением предложили свои услуги[695]. Многие из этих мужчин оказались в Бастилии. Подобные истории отдают преувеличенными рассказами Светония о римском императорском дворе. Они, возможно, больше говорят о гомофобии общества и о том, как в тогдашнем сознании гомосексуальность связывалась с аристократической распущенностью, чем о подлинной сексуальности придворных. Но эта моральная паника в высших слоях общества вызвала жестокие преследования тех, кто стоял ниже на социальной лестнице.

В 1723 году парижская полиция долго и упорно ловила и сажала геев[696]. Они выдавали себя за квиров, ищущих секса, в саду Тюильри, Люксембургском саду и на набережной Феррай. Они видели, как мужчины подают друг другу условные знаки, достают члены и ощупывают чужие бриджи — проверяя, есть ли у собеседника эрекция. Некоторые из этих мужчин уединялись в окрестных тавернах или даже в кустах ради секса. Сами агенты от секса отказывались и вместо этого арестовывали несчастных.

После Французской революции затеяли передел денег и земли, отнятых у Церкви и знати[697]; а вскоре, в 1791 году, Франция сняла с квир-секса уголовное наказание. До сих пор неясно, чем эта перемена вызвана — переделом собственности или общим революционным неуважением к устоям; так же неясно, отозвалась ли она в настроениях общества. Но многим она всё равно спасла бы жизнь: при Старом порядке этих людей казнили бы.

По другую сторону Атлантики, в Бостоне, долго шёл общественный опыт с богатством. Земли, которые заселили европейские пуритане, принадлежали коренным народам Америки; их племена, при всём различии, смотрели на пол и на секс в общем открыто и терпимо. Пуритане, напротив, относились к квир-идентичностям с крайней враждебностью. То, что произошло в Бостоне вскоре после Войны за независимость США, повергло бы их в ужас.

Бостон XVIII века вряд ли был утопией, однако историки нередко приводили его как редкий пример экономического равенства[698]. При всей близости этой поры к нашей измерить, как распределялось там богатство, трудно; но сами бостонцы говорят, что в хозяйстве действовал «принцип уравнения» и почти у каждого мужчины хватало собственности, чтобы голосовать[699].

В доме 5 по Пинкни-стрит жил командир «Баксов Америки» — полка, состоявшего целиком из чернокожих. Его звали Джордж Миддлтон, и он участвовал в Американской революции. По тому же адресу жил парикмахер из Французской Вест-Индии по имени Луи Глапион. Они жили вместе до 1792 года, когда Глапион женился. Судя по всему, затем Миддлтон нашёл другого мужчину, потому что после смерти оставил всё своё имущество некоему Тристому Бэбкоку[700].

В письме 1790 года Джозеф Денни, выпускник Гарварда, редактировавший филадельфийский Port Folio (в котором публиковалось много эссе об однополой любви), пишет некоему Роджеру Воузу:

У нас есть и письмо, которое Воуз написал Денни:

Поразительно в Бостоне то, с какой открытостью квир-мужчины и квир-женщины писали друг другу и жили вместе — и как редко за это судили. Помимо Роджера Воуза и Джозефа Денни, Массачусетс позже стал домом для таких писателей-геев, как Уолт Уитмен и Герман Мелвилл. Есть свидетельства и о том, что в XIX веке лесбийские пары жили «бостонскими браками». Одна из таких пар на рубеже XX века — Сара Орн Джуитт и Энни Адамс Филдс[702]. Четверть века вместе прожили и Кэтрин Ли Бейтс с Кэтрин Коман. Когда Коман отправилась в поездку в Англию, она писала Бейтс:

Если Бостон и Франция сразу после революции были местами с относительно низким уровнем неравенства, то имперская Британия даёт нам пример неравенства совершенно чрезвычайного, жизни на грани выживания и социальной обездоленности. На великое переселение в Лондон и другие города, которое принесла промышленная революция, 1780 год ответил стремительным ростом арестов среди квир-мужчин[705]. В 1810 году в гей-таверне («молли-хаусе») «Белый лебедь» в Клеркенуэлле арестовали компанию мужчин. Их выставили к позорному столбу, и 50 женщин забросали их «грязью, дохлыми кошками, тухлыми яйцами, картофелем и вёдрами, полными крови, требухи и навоза»; от непрерывных ударов мужчины едва не потеряли сознание[706]. За двухмесячную кампанию 1830 года двое полицейских арестовали в Гайд-парке 19 разных мужчин за гомосексуальные преступления[707]. Оскара Уайльда, как известно, судили по законам о непристойности и приговорили к каторжным работам и тюремному заключению ближе к концу того века. Но в 1830-х годах в распоряжении короны было наказание куда страшнее.

27 ноября 1835 года Джеймс Прэтт и Джон Смит увидели друг друга в последний раз. Оба были бедны и женаты, но время от времени встречались в обшарпанном пансионе в районе Саутуарк. Всю ночь на узкой кровати они занимались любовью и лежали вместе. Но в одну из таких ночей их заметил смотритель. Джеймса и Джона арестовали и отправили в Ньюгейтскую тюрьму. В холодный ноябрьский день Джон Смит вышел во двор и без колебаний позволил палачу накинуть петлю себе на шею. Джеймс Прэтт, говорят, спотыкался, и его вели к виселице под руки. Мужчины взглянули друг на друга в последний раз, и палач дёрнул рычаг[708].

Во время Второй мировой войны британских геев-военнослужащих отдавали под военный трибунал за их связи. Впрочем, как и в средневековой Церкви, в армии квир-мужчинам было где попробовать. Один из них пишет, что в остальном гетеросексуальные мужчины на его корабле «время от времени использовали меня в сексуальном смысле»[709]. Другой, Джеральд Доэрти, вспоминает, как познакомился с «барроу-боем» в пабе Fitzroy Tavern на Оксфорд-серкус. Затем они дошли до вокзала Чаринг-Кросс (в нескольких метрах от того места, где теперь гремит музыка знаменитого гей-клуба Heaven), нашли пустой вагон и занялись любовью[710]. Конечно, этим квир-мужчинам было вольнее узнавать себя, пока полиции было не до них.

По ту сторону Ла-Манша история была совсем иной. Множество квир-людей отправили в концентрационные лагеря и заставили носить розовые треугольники — знак отличия от прочих; и даже в лагере другие узники часто их сторонились, а потом нацисты их убивали. В Бухенвальде для экспериментов над геями привлекли датского врача по имени Карл Петер Йенсен (он же доктор Карл Вернёт). В ходе этих опытов мужчинам делали разрезы в паху (без анестезии, как было заведено в концлагерях) и вживляли в тело устройство для нагнетания гормонов. В своих научных публикациях Вернёт утверждал, что процедура оказалась успешной, однако, поскольку опирались эти исследования на слова самих подопытных, куда вероятнее, что об «излечении» мужчины заявляли лишь бы прекратить чудовищные опыты[711].

После Второй мировой войны философы начали оглядываться на историю западной мысли и задаваться вопросом, как вышло, что крайняя и жестокая нацистская идеология смогла так прочно укорениться. Карл Поппер в книге «Открытое общество и его враги» предположил, что вера в наше неизбежное скатывание от совершенства помогла подготовить почву для нацистской идеологии, и вину за это возложил прямо на Платона. Как и Платон, нацисты выступали против демократии и придерживались строгой доктрины чистоты и «естественного» закона — а Платон предлагает множество разных форм евгеники и в «Государстве», и в «Законах»[712].

После войны жизнь квир-людей в Британии улучшилась не сразу. В 1960-е годы в больницах Национальной службы здравоохранения геям и лесбиянкам назначали аверсионную терапию[713]. К запястью или голени крепили электроды и подавали разряды, пока пациент смотрел на фотографии мужчин и женщин в разной степени обнажённости. Пациентам даже выдавали портативные коробочки с электрошоком, чтобы они могли мучить себя дома. В других случаях вводили апоморфин — препарат, вызывающий рвоту. Так называемых «амбулаторных пациентов» подвергали этим жестоким и безнадёжным процедурам до двух лет. Геям делали инъекции эстрогена и химически кастрировали, в том числе — знаменитого Алана Тьюринга. Как с болью сказал один из пострадавших: «Прежде всего с точки зрения христианина, замученного чувством вины, это значило, что я хотя бы попытался что-то сделать»[714].

В 1965 году лорд Арран сумел провести через британскую Палату лордов частичную декриминализацию гомосексуальности. В 1967 году с гомосексуальности сняли уголовное наказание — для совершеннолетних старше 21 года, по обоюдному согласию, в частном жилище и не более чем вдвоём. Перемену эту принято объяснять так: слишком многих людей из верхов стали хватать за квир-дела. Но так было всегда — от епископа Джона Атертона до Оскара Уайльда. Я думаю, дело в другом: двадцатью годами раньше правительство Эттли широко перестроило государство всеобщего благосостояния и покончило с жизнью впроголодь; это да общий рост достатка и создали условия, при которых однополое влечение можно было частично вывести из-под уголовного закона.

Пока Маргарет Тэтчер в Британии и Рональд Рейган в США продвигали неолиберальную экономику, наступала новая эпоха опоры на собственные силы. В интервью журналу Woman’s Own Тэтчер воинственно заявила: «Никакого общества не существует. Есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи». Эта верность общественной атомизации обернулась и свёртыванием пособий, и новым наступлением на геев. На конференции Консервативной партии в октябре 1987 года она обрушилась на школы за то, что те внушают детям — в поразительно наивной формулировке, — будто «у них есть неотъемлемое право быть геями». За этим последовала статья 28 Закона о местном самоуправлении, которая запретила учителям и другим муниципальным служащим обсуждать гомосексуальность в школах. Британия тогда ещё не знала повальной нищеты — и снова объявлять квир-секс преступлением показалось бы неразумным[715]. Но связь между социальной атомизацией и гомофобией, которую мы наблюдали повсюду в древнем мире, судя по всему, никуда не делась.

С начала 2000-х годов квир-права во многих регионах мира сделали огромный шаг вперёд. В новейших научных работах нашли связь между ВВП на душу населения (мерой достатка среднего человека) и правами ЛГБТК+. Одно исследование даже показало, что на каждые 2000 долларов прироста ВВП на душу населения приходится рост на 8 пунктов по шкале прав ЛГБТК+[716]. Гонения на ЛГБТК+ идут на убыль по всему миру ещё и потому, что интернет связал людей и дал им чувство общности[717]. Неолиберализму мешает разлад между старым консерватизмом и свободой личности; этот разлад и по сей день виден в том, как правые относятся к делам ЛГБТК+. В то же время Америка и другие страны стали спокойнее и привычнее относиться к долгу, который теперь доступен шире, чем когда-либо. Здоровое отношение к долгу сегодня считается прочной основой для приумножения собственного богатства (при условии, что темп удорожания купленного актива опережает темп удорожания долга)[718]. Самоограничение больше не считается самым быстрым и надёжным путём к хорошей жизни.

Не случайно в современных Америке и Европе права трансперсон (самых уязвимых людей в квир-сообществе) в последние годы оказались под новым ударом. После финансового кризиса 2008 года, а теперь ещё и когда цены растут, а доходы стоят[719], квир-сообщество встречает всё больше вражды. Число преступлений на почве ненависти к трансперсонам в Великобритании за последние пять лет выросло на ошеломляющие 168 % (при этом число преступлений на почве ненависти по признаку сексуальной ориентации выросло на 112 %)[720]. Кое-кого из ЛГБТК+ в либеральных больших городах отчасти защищает та упорная работа, которую вели и в печати, и в протестном движении, чтобы сделать нас видимыми для всех. Но крайне правые движения, которым упорядоченные разряды, атомизация и самоограничение милее общности и любви, избрали трансперсон своей мишенью.

Сегодня силы, враждебные квир-любви и квир-идентичностям, упорно стараются нас искоренить. Они заявляют, что свобода слова даёт им право распространять ложь: будто мы медицински аномальны, будто мы извращены и неумеренны, будто мы не понимаем здоровых, упорядоченных границ.

Следующий этап — если история чему-то учит — будет возвратом к ценностям самообладания, личной независимости и гипермаскулинности. Как в древних Афинах, следовало бы ожидать, что квир-людей начнут изображать как чрезмерных чужаков, неспособных держать себя в руках. Недавняя компьютерная модель показала: рассказов, направленных против ЛГБТК+-людей, всё больше, и все они призваны расчеловечить нас и выставить нарушителями порядка[721]. Последний шаг, кое-где уже сделанный, — превозносить идеальных мужчину и женщину как людей гетеросексуальных, в сексе самодостаточных (отпускающих себя ровно настолько, насколько нужно, чтобы зачать детей) и преданных семейному долгу. Стыд станет оружием против тех, кто не дотягивает до этого идеала.

Если так и будет, то во многом затем, чтобы прикрыть растущее неравенство и непосильный долг в обществе. Мы сопротивляемся — как знали Иисус и другие революционеры — тем, что протягиваем руку другим сообществам. В истории нет ничего неизбежного, и мы должны беречь наши с трудом завоёванные свободы. Если мы поймём связь между этими кризисами и подъёмом политических учений, направленных против квир-людей, у нас будет больше шансов разглядеть, откуда взялась эта ненависть, заметить её и перешагнуть через неё. Нас ждут новые кризисы, но в следующий раз мы будем знать, почему некоторые политики, религиозные лидеры и экстремисты хотят указать пальцем на квир-идентичности и квир-любовь. Когда мы узнаем происхождение их ненависти, мы сможем разоблачить их моральную философию — это очень старая ложь.