Из-за цензуры на русском языке не могут выходить книги на самые разные темы и в разных сферах: академическая история, гендерные и квир-исследования, рациональное наркопросвещение, книги о проблемах свободы и демократии, не говоря уже о книгах, посвящённых генезису и критике современного российского авторитаризма и анализу причин войны с Украиной, — издание переводов таких книг невозможно представить в России из-за цензуры. И число запрещённых или нежелательных тем только расширяется.

Но такие книги не могут выходить не только в России, но и вообще на русском языке. И не в России тоже. Какие-то иностранные издательства не разрешают издавать на русском языке. Большинство таких книг немногочисленные и маломощные эмигрантские издательства просто не смогут издать: надо купить права, оплатить перевод, наконец, подготовить и издать книгу. Все эти расходы не окупятся тиражами, которые эти издательства смогут напечатать и продать.

Такие книги важны и нужны — вместе с ними у нас больше шансов лучше понять и страну, и мир, в которых мы все еще живем. И эти книги публикует проект Bookship в ИИ-переводе на русский язык. Несмотря на некоторые огрехи, перевод научной литературы и нонфикшн, хотя и не сравнится с качественным человеческим, может дать хорошее представление о том, что в этих книгах написано.

Перевод проекта Bookship (https://t.me/bookship24)

ГОВОРЯТ, ЧТО НУЖНА ЦЕЛАЯ ДЕРЕВНЯ, чтобы вырастить ребенка, и если это правда, то эта книга обязана своим появлением самой блестящей и щедрой деревне, о которой только можно мечтать. Книга так широка по охвату, что завершить ее я смог только благодаря доброте необыкновенного круга людей, с некоторыми из которых я ни разу не встречался. Каждый из них оставил неизгладимый след на ее страницах.

Прежде всего я хотел бы упомянуть многих коллег, чья мудрость освещала мой путь. Многие из них нашли время прочитать части книги и подробно прокомментировали их содержание, а другие поделились своими идеями о темах и регионах, которые были для меня относительно новыми. Особая благодарность Розанне Аддерли, Грегорио Алонсо, Ричарду Андерсону, Ниру Ариелли, Марии дель Кармен Барсия, Санджою Бхаттачарье, Ллойду Белтону, Фахаду Бишаре, Дэвиду Блайту, Ричарду Дрейтону, Бетан Фиск, Кристи Фланнери, Бьянке Герлих, Джону Харрису, Дэвиду Хеду, Ананье Кабир, Валерии Мантилье, Дженнифер Нельсон, Маркусу Редикеру, Мартину Родриго, Лу Роперу, Хесусу Санхурхо, Рэнди Спарксу, Даниэль Террасас Уильямс, Эндрю Томпсону, Дэвиду Тодду, Аните ван Диссел, Киму Вагнеру, Джеймсу Уоррену и Дэвиду Уилсону. Все они так или иначе напомнили мне, что лучшие вопросы часто ведут к самым длинным путешествиям — спасибо, что призвали меня выбрать живописный маршрут.

Я не смог бы посетить архивы, в которых хранились некоторые использованные здесь документы, если бы не премия Филипа Леверхьюма, присужденная мне в 2014 году. Фонд Леверхьюма поддерживал меня всегда, еще до этого поворотного в моей карьере момента. Безмерно благодарен фонду за то, что все эти годы он был мне надежным тылом. Коллеги из Центра Гилдера Лермана по изучению рабства, сопротивления и аболиционизма в Йельском университете — теперь я называю их друзьями — сыграли важную роль на ранних этапах создания этой книги. Я был там приглашенным научным сотрудником, когда начинал разрабатывать идеи, представленные здесь, и прочитал свой самый первый доклад на эту тему в здании центра на Проспект-стрит в Нью-Хейвене.

Я в неоплатном долгу перед друзьями, которые оставались со мной и в горе, и в радости (и выслушивали бесконечные непрошеные монологи), пока я разглагольствовал о малоизвестных исторических персонажах и событиях за бессчетными чашками эспрессо. Среди тех, кто терпел эти разговоры на протяжении многих лет, не могу не упомянуть Аманду Бассру, Эмили Берквист, Дэвида Брэтуэйта, Финна Бреннана, Винсента Брауна, Симоне Бейтендейк, Ваню Челебичич, Мэтта Чайлдса, Эмму Кристофер, Аду Феррер, Росио Дэвис, Лейду Фернандес, Фрэнка Финлея, Доротею Фишер-Хорнунг, Хелен Фостер, Бруну Фрейтас-Айех, Генри Луиса Гейтса-младшего, Джеффа Грабила, Катрину Кифер, Тилли Кирк, Мариаль Иглесиас, Дэвида Ламберта, Дженнифер Лофкранц, Адди Манолополу, Клэр Малхолланд, Диану Патон, Айми Робайну, Джасджита Сингха, Энни Сун, Томаса Терстона, Уильяма Ван Нормана-младшего, Элине ван Оммен, Клаудию Вареллу, Джулию Ван, Мишель Закс, Михаэля Цойске и всех, кто комментировал мои посты об этой книге в Facebook и BlueSky.

Когда на время пандемии COVID-19 доступ в архивы и библиотеки по всему миру ограничили, мне посчастливилось найти помощников в далеких краях. Некоторые, например Арда Акынджи и Турадж Хакалмаз, облегчали доступ к архивам, а другие, как Джоанна Аллан и Мартин Зеегер, находили и копировали документы, к которым иначе я не смог бы добраться. Особая благодарность Фитрии Сис Наривари, Брендану Йео Шун Йео, Лун Дьен Мину и Криспину Бейтсу за то, что они творили чудеса, добывая копии документов в Юго-Восточной Азии в самые тяжелые дни пандемии. Мои коллеги из Школы истории Лидсского университета помогали мне разбираться со всем — от оплаты авторских прав до советов по поездкам. Особо благодарю Джоанну Филлипс, Меган Иннес, Лизу Грант и Оливию Барнс за то, что они всегда находили время помочь и делились шоколадными батончиками.

Когда я начинал свое исследование, я понятия не имел, как создать полезную карту. А к концу работы я уже умел сам делать все карты, вошедшие в эту книгу. Не знаю, как и благодарить Бруно Маршалла Ширли за то, что он опубликовал в Твиттере тред о том, почему и как историкам стоит использовать бесплатные онлайн-инструменты для создания собственных карт. Он не только любезно поделился своими знаниями, но и каждый раз, когда я заходил в тупик — а таких случаев было немало, — был рядом и отвечал на мои многочисленные вопросы.

Эта книга — уже не первое мое родео с Адиной Попеску, моим редактором в издательстве Йельского университета. Она не переставала поражать меня своей проницательностью, сочувствием и неиссякаемой способностью подбадривать на каждом повороте, особенно когда эти повороты было непросто пройти. Говоря здесь слова благодарности, я надеюсь, что в будущем нас ждут новые родео. Также благодарю Еву Скьюз, с которой мне снова довелось поработать, а также Элизу Чайлдс и Эрику Хансон, которые довели книгу до выхода в свет.

Моя собака, золотистый ретривер Асока, стала моей постоянной спутницей с тех пор, как появилась в нашей жизни в конце 2021 года. Наши ежедневные прогулки по лесу были не просто передышками: это были мгновения ясности, вдохновения и покоя, ведь она часто напоминает мне, что надо остановиться, перевести дух и порадоваться самым простым вещам. Мой сын Кенни, который только начинает учиться в старшей школе, научил меня ценить вопросы и упорно искать на них ответы даже тогда, когда дорога кажется бесконечной. Его юмор и мудрость не давали мне витать в облаках. Моя жена, Эффи Кесиду, моя путеводная звезда, была рядом со мной во время ночных озарений, ранних утренних сомнений и американских горок между ними. Эта книга в такой же степени твоя, как и моя.

Когда я готовил рукопись к сдаче, я пережил тяжелую утрату — смерть матери. Мне повезло: ее присутствие и любовь были со мной пятьдесят два года. Когда я думаю о тех, кого она оставила, — о моем отце, сестре и племянниках, — мне кажется правильным посвятить эту книгу ее памяти. Adiós mami, fuiste la mejor madre que podría haber deseado (Прощай, мамочка, ты была лучшей матерью, о какой я только мог мечтать).

УТРОМ 26 ОКТЯБРЯ 1840 года малайский принц Тунку Мохамед Саад вошел в зал суда в британской колонии Пинанг, чтобы ответить на обвинения в пиратстве. Саад и его команда были захвачены британскими канонерскими лодками в начале июля у островов Лангкави, откуда они почти два года нападали на британские, малайские и сиамские суда. После недели слушаний Саад и его команда были признаны невиновными, поскольку присяжные и судья сочли их основания для этих нападений законными. Раз они воевали против сиамской оккупации Кедаха, которую британцы узаконили и поддержали непопулярным англо-сиамским договором 1826 года, обвинения в пиратстве против них пришлось отклонить, к огорчению главного инициатора этих обвинений — Джорджа Бонэма, губернатора Стрейтс-Сетлментс[1].

В 1838 году Саад вместе с Тунку Мохамедом Саибом, еще одним принцем и племянником свергнутого султана Кедаха, возглавил успешное нападение на сиамские гарнизоны в Куала-Кедахе и Алор-Сетаре, отвоевал всю страну и удерживал ее несколько месяцев, пока крупное сиамское войско под командованием Чао Прая Након Ноя и Прая Апхайтхибета, поддержанное британской морской блокадой, не вынудило их бежать и прибегнуть к действиям, которые, по словам британского прокурора, «по природе своей были не открытой войной, но Пиратством»[2]. Когда суд над Саадом завершился оправдательным вердиктом, его команду и сторонников отпустили, но его самого — нет. После прямого вмешательства губернатора Бонэма Саада оставили под стражей, а затем сослали в Калькутту и Аллахабад, где он провел почти все оставшиеся годы жизни. Незадолго до смерти в 1845 году он ненадолго вернулся в Пинанг[3].

Действия Саада и уголовное дело против него хорошо показывают главные темы этой книги. Они показывают, как по-разному подавление «пиратства» в XIX веке служило прикрытием для формальных и неформальных империалистических усилий целого ряда тогдашних западных и незападных держав. Они также позволяют увидеть, как мнимые попытки «цивилизовать» незападные народы, покончить с работорговлей и защитить торговые интересы привычно использовались как предлоги для укрепления имперских вторжений в разных частях света. Наконец, дело Саада проливает свет на то, как подавление «пиратства» влияло на межимперские отношения: иногда приводило к союзам, а иногда — к конфликтам.

В ходе недельного суда Сааду и его команде предъявили обвинения по множеству пунктов. Их, в частности, обвиняли в нападении на Кедах в нарушение англо-сиамского договора 1826 года; в подрыве торговли в регионе — в разграблении британских, малайских и сиамских судов; в похищениях людей и обращении их в рабство; и в целом в том, что они «злостные пираты»[4]. Вскоре после окончания суда губернатор Бонэм сетовал, что Саад был оправдан по всем пунктам лишь потому, что объявил себя тем, кого сегодня мы назвали бы борцом за свободу. Для присяжных было очевидно, что Саадом двигало желание отомстить сиамцам, оккупировавшим его страну и поработившим его народ, а также британцам, пожертвовавшим Кедахом, чтобы умиротворить сиамцев и закрепить свои недавние колониальные приобретения в Бирме и Патани[5].

Во время суда дело Саада было признано законным, и это заставило британские власти в Стрейтс-Сетлментсе и Калькутте лихорадочно оправдывать не только его продолжающееся содержание под стражей и принудительную ссылку, но и собственное участие в прежней передаче Кедаха Сиамской империи. Кроме того, Бонэму и его начальству в Калькутте приходилось справляться с недовольством, вызванным их неизменной и непопулярной поддержкой сиамских войск, которых часто обвиняли в жестокостях и в широком участии в сухопутной работорговле, затрагивавшей малайское и бирманское население. По мнению жителей Пинанга и Сингапура, Саад и его амфибийная община последователей обратились к морским набегам лишь после того, как их выгнали из домов сиамцы и предали их мнимые союзники — британцы.

Термин «амфибийные» я использую для общин, живущих возле океанов, морей и рек — у водоемов, до которых империалистическим агентам, кораблям и войскам было проще добраться. Понятие «амфибийные культуры», введенное ученым Орландо Фальсом Бордой при обсуждении общин, осевших вдоль реки Магдалены в Колумбии, вполне применимо к человеческим сообществам, населявшим регионы, о которых идет речь на страницах этой книги[6]. Эти амфибийные общины, жившие охотой и рыболовством и в меньшей степени земледелием и морским разбоем, стояли на пути западных и незападных империалистических устремлений в рассматриваемый период. Поэтому их подвергали вторжениям, набегам, похищениям людей и даже резне под предлогом подавления их действительного или мнимого разбоя.

Двуликость усилий по подавлению «пиратства» в ту эпоху видна в тех чертах истории Саада, которые повторялись тогда по всему миру. В этой книге я рассказываю транснациональную, глобальную историю, не ограниченную одной империей или одним регионом. Это также история, дающая множество документальных свидетельств того, как то, что Лорен Бентон назвала «новым глобальным режимом вооруженного мира», отмеченным «повсеместным хроническим насилием», разворачивалось по всему миру в середине XIX века[7]. Действия, которые обычно называют «пиратством», а в этой книге — морскими набегами, были постоянной помехой, тормозившей или откладывавшей западную экспансию и укрепление империй в XIX веке. Огромный размах Британской империи делает ее центральной фигурой этого рассказа, но британцы были не одиноки в попытках установить контроль над амфибийными народами. Этим общинам часто не оставалось ничего иного, кроме как сопротивляться, а порой и прибегать к морским набегам — включавшим такие действия, как похищение людей и работорговля, — чтобы приспособиться к новым общественно-политическим условиям, навязанным им людьми, пришедшими из дальних краев.

Французы, португальцы, голландцы, испанцы и американцы участвовали в имперских предприятиях ничуть не меньше британцев, равно как и такие незападные державы, как Османская, Российская и Цинская империи и Сиам. Морские набеги в Атлантике, неразрывно связанные с работорговлей, — особый случай для сравнения: большинство причастных к ним в этот период составляли белые жители Запада, и те же самые имперские державы зачастую обходились с ними куда более снисходительно, несмотря на исключительную жестокость, сопутствовавшую их торговле людьми и пиратским действиям.

В центре этой книги — глобальная история подавления морских набегов, которое вели западные и незападные государства примерно с середины 1820-х до конца 1860-х годов. Я рассматриваю пять обширных, нередко связанных между собой регионов мира: Атлантический бассейн, Средиземное море, Персидский залив, Юго-Восточную Азию и Южно-Китайское море. Опираясь прежде всего на первичные и вторичные источники, созданные западными и незападными государствами, я утверждаю, что действия по подавлению набегов служили этим империям черным ходом для территориальной экспансии. Они также позволяли империям навязывать собственную торговую политику не только в отдельных регионах, но и по всему миру, а заодно оправдывать свои действия, выступая под знаменами распространения цивилизации и отмены рабства и работорговли.

Кроме того, в этот период морские набеги стали ключевой точкой столкновения и сотрудничества между западными и незападными империями: их рост и распространение угрожали устремлениям отдельных государств. Эти действия по подавлению нередко подкреплялись туманными доводами, почерпнутыми из права народов, и искаженным априорным представлением о правах Запада над незападными народами — тем, что Питер Эрл назвал «пиратствующим империализмом» (piratical imperialism)[8]. В этой книге, прежде всего ради простоты, я предпочел использовать выражение «пиратский империализм», говоря о действиях западных и незападных империй по подавлению амфибийных общин по всему миру в середине XIX века — действиях, в которых нередко применялось то же самое пиратское насилие, в котором империи обвиняли амфибийные народы. Тем самым я предлагаю рефлексивный, критический подход, который выявляет и препарирует властную динамику, присущую глобальной экспансии пиратского империализма[9].

Здесь стоит также заметить, что в этой книге я намеренно избегаю утверждения, будто «с обеих сторон были очень достойные люди». Это история имперского подавления и убийств сверх всякой меры, и, следуя за Ричардом Дрейтоном, я сознательно не приуменьшаю роль принуждения и насилия[10]. При этом я признаю: хотя те, против кого был направлен пиратский империализм, совершали множество актов жестокого насилия, их действия по масштабу, частоте и последствиям не идут ни в какое сравнение с действиями пиратских империй.

ТРЕТЬЕГО АВГУСТА 1858 ГОДА Фернандо де Норсагарай, испанский губернатор Филиппин, написал краткое послание государственному министру и министру заморских колоний в Мадриде, сообщая о явке «знаменитого пиратского главаря» Палавана Дандо к губернатору провинции Замбоанга. Прежде чем закончить свою короткую записку, Норсагарай намекнул, что, вероятно, за Дандо вскоре последуют и его «пиратские товарищи Паулима [Панглима] Таупан, Алип и другие мавры», сложив оружие и сдавшись испанским властям[104]. Как показал Джеймс Фрэнсис Уоррен, Дандо, Таупан, Алип — и почти наверняка их товарищ, вождь самалов Балангинги Тумугсук — вели войну на истощение с Манилой. Этот конфликт начался вскоре после того, как испанский флот атаковал их базу в форте Сипак в 1848 году, что привело к гибели около 450 мужчин, женщин и детей, многие из которых предпочли лишить себя жизни, лишь бы не попасть в руки испанцев[105]. Почти десятилетие эти люди, действуя теперь с Симисы, близ Тави-Тави, нападали на испанские суда и города, захватывали пленных и стали настоящей проблемой для властей в Маниле и Мадриде — и для их планов по расширению территориального контроля над Филиппинами[106].

После нападения на Сипак в 1848 году испанцы похитили около 350 человек, в основном женщин и детей, из Балангинги, надеясь заставить Дандо, Таупана и других вождей явиться к властям, чтобы воссоединиться со своими близкими[107]. Хотя тогда эта уловка не сработала, девять лет спустя, когда испанцы атаковали их новую базу в Симисе, снова похитив всех женщин и детей и спалив дома и посевы дотла, «пиратские главари» подчинились[108]. Один за другим Дандо, Таупан и Тумугсук прибыли в Замбоангу, где, воспользовавшись предложением амнистии, полученным от Норсагарая, сдались и в знак доброй воли освободили десятки пленников[109].

Реакция испанских властей на эту капитуляцию оставляла желать лучшего. Как только Дандо, Таупан, Тумугсук и другие вожди вошли в правительственное здание в Замбоанге, их арестовали и бесцеремонно бросили в городскую гарнизонную тюрьму, а обещания амнистии и воссоединения с близкими были нарушены и забыты. Норсагарай попытался объяснить, почему он был вынужден нарушить свое слово, держа этих людей в цепях вместо того, чтобы позволить им присоединиться к своим семьям, как он обещал. По его мнению, если бы он сдержал слово, это немедленно привело бы к освобождению пленных и их родственников, что позволило бы им вернуться к прежнему занятию[110].

Норсагарай завершил свою обличительную речь, сетуя на их «несомненное вероломство», и при этом размышлял о возможных последствиях наказания людей, которые поверили в его амнистию и явились, «завернувшись в испанский флаг, прося прощения»[111]. В конечном счете страхи и предрассудки возобладали над обещаниями и испанской честью, заставив генерал-капитана считать, что с этими людьми следует обращаться как с врагами и держать их под стражей. В течение следующих двух лет эти люди и их семьи перенесли еще несколько ударов судьбы[112]. Из них только Тумугсук в конце концов вернулся к своим родственникам; и Дандо, и Таупан умерли до того, как их тюремщики наконец решили переселить остальных в долину Кагаян в 1860 году[113].

Истории Дандо, Таупана, Тумугсука и их семей подчеркивают лицемерие цивилизаторских рассуждений, к которым прибегали западные державы, вторгаясь в имперских целях в разные уголки мира в этот период. До мелочей поведение испанских властей, офицеров и военных моряков в истории с капитуляцией самалов Балангинги повторяет привычный набор сетований и обвинений, которыми западные державы пользовались, рассуждая о незападных народах, промышлявших морским разбоем. Нет сомнений, что ни Норсагарай, ни, ранее, в 1848 году, генерал-капитан Нарсисо Клаверия не брезговали применять крайнюю силу против мужчин, женщин и детей во время атак на остров Симиса и форт Сипак. Очевидно также, что оба прибегали к похищению женщин и детей, используя их как приманку, чтобы убедить вождей самалов явиться к властям и сложить оружие. Их обещания амнистии и воссоединения с близкими, которые в итоге приняли Дандо, Таупан и Тумугсук, были не чем иным, как обманным маневром, задуманным, чтобы заманить туземцев в ловушку и лишить их свободы. Печально, что эти события происходили в то самое время, когда испанские власти и офицеры постоянно сетовали на мнимое вероломство самалов Балангинги, называя их дикарями, которым нельзя доверять.

Гибель, заточение и изгнание самалов Балангинги — будь то плод обмана и откровенной лжи или произвола испанских канонерок — показывают, каким образом агенты западного империализма видели себя вестниками цивилизации. Случаи, рассмотренные на следующих страницах, являют группу честолюбивых людей, которые прибегали к поистине жестоким и нередко смертоносным методам, расширяя сферы влияния своих империй, и при этом разыгрывали из себя провозвестников цивилизации и христианизации. Считая себя благодетелями, эти люди одновременно «видели в пиратстве проявление культурной аномии, которую следовало искоренить, чтобы в регион пришла „цивилизация“»[114]. Руководствуясь этим надменным убеждением, они раз за разом по всему миру захватывали чужие земли, извлекая для себя немалую прибыль.

Совместить представление о мнимом превосходстве западной цивилизации с необходимостью применять дипломатические и вооруженные меры для подавления морской активности небелых незападных народов было непростой задачей для западных пиратских империй. Морские набеги незападных народов — читай: темнокожих нехристиан — давали им, как они считали, возможность оправдать свои враждебные и зачастую разрушительные действия. Колониальные представители западных наций верили, что поднялись на более высокую моральную ступень, откуда могли противостоять удобно заклейменным противникам, которые в своей мнимой отсталости мешали прогрессу и цивилизации. Как мы вскоре увидим, даже когда явного противника не находилось, западные державы научились создавать новых, объявляя врагами всего рода человеческого, в частности, общины ловцов трепанга и собирателей жемчуга.

^{_{Юго-Восточная Азия}}

Теоретическим обоснованием этих действий служило право народов, впервые сформулированное Эмером де Ваттелем в середине XVIII века. Кроме того, с середины 1820-х годов эти идеи расширялись и уточнялись по мере широкого распространения определений пиратства и пиратов, предложенных Джеймсом Кентом. В своей лекции 9, недаром озаглавленной «Преступления против права народов» и прочитанной в 1826 году, Кент попытался упростить эти определения, предложив несколько запоминающихся фраз и литературных образов, которые вскоре стали широко известны в Соединенных Штатах и по всей Европе. Среди множества его влиятельных характеристик особенно выделялось утверждение, что пиратство совершается «в духе и с намерением всеобщей вражды», и предположение, что пиратов всегда «следовало и следует рассматривать всем цивилизованным нациям как врагов рода человеческого»[115]. Он также подчеркивал, что подобные преступления против «всеобщего закона общества» должны «повсюду преследоваться и караться смертью»[116]. В нескольких строках Кент сделал нормой западные меры подавления, в том числе насильственные, определив незападные амфибийные народы как нецивилизованные и как врагов всего рода человеческого.

Характеристики, подобные кентовским, позволяли увековечивать и воспроизводить поверхностное навешивание ярлыков на народы, которые могли и должны были становиться объектом насилия — не столько как крайнее средство, сколько как необходимость, которая в итоге приведет их к улучшению, при условии, что их прежде не истребят. Удобные стереотипы, созданные с помощью преувеличений и откровенной лжи, были краеугольным камнем подходов агентов пиратского империализма. Но сшивание стереотипов было лишь верхушкой айсберга. Существовали также различные современные им теории, предшествовавшие научному расизму конца XIX века, которые охотно использовали — и которыми злоупотребляли — для подавления амфибийных общин по всему миру. Главными среди этих современных теорий были идеи полигенизма и благожелательного империализма. Первая предполагала, что разные человеческие расы имеют разное происхождение; вторая пыталась представить западные имперские державы в благожелательном свете, опираясь на представления о достижении ими более высокой ступени цивилизации. Обе вели к принятию теорий и принципов замещения, которые использовались для оправдания дипломатических и вооруженных мер подавления.

В этом стремлении навязать высшие принципы западной цивилизации дозволено было почти всё. Полигенизм, популярный с 1830-х годов, в последующие десятилетия смешался с социальным дарвинизмом и подлил масла в и без того яростный и сильный империалистический пожар. Идеи полигенизма дали теоретический каркас для построения западных детерминистских, порой фанатично экспансионистских схем и в конечном счете легли в основу жестокого научного расизма, ставшего мейнстримом во второй половине века. К середине XIX века широко утвердилась мысль, что незападные народы, которых считали почти недочеловеками, необходимо заменить «высшими», европеоидными. Такие идеи открыто пропагандировали философы вроде Герберта Спенсера, который дошел до недвусмысленного заявления: «Дикие расы… вообще не могут войти в цивилизованное состояние и должны быть вытеснены другими, которые могут»[117].

Благожелательные империалистические идеи также стали мейнстримом в середине XIX века и приобрели даже большую популярность, чем полигенистские. Апологеты Британской империи середины XIX века, среди которых главными выразителями были, пожалуй, Джон Стюарт Милль и Джон Боуринг, не боялись напоминать всем, кто готов был их слушать или читать их труды, о преимуществах, которые западная цивилизация может принести незападным народам[118]. Среди этих преимуществ были установление западных законов и обычаев и введение свободной торговли, включая обширную торговлю огнестрельным оружием.

Наглядный пример двойных стандартов этих цивилизаторских начинаний можно найти в трудах Джона Кроуферда. После посещения Сиама и Кохинхины в начале 1820-х годов Кроуферд, британский имперский агент, действовавший тогда в Юго-Восточной Азии, столкнулся с тем, что можно назвать только парадоксом торговли оружием. С одной стороны, торговцы из Британии, США и других западных империй поняли, что некоторые части света, включая множество районов Атлантического и Индийского океанов, были отличными местами для продажи огнестрельного оружия местному населению. С другой стороны, они быстро осознали, что их покупатели могут обратить это оружие против них самих, часто на море, и такие нападения торговцы считали пиратством. Столкнувшись с этой дилеммой, Кроуферд ухватился за несостоятельный аргумент, пытаясь убедить читателей, что огнестрельное оружие оказывает «цивилизующее воздействие» на «варварские племена»[119]. По мнению Кроуферда, обладание огнестрельным оружием давало «более умным и торговым племенам преимущество над их более грубыми соседями», и он предположил, что такое преимущество неизбежно создает властные иерархии, которые не могут «не вести в большей или меньшей степени к уменьшению анархии и улучшению законов и управления»[120]. Однако в действительности это оружие продавали и покупали все, у кого были средства, и оно часто попадало в руки амфибийных общин, которые затем обращали его против всех, кого считали своими врагами.

Слова Кроуферда о необходимости цивилизовать «варварские племена» не были исключением. Например, взгляды Джона Стюарта Милля на место «варварских народов» получили широкое хождение; с их помощью как дипломатическое, так и вооруженное подавление мореходных народов по всему миру превращали в стандартную практику всякий раз, когда их обвиняли в пиратстве. Он не только открыто дегуманизировал их, заявляя, что «варвары» не имеют «никаких прав как нация», но и поддерживал и поощрял проекты империалистической вооруженной агрессии, утверждая, что в определенных случаях «цивилизованные нации» вполне вправе нападать на своих «варварских» соседей[121]. Хотя эти отрывки были опубликованы в середине 1870-х годов, Милль, как и его отец Джеймс, десятилетиями называл незападные народы «дикарями» и «варварами»[122]. Их идеи или подобные им перекинулись и на другие западные нации, считавшие себя цивилизованными, такие как Испания, Португалия, Нидерланды, Пруссия и США[123].

Во Франции, например, сторонники mission civilisatrice (цивилизаторская миссия) ратовали за империю, которая принесла бы мир и прогресс незападным народам, даже если для этого пришлось бы прибегнуть к насилию[124]. Во Франции, как и в Британии, интеллектуалы — приверженцы благожелательного либерального империализма — перешли от оппозиции империализму к его поддержке. Они убедили себя в преимуществах распространения развития и прогресса среди «менее цивилизованных» народов по всему миру — подход, который был охарактеризован как «империалистическая логика либеральной политической мысли»[125].

Имперское насилие, связанное с идеями полигенизма и благожелательного империализма, было также пропитано дискурсами, указывавшими на расу и религию незападных народов как на ключевые препятствия для их интеграции в проекты западной цивилизации. Неудивительно, что раса и религия оказались в центре доктрин и схем замещения. Как ночь следует за днем, расовые и религиозные дискурсы, связанные с универсализацией западных цивилизационных принципов, следовали за имперскими агентами повсюду, куда бы они ни направлялись. По словам Лорен Бентон, имперские агенты мечтали о «мирном, подвластном белым мире», который мог быть достигнут только «при проецировании (или угрозе) ограниченной силы»[126].

Естественно, навязывать христианство «языческому» или «идолопоклонническому» населению оказалось проще, чем пытаться изменить их расовую идентичность, особенно у тех, чей цвет кожи и физические черты заметно отличались от светлой кожи и светлых глаз, традиционно ассоциировавшихся с западными народами. Миссионеры и путешественники могли менять взгляды людей — хотя порой могли и поплатиться жизнью — и убеждать людей принять христианство, но они мало что могли поделать с тем, что расовые черты были маркером, который часто становился непреодолимым препятствием на пути к их хваленой парадигме цивилизации, даже для тех, кто активно пытался подражать своим западным, белым собратьям[127]. Это не значит, что любой народ, до которого они добирались, легко было обратить или что проповедь Евангелия давалась легко. На самом деле многие амфибийные общины отказывались менять свои верования и часто воспринимали новые попытки обратить их в христианство как еще один повод сопротивляться пиратскому империализму.

Каждый из этих подходов оказался чрезвычайно выгодным для западных имперских держав. Широкое признание философских аргументов позволяло им навешивать на амфибийные народы ярлык пиратов и тем самым оправдывать вооруженное подавление всякий раз, когда они считали это необходимым. По мере того как они простирали свои щупальца по всему миру и взаимодействовали с незападными амфибийными общинами, западные имперские агенты все чаще демонстрировали широкий набор грубых и силовых действий, которые поразительно напоминали поступки, часто приписываемые ими же тем, кого они называли пиратами. Продвигая имперские цели, они убивали, похищали, переселяли и лишали собственности амфибийное население, сжигая и стирая с лица земли их деревни и посевы — все во имя мира и порядка и с помощью превосходящего технологического оружия и средств передвижения[128]. Навязывание некоторых символов их цивилизации — например, железных дорог, дорог и сельскохозяйственных знаний — составляло часть их арсенала, наряду с блестящими пароходами, разрушительными карронадами, смертоносными ракетами и другим современным оружием.

При рассмотрении пиратского империализма в действии трудно не согласиться с мнением Вэн Цзина о коварстве методов, которые западные империи использовали для захвата чужих земель. Написав «сначала миссионер, затем консул и, наконец, вторгшаяся армия», Вэн Цзин открывал миру то, что он считал сценарием агентов пиратского империализма[129]. Хотя этот сценарий не всегда выполнялся буквально и существовали многочисленные вариации способов, которыми агенты пиратского империализма продвигали интересы своих империй, едва ли можно сомневаться в том, что подавление «пиратских» действий, приписываемых якобы диким народам, составляло одну из его ключевых основ. Сосредоточившись на этих стратегиях, мы открываем окно, показывающее, до какой степени смертоносное сочетание обмана и насилия позволяло западным имперским державам опустошать жизни и культуры амфибийных народов, делая это под знаменем цивилизации.

Крайние меры против приморских общин, такие как похищения людей, которые устраивали испанские губернаторы Клаверия в 1848 и Норсагарай в 1857 годах, не были редкостью в этот период. В действительности недалеко от Филиппин произошел еще один поразительно похожий случай. И здесь виновники тоже позаботились задокументировать и затем обнародовать свои подвиги, как будто такие действия были бесспорно необходимы для прекращения морских набегов в этом районе. В письме, отправленном лорду Пальмерстону в октябре 1849 года, Джеймс Брук с гордостью заявлял, что вскоре после разрушительного нападения на «пиратов» рек Скранг и Сарибас он похитил их женщин и детей, а затем потребовал выкуп от их спасшихся родственников-мужчин[130]. Хотя бесчеловечные действия Брука были справедливо осуждены и в Сингапуре, и в Лондоне, он все же был совершенно доволен своей тактикой цивилизации через похищение[131]. Однако в редкий момент честности в письме он объяснил Пальмерстону, что его жестокие методы позволят ему «создать впечатление нашей человечности и тем самым склонить их к отказу от их дурных привычек»[132].

Идеи, призывавшие привести амфибийные народы в лоно цивилизации, пока западные империи закрепляли свои завоевания, были к этому времени широко популярны. Стамфорд Раффлз еще в начале 1820-х годов ясно дал понять, что «распространение гуманизирующих искусств [было] так же важно для характера нашей нации, как и приобретение власти и богатства»[133]. На более практическом уровне, всего несколькими годами позже и следуя сходной логике оправдания, контр-адмирал Эдвард Оуэн совершенно недвусмысленно выразил свои чувства по поводу привычек малайцев. С точки зрения Оуэна, британскому правительству следовало рассмотреть любые возможные меры, чтобы удержать малайцев от пиратства, поскольку это было «зло, которое [казалось] постоянным предметом жалоб со времен нашего самого раннего знакомства с этими морями»[134]. Небрежное навешивание на амфибийные народы ярлыка пиратов, сопротивлявшихся продвижению цивилизации и прогресса, превратилось в главный дискурсивный троп не только для британцев, но и для каждой из этих западных имперских держав.

Британские установки, связанные с постоянно усиливавшейся империалистической гидрархической политикой, были далеко не уникальны; другие западные державы соперничали с ними в этой гонке за то, чтобы «цивилизовать» якобы отсталые народы по всему миру. В 1833 году голландцы критиковали «жалкую форму правления» и «пороки грабежа и кровожадности» амфибийного населения по всему Индийскому океану и сетовали на их отсталость: те упорно не перенимали цивилизованных обычаев, несмотря на все усилия европейских правительств и агентов[135]. Несколькими годами позже статья, опубликованная в батавской газете Javasche Courant, описывала те же общины как народы, которые были «вытолкнуты за границы цивилизованного общества, чтобы искать в беззаконных поступках образ жизни, более соответствующий их настроениям», тем самым оправдывая любые средства усмирения, которые могли быть необходимы против них[136].

В некоторых крайних случаях даже мореходные знания или устойчивое существование за счет моря могли быть истолкованы как нецивилизованные черты, которые следовало искоренить. Корнетс де Грот, к примеру, утверждал, что амфибийные общины Юго-Восточной Азии привержены пиратству, «как будто [это] ремесло, унаследованное ими от предков»[137]. Он упрекал их в том, что они предпочитают «жить преимущественно на воде», а говоря о народе раят, которого считал «очень мало цивилизованным», отмечал отсталость их навигационных знаний: по его словам, «они не используют компас; прокладывая путь, ночью они ориентируются по звездам, а днем — по солнцу»[138].

Подобным же образом испанский писатель середины XIX века Игнасио де Абения Тауре называл Рифское побережье на севере Марокко «страной изгоев, объединившихся в общество лишь затем, чтобы быть бичом рода человеческого»[139]. Другой испанский писатель, Хосе Мануэль Диана, пошел еще дальше: он обвинял жителей в том, что они живут в варварском состоянии, несмотря на близость к Европе, — а значит, скорее всего, «рано или поздно их призовут страдать под гнетом господствующей нации»[140]. Жители Рифа постоянно становились мишенью всевозможных обвинений, далеко выходивших за пределы обвинений в пиратстве. За двенадцать лет до того, как были опубликованы оба этих испанских суждения, французский консул в Танжере Эдм де Шасто направил своему министру иностранных дел Франсуа Гизо письмо, в котором называл жителей Рифа закоренелыми сплетниками, которые «разносят новости» о любом событии, как только о нем узнают[141].

Французы применяли такое же упрощенное навешивание ярлыков и к другому амфибийному народу Средиземноморья — грекам. В 1854 году капитан второго ранга Фавен Лебек, участник экспедиции по охоте на пиратов в Эгейском море, рассуждал о мнимой лени греческих пиратов и писал, что те «проводят почти весь зимний сезон» на одном из островов к востоку от Наксоса, отдыхая, «проедая и проматывая плоды своих грабежей»[142]. «Лень» была одним из главных прозвищ, которые испанский хронист Эмилио Бернальдес давал мореходным народам, боровшимся против экспансии испанского империализма на Филиппинах, называя их «ленивыми» и «невеждами»[143].

Более пристальный взгляд на эти практики навешивания ярлыков показывает, как западные державы использовали мнимую необходимость цивилизовать незападные народы, чтобы продвигать собственные цели и оправдывать подавление. Примеров множество. Особенно показателен случай одного из матросов корабля Ост-Индской компании «Нитокрис», который в 1840-х годах был направлен подавлять пиратство в Персидском заливе. В декабре 1845 года Генри Коул получил разрешение сойти на берег во время остановки судна в Аль-Макиле. Вопреки приказу оставаться в непосредственной близости от корабля, он отправился в соседнюю Басру, где несколько часов пил и опьянел. На обратном пути к «Нитокрису» он остановился купить яиц. После перебранки с торговцем он ввязался в ожесточенную ссору с другим человеком, которая кончилась тем, что Коул застрелил противника[144].

После случившегося, пока Коула держали под арестом на борту «Нитокриса» и впоследствии планировали доставить в британский порт для военного трибунала, его старшие офицеры оказались вынуждены вступить в переговоры с местными жителями, надеясь заключить сделку, которая предотвратила бы вспышку насилия. Для Джеймса Джонса, командира «Нитокриса», было ясно, что у арабов «за кровь требуют крови», и он искал способ выплатить родственникам убитого, как он выражался, «плату за кровь», которая послужила бы «искуплением за непредумышленное убийство»[145]. Во втором письме, отправленном через несколько недель после случившегося, когда Коул все еще оставался заключенным на борту судна, Джонс разразился тирадой из стереотипов об «арабских племенах»: они, по его мнению, обладали «непредсказуемым нравом», «мстительным характером» и «жаждой мести» — все эти изъяны характера он считал препятствиями к достижению удовлетворительного соглашения с родственниками убитого. В конечном счете Джонс заигрывал с мыслью, что во всем случившемся следовало винить самих арабов, почти не вспоминая о том, что пьяный британский матрос под его командованием убил безоружного араба[146].

Командиру Джонсу и многим другим было нетрудно скрывать пиратский характер своей заморской деятельности, сваливая вину за собственные проступки и вспышки гнева на других. В действительности, всего несколько лет спустя, по словам британского резидента в Персидском заливе Арнольда Берроуза Кембалла, офицер противопиратского патрульного судна натравил свою собаку на раба, причинив ему тяжелые увечья и спровоцировав похожий кризис, поскольку раненый затем отказался принять «их объяснения, извинения и компенсацию»[147]. Другой британский резидент в Персидском заливе, Льюис Пелли, пошел еще дальше: рассуждая о недостатках «арабских племен», он в 1868 году употребил термин «Пиратский берег» применительно к части восточного побережья Аравийского полуострова[148]. Повторяя привычные эпитеты, в том числе «мстительный» и «жестокий», он особенно винил ваххабитов в том, что они понуждали другие «племена к грабежу и пиратству», тем самым обосновывая, почему британцам необходимо их контролировать и подавлять[149].

Для западных пиратских империй умение обелять собственные преступления и выдавать свои карательные действия против незападных амфибийных народов за акты цивилизации и гуманности стало важнейшей частью их общих имперских гидрархических рассказов. Им было важно создать впечатление, что эти так называемые антипиратские усилия предпринимались неохотно, дорогой для них ценой и ради блага самих амфибийных общин. Джеймс Брук широко и неоднократно пользовался такими доводами, подавляя морские набеги — реальные или мнимые — вдоль северного побережья Борнео в 1840-е и 1850-е годы. Определения пиратства, которые давал Брук, были необычны даже для его времени, и их оспаривали его бывший деловой партнер Генри Уайз, а также британские политики, такие как Джозеф Хьюм, член парламента от округа Монтроз-Бергс. Хьюм, в частности, фактически обвинил Брука в том, что тот превращает даяков Саравака в пиратов каждым своим бессмысленным и ужасающим нападением. Трудно спорить с тем, что в определенной степени Уайз и Хьюм были правы: сам Брук признал это в апреле 1849 года в письме Пальмерстону. В этом послании он мимоходом упомянул, как пытался уморить «пиратов» голодом, прервав поставки «соли, железа и прочих необходимых вещей» во время блокады, которая в конечном счете привела к избиению сотен даяков в конце июля, когда им не осталось иного выхода, кроме как защищаться[150].

Через три года после нападения Брука на даяков у Батанг-Марау в 1849 году его бывший партнер Генри Уайз написал британскому министру иностранных дел лорду Мальмсбери, обвиняя Брука во лжи и признаваясь, что Брук внушил ему, по его словам, обманчивую «веру в то, что слабые дикие соседи, против которых он вел войну, были настоящими и опасными пиратами», тогда как на самом деле они таковыми не были[151]. Всего несколькими неделями ранее Джозеф Хьюм выдвинул те же обвинения: по его словам, Брук истребил «более тысячи ни в чем не повинных людей» лишь ради того, чтобы прибрать к рукам побольше земли[152].

Ответы Брука на все эти обвинения с начала 1840-х годов были, как и следовало ожидать, таковы: все его действия были законными, необходимыми и совершались ради блага местного населения. Когда его темные дела начали подвергать сомнению в Британии, он уверял всех, кто готов был слушать, что получил территорию Саравака мирными, законными средствами. В письме Мальмсбери, написанном в 1852 году, он клялся, что получил эти территории лишь благодаря «доброй воле» и что у него не было тогда «никакой скрытой цели, никакой надежды на личную выгоду»[153]. При этом он также письменно признался, причем совершенно будничным тоном, что для закрепления контроля над Сараваком он «зарядил пушки яхты», прежде чем добиться встречи с раджей Мудой Хашимом, который, что неудивительно, решил, что у него нет иной возможности, кроме как уступить территорию англичанину[154]. В довершение всего Брук руководил разграблением даякских сокровищ, «среди которых были древние кувшины, которые даяки передают от отца к сыну как семейные реликвии и ценят чрезвычайно высоко, причем некоторые из них оценивались в целых 200l.»[155]

К концу 1840-х годов Брук и сам поверил в собственную шумиху о цивилизаторстве и миротворчестве. К 1848 году он уже объяснял рост пиратства в регионе своим отсутствием в Сараваке и тем, что «с момента их последнего наказания прошло слишком много времени», явно имея в виду свою предыдущую превентивную экспедицию, предпринятую вместе с капитаном Генри Кеппелом в 1845 году[156]. Когда в начале 1850-х годов давление на него усилилось и было назначено публичное расследование, его ответы на критические вопросы по-прежнему оставались уклончивыми и, по выражению Хьюма, «мифическими»[157]. Несмотря на огромное количество доказательств его злоупотреблений, британское правительство раз за разом спускало Бруку всё с рук, поскольку его умелая служба имперским агентом принесла Британии не только Саравак, но и стратегически важный остров Лабуан в 1846 году[158].

Хотя Брук, пожалуй, самый известный из выворачивавших правду наизнанку спекулянтов своего времени, он был далеко не единственным, кто оправдывал зверства против незападных амфибийных народов тем, что они были совершенно необходимы ради блага тех самых людей, которых изгоняли, похищали, калечили и убивали. Годами ранее другой британский авантюрист, некий мистер Далтон, вел серьезные переговоры с голландским правительством в Батавии в надежде, что те «пошлют отряд, чтобы свергнуть нынешнего раджу» некоего неустановленного района Борнео, вероятно Понтианака, и «установят влияние в этой части Борнео через лицо, которое он рекомендовал на место раджи»[159].

Похожим образом, примерно в то же время, когда Брук защищал свои действия в Лондоне, османский губернатор острова Самос Георгиос Конеменос приказал нанести смертоносный удар по группе «пиратов», которые годами совершали набеги на западное побережье Турции. Нападение закончилось бойней, в которой не выжил ни один человек. Вскоре после этого, в письме министру иностранных дел Блистательной Порты Али-паше, Конеменос извинялся за то, что санкционировал применение чрезмерной силы, и признавался, что искал «утешения в мысли, что мир [был] избавлен от великого бедствия»[160]. В том же духе испанский миссионер Иларио Алькасар попытался оправдать французскую бомбардировку Дананга в 1856 году, обвинив аннамитов в том, что они «невежественные магнаты», которых невозможно убедить в том, что французы пришли с «дружественными намерениями», — хотя было совершенно очевидно, что французы только что обрушили свою канонаду на три форта, защищавшие город[161].

Некоторые из этих имперских агентов порой подводили под такую идеализацию западных вторжений за океан — как благотворных операций — разумное обоснование. Показательны здесь случаи Уильяма Далласа Бернарда и Скотта Бересфорда: оба отточили свои взгляды во время вооруженного подавления амфибийных общин в Южно-Китайском море после окончания Первой опиумной войны. В двухтомном рассказе о своем пребывании на борту знаменитого парохода «Немезида» Бернард не без иронии писал, что надеется, что «пример человечности и снисходительности» завоевателей поможет «изменить варварские представления о войне», которых придерживались китайцы[162]. Он рассчитывал, что, понеся суровое наказание, китайцы научатся «уважать и восхищаться принципами передовой цивилизации» европейцев, которые вторглись к ним, заняли их города, а в некоторых случаях вырезали их народ[163]. Мнение Бересфорда было еще более тревожным, чем у Бернарда. В томе, опубликованном в 1851 году, он выразил надежду, что то, как англичане навязали свою волю китайцам, послужит «великим нравственным уроком»[164]. По мнению Бересфорда, британцы лишь пожертвовали собой и рисковали жизнью, «очищая побережье от разрушителей их торговли»[165]. И Бернард, и Бересфорд видели в войне и ее последствиях цивилизаторское начинание. В то же время китайцы казались им неблагодарным партнером, который не ценил того, что европейские канонерки сделали ради его же блага, подавляя морские набеги, которые китайцы в значительной степени сами и спровоцировали, развязав войну ради защиты своей наркоторговли.

Все западные державы пиратского империализма, взявшиеся, как им казалось, цивилизовать амфибийные общины, порой сопровождали свои усилия внедрением мнимых благ для тех, кто пережил первоначальное насилие. Такие блага могли принимать вид новых технических достижений или просто торговых и транспортных сетей, из которых позже в этом веке железные дороги станут гордостью империализма. Показательный случай такого рода произошел в декабре 1860 года, когда большой голландский отряд настиг группу морских налетчиков, действовавших в Макасарском проливе месяцы, а возможно, и годы. После того как их наконец загнали на маленький остров в море Сулавеси, «множество разбойников [были] расстреляны» орудиями и командой парохода «Рейнир Класзен»[166]. Впоследствии, пытаясь «полностью уничтожить это разбойничье гнездо», голландский командир В. Г. Виллинк приказал, чтобы «весь остров [был] пересечен дорогами», дабы ни одна из сторон, угрожавших голландскому контролю над морем Сулавеси и Макасарским проливом, не могла впредь найти на нем убежище[167].

Превращение общин морских налетчиков в земледельческие также было излюбленным методом западных империй. В 1820-е годы голландцы переселяли целые мореходные общины в земледельческие районы Молуккских островов, заставляя их отказываться от амфибийного образа жизни и культуры и приобретать новые производственные навыки, лучше соответствовавшие капиталистическим нуждам Нидерландской Ост-Индии[168]. Точно так же после похищения их родственников Фернандо де Норсагарай выслал большинство «морских разбойников» Тави-Тави вместе с их семьями в долину Кагаян в самой северной части Филиппин, где их насильно превратили в сельскохозяйственных рабочих[169]. В представлении западных людей еще одним цивилизаторским инструментом было поощрение торговли, которую они считали и средством обогащения, и противоядием от морских набегов.

В главе 3 я подробно обсуждаю связь между торговлей и морскими набегами, но здесь стоит отметить один характерный случай, показывающий, каким образом западные имперские агенты пытались «цивилизовать», одновременно силой захватывая чужие земли и воды. В послании, отправленном в Лондон в июне 1856 года, британский консул в Танжере Джон Хэй Драммонд Хэй рассказал о беседе с испанским губернатором Мелильи бригадиром Мануэлем Бусетой. В ходе этого неофициального обмена мнениями последний высказал несколько откровенных суждений об отношениях между городом под его командованием и местным «пиратским» населением Рифского побережья.

По словам Драммонда Хэя, испанский губернатор был обеспокоен продолжающимся конфликтом между Мелильей и рифскими берберами и решил устроить таможню в гарнизоне Мелильи, чтобы остановить контрабанду через границу с Французским Алжиром и, что важнее, поощрять «промыслы и торговлю рифцев»[170]. По мнению Бусеты, главным источником трений с местным населением не были ни захват и оккупация их земель, ни его неоднократные экспедиции против приморских общин Рифа, в ходе которых он, по слухам, за короткое время потопил не менее сорока четырех их судов[171]. Вместо этого Бусета считал, что нужны меры по реорганизации, так как они «помогли бы цивилизовать их и дать им средства к обогащению и получению изделий европейских мануфактур, [а не] с помощью пиратства»[172].

Самодовольные представления о цивилизаторском и освободительном характере европейских усилий в Северной Африке, Китае и других частях света разделяли имперские агенты большинства, если не всех, западных пиратских империй. Например, за несколько месяцев до начала Второй опиумной войны французский политик Мельхиор-Оноре Иван наивно заметил, что всякий раз, когда «флаг цивилизованной державы» появлялся в китайских морях, пленники пиратов видели в нем «ковчег избавления, плывущий на горизонте»[173]. Точно так же, обсуждая морские набеги до и во время испанского вторжения в Марокко в 1859 году, Эваристо Вентоса противопоставлял «акты дикого пиратства» марокканцев «испанскому великодушному благородству»[174]. Почти сразу после этого Вентоса счел уместным заметить, что такие «пиратские» действия вынудили испанцев принять «некоторые строгие меры», которые, как хорошо известно, были не чем иным, как военными преступлениями[175].

Вера в благодетельность западного империализма также служила основанием для призывов проводить в жизнь теории замещения. В 1856 году французский автор Х. де Т. Д’Арлак сетовал, что цивилизованные нации «проявляли столь долгое терпение перед лицом актов гнусного пиратства, постоянно совершающихся на побережье Рифа»[176]. По его мнению, единственный способ «примерно наказать этих пиратов» — это «полное истребление этих орд дикарей»[177]. Подобно Д’Арлаку, Джон Боуринг, ученик Джереми Бентама и Джеймса и Джона Стюарта Миллей, не выбирал выражений, когда писал, что «дикие и наименее способные к совершенствованию расы будут и впредь вытесняться или поглощаться теми, кто обладает более высоким интеллектом»[178]. По мнению Боуринга, только вступив в соприкосновение с более высокой цивилизацией, «полуцивилизованные» народы могли пережить столкновение культур, вызванное экспансивным западным империализмом XIX века. В сущности, идеи Боуринга и Д’Арлака сводились к одному и тому же; по словам последнего, в «борьбе между цивилизацией и варварством победа [западных имперских держав] не вызывает сомнений»[179].

Расы и религии, воспринимавшиеся как низшие и отсталые, служили агрессивным имперским державам дополнительным слоем стереотипных образов, которые часто использовались и которыми злоупотребляли, чтобы оправдывать всевозможные зверства. Темнокожие народы в особенности ассоциировались с регрессивными чертами и поведением, что позволяло жителям Запада с легкостью навешивать на них соответствующие ярлыки. Незападные амфибийные общины во многих из рассматриваемых здесь регионов, как правило, темнокожие, тут же объявлялись «пиратскими», стоило им проявить какое-либо несогласие или сопротивление западным идеям или действиям. Когда королевский комиссар Чарльз Роберт Принсеп представлял свой доклад по обвинениям против Джеймса Брука в истреблении жителей Батанг-Марау, он счел необходимым прежде всего указать, что наказание, которому их подверг Брук, было соразмерным «с целью пресечения их чудовищных бесчинств»[180]. Но Принсеп на этом не остановился. Он еще больше подкрепил свою аргументацию, отмахнувшись от человеческих жизней, унесенных нападениями Брука, — и главным образом по соображениям, которые мы можем назвать только расовыми: «Что касается человеческих потерь, причиненных им, нет никаких разумных оснований для сочувствия расе убийц, не щадящих никого»[181].

Такие термины, как «раса пиратов» или «кровожадные расы», часто использовались западными агентами до, во время и после их встреч с незападными амфибийными народами, обвиняемыми в пиратстве. В 1838 году Уильям Норрис называл иранунов «пресловутой и грозной расой пиратов», которая «вела свои грабежи в широком масштабе и с древнейших времен»[182]. Испанский генерал Рафаэль де Эчагуэ, воевавший с амфибийными народами на северном побережье Африки в конце 1850-х годов и назначенный генерал-губернатором Филиппин в июле 1862 года, всего через несколько месяцев после вступления в новую должность докладывал, что руководил уничтожением «пиратских городков» Карондонг и Патиан. В этом докладе он подчеркивал, что испанские силы одержали победу над «кровожадными и воинственными расами, живущими на юге этого архипелага [Филиппин]»[183].

В письме министрам военному и морскому, написанном вскоре после одного из многочисленных морских набегов в северных марокканских водах в 1840-х и 1850-х годах, испанский секретарь по делам ultramar (заморских территорий) Хуан де Савала называл народы Рифа «многочисленной расой, которая видит в пиратстве профессию одновременно прибыльную и славную»[184]. Подобным же образом капитан Генри Гиффард использовал откровенно расовые выражения, описывая те же общины как «многочисленную, дерзкую, воинственную и храбрую расу людей»[185]. Такие расовые стереотипы применялись представителями держав пиратского империализма не только к общинам Рифа и Юго-Восточной Азии, но и к амфибийным народам по всему миру.

Джеймс Г. Персиваль в «Приложении о разновидностях человеческой расы», опубликованном в 1826 году, называл жителей окрестностей устья Инда, особенно зинганов, «расой пиратов»[186]. Точно такое же прозвище использовал У. С. Бриджес тридцать лет спустя, в 1856 году, когда представил британскому министру по делам колоний ряд предложений по подавлению пиратства в Китайских морях. В этом документе Бриджес называл острова в окрестностях Гонконга «логовами и питомниками нынешней расы пиратов»[187]. Французы, со своей стороны, классифицировали мореходные группы, занимавшиеся «пиратской» деятельностью вдоль албанского побережья, в терминах, связанных с исламом, например «турки-османы»[188]. Тем самым они подчеркивали их нехристианское происхождение как маркер отличия от белых, западных, христианских народов, заранее оправдывая любые насильственные вооруженные действия, которые могли быть предприняты против них.

Более того, наряду с расовыми, расистскими стереотипами, агенты и правительства пиратского империализма часто намеренно выделяли ислам и другие нехристианские верования, изображая их как отсталые и как главную причину сохраняющегося нецивилизованного и свирепого характера мореходных народов, с которыми они сталкивались по всему миру. Ислам как религия и мусульмане как группа неоднократно становились мишенью всевозможных клише у каждой западной пиратской империи, которая вступала с ними в контакт. Даже в тех исключительных случаях, когда влияние ислама восхвалялось, уже через несколько строк какой-нибудь аспект их вероучения, как правило, принижался или умалялся. Так было со Стамфордом Раффлзом, который в 1823 году заметил, что «государства, более продвинутые в цивилизации, приняли магометанскую веру», как бы подразумевая, что это пошло им на пользу. К сожалению, вскоре после этого он назвал «мусульманских учителей» «немногим более чем отпущенными на волю рабами», которые присваивали себе титулы «сеидов или шейхов»[189]. Льюис Пелли, британский резидент в Персидском заливе, который, как мы вскоре увидим, был в чем-то хорошего мнения о жителях этого региона, критиковал ислам, и особенно его ваххабитскую версию, чья «религиозная идея» «сплавила их в агрессивную массу»[190].

Голландцы придерживались сходных взглядов на влияние ислама на тех, кого они считали причастными к морским набегам в Восточном архипелаге. В письме генерал-губернатору Нидерландской Ост-Индии в 1833 году Жак Николас Восмар пренебрежительно отзывался об их «фанатичных религиозных принципах» и их «глупейшем суеверии», которые удерживали их в состоянии разбоя и «отсталой цивилизации»[191]. Сходные идеи десятилетия спустя звучали на страницах газеты Нидерландской Ост-Индии De Oostpost. В статье, опубликованной в 1857 году под названием «De Zeerovers in den Indischen Archipel» («Пираты в Индийском архипелаге»), автор винил «арабов с Красного моря и персов» в том, что они привнесли практику пиратства в воды Юго-Восточной Азии[192]. Говоря конкретнее, в статье утверждалось, что, «соединенные пороками религии, эти магометанские авантюристы поддерживали друг друга против туземцев», совершая завоевания и попутно богатея[193]. Некоторые колониальные чиновники разделяли эти взгляды. В своих «Исторических заметках» Корнетс де Грот особо подчеркивал «своего рода религиозный фанатизм, поддерживаемый глупейшим легковерием», как одну из главных причин, побудивших амфибийное население Нидерландской Ост-Индии «сделать пиратство промыслом»[194].

И так же поступали французы, испанцы и американцы. Первые использовали всевозможные уничижительные выражения в адрес мусульман во время североафриканских кампаний XIX века. Французский дипломат Александр де Мильтиц в своем «Руководстве для консулов» рассуждал о том, как и почему мусульмане Северной Африки обратились к пиратству и какую роль в этом процессе сыграла их вера. По его словам, «под знаменем Полумесяца они стали превосходными моряками, а их вожди, сделавшие Алжир главным опорным пунктом, придали своему пиратству оттенок святости посредством религиозного фанатизма»[195]. Испанцы тоже неоднократно глумились над исламскими верованиями как над «преступными» и винили мусульманский фанатизм в религиозной нетерпимости — обстоятельство, служившее идеальным предлогом для попытки Испании завоевать весь Риф[196].

Как и французы с испанцами, американские имперские агенты придерживались презрительных взглядов на нехристианские религиозные верования, не ограничивавшиеся исламом, которые исповедовали незападные темнокожие народы. Показателен случай американского миссионера Адонирама Джадсона, который отвергал буддизм как отсталый и нецивилизованный, называя Бирму «землей тьмы» с «высокими пагодами и грубым грязным населением»[197]. Другой показательный пример: американский консул в Амое (Сямэне) Чарльз Уильям Брэдли пытался оправдать Роберта Брауна, капитана корабля, после того как большая группа китайских кули, которых он перевозил в Перу, подняла оружие против него и команды, убив нескольких моряков и вернув судно в Китай. Для Брэдли главной причиной восстания, которое в итоге было сочтено актом пиратства, стала попытка капитана «очистить» кули, приказав «команде отскрести их» и отрезав косы более чем двумстам мужчинам, что, как он признавал, было ошибкой[198]. Однако, даже признавая, что поведение капитана и команды включало действия, которые кули не могли «легко простить», Брэдли без колебаний отмахнулся от чувств кули как от некоего «суеверного чувства», и не более того[199].

Расовые и религиозные предрассудки порой позволяли выстраивать цивилизационные иерархии, с помощью которых можно было определить, в какой мере те или иные группы населения могут подвергаться экспроприации земель, переселению, колониальной оккупации и так далее. Например, темнокожие общины, особенно африканцы, часто описывались с помощью уничижительных наименований, способных инфантилизировать или расчеловечить их. Мусульманские народы также порой легко связывали с крайне жестоким поведением, что могло оправдывать их подавление со сходной или даже большей свирепостью.

Подчас некоторые видные британские имперские агенты этого периода пытались рационализировать эти взгляды, прибегая к крайне спекулятивным, псевдоинтеллектуальным, расистским штампам. В частности, Джон Боуринг, сторонник теорий замещения, в конце 1850-х годов рассуждал о том, как «средняя раса» вроде китайцев в то время «продвигала дело цивилизации», облегчая эмиграцию миллионов своих мужчин, женщин и детей в такие далекие края, как Перу и Куба[200]. То, что Боуринг называл китайцев «средней расой», противопоставляя их населению соседних Филиппин, наглядно показывает, как некоторые западные империалисты середины XIX века смотрели на незападные народы сквозь собственную искаженную сегрегационную призму.

Джон Кроуферд, который ранее доказывал необходимость продавать огнестрельное оружие народам Юго-Восточной Азии, чтобы улучшить их шансы на развитие, еще откровеннее выстраивал иерархию народов мира. По его собственным словам, все это было «просто делом цивилизации»[201]. Для Кроуферда индусы уступали европейцам и китайцам «в подлинном мастерстве и уме», и все же, замечал он, они «не были дикарями»[202]. По мнению этого влиятельного представителя Британской империи, индусы были «гораздо более цивилизованны, чем когда-либо были мексиканцы и перуанцы», из чего он заключал, что «мало оснований ожидать их истребления»[203].

Подобные стереотипы еще больше подкреплялись более конкретными изображениями «облика» незападных мореходных народов. Эти описания, как правило, представляли «нецивилизованные» черты во всей красе и появлялись в текстах и гравюрах, публиковавшихся в европейских и американских газетах и журналах. Например, многочисленные гравюры с малайскими и иранунскими «пиратами», напечатанные в Illustrated London News в 1840-е и 1850-е годы, изображали эти народы по большей части дикими и воинственными, подтверждая тем самым описания Брука, Кеппела и других, оправдывавшие их неоднократные нападения на этих людей[204]. Предводителей китайских и рифских морских набегов, таких как Чуй Апу и Эль-Хаджи Тараджи, британские и французские газеты изображали вместе с рассказами об их мнимых преступлениях и о жертвах, принесенных европейскими нациями, чтобы положить конец их бесчинствам[205].

^{_{Чуй Апу, китайский пират. The Illustrated London News (14 июня 1851 года).}}

Разнообразные изображения незападных мореходных народов, которых считали замешанными в пиратских действиях, встречались в самых разных источниках; они одинаково часто встречались и в печатных литературных сочинениях, и в официальной переписке между имперскими чиновниками. В книге, вышедшей в 1861 году, Альфред де Мож, прибегнув к обычным уничижительным эпитетам в адрес малайцев (например, малокультурные, тупые, неразумные), дал физиогномическое описание этих «пиратов». Говоря именно о малайцах с Суматры, он заметил, что «в облике этих туземцев есть что-то дикое и суровое»[206]. Затем он перескочил к скороспелым выводам, связав эту внешность с тем, чем, по его мнению, могла бы зарабатывать на жизнь подобная «раса»: «У них именно тот вид, какой мы и ожидали бы встретить у расы закаленных и безжалостных пиратов»[207].

Его соотечественник, французский автор Мельхиор-Оноре Иван, был еще точнее в описании «пиратов» Зондских островов и архипелага Сулу. По его словам, эти люди постоянно носили «крис за поясом» и «копья в руках»[208]. По словам Ивана, их «от природы грубая физиономия» приобретала «грозный вид, когда длинные волосы наполовину скрывали черты лица»; за этой завесой волос можно было разглядеть «кроваво-красные губы и черные зубы», которые они намеренно подпиливали и чернили неким «эмпирейматическим составом», разрушавшим эмаль[209]. Подобные изображения часто попадали на страницы газет и журналов с большим тиражом, влияя на общественное мнение, пожалуй, сильнее, чем такие книги, как у де Можа и Ивана. В 1857 году, например, De Oostpost обратила внимание не только на общий облик этих людей, но и на разнообразное их оружие, в том числе крис, или мужской кинжал, клеванг, обоюдоострые мечи, копья, луки с отравленными стрелами, абордажные крюки и ружья[210].

^{_{Эль-Хаджи Тараджи, пират Рифа. L’Illustration: journal universel 25 (18 октября 1856 года).}}

Похожее описание амфибийных общин моря Сулу дал Хосе Гарсия-и-Руис, бывший испанский губернатор Замбоанги. Гарсия-и-Руис также перечислил оружие, которое носили «моро» с Холо, упомянув крис и кампулан — искусно выкованные мечи, нередко с рукоятями из черного дерева, слоновой кости и серебра[211]. Равным образом он старался донести до читателей образ диких, отчаянных людей, готовых сражаться до смерти, но не сдаваться лучше вооруженным и организованным испанским войскам. Гарсия-и-Руис особенно подчеркивал, что они не «брили волосы», как большинство других мусульман; вместо этого они отпускали их до основания шеи, так что волосы выбивались из-под тюрбанов, служа «знаком воинов», которыми они были[212].

Сравнение этих амфибийных народов с животными или стремление во что бы то ни стало изобразить их поведение как звериное было постоянным доводом тех, кто с ними соприкасался. Например, вскоре после успешной атаки против предполагаемой группы «пиратов» у Тави-Тави в 1862 году Антонио де Мора размышлял о храбрости команд военных кораблей «Санта-Филомена» и «Самар», которые, по его словам, «отважились войти в потаенное и устрашающее логово пиратов, более жестоких, чем дикие звери»[213]. Точно так же генерал-капитан Антонио де Урбистондо докладывал о рейде против группы «пиратских лодок близ Парагуа» в 1851 году, которые, по его словам, сопротивлялись так, что «свирепее и враждебнее быть не могло»[214]. В донесении, отправленном всего несколькими месяцами ранее, Урбистондо использовал выражение «алжирцы Азии» применительно к тем «маврам», которые грабили подвластную ему область, устанавливая прямую связь между морским разбоем и его подавлением в двух совершенно разных частях света[215]. Сходное описание представил властям Гибралтара шкипер фелуки «Мэри», которая лишь несколькими днями ранее подверглась нападению рифских берберов, «издававших свирепые крики»[216]. Де Абения Тауре также прибегал к звериным уподоблениям, говоря о рифских берберах, и доходил до того, что считал их «народом зверей», который «ползет по земле, как пантера, подкрадываясь к добыче, которую хочет пожрать, оставаясь незамеченным»[217].

Аналогичным образом западные имперские агенты часто изображали мореходные народы, стоявшие на их пути, как вероломных или трусливых врагов, всегда готовых использовать свои свирепые и безжалостные повадки для нападения и разрушения. В июне 1856 года командир британского корабля «Ариэль» в письме начальству, отправленном после возвращения с Рифского побережья, отмечал, что при подходе к берегу был вынужден проявлять «величайшую осторожность», поскольку жители были «коварны и бессовестны»[218]. Точно так же, разбираясь с последствиями первой попытки малайцев отвоевать Кедах у сиамцев в 1831 году, британский губернатор Стрейтс-Сетлментс Роберт Иббетсон с удовлетворением отмечал поимку одного из малайских вождей, Тунку Кудина, которого считал не просто пиратом, но и «коварным и беспокойным соседом»[219].

Другой британский офицер, Эпплтон Оксмит, оказался в похожей ситуации четырьмя годами ранее, когда во время стоянки у мыса Шарк-Пойнт близ устья реки Конго его корабль «Дельфин» подвергся нападению группы «африканских пиратов». Хотя экипажу судна пришлось отбиваться, Оксмит заметил, что они не придали этому нападению большого значения, «приписывая это их природной трусости»[220]. В том же духе испанский офицер Эусебио Сальседо назвал «трусливым» сопротивление, с которым столкнулся во время атаки на занимавшиеся морскими набегами поселения Тонгкиля в 1862 году[221]. В 1847 году газета Нидерландской Ост-Индии сочла уместным повторить ряд штампов, связанных с морскими общинами этого региона. Не довольствуясь обычными стереотипами (например, называя их «довольно трусливыми по натуре»), статья указывала, что им не хватало «беспечной отваги и бесстрашия, отличавших европейских буканьеров» золотого века пиратства в Атлантике[222].

Параллельно с этими повсеместными способами навешивать ярлыки на мореходные народы западные имперские агенты при необходимости приспосабливали эти взгляды и даже переворачивали их, когда члены таких общин решали перенять или имитировать западные порядки и религиозные верования. Жак Николас Восмар, писавший в 1833 году, считал эти группы скорее исключением, чем обычным явлением. По его мнению, на «тех счастливых землях, где европейцы [уже] утвердили свое влияние», те же люди, которых обычно считали нецивилизованными и дикими, достигали «более высокого характера и положения»[223]. Сходным образом испанский офицер Антонио де Мора, прежде крайне критически отзывавшийся о характере амфибийных общин юга Филиппин, нашел в себе силы похвалить группу «подчиненных мавров», которые сражались плечом к плечу с испанскими войсками под его командованием и которые пролили и смешали свою кровь с кровью испанских соратников во время их противопиратских кампаний[224]. По мнению де Моры, эти люди «запечатлели свою любовь к цивилизаторским принципам», предпочтя присоединиться к Испании в нападении на тех, кто до недавнего времени был их братьями.

Британцы также утверждали, что их имперские начинания могли оказывать положительное воздействие на прежде нецивилизованные народы и их вождей. В 1831 году, например, британский резидент в Персидском заливе Дэвид Уилсон указывал на «сравнительно просвещенные взгляды» имама Маската и на его роль в «распространении цивилизации в этой части мира», что должно было помочь «в подавлении пиратства» в регионе[225]. Прежде чем закончить это письмо, Уилсон счел нужным отметить, что эти цивилизаторские взгляды были не чем иным, как результатом решения имама заключить союз с Британией[226].

Справедливости ради, среди множества имперских агентов, упомянутых в этой книге, были и такие, кто придерживался неоднозначных взглядов на амфибийные общины, с которыми им приходилось соприкасаться. Некоторые, например Льюис Пелли, проявляли в своей переписке разную степень восхищения незападными народами и культурами. Пелли особенно поражало то, как встреченные им арабы состояли в симбиотической связи с окружающей средой, которая вызывала у него уважение и восхищение. В письме, написанном в 1868 году, он отмечал, что арабы живут во «взаимном доверии» со всеми животными, включая лошадей и борзых, и что эти «звери», казалось, «настолько полно понимают язык, с которым к ним обращаются люди»[227]. Пелли также размышлял о былом величии арабских завоеваний, говоря, что при встрече с ними (арабами) можно «легко понять, как они некогда бурей пронеслись по миру», и «убедиться, что они все еще облада[ли] качествами», которые могли бы «вновь сделать их прославленными, если внешние обстоятельства будут благоприятствовать»[228].

Несмотря на отдельные прежние критические замечания об их образе жизни и морских набегах, Шерард Осборн тоже старался подчеркнуть положительные стороны малайского характера, доходя до того, что сравнивал его в пользу малайцев с характером своих европейских товарищей по команде. Осборн замечал, что у малайцев «в шутках и остротах не было той грубости и непристойных выражений, к которым европейские моряки, к какой бы нации они ни принадлежали, несомненно прибегли бы»[229]. В другом месте Осборн даже давал понять, что главными причинами, побудившими мореходных малайцев обратиться к пиратству, были преследования и притеснения, которым они подвергались со стороны голландской и сиамской империй «в давние» времена и со стороны британцев — в недавнем прошлом[230].

Стереотипизация происходила и в обратном направлении, поскольку незападные народы смотрели на западных агентов пиратского империализма сквозь расовые и уничижительные призмы. Записывали они свои мнения нечасто — гораздо реже, чем их западные визави. Но когда записывали, то не без оснований указывали на то, как вели себя западные люди, и, что неудивительно, обвиняли их в самых разных преступлениях, включая пиратство. Как недавно заметил Амирелль, в 1860 году вьетнамский император Ты Дык обвинил французов в том, что они «пираты, равно бездарные и трусливые», а также называл их «собаками»[231]. К тому времени, когда Ты Дык выдвинул эти обвинения, вьетнамцы пережили несколько американских и французских нападений, начиная с середины 1840-х годов и включая недавнюю бомбардировку порта и города Дананг. В 1845 и 1847 годах морские отряды под командованием соответственно Джона Персиваля и Шарля Риго де Женуйи обстреливали их города, похищали некоторых мандаринов и убили множество людей — как военных, так и мирных жителей[232]. Ты Дыку также приходилось сталкиваться с многочисленными морскими набегами, исходившими из Китая и других частей Южно-Китайского моря и Юго-Восточной Азии, как недавно показала и подробно рассмотрела Нгуен Тхи Ми Хань[233].

Именно в Китае, после Первой опиумной войны, было зафиксировано больше всего мнений о западных людях — их оставили и китайские документы, и европейские свидетели, которым порой было трудно понять, какие термины китайцы выбирали, говоря о европейцах. Из этих терминов, пожалуй, наиболее важен для нашего разговора термин «варвары»: китайцы широко использовали его применительно к западным захватчикам в десятилетия после британского империалистического вторжения 1839 года.

В томе, где он воспроизвел различные оригинальные рассказы китайских очевидцев британского вторжения, Артур Уэйли привел целый ряд таких упоминаний западных варваров, а также другие отзывы, представлявшие западных людей в столь же нелестном свете. Один документ составил комиссар Линь Цзэсюй, китайский сановник, который был главным противником обосновавшихся в Кантоне британских наркобаронов Уильяма Джардина и Джеймса Мэтисона и сыграл центральную роль в событиях, приведших к началу Первой опиумной войны. Неудивительно, что сопротивление Линя незаконному ввозу опиума в Китай привело к тому, что британские наркобароны и правительственные агенты в равной мере поносили и очерняли его; они неизменно возлагали на него вину за начало военных действий в 1839 году. Линь очень критически относился к тому, как британцы вывозили опиум в Китай, и в одном из многих отрывков, осуждающих их действия, сравнивал их опиум с ядом и сетовал на «варварский дым», который теперь заполнял рынки его страны[234]. Линь также очень критически отзывался о привычке европейцев «вступать в брак с людьми одинаковой фамилии», что в его глазах было «поистине варварским обычаем»[235]. В другом отрывке он писал, что встреченные им в Макао европейцы похожи на «дьяволов», и упоминал также их темнокожих рабов, которых называл «черными дьяволами»[236].

Другой цитируемый Уэйли автор, поэт по имени Чжу Шиюнь, неоднократно использовал термин «черные дьяволы», рассказывая о насилии, которое в Чжэньцзяне чинили индийские солдаты, сопровождавшие британцев во время вторжения[237]. И Чжу Шиюнь, и другой автор, известный под именем Цао Шэн и переживший опустошение, причиненное британцами в Шанхае, описывали, как «варвары» грабили и насиловали, как им было угодно, во время оккупации, последовавшей за Первой опиумной войной[238].

Будучи плодовитым писателем, комиссар Линь оставил самые обширные критические замечания о британцах и их действиях до, во время и после Первой опиумной войны. Линь считал опиум ядом, а британских торговцев опиумом в Китае — людьми очень сомнительных нравственных качеств. Он обвинял таких, как Джардин и Мэтисон, в том, что они «соблазняют глупцов губить себя лишь ради извлечения прибыли», и пару раз даже задавался вопросом, не занимались ли они куда более зловещими делами[239]. Например, услышав о том, что британцы «покупают маленьких поросят» в Кантоне, он задавался вопросом, не был ли этот оборот всего лишь эвфемизмом, прикрывающим торговлю детьми, что, как он сетовал, было очень трудно подтвердить[240]. В другом случае Линь обсуждал, как перерабатывался британский опиум, подвергая сомнению слух о том, будто маковый сок, продававшийся в Китае, смешивался с человеческой кровью, и заключая, что на самом деле сок смешивался с менее зловещим ингредиентом, а именно с «трупами ворон»[241].

Эдвард Х. Кри, хирург Королевского флота, участвовавший в Первой опиумной войне и оставивший значительное количество акварелей, на которых запечатлены разрушения и смерть, вызванные британским вторжением в 1839 году, также писал в своем дневнике о том, как китайцы использовали слово «варвары», говоря о британцах. 14 января 1841 года, например, он пренебрежительно отозвался о китайских властях Нинбо, которые отправили его коммодору дерзкое послание, в котором называли британцев «английскими варварами, самыми низшими туземцами»[242]. Даже хваля китайцев за дружелюбие, Кри был вынужден записать, что некоторые из них решили остаться, а не бежать от войны, поскольку, по его словам, «они доверяли варварам»[243].

В конечном счете, хотя свидетельства и фрагментарны, можно утверждать, что вера западных людей в превосходство их цивилизации и религии, которая служила рациональным оправданием дипломатических и вооруженных кампаний подавления по всему миру, подвергалась сомнению и оспаривалась практически везде, где они пытались ее утвердить. В письме лорду Пальмерстону, отправленном в 1840 году, британский представитель при Блистательной Порте виконт Понсонби просил министра иностранных дел понять, что хотя турки, возможно, и считали британцев «стоящими выше в науках, искусствах и военном деле», они были «весьма далеки от мысли, что наша мудрость и наша нравственность выше их собственной»[244]. И как раз в то самое время, когда британский министр иностранных дел заставлял страны по всему миру принимать аболиционистскую политику, одновременно приказывая бомбить китайские города, чтобы в Китай и дальше шли наркотики, один из его собственных послов указывал ему на то, что представления британцев о себе не обязательно совпадали с тем, как их воспринимали другие.

Среди бумаг Джеймса Брука, хранящихся в Бодлианской библиотеке Оксфордского университета, есть недатированный прозаический текст под названием «Проклятие Бруку». Вероятно, написанный одним из современников Брука, он в нескольких строках развивает практически все главные аргументы, изложенные в этой главе. Он начинается словами: «В мире так много Джеймсов Бруков — так много людей, ищущих пиратские племена, чтобы подавить их… и дикие расы, чтобы цивилизовать их», что подчеркивает связь между имперскими амбициями Брука и тем, как он использовал подавление пиратства — реального или воображаемого — для достижения собственных целей[245]. Но этим дело не ограничивается. Вскоре автор упоминает «разбросанные деревушки с несколькими сотнями жителей, которые нужно превратить в благоустроенные города с двадцатипятитысячным населением» и «экспортных торговцев, которых нужно создать из ничего», подчеркивая роль, которую колониализм и торговля сыграли в этой трагедии[246]. Наконец, автор переходит к «насилию, которое надлежит искоренить законом, и язычеству, которое надлежит изгнать христианством», явно обращая внимание на роль европейских законов и христианства как действенных актеров второго плана в этой псевдоцивилизаторской саге[247].

Пиратские империи и их агенты видели в своих «цивилизаторских» усилиях предвестников мира, счастья и прогресса. Или, как недавно выразилась Лорен Бентон, «условный мир в будущем прочно и все больше связывался с утопическими видениями цивилизации»[248]. В действительности, даже когда их «цивилизаторские» действия предпринимались с благими намерениями, имперские агенты чаще всего несли страдания, изгнание, нищету и смерть тем амфибийным общинам, с которыми они вступали в контакт. От дегуманизации незападных народов, чтобы их можно было «цивилизовать», до бесчисленных смертей, вызванных армиями и флотами пиратского империализма, захватывавшими новые земли и моря, — такие идеи и связанные с ними практики пронизывали встречи западных и незападных народов на протяжении всего изучаемого здесь периода.

Похищение женщин и детей ради выкупа, бомбардировки приморского населения, уничтожение посевов и деревень и даже убежденность в том, что ассимиляция или истребление были единственными доступными путями для народов, которых они считали «дикарями», — все это были отличительные признаки дипломатического и вооруженного подавления морских набегов в этот период. Такая политика нередко оборачивалась самым настоящим пиратством. То, что империи неоднократно предпочитали подавлять пиратство пиратскими средствами, ставит вопрос о том, были ли западные империи действительно более цивилизованной стороной. Джон Гард, бывший каторжник, ставший капитаном корабля «Харриет», потерпевшего крушение у берегов Новой Зеландии в 1834 году, выразил такие пиратско-имперские взгляды, пожалуй, лучше всех, когда предложил: «Мушкетная пуля каждому новозеландцу [была] единственным способом цивилизовать их страну»[249].

УТРОМ 25 НОЯБРЯ 1835 года, после двухнедельного суда над командой испанской шхуны «Панда», Окружной суд Соединенных Штатов в Бостоне, штат Массачусетс, собрался в последний раз. Капитана и матросов «Панды» обвинили в нападении на американский бриг «Мексикан» вблизи Азорских островов в конце сентября 1832 года: они отняли у экипажа все, что имелось, и попытались потопить судно, следуя старой пословице «мертвые не говорят», которую нередко связывают с золотым веком пиратства. Суд над капитаном Педро Хибертом и его командой приковал к себе внимание американской публики и поразил ее воображение. Вскоре после процесса, еще до того, как вынесенные смертные приговоры были приведены в исполнение, вышло множество иллюстрированных статей и книг, обсуждавших подробности дела[250].

История шхуны «Панда» не была ни уникальной, ни даже редкой, как мы вскоре увидим. «Панда» участвовала в различных работорговых экспедициях под разными именами, как и ее капитан Хиберт[251]. После разграбления «Мексикана» «Панда» направилась к своей первоначальной цели — реке Назарет близ мыса Лопес, где команда должна была принять на борт нелегальный человеческий груз и вернуться на Кубу, рассчитывая на крупную прибыль. Однако непредвиденные и тяжелые проблемы со здоровьем заставили Хиберта привести шхуну к острову Принсипи, где ее заметил британский крейсер «Кёрлью», который в конце концов последовал за ней до реки Назарет, атаковал ее и захватил Хиберта, его второго помощника Бернардо де Сото и нескольких матросов[252].

^{_{Сцена суда над командой шхуны «Панда» в Бостоне: один из матросов «Мексикана» набрасывается в зале суда на одного из пиратов. The Pirates’ Own Book or Authentic Narratives of the Lives, Exploits, and Executions of the Most Celebrated Sea Robbers (Portland: Sanborn & Carter, 1844).}}

После трансатлантического плавания, занявшего более двух лет и приведшего их на Фернандо-По, остров Вознесения и в Англию, команда «Панды» была наконец экстрадирована в Соединенные Штаты в 1834 году, чтобы предстать перед судом за пиратство в открытом море. Несмотря на все собранные против них улики, включая показания непосредственных свидетелей, команда «Панды» получила общественную поддержку из Испании, Гаваны и даже из некоторых кругов на Восточном побережье Соединенных Штатов. Их защищал не кто иной, как Дэвид Ли Чайлд — аболиционист, который по трудно объяснимым причинам решил представлять их интересы. Многие видные общественные деятели выступили либо в их защиту, либо с сомнениями в обвинениях против них. Среди них было несколько сотен граждан Бостона и Уотертауна, которые направили письмо Эндрю Джексону с вопросом об уликах, представленных против испанцев[253]. Более того, после вынесения приговоров президент Джексон счел необходимым вмешаться. Он помиловал второго помощника Бернардо де Сото после того как встретился с его женой и получил множество писем от гаванских нелегальных работорговцев, ручавшихся за его добропорядочность[254].

На фоне того, как незападные, небелые морские народы без всяких разбирательств подвергались нападениям, выселению и резне, часто без права на справедливый суд, процесс против Хиберта и его товарищей показывает принципиально иной способ обращения с обвиняемыми в пиратстве по всему атлантическому миру. Хотя атлантическое пиратство изучено гораздо хуже, чем то же явление в предыдущие столетия, оно оставалось проблемой для всех государств, отправлявших корабли в море в первые десятилетия XIX века.

После переходного периода, занявшего большую часть 1820-х годов, каперская деятельность, связанная с войнами за независимость в Америке, уступила место различным формам морского разбоя, который вели бывшие каперы, от которых отказались их правительства и которые обратились к работорговле как к альтернативному занятию. Многие из них, по крайней мере какое-то время, действительно бороздили океан «в двойном качестве пирата и работорговца», как отмечал Александр Брайсон в 1847 году. Это не было особенно удивительным, поскольку оба занятия пересекались, были незаконными, а в некоторых случаях, благодаря двусторонним договорам и национальным законам, считались одним и тем же преступлением[255].

В Атлантике, а вероятно, и за ее пределами, морские набеги и работорговля часто пересекались и дополняли друг друга. Атлантические работорговцы часто прибегали к пиратству, включая набеги на своих коллег-работорговцев, а бывшие каперы начиная с 1820-х годов обращались к работорговле, продолжая и даже расширяя свои грабительские предприятия. На атлантическом и индоокеанском побережьях Африки местные правители совместно с западными работорговцами продолжали поставлять порабощенных мужчин, женщин и детей для отправки в такие отдаленные места, как Соединенные Штаты, Куба и Бразилия, одновременно потакая пиратским желаниям многих капитанов и экипажей судов, с которыми они вели дела. На американской стороне Атлантики власти в таких местах, как Нью-Йорк, Гавана и Рио-де-Жанейро, попустительствовали морским набегам как приемлемой экономической деятельности. По мере того как шли годы и работорговля все больше становилась синонимом пиратства, они продолжали поддерживать занятия работорговцев, мало заботясь о возможных последствиях своих действий.

Впоследствии западные правительства, участвовавшие в отмене работорговли, столкнулись с новой реальностью: работорговлю и морские набеги часто было трудно отделить друг от друга, что значительно затрудняло преследование судов работорговцев и их конфискацию по суду. Ведомые, а иногда и понуждаемые Британией, многие западные и незападные государства начали принимать меры, которые объединяли оба незаконных занятия, в конечном счете превращая их в одно.

Дело «Панды» показывает этот процесс слияния как с точки зрения работорговцев/пиратов, так и с точки зрения тех, кто занимался искоренением торговли людьми и морских набегов в Атлантике и за ее пределами. Чтобы развивать и расширять эту антипиратскую и антиработорговую политику, британцы начали неустанно добиваться, чтобы другие государства взяли на себя обязательства по этому двойному виду аболиционизма. По всему миру, но особенно в Атлантике, Британия либо дипломатическими средствами побуждала другие государства приравнять работорговлю к пиратству, либо навязывала такие представления через двусторонние договоры, которые часто подписывались в виду британских канонерок. В течение нескольких лет многие из тех, кого первоначально заставили проводить аболиционистские меры, действительно восприняли эти взгляды, а порой даже бросали вызов британскому господству в открытом море, сражаясь и с работорговцами, и с пиратами. Французы, например, сумели превзойти по численности британскую эскадру по борьбе с работорговлей после 1845 года, став на некоторое время главной военно-морской силой по борьбе с работорговлей в водах Западной Африки[256].

К тому времени, когда Британия навязала другим государствам свои первые договоры против пиратства и работорговли, и она (1815), и Соединенные Штаты (1820) уже приняли внутренние законы, осуждавшие работорговлю и приравнивавшие ее к пиратству. Цель этих законов была очевидна. Объявляя торговцев людьми пиратами, законодатели рассчитывали, что их можно будет судить по нормам, установленным правом народов, что на практике означало возможность приговаривать их к смертной казни без долгих проволочек. По вдохновленным Джеймсом Кентом словам судьи Верховного суда США Джозефа Стори, пираты были не чем иным, как «ордами нуждающихся авантюристов» и «врагами рода человеческого». Для Стори, судьи, который, по совпадению, председательствовал на суде над «Пандой» и который годы спустя вынес решение Верховного суда по знаменитому делу «Амистада», существовало только одно подходящее наказание за этот вид преступления — быть «наказанным смертью»[257]. Хотя, как мы вскоре увидим, эффективность мер, приравнивавших один вид этой незаконной морской деятельности к другому, вскоре была поставлена под сомнение, новые законы и договоры продолжали приниматься и подписываться, пока трансатлантическая работорговля окончательно не прекратилась в конце 1860-х годов.

Другие атлантические государства вслед за Британией и Соединенными Штатами принимали законы, запрещавшие работорговлю и содержавшие положения, приравнивавшие ее к пиратству. В 1824 году Хунта представителей провинции Буэнос-Айрес приняла новый закон, объявлявший «торговлю неграми на побережье Африки» пиратством, а в октябре 1842 года Конгресс Республики Чили постановил, что любой гражданин, так или иначе причастный к работорговле, подлежит «наказанию за пиратство», закрепленному в законе 18, главе 14, параграфе 72 свода законов республики[258]. Важнейший декрет, объявлявший работорговлю пиратским занятием, приняли португальцы в июле 1842 года, вскоре после того, как британский парламент отменил Акт Пальмерстона 1839 года и подписал с португальской короной двустороннее соглашение о действенном искоренении трансатлантической работорговли[259]. Пожалуй, самый примечательный из всех этих законов приняли бразильцы в 1850 году. Согласно так называемому закону Эузебиу ди Кейроша, любое участие бразильских подданных в работорговых операциях признавалось актом пиратства и подлежало соответствующему наказанию[260]. В результате за короткое время бразильские работорговцы начали сворачивать торговлю людьми из Африки[261].

Точно так же, как с начала 1820-х годов принимались местные и национальные законы, международные, часто двусторонние, договоры играли центральную роль в превращении работорговцев в пиратов, и не только в Атлантике, но и за ее пределами. Один из первых договоров, где была установлена связь между этими двумя противозаконными занятиями, Британия подписала в 1820 году с рядом правителей Персидского залива, вскоре после второй бомбардировки Рас-эль-Хаймы. Впрочем, в этом случае главной целью британцев было пресечь грабеж в заливе, который годами наносил ущерб их торговле с Индией. В статье 9 договора четко оговаривалось, что «перевозка рабов, мужчин, женщин или детей, с побережья Африки или откуда бы то ни было» впредь будет считаться «грабежом и пиратством»[262]. Таким образом, «дружественных арабов» отговаривали от любого участия в перевозке людей[263]. Этот договор, как и многие последовавшие за ним, устанавливал, что подавлять морские набеги и работорговлю, по сути, обязаны незападные правители. На практике такие соглашения давали британцам и другим западным имперским державам право по собственному усмотрению дипломатическими или военными средствами подавлять эти занятия на территориях своих контрагентов[264].

За Генеральным морским договором с арабскими племенами Персидского залива последовали многие другие; все они пытались приравнять работорговлю к пиратству в надежде, что угроза смертной казни для уличенных отпугнет работорговцев. Несколько государств согласились на такие статьи в двусторонних договорах, подписанных с Британией в этот период, включая Бразилию в 1826, Уругвай в 1839, Техас в 1840 и Мексику в 1841 году. Другие договоры, не содержавшие подобных уравнивающих формулировок, были составлены так, чтобы дать понять: пойманным работорговцам могут грозить новые суровые меры. Например, договор Уэбстера — Ашбертона, подписанный Соединенными Штатами и Британией в 1842 году, обещал, что обе державы будут сообща предавать правосудию лиц, замешанных в преступной деятельности, включая работорговлю и пиратство[265]. Договор, подписанный Британией и Францией в 1845 году, также прямо указывал, что трансатлантическая работорговля «обыкновенно ведется… в сопровождении пиратских действий», и обязывал флоты обеих держав пресекать эти бесчинства в соответствии с правом народов[266]. Еще два договора, подписанные в том же году имамом Маската с французами и британцами, содержали сходные намеки[267].

Можно утверждать, что попытки дипломатического подавления через договоры, объявлявшие работорговлю пиратством, в конечном счете увенчались успехом. Однако понадобились десятилетия, прежде чем они сколько-нибудь серьезно повлияли на трансатлантическую работорговлю и на паразитический морской разбой, ее сопровождавший. Во-первых, целый ряд государств — прежде всего американцы, а в значительной части этого периода и французы — отказывался признать взаимное с британцами право досмотра. В других случаях, прежде всего с испанцами, добавить к антиработорговым договорам, подписанным в 1817 и 1835 годах, статью, объявлявшую работорговлю пиратством, оказалось невозможно. Несмотря на давление британцев с конца 1810-х годов, требовавших приравнять оба занятия в законодательстве обеих стран, испанцы держались до 1860-х годов. Лишь в июле 1861 года губернатор Кубы генерал-капитан Франсиско Серрано обратился к испанскому правительству с просьбой объявить работорговлю формой пиратства и соответственно карать за участие в ней. Но даже тогда, несмотря на призыв Серрано, испанским кортесам понадобилось еще пять лет, чтобы в 1866 году принять Закон о пресечении и наказании работорговли, после того как министр иностранных дел Антонио Кановас дель Кастильо вынес его на обсуждение[268]. Хотя в тексте закона, как уточнил Хесус Санхурхо, слова «пиратство» не было, его формулировки, по существу, приравнивали оба занятия друг к другу и устанавливали одинаковое наказание для тех, кто занимался работорговлей или пиратством[269].

Томас Фауэлл Бакстон, в 1830-е годы, пожалуй, первый аболиционист Британии, хорошо понимал слабость любых законов и договоров, объявлявших работорговлю пиратством. В книге «Африканская работорговля и средство от нее», изданной в 1840 году, его пессимизм проявился вполне откровенно: «Боюсь, нет ни малейшей надежды побудить все народы согласиться на столь решительную меру, как заклеймить работорговлю именем пиратства»[270]. В этом размышлении Фауэлл Бакстон отчасти развивал мысль, высказанную Джеймсом Кентом в «Комментариях к американскому праву» в 1826 году. Для Кента, в то время одного из самых уважаемых в Соединенных Штатах знатоков правового корпуса, регулировавшего международные отношения, работорговля могла считаться пиратством лишь в том случае, если бы к ней так относились «на практике все цивилизованные государства или если бы ее сделала таковой всеобщая конвенция»[271].

Какое-то время Фауэлл Бакстон сомневался, что положение вообще изменится, даже если бы удалось выполнить столь трудные требования и добиться, чтобы все народы объявили работорговлю пиратством. Ему было очевидно: приравнивание работорговли к пиратству не помешало таким странам, как Бразилия и Соединенные Штаты, продолжать торговлю людьми и не ограничило их участия в ней; он отмечал, что угрозы судить работорговцев как пиратов перед их собственными судами оставались всего лишь угрозами. В Бразилии, указывал он, «ни один не пострадал по закону о пиратстве», а о Соединенных Штатах сокрушался: «Мне до сих пор не известно ни об одном смертном приговоре за восемнадцать лет, прошедших с принятия закона»[272].

Фауэлл Бакстон был далеко не единственным, кто видел изъяны в такого рода договоре. Коммандер Генри Джеймс Мэтсон, один из главных участников поимки Хиберта и его команды в 1833 году, который после более чем двух десятилетий участия в аболиционистских усилиях Королевского флота в Африке и Америке не понаслышке знал все уловки работорговцев по всему атлантическому миру, был с ним полностью согласен. В книге, опубликованной в 1848 году, Мэтсон признавал, что включение слова «пиратство» в договор, подписанный между Британией и Бразилией в 1826 году, «сильно напугало» бразильских работорговцев[273]. К несчастью, замечал он, «они быстро поняли, что это лишь чернила на бумаге», и в последующие годы их участие в торговле не только не прекратилось, но даже возросло[274]. Несмотря на эти недостатки, Мэтсон и в 1848 году считал, что «с бразильскими работорговцами следует поступать как с пиратами», поскольку такая мера рано или поздно приведет к прекращению их участия в работорговле[275].

Уильям Гор Узли, служивший британским консулом в Рио-де-Жанейро в разгар бразильской работорговли в 1830-е годы, также сокрушался, что договор 1826 года не возымел желаемого действия. В книге, опубликованной годы спустя, в 1850 году, Узли вспоминал разговор, в котором маркиз Барбасена, один из самых влиятельных членов двора бразильского императора, поделился с ним тем, что сам считал «простым способом разом покончить с этой торговлей»[276]. Получив такое предложение, Узли попросил подробностей. Барбасена не заставил себя упрашивать и пообещал, что «капитан, его помощники, суперкарго и команда на нок-реях» будут повешены на борту первого же взятого судна, которое даст им «вескую причину — будь то сопротивление, убийство ваших людей, выбрасывание африканцев за борт или что-либо в этом роде»[277]. Маркиз уверял Узли, что после этого перевозка порабощенных людей через Атлантику прекратится немедленно.

Приравнять работорговлю к пиратству, принимая национальные законы и подписывая международные договоры, оказалось непросто. Хотя в конечном счете эта стратегия помогла покончить с торговлей людьми в атлантическом мире, действенной она была лишь тогда, когда за законами и договорами следовали поступки. Например, в Бразилии применение закона Эузебиу ди Кейроша вынудило бразильских работорговцев либо переключиться на другие дела, либо перебраться в другие уголки Атлантики — в Гавану, Нью-Йорк или на африканское побережье, — где им удавалось заниматься своим ремеслом еще несколько лет[278].

В конце концов coup de grâce атлантической работорговли тоже был нанесен в североамериканском суде: еще одно громкое дело, дело Натаниэля Гордона, заставило работорговцев осознать, что закон 1820 года больше не был мертвой буквой[279]. Долгие годы считалось, что Соединенные Штаты не терпят трансатлантической работорговли, хотя они не мешали и своим, и чужим торговцам использовать американские порты как базу для своих экспедиций[280]. Более того, американские верфи до последних лет трансатлантической работорговли строили, нередко на заказ, специальные суда, оснащенные по последнему слову техники, для печально известных торговцев людьми[281]. Натаниэль Гордон был одним из множества спекулянтов, которые продолжали заниматься этой бесчеловечной торговлей даже тогда, когда все больше стран обязывались покончить с ней. Он участвовал в невольничьих рейсах и до того, как был схвачен и заключен в тюрьму в 1860 году, и вполне мог полагать, что в худшем случае ему грозит короткий тюремный срок за участие в этой торговле. Вместо этого Соединенные Штаты — впервые в своей истории — решили судить и осудить одного из своих граждан по тому самому закону 1820 года, который объявлял работорговлю пиратством[282].

Можно возразить, что Гордон был не первым работорговцем, осужденным американским судом. В конце концов, капитан и команда «Панды» изначально направлялись к берегам Африки за живым товаром. Но в делах, подобных делу «Панды», работорговцев судили не за торговлю людьми, а за настоящие разбойные действия против американских торговых судов. Испанских работорговцев со шхуны «Панда», как и работорговцев с «Амистада» несколькими годами позже, не обвиняли в участии в работорговле, хотя в обоих случаях судья Верховного суда Стори сурово критиковал их именно за это[283].

Эта история повторялась по всему атлантическому миру в те десятилетия. Даже оказав ожесточенное сопротивление патрулям, которые охотились за невольничьими судами, работорговцы отделывались легкими взысканиями; лишь в исключительных случаях, когда насилие было чрезмерным, им предъявляли обвинения в пиратстве. Но и тогда во всех известных делах, кроме дела Гордона, их отпускали, и они нередко вскоре снова оказывались на других невольничьих судах. Пиратские же действия были совсем другим делом, как показали процессы над моряками «Панды» в Соединенных Штатах, «Дефенсор де Педро» в Кадисе и Гибралтаре в конце 1820-х годов и «Фелисидади» и «Эко» в Эксетере в 1845 году.

Истории «Дефенсор де Педро» и «Панды» имели много общего. «Дефенсор де Педро», как и «Панда», был невольничьим судном, направлявшимся к берегам Африки, точнее в порт Уо, близ Аккры, на Золотом Берегу. Экипаж на нем подобрался поистине интернациональный, в том числе испанцы и французы, которые до лета 1825 года занимались каперством в Карибском море, пока прибытие американской Вест-Индской эскадры не положило конец большей части морских набегов в этих водах[284]. Во время стоянки в Уо, пока капитан и первый помощник находились на берегу, добывая живой груз, матросы подняли мятеж против остальных членов португалоязычной команды, крича «долой португальцев»[285].

Захватив судно, отступники с «Дефенсор де Педро» под командованием галисийского моряка Бенито де Сото напали на несколько торговых судов близ острова Вознесения и Азорских островов и потопили их, а также совершили множество убийств и изнасилований. Уцелевшие моряки с одного из разграбленных ими судов — британского фрегата «Морнинг Стар», шедшего с Цейлона в Англию с грузом кофе и корицы, — сумели вернуть контроль над кораблем и увести его в безопасное место. Оставшиеся в живых с «Морнинг Стар» разнесли весть о столкновении с «Дефенсор де Педро», заставив власти по обе стороны Атлантики насторожиться. Через несколько месяцев, после короткой стоянки в галисийском порту Эль-Ферроль, люди с «Дефенсор де Педро» выбросили судно на берег близ Кадиса и направились в город, надеясь, что известия об их деяниях туда еще не добрались[286].

Вскоре большинство матросов схватили, допросили и предали суду в Кадисе. Их капитан Бенито де Сото бежал в британский анклав Гибралтар, где его арестовали после того, как среди его вещей нашли несколько предметов с «Морнинг Стар»[287]. После уголовного процесса, потребовавшего значительного взаимодействия между испанскими и британскими властями в Кадисе, Мадриде, Гибралтаре и Лондоне, десять моряков с «Дефенсор де Педро» были повешены в Кадисе в декабре 1829 года[288]. Семь трупов расчленили, а их головы отсекли и выставили на кольях в публичных местах в назидание всем, кто мог бы пойти по их стопам[289]. Суд над Бенито де Сото в Гибралтаре завершился всего несколько дней спустя. Его повесили 25 января 1830 года, всего через месяц после товарищей по команде[290]. Подобно Педро Хиберту, Бенито де Сото обрел славу, попав едва ли не во все книги о пиратах, изданные после его смерти. Считается, что именно он вдохновил Хосе де Эспронседу на знаменитое стихотворение «Песня пирата», и даже сегодня его преступления продолжают интересовать историков пиратства[291].

Еще один случай того времени, когда работорговцев строго судили за пиратские действия, произошел с бразильскими судами «Фелисидади» и «Эко» в конце февраля 1845 года. Первое, без невольников на борту, но полностью готовое к трансатлантической работорговле, было захвачено британским кораблем «Уосп» в заливе Биафра при подготовке к невольничьему плаванию. Почти сразу после того, как призовой офицер лейтенант Роберт Стюпарт принял судно под командование, ему приказали пуститься в погоню за другим подозрительным кораблем — «Эко». Тот вскоре был захвачен, и на борту обнаружилось более четырехсот невольников — мужчин, женщин и детей. Поскольку ему пришлось разделить собственную команду и команды обоих невольничьих судов, Стюпарт решил остаться на борту «Эко». Он отправил мичмана Томаса Палмера отвести «Фелисидади» в Сьерра-Леоне, рассчитывая, что оба судна будут обвинены в причастности к трансатлантической работорговле[292].

Стюпарт и «Эко» добрались до Фритауна без особых трудностей, но работорговая команда, находившаяся под надзором Палмера на «Фелисидади», взбунтовалась, убив его и остальных британских матросов на борту. При попытке к бегству их заметил другой британский крейсер — бриг «Стар», захватил и доставил в Англию, где семеро из них были признаны виновными в пиратстве и приговорены к смерти судом, собравшимся в городе Эксетер в конце 1845 года[293]. Вскоре, однако, их приговоры пересмотрели и, к удивлению публики, отменили на основании утверждений, что испанцы были ошибочно осуждены «из-за отсутствия юрисдикции английского суда»[294]. Решение не было единогласным: судьи Джозеф Денман и Томас Платт не согласились с новым исходом. По мнению Денмана и Платта, британское судно, захватившее пиратов, действовало в соответствии с международными договорами, а потому первоначальный смертный приговор следовало оставить в силе[295].

То, что работорговцы с «Фелисидади» и «Эко» нашли способ избежать наказания, несмотря на бесспорные доказательства их пиратских действий, не было чем-то необычным. По мере того как целый ряд стран — в том числе Британия, Франция, Португалия, США, Бразилия и Испания — отправлял в Атлантику патрули для охоты на работорговцев, работорговцы все чаще прибегали к насилию, чтобы не даться в руки преследователей, и все же во всех известных случаях ареста они рано или поздно выходили на свободу. Столь милостивое обращение с атлантическими пиратами, по большей части белыми и западными, резко контрастирует с тем, как обходились с небелыми незападными народами, обвинявшимися в пиратстве в других местах в тот же период — время, когда западные империи расширяли свои территории и сферы влияния за пределы атлантического мира. Этот контраст становится еще очевиднее, если учесть в этих историях работорговлю и рабство, где бы в мире они ни фиксировались. С подписания первых международных договоров о праве досмотра, заключенных Британией с другими странами, такими как Нидерланды, Португалия и Испания, и до прекращения трансатлантической работорговли в середине 1860-х годов было зафиксировано множество подобных дел.

По сути, еще до того, как Британия добилась от других государств разрешения останавливать и досматривать их суда, британцы произвели целый ряд арестов, при которых экипажи оказывали ожесточенное вооруженное сопротивление, остававшееся безнаказанным. Работорговцы, прежде всего испанские и португальские, без конца жаловались на подобные попрания права народов и доходили до того, что объявляли эти нарушения настоящими актами пиратства. В письме, написанном в 1816 году, Хуан Хосе Сангронис, которому вскоре предстояло стать одним из главных атлантических работорговцев, действовавших из Гаваны, жаловался на действия британцев против его невольничьих кораблей и утверждал, что британцы, чтобы помешать испанцам заниматься в Африке «торговлей черными», готовы прибегнуть к любым «окольным средствам» и «кривым путям»[296]. Сангронис выражал недовольство письменно, но немало его товарищей по ремеслу отвечали на это с оружием в руках.

Среди них была шхуна «Аподака», которая более четырех часов сопротивлялась британскому военному кораблю к северу от реки Сестос, в 1815 году[297]. Точно так же в январе того же 1815 года шхуна «Ла-Роса» вступила с британским кораблем в пятнадцатиминутную перестрелку. Хотя команде «Ла-Росы» удалось увести судно в реку Галлинас, несколькими днями позже, когда на борту было уже 270 невольников-африканцев, корабли снова встретились, и на сей раз капитан был вынужден сдаться после перестрелки, длившейся более получаса[298]. Во всех этих случаях капитаны и команды возвращались в испанские владения, где затем возбуждали судебные иски против британцев. И только благодаря бумагам, порожденным этими тяжбами, мы сегодня и знаем обо всех этих происшествиях.

Как только Британии удалось заставить ряд государств, участвовавших в трансатлантической работорговле, согласиться на взаимное право остановки и досмотра, подобные дела стали встречаться чаще, а обвинения в пиратстве против работорговцев, оказывавших сопротивление, — выглядеть более обоснованными. Капитаны и команды невольничьих судов часто оказывали сопротивление, что нередко приводило к жертвам с обеих сторон, однако даже в самых кровавых случаях работорговцев редко предавали суду или осуждали. Главной причиной столь сдержанного подхода было прежде всего то, что, хотя эти договоры и давали право остановки и досмотра и позволяли отводить суда в смешанные комиссии, учрежденные по всей Атлантике, они не санкционировали уголовное преследование иностранных подданных[299]. Если в Средиземноморье, Персидском заливе, Юго-Восточной Азии или Южно-Китайском море тех, кого подозревали в морских набегах, либо без церемоний судили и осуждали, либо попросту истребляли, то в Атлантике их гражданские права соблюдались почти всегда, и потому с ними редко поступали подобным образом. Подробное сравнение того, как обходились с людьми, обвиненными в морских набегах, в Атлантике и в других частях света, показывает, что западные имперские державы избирали для таких дел разные подходы — подходы, которые, можно утверждать, опирались на теории о стандартах цивилизации и подпитывались расовыми и религиозными предрассудками.

Когда в 1846 году британский корабль «Уосп» — тот самый, что в 1845 году повстречал «Фелисидади» и «Эко», — с небольшим промежутком попытался остановить и досмотреть два бразильских невольничьих корабля, их команды оказали решительное сопротивление[300]. Оба этих судна — бриг «Гальго» и шхуна «Гайо» — были задержаны на пути к берегам Африки: первое — из Салвадор-да-Баия, вторая — из Рио-де-Жанейро[301]. Несмотря на то что в ходе сопротивления команды обоих судов совместно ранили десять британских моряков, в конечном счете их отпустили, после того как между капитаном «Уоспа», властями на острове Святой Елены, куда суда отвели для судебного разбирательства, и британским правительством в Лондоне состоялся обмен несколькими письмами и заключениями.

По прибытии на остров Святой Елены в апреле 1846 года команды обоих судов были взяты под стражу, а в июне предстали перед судом[302]. Джон Н. Фирмин, королевский адвокат в столице острова Джеймстауне, строго следовал процедуре, чтобы добиться осуждения за «пиратство и уголовное преступление» тех, кто открыл огонь и ранил нескольких матросов Королевского военно-морского флота во время двух боев в открытом море[303]. Хотя моряков осудили, несколькими днями позже Диогу Игнасиу Тавариш, капитан бразильского корвета «Бертиога», от имени владельца «Гальго» оспорил приговор[304]. В результате материалы дела были отправлены в Лондон, где королевский адвокат Джон Додсон постановил, что моряков осудили ошибочно. Додсон не считал, что «стрельба по британским подданным и их убийство при обстоятельствах, изложенных в этом деле, могли бы быть сочтены пиратством по общему праву народов»[305].

В обоснование своего решения Додсон сослался на дело моряков с «Фелисидади», которые, будучи осуждены годом ранее британским судом в Эксетере, были отпущены из-за сходных юрисдикционных проблем. Так же как и в случае с «Фелисидади», Додсон заключил, что, хотя команды «Гальго» и «Гайо» были судимы и осуждены за «пиратские действия», их оправдание было уместно, «поскольку они являются иностранцами и не подлежат британскому праву»[306]. Улики, указывавшие на насильственные пиратские действия, были неопровержимы и в случае «Фелисидади», и в случаях «Гальго» и «Гайо», однако приговоры отменялись, поскольку права испанских и бразильских подданных охранялись и уважались по праву народов — привилегия, которой большинство «пиратов» за пределами Атлантики почти никогда не получали.

Во многих других случаях, как, например, с «Принсипе де Гине» в 1826 году, захваченным британским кораблем «Мейдстон» после ожесточенного сопротивления, стоившего жизни по меньшей мере пятнадцати порабощенным африканцам, исход был схожим[307]. Другое испанское судно, «Формидабле», оказало «энергичное сопротивление», в результате чего погибли трое британских моряков в 1834 году[308]. Хотя команда «Формидабле» предстала перед судом во Фритауне, несколько месяцев спустя все были освобождены[309]. Затем были случаи с «Мидасом», захваченным британским кораблем «Манки» во Флоридском проливе, к северу от Гаваны, в 1829 году, и с «Патачо Вейга», задержанным британским кораблем «Циклоп» у побережья Анголы в 1850 году[310]. В каждом из этих случаев сопротивление со смертельным исходом не приводило к судебным разбирательствам или обвинительным приговорам, и капитанов с командами освобождали после непродолжительного заключения. Даже в случае с «Арроганте», судном, захваченным британским кораблем «Снейк» к западу от острова Куба в 1837 году после сопротивления и попытки бегства, и в отношении которого африканцы выдвинули против моряков многочисленные обвинения в жестокости, включая обвинение в каннибализме, команда не понесла никаких последствий[311]. Капитан, команда и пассажиры «Арроганте», включая печально известного работорговца Педро Бланко, были освобождены при первой же возможности, когда «Снейк» и «Арроганте» ненадолго остановились в бухте Хагуа на юге Кубы, следуя соответственно в Кингстон и Фритаун[312].

Не только британцы позволяли работорговцам, занимавшимся пиратскими действиями, уходить от ответственности. Французы, например, сталкивались с теми же ограничениями. Случай Дени де Тробриана, бывшего французского морского офицера, ставшего работорговцем и пиратом, показывает, сколько разочарований испытывали французские офицеры по обе стороны Атлантики, пытавшиеся привлечь Тробриана к суду и добиться обвинительного приговора во второй половине 1820-х годов. Тробриан, происходивший из прославленной семьи морских офицеров, покинул французский флот еще до 1825 года, когда его наняли спекулянты работорговлей на карибском острове Сент-Томас капитаном невольничьего судна «Зет». Инструкции, полученные им в мае того же года, позволяют предположить, что он, возможно, участвовал в предыдущих рейсах за рабами, поскольку грузополучатель судна оставил большинство деталей плавания на его усмотрение[313]. В итоге их предприятие по торговле людьми закончилось захватом и разбирательством в англо-голландском суде смешанной комиссии в Сьерра-Леоне, куда судно было доставлено после того, как его застали под голландским флагом. Однако Тробриан не стал дожидаться исхода; он отправился в Соединенные Штаты на первом же подвернувшемся судне[314].

Два года спустя, в 1827 году, Тробриан оказался в ожидании суда на острове Горе после того, как был захвачен французским фрегатом «Ла Флор» во время очередного плавания за рабами к побережью Африки. На этот раз местный суд также конфисковал его судно, и, как говорили, он был наказан за то, что его сочли «негриером» (работорговцем)[315]. Несмотря на обвинительный приговор, Тробриан сумел выйти на свободу и в 1829 году прибыл в город Матансас, командуя французским невольничьим судном, но снова под голландским флагом. Луи де Маньян, временный французский консульский агент в Матансасе, должным образом зафиксировал его прибытие на судне «Ле Мартен». В письме французскому консулу в Гаване, маркизу де Вен де Пейсаку, де Маньян сообщал не только о его участии в очередном плавании за рабами, но и о его причастности к акту пиратства у африканского побережья. По словам де Маньяна, Тробриан обратился за помощью к нескольким британским офицерам, когда часть его команды взбунтовалась против него, но, как только понял, что британцы заметили, что его судно предназначено для перевозки порабощенных африканцев через Атлантику, он вернул себе командование бригом, посадил британских офицеров в шлюпку и направился в Сантьяго-де-Кубу, где высадил свой человеческий груз[316].

Под давлением де Маньяна Вен де Пейсак попытался добиться ареста Тробриана по обвинению в использовании иностранного флага во время незаконного плавания за рабами, но его обращения к кубинскому губернатору, генерал-капитану Франсиско Дионисио Вивесу, остались без ответа, и Тробриану в очередной раз удалось бежать[317]. Годы спустя, в 1836 году, Тробриан опубликовал короткие мемуары о своей жизни работорговца. В них он описал, как отбивался от другого корабля — возможно, британского военного корабля, — команда которого попыталась взять судно Тробриана на абордаж, чтобы помешать ему завершить плавание за рабами через Атлантику[318].

Пожалуй, самым показательным примером того, как работорговцы могли прибегать к пиратству, не сталкиваясь с серьезными последствиями, служат взаимосвязанные истории испанских невольничьих судов «Велос Пасагера» и «Дестемида». В период с 1828 по 1830 год оба судна участвовали в значительных морских набегах у африканского побережья: первое оказало сопротивление захвату, а второе напало на британскую шхуну. В обоих случаях капитаны и команды избежали осуждения, несмотря на попытки британцев преследовать и наказать их.

«Велос Пасагера» был захвачен после ожесточенного сопротивления британскому кораблю «Примроуз» в начале сентября 1830 года. Морское столкновение обернулось для британцев тремя убитыми и тринадцатью ранеными моряками, а на «Велос Пасагера» — сорока тремя убитыми, двадцатью ранеными и шестью пропавшими без вести, вероятно, упавшими за борт; капитан Хосе Антонио де ла Вега потерял в бою одну руку[319]. Это столкновение в то время широко считалось одной из самых примечательных встреч между работорговцами и британским кораблем, особенно из-за многочисленных потерь, включая убитых, среди британского экипажа. Тем не менее после боя большинство участвовавших в нем моряков «вскоре после захвата снабдили лодкой и провизией и отправили к ближайшей земле, которой они могли достичь»[320]. Остальных членов команды, включая капитана, отправили сначала в Сьерра-Леоне, а затем в Англию, чтобы судить за пиратство[321]. Как и в рассмотренных выше случаях, британцы вскоре обнаружили, что по существующим законам они бессильны привлечь их к ответственности[322]. Этих людей отправили в Испанию в надежде, что их будут судить за содеянное. Однако в действительности все они, судя по всему, очень скоро вышли на свободу. Капитан Хосе Антонио де ла Вега, как сообщалось, командовал другим испанским невольничьим судном — «Каталана» — во время плавания в Африку в 1832 году, а четыре года спустя, в 1836 году, он снова возглавлял очередную экспедицию за рабами, на этот раз как шкипер «Льобрегата»[323].

«Дестемида», известная также как «Деспехадо», была еще одним тяжеловооруженным судном, тесно связанным с «Велос Пасагера»[324]. Между 1828 и 1830 годами некоторые моряки переходили с судна на судно, дожидаясь погрузки порабощенных африканцев в Уиде. Это судно вышло из Барселоны летом 1828 года под командованием Антонио Константи, зашло в Гибралтар за припасами, но было вынуждено спасаться бегством, когда британские власти, не веря своим глазам, обнаружили, что судно снаряжается для работоргового рейса у них под носом[325]. В последующие месяцы «Дестемида», или «Деспехадо», заходила в некоторые печально известные невольничьи фактории на побережье Западной Африки, такие как Галлинас и Литл-Басса, прежде чем наконец прибыть к заранее намеченному месту назначения, Уиде, 6 декабря[326].

Более года спустя, в марте 1830 года, когда Константи обедал на борту другого невольничьего судна, а его первый помощник Хосе де Вилардага оправлялся от приступа лихорадки на «Велос Пасагера», «Дестемида», как говорили, исчезла с рейда Уиды вместе с одним из близких партнеров Константи, Раймундо де Аррибасом[327]. Хотя Константи всячески старался огласить кражу судна, все улики указывают на хитроумный внутренний сговор, в котором и он, и Аррибас, и, вероятно, Вилардага действовали сообща, чтобы похитить судно у его каталонских владельцев. Мало того что Константи подозрительно передал все свои навигационные карты и документы Аррибасу прямо перед тем, как оба они и судно исчезли, но около месяца спустя печально известный работорговец Франсиско Феликс де Соуза написал Аррибасу о грузе из пятидесяти слоновьих бивней (явный эвфемизм для порабощенных африканцев), который тот должен был доставить в Салвадор-да-Баия[328].

Всего через несколько дней после исчезновения «Деспехадо», или «Дестемида», объявилась снова, на этот раз атаковав британскую шхуну «Святая Елена», которая шла вдоль побережья Западной Африки, направляясь с острова Святой Елены в Сьерра-Леоне. Из двадцати членов экипажа «Святой Елены» только семеро пережили то, что они описали как жестокое нападение. Капитана и врача связали друг с другом и выбросили за борт, а остальные погибшие были либо убиты, когда сопротивлялись, либо также брошены в море[329]. Проследив бумажный след, оставленный Аррибасом, можно утверждать, что несколько месяцев спустя судно направилось в Салвадор-да-Баия с грузом пятидесяти порабощенных африканцев (тех, кого ранее называли «слоновьими бивнями»), предоставленных Франсиско Феликсом де Соузой. В пути судно заметили, пустились за ним в погоню; британский крейсер «Друид» захватил его, и затем оно было доставлено на рассмотрение в смешанную комиссию Рио-де-Жанейро. Там после процесса, завершившегося только в январе 1831 года, судно было конфисковано за участие в незаконной торговле людьми, а пятьдесят африканцев были освобождены[330].

Несмотря на значительное количество улик против Аррибаса, Вилардаги и Константи, каждый из которых играл важную роль и как работорговец, и как пират, никто из них не был осужден за свои действия. Вскоре после конфискации судна в 1831 году Аррибас вернулся в Гавану, где принял командование еще одним невольничьим судном, бригом «Сафиро»[331]. Хосе де Вилардага также продолжил заниматься работорговлей: в 1834 году он был захвачен британским кораблем «Диспатч» при перевозке 290 африканцев на шхуне «Роза» и доставлен в Гавану, где судно было конфисковано за участие в работорговле[332]. Константи, со своей стороны, все еще торговал порабощенными африканцами в 1834 году, когда, по сообщениям, прибыл в Салвадор-да-Баия с Золотого Берега на португальском судне «Фортуна» в балласте — еще один распространенный эвфемизм, намекавший на то, что человеческий груз судна был выгружен где-то в другом месте на побережье до захода в порт[333].

В то время как британцы, французы и в меньшей степени американцы и португальцы по крайней мере пытались пресечь широкомасштабную торговлю людьми, которая велась тогда через Атлантику, бразильцы и испанцы на деле допускали подобные занятия и покровительствовали им. Американский консул в Гаване в конце 1830-х годов Николас П. Трист, которого самого не раз обвиняли в укрывательстве работорговцев, заметил, что кубинская работорговля велась «с благословения самих властей»[334]. Несколько дней спустя в письме о том, как гаванские работорговцы восприняли весть о бостонском суде над Хибертом и его командой, он сообщал, что, по его сведениям, владелец «Панды» был расстроен не столько самим актом пиратства, сколько финансовыми последствиями захвата и потери шхуны. Трист также заметил, что, «если бы рейс оказался удачным, пиратство только прибавило бы ему славы», и что это было «еще одной причиной не давать этим негодяям повода верить, что они могут безнаказанно приправлять свое основное занятие — работорговлю — несколькими актами пиратства для остроты»[335].

Трист ничуть не преувеличивал. Раз за разом кубинские власти попустительствовали работорговцам и даже поощряли их, включая тех, кого обвиняли в пиратстве. Некоторые, такие как Хуан Хосе Сангронис и компания «Бланко и Карвальо», были известными покровителями пиратских действий. Сангрониса в 1831 году Уильям Шарп Маклей, один из судей Гаванской смешанной комиссии, обвинил в «связях с пиратами»[336]. А в апреле 1835 года консул Трист связал его инициалы с делом «Панды», что наводило на мысль, что он, возможно, и был настоящим владельцем судна[337]. Суда, принадлежавшие Педро Бланко и Лино Карвальо, также считались регулярно участвовавшими в пиратских действиях на море. По крайней мере однажды другой работорговый дом, «Карвальо и Бастос» из Рио-де-Жанейро, обвинил их судно «Эскорпион» в том, что оно напало на принадлежавший ему барк «Роза» и жестоко его разграбило[338]. Во всех этих случаях, без исключения, кубинские власти смотрели сквозь пальцы или вставали на сторону тех, кто был вовлечен в незаконную деятельность.

Надзор был столь слаб в таких местах, как Куба и Бразилия, что, когда в их гаванях происходили пиратские действия, власти почти ничего не делали для защиты тех, на кого они были направлены. Когда выяснилось, что печально известный британский работорговец Эдвард Джуссифф находится на борту «Пресьозы», невольничьего судна, доставленного в Гаванский суд смешанной комиссии в 1836 году британским кораблем «Пинчер», тамошнее сообщество работорговцев задумало план, как вытащить его с судна, где он содержался под стражей. В письме лорду Пальмерстону, написанном в конце июля, Эдвард Шенли, судья англо-испанского суда смешанной комиссии, назвал сообщество работорговцев «скопищем самых черных клятвопреступников», собравшимся «с ведома и при содействии некоторых лиц, слывущих в городе людьми самой высокой респектабельности»[339].

Когда им не удалось добиться официального освобождения, предоставив губернатору острова поддельные бумаги, сообщество работорговцев, по словам Шенли, собралось при поддержке городского Морского департамента и приготовилось напасть на судно и освободить своего товарища. Видя, что опасность быстро нарастает, Шенли в одиннадцать часов вечера отправил короткую записку лейтенанту Джорджу Бингу, приказывая ему немедленно отправиться на Ямайку и сделать все возможное, чтобы не выдать пленника, «если только для его захвата не будут брошены такие силы, что, по вашему суждению британского офицера, сопротивляться им значило бы бесполезно жертвовать жизнями»[340].

В бразильских портах, где сообщества работорговцев также жили вольготно под равнодушными взглядами местных властей, подобные события происходили в этот период снова и снова. В 1840 году судья британского суда смешанной комиссии в Рио-де-Жанейро Джордж Джексон писал в Лондон, излагая свое мнение о том, как часто случаются подобные события и к чему они ведут. По словам Джексона, «побеги заключенных» и «похищение негров, имевшие место в нескольких случаях с призами, доставленными в этот порт британскими крейсерами», случались слишком часто[341]. Нападения на блокшив «Нова Пиедаде» и на «Дилиженте», о которых писали Беатрис Мамигонян и Дженнифер Нельсон, подтверждают мнение Джексона[342].

Вероятно, наиболее изученный случай такого рода произошел в конце апреля 1848 года в Салвадоре-да-Баия, вскоре после того, как британский корабль «Грешен» захватил бразильское судно «Бела Микелина», возвращавшееся в Баию с более чем пятью сотнями порабощенных мужчин, женщин и детей на борту. Офицер, назначенный командовать призом, лейтенант Т. Дж. Д’Агилар, был вынужден остановиться для пополнения запасов в Салвадоре, прежде чем продолжить путь вдоль побережья в Рио-де-Жанейро, где дело судна должен был рассмотреть англо-бразильский суд смешанной комиссии. То, что должно было стать короткой остановкой, быстро обернулось сражением: Д’Агилару и его людям пришлось отражать нападение, организованное местными работорговцами, пытавшимися отбить судно и порабощенных африканцев[343]. Вскоре, возможно, произошла вторая атака, хотя свидетельства противоречивы. Ясно одно: прежде чем «Бела Микелина» несколько дней спустя наконец покинула гавань залива Всех Святых в сопровождении «Грешена», ее экипаж и захватчики столкнулись с неоднократными угрозами и прямыми случаями «насилия и пиратства», как британский вице-консул в Салвадоре Эдвард Портер называл попытки нападения на судно[344].

Два похожих инцидента произошли в 1850 году к югу от Рио-де-Жанейро. Первый касался группы матросов с британского корабля «Райфлмен», которые в конце июня были вынуждены высадиться близ Сантуса, в штате Сан-Паулу, терпя бедствие из-за непогоды. Вскоре после высадки они подверглись нападению «большого числа вооруженных людей, которые открыли по ним огонь»; по меньшей мере один матрос был убит, остальным пришлось вернуться в лодку и бежать[345]. Второй инцидент был еще более примечательным и дерзким и произошел менее чем через неделю, 1 июля. Когда британский корабль «Корморан» буксировал три судна, признанных полностью оснащенными для работорговли, из реки Парагуана, работорговцы, пострадавшие от этой конфискации, вероятно при поддержке местного населения, начали обстреливать корабль из близлежащего форта. Нападение не имело серьезных последствий для «Корморана», но командир корабля Герберт Шомберг был вынужден сжечь два захваченных судна, отойдя за пределы досягаемости орудий форта[346].

В Атлантике в середине XIX века западные империалистические державы не охотились на пиратов так, как преследовали их в других частях света. Этот необычный подход, пожалуй, — одно из главных различий, которые можно наблюдать при сравнении схем подавления морских набегов в этот период по всему миру. Большинство столкновений, зафиксированных в водах Атлантики, говорит о политике сдерживания, которая позволяла задержанным уйти от ответственности, даже если право народов, законы их собственных стран и международные договоры однозначно признавали их пиратами.

Хотя подход к пиратам был иным, политика и практика патрулирования в атлантическом мире, как и в других регионах, служили имперским интересам. Просто здесь империи воздерживались от пиратско-имперских методов, когда преследовали и подавляли пиратов — в основном белых христиан. Приравнивание работорговли к пиратству позволило западным имперским державам использовать аболиционизм как черный ход для имперских изысканий и экспансии, захвата земель, а также экспроприации и эксплуатации природных ресурсов. Яркий пример такого рода пиратского империализма относится к 1851 году, когда британский флот под предлогом отмены работорговли, которую практиковал местный правитель Косоко, отказавшийся повиноваться или даже вести переговоры с британцами, подверг бомбардировке и оккупировал Лагос[347]. Хотя главной причиной этого акта открытой войны было принуждение к отмене работорговли в этом атлантическом порту, стоит отметить, что британцы также оправдывали свои действия как «долг перед цивилизованными нациями» и как «защиту права народов». Более того, чтобы подкрепить свой цивилизаторский и правовой довод, они утверждали, что были вынуждены так поступить, поскольку Лагос был не чем иным, как «гнездом пиратства»[348]. В течение десяти лет после этой, как можно было бы счесть, прогрессивной акции британцы выкроили для себя богатую колонию, которую продолжали расширять в последующие десятилетия, захватывая земли других народов силой и используя аболиционизм как оправдание для захвата и колонизации новых территорий[349].

Едва ли можно сомневаться, что, подавляя работорговлю и пиратство у африканского побережья, европейские и американские крейсеры вели серьезные изыскания и протоколониальную деятельность, высматривая потенциальные места для колониальных поселений и навязывая местным правителям все новые договоры, которые в конечном итоге давали им возможности, необходимые для оккупации и колонизации этих земель. Прикрываясь патрулированием против работорговли, британцы то и дело навязывали свою власть народам африканского побережья[350]. Бомбардировка Лагоса и вторжение в него отнюдь не были единичным случаем. Один из кораблей, возглавлявших эту атаку, «Тизер», двумя годами позже бомбардировал город Медина близ Сьерра-Леоне[351]. Другой вопиющий пример такого пиратского империализма относится к 1823 году, на два десятилетия раньше: в начале Первой англо-асантийской войны город Секонди обстреляли два патрульных корабля, боровшихся с работорговлей, — «Бэнн» и «Оуэн Глендоуэр»[352]. В конце 1820-х и начале 1830-х годов британский аболиционизм также служил прикрытием для неудачной попытки отобрать — либо посредством денежной сделки, либо силой — остров Фернандо-По у испанской короны[353].

Французы тоже пользовались своими операциями против работорговли и пиратства вдоль африканского побережья для разведки и оккупации новых территорий, особенно после того, как в 1840-е годы увеличили число кораблей, занятых этим делом. Например, в 1845 году командир брига «Ла Зебр» Жером Феликс де Монлеон получил секретные инструкции обследовать участок побережья между Кашеу и Сеабаром. По итогам этого задания был составлен подробный отчет о регионе, проливавший свет не только на работорговлю там, но и на наиболее удобные места для основания новых колоний[354]. Его соотечественник Огюст Боден, очевидно, также получивший аналогичное задание, с беспокойством сообщал из Горе более чем месяц спустя, что британцы обосновались в Бадагри, близ Уиды, и планировали вновь занять свой форт там[355]. Годом ранее Боден составил, возможно, самый подробный отчет о потенциальных местах для новых французских колоний на африканском побережье. В этом исчерпывающем разведывательном отчете он обсуждал возможности многочисленных пунктов, включая такие, как Уида, Дагомея и Габон, которые несколько десятилетий спустя французы в конце концов заняли и превратили в колонии. В отчете даже был раздел «Колонизация», в котором Боден давал советы о наилучших способах воспользоваться присутствием в Африке эскадры по борьбе с работорговлей для дальнейшего продвижения французского колониализма в регионе[356].

Американцы и португальцы также извлекали выгоду из своих патрулей против работорговли в этом регионе. Американцы, например, зарились на Фернандо-По не меньше британцев, и по мере расширения либерийской колонии в 1820-х годах они предлагали вооруженную поддержку против местного населения, именовавшегося «враждебными туземцами», которое выступало против новых поселенцев[357]. Португальцы, со своей стороны, использовали канонерские лодки, предназначенные для преследования работорговцев, чтобы укрепить свои колониальные владения вдоль ангольского побережья, обстреливая многочисленные тамошние поселения, которые они часто обвиняли в участии в работорговле[358]. Из этих примеров, как и из многих других, рассматриваемых в других местах этой книги, ясно, что, хотя борьба за отмену работорговли действительно во многом помогла покончить с торговлей людьми в Атлантике, они также служили прикрытием для множества протоколониальных предприятий.

За пределами атлантических вод аболиционизмом также часто пользовались и злоупотребляли, чтобы оправдать самые разные проявления гидрархического империализма, включая подавление амфибийных общин, обвинявшихся в пиратстве. Дело усугублялось лицемерием тех самых империалистических держав, которые вели эту борьбу. Испанцы, голландцы, португальцы и французы — все боролись с обращением в рабство за пределами Атлантики, продолжая в то же время, в разной степени, допускать существование рабства как института в своих атлантических колониях. Французы, например, отменили рабство лишь с провозглашением Второй республики в 1848 году, тогда как голландцы (1863), американцы (1865), португальцы (1869) и испанцы (1886) покончили с этим отжившим институтом еще позже. Что касается американцев, португальцев и испанцев, все они продолжали активно участвовать в трансатлантической работорговле вплоть до ее окончательной отмены в конце 1860-х годов.

Можно утверждать, что даже британцы, которые в этот период проявляли непреклонную приверженность отмене работорговли и рабства в Атлантике, иногда закрывали глаза на практику и того и другого в таких местах, как Сиам в середине 1820-х годов и Стрейтс-Сетлментс вплоть до середины 1840-х годов, одновременно добиваясь своих стратегических имперских целей в регионе[359]. Дневники капитана Генри Бёрни, относящиеся к его пребыванию в Сиаме в середине 1820-х годов, когда он вел переговоры с сиамским королем Рамой III, почти не оставляют сомнений в том, в какой степени торговля людьми и порабощение практиковались в королевстве. В частности, Бёрни неоднократно упоминал в своей переписке с Калькуттой и Лондоном, как сиамцы вывозили тысячи мужчин, женщин и детей с завоеванных ими территорий, среди которых были Бирма, Кедах и Патани. Пока шли переговоры о новом договоре между Британией и Сиамом, главным побочным делом Бёрни было уговаривать и запугивать сиамских чиновников, чтобы добиться освобождения сотен бирманских пленников[360]. Среди примечаний к первому тому его дневников есть одно убийственное, обвиняющее «короля, Ванг-на и почти каждого сиамского министра» в том, что они удерживали у себя тысячи порабощенных малайцев, захваченных после покорения Кедаха[361]. Прежде чем завершить свой абзац, Бёрни позаботился о том, чтобы двойные стандарты Британии в этой ситуации не остались незамеченными для будущих читателей: он указал, что «нет сомнений, что эти завоевания никогда не были бы разрешены, если бы сиамский двор был уверен, что британское правительство вмешается»[362].

Вряд ли можно сомневаться, что даже после протестов Бёрни сиамцы продолжали в больших масштабах угонять людей в рабство с оккупированных территорий. В мае 1826 года Бёрни писал министрам Рамы III, осуждая увод в плен более тысячи пегуанцев «из округов Матабана»[363]. Всего пару лет спустя Джон Кроуферд, который также представлял Британию при дворе сиамского короля, описал в книге, изданной в Лондоне, как сиамцы всегда «без разбора уводили в плен» «безоружных мужчин, женщин и детей» из любой страны, на которую нападали[364]. Более того, Кроуферд писал, что «захват этих несчастных, по-видимому, и был главной целью периодических вторжений, которые совершаются на вражескую территорию»[365].

Бездействие или, что хуже, поддержка, оказанная британцами Сиаму в годы после Первой англо-бирманской войны (1824–1826), свидетельствуют о гораздо более сомнительной приверженности британцев делу отмены работорговли в этом регионе[366]. Стремление закрепить территориальные приобретения, полученные в результате войны, побудило британцев заключить с Сиамом союз, в итоге оформленный так называемым договором Бёрни 1826 года, который гарантировал британцам владение Пинангом, но приносил в жертву сиамцам Кедах, Перлис, Келантан, Тренгану и Патани. Хотя переговоры в Бангкоке вел капитан Бёрни, сиамскую работорговлю молча одобряли по инструкциям из Калькутты и особенно из Лондона, который в то время был эпицентром крестового похода против трансатлантической работорговли. Когда малайские вожди Тунку Кудин и Тунку Мохамед Саад взялись за оружие против сиамцев соответственно в 1831 и 1838 годах, британцы, не колеблясь, выполнили свои обязательства перед сиамцами, оказав им полную поддержку в подавлении малайских восстаний, хотя понимали, что такая поддержка почти наверняка приведет к гибели, порабощению и торговле людьми еще большего числа малайцев, что и происходило после каждого поражения малайцев.

Неудивительно, что некоторые участники этих событий, такие как Бёрни и Осборн, резко критиковали британские решения и действия. Сам Бёрни не только пытался освободить как можно больше порабощенных, но и часто в своих дневниках ставил под сомнение решения британских властей и был явным противником того, чтобы пожертвовать Кедахом в 1826 году[367]. Осборн, активно участвовавший в британской блокаде Кедаха, которая привела к повторной оккупации этой территории сиамцами в 1838 году, критиковал британские усилия по обузданию работорговли в регионе, которая, хотя и велась в меньших масштабах, чем в Атлантике, все же несла с собой «все ужасы среднего перехода»[368]. Осборн также ставил под сомнение бездействие в отношении невольничьих рынков возле перечных плантаций Суматры, где продавали многих из захваченных, и в отношении голландских плантаторов на Борнео, которые всегда были готовы «забрать рабов из рук малайского ловца рабов и замучить их работой до смерти на плантациях и в золотых или сурьмяных рудниках этих стран»[369].

В превосходной статье, опубликованной несколько лет назад, Шона Херцог показала, как британские губернаторы и офицеры в Стрейтс-Сетлментс в 1830-е, 1840-е и 1850-е годы не только не пресекали известную им работорговлю, но и молчаливо ее допускали. Херцог отметила, что первый губернатор Стрейтс-Сетлментс Роберт Фуллертон, критически относившийся к работорговле в регионе, так и не пресек ее, поскольку считал ее «альтернативной эмиграционной политикой», которая могла бы помочь решить проблему гендерного дисбаланса в колонии[370]. По словам Херцог, «хотя нет явных доказательств того, что официальные лица сознательно способствовали незаконной торговле женщинами и девочками в своих поселениях с преобладающим мужским населением, очевидно, что они были готовы „закрывать на это глаза“, чтобы обеспечить мир и стабильность колонии»[371].

Двойные стандарты британцев в проведении аболиционистской политики в Атлантике и за ее пределами порождали проблемы и вызывали многочисленные разногласия между политиками, торговцами и теми, кто отвечал за подавление работорговли и пиратской деятельности. «Спасение» пленников или порабощенных из рук работорговцев/пиратов становилось своего рода casus belli для оправдания пиратского империализма не только в Атлантике, где десятки тысяч африканцев были вырваны из рук работорговцев, но и в других уголках мира. К сожалению, необходимость спасать порабощенных и призывы к этому давали державам пиратского империализма предлог для того, чтобы выселять, похищать и убивать тех, кого они считали ответственными, нередко используя свое превосходство в огневой мощи и смертоносные военные стратегии.

Многие экспедиции, совместно проведенные Джеймсом Бруком и британским флотом против амфибийных народов северного побережья Борнео, которых он объявил пиратами, оправдывались необходимостью спасти порабощенных, захваченных во время пиратских набегов. Более того, мнимое спасение пленников было краеугольным камнем защиты Брука от многочисленных обвинений, выдвинутых против него в Сингапуре и Лондоне после резни в Батанг-Марау 1849 года. Некоторые из его сторонников, включая губернатора Стрейтс-Сетлментс Уильяма Джона Баттеруорта, часто называли эти действия актами доброты и восхваляли за них Брука[372]. Учитывая уровень насилия, характерный для экспедиций Брука против народов северного Борнео в 1840-е годы, никого не должно удивлять, что его предложения свободы тем, кого он находил в руках даяков, не всегда принимались. В истории, рассказанной несколькими очевидцами событий 1849 года, женщина-даяк отказалась от предложенной Бруком свободы и решила вернуться на реку Сарибас с местным вождем, предпочтя остаться рабыней, нежели попасть под так называемую защиту Брука[373].

Хотя контраст между тем, как британцы проводили аболиционистскую политику в Атлантике и как они действовали в остальном мире, показывает непоследовательность и отсутствие рвения в борьбе с работорговлей в таких местах, как Южно-Китайское море и Юго-Восточная Азия, ясно и другое: британцы при любой возможности использовали предлог отмены работорговли для продвижения своих имперских целей. В Персидском заливе и вдоль восточного побережья Африки они безжалостно преследовали всех, кто участвовал в незаконных действиях, способных затронуть британскую торговлю и территориальную экспансию, — в числе этих людей были как пираты, так и работорговцы.

^{_{Джеймс Брук, эсквайр, губернатор Лабуана. The Illustrated London News (9 октября 1847 года).}}

Например, в 1826 году британцы оказали давление на Саида бин Султана, имама Маската, ставя под сомнение тесные отношения Омана с французами и намекая, что имам годами способствовал французской работорговле с Маврикия[374]. В конце концов такое давление заставило имама Маската сотрудничать с британцами в пресечении французской работорговли в регионе и подписать в 1845 году двусторонний договор, по которому он обязался покончить и с работорговлей, и с пиратством на подвластных ему территориях[375].

Британские двойные стандарты очевидны любому, кто читает документы, созданные имперскими чиновниками, отвечавшими за подавление работорговли и пиратства, однако двуличие остальных их партнеров внутри этой гидрархической системы бросалось в глаза еще сильнее. Испанцы здесь — наглядный пример. Когда европейские и американские государства начали разрывать связи с трансатлантической работорговлей, испанская колония Куба сохраняла эту гнусную торговлю до конца 1860-х годов[376]. Рабство как институт защищали сменявшие друг друга испанские правительства, и в конечном счете Испания стала предпоследней страной Западного полушария, отменившей рабство, — это произошло в 1886 году.

Однако такая поработорговая и прорабовладельческая политика не была частью испанского плана на Филиппинах. Там испанцы, вопреки всему, объявили обе эти практики бесчеловечными и незаконными и стали их яростными противниками. Если на Кубе и в Пуэрто-Рико рабство и работорговля были частью социальной, политической и экономической ткани, то в азиатских колониях их попросту не терпели. Более того, вызволение порабощенных из рук так называемых пиратов, которые как раз контролировали южные части архипелага, еще не подпадавшие под юрисдикцию Манилы, было не чем иным, как делом человеколюбия, которое следовало исполнить любой ценой.

Призывы спасать невинных пленников из рук «пиратов» часто сопровождались упоминаниями об оскорблениях испанской чести или испанского флага. В марте 1851 года губернатор Антонио де Урбистондо, генерал, тесно связанный с консервативными кругами, которые поддерживали сохранение рабства и работорговли в Атлантике, сокрушался о «гнусной торговле родом человеческим», которая велась в море Сулу более двухсот лет[377]. В том же послании Урбистондо заметил, что подавление этой торговли было для испанского правительства долгом, необходимым «для восстановления своей чести и ради блага человечества»[378]. Едва три месяца спустя Урбистондо радовался спасению десяти пленников — и произошло это вскоре после того, как он провел смертоносную операцию против «неприятельских судов, замеченных в самой скрытой части побережья»[379].

Один из преемников Урбистондо, Рафаэль де Эчагуэ, губернатор Филиппин в 1862–1865 годах, который ранее настолько рьяно поддерживал защитников рабства, что его обвиняли в подавлении инакомыслия и преследовании аболиционистов в бытность губернатором Пуэрто-Рико в 1860–1862 годах, столь же ревностно стремился покончить с рабством и работорговлей в море Сулу[380]. В письме в Мадрид, отправленном вскоре после прибытия в Манилу, Эчагуэ поздравлял себя с успешной миссией по освобождению «из-под тиранической власти их угнетателей» двадцати трех подданных, «обращенных в рабство пиратами»[381].

Хотя, судя по многочисленным донесениям, и работорговля, и рабство были в эти годы широко распространены в регионе, важно подчеркнуть: колониальные губернаторы и офицеры пользовались этой практикой, чтобы продвигать свои имперские цели. В конце 1850-х и начале 1860-х годов испанские власти в Маниле зафиксировали множество случаев, когда бывшие невольники сумели вырваться из рабского состояния[382]. О таких событиях сообщали и местные испанские, и даже холоанские власти. Например, в сентябре 1849 года султан Холо переправил в Манилу через Самбоангу нескольких «пленников с острова Негрос», которые оказались в его владениях[383]. В другом похожем случае, в июне 1859 года, испанский комендант острова Буриас писал губернатору Норсагараю о «похищении 17 пленников во время пиратского нашествия», случившегося несколькими днями ранее[384].

Испанские офицеры часто делились тактикой с администраторами соседних голландских владений, порой сотрудничая ради освобождения своих подданных из рук морских налетчиков, населявших моря Сулу и Сулавеси и близлежащие районы. Один из таких примеров — Фернандо де Норсагарай, губернатор Филиппин с 1857 по 1860 год, тесно связанный с такими политиками, как Леопольдо О’Доннелл и Рамон Мария Нарваэс, — оба были стойкими защитниками работорговли и рабовладельческой системы на Кубе[385]. Как мы уже видели, в бытность в Маниле Норсагарай непоколебимо старался очистить южные острова архипелага от мнимых пиратов, пользуясь при этом любой возможностью расширить испанский контроль над этими территориями. В апреле 1857 года, более чем за год до приказа напасть на самалов Балангинги и похитить их женщин и детей, Норсагарай писал своему голландскому коллеге в Батавии Шарлю Фердинанду Паюду, сетуя на захват нескольких голландских подданных «мавританскими пиратами Сиокона», и сообщал о мерах, принятых им, чтобы покарать их за «преступное поведение»[386].

У голландцев тоже была противоречивая политика в отношении рабства. Они пускали в ход едва ли не все доступные средства, чтобы охотиться на работорговцев-«пиратов» по всему так называемому Восточному архипелагу, попутно вытесняя и убивая приморские общины, и при этом продолжали держать десятки тысяч порабощенных людей в своих атлантических колониях. Вплоть до 1863 года, когда был наконец введен в действие эдикт об отмене рабства, десятки тысяч порабощенных мужчин, женщин и детей жили в их карибских колониях; только в Суринаме в тот год насчитывалось более 34 000 невольников[387]. Для голландцев, как и для испанцев и британцев, «спасение» пленников стало удобным видом операций, позволявшим расширять сферу влияния в регионе, перестраивая его под собственные нужды.

Раз за разом голландские крейсеры захватывали новые территории, а их командиры и прочие голландские власти на берегу превозносили себя за освобождение десятков порабощенных мужчин, женщин и детей из твердынь предполагаемых пиратов. В 1831 году голландский резидент в Бантаме Францискус Хенрикус Смулдерс описал, как в окрестностях Серанга, на Западной Яве, уже некоторое время совершались невольничьи набеги, рассказал о том, как людей покупали и продавали и как некоторым из них удавалось бежать при первой же возможности[388]. На самом деле мнение Смулдерса опиралось на факты. Как и в британской и испанской Ост-Индии, морские налетчики, промышлявшие и торговлей людьми, часто похищали людей из местных амфибийных народов.

Эта поработительная и пиратская деятельность, часто сопровождавшаяся насилием, усиливалась вследствие европейского колониального вторжения и спроса на дешевую рабочую силу для растущих рынков таких товаров, как трепанг и ласточкины гнезда[389]. Например, в 1850–1851 годах большое число бывших невольников, разными способами сбежавших от похитителей, дало показания местным властям в Сурабае. Большинство из них рассказывали, как их похищали из родных домов, как похитители подвергали их разной степени насилию и как их заставляли выполнять на хозяев изнурительную работу[390]. Положение порой было настолько отчаянным, что коммерсантам приходилось платить большие выкупы, чтобы вызволить своих работников, как это сделал г-н В. Вейндхам на Риау в 1847 году[391].

В правительственном отчете, написанном в Батавии четыре года спустя, анонимный автор отмечал, что большинство населения на реке Индрагири составляли «яванцы, похищенные лингганцами»[392]. В том же отчете говорилось, что пираты с Лингги ежегодно уводили людей «с Явы и Банки, обращая их в рабство»[393]. Автор рекомендовал «лишить пиратов их судов, оружия и других средств в водах Лингги», а затем принудить их подписать договор с голландским правительством, по которому они обязались бы «противодействовать всем пиратам и работорговцам» в регионе[394].

Как и британцы с испанцами, голландцы оправдывали многие свои действия необходимостью спасать пленников — людей, подвергавшихся крайнему насилию со стороны соседних морских налетчиков. Когда в конце 1860 года лейтенант В. Г. Виллинк повел пароход «Рейнир Класзен» в море Сулавеси, он был убежден, что местные пираты творят поистине зверские дела с людьми, которых насильно похитили из разных мест Макасарского пролива. Подозрения Виллинка вскоре подтвердило второе донесение, которое командующий Военно-морскими силами Ост-Индии Г. Фогелпот отправил голландскому губернатору Паюду[395]. Виллинк сообщал о спасении множества пленников во время этих операций. В письме с отчетом о своем рейде он описывал, как его поразило, до чего радовались трое из них — Акаса, Дж. Багин и Бадью, — когда его люди их освободили[396]. Все трое подтвердили ему, что «еще 80 женщин и почти 40 мужчин все еще удерживаются в рабстве примерно 30–40 разбойниками», которым удалось скрыться после первой атаки[397]. Получив такие вести, Виллинк немедленно приказал начать преследование, намереваясь покарать тех, кого он называл «пиратами из Магинданао»[398].

Другие державы пиратского империализма, все еще глубоко вовлеченные в рабство в атлантическом мире, вели себя сходным образом, используя аболиционизм как предлог для нападения на амфибийные общины, их захвата и вытеснения, независимо от того, занимались ли те морскими набегами. Португальцы, например, неоднократно назначали губернаторами своей колонии в Макао людей, прежде руководивших одним из главных регионов вывоза рабов в атлантическом мире — Анголой[399]. Подобно испанцам и голландцам, власти Макао объявили преступлением похищение людей ради выкупа или для продажи в рабство, что позволило им выработать новые репрессивные меры против соседних морских сообществ[400]. На протяжении 1840-х годов в восточной части острова Тимор португальцы также жаловались на обширную работорговлю, которую вели макасарские суда, иногда под голландским флагом, и пытались ее остановить[401]. Французы и американцы также предпринимали военно-морские операции против различных народов по всему миру под предлогом спасения пленников, что в некоторых случаях, как, например, с христианскими миссионерами во Вьетнаме в конце 1850-х годов, приводило к полномасштабным вооруженным конфликтам.

^{_{Восточная Азия}}

В 1847 году Монтегю Барроуз, которому предстояло стать первым чичелийским профессором новой истории в Оксфордском университете и который в то время был инструктором по артиллерийскому делу на британском корабле «Экселлент», написал воспоминания о своей службе в Индийском океане, начиная с середины 1830-х годов. Барроуз служил на британском корабле «Андромаха» под командованием капитана Генри Дьюси Чадса в период усиленной борьбы с пиратством, организованной из Калькутты и Сингапура в 1836 году, и на собственном опыте узнал, как работорговля и морские набеги пересекались по всему Индийскому океану, от южных Филиппин до восточноафриканского побережья[402]. В одном показательном фрагменте этих записок Барроуз сетовал, что, несмотря на договоры, подписанные между британцами и имамом Маската, «доу мавританских торговцев» по-прежнему «всегда готовы содействовать работорговым сделкам и нередко … сами обращают людей в рабство»[403]. По мнению Барроуза, британцам так и не удалось своим давлением добиться окончательной отмены рабства и работорговли в Оманской империи, потому что продолжалась «как легальная, так и нелегальная» деятельность, «осуществляемая арабами, или маврами»[404].

Для западных империй, стремившихся расширить свои сферы влияния, добровольно взятые на себя и сомнительные с этической и моральной точек зрения обязательства покончить с реальными или воображаемыми рабством и работорговлей, связанными с пиратством, служили прикрытием для разнообразных империалистических предприятий. В Атлантике, где морские набеги имели особые черты, отличавшие их от большей части остального мира, тесные связи с трансатлантической работорговлей обусловливали особые подходы к их подавлению. Работорговцы, подрабатывавшие пиратами и в большинстве своем белые, почти никогда не считались пиратами. Их задерживали и официально обвиняли лишь тогда, когда они оказывали вооруженное сопротивление. Но даже тогда приговоры, основанные на праве народов, которое применялось только к государствам, входившим в семью «цивилизованных» народов, почти всегда позволяли им избежать сколь-либо серьезного наказания.

В повседневной практике работорговцам, которых считали пиратами, по-прежнему давали поблажки, позволяли бежать или сойти на берег, отделавшись легким испугом, даже когда они на деле отвечали огнем патрульным кораблям против работорговли. В некоторых исключительных случаях, как, например, с португальской шхуной «Арроганте» в 1838 году, их капитанов хвалили офицеры призовой команды, после того как они провели вместе время и познакомились ближе[405]. Такая снисходительность к тем, кого считали пиратами, разумеется, больше нигде в мире не встречалась. В других же регионах амфибийные общины, независимо от того, занимались ли они пиратством или работорговлей, почти всегда оказывались под безжалостным и превосходящим огнем своих западных противников, которые не колеблясь применяли сомнительные правовые средства и даже крайнюю силу, чтобы помешать им вести любую деятельность, которую они считали противоречащей своим интересам.

Их города и деревни часто подвергались нападениям, а их жителей похищали, переселяли и убивали. Поэтому трудно игнорировать расовую динамику, стоящую за столь разными подходами к белым пиратам и работорговцам, с одной стороны, и к небелым мореходным народам, которые могли заниматься или не заниматься пиратством и работорговлей, с другой. Связать отмену работорговли с подавлением пиратства было, по сути, удачным ходом, отражавшим истинные цели каждой из держав пиратского империализма. В большинстве частей света отмена и подавление позволяли им разведывать территории, которые можно было — и в последующие годы удалось — превратить в колонии, а саму эту деятельность выдавать за бремя, которое могли нести только цивилизованные и гуманные спасители, готовые пожертвовать собой.

В конечном счете нет сомнений, что пираты и порабощенные народы значили разное для одних и тех же западных держав в атлантическом мире по сравнению с другими уголками земного шара. Более того, хотя некоторые из них продолжали удерживать значительное порабощенное население в своих колониях и защищать трансатлантическую работорговлю, они пришли к выводу, что «спасение» порабощенных народов от «пиратов» в таких местах, как Персидский залив или Юго-Восточная Азия, было не чем иным, как делом человеколюбия, которое нужно было исполнить любой ценой. Противоречие между тем, что в одной части света они владели порабощенными людьми и торговали ими, а в другой боролись с рабством и работорговлей, накладывалось на социально-политическую обстановку каждого региона и опровергало утверждение, будто истинной причиной отмены рабства, как и подавления пиратства, было человеколюбие.

УТРОМ 7 АВГУСТА 1856 ГОДА принц Адальберт Прусский, незадолго до этого назначенный адмиралом прусского флота, вывел колесный корвет «Данциг» в крейсерское плавание у северного побережья Марокко. Официальным поводом для его появления в этих водах было обследование побережья мыса Трес-Форкас, где четырьмя годами ранее прусское судно «Ла Флор» подверглось нападению «рифских пиратов». Оказавшись там, принц Адальберт совершил поступок, который обернется очень дорогой ошибкой: он решил «мирно пройти вдоль берега на шлюпках [„Данцига“]»[406]. Когда принц и его люди подходили все ближе к берегу, они заметили группу вооруженных людей, размахивавших «белым платком в знак мира», но вскоре, когда они подошли еще ближе, на расстоянии примерно 150 шагов от берега по ним открыли огонь. Хотя единственный сделанный выстрел почти наверняка был всего лишь предупредительным, поскольку пуля упала в воду далеко от шлюпок, принц Адальберт и его люди сочли это оскорблением прусского флага, «которое вместе с разграблением „Ла Флор“ настоятельно и безотлагательно требовало решительных и энергичных мер»[407].

В анонимном рассказе об этих событиях, оставленном одним из участвовавших в деле моряков, ясно сказано, что принц Адальберт не удовлетворился одной лишь бомбардировкой высот мыса Трес-Форкас, как поступали в прошлые годы после подобных нападений многие другие европейские флоты. Вместо этого распаленный принц вернулся на «Данциг» и спешно подготовил вооруженную экспедицию из трех баркасов, поставив конечной целью стать «хозяином горы» и вновь поднять «прусские знамена, пусть лишь ненадолго, на африканской земле»[408]. Пока разворачивался штурм, «Данциг» под командованием принца Вильгельма Гессенского следовал вплотную, обеспечивая огневую поддержку. Впрочем, охота проучить этих «горцев» быстро у них прошла[409]. Когда люди принца Адальберта карабкались по крутым утесам, одни разбились насмерть, другие были ранены шквальным огнем сверху. В конце концов пруссакам удалось добраться до вершины и водрузить знамя на холме на несколько минут, прежде чем подошедшие из глубины страны подкрепления пригрозили окружить их и отрезать им путь отхода к побережью.

^{_{Корвет «Данциг» в бою у Трес-Форкас. Александр Кирхер.}}

К этому времени стало ясно, что план принца Адальберта обернулся поразительным просчетом. Поспешно отступая и все еще под шквальным огнем, пруссаки сбежали вниз по склону и попрыгали в лодки, надеясь добраться до «Данцига». Когда они начали грести изо всех сил, адъютанта принца Адальберта застрелили у него на глазах, а сам принц получил то, что британский капитан Эдвард Джордж Хор несколько часов спустя, по прибытии «Данцига» в Гибралтар, назвал «тяжелым ранением мягких тканей бедра»[410]. Семь человек погибли, многие получили ранения — и все ради прихоти и жажды мести королевского принца[411]. Неудивительно, что газета Illustrated London News, сообщая об этих событиях несколько недель спустя, сравнила Адальберта не с кем иным, как с Джеймсом Бруком, и тонко намекнула, что его попытки покарать и искоренить тех, кого называли «водяными крысами», были, возможно, вдохновлены примером британского авантюриста[412].

Нападение принца Адальберта на прибрежный народ района Трес-Форкас стало архетипическим случаем пиратского империализма, вдохновленного «потребностью» защитить мнимое право Пруссии торговать в североафриканских водах; тяжеловооруженный бронированный пароход, без всякой иной причины, кроме желания покрасоваться, решил войти в воды, где поколениями плавали и ловили рыбу жители Рифа. Несмотря на первоначальный мирный жест — тот самый белый носовой платок, о котором сообщает безымянный матрос, — прусская гордость заставила принца и его моряков подойти ближе к берегу, побудив местных жителей сделать предупредительный выстрел, которым пруссаки затем воспользовались как удобным предлогом, чтобы обстрелять и атаковать их.

Разумеется, область Риф на севере Марокко уже много лет была спорной территорией, и европейские суда, подходившие слишком близко к берегу, часто подвергались нападениям и разграблению[413]. Однако, вопреки тому, что утверждали тогдашняя пресса и европейские политики в своих сообщениях о рифском пиратстве, эти нападения на иностранные суда участились по мере того, как усиливалось западное вторжение в этот регион в годы и десятилетия, последовавшие за взятием Алжира французами в 1830 году[414]. Как показывает переписка консула Эдма де Шато с генералом Луи Жюшо де Ламорисьером в конце 1840-х годов, французы активизировали попытки присоединить восточные марокканские территории, включая Рифское побережье, к своей североафриканской колонии, что делало страхи местных жителей перед вторжением еще более обоснованными[415].

Эти попытки достигли апогея во время франко-марокканской войны 1844 года, когда французские войска вступили на марокканскую территорию, а их корабли бомбардировали порты Танжер и Могадор[416]. Испанские анклавы Мелилья и Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомера долгие годы досаждали французам, часто приводя к новым вспышкам противостояния[417]. Иными словами, амфибийные народы Рифа, в отличие от знаменитых алжирских корсаров прошлых лет, нападали в основном на тех, кого воспринимали как угрозу или как нарушителей границ. Однако европейцы того времени считали эти случаи морского насилия недопустимой агрессией, нарушавшей обычный ход международной торговли в Западном Средиземноморье.

^{_{Западное Средиземноморье}}

Пиратско-имперские действия в эти годы обычно оправдывались сопоставимыми угрозами международной и внутренней торговле, которую вели по преимуществу западные имперские державы. Пожалуй, именно такие угрозы были самой частой и убедительной причиной нападений на незападные амфибийные народы — даже чаще, чем повторяющиеся штампы о пустых цивилизаторских предлогах и благочестивые, самими на себя возложенные аболиционистские обязательства. Стоит подчеркнуть это различие еще яснее. И цивилизация, и аболиционизм действительно часто служили оправданиями, прикрывавшими пиратский империализм, но защита торговли была не просто еще одним предлогом, а реальной причиной, подкрепленной, возможно, самыми насущными соображениями[418].

Международная и внутренняя торговля были сердцем западного экспансионизма, и они же занимали центральное место в имперских действиях незападных государств — Османской империи, Сиама, Цинской империи, России и других. Защита торговли была жизненно важна во многих отношениях, поскольку на деле означала сохранность доходов и прибылей. Для каждого из этих государств морские набеги, совершаемые приморскими общинами, были источником беспокойства, с которым приходилось справляться либо дипломатическим давлением, либо вооруженной силой. В этом смысле опрометчивое решение принца Адальберта бросить вызов жителям Рифа на их собственной территории не выбивалось из того, чего можно было ожидать от любой имперской державы того времени. В глазах пруссаков эти люди за многие годы напали на множество торговых судов, включая одно их собственное, и такие проступки заслуживали наказания, которое, как они надеялись, впредь отвратит их от посягательств на иностранную торговлю, ведущуюся в их водах.

Впрочем, что до торговли, имперская гидрархия той поры действовала не всегда синхронно. Если одни имперские державы — британцы, американцы и, в меньшей степени, французы и голландцы — начинали вводить свободную торговлю и навязывать ее другим по всему миру, то едва ли не все прочие империалистические державы тогда продолжали опираться на протекционистские методы, которые поборники свободной торговли воспринимали как нечто совершенно нетерпимое[419]. Морской грабеж, однако, бил по всем одинаково, и потому, несмотря на разногласия, они нередко прибегали к сходным мерам подавления, чтобы обезопасить свою торговлю по всему миру.

Роль свободной торговли — и ее защиты — во многих империалистических начинаниях середины XIX века несомненна. Джон Галлахер и Рональд Робинсон неопровержимо установили связь между свободной торговлей и империализмом в широко цитируемой статье «Империализм свободной торговли», впервые опубликованной в 1953 году[420]. Эту связь обсуждали и более ранние авторы — Джон А. Гобсон, В. И. Ленин и другие, — а главное — многие современники, которые наблюдали, осуждали и ставили под сомнение этику распространения свободной торговли[421]. Наряду с разными иными формами сопротивления навязыванию другим народам новых торговых практик, морские набеги в этот период все чаще становились для имперских держав серьезным источником неприятностей. Повторяющиеся нападения на их торговые суда и их разграбление означали непрерывные и подчас значительные убытки. Неудивительно, что, когда дело касалось торговли и прибыли, многие головы гидрархического империализма действовали сообща, чтобы покарать виновных в этих убытках. Как заметила Патрисия Риссо относительно британских интересов в западной части Индийского океана, «подавление того, что они считали пиратством, служило орудием в торговом соперничестве и в строительстве империи — дурное средство для дурной цели»[422]. Это суждение можно уверенно распространить и шире — вплоть до тех, кто продолжал торговать в рамках протекционистских систем.

Свободная торговля была, конечно, эвфемизмом: «свободной» она была лишь для тех, кто навязывал ее другим. Само ее навязывание ставит под сомнение любой пресловутый «свободный» характер, который раздували тогдашние империалисты, а сегодня продолжают раздувать некоторые защитники такого принудительного вида коммерческих отношений. Это особенно очевидно, если учесть, что во многих случаях более слабые государства соглашались участвовать лишь после того, как против них применялись всевозможные запугивания и манипулятивные схемы. Примеров такого рода хватало: в одних случаях прибегали к дипломатическому принуждению — как в Сиаме и Японии в 1850-е годы, — а в других проливали кровь во время пиратско-имперских вторжений, как в Китае в ходе двух опиумных войн (1839–1842 и 1856–1860 годов).

«Свободный» характер свободной торговли подвергался сомнению едва ли не с самого ее появления. Уже в 1826 году британский парламентарий Уильям Хаскиссон поставил его под вопрос, указав, что поборники свободной торговли опираются на неравенство и на превосходство огневой мощи, чтобы заставить других участвовать в ней. По словам Хаскиссона, существовало «одно правило независимости и суверенитета для сильных и другое для слабых, когда Англия, злоупотребляя своим военно-морским превосходством, требует для себя — в мирное ли время или на войне — морские права, которые она отказывается признавать за другими государствами»[423].

Те, кто упорно держался протекционистских схем, тоже не медлили с обращением к дипломатическим или вооруженным средствам всякий раз, когда требовалось защитить их торговые привилегии по всему миру. Неудивительно, что, рассуждая о протекционизме во второй половине XIX века, после десятилетий наблюдения за его последствиями, Фридрих Энгельс не стеснялся в выражениях и заявил, что протекция — «в лучшем случае бесконечный винт»[424]. Пока британцы, американцы и французы под фальшивым предлогом равенства и с помощью силы пытались «открыть» других для своей торговли, большинство остальных империй упорно контролировали и регулировали торговлю, чтобы гарантировать и приумножить собственную прибыль[425]. При этом каждая из них охотилась на любые приморские общины — занимались ли те морскими набегами или нет, — если те осмеливались мешать продвижению их великих торговых замыслов.

Хотя державы пиратского империализма порой и прибегали к дипломатическим средствам для защиты международной и внутренней торговли, эти средства обычно сопровождались вооруженным насилием или предшествовали ему: вооруженное насилие лежало в основе многих стратегий защиты торговли от морских набегов. Примеров множество. Британцы, насквозь пропитанные утилитаристскими идеями, были, пожалуй, самой деятельной империей — хотя отнюдь не единственной, — применявшей вооруженное насилие для защиты торговли и, в их случае, так называемой свободной торговли. Впрочем, прежде чем прибегнуть к вооруженному насилию, пиратский империализм иногда использовал целый набор мер, включавших дипломатическое давление и угрозы, а также принуждение и обман, — лишь бы достичь своих целей.

Давление и угрозы в адрес тех, кто осмеливался мешать торговле, были важнейшим оружием в обширном арсенале представителей пиратского империализма по всему миру. Показательно, что эти инструменты пускали в ход не только те, кто пытался остановить морские набеги, и даже не только против тех, кто терпел морской разбой. Порой их применяли внутри самих империй — среди отпрысков империи, которые расходились во мнениях о том, как лучше защищать торговлю и подавлять тех, кто осмеливался ей угрожать. Купцы, занимавшиеся заморской коммерцией, нередко давили на местных или имперских чиновников, чтобы те закручивали гайки тем, кто подрывал торговые перспективы. Лорен Бентон назвала такие эпизоды «чрезвычайными ситуациями защиты»[426]. Рассуждая о роли британских купцов в имперских начинаниях, Бентон заметила, что чрезвычайные ситуации защиты «становились все более частыми в середине XIX века, по мере того как британские купцы проникали все дальше в отдаленные рынки»[427]. Показательный случай произошел в 1850 году, когда трое торговцев, обосновавшихся в Салониках, обратились к британскому консулу в этом порту с письмом, предупреждая, что на британские суда может напасть пират по имени Жан Валенса, который уже некоторое время терроризировал воды близ Волоса. Среди прочих просьб они требовали, чтобы британский консул как можно скорее отправил военный корабль в залив Волос — Пагасейский залив, — где его присутствие было «крайне необходимым»[428].

Особенно умело британцы применяли такое внутреннее и внешнее давление по всему миру. Просьбы, подобные той, что исходила от трех салоникских торговцев, в этот период неоднократно высказывали купцы, жившие в Стрейтс-Сетлментс. Пожалуй, одним из самых значимых стал меморандум, направленный группой сингапурских купцов генерал-губернатору Индии в 1835 году. Подписавшие этот документ подробно жаловались на «пиратство и убийства», которые «в течение долгого времени часто случались» в окрестностях Сингапура[429]. Отмечая, что торговле там грозит «полное уничтожение», они сурово предупредили правительство о страшных последствиях, если оно не отреагирует на поднятые в меморандуме вопросы[430]. В довершение подписавшие постарались заручиться поддержкой губернатора Стрейтс-Сетлментс Джорджа Бонэма, который годами поднимал этот вопрос и перед Калькуттой, и перед Лондоном. Под давлением совместных действий сингапурских купцов и их губернатора в Калькутте был принят ряд мер, призванных удовлетворить их пожелания. В скором времени капитан Генри Дьюси Чадс был отправлен в Стрейтс-Сетлментс, где его назначили «комиссаром по подавлению пиратства» в регионе, причем этот титул и обязанности он делил не с кем иным, как с самим Бонэмом[431].

Двадцать лет спустя другая группа сингапурских купцов написала в Калькутту с очень похожими требованиями и мрачными прогнозами на случай, если их неоднократные просьбы о паровых военных кораблях, необходимых для преследования и усмирения пиратов в их водах, не будут удовлетворены. На этот раз они указывали на «почти полное прекращение торговли с некоторыми государствами, такими как Кохинхина и Камбоджа», и винили во всех своих коммерческих потерях «китайских пиратов в Сиамском заливе»[432]. Подробнее излагая свои жалобы, они назвали поддержку, полученную от Королевского флота, «недостаточной» и сетовали на характер инструкций, в рамках которых командиры Королевского флота были вынуждены действовать. Эти инструкции, утверждали они, мешали тем «действовать с той решительностью, которая одна лишь и могла бы быть действенной для подавления» морских набегов в этом районе[433].

В Марокко британский консул Джон Хэй Драммонд Хэй раз за разом давил на свое правительство, требуя действий различного рода для защиты британской торговли и прочих интересов в этой части света. На протяжении 1840-х и 1850-х годов Драммонд Хэй постоянно терзался отсутствием воинственного настроя у британского правительства, когда речь заходила о защите интересов британских купцов и их судов в регионе. Раз за разом он критиковал и правительство в Лондоне, и адмиралов Королевского флота в Средиземноморье за то, что они не отвечали должным образом на многочисленные нападения, совершавшиеся жителями Рифа на британские суда. В одном из таких случаев, в 1856 году, он писал министру иностранных дел графу Кларендону, настаивая, что «следует сделать все, чтобы оставить у этих беззаконных людей такое впечатление ужаса перед британской мощью», дабы удержать их от дальнейших пиратских нападений[434]. Как мы увидим в главе 4, Драммонд Хэй дошел до того, что разрабатывал планы завоевания и колонизации Рифского побережья, полагая, что это лучший способ остановить и нападения на британские суда, и французскую экспансию на запад из Алжира в Марокко.

Точно так же, всего тремя годами ранее и на другом конце света, Уильям Джервойс, исполнявший обязанности губернатора Гонконга, писал министру по делам войны и колоний герцогу Ньюкаслу, сожалея об огромных потерях, которые несли гонконгские суда из-за распространенности морских набегов в окрестных морях. Джервойс требовал, чтобы правительство приняло «действенные меры» для обуздания «этого огромного зла», и подчеркивал, что это «вопрос серьезного рассмотрения — не следует ли колонии получить средства защиты жизни и собственности подданных Ее Величества»[435].

Через несколько лет после требований Джервойса, в 1865 году, капитан Мэтью Стейнтон Ноллот вторил его призывам, когда писал Уильяму Томасу Мерсеру, исполнявшему обязанности губернатора Гонконга, убеждая его потребовать от их китайских визави «активных мер» против населения заливов Мирс-Бэй и Дип-Бэй[436]. По словам Ноллота, у мореходных жителей этих мест «не было иного занятия, кроме пиратства»[437]. Таких преступников, доказывал он, британцам следует предавать правосудию, а с их домами и прочим имуществом расправляться без суда. По мнению Ноллота, если китайцы откажутся сотрудничать, британский губернатор должен добиваться от них разрешения высаживать в этих местах «команды канонерских лодок», чтобы назначить соответствующее наказание тем, кого он считал угрозой торговле своей страны в регионе[438].

Подобные внутренние требования досаждали всем империям, которые отстаивали собственные торговые интересы, будь то в рамках инициатив свободной торговли или протекционистских правил. Голландцы — наглядный пример. В середине XIX века голландские резиденты в разных частях Юго-Восточной Азии часто писали в Батавию, требуя защитить торговую деятельность тех, кто находился в их юрисдикции. В марте 1846 года, например, резидент Манадо направил губернатору Молуккских островов Йоханнесу Б. Клееренсу послание, жалуясь на небезопасность побережья своего округа и требуя немедленно принять новые эффективные меры, чтобы остановить то, что он назвал «новым mare [sic] дерзости пиратов»[439].

Эти требования усиливались в последующие годы. В 1848 году, например, консул США в Батавии Оуэн М. Робертс писал в Вашингтон, сетуя, что «большая часть продуктов» острова Ява «монополизируется и отправляется в метрополию на национальных судах», фрахтуемых голландским правительством[440]. Робертс также отметил, что голландские купцы годами жаловались на эту монополию, при этом признавая, что они прекрасно понимают: если голландцы либерализуют свою торговлю, «вся торговля перейдет в руки чужаков», и делая вывод, что «ничто, кроме монополии», не гарантирует их торговые интересы[441].

В похожем случае испанское правительство Филиппин узнало в ноябре 1863 года о серьезной жалобе, представленной губернатором Минданао, который сетовал на постоянные нападения на местную торговлю в водах близ его города. Следуя примеру чиновников других империй того времени, губернатор умолял Манилу «выделить этой территории пароход или канонерскую лодку на постоянной основе», чтобы остановить эти грабежи[442]. В ответ генерал-капитан Рафаэль де Эчагуэ отправил ему пароход и две канонерские лодки, но лишь временно, поскольку они предназначались для Замбоанги и Балангинги, где требовались их услуги по подавлению морских набегов[443].

Хотя внутренние просьбы и разногласия были обычным делом среди представителей пиратского империализма в этот период, внешние случались еще чаще. Внешнее давление, часто сопровождавшееся угрозами, требованиями и разного рода обвинениями, направлялось как против других империй, так и против вождей и членов амфибийных общин, которых объявляли пиратскими. Раз за разом по всему миру представители пиратского империализма применяли свое влияние, обычно прикрываясь дипломатическим иммунитетом или опираясь на свои канонерские лодки, чтобы защитить любые торговые интересы, которым, по их мнению, грозила опасность.

В конце ноября 1854 года барон Александр де Фор-Руан, кадровый дипломат, занимавший важные посты во французских миссиях в Британии, Португалии и Китае, а теперь представлявший свою страну при правительстве Греции, написал премьер-министру Александросу Маврокордатосу, жалуясь на заметный рост пиратства, особенно в окрестностях города Халкида на Эвбее. В том же письме Фор-Руан требовал сообщить, какие меры принял греческий морской министр Константинос Канарис, чтобы положить конец этим помехам торговле[444]. Несколько дней спустя Маврокордатос ответил Фор-Руану, сообщив, что Канарис отправил королевский корвет «Людовик» «на поиски пиратов Наксоса и пустынного острова Стура»[445].

Отнюдь не удовлетворенный, высокомерный Фор-Руан почти сразу раскритиковал выбор корабля, сделанный греками, заметив, что «Людовик» был «очень тяжелым судном», которое, по его мнению, «не сможет сдерживать гораздо более легкие корабли»[446]. Очевидно разочарованный ответом Маврокордатоса, Фор-Руан решил отправить «два паровых судна из морской дивизии под командованием адмирала де Винана» на поиски «этих разбойников». Даже действуя самостоятельно в пределах юрисдикции иностранного государства, Фор-Руан нашел способ выразить протест по поводу отсутствия сотрудничества со стороны греческих офицеров, куда бы ни направлялись французские корабли. В письме, отправленном Маврокордатосу 22 декабря, он открыто обвинил греческих чиновников в трусости за то, что те не предоставили никакой информации адмиралу де Винану во время его крейсерства против греческих морских налетчиков[447].

К тому времени, когда Маврокордатосу пришлось отвечать на требования и обвинения Фор-Руана, он уже выслушал серию уничижительных нападок на греческое правительство и офицеров со стороны Томаса Уайза, британского консула в Афинах. Уайз неоднократно поносил греков за то, что те не смогли схватить и предать суду группу моряков, которых британцы в одностороннем порядке решили объявить пиратами. Дело это, которое, пожалуй, лучше любого другого показало, как иностранные офицеры могли пользоваться своим влиянием, чтобы гнуть законы и порядки независимого государства, началось в конце июня 1854 года, когда лейтенант Генри Ллойд, командовавший британским кораблем «Тритон», заметил судно, шедшее к северо-востоку от Негропонта. Уже несколько месяцев ряд «владельцев ферм в окрестностях», большинство из которых по случайности оказались англичанами, французами и швейцарцами, жаловались на «орду пиратов», «наводнившую соседние бухты», и требовали немедленно принять против них меры[448].

Вероятно, под влиянием этих неоднократных жалоб лейтенант Ллойд решил преследовать именно это судно, поскольку было «замечено, что оно убавило паруса и направилось к берегу»[449]. Хотя вряд ли это было основанием считать другое судно пиратским, лейтенант Ллойд каким-то образом убедил себя, что преследует то самое разбойничье судно, которое беспокоило английских, французских и швейцарских фермеров. Что произошло дальше, неясно, поскольку существуют две разные версии событий — одна лейтенанта Ллойда, другая греческих моряков.

По словам британцев, в первый раз британцы поднялись на борт греческого судна без каких-либо происшествий, но когда они попытались сделать это во второй раз, греки стали им угрожать, а затем без видимой причины начали стрелять. «Тритон» открыл ответный огонь, вынудив греков скрыться в кустах, где пятнадцать из них вскоре были схвачены и переданы греческой полиции в Орее. Греческие моряки рассказали совершенно другую историю. Они признали, что их «преследовал английский корабль и вынудил пристать к берегу», но при допросе в полиции все отрицали, что «стреляли по англичанам»[450]. Вместо этого они рассказали, как подчинились и показали свои документы английскому офицеру, поднявшемуся на борт их судна, и как объяснили ему, что они из Македонии и прибыли с торговым рейсом. Когда некоторое время спустя власти в Котсубри спросили их, оказывали ли они сопротивление британцам, один из них ответил: «Нет, брат, если бы мы хотели оказать сопротивление, особенно англичанам, мы бы сюда не пришли»[451].

^{_{Восточное Средиземноморье}}

После изучения всех представленных им доказательств греческие власти пришли к выводу, что оснований для предъявления обвинений этим людям недостаточно. По их мнению, греческие моряки подчинились требованию иностранного вооруженного судна и были вынуждены бежать от того, что сочли неспровоцированным столкновением. То, что на греческих граждан напало иностранное судно, действовавшее в греческих водах, по-видимому, повлиял на решение греческих магистратов, допрашивавших моряков впоследствии.

Столь неблагоприятное решение привело Уайза в ярость; находясь в Афинах, он твердо решил заставить греков поплатиться за их якобы совершенное нападение на корабль Королевского флота. В письме, отправленном Маврокордатосу в конце августа, он снова оказывал давление на премьер-министра и обвинял греческую полицию в несоблюдении процедуры и в отсутствии какого-либо интереса «докопаться до истины», а также насмехался над теми, кто руководил делом, за неумение читать и писать[452]. Пожалуй, ничто не беспокоило его и лейтенанта Ллойда больше, чем известие о том, что греческий полицейский комиссар, надзиравший за делом в Котсубри и Агриовотано, куда доставили пятнадцать греческих моряков, признал этих моряков «патриотами, а не пиратами» за то, что они осмелились оказать сопротивление британцам в своих собственных территориальных водах[453].

Несколько месяцев спустя, видя, что его дерзкий тон не подействовал на греческого премьер-министра, Уайз снова перешел в наступление. На этот раз, опять без сколько-нибудь весомых доказательств, он обвинил тех же греческих «пиратов» в нападении на британское судно «Гарриет» близ Андроса и напомнил Маврокордатосу о своих оговорках относительно поведения греческих чиновников, которые вели это дело[454]. Уайз также не преминул указать Маврокордатосу, что на протяжении многих месяцев продолжал заявлять протесты, получая многочисленные заверения «без какого-либо иного результата», и в конце концов настаивал на том, чтобы «пираты» были снова арестованы и преданы суду[455]. Шли месяцы; видя, что прошел целый год, а его требования к Маврокордатосу не продвинулись ни на шаг, Уайз сменил тактику и отправил греческому министру иностранных дел Периклису Аргиропулосу зажигательное послание, в котором не стеснялся в выражениях и которое со всей ясностью показывало, до какой степени британцы считали себя вправе вмешиваться во внутренние дела другого государства ради защиты своих торговых интересов. В этом письме Уайз требовал немедленного отстранения судей, которые изначально «действовали с преступной небрежностью, если не с попустительством, позволив преступникам выйти на свободу», и утверждал, что «за такое пренебрежение общественным долгом их следует уволить в назидание другим»[456]. Более того, Уайз стремился внушить Аргиропулосу, что это не только его личное мнение: британский министр иностранных дел граф Кларендон был полностью согласен с тем, что Маврокордатос и греческие власти обязаны сделать для удовлетворения этих требований[457].

Для стран, оказавшихся под различными формами иностранной опеки — испрошенной или навязанной, — подобные требования были обычным делом. Для молодого независимого государства, каким Греция была в середине XIX века, дипломатическое давление союзников, таких как Франция и Британия, было постоянным. Однако внутренняя непрочность нового государства побуждала и другие державы выступать с аналогичными запросами. Угрозы, которые морские набеги создавали для торговли в греческих водах, часто служили поводом для требований других иностранных государств. В начале 1840-х годов, например, дипломатические представители Австрии и Швеции жаловались на нападения, которым подвергались их торговые суда во время плаваний в этом регионе, и требовали от греческого правительства возмещения ущерба[458].

Подобные требования, основанные на защите торговли, в то время предъявляли Блистательной Порте многие имперские державы. В 1862 году, видя, что корабли Конфедерации свободно торгуют в турецких портах, министр-резидент США в Константинополе Эдвард Джой Моррис потребовал объяснений от османского министра иностранных дел, поскольку, по его словам, «единственной целью таких судов было грабить корабли Соединенных Штатов и участвовать в пиратской войне против их торгового флота»[459]. Этот протест союзной державы побудил Блистательную Порту запретить всем кораблям Конфедерации торговать в «водах и портах Турции»[460]. Моррис принял это известие «с величайшим удовлетворением». В письме с благодарностью Али-паше за скорое разрешение этого вопроса он упомянул, что президент Авраам Линкольн рассматривает эту меру «как признание принципов права народов» и как «искреннее доказательство дружбы»[461].

В Западном Средиземноморье испанцы, французы и британцы использовали дипломатическое давление и угрозы для укрепления своих торговых интересов. Французы, например, регулярно угрожали вторжением в Риф со стороны Алжира, изображая себя единственной реальной силой, способной «решительно подавлять пиратство в этих краях» ради защиты своего «торгового флота»[462]. Испанцы, со своей стороны, часто требовали отмщения за «неоднократные акты пиратства», совершенные против их судов, а британцы под руководством консула Драммонда Хэя вели долгосрочную пассивно-агрессивную кампанию против султана Марокко и чиновников его правительства[463].

Несомненно, долгие годы Драммонд Хэй отменно умел предъявлять требования и вырывать привилегии у султана Марокко Абд-ар-Рахмана и многих его сановников в пользу своего правительства. Требование компенсации за товары, утраченные при нападениях в прибрежных водах Рифа, было, пожалуй, главной причиной его постоянных сношений с султаном в 1840-е и 1850-е годы[464]. Эти требования часто влекли за собой затяжные переговоры, поскольку Абд-ар-Рахман делал все возможное, чтобы убедить британцев, что он не имеет ни власти, ни ответственности в отношении этих нападений. В 1856 году, добившись наконец от султана шестнадцати тысяч долларов, Драммонд Хэй писал графу Кларендону, что, хотя султан заплатил за один из морских грабежей, он по-прежнему отказывался признавать ответственность за это или за любые будущие «действия жителей Рифа»[465].

Хотя главным в работе Драммонда Хэя было добиваться возмещения — имуществом или деньгами — за британские торговые суда, атакованные у Рифского побережья, консул также давил на султана, требуя открыть «порт или порты на побережье Рифа»[466]. По его мнению, этот шаг позволил бы британцам свободно торговать в этом регионе и, как он надеялся, сократил бы нападения, отнимавшие у него столько времени. Когда султан выказал некоторую готовность «построить город на морском побережье Рифа, который [должен был быть] открыт для торговли с европейцами», Драммонд Хэй попытался уговорить его построить этот порт в Рас-Кебдане, напротив островов Чафаринас[467]. Султан, однако, не согласился с этим местом, поскольку считал, что оно находится близ «восточных пределов Его империи» и совсем рядом с территориями, которые несколькими десятилетиями ранее захватили французы[468]. Не смутившись опасениями Абд-ар-Рахмана, Драммонд Хэй написал своему министру иностранных дел секретное письмо, в котором исподволь пытался убедить его в том, что это место удобно для англичан, и просил его помощи, чтобы склонить султана поступить так, как того требуют британцы[469].

В других местах другие империи точно так же оказывали всевозможное дипломатическое давление, чтобы защитить свои торговые интересы, нередко прибегая к принуждению и вымогательству стремясь расширить сферу своей торговли. Голландцы, например, применяли разные стратегии, чтобы убедить многих местных правителей на своих территориях в Юго-Восточной Азии защищать торговлю и бороться с морскими набегами. Система резидентур позволяла центральному правительству Батавии следить за любыми событиями и почти всегда иметь на месте кого-то, кто мог оказывать давление на этих местных правителей и их чиновников. Голландские военные корабли также патрулировали эти моря, часто доставляя письма и приказы из Батавии или Амстердама.

В донесении, отправленном в конце 1830 года генерал-губернатору Нидерландской Ост-Индии Йоханнесу ван ден Босху, султан Суменепа Паку Натанинграт старался убедить своего голландского визави, что прилагает усилия, чтобы следовать инструкциям, полученным во время недавнего визита. В этом письме Паку Натанинграт писал об успехах, достигнутых им в розыске людей, которые были захвачены пиратами и могли сообщить сведения о местонахождении пиратов[470]. Султан также сообщил разведданные о передвижении пиратских флотилий из Магинданао, которые спускались в его владения из моря Сулу. Эти пираты, отмечал он, нашли способ взаимодействовать с местными налетчиками, такими как табилоо, чтобы совершать более крупные нападения на торговые суда[471].

Подобным же образом длинное письмо, отправленное в 1837 году Жаном Пьером Корнетсом де Гротом голландскому резиденту в Риау К. Ф. Голдману, содержало множество примеров давления на местных князей, особенно на тех, кого не «сдерживало постоянное присутствие какого-либо европейского снабжения и военных»[472]. Для Корнетса де Грота примером, показывающим, насколько эффективным было голландское давление, служил султанат Самбас на западном побережье Борнео. По его собственным словам, действия голландцев, включая «возобновление прежних отношений … и восстановленное голландское правительство», были совершены «с учетом интересов торговли, для которой обладание портами Понтианак, Маупава и Самбас было необходимо»[473].

В последующие десятилетия голландцы неуклонно усиливали свои принудительные требования к территориям, находившимся под их властью или влиянием. На протяжении 1840-х, 1850-х и 1860-х годов они продолжали оказывать всевозможное давление, часто сопровождая свои требования подарками, чтобы подсластить отношения с теми правителями, которые были готовы сотрудничать. В 1860 году, например, помощник резидента в Сиаке попросил резидента в Риау отправить подарки султану Сиака. Эти подарки, говорил он, были обещаны султану двумя годами ранее, и поскольку они не прибыли, султан пребывал в «менее благоприятном расположении духа» по отношению к любым возможным просьбам голландцев[474]. В другом письме, отправленном в том же году резиденту Риау директором по продуктам и гражданским складам, обсуждалась отправка литографского станка местному радже, так как оно было обещано ему несколькими годами ранее, и невыполнение этого обещания считалось нежелательным[475].

Подарки, конечно, были способом получить доступ к новым портам и рынкам, средством расширить торговое влияние голландцев в Ост-Индии. Для протекционистской империи, какой были голландцы, давление и требования к местным правителям и населению — зависимым от Батавии или нет — сопровождались новыми законами и мерами, которые надлежало исполнять. Одна важная мера, отражающая такую политику, была принята в 1828 году, когда правительство Батавии решило запретить использование любой валюты, не выпущенной самими голландцами. Последствия для нарушивших этот закон были суровы и включали штрафы в размере «четырехкратной суммы» любой конфискованной фальшивой монеты[476]. Эти строгие правила были опубликованы на голландском, китайском и местных языках и расклеены в общественных местах для всеобщего сведения; в последующие годы их неоднократно переиздавали в разное время и в разных местах.

Другая протекционистская империя, португальцы, действовала сходным образом, оказывая дипломатическое давление на тех, кто угрожал их торговле в азиатских морях. К середине 1850-х годов португальский военно-морской флот на Дальнем Востоке составил реестр судов разных размеров и типов, чтобы можно было без промедления определить, кто занимается законной торговлей, а кто нет[477]. Столкнувшись с многочисленными нападениями на суда, торговавшие из Макао, португальские власти там постоянно оказывали давление как на жителей Макао, так и на их кантонских партнеров, чтобы положить конец нападениям. На протяжении 1850-х годов, например, они неоднократно просили предоставить военный корабль, постоянно прикрепленный к колонии, который мог бы патрулировать ее воды и преследовать подозреваемых в совершении этих нападений[478]. В 1858 году, после захвата нескольких португальских лорч, командир корабля «Мондегу», который был временно направлен в Макао именно в ответ на вышеупомянутые просьбы, посетил Кантон и попытался добиться от местных властей компенсации. В письме к министру военно-морского флота и заморских колоний капитан Жозе Северу Тавариш признался, что «переговоры не увенчались успехом, хотя первоначальное предложение исходило от самих кантонских властей»[479].

Испанцы тоже использовали множество разнообразных стратегий, чтобы выдвигать требования и добиваться торговых уступок от разных народов. Вплоть до второго десятилетия XIX века Испания сохраняла строгую монополию на торговлю со своими колониями. Только после наполеоновского вторжения на Пиренейский полуостров испанские колониальные порты начали торговать с нейтральными странами[480]. На Филиппинах, помимо обманных схем, вроде той, что Норсагарай применил против самалов Балангинги в конце 1850-х годов, испанские офицеры, не колеблясь, запугивали тех, кого считали угрозой для своей торговли в регионе.

Один из примеров — Агустин Бокалан, покидавший пост командующего испанским флотом на Филиппинах, который прямо перед отъездом в Испанию написал султану Холо, обвиняя его в нечестности и в невыполнении договоров, которые его отец подписал с испанским правительством[481]. В своем письме Бокалан упрекал султана в том, что тот подписывал договоры с иностранными державами, не подавлял пиратов, действовавших в его территориальных водах, извлекал выгоду из их грабежей и отказывался предоставить испанским судам более благоприятные права и тарифы, чем те, что давались другим государствам. Короче говоря, выказав изрядную долю дерзости в своих претензиях, Бокалан критиковал султана за то, что тот не «вел себя как брат или добрый друг» по отношению к испанцам[482].

Многочисленные обвинения и упреки, которые испанский консул в Марокко выдвигал во время переговоров с представителем султана Мохамедом Эль-Хатибом, показывают, до какой степени испанцы пытались использовать сомнительные средства, чтобы вырвать у императора Марокко более благоприятные торговые права[483]. Разумеется, когда эти обвинения и последовавшие за ними угрозы не сработали, испанцы вторглись в Марокко, пытаясь повторить то, что Франция сделала десятилетиями ранее в соседнем Алжире.

Дипломатическое давление и требования в отношении защиты торговли, сколь бы действенными они ни были, зачастую не приносили тех результатов, которых жаждали представители пиратского империализма. Всегда полагаясь на превосходящее вооружение своих держав, имперские агенты почти не колеблясь пускали в ход целый арсенал угроз, когда их дипломатические требования не удовлетворялись. И снова множество примеров такого поведения дают британцы.

Столкнувшись с тем, что с 1810-х по 1840-е годы торговцев из их колонии Сьерра-Леоне постоянно грабили на море, колониальные власти там регулярно прибегали к разного рода угрозам, чтобы африканские соседи впредь не мешали торговле колонии. В книгах переписки Департамента освобожденных африканцев и колониального секретаря за этот период содержится множество подобных примеров. Положение стало настолько серьезным к началу 1830-х годов, что губернатор Александр Финдли был вынужден создать отряд «водной полиции» для борьбы с частыми грабежами и похищениями людей, происходившими в юрисдикционных водах колонии[484].

Торговцы Сьерра-Леоне сталкивались с подобными угрозами и в соседних странах. Всякий раз, когда известие об одном из таких случаев достигало властей этой британской колонии, ответ почти всегда приходил в виде воинственной угрозы. В 1844 году, например, губернатор Норман Уильям Макдональд выразил недовольство сообщениями о том, что торговлю колонии разоряют под покровительством соседнего вождя, которого источники называют Бокари Сили. В угрожающем письме этому вождю, отправленном в последний день декабря 1844 года, губернатор Макдональд предупреждал его, что если тот не пресечет этот разбой, британцы будут вынуждены прибегнуть «к суровым мерам», чтобы заставить его «уважать личности и собственность британских подданных»[485]. Не удовлетворившись столь явным запугиванием, Макдональд предупредил соседнего вождя, что если тот станет «досаждать им, жестоко обращаться с ними или грабить их», то он «всенепременно понесет наказание» от людей под его началом в Сьерра-Леоне[486].

В отношениях с другой империалистической державой той эпохи, Сиамской империей, британцам часто приходилось идти на уступки, чтобы обеспечить себе ограниченные торговые права. В середине 1820-х годов, несмотря на искренние старания капитана Бёрни избежать подобной уступки, британцы оказались перед необходимостью согласиться с сиамской оккупацией Кедаха. Прежде чем был достигнут этот компромисс, Бёрни предупреждал начальство, что сиамцы «понятия не имеют о свободной и неограниченной торговле» и что любые переговоры по этому вопросу, скорее всего, затянутся надолго и потребуют обсуждения каждой «мельчайшей подробности» общих правил, пошлин и сборов[487]. Еще до него Джон Кроуферд указывал, что британские купцы не могли «с выгодой торговать с Сиамом», оправдывая британские требования тем, что сиамцы «разрешили португальцам основать торговый дом в Сиаме» и «обещали то же самое американцам»[488]. В конечном счете англо-сиамский договор 1826 года включил некоторые торговые положения, однако свобода торговли в пределах Сиамской империи, с точки зрения британцев, оставляла желать много лучшего[489].

Положение удалось исправить лишь без малого три десятилетия спустя, в 1855 году, когда Джон Боуринг, следуя по стопам Бёрни, прибыл в Бангкок с намерением открыть порты Сиама для международной торговли. Как показал Дэвид Тодд, Боуринг, не смутившись сопротивлением, которым сиамцы встретили эти меры, ясно дал им понять: если они не согласятся с его требованием отменить ряд торговых ограничений, он навсегда оставит один из своих пароходов, «Раттлер», стоять напротив Бангкока[490]. Вскоре король Рама IV, не видя иного выбора, согласился с требованиями Боуринга и подписал договор, который упразднял Королевское хранилище Сиама и открывал его порты для внешней торговли[491].

Использование канонерок, особенно пароходов, для навязывания требований пиратского империализма было в эту эпоху фирменным способом угрозы. В Персидском заливе британские резиденты нередко предписывали командирам военно-морских сил вести свои грозные канонерки туда, где следовало напомнить местным вождям о британском могуществе, чтобы те не прибегали к пиратству и не вредили британской торговле с Индией. Дэвид Александер Блейн, один из таких резидентов, в 1833 году ясно дал понять командующему и старшему офицеру Королевского флота в Персидском заливе, что «подавление пиратства в Персидском заливе и защита торговли с Буширом» были, пожалуй, «важнейшей частью службы, требуемой от индийского флота»[492]. Мнение Блейна вскоре поддержал главный секретарь британского правительства в Бомбее Чарльз Норрис, всего несколько месяцев спустя написавший, что «единственной заботой Британии было поддержание морской торговли в Заливе» и что «британское морское превосходство удержит от пиратства любого, кто бы ни контролировал гавань Маската»[493].

Такая стратегия действовала с самого подписания договора 1820 года между Британией и рядом государств Залива. Британские резиденты прибегали к принуждению и угрозам в адрес различных вождей Залива всякий раз, когда считали это целесообразным. Дэвид Уилсон, предшественник Блейна в Бушире, поступал точно так же, когда в январе 1829 года приказал старшему морскому офицеру в этом районе отвести свой военный корабль к Бахрейну, Абу-Даби, Шардже и Рас-эль-Хайме — это была чистая демонстрация силы[494].

В 1841 году другой британский резидент в Заливе, Сэмюэл Хеннелл, писал коммандеру Джорджу Барнсу Бруксу, приказывая ему по пути в Катар отвести всю свою эскадру к Бахрейну, «поскольку цель в том, чтобы паровой фрегат показался во всех главных портах»[495]. Два с лишним года спустя, почти дословно повторяя указание Хеннелла, коммандер Дж. П. Портер приказал капитану судна Ост-Индской компании «Кут» идти к Абу-Даби, «показав [свой] корабль у этого порта»[496].

Другие империи тоже устраивали демонстративные проходы своих кораблей перед теми, кого считали угрозой своим торговым интересам. История принца Адальберта и «Данцига» — один из примеров. Из различных рассказов о так называемой битве при Трес-Форкас между пруссаками и морским народом Рифа ясно, что пруссаки использовали свой пароход, чтобы продемонстрировать превосходящую силу. Испанцы тоже не раз демонстрировали свои пароходы и канонерки вдоль побережий и в гаванях народов, которых считали угрозой своим интересам, — и это в то время, как их поджигатели войны требовали истребления народа Рифа. В начале 1859 года, по просьбе испанского консула в Танжере Хуана Бланко дель Валье, испанский флот провел «военно-морскую демонстрацию» у берегов Марокко, чтобы запугать султана и вырвать у него новые торговые уступки[497].

Похожая ситуация разворачивалась в течение всего этого периода в Нидерландской Ост-Индии, где угрозы в адрес местных амфибийных народов звучали довольно часто[498]. В 1827 году британский резидент-советник в Сингапуре Джон Принс, остановившийся в Батавии по пути в Лондон, сообщил, что голландцы отправили военный корабль «Беллона» к восточному побережью Суматры, чтобы побудить «туземцев прекратить покупку соли» у британцев[499]. В том же послании Принс предположил, что появление такого корабля в таких местах, как Сиак, Кумпар и Джамби, могло бы запугать жителей и заставить их подчиниться голландцам «из страха»[500].

Нараставшие американские империалистические вторжения, опиравшиеся на представления, связанные с доктриной Монро и идеей явного предначертания, а также на недавние приобретения в ходе экспансии на запад, а позднее — на Американо-мексиканскую войну, были очевидны и за океаном. Уже во втором десятилетии века консулы и флотоводцы Соединенных Штатов считали себя достаточно могущественными, чтобы выдвигать всевозможные требования, при необходимости подкрепляя их угрозами и насильственными действиями. Особенно это касалось подавления пиратства или, как произошло с Японией в середине 1850-х годов, принуждения другой страны открыть свои порты для иностранной торговли. Во время двух визитов в Японию, в 1853 и 1854 годах, коммодор Мэтью Перри не упускал случая провести свою большую эскадру перед многочисленными японскими портами, намеренно вызывая сильное беспокойство и страх у всех, кто наблюдал за пароходами, шедшими против сильного ветра[501].

Демонстрация подавляющей силы, которую явила собой тяжеловооруженная и угрожающая эскадра Перри, в конце концов привела к подписанию в Иокогаме, все еще под грозным прицелом корабельных орудий, так называемого договора о мире и дружбе, более известного как Канагавский договор, в конце марта 1854 года[502]. По этому договору американцам гарантировалось открытие портов Симода и Хакодатэ для иностранной торговли, а также закреплялось согласие сегуната назначить в Японии консула США, который должен был находиться в первом из этих городов. Почти одновременно в Нагасаки прибыл русский флот под командованием адмирала Евфимия Путятина, также демонстрируя превосходящую огневую мощь и угрожающе выстраивая свои корабли. Неудивительно, что главной задачей русской экспедиции было открытие японских портов для русской торговли. Эти права были предоставлены после затяжных переговоров, завершившихся лишь подписанием Симодского договора в феврале 1855 года[503].

У африканского побережья и в Карибском море французы также использовали свои канонерки, чтобы угрожать тем, кто мешал им закрепить новые торговые привилегии, и запугивать их. Например, в разгар действий французской эскадры по борьбе с работорговлей в Западной и Западно-Центральной Африке в 1840-х годах их корабли часто посещали работорговые порты и угрожали их жителям — независимо от того, были ли те африканцами, американцами или европейцами — разного рода репрессалиями, если они продолжат препятствовать французской торговле в регионе[504]. В некоторых крайних случаях они доходили до того, что разрабатывали планы захвата фортов и городов на побережье; одним из примеров может служить предложение капитана Шарля Бодена в 1845 году овладеть бывшим работорговым фортом в Дагомее[505].

В 1825 году, продемонстрировав силу еще более наглядно, французы отправили к Гаити военный флот из четырнадцати кораблей под командованием барона де Мако, чтобы принудить к исполнению ордонанса от 17 апреля[506]. Впервые признавая независимость Гаити, этот документ ставил такое признание в зависимость от трех уступок. Из них лучше всего известна и чаще всего обсуждалась выплата контрибуции в очень крупной сумме[507]. Две другие уступки, связанные с торговлей, также были неотъемлемой частью ордонанса. Первая заключалась в том, что гаитянские порты должны быть открыты для торговли со всеми государствами, а вторая — что французские суда должны платить лишь половину пошлин при любых вывозных и ввозных сделках, совершаемых в этих портах.

Чтобы убедить гаитян согласиться, Мако провел свои корабли перед столицей, Порт-о-Пренсом, угрожая бессрочной блокадой, если они не примут его требования. Следует уточнить, что эта стратегия была центральной частью инструкций, данных Мако перед его отплытием в Карибское море несколькими месяцами ранее[508]. В «весьма секретном» письме, отправленном командующему Жюрьену де ла Гравьеру в тот самый день, когда был подписан ордонанс, граф де Шаброль недвусмысленно заявил, что если Гаити отвергнет их условия, то следует немедленно установить блокаду ее главных портов, особенно «Порт-о-Пренса, Кап-Франсе и Ле-Ке-Сен-Луи»[509].

С начала столетия французы и другие европейские нации стали считать гаитян, особенно жителей севера страны, пиратами, и это обстоятельство позволяло Франции прибегать к любым угрозам, какие считались необходимыми, чтобы эту «гидру [можно было] без промедления раздавить»[510]. Угрозами и запугиванием принуждать гаитян торговать так, как это устраивало французов, считалось приемлемым и удобным способом остановить предполагаемую пиратскую деятельность Гаити и стимулировать французскую торговлю за счет открытия портов и снижения вдвое налогов, уплачиваемых Францией.

По всему миру, когда западные империи пытались расширить свои неформальные торговые сети, они снова и снова убеждались, что не все их приветствуют. Более того, несмотря на давление и угрозы, многие страны отказывались подчиняться, а другие бросали вызов попыткам установить над ними господство. Когда давления и угроз оказывалось недостаточно, агенты пиратского империализма прибегали к насилию, часто используя свое подавляющее превосходство в огневой мощи и непропорционально жесткие меры для достижения любых своих целей. Защита и поддержка торговли, даже вопреки желаниям тех, кто им противостоял, часто находились в центре пиратско-имперского вооруженного насилия практически в каждом морском регионе мира в средние десятилетия XIX века.

Вооруженное подавление, как правило, сводилось к карательным действиям против тех, кто нарушал или подрывал торговые операции. Например, несоблюдение договоров, подписанных под прицелом корабельных орудий, приводило к обвинениям в нецивилизованном поведении и пиратстве, которые рассматривались как оправдание для непропорционального военного и военно-морского ответа. Поскольку большинство исторических источников, описывающих эти действия, оставили нам сами агенты пиратского империализма, те почти всегда представляют себя спасителями или, по крайней мере, юридически обязанными прибегать к насилию для защиты своих торговых интересов. Во многих случаях они утверждали, что применяли силу лишь в крайнем случае, после того как подверглись нападению пиратов, дикарей, каннибалов и тому подобных. Иными словами, тех, на кого обрушивались карательные экспедиции, почти всегда обвиняли в том, что они спровоцировали западные державы на действия.

Обвинять своих жертв было обычным приемом представителей пиратского империализма, которые не колебались изображать себя агентами мира и торговли, на которых почти всегда нападали первыми. Некоторые, как Джон Боуринг, доводили эти мнимые обиды до того, что развязывали кровавые войны; другие использовали их как предлог для колонизации новых территорий, как мы увидим в следующей главе. Как ни странно — особенно если учесть их самопровозглашенные мирные и торговые интересы, — все они достигали этих отдаленных регионов на тяжело вооруженных военных кораблях и большинство навязывали себя чужим народам, появляясь перед ними незваными и словно из ниоткуда.

Нет сомнений, что амфибийные общины действительно мешали торговле. Они делали это по множеству причин, как заключил Дж. Л. Андерсон. Многие на протяжении многих лет занимались морскими набегами, и их справедливо называли пиратами как империалистические агенты, так и местные амфибийные общины, которые они неоднократно разоряли. Другой важной причиной, по-видимому, была их неудовлетворенность невыгодными торговыми соглашениями, которые им часто навязывали. Их нежелание торговать с иностранцами или торговать так, как, по утверждениям этих иностранцев, было для них лучше всего, несомненно, было еще одним мощным мотивом, побуждавшим их мешать торговле пришельцев.

В этот период западные военно-морские силы провели многочисленные атаки, как на море, так и на суше, против тех, кого они считали пиратами и кто так или иначе ущемлял их торговые права. Даже в некоторых из самых изолированных водных регионов планеты империи и морские общины, обвиненные в пиратстве, оказывались в состоянии войны. Каспийское море — одно из таких мест. В 1830-е и 1840-е годы туркменские, или туркоманские, мореплаватели, как часто сообщалось, совершали набеги на торговые суда, принадлежавшие Персидской и Российской империям[511]. Российские военно-морские суда неоднократно атаковали туркмен по всему Каспийскому морю, по крайней мере с 1828 года, когда море фактически стало для русских mare nostrum после подписания Туркманчайского договора с Персией, который предоставил им право свободного плавания по всему морю[512].

В конце 1830-х годов против туркмен посылали все новые экспедиции, а также задействовали недавно построенные в Британии стальные канонерки, специально спроектированные с малой осадкой, чтобы преследовать «пиратов» до самых их жилищ[513]. В 1842 году новые военно-морские силы под командованием Евфимия Путятина — того самого офицера, который годы спустя навяжет японцам Симодский договор, — положили конец морским набегам на Каспийском море, а также добились отмены ограничений для русской торговли в персидских портах[514]. Базой для этих операций служил остров Ашур-Ада у побережья Персии, где русские выстроили форт. Впрочем, несмотря на успех Путятина, нападения возобновились всего несколько лет спустя. Например, в конце декабря 1856 года, как сообщалось, корабли русского флота уничтожили «пиратов Старпа» в этих же водах, учинив среди них «великое избиение»[515].

С середины 1820-х годов испанцы — еще одна империя — стали все настойчивее подавлять силой оружия любое сопротивление своему неуклонному стремлению расширять и колониальные владения, и торговые привилегии на Филиппинах. Уже в 1827 году генерал-капитан Мариано Рикафорт отправил в Холо экспедиционный корпус из двадцати военных кораблей и 500 человек. Хотя задуманный штурм города так и не состоялся, корабли прошли вдоль близлежащего побережья, «сжигая многие селения и причиняя наибольший возможный ущерб»[516].

После этого нападения на Холо, Балангинги и другие предполагаемые пиратские гнезда повторялись все чаще; особенно примечательные экспедиции состоялись в 1848, 1851 и 1857 годах. В 1862 году недавно назначенный генерал-капитан Рафаэль де Эчагуэ, за несколько лет до того участвовавший в испанском вторжении в Марокко, послал новый вооруженный отряд на острова Самальской группы. Эта экспедиция вновь обернулась тяжелыми потерями для жителей островов Каронгдонг и Патиан. В письме в Мадрид Эчагуэ похвалялся «новым триумфом, одержанным над кровожадными и воинственными племенами», обитающими на юге архипелага. Донг-Донг, по его словам, был взят после того, как двадцать три его жителя были убиты, а затем «обращен в пепел»; Патиан же был «уничтожен огнем»[517].

Голландцы, тоже ради защиты торговли, проводили многочисленные вооруженные вторжения по всей Юго-Восточной Азии. Особенно активно это происходило после Лондонского договора, подписанного в 1824 году, когда с британцами обменялись различными колониальными территориями. Подробное описание многих из этих вооруженных, жестоких экспедиций можно найти в книге Корнетса де Грота «Исторические заметки о пиратствах», опубликованной в 1847 году. В 1834 году военно-морской отряд был послан против Бату-Путих и Бероу; многие селения были разрушены и преданы огню[518]. Пять лет спустя другой отряд под командованием лейтенанта Й. В. Ф. Фрухта был отправлен на подавление мнимых пиратов, вредивших голландской торговле в окрестностях Лингги, в восточной части Суматры. Эта экспедиция также жгла селения, но попутно освободила нескольких пленников[519].

По мере того как с 1820-х годов колониальное и торговое соперничество обострялось по всему миру, к насильственным экспедициям такого рода прибегали и другие империи. Спустя более чем двадцать лет после вторжения в Алжир и его оккупации французы по-прежнему питали виды на соседнее Марокко. Британские и испанские дипломаты и морские офицеры то и дело доносили о не слишком тайных желаниях Франции расширяться в западном направлении. Расширения так и не случилось, несмотря на реальную попытку, которая привела к франко-марокканской войне 1844 года, когда французы бомбардировали различные марокканские порты, включая Танжер и Могадор[520]. В 1851 году, примерно тогда же, когда британцы и испанцы обдумывали карательную экспедицию против Рифа, у атлантического побережья Марокко потерпело крушение французское судно, что привело к еще одному известному эпизоду пиратского империализма — бомбардировке Сале[521].

Этот инцидент, как тогда было заведено, оправдывали тем, что местные жители Сале и Рабата, по мнению французов, незаконно разграбили груз корабля. После того как французы безуспешно попытались добиться возмещения за груз, они отправили эскадру под командованием контр-адмирала Луи Дюбордьё, чтобы покарать марокканцев за дерзость бросить вызов французскому господству в регионе[522]. Корабли были отправлены вскоре после того, как французский поверенный в делах в Марокко Николя Бурэ написал в Париж, предлагая «преподать» жителям этих двух городов «урок»[523]. Французские военные корабли, имевшие в своем распоряжении более ста орудий, открыли огонь по Сале поздним утром 26 ноября. В течение нескольких часов они уничтожили городские укрепления: под огнем рухнули большие участки альмохадских стен; главная мечеть также стала целью множества снарядов — по ней вели огонь восемьдесят орудий. В результате нападения загорелись многие дома в квартале возле мечети; сообщалось, что погибли от двенадцати до пятнадцати мирных жителей и около десяти солдат[524].

Карательные экспедиции, часто оправдывавшиеся необходимостью защищать торговлю, не были монополией европейских империй, имевших колониальные интересы по всему миру. Соединенные Штаты также были заметным участником ответных акций пиратского империализма — по крайней мере после 1832 года, когда президент Эндрю Джексон отправил военный корабль США «Потомак», чтобы отомстить жителям Куала-Бате за нападение на торговое судно «Френдшип», в результате которого погибли несколько членов экипажа[525]. По словам лейтенанта Ирвина Шубрика, возглавлявшего экспедицию, американцы убили более 150 человек, обстреляли город и подожгли его[526]. Не прошло и шести лет, как у западного побережья Суматры было совершено нападение на другое американское судно «Эклипс», и против жителей того же района организовали и отправили вторую экспедицию[527]. На этот раз два военных корабля под командованием коммодора Джорджа К. Рида атаковали Куала-Бате и Мукки в ходе акции, которую один из членов экипажа назвал «актом мести»: оба поселения снова разрушили и сожгли дотла, убивая всех жителей, решивших сопротивляться нападению[528].

Здесь стоит заметить, что в обоих этих случаях единственные сохранившиеся описания и объяснения того, что произошло между экипажами «Френдшип» и «Эклипс», с одной стороны, и жителями Куала-Бате — с другой, написаны западными участниками событий, так или иначе в них замешанными. В обоих случаях — как это повторится год спустя с французским судном «Дениз» — малайские амфибийные общины были обвинены во внезапном и ничем не спровоцированном нападении на мирных иностранных торговцев[529]. Версия самих жителей Куала-Бате, если она вообще существовала, до нас не дошла, и потому мы имеем дело с рассказами, вероятно искаженными, которые с самого начала представляли произошедшее как резню благородных белых людей Запада, устроенную небелыми нецивилизованными пиратами.

В последующие годы, несмотря на эти карательные меры, сведения о нападениях на иностранные суда у побережья Суматры продолжали поступать. В 1851 году, вскоре после того как У. У. Шоу сменил Джозефа Балестье на посту консула США в Сингапуре, он написал в Вашингтон, упомянув о «бесчинствах, совершенных в последнее время на западном побережье Суматры» местным населением против иностранных торговых судов[530]. По словам Шоу, американский корабль «Миссури» был атакован, а его капитан и офицеры убиты. В том же послании он упомянул и два судна — сицилийское и французское, — которые также были разграблены. По мнению Шоу, самой полезной мерой, которую США могли бы принять для защиты «крупной торговли, ведущейся в этих местах», было бы направить в этот район пароход[531]. В дополнение к этому предложению он подчеркнул, что нельзя терять времени и необходимо отправить указания командирам кораблей Ост-Индской станции, чтобы «снова дать туземцам понять: за посягательства на жизни и собственность американцев последует возмездие»[532].

Вооруженные попытки американцев силой заставить других торговать с ними в этот период ознаменовались последним заметным эпизодом в 1866 году, когда тяжело вооруженный пароход «Генерал Шерман» поднялся вверх по реке Тэдонган, игнорируя неоднократные приказы корейских властей повернуть назад. Вместо этого, полагаясь на свое якобы превосходящее вооружение, пароход дошел до Пхеньяна; там его моряки, раздраженные тем, что власти по-прежнему отказывались вести переговоры, и оказавшиеся к тому же на мели у острова Янг-Гак, похитили нескольких местных чиновников и потребовали выкуп[533]. Когда обстановка между моряками и жителями Пхеньяна накалилась, американцы открыли огонь по группе мирных жителей, стоявших на берегу реки, убив по меньшей мере семь человек. Вероятно, устав терпеть бесчинства американцев, корейские войска подожгли «Генерал Шерман». Когда экипаж попытался спастись бегством, люди на берегу перебили его[534].

Хотя большинство сохранившихся рассказов об этом событии снова были записаны жителями Запада, даже их авторам пришлось признать, что капитан и экипаж «Генерала Шермана» сами были виновны в собственной гибели, прибегнув к действиям, которые иначе как пиратскими не назовешь. Секретарь американской дипломатической миссии в Пекине в 1867 году, доктор С. Уэллс Уильямс, заметил, что собранные им свидетельства указывают на «предположение, что они навлекли на себя печальную участь каким-то опрометчивым или жестоким поступком по отношению к туземцам»[535]. Тем не менее уже через несколько месяцев после известия о случившемся США отправили военный корабль «Шенандоа», чтобы покарать жителей Пхеньяна за то, что те осмелились защищаться[536].

Мирные наблюдатели, погибшие на берегах реки Тэдонган, как и те, кто был убит французскими снарядами в Сале в 1851 году, на самом деле не были редкостью. Пиратский империализм уносил множество невинных жизней, пока его агенты боролись за новые рынки и сферы влияния. Случайные жертвы фиксировались едва ли не в каждом уголке мира, где державы пиратского империализма демонстрировали свои канонерки, стремясь устранить угрозы своим торговым интересам. Бывали, однако, и примечательные исключения, когда мирные жители и их имущество становились прямой целью этих агентов империи.

В мае 1843 года британский корабль «Дидо» под командованием Генри Кеппела, офицера, палившего по любому поводу и к тому же личного друга Джеймса Брука, подвергся нападению группы туземцев Саравака, которые, судя по всему, восприняли корабль Кеппела как захватчиков, каковыми британцы и были, и решили изгнать его из своих вод. Кеппел, по сути, сам это подтвердил, заметив, что туземцы, вероятно, приняли британцев за пиратов. Хотя значительное превосходство «Дидо» в огневой мощи и скорости означало, что британцам никогда по-настоящему не угрожала серьезная опасность, лейтенант Уилмот Хортон решил открыть по туземцам огонь, убив «не менее 10» и ранив по меньшей мере еще 11 человек[537]. Вскоре после этой бессмысленной бойни Кеппел был вынужден признать, что эти люди не были пиратами и что Хортон и его подчиненные убили многих «по ошибке»[538].

Хотя очевидно, что Хортон и его люди без нужды напали на невинных людей и убили их — людей, которые в худшем случае защищали свои дома, — многие британские офицеры их горячо хвалили. Более того, Хортон получил повышение до коммандера, как ни странно, за борьбу с пиратами. В письме вице-адмиралу Уильяму Паркеру в начале января 1844 года Адмиралтейство назвало действия Хортона «доблестными» — ведь он сражался «против пиратских сил»[539]. В своем ответе Адмиралтейству несколько месяцев спустя Паркер вновь заявил, что «отважные» действия Хортона против пиратов были справедливо вознаграждены этим повышением[540].

Еще один случай, когда мирные жители были сознательно выбраны целью, произошел в Персидском заливе в 1855 году. На сей раз британский корабль под командованием коммодора Ричарда Этерсея посягнул скорее на имущество, чем на жизни. Следуя указаниям Арнольда Берроуза Кембалла, британского резидента в Заливе в то время, Этерсей привел корабли «Тигрис» и «Констанция» в Абу-Даби с явным намерением потребовать денежную компенсацию от шейха Саида бин Тахнуна за разграбление лодки, принадлежавшей человеку по имени Абдул Карим. Хотя шейх отказался брать на себя ответственность за действия людей, которые больше не находились под его юрисдикцией, он согласился выплатить деньги, которые требовал Этерсей. Однако одних денег было недостаточно: Этерсей имел четкие указания от Кембалла устроить «демонстрацию силы» вплоть до «любой крайности», если сочтет нужным[541].

Кембалл настаивал, чтобы после получения денежного возмещения две пиратские лодки, участвовавшие в нападении, были захвачены и «сожжены на месте в назидание другим злоумышленникам»[542]. Несмотря на неоднократные попытки Этерсея убедить шейха бин Тахнуна выдать эти лодки, просьба была отклонена; шейх объяснил, что «их не было в Абу-Даби и что ни он сам, ни кто-либо из жителей не знали, куда они делись»[543]. Оказавшись в затруднительном положении — лодок ему явно не выдали бы, — Этерсей решил пригрозить бин Тахнуну тем, что отправится к жемчужным отмелям, где захватит первые попавшиеся две лодки и подожжет их, «создав такую панику среди ловивших рыбу людей его племени, что все они покинут отмели»[544]. В конце концов у бин Тахнуна не осталось иного выбора, кроме как пожертвовать двумя лодками, которые он выбрал среди находившихся в тот момент в гавани; Этерсей немедленно сжег и потопил их[545]. Этот, пожалуй, чрезмерный шаг, однако, одобрил заместитель Кембалла Герберт Дж. Дисброу, который похвалил «твердую, сдержанную и в то же время рассудительную манеру», в которой Этерсей преподал «суровый урок» любым потенциальным пиратам в Заливе[546].

^{_{Персидский залив}}

Несколько лет спустя, в 1867 году, британцы вновь обвинили вождей Абу-Даби и Бахрейна в нарушении условий морского перемирия, когда те напали на Катар, и, соответственно, решили их наказать. Почти год спустя, осенью, британский корабль «Виджилент» в сопровождении парохода «Синд» и канонерок «Хью Роуз» и «Клайд» появился у берегов Бахрейна[547]. Установив, что местный правитель Мухаммед Аль Халифа бежал, они выследили его людей и доу в форте близ Бахрейна. Обстреливая форт снарядами и ракетами в течение нескольких часов, они превратили его в руины. Перед уходом они подожгли несколько лодок, находившихся поблизости[548]. Сразу после этого флот направился к Абу-Даби, где местному правителю был предоставлен выбор: либо принять выдвинутые британцами условия — денежный штраф и сдача всего оружия, — либо подвергнуться бомбардировке его форта канонерками[549].

^{_{Горящие пиратские доу в Персидском заливе. The Illustrated London News (28 ноября 1868 года).}}

Время от времени карательные экспедиции, призванные защищать торговые интересы от предполагаемых пиратских нападений, выливались в неконтролируемое насилие, приводя к бессмысленным бойням, в которых гибло множество невинных людей. Эдвард Х. Кри, во время плавания у берегов Китая в годы Первой опиумной войны и после нее, оставил письменные и изобразительные свидетельства того, как далеко могли зайти британцы, защищая свою привилегию продолжать экспортировать наркотики в Цинский Китай. Уже в разгар войны — и, безусловно, на годы вперед, как ее прямое следствие, — стал очевиден рост морских набегов с обеих сторон. В марте 1841 года Кри упоминал о «множестве мертвых тел, плывущих вниз по [Кантонской] реке, обнаженных и раздувшихся, некоторые из них изуродованы нашими выстрелами из корабельных орудий»[550]. Акварели Кри, особенно те, что изображают убитых мирных жителей, включая многих женщин и детей, после нападения на Чжэньцзян, обнажают звериную природу вторжения. Неизменно на каждом наброске изображены десятки китайских солдат и мирных жителей, погибших во время британской бомбардировки и последовавшей высадки в этом месте незадолго до подписания Нанкинского договора в 1842 году[551].

^{_{Улица в Чжэньцзяне, рисунок Эдварда Х. Кри. © Национальный морской музей, Гринвич, Лондон.}}

Хорошо известно, что британские торговцы годами, вплоть до начала военных действий, бросали вызов китайским властям и Ост-Индской компании, пытаясь любыми средствами навязать Китаю свою собственную разновидность свободной торговли. Как показал Цао Тин Мань, уже в 1832 году президент Ост-Индской компании в Кантоне Чарльз Марджорибэнкс отправил нелегальную разведывательную партию с секретной миссией в порты, расположенные к северу от Кантона, чтобы выяснить, можно ли склонить их открыться для британской торговли[552]. В последующие годы, после аннексии острова Гонконг и насильственного открытия пяти портов королевства для иностранной торговли, британцы столкнулись со все более частыми морскими набегами, которые, как отметил Чаппелл, были прямым следствием их захватнической войны, способствовавшей «более широкому рассеиванию существующей торговли» и росту безработицы, толкнувшей многих к морским набегам[553].

Пожалуй, самыми известными именами, связанными с морскими набегами в китайских морях в этот период, были имена Шап Нгцая и Чуй Апу. Первый, по-видимому, был не одним лицом, а объединением морских налетчиков, а второй, вероятно, был самым известным его помощником[554]. После многих лет нападений по всему Южно-Китайскому морю в начале осени 1849 года была отправлена совместная британо-цинская экспедиция, чтобы покарать их за содеянное. Нападение на «китайских пиратов», как его описывали различные британские свидетели, включая Кри, было беспощадным и чрезвычайно мстительным.

Уже к 30 сентября, вскоре после начала военно-морских операций, Джон К. Далримпл-Хэй сообщил в письме своему начальнику об уничтожении «по меньшей мере 250 пиратов»[555]. Несколько дней спустя, в другом письме, процитированном газетой China Mail, Далримпл-Хэй сообщал, что число погибших в новой операции против флота под командованием Чуй Апу в заливе Мирс-Бэй превысило четыреста человек[556]. Хотя Чуй Апу поначалу удалось бежать, в конце концов он был схвачен; позже, ожидая депортации на остров Ван-Димен, он покончил с собой.

Несколько дней спустя, 21 октября, объединенные британо-цинские силы атаковали суда Шап Нгцая на реке Тонкин. Особенно свирепствовали британские пароходы «Колумбайн», «Флегетон» и «Фьюри», обладавшие гораздо более мощной артиллерией: они сеяли среди китайцев опустошение; по словам Кри, те гибли тысячами[557]. Те, кто спасся от этой кровавой бойни и вплавь добрался до берега, судя по всему, были заколоты копьями людьми, жившими по берегам реки Тонкин[558]. Вновь заметив, что жертв среди мирного населения, вероятно, много, Кри выразил опасение, что во время обстрела этих судов погибло много женщин[559].

Подавление пиратства в морях Китая продолжалось еще по меньшей мере десятилетие. По мере того как набирало силу Тайпинское восстание (1850–1864), и особенно во время и после Второй опиумной войны (1856–1860), морские набеги вновь стали широко распространенным в регионе промыслом. Насилие, связанное с вооруженным подавлением, хотя и не достигало масштабов конца 1840-х годов, было значительным, как показывают свидетельства западных агентов, действовавших в регионе. Например, через несколько месяцев после окончания Второй опиумной войны командир британского корабля «Нимрод» Уильям Артур описал вооруженную операцию против группы предполагаемых пиратов, которые по прибытии высадились на побережье. Завязавшийся бой длился тридцать часов без перерыва и, по словам Артура, стоил пиратам огромных потерь, судя по «числу тел», которые его люди нашли после боя[560].

Схожие, а возможно, и худшие расправы британцы устраивали, пытаясь защитить свои торговые интересы в Ост-Индии. Вскоре после того как Калькутта согласилась поддержать просьбы сингапурских торговцев в 1835 году, британцы перешли в этом регионе к новой, значительно более жестокой и репрессивной политике. Ключевую роль в ней играли губернатор Стрейтс-Сетлментс Бонэм и командир кораблей Королевского флота Генри Дьюси Чадс, которому поручили обеспечить силу, необходимую для подавления любых морских набегов по соседству. Бонэм и Чадс, теперь уже в звании совместных комиссаров по подавлению пиратства, в начале 1836 года приступили к разработке новой стратегии, которая должна была во многом опираться на выдачу пропусков, или лицензий, местными правителями по всей Юго-Восточной Азии. Идея, разумеется, была сомнительной: многие из таких правителей не были обязаны сотрудничать с британцами или, как указывал сам Бонэм, вероятно, вообще никогда не узнали бы об этих распоряжениях.

В дополнение к пропускам Бонэм предлагал без промедления применять силу, чтобы остановить пиратство, даже когда против судов без документов не было доказательств. В заметках, написанных в июне, Бонэм вновь подтвердил британское право экстерриториального досмотра лодок и судов, принадлежавших азиатам или управлявшихся ими, — право, которое не распространялось на западные суда. Бонэм также рекомендовал уничтожать любые суда, на борту которых обнаруживали «избыточное количество оружия»[561]. Даже в тех случаях, добавил он, когда флотский начальник, проводивший досмотр, не был уверен, что суда занимаются пиратством, «их следовало уничтожать»[562]. Бонэм прекрасно понимал деспотический характер этих мер, которые, по сути, означали не что иное, как открытую борьбу с пиратством пиратскими же методами. Он даже предвидел возражения возможных критиков в Сингапуре, Калькутте и Лондоне и признавался: «Я не могу не видеть, что этот план вызывает много серьезных возражений», — но все же настаивал на необходимости его осуществления, поскольку не знал «лучшего» способа решить проблему[563].

^{_{Уничтожение флота Шап Нгцая, рисунок Эдварда Х. Кри. © Национальный морской музей, Гринвич, Лондон.}}

Готовый действовать против подозрительных судов, командир Чадс вышел в море на британском корабле «Андромаха» в поисках пиратов, реальных или мнимых, чтобы подавлять и убивать. В середине 1836 года «Андромаха» останавливала, атаковала и уничтожала различные суда, подозревавшиеся в пиратстве. Во время одной из таких атак у побережья Борнео в конце мая команда устроила не что иное, как бойню. Колин Маккензи, один из членов экипажа «Андромахи», записал некоторые впечатления о насилии, которое он с ужасом наблюдал воочию. Когда корабли противника были настигнуты и уничтожены у побережья, их командам не оставалось ничего другого, как начать прыгать в воду, пытаясь спастись от британцев.

По словам Маккензи, именно тогда «началась бойня: в ход пошли мушкеты, пики, пистолеты и абордажные сабли»[564]. Хотя его «мутило» от сцены, разворачивавшейся перед глазами, он все же счел нужным оправдать эту резню как исполнение долга. При этом он рассказал, как множество людей было убито, когда они, теперь уже беззащитные, пытались удержаться на плаву. Маккензи вспомнил случай одного из них, получившего «четыре пули и три удара пикой»[565]. Несмотря на раны, этот «на вид очень мускулистый дикарь» все еще пытался спастись вплавь, но вместо этого — в очевидном случае бессмысленной чрезмерной жестокости — снова был ранен: «удар абордажной сабли» рассек ему голову, а затем «его прикончили из пистолета»[566]. Неудивительно, что британские власти похвалили чрезмерное насилие, примененное в этой акции. В письме, отправленном голландскому губернатору в Батавии несколько месяцев спустя, генерал-губернатор Индии лорд Окленд назвал эту операцию успехом, в результате которого погибло множество пиратов, «в основном после сопротивления и жестокого боя»[567].

Насильственные попытки Бонэма и Чадса поставить под контроль все суда, проходившие через моря близ Стрейтс-Сетлментс, продолжались и в последующие годы. Два года спустя два других британских корабля, шлюп «Вулф» и пароход «Диана», провели серию подобных операций против иранунского флота к северу от острова Борнео. Если «Вулф» находился на службе, преследуя пиратов, по меньшей мере с 1836 года, то «Диана» была новичком: ее построили в Индии и спустили на воду в том самом году[568]. Эта новая карательная экспедиция вступила в бой с шестью хорошо вооруженными иранунскими судами, команда которых насчитывала около 360 человек. Из них, по словам капитана Эдварда Стэнли, командира «Вулфа», было убито «около 90», ранено 15 и «взято в плен 30»[569].

Капитан Сэмюэл Конгалтон, командир «Дианы», описал бой с этими шестью судами подробнее. Орудия «Дианы», признавался он, открыли по ним огонь «с ужасающим действием», простреливая их «насквозь» до тех пор, пока «над фальшбортами не осталось видно ни одного человека»[570]. Когда суда пришли в немореходное состояние, замечал он, по пиратам продолжали стрелять, пока из них нельзя было вычерпать «ничего, кроме крови и воды». Надо сказать, что и другие державы пиратского империализма проводили вооруженные карательные экспедиции, приводившие к сопоставимому уровню насилия и кровопролития. В одном из таких случаев испанский офицер Антонио де Мора поздравлял себя и своих людей с тем, что они убили не менее пятидесяти человек и подожгли более двухсот домов на острове Буан, к югу от Тави-Тави, в 1862 году[571]. Все это насилие, все эти бессмысленно загубленные жизни — только ради того, чтобы, если позаимствовать слова Уоррена, «подкрепить силой испанские притязания на суверенитет над султанатом [Холо] и взять под контроль его торговлю»[572].

В апреле 1835 года, через два месяца после прибытия в Нассау, где он занял пост вице-губернатора Багамских островов, Уильям Коулбрук написал встревоженное письмо лорду Абердину, извещая его об одной из главных проблем, с которой он уже столкнулся, а именно о пиратстве[573]. Для Коулбрука, опытного колониального чиновника, сыгравшего важную роль в расследовании и публикации материалов знаменитой Восточной следственной комиссии на Цейлоне, это новое назначение в относительно мирную колонию, должно быть, казалось повышением[574].

Коулбрук был знаком с морскими набегами, с вероятными способами их подавления, а также с тем ударом, который они могут наносить по торговым интересам. Он служил в двух регионах мира, где они были постоянной заботой таких имперских держав, как Британия; он воевал против амфибийных народов на Яве, служил солдатом и администратором в Палембанге, Бенгалии и Персидском заливе. В этом раннем письме лорду Абердину Коулбрук упомянул частые нападения на британские суда в атлантических водах близ Багамских островов, подрывавшие их торговые дела. Примечательно, что, прежде чем закончить, он позаботился сообщить своему начальнику, что сокращение числа британских крейсеров в регионе почти наверняка и стало главной причиной, по которой британские торговцы подвергались нападениям[575].

Империи, о которых идет речь, следовали очень похожему сценарию всякий раз, когда их торговым интересам угрожали морские набеги — или то, что они сами воспринимали как морские набеги. Добираясь до самых отдаленных уголков планеты, они привозили с собой законы и определения, позволявшие им огульно причислять амфибийные народы к пиратам, будто бы угрожавшим их самовольно присвоенным торговым правам. Пытались ли они способствовать распространению свободной торговли или сохранению протекционизма, пиратско-имперские державы и их агенты прибегали к разнообразным дипломатическим и вооруженным методам подавления, чтобы обеспечить своей торговой политике дальнейшее существование и развитие.

Критически важную роль в этих регионах играли также купцы и прочие представители пиратского империализма. Купцы и консулы часто не соглашались с метрополией, оспаривали ее решения и ставили под сомнение разумность ее приказов. В этот период они находили способы лоббировать своих региональных начальников и власти в западных центрах силы, чтобы те меняли курс и создавали условия для выгодных торговых сделок. Порой их просьбы и угрозы были настолько действенны, что под их давлением власти в Лондоне, Париже или Вашингтоне не имели иного выбора, кроме как предпринять военные действия в их поддержку. В 1839 году кантонские британские купцы сумели раздуть кризис, который привел к полномасштабному вторжению в Цинскую империю, после того как имперские власти приостановили их опиумный экспорт на материк. Как и во многих других случаях, «военно-морской персонал и корабли первыми откликались на призывы о защите британских подданных»[576].

Дипломатические меры принудительного характера, такие как давление и угрозы, нередко применялись, чтобы получить привилегии, вернуть капитал или имущество либо наказать морских налетчиков, посягнувших на их самовольно присвоенное право торговать в чужих водах. Такое давление и угрозы часто приводили к явным случаям вмешательства во внутренние дела суверенных государств и обычно пускались в ход под прицелом орудий новейших боевых кораблей.

Вооруженное подавление порой считалось мерой необходимой и незаменимой для устрашения тех, кто занимался морскими набегами, и тех, кто эти действия покрывал. Бомбардировки городов и поселков, например, были в эти десятилетия обычным делом: от обстрела британцами Рас-эль-Хаймы в 1819 году до нападений американцев на корейцев на берегах реки Тэдонган и французов на острове Канхва в 1866 году[577]. Сопутствующие жертвы, включая женщин и детей, были еще одной важной стороной этой истории. Иногда карательные экспедиции оборачивались кровавой баней: мужчин, женщин и детей вырезали без иной причины, кроме как за принадлежность к группам, которые заклеймили как «пиратов», стоящих на пути торговли. Большинство исторических свидетельств об этих массовых убийствах исходит как раз от агентов пиратско-имперских держав, которые были настолько увлечены своим самовольно присвоенным законным правом защищать торговлю, что часто описывали их в подробностях, не ожидая ничего, кроме похвалы. Это были агенты, которые, по словам Лорен Бентон, даже перед лицом смерти и разрушений «крепко держались за видимость западной невинности»[578].

В своей блестящей книге «Некрополитика» Ашиль Мбембе заметил, что «если контроль над международными торговыми потоками отныне предполагал господство на море, то способность создавать отношения неравного обмена становилась решающим элементом силы» для европейских империй[579]. Это высказывание в нескольких словах отражает главный аргумент этой главы. Ради защиты торговли западные имперские державы принуждали, угрожали и убивали, как считали нужным, и оправдывали эти зверства против небелых народов их отказом открыть свои порты для иностранной торговли или неспособностью справиться с морскими налетчиками, которые нарушали их коммерческие интересы. Это был сознательный подход, хорошо понятный имперским агентам по всему миру. Как предельно ясно выразился лорд Пальмерстон в письме Джеймсу Бруку в 1850 году, негласно одобряя его карательные экспедиции против амфибийных общин Юго-Восточной Азии, «несомненно, что расширение торговли зависит от подавления пиратства»[580].

ТРЕТЬЕГО АВГУСТА 1837 ГОДА консул США в Стрейтс-Сетлментс Джозеф Балестье писал государственному секретарю Джону Форсайту о том, как сиамцы вышли в море после того, как их флот был разбит вьетнамцами в битве при Вамнао в 1833 году[581]. В этом послании Балестье назвал один из нескольких новых боевых кораблей, «построенный и оснащенный королем Сиама», грозной «новой военно-морской силой»[582]. По его мнению, «Конкерор», только что прибывший в Сингапур, «чтобы усилить свое вооружение и прочие средства ведения войны», был заявлением о намерениях королевства, которое в предыдущие годы участвовало в нескольких колониальных войнах и к тому же испытывало постоянное давление со стороны расширявшихся западных пиратских империй[583]. Помимо «Конкерора», Балестье верно указал, что король Рама III оснащает и другие боевые корабли, в том числе один водоизмещением более тысячи тонн, что, по его мнению, станет не чем иным, как новой военно-морской угрозой в регионе.

Наблюдения Балестье были в основном верны. Проведя колониальные войны по меньшей мере на трех разных фронтах — в Кедахе, Патани и Индокитае — в 1831–1833 годах, сиамцы начали пополнять свой и без того значительный флот боевых джонок новоприобретенными европейскими судами, часть которых Чао Прая Након купил у британцев в Пинанге[584]. Собственно, «Конкерор» (1835) пополнил их ряды примерно тогда же, когда они приобрели или построили шхуну «Ариэль» (1835), барки «Фэйри» и «С. У. Скотт» (1836), а также крупнотоннажные корабли «Виктори» и «Каледония» (1837)[585]. В целом этот быстро собранный флот с несколькими сотнями пушек на борту, которым, как говорили, «командовали и в котором служили офицерами» европейские моряки, вскоре был пущен в дело: в 1838 году малайцы под предводительством Тунку Мохамеда Саада во второй раз отвоевали Кедах у Сиама[586].

Едва узнав о падении Кедаха в середине 1838 года, Рама III снова отправил войска, чтобы вырвать эту территорию у повстанцев. Вдобавок к большой армии, посланной по суше, король сумел собрать корабли, способные вместе с британскими союзниками участвовать в блокаде Куала-Кедаха. В наставлениях, посланных одному из своих генералов незадолго до того, как тот отплыл в Кедах, Рама III подчеркивал, что тому следует взять достаточно пушек, «чтобы отгонять пиратов в пути», хотя, по его мнению, эти «пираты» вряд ли сильно досадят ему во время плавания[587].

Помимо блокады Кедаха, часть новых боевых кораблей Сиам позднее использовал для перевозки порабощенных малайцев, захваченных во время войны против Кедаха. Например, 12 июля 1839 года Кхун Сомбатпхакди, как сообщалось, вывез на одном из этих судов 121 раба-малайца[588]. Точно так же, согласно донесениям генерала Луанг Удосомбата, примерно в то же время для тех же целей использовались еще пять кораблей. Если верить словам Удосомбата, к концу июля на этих судах было захвачено и отправлено в сиамские округа Пхангнга и Пхатталунг 431 порабощенный малаец[589].

Как показывают эти эпизоды, пиратский империализм — пусть это и хуже задокументировано — не был монополией западных держав. Сиамцы были одним из ряда незападных государств — включая Российскую, Османскую и Цинскую империи, — которые под предлогом подавления пиратства пытались расширить свои национальные территории за счет колониальных приобретений. Уже в 1821 году, когда они впервые овладели Кедахом, сиамцы использовали пиратство как оправдание для своего вторжения и оккупации, и вновь сделали это в 1831 году, на этот раз при полном соучастии британцев. Неудивительно, что по мере усиления их военно-морской мощи они все чаще и охотнее навешивали на других — таких как Тунку Кудин в 1831 году и Тунку Мохамед Саад в 1838 и 1839 годах — ярлык пиратов.

Хотя сиамцы веками занимались колонизаторскими предприятиями, нет сомнений, что они быстрее большинства других воспользовались новыми технологиями и подходами, принесенными в регион западными державами в первые десятилетия XIX века. Быстро модернизировав армию и флот, сиамцы смогли укрепить и легитимировать собственные завоевания и территориальные притязания. Модернизация флота была решающим шагом, предпринятым Рамой III, чтобы защитить Сиам от западных морских держав, а также сохранить недавние завоевания. Даже до приобретения новых военных кораблей такие завоевания обычно сопровождались крайним насилием. Во время суда над Тунку Мохамедом Саадом за пиратство в Пинанге в 1840 году один из его адвокатов, рассуждая о том, что следует считать актом пиратства, а что нет, особо указал на сиамское завоевание Кедаха в 1821 году как на дело не только чрезвычайно жестокое, но и «пиратское в полном смысле этого слова»[590].

Сиамское вторжение в Кедах и его оккупация с 1821 года не были исключением[591]. В соседнем Патани сиамцы также прибегали к массовым убийствам и порабощению местного малайского населения, чтобы закрепить колониальное подчинение этой территории[592]. По словам Фрэнсиса Р. Брэдли, который тщательно изучил сохранившиеся первоисточники, связанных со вторжением в Патани в 1832 году, документы убедительно свидетельствуют, что «завоевание Патани было гораздо более жестоким и систематически осуществленным, чем считалось ранее»[593].

Непрерывные пиратско-имперские начинания Сиама, хотя и отличались своеобразием, стали возможны не только благодаря копированию западного пиратского империализма, но и благодаря созданию удобных союзов с западными государствами, такими как Великобритания. Договоры сиамцев с другими государствами подробно рассматриваются в главе 5. Здесь достаточно сказать, что сиамцы успешно вели переговоры, поскольку, по крайней мере до 1850-х годов, они проявляли себя как ловкие игроки и жесткие переговорщики, которых нелегко было запугать их западным партнерам и которые умели достигать соглашений, позволявших им продолжать свою экспансионистскую программу[594].

Нет сомнений, что колониализм находился в самом эпицентре пиратско-имперских действий в период, рассматриваемый в этой книге. Под видом распространения цивилизации, отмены работорговли и развития торговли государства пиратского империализма завоевывали, лишали собственности, переселяли и подавляли амфибийные общины в глобальном масштабе. Рассуждая об этой новой эпохе колониальной экспансии, Майкл Барнетт ввел термин «имперский гуманитаризм» для обозначения хищнического поведения, оправдываемого якобы высшими потребностями, которое часто требовало жертв как от колонизатора, так и от колонизируемого[595]. Похожие аргументы приводили такие историки, как Фелисити Дженц и Зои Лейдлоу; последняя дошла до утверждения, что в этот период даже внутри гуманитарного движения было «много своекорыстия», что часто размывало границы «между моральной и политической реформой»[596].

Государства пиратского империализма, особенно западные, использовали свои законы, чтобы аннулировать и отнять у морских народов то, что им было нужно, одновременно выдвигая западные универсалистские притязания. Переселение, разрушение и лишение собственности целых народов были возможны только благодаря представлениям о цивилизационном превосходстве, которые слишком часто опирались на право народов и воплощались в жизнь сочетанием дипломатических и вооруженных средств. Как убедительно показала Дженнифер Питтс, прикрываясь правом народов, государства пиратского империализма завоевывали и захватывали территории, навязывали дискриминационные торговые режимы и оправдывали многочисленные злоупотребления властью, совершаемые их агентами[597]. В этом процессе территориальной экспансии, таким образом, подавление реальных или воображаемых актов «пиратства» стало «неотъемлемой частью усилившегося процесса колонизации»[598].

Подчиняя себе амфибийные народы и захватывая контроль над их исконными землями и водами, агенты пиратского империализма пользовались самыми разными действенными дипломатическими и военными методами. Например, в Алжире и Марокко французы и испанцы ссылались на преступления, совершенные «пиратами», чтобы оправдать свои causes de guerre (поводы к войне). В Гонконге и Коулуне британцы также прибегали к обвинениям в морском разбое, которые будто бы вынуждали их занять эти территории, хотя они сделали это против воли китайцев. На острове Лабуан они воспользовались занятием Саравака Джеймсом Бруком и предшествовавшими карательными экспедициями против султана Брунея, чтобы получить остров по навязанному договору.

В случае Кедаха британцы, действуя через череду предательств и союзов, воспользовались исторической конъюнктурой, чтобы расширить свои колониальные владения за счет этого малайского королевства. В секретном письме, отправленном в Калькутту в конце 1831 года, вместе с копией беседы с раджой Лигора, губернатор Стрейтс-Сетлментс Роберт Иббетсон сообщал, что его попытки пересмотреть границы провинции Уэлсли с сиамцами увенчались успехом[599].

В 1831 году провинция Уэлсли, расположенная через пролив от острова Пинанг, имела неопределенную границу с Кедахом, которую британцы решили исправить вскоре после того, как ранее в том же году поддержали сиамское подавление малайского восстания. В ходе ряда переговоров британцам удалось расширить свои территории вглубь суши в среднем примерно на пять миль. Для Иббетсона это было не чем иным, как огромным достижением, поскольку эти земли «во всех отношениях превосходили мангровые болота» ближе к побережью, которыми до сих пор ограничивались британские поселения[600]. Новые территории, отмечал он, были «необычайно богаты рисовыми полями», а их население, и без того большое, росло за счет волн малайских беженцев, бежавших от войны из Кедаха и Перлиса[601]. Чтобы закрепить этот захват земли, британцы подтвердили обязательство поддерживать раджу Лигора и Сиам против любого нового малайского восстания. Перед завершением письма Иббетсон также отметил, что это сотрудничество, вероятно, в любом случае окажется полезным, даже если оно будет «действовать лишь в целях подавления пиратства»[602].

Как убедились пиратские империи, единственным способом остановить морские набеги в своих новых колониях и вокруг них было подчинить или уничтожить соседние амфибийные народы любыми доступными средствами. Когда дипломатия не срабатывала, вторжения основывались на политике поджогов и убийств — методе, широко принятом другими государствами пиратского империализма и обычно считавшемся неизбежным злом, без которого колониализму и связанным с ним «преимуществам» было не восторжествовать. Как выразилась Ханна Арендт, подавлять и истреблять этих «природных» людей, которые, как они считали, «лишены специфически человеческого характера», было приемлемой сделкой[603]. Эти нападения могли быть совершенно неспровоцированными, как в октябре 1828 года у самой гавани Пинанга, когда капитан Хейверс с британского брига «Сесилия» открыл огонь по двум прау, которые он счел пиратскими по манере плавания. Этот случай схож с действиями британского лейтенанта Генри Ллойда, когда тот заметил греческих моряков у северо-восточного побережья Негропонта в 1854 году (см. главу 3)[604].

В конечном счете пиратский империализм — пожалуй, даже в большей мере, чем ради продвижения «цивилизации», отмены работорговли или торговли, — прибегал к тем же принудительным мерам — а именно к давлению, угрозам и насилию, — чтобы расширить свои империи на новые физические пространства. Протоколониализм и колониализм, однако, не были лишь сухопутными предприятиями; обеспечение безопасности океанских, морских и речных торговых путей составляло самую их суть. Следовательно, водные пути колонизировались западными, а иногда и незападными империями. Эта колонизация водных пространств порой была очевидна даже тем, кому поручали их колонизировать. Система торговых пропусков и лицензий по всей Юго-Восточной Азии, введенная британцами, голландцами и испанцами начиная с середины 1830-х годов, служила новым гидрархическим способом совместно облечь в правовую форму колониальные действия и поведение на воде. Опираясь на превосходящие военно-морские технологии, особенно после появления паровых судов, западные пиратско-имперские государства сами назначили себя полицейскими морей и рек, тем самым узаконивая свои права на них и на их народы.

Вряд ли есть сомнения в том, что колонизационные предприятия, точно так же как и начинания свободной торговли, служили вооружению амфибийных народов, которых часто обвиняли в пиратстве. Агенты пиратского империализма и купцы всячески старались оправдать продажу оружия как неизбежное зло, именно под предлогом обуздания морских набегов[605]. Когда маркиз де Мож обсуждал продолжавшуюся торговлю оружием из Гонконга и Сингапура в 1850-е годы, он критиковал губернатора Гонконга Джона Боуринга за то, что тот ставил «количество выше качества» и превращал Гонконг в «место встречи всех пиратов Кантонской реки»[606].

Не понимая, почему британский губернатор столь безоглядно бросается в такую авантюру, он вспоминал, как сам Боуринг однажды признался ему, что за этот год «продал этим пиратам и владельцам джонок на реке не менее четырех тысяч малых пушек и фальконетов»[607]. Де Мож, писавший для французской аудитории, пропитанной имперскими мечтами, не удержался от того, чтобы сравнить рыночный подход Боуринга к торговле оружием с нежеланием французов вести подобную коммерцию в Алжире[608]. Хотя французы, как и испанцы, похоже, уклонялись от такой торговли, другие западные имперские державы, например американцы, торговали оружием в своих колониях и за их пределами[609].

Колонизация других была решающим условием развития метрополий. Для французов, по словам Дэвида Тодда, «имперское величие было решающим фактором сохранения внутренней стабильности»[610]. Для британцев, испанцев, голландцев, американцев и других процветание колоний не должно было страдать от какого бы то ни было сопротивления, даже если для этого приходилось прибегать к насильственным мерам, попиравшим принципы «свободы, цивилизации и либерализма», которыми они обычно оправдывали свои действия[611]. Как заметил много лет назад Ашиль Мбембе, гражданский мир на Западе зависел «в значительной мере от того, чтобы чинить насилие вдали от дома, зажигать очаги зверств, вести войны за лены и устраивать прочие бойни», и все это сопровождало «создание опорных пунктов и торговых постов по четырем сторонам света»[612].

Колониализм середины XIX века был предприятием, построенным прежде всего на взаимных требованиях, запросах и давлении между агентами пиратского империализма и их центрами власти, а также между самими этими агентами. Дипломатические и силовые меры подавления имперские агенты применяли к вождям народов, которых они намеревались лишить их земель. Неудивительно, что западные и незападные империи часто объясняли колонизацию земель и водных пространств необходимостью подавлять пиратские действия населявших их народов.

Например, когда рифские берберы на северо-востоке Марокко неоднократно нападали на иностранные суда, подходившие слишком близко к их землям, европейские державы, включая Францию, Испанию и Великобританию, снова и снова обсуждали, как лучше их покарать. Временами газеты во всех трех странах предлагали создать временные союзы, чтобы раз и навсегда покончить с этими инцидентами[613]. И действительно, испанское империалистическое вторжение в Марокко в 1859 году было в известной мере ответом на эти многолетние нападения, «ранившие» испанскую честь и «вынуждавшие» испанцев действовать[614]. Однако до того, как испанское вторжение состоялось, неоднократно звучали призывы к французам выступить из их алжирской колонии против Рифа, расширяя французские владения в этом регионе[615]. Различные британские офицеры, служившие в этой части Средиземноморья в те годы, напоминали начальству в Форин-офис, что французам в Рифе доверять не следует, и советовали действовать либо в одиночку, либо, если уж придется, вместе с испанцами, а не с французами[616].

В середине 1850-х годов настойчивые призывы Джона Хэя Драммонда Хэя к вторжению в Риф стали более проработанными и конкретными — обстоятельство, красноречиво говорящее о том, сколько он в ту пору размышлял о такой экспедиции. В письме графу Кларендону, отправленном в приступе разочарования в августе 1854 года, он дошел до того, что изложил план вторжения, который, по его мнению, обеспечил бы «действенное наказание пиратов»[617]. Если отвлечься от «наказания», его предложения подразумевали не что иное, как пиратско-имперское вторжение в Риф. Он рекомендовал сжигать деревни и уничтожать или уводить «скот и прочее имущество пиратов»[618].

Драммонд Хэй был далеко не одинок. Парой лет ранее капитан Генри Уэллс Гиффард представил своему начальнику, адмиралу Джеймсу Дандасу, еще более детальный план нападения на Риф. В этом послании Гиффард рекомендовал массированный удар по рифским берберам с упором на скрытность и внезапность. По мнению Гиффарда, такая экспедиция должна была выступить в мае, во время жатвы, и состоять из «2000 боеспособных людей, включая некоторое количество артиллерии и несколько саперов и минеров», плюс 400 человек для выноса раненых[619]. Гиффард также рекомендовал использовать пароходы и войска, расквартированные в Лиссабоне, Гибралтаре и на Мальте, а как упреждающую меру, чтобы успокоить возможную негативную реакцию общественного мнения, советовал заранее составить прокламацию, «в которой говорилось бы, что это уничтожение» было «совершено для наказания пиратов»[620].

В значительной степени операции против работорговли сами предпринимались исходя из того, что для нескольких атлантических государств работорговля была не чем иным, как еще одним проявлением пиратства. Поэтому в этот период проекты пиратского империализма обычно увязывали с пиратством, одновременно оказывая давление на центры власти и общественное мнение. Во время нападения на Лагос в 1851 году британцы называли этот атлантический порт гнездом пиратства (см. главу 2)[621]. В другом примечательном случае французская эскадра по борьбе с работорговлей совмещала преследование работорговцев в 1840-е годы с разведкой потенциальных колоний, часто унижая и оскорбляя их жителей множеством эпитетов, в том числе называя их пиратами. Не раз в те годы капитанам французского флота приказывали проводить разведывательные миссии вдоль западноафриканского побережья с намерением превратить «временные бараки» в колониальные учреждения[622].

Когда командиру Огюсту Бодену поручили одно из таких плаваний, он выступил за создание дополнительных французских колониальных форпостов в прибрежных городах, таких как Гран-Бассам и Ассини, где Франция уже построила крепости[623]. Особенно сильное впечатление на Бодена произвел Габон, который он считал «одновременно важным морским портом и прекрасной колонией»[624]. Боден, Жером Феликс де Монлеон и другие командиры Западноафриканской эскадры в этот период оправдывали основание новых колоний необходимостью принести законы и цивилизацию людям, которых они считали грубыми, жестокими и не склонными к труду. Боден, в частности, дошел до того, что предложил воспользоваться существующими в этих местах рабовладельческими системами и предоставлять свободу порабощенным лишь при условии нескольких лет труда в новых французских колониях. По мнению Бодена, такое «освобождение» было бы более эффективным, чем любое «бессильное подавление договорами и крейсерствами», поскольку имело бы моральную основу[625]. Боден также счел нужным отметить, во-первых, что африканцы — «негры», с которыми следует «обращаться соответственно», и, во-вторых, что для выживания и прогресса такой колонии, основанной на рабском труде, развитие французского флота и мореплавания имело решающее значение[626].

В Юго-Восточной Азии в те же годы голландский и испанский колониализм медленно, но уверенно рос по всему так называемому Восточному архипелагу. Голландцы расширяли свои территориальные завоевания, сочетая переговоры, убеждение, давление и насилие. После Парижского договора 1824 года они сосредоточились на консолидации своих приобретений на Яве (1825–1830), Суматре (1831–1838), Бали (1846–1850) и Южном и Восточном Борнео (1820—1850-е годы) под руководством губернаторов Нидерландской Ост-Индии Годерта ван дер Капеллена, Леонарда дю Бюс де Жизиньи, Йоханнеса ван ден Босха, Жана Кретьена Бода, Доминика де Эренса, Питера Меркуса и Яна Якоба Рохуссена. Назначение резидентов и ассистентов-резидентов с первых десятилетий XIX века в такие места, как Понтианак, Самбас и Ландак, позволяло батавскому правительству оказывать всевозможное дипломатическое давление на коренное население — и на своих собственных офицеров — под предлогом подавления любых действий, которые они считали пиратскими.

Случай подобного рода произошел в декабре 1850 года, когда резидент в Сурабае попросил местного государственного обвинителя предать суду нескольких свободных людей, которых сочли причастными к пиратству. Однако, проведя исчерпывающее расследование, государственный обвинитель Й. де Валь отказался это сделать, заявив, что было «достаточно доказано, что эти люди [не являются] пиратами»[627]. Пытаясь убедить резидента отказаться от этого дела, де Валь даже стал настаивать, что эти люди находятся «под защитой правительства» и что у него «нет оснований» «преследовать их в судебном порядке»[628].

Время от времени голландцы могли извлекать выгоду из неудачных экспедиций других имперских государств в спорные зоны для расширения своих колониальных приобретений. Например, в 1844 году, когда Джеймс Эрскин Мюррей погиб, заплыв в реку Махакам в Восточном Борнео в неудачной попытке подражать подвигам Джеймса Брука в Сараваке, Батавия немедленно воспользовалась ситуацией. Голландцы, подписавшие в 1817 году договоры, якобы дававшие им права на всю восточную часть Борнео, увидели возможность и не упустили ее[629].

Как только известие об экспедиции достигло Батавии, голландцы отправили свой флот, чтобы заставить местного султана в Тенггаронге подписать договор, по которому он признавал их суверенитет над своей территорией[630]. Переговоры, проходившие под дулами орудий военных шхун «Зефир» и «Эгмонд», были довольно быстрыми и велись в обезлюдевшем месте, поскольку, по всем свидетельствам, местное население убежало в тропический лес при виде военных кораблей[631]. Среди множества уступок, сделанных султаном голландцам, было обязательство «никогда больше не участвовать в каких-либо актах пиратства и не допускать предоставления какого-либо снаряжения для этой цели»[632]. К тому времени, когда голландские корабли ушли, Батавия официально владела этой частью Восточного Борнео, и голландский флаг развевался рядом с флагом султана в его столице Кутей[633].

Испанцы в середине XIX века также постепенно укрепляли свою власть над Филиппинами. На протяжении этого периода султанаты Магинданао и Холо подвергались постоянному давлению, принуждавшему их тем или иным образом подчиниться испанцам[634]. Басилан, Давао, Балангинги, Тонгкил и Холо, как и многие другие области, вынуждены были отражать испанское продвижение и терять территории в результате навязанных им темных переговоров или же карательных экспедиций[635]. Еще один пример давления, которое правительство в Маниле оказывало на местные политические образования, относится к еще более раннему времени — к 1836 году, когда испанцы навязали султану и дато Холо договор, метко названный «Капитуляции о мире, покровительстве и торговле»[636]. Документ, подписанный капитаном фрегата Хосе Марией Хальконом, султаном Джамамулом Кирамом I и двенадцатью его дато, предписывал, что отныне Холо будет «избегать пиратств иранунов и самалов на Филиппинах»[637]. Для подстраховки испанцы вынудили султана согласиться на пункт, дававший им право преследовать суда с Холо, заподозренные в пиратских действиях, если испанцы сочтут это нужным. Фактически испанцы навязали султану и его дато систему пропусков, по которой все суда Холо были обязаны иметь разрешения от султана, дабы считаться «свободными и в безопасности»[638]. Захваченные испанским флотом суда без таких разрешений в результате «лишались всего имущества»[639].

Как мы уже видели, почти такая же система пропусков была установлена в том же году Бонэмом и Чадсом в Сингапуре, и голландцы вскоре последовали их примеру[640]. Британская система лицензий, или пропусков, была введена в ответ на жалобы, отправленные сингапурскими купцами в Калькутту годом ранее, в 1835 году. Предложения взять под контроль документы местных торговцев выдвигались и раньше. В самом деле, в апреле 1836 года Уильям Барроу сделал это в послании правительству Индии, где также изложил рекомендации о том, как действеннее всего ввести такую систему, патрулируя воды между Пинангом и Сингапуром[641].

^{_{Султан Холо. Edward Belcher, Narrative of the Voyage of H.M.S Samarang, during the Years 1843–46 (London: Reeve, Benham, and Reeve, 1848), vol. 1.}}

Предложения, подобные тем, что выдвинул Барроу, были поддержаны Бонэмом и Чадсом и в целом одобрены британскими властями по всему Индийскому океану. Даже в тех редких случаях, когда необходимость пропусков ставилась под сомнение кем-то вроде губернатора Стрейтс-Сетлментс Кеннета Мёрчисона, контрпредложения ограничивались рекомендациями не считать всякое судно пиратским «лишь из-за отсутствия требуемого пропуска»[642]. Мёрчисон особо подчеркивал, что системе нужно время, чтобы прижиться, особенно когда дело касается применения этих правил к судам, «принадлежащим вождям, находящимся под политическим влиянием батавского правительства»[643]. Вполне вероятно, что Мёрчисон счел необходимым высказать это возражение, узнав о рейде, совершенном в конце июня капитаном Чадсом и британским кораблем «Андромаха» на три деревни под голландским управлением на острове Галанг[644].

Эти опасения были небезосновательны, и столкновения британских, голландских и испанских военных кораблей с местными торговцами из всех трех сфер влияния случались часто. Порой эти стычки обострялись до такой степени, что перерастали в дипломатические кризисы; о некоторых из них пойдет речь в главе 5. Лицензии, или пропуска, позволявшие неевропейским судам иметь пушки, не всегда приветствовались западными агентами пиратского империализма. Особенно это касалось случаев, когда такие меры принимались без консультаций с ними или когда лицензии, как в Китае, выдавались во время Первой опиумной войны для защиты от британских нападений. В январе 1845 года Джон Фрэнсис Дэвис, британский губернатор Гонконга, сетовал на большое число «китайских джонок и лодок», сохранявших лицензии на «ношение оружия, выданные им во время войны с Англией»[645]. По мнению Дэвиса, бывшие участники боевых действий использовали эти лицензии «в пиратских целях», и он предположил, что будет необходимо поднять этот вопрос перед китайским правительством. Пока же он указал Томасу Кокрейну, что «в конечном счете придется захватывать и уничтожать все суда, чье вооружение и прочие обстоятельства доказывают их преступные занятия»[646]. Трудно не заметить, сколь ироничным было это положение для Дэвиса, Кокрейна и британцев в целом, ведь единственной причиной существования этих законных лицензий было именно британское вторжение в Китай шестью годами ранее.

Разумеется, после того как Нанкинский договор закрепил победу британцев над Цинской империей в 1842 году, такие флотские командиры, как Кокрейн и Чадс, продолжали давить на правительства Гонконга и Лондона, требуя более строгих мер против китайских «пиратов», досаждавших их новой островной колонии. В июле 1843 года Чадс писал своему начальнику, вице-адмиралу Уильяму Паркеру, обращая его внимание на предполагаемый «отряд из сотен джонок», собиравшийся «у Шиппо»[647]. Получив это послание, Паркер должным образом переправил его губернатору Гонконга Генри Поттинджеру, который немедленно поставил под сомнение «достоверность слухов», сообщавшихся Чадсом, и отклонил его утверждения как «почти излишние»[648]. Отповедь Поттинджера воинственным заявлениям Чадса была столь решительной, что вице-адмирал Паркер счел своим долгом вступиться за него, доказывая, что даже при некотором преувеличении единственным намерением Чадса было «не пренебречь этой информацией»[649].

В целом, оказывали ли агенты пиратского империализма давление на собственных офицеров, иностранных западных агентов или народы, на чьи земли они положили глаз, они делали все возможное, чтобы преувеличить угрозы и подстроить ситуации, позволявшие им выдвигать требования и готовить почву для более суровых мер. Когда дипломатическое давление не приносило ожидаемых результатов, в их планах по захвату земель на первый план выходили угрозы иного рода.

В декабре 1849 года Хосе Алемани переслал генерал-капитану Филиппин Нарсисо Клаверии послание губернатора Замбоанги Каэтано Суареса де Фигероа. В нем обсуждалось, как группа беженцев, переживших нападение на Балангинги в начале того же года, обосновалась на острове Тонгкил[650]. Алемани также сообщал, что губернатор пригрозил вождю Тонгкила, Панглиме Бомбали, суровым «наказанием и уроком», если тот по-прежнему будет укрывать этих мужчин, женщин и детей. Для губернатора Суареса де Фигероа такая покорность вытекала из того, что панглима присягнул на верность испанской королеве и «навсегда отрекся от пиратства»[651]. Нечто подобное произошло в 1826 году, когда губернатор Бомбея Маунтстюарт Эльфинстон отправил Рахмаху ибн Джабиру аль-Джахами грозное письмо, настоятельно советуя ему прекратить грабить суда в британских колониальных водах Персидского залива[652]. В этой записке Эльфинстон сначала настаивал на том, что его долг — подавлять «неизбирательные акты грабежа», а затем снова пригрозил аль-Джахами, что тот навлечет на себя «вражду всех народов»[653].

Как и при защите своих торговых привилегий, офицеры пиратского империализма редко колебались, прежде чем продемонстрировать противнику свои канонерские лодки ради закрепления территориальных приобретений. Порой канонерки играли ведущую роль в торговых договорах, которые британцы подписывали с народами, так или иначе ими подчиненными. Один из примеров — дополнительный договор к Нанкинскому договору, подписанный британцами и китайцами в Хумэне (Бокка-Тигрис) в октябре 1843 года. Документ, по сути своей регулировавший торговлю, содержал статью о канонерских гарантиях, которая опровергала представление о том, будто британцы действительно вели с Китаем какую-либо «свободную» торговлю. Статья 10 предусматривала, что в каждом порту, открытом для британской торговли, будет стоять британский крейсер, якобы обязанный поддерживать «добрый порядок и дисциплину среди экипажей торговых судов»[654]. На деле же главной причиной такого постоянного присутствия было, разумеется, стремление удержать китайцев от любых попыток регулирования, помимо тех, что были навязаны британцами силой по окончании Первой опиумной войны.

Пожалуй, лучшего примера того, как в этот период действовал пиратский империализм, чем колониальные предприятия Джеймса Брука в Западном Борнео с начала 1840-х годов, не найти. Брук отнял у султана Брунея обширную территорию в Сараваке. Несмотря на то что в последующие годы он неоднократно уверял в своей невиновности, по крайней мере однажды Брук заявил, что отнял Саравак у Муды Хашима «под пушками „Роялиста“», своей хорошо вооруженной яхты[655]. Британское правительство не раз косвенно санкционировало этот захват земли, особенно в 1844 году, когда капитан Кеппел поддержал пиратское нападение Брука на даяков с рек Скранг и Сарибас, осмелившихся отказаться признать его власть.

Никого не удивило, что действия Брука подверглись всесторонней критике со стороны многих его современников, особенно в Сингапуре и Лондоне. Член парламента Джозеф Хьюм, потративший немало времени в 1840-е годы на расследование темных дел Брука на Борнео, в 1852 году заключил, что тот захватил Саравак, поправ и «закон Англии, и право народов». По мнению Хьюма, Брук сумел удержаться «на территории, которой он правил, на столь же пиратских основаниях, как если бы сам был малайским или иранунским разбойником»[656].

То, что Хьюм обвинил Брука в поведении, достойном пирата, никого не удивило. За эти годы Брук не раз распускал слухи о мнимой причастности даяков, чьи земли он только что захватил силой, к пиратству. Найдя удобный предлог в собственных же слухах, Брук провел по меньшей мере две крупные экспедиции против этих амфибийных народов, устраивая резню, похищая и выселяя людей. Однако его утверждения о причастности даяков к так называемой пиратской деятельности почти единодушно ставились под сомнение и опровергались британскими торговцами, работавшими тогда в этом регионе. Один купец заметил, что «никогда не слышал о даякских пиратах до экспедиции „Немезиды“»[657]. Два других торговца, признававших, что слышали в конце 1830-х годов об обычае даяков охотиться за головами, также поспешили указать, что никогда не слышали, чтобы те участвовали в каком-либо пиратстве[658]. Согласился с ними и еще один сингапурский купец, по его словам, многократно бывавший в Брунее и Сараваке между 1833 и 1843 годами[659].

Другие еще точнее указывали, когда именно впервые услышали слухи о причастности даяков к пиратству. Один из них, по имени Гатри, признался, что «никогда не слышал о пиратах-даяках до 1842 года», а другой, господин Нейпир, живший в Сингапуре, назвал близкую дату — 1843 год: тогда он впервые услышал, что даяков называют пиратами[660]. Еще один человек, по имени Крейн, купец, также живший в Сингапуре с 1824 года, поспешил подчеркнуть, что никогда «не слышал о пиратах-даяках до 1840 или 1841 года»[661]. Если вспомнить, что первоначальный захват земли Бруком произошел в 1841 году, почти невозможно не заметить прямую хронологическую связь между его овладением Сараваком при поддержке британских канонерок и внезапным появлением сообщений о пиратстве даяков в этом регионе.

Канонерки Брука и Ост-Индской компании сыграли решающую роль и в том, что британцы силой вынудили султана Брунея уступить им остров Лабуан, что в итоге привело к созданию новой колонии, стратегически расположенной на морских путях, соединявших Индию с Китаем, и к тому же богатой углем. Хотя Брук годами расхваливал этот остров, отмечая, что он мог бы стать ключевой угольной станцией для паровых судов в регионе, лишь после того, как британцы отправили капитана Чарльза Дринкуотера Бетьюна в 1844 году осмотреть остров, идея новой колонии обрела конкретные очертания[662]. Лабуанский договор, по которому Бруней уступал право собственности на остров британцам, был подписан в виду нескольких британских канонерок, прибывших в Бруней, чтобы султан не отказался подчиниться[663].

Этот договор, как и сам замысел отобрать Лабуан у султана, готовился с тех пор, как капитан Бетьюн прибыл в воды Юго-Восточной Азии двумя годами ранее. В августе 1845 года три британских парохода — «Виксен», «Немезида» и «Плутон» — доставили Бетьюна и Брука в Бруней, где они попытались заставить султана подписать еще один договор, по которому тот обязался бы полностью прекратить участие в пиратских действиях, гарантируя при этом британцам более широкие торговые права в регионе. В этих переговорах подавление пиратства, насильственное изъятие чужих земель и ослабление любого влияния противников Брука на султана Омара Али Сайфуддина II снова оказались неразрывно связаны. Позже тем же летом, когда султан отказался от договора, три канонерки атаковали и разрушили резиденцию Пангерана Усопа, самого старшего из тех при брунейском дворе, кто выступал против договора и какого-либо давления со стороны Брука. Это нападение, задуманное как предостережение другим высокопоставленным брунейским вождям, закончилось бессмысленным убийством многих людей Усопа. Уничтожив дома Усопа и вынудив всех уцелевших бежать или спасаться вплавь, британские «офицеры с трудом заставили солдат прекратить огонь [sic]»[664]. Эдвард Х. Кри, снова рассказывая, как британцы истребляли «дикарей» сверх всякой меры, заметил, что так, похоже, «бывает всегда»[665].

В конце концов, поскольку своих целей они достичь не смогли, пароходы отступили к Лабуану пополнить запасы угля, а затем продолжили путь к бухте Маруду, где предприняли полномасштабное нападение на другого местного вождя, Шарифа Османа, который также противился попыткам Брука подчинить султана Брунея. Это нападение тоже стало результатом намеренного искажения Бруком образа человека, которого он считал врагом и который имел слишком большое влияние на султана. Как и атака на резиденцию Усопа, оно задумывалось как предостережение местным вождям, все еще противостоявшим экспансионистским планам Брука в Западном Борнео.

Как не раз доказывала Бьянка М. Герлих, стоило Бруку решить, что Шариф Осман — пират, как британцы без особых вопросов приняли его суждение и взялись уничтожить ставку Османа в Маруду[666]. Капитан Бетьюн, по сути, признавал это, когда писал, что именно из-за препятствий Османа «развитию благоразумной политики господина Брука» стало «необходимо атаковать его в его твердыне»[667]. Бетьюн также отмечал, что главной причиной этой экспедиции послужил «опыт господина Брука», который убедился, что невозможно «установить влияние в Бруне», пока «власть шерифов на севере и северо-западе не будет полностью уничтожена»[668]. Даже после того, как влияние Шарифа Османа было устранено, Брук и Кокрейн продолжали свои жестокие нападения по всему региону, чтобы закрепить свое господство. Год спустя, когда султан снова отказался принять требования Брука, адмирал Кокрейн обстрелял его дворец, вынудив «его и его людей бежать в дебри», а затем отправил «сильные военные отряды преследовать его в лесах»[669].

^{_{Уничтожение пиратских укреплений Пангерана Усопа пароходом «Виксен», рисунок Эдварда Х. Кри. © Национальный морской музей, Гринвич, Лондон.}}

Вооруженная акция против Шарифа Османа — характерный пример того, как давление и угрозы в адрес амфибийных общин, не принеся ожидаемых результатов, быстро оборачивались вооруженной агрессией, которая прокладывала путь протоколониалистским и колониалистским замыслам. К концу 1849 года Брук покорил Маруду, упрочил влияние на султана Брунея, передал Лабуан в дар британской короне, не раз устраивал резню даяков — часто при поддержке Королевского флота — и стал правителем Саравака[670].

В середине XIX века хищные агенты пиратского империализма без труда изобретали всё новые поводы, чтобы вытеснять амфибийные общины с их собственных земель и вод с помощью насилия. Обвинения в пиратстве обычно выдвигались всякий раз, когда любая из держав пиратского империализма обращала взгляд на новые земли. Это хищническое поведение наглядно проявилось во время Второй опиумной войны, когда британцы решили отобрать у Китая Коулунский полуостров под тем предлогом, что только они могут помешать живущим там «пиратам» продолжать свои бесчинства в регионе.

^{_{Перерезание бонового заграждения у Маллуду (Маруду). Drinkwater Bethune, Views in the Eastern Archipelago, Borneo, Sarawak, Labuan, &c, &c, &c. From Drawings Made on the Spot by Capt. Drinkwater Bethune, R.N.C.B., Commander L. G. Heath, R.N. and Others (London: The Descriptive Press by J. A. St. John, 1847).}}

Сама война была не чем иным, как личным предприятием британского губернатора Гонконга Джона Боуринга[671]. Хотя военные действия начались из-за разногласий между Боурингом и наместником Лянгуана Е Минчэнем, Боуринг не замедлил воспользоваться случаем и силой добиться доступа в Кантон, что развязало затяжной военный конфликт[672]. Однако к 1860 году Боуринг ушел после ряда скандалов и неудачного покушения, в результате которого погибла его жена. Едва его преемник Геркулес Робинсон прибыл в Гонконг, он продолжил с того места, где остановился Боуринг, разработав план занять Коулунский полуостров, а в конечном счете и навсегда им завладеть. Британские обвинения в адрес коулунских «пиратов» накапливались долгие годы, а экспедиции, отправлявшиеся из Гонконга прямо через гавань Виктория, были частыми[673]. Португальцы в прежние годы тоже проводили карательные экспедиции против Коулуна из Макао. В 1855 году, например, португальский флот атаковал и разрушил несколько деревень на полуострове, преследуя и обстреливая их жителей, которые, завидев приближение португальских сил, бежали в холмы[674].

Вряд ли можно сомневаться, что план отторжения Коулуна у китайцев вынашивался уже некоторое время. В 1860 году колониальный секретарь Уильям Томас Мерсер, с 1844 года занимавший в колонии различные должности, составил «Меморандум по вопросу о Коулунском полуострове», который определил действия, предпринятые затем губернатором Геркулесом Робинсоном и генералом Джеймсом Хоупом Грантом, что в итоге привело к экспроприации Коулуна и его присоединению к Гонконгу[675]. В этом документе Мерсер обосновывал необходимость отобрать полуостров у Цинской империи, чтобы сократить пиратство в водах между островом Гонконг и полуостровом. На деле колониалистский маневр Мерсера стал очевиден, когда он заметил, что достижение этой цели юридически превратит эти воды в британское «mare nostrum», где соответственно можно будет применять британское право.

Без зазрения совести он затем привел ряд доводов, почему такая аннексия была бы желательна для Цинской империи. По мнению Мерсера, было очевидно, что китайцы не имеют «никакой власти» над этой землей и не получают с нее «никаких доходов»[676]. Он также заметил, что «земля» для них «ничего не стоит» и что, заняв и колонизировав ее, британцы окажут китайцам услугу, защитив их от возможных будущих конфликтов «с другими державами или с беззаконными чужеземными разбойниками»[677].

Стремясь развеять опасения, что этот хищный захват приведет к требованиям китайцев о возмещении ущерба, Мерсер настаивал, что уже доказал: эта земля «не имеет для них никакой ценности»[678]. Он полагал, что «достаточно будет предложить самую малую сумму», чтобы превратить их номинальное владение в законную колонию. Более того, отнятие Коулуна у китайцев «не повлечет никаких расходов» для британцев, поскольку он рассчитывал, что продажа земли на «новом месте» — той самой земли, которая, как он настаивал, не представляла для китайцев ценности, — «увеличит колониальные доходы» их теперь уже большей по размеру колонии[679].

«Меморандум» Мерсера был музыкой для ушей Робинсона и Хоупа. Последний, получив копию договора об аренде полуострова, в середине марта 1860 года начал планировать экспедицию, чтобы силой захватить Коулун[680]. Робинсон полностью одобрил этот шаг, похвалив Хоупа за его «намерение разместить войска» в Коулуне, «чтобы поддерживать порядок среди воров и пиратов», которые, как говорили, устроили там свою штаб-квартиру[681]. Робинсона воодушевляла и открывшаяся возможность: этот лагерь мог бы «проложить путь к получению от китайского правительства в конечном счете уступки противоположного мыса»[682]. Вторя доводам Мерсера и ясно выражая свои колониалистские намерения, Робинсон утверждал, что, хотя полуостров «не имеет ценности» для китайцев, он «совершенно необходим для безопасности и размещения растущего сообщества Гонконга»[683].

Утверждения Мерсера, которые позже повторили Робинсон, Хоуп и другие, были, скорее, излишними и, по сути, выдуманными. Под предлогом мнимой «необходимости» обеспечить будущее своей гонконгской колонии они разработали план отторжения Коулунского полуострова у Цинской империи и представили этот захват силой и насилием как акт доброй воли, совершенный главным образом во благо китайцев. Как и несколькими годами ранее, когда Брук прибирал к рукам Лабуан, канонерские лодки и личный состав Королевского флота сыграли центральную роль в том, что стало еще одним примером пиратского империализма британцев против амфибийной общины, стоявшей на их пути.

Однако британцы были лишь одной из ряда держав пиратского империализма, практиковавших в этот период подобные захваты и насильственную экспроприацию территорий, принадлежавших амфибийным народам. Чтобы удержать свои североафриканские колонии, испанцы часто прибегали к жестоким нападениям на мореходные народы Рифа, которых они без колебаний обвиняли в пиратстве. В 1856 году испанские солдаты, размещенные на Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомера, обстреляли и захватили несколько лодок, принадлежавших рифским берберам[684]. В дневнике своего плавания вдоль этого побережья британский консул в Танжере Драммонд Хэй записал, что узнал о нападении, когда первые сообщения достигли Танжера. Драммонда Хэя приняли как испанский губернатор форта Хосе Агустин Кальво, так и местные рифские вожди. Последние объяснили ему, что «первыми по ним открыл огонь испанский гарнизон»[685]. После того как Драммонд Хэй обрушил на них ряд угроз, они сказали ему, что испанцев считают врагами «за то, что они поселились на земле мусульман», и что они никогда бы их не трогали, если бы те «держались в стенах своей крепости и не искали провизии на мавританской земле»[686]. Иными словами, местные вожди фактически подтвердили, что главной причиной продолжавшегося конфликта были испанская оккупация и колониальное влияние испанских гарнизонов в регионе.

Стрельба по рифским берберам как на суше, так и на море с этих испанских аванпостов была обычным явлением в тот период. Например, всего год спустя Драммонд Хэй вновь заметил, что испанцы не «колеблются расправляться с рифцами столь же бесцеремонно, как те поступают с ними, когда у них появляется такая возможность»[687]. В годы, предшествовавшие испанскому вторжению в Марокко, сменявшие друг друга испанские губернаторы Мелильи потопили множество судов, принадлежавших рифским общинам, а вскоре после начала этого вторжения в 1859 году испанские газеты хвастались перед читателями, что африканская кровь «лилась потоками», пока их войска продвигались вперед[688].

Испанская колониальная экспансия на Филиппинах в середине века также сопровождалась чрезмерным насилием. Экспедиция в Замбоангу в 1852 году, например, была не чем иным, как хрестоматийным пиратским предприятием. Во время этого нападения испанцы сжигали деревни, уничтожали посевы и похищали всевозможное имущество во имя подавления амфибийных общин, которые они самолично объявили пиратами[689]. Столь же крайним насилием отличалась и экспедиция против Холо годом ранее, когда город обратили в пепел, а его население понесло тяжелые людские потери[690].

В другом подобном случае, в 1857 году, испанцы нашли способ заполучить Пуэрто-де-Санта-Мария на Минданао, используя пиратство как предлог и прибегая к нечестным уловкам и излишнему насилию[691]. Они навязали договор местному князю в Сиоконе, который полагался на испанцев, чтобы победить своих врагов. Испанцы воспользовались его борьбой против других амфибийных общин, которые он выставлял пиратами, чтобы сомнительными средствами завладеть городом и областью[692]. Даже в сомнительных случаях, как это произошло в 1841 году, когда сообщалось о каких-то незначительных бесчинствах пиратов у побережья Албая, испанцы отправляли канонерки, чтобы с чрезмерной жестокостью покарать предполагаемых пиратов[693].

К югу от Холо, на Сулавеси, голландцы также применяли непропорциональное насилие, чтобы подчинить своему колониальному господству королевство Боне, которое временами обвиняли в том, что оно покровительствует пиратам и дает им убежище. В ходе второй голландско-бонейской войны 1859–1860 годов, голландские войска убили и изгнали несколько сотен жителей Боне, сжигали города и деревни и разрушали все на своем пути[694]. Насилие против предполагаемых пиратов было неотъемлемой частью голландского пиратского империализма и его территориальных захватов на протяжении всего этого периода. Едва прошло несколько месяцев после нападения на Боне, как голландцы предприняли две карательные экспедиции против предполагаемой группы пиратов, укрывшейся на острове Сайлос, недалеко от Боне. Первая экспедиция против этой группы, предпринятая голландским военным кораблем «Рейнир Класзен» под командованием лейтенанта Виллинка, вышла из Бимы в начале декабря 1860 года. Это первое нападение на жителей Сайлоса привело к уничтожению нескольких прау и «деревни грабителей»[695]. Увидев, что многим из тех, на кого велась охота, удалось отступить в глубь острова, лейтенант Виллинк решил вернуться в Биму за подкреплением. Несколько дней спустя, 27 декабря, «Рейнир Класзен», теперь в сопровождении «Геде» под командованием капитана А. Ф. Сиденбурга, снова отплыл к Сайлосу. На этот раз предполагаемых пиратов искоренили полностью.

К 3 февраля 1861 года все враги голландцев были захвачены, убиты или бежали, и правительство Нидерландской Ост-Индии радовалось уничтожению «ядра пиратской силы, которая несколько лет делала воды Целебеса небезопасными»[696]. Согласно письму, отправленному Сиденбургом губернатору Целебесских островов 6 февраля, «грабители» потеряли убитыми и ранеными по меньшей мере 15 человек во время второго нападения, и, если верить первоначальным донесениям лейтенанта Виллинка, вероятно, гораздо больше во время первого[697].

Аналогичным образом несколькими годами ранее голландцы сделали нечто подобное по всему Южному Борнео, когда по просьбе султана Самбаса они провели жестокую войну против врагов султана в ходе так называемых войн конгси (1850–1854). «Деревни сжигались, жители расстреливались», а эскалация вооруженного конфликта привела к тысячам жертв, «особенно среди мирного населения»[698].

Подобно испанцам и британцам в соседних регионах, голландцы демонизировали амфибийные общины, чтобы оправдать многочисленные зверства. Они, возможно, лучше, чем их имперские соперники, понимали, что колонизация морей вокруг их владений в Юго-Восточной Азии столь же важна, как и отъем земель у их законных владельцев. Корнетс де Грот ясно дал это понять, когда назвал эти воды «Наше Индийское море» в 1837 году[699]. Снова и снова голландские канонерки бороздили эти воды, убивая и изгоняя местное население, в ходе того, что Я. А. де Мор назвал «долгим десятилетием экспансии» (1846–1862)[700].

Такого рода неизбирательное колониальное насилие порой оборачивалось бесчеловечными действиями против предполагаемых или настоящих пиратов и их общин. Голландско-бонейская война 1862 года дает убедительнейший пример того, как далеко готовы были зайти отпрыски голландского пиратского империализма, чтобы расширить свои территориальные приобретения в Юго-Восточной Азии. Первоначальное нападение произошло вскоре после того, как правители Боне бросили вызов голландскому господству в регионе, приказав всем своим кораблям, входящим в воды Боне, поднимать голландский флаг вверх ногами[701]. Как бывало в подобных случаях, голландское правительство в Батавии восприняло этот приказ как оскорбление, на которое необходимо было срочно ответить, чтобы сохранить голландскую «честь и превосходство в этих провинциях»[702]. Насилие, примененное голландцами в ходе их последующего нападения на Боне, было чрезмерным до крайности и привело к тому, что можно назвать только резней.

Поэма, оставленная уцелевшим жителем Боне Даэнгом ри Аджей, — редкий источник из первых рук, подробно описывающий это свирепое вторжение пиратского империализма. В поэме грохот голландских пушек назван «раскатистым громом», а простые жители Боне предстают «дрожащими от страха», пока на них наступают нападавшие. Поэма описывает сожжение Тапоннге и множество «трупов, [что] лежали рассеянными» после окончания битв[703]. Далее в этой необыкновенной элегии рассказывается, как голландцы, «восхищенные» «завоеванием заветных деревень» и «сожжением земель», наконец отбыли на тех же кораблях, на которых пришли[704].

В июле 1849 года Джеймс Брук при поддержке канонерских лодок Королевского флота предпринял карательную экспедицию против народов, живших по берегам некоторых рек Саравака. На этот раз было убито более «тысячи невинных людей» — и все из-за того, что некоторые современники Брука считали «предполагаемым, но недоказанным обвинением в пиратстве»[705]. Действия Брука, по словам многочисленных очевидцев, среди которых был Дж. У. Миллер, судовой врач парохода Ост-Индской компании «Немезида», были не чем иным, как «хладнокровной бойней»[706]. В письме, отправленном в Лондон из Мельбурна, где он находился в отпуске по болезни, Миллер отмечал, что люди Брука «бессмысленно обезглавили» четырех невинных мужчин, найденных ими на реке, что одна женщина-даяк видела, как ее мужа и сына обезглавили у нее на глазах, а затем их головы «поджаривали перед ней» в каноэ, куда Брук ее поместил, позволив «балу-даяку» обратить ее в рабство[707]. Прежде чем закончить это послание, Миллер описал несколько других столь же кровавых случаев и указал Джозефу Хьюму, что у него «достаточно доказательств его [Брука] хладнокровного побоища на реке Калука»[708]. Миллер подтвердил, что «команда его шлюпки и офицеры в экспедициях» «чрезвычайно желали, чтобы о его [Брука] деяниях стало известно правительству»[709].

Разумеется, не один Миллер сообщал британскому правительству о бойнях, устроенных Бруком. Некоторые газеты, имевшие значительный вес в общественном мнении, такие как издававшаяся в Сингапуре Straits Times и Illustrated London News, печатали подробные рассказы о событиях июля 1849 года. В статье, появившейся в Illustrated London News, ее автор Б. Урбан Вигорс, еще один очевидец событий, обвинил коммандера Фаркуара в том, что он вместе с Бруком несет ответственность за резню даяков[710].

Чувствуя, что к нему приглядываются все пристальнее, Брук прибег ко всевозможным уловкам, чтобы опровергнуть показания все большего числа свидетелей, обвинявших его в неописуемых преступлениях. Сначала он сделал все возможное, чтобы убедить лорда Пальмерстона в том, что крайнее насилие против даяков было необходимо — опять же на том основании, что они пираты. Уже в 1850 году, прежде чем его преступления стали широко известны по всей Британской империи и за ее пределами, Брук пытался оправдать свои действия, указывая, что «никакого акта бесчеловечности [не было] совершено» и что атакованные им «были известны как пираты»[711]. В том же письме, однако, он сам опроверг свои прежние заверения в невиновности, отметив, что вооруженная операция была «созвучна интересам человечества, интересам торговли и поддержанию нашего национального положения на Архипелаге»[712]. Иными словами, Брук стремился представить свои жестокие действия как совершенно необходимые для укрепления британских колониальных интересов в Юго-Восточной Азии. Неудивительно, что в своем кратком ответе Бруку Пальмерстон заявил, что его действия в 1849 году были «совершенно удовлетворительны» для британского правительства[713].

В то время как бойни, устроенные Бруком на Борнео, привлекали все более пристальное внимание, испанцы совершали на Филиппинах поистине чудовищные преступления. Помимо уже описанных кровавых расправ в таких местах, как Балангинги в 1848 году и Холо в 1851 году, превосходство испанцев в огневой мощи проявлялось — с ужасающими последствиями для местных амфибийных общин, обвиненных в пиратстве, — и в других случаях, и в последующие годы.

Вскоре после нападения на Холо и его разрушения, что обернулось сотнями смертей для побежденных и мирным договором с султаном, испанские суда продолжали прочесывать море Сулу, которое к тому времени они считали частью своей колониальной юрисдикции, в поисках «малых пиратских орд»[714]. На этом море, у его западных пределов, они устроили новую резню всего через несколько дней после усмирения Холо. На этот раз испанский флот под командованием лейтенанта Клаудио Монтеро встретил четыре местных судна у северной оконечности острова Палаван. Без долгих церемоний их команды сочли пиратами на том основании, что при них было оружие. Как только было решено, что на судах пираты, приказ об атаке не заставил себя ждать[715].

Бой начался с того, что испанцы потребовали сдачи, но команды четырех местных судов это требование проигнорировали. Вместо этого находившиеся на борту люди приготовились к сражению, прекрасно понимая, что шансов на победу у них мало. Как только началась атака, испанские канонерские лодки открыли огонь; перестрелка продолжалась по меньшей мере десять минут. Неожиданно снаряд попал в пороховой погреб одного из испанских судов, что привело к «смертоносному взрыву» и гибели судна[716]. Хотя большая часть его экипажа спаслась — за весь бой испанцы потеряли в общей сложности 11 человек, — ответ на взрыв был безжалостным. Антонио Хименес в письме губернатору Филиппин Антонио де Урбистондо упомянул, что это событие «разозлило» его людей, побудив их пойти на абордаж и по пути в упор расстреливать многочисленных врагов[717].

Описывая свои впечатления при взятии одного из судов на абордаж, Хименес отметил, что палуба была покрыта трупами и кровью. Понимая, что внутри судна все еще прячутся бойцы, Хименес приказал поджечь его, вынудив 17 человек выбраться наружу, где их и арестовали. Безуспешно поискав выживших с собственного взорванного корабля, Хименес и его люди отплыли к ближайшему берегу, где на рассвете следующего дня без суда казнили всех 17 человек[718].

Сообщая об этих событиях несколько недель спустя и пытаясь оправдать чрезмерное насилие, Урбистондо назвал «сопротивление мавров» «свирепым и беспощадным»[719]. По мнению испанского губернатора, его люди действовали с честью и отвагой, истребляя «по-настоящему диких» людей, которые в «кровавом трансе» до конца сражались со «свирепостью»[720]. Каким-то образом, хотя испанцы, вероятно, убили в бою или казнили без суда более 100 человек менее чем за день, не проявляя пощады и действуя еще более жестоко после того, как их «разозлил» взрыв одного из их судов, Урбистондо сумел нарисовать для Мадрида искаженную картину, в которой все варварские и бесчеловечные действия были якобы совершены теми, кого вырезали. В довершение всего, без каких-либо доказательств в поддержку своих утверждений, Урбистондо заявил, что эти четыре судна «без сомнения» входили в состав беглых военно-морских сил, подчинявшихся Холо, которым удалось спастись от разрушения столицы султаната ранее в том же году[721].

Мало того, всего несколько дней спустя Урбистондо вновь был вынужден писать в Мадрид, чтобы объяснить очередной случай чрезмерного насилия, совершенного одним из его подчиненных, лейтенантом Луисом Гайосо, против трех местных судов, замеченных его канонерской лодкой в «самом скрытом участке побережья», недалеко от Илоило[722]. Без колебаний, заключив, что это почти наверняка пираты, Гайосо отдал приказ атаковать, подвергнув их «суровой каре», что привело к многочисленным жертвам, которые, по его мнению и по мнению Урбистондо, также были необходимы[723].

В течение следующего десятилетия, пока испанцы пытались закрепить свои колониальные притязания на море Сулу и Филиппинах, применение ими ничем не оправданного насилия стало обычным делом, хотя лишь в 1861 году была зафиксирована новая резня. На этот раз губернатор Хосе Лемери-и-Ибаррола, как и Урбистондо десятью годами ранее, счел себя обязанным написать в Мадрид, чтобы оправдать наказание, которое он считал необходимым, дабы положить конец «пиратским экспедициям» в колониальных границах[724]. Точнее говоря, Лемери имел в виду действия лейтенанта Хосе Малькампо против нескольких судов, встреченных им у побережья Илоило несколькими неделями ранее и быстро признанных им пиратскими.

Об этой новой резне рассказал офицер Эусебио Сальседо в письме, отправленном Лемери в середине июня. В нем Сальседо объяснял губернатору, что на самом деле отчет принадлежит Малькампо — командующему военно-морской дивизией в Илоило, который передал его ему лично[725]. По словам Сальседо, заметив флот «пиратов», Малькампо и его корабли попали под обстрел, что вызвало суровый ответ[726]. Как только они начали вести ответный огонь, Малькампо и его люди задействовали все, что имели. Они использовали «пушки и всевозможное ручное оружие с таким успехом, что его можно было счесть чудовищным»[727]. Сальседо подробно описал, как превосходящая огневая мощь вызвала хаос среди их врагов: «шрапнель сметала их», а «взрывная сила пороха … выбрасывала их прочь с кораблей»[728]. После каждого выстрела, как ни в чем не бывало писал Сальседо Лемери, «целые массы людей взлетали в воздух, падали в воду, изувеченные, далеко от своих судов»[729]. Это жуткое описание завершалось упоминанием многочисленных «трупов, плававших в воде вокруг их судов», и приблизительным подсчетом числа погибших в результате атаки, которое, по его мнению, было не меньше 200[730].

Разумеется, в последующие недели появлялись новые донесения о чрезмерной жестокости Малькампо и его людей. Вскоре последовали новые действия против приморских общин, живших под его юрисдикцией. Через несколько дней после событий, описанных Сальседо, Малькампо обнаружил «четыре пиратских корабля» недалеко от места своей предыдущей атаки[731]. Без колебаний он приказал провести новую атаку, быстро одолев четыре судна превосходящей огневой мощью своих кораблей и убив не менее «десяти пиратов»[732]. Тех, кому удалось спастись, люди Малькампо преследовали. Малькампо грозил «содрать с них кожу заживо», оправдывая свои угрозы тем, что они поймут только такие «бесчеловечные обычаи»[733]. Вопреки всему, около девятнадцати или двадцати человек сумели избежать плена; сообщалось, что несколько недель спустя, в последние дни августа, они высадились на острове Негрос, к северу от Минданао[734]. В итоге, помимо убитых, были захвачены четырнадцать «моро», которых отправили на суд военно-морского трибунала[735].

Две широко известные массовые расправы огромного масштаба в близлежащих китайских водах, оправданные необходимостью подавления «пиратства», были совершены в 1849 году британскими кораблями под командованием Джона Чарльза Далримпла-Хэя во время и после битвы у Тайсами, между 28 сентября и 1 октября, а затем между 20 и 22 октября в битве на реке Тонкин. В силу своего характера эти события были описаны множеством свидетелей и широко обсуждались политиками и прессой как в Гонконге, так и в Британии. По словам Скотта Бересфорда, который в 1851 году опубликовал книгу, полную первоисточников об этих массовых расправах, причиной этих крайних мер стали постоянные угрозы, которые флоты Чуй Апу и Шап Нгцая представляли для гонконгской колонии[736].

Первую из этих двух операций провел Далримпл-Хэй: командуя кораблем «Коламбайн» в сопровождении парохода «Кантон», он отправился в погоню за флотом Чуй Апу, замеченным несколькими днями ранее в окрестностях залива Мирс. 29 сентября британские корабли обнаружили флот из четырнадцати тяжеловооруженных джонок близ Тайсами и атаковали с двух флангов. К концу дня большинство китайских судов были уничтожены, потоплены или сильно повреждены, а множество людей было разорвано на куски орудиями «Коламбайна» и «Кантона». Спасшиеся перегруппировались в соседнем заливе Биас, где позже их и обнаружили два британских судна, к которым теперь присоединился и «Фьюри»[737].

Эдвард Х. Кри, находившийся на борту «Фьюри», вспоминал события 1 октября, когда флот Чуй Апу был окончательно уничтожен. Он подробно описал, как некоторые «джонки были взорваны снарядом с „Фьюри“», а многие другие «подожжены»[738]. Он сообщил, что было уничтожено двадцать семь джонок, подсчитав, что погибло «400 пиратов». Почти два года спустя Illustrated London News предположила, что по меньшей мере 1400 человек было убито в ходе операций 29 сентября и 1 октября[739]. Сам Чуй Апу сумел бежать, но в феврале 1850 года его схватили и выдали британцам его собственные сторонники. Его немедленно предали суду в Гонконге, признали виновным и приговорили к ссылке. Ожидая депортации, месяц спустя, в марте, он покончил с собой[740].

Пытаясь положить конец морским набегам близ гонконгской колонии, Далримпл-Хэй через неделю после уничтожения флота Чуй Апу собрал в Гонконге «Флегетон», «Коламбайн» и «Фьюри» и отправился к побережью Китая на поиски Шап Нгцая. После захода в Хой-Хоу на острове Хайнань к этим трем судам присоединилось небольшое число китайских военных джонок под командованием исполняющего обязанности генерал-майора Ван Хайгуана, которые также участвовали в морском сражении, произошедшем всего несколько дней спустя в Тонкинском заливе[741]. Само столкновение началось 20 октября и закончилось два дня спустя.

В донесении адмиралу Фрэнсису Колльеру, написанном сразу после окончания битвы, Далримпл-Хэй сообщал, что они полностью «уничтожили огнем» в общей сложности «58 пиратских судов, имевших на вооружении около 1200 пушек, с командами в 3000 человек»[742]. В другом письме, также написанном после столкновения и отправленном китайскому губернатору Хайнаня, он прямо заявил, что «уничтожил» флот Шап Нгцая при поддержке генерала Вана[743]. Затем Далримпл-Хэй принялся хвастаться, что убил «около 1700 человек из их команд», радуясь, что те немногие, кому удалось спастись, погибли «от лишений и оружия кохинхинцев» в окрестностях Тонкинской реки[744]. Рассказ Далримпла-Хэя об уничтожении судов Шап Нгцая и о судьбе их команд подкреплялся письменным описанием Кри и его акварелями, изображавшими сражение и его последствия. На некоторых из них видно, как китайские суда взрываются, на других — как местные жители с берегов Тонкинской реки пронзают копьями тех, кто доплыл до берега, пережив совместную атаку британских и цинских сил[745].

Совокупные потери — от 2 100 до 3 100 — в ходе боев сентября и октября против флотилий Чуй Апу и Шап Нгцая были чрезвычайно высоки даже по меркам пиратского империализма той поры. И все же не будет натяжкой сказать, что в этот период британские офицеры предпринимали и другие чрезвычайно жестокие действия, которые нередко можно назвать только бойней. Один такой случай произошел всего за две недели до того, как Далримпл-Хэй атаковал флотилию Чуй Апу. На сей раз «Амазонка», следовавшая в Макао под командованием лейтенанта Уильяма Моулда, 16 сентября 1849 года напала на несколько джонок, считавшихся пиратскими, в результате чего были убиты «59 пиратов»[746].

Несколько месяцев спустя, 4 марта 1850 года, капитан Уильям Локьер получил приказ идти к заливу Мирс, чтобы уничтожить флотилию «16 китайских пиратских джонок», замеченных в окрестностях[747]. В сопровождении двух китайцев, которые должны были помочь ему опознать «пиратские суда», он в тот же день вышел на пароходе «Медея». Не прошло и суток, как Локьер доложил, что обнаружил в заливе Мирс тринадцать джонок, двенадцать из которых поспешили к берегу, а одна осталась «на якоре, не оказывая ни малейшего сопротивления»[748]. Хотя, по его собственным словам, команды джонок не сопротивлялись, Локьер признал, что, когда многие люди «попрыгали за борт, пытаясь добраться до берега», 150 из них «были уничтожены» без всякой пощады огнем корабельной артиллерии и мушкетов «Медеи»[749].

В похожем случае избыточного насилия коммандер Уильям Артур с корабля «Нимрод» был вызван на дело в декабре 1860 года, когда получил сведения о «нападении пиратов на европейское судно», произошедшем у побережья Китая, недалеко от Гонконга[750]. Когда они прибыли в место, которое Артур назвал заливом Танне, его людям пришлось высадиться и преследовать предполагаемых пиратов, вступив в бой, который продолжался более тридцати часов. Хотя в отчете коммандер Артур не смог сообщить начальникам даже приблизительного числа китайцев, убитых его людьми, он полагал, что оно очень велико. По «числу найденных после боя тел» Артур заключил, что «потери пиратов, должно быть, были огромны»[751].

Хотя большинство зафиксированных массовых расправ агентов пиратского империализма над предполагаемыми пиратами в середине XIX века происходило в Китае и Юго-Восточной Азии, случаи отмечались и в других местах[752]. Особенно выделялись действия, предпринятые различными агентами пиратского империализма из США в Либерии в отместку за сомнительные акты пиратства, совершенные местными народами против американских торговых судов «Мэри Карвер», «Аталанта» и «Эдвард Берли» между 1842 и 1843 годами[753].

Собранные теми, кто обвинял африканцев в этих актах насилия, свидетельства наводили на мысль, что те, вероятно, отвечали на американские злоупотребления и убийства, однако официальная версия событий, распространявшаяся среди политиков и широкой публики в Соединенных Штатах, говорила об обратном. «Мэри Карвер», «Аталанта» и «Эдвард Берли» подверглись нападению в 1842 и 1843 годах, когда вели торговлю с местным населением в районе Береби в Западной Африке, недалеко от колонии Либерия, — области, на которую либерийские колонисты уже давно положили глаз.

Пожалуй, самым печально известным — и, безусловно, повлекшим самые значительные последствия — среди этих нападений было нападение на «Мэри Карвер» 24 апреля 1842 года. В тот день, после того как капитан «Мэри Карвер» Эбен Фаруэлл заставил торговца Крэк-О из Малого Береби отдать ему каноэ в уплату за задержку при погрузке купленных им товаров, последовало яростное нападение на американскую команду: группа местных мужчин и женщин перебила весь экипаж. Как только известие достигло Монровии, его немедленно переправили в Вашингтон. Министр военно-морского флота Эйбл П. Апшер отправил коммодора Мэттью К. Перри — того самого офицера, который годы спустя заставит сегунат открыть японские порты для иностранной торговли, — покарать нападавших. Эми Ван Наттер предположила, что это нападение послужило колонизационным замыслам в этом районе, дав «Апшеру, [президенту Джону] Тайлеру и другим американцам» «новое оправдание для Африканской эскадры»[754]. Чтобы подкрепить свою стратегию, они, не колеблясь, представили своих новых африканских противников как «дикарей и пиратов»[755].

Прибыв несколькими месяцами позже в Либерию, коммодор Перри вскоре оценил обстановку и организовал карательную экспедицию против народа береби. Он быстро понял, что мирные и торговые отношения между колонистами в Либерии и жителями окрестных земель были далеко не дружескими. Едва ли можно сомневаться в том, что американские колонисты многократно притесняли соседние народы. Почти через год после нападения на народ береби, сопровождавшегося резней и сожжением нескольких городков вдоль побережья, Перри был вынужден признать, что, хотя соседи колонии и вели себя жестоко, очень часто их поступки были не беспричинны. В письме начальству в Вашингтон, отправленном в сентябре 1843 года, он пояснял: «В большинстве случаев туземцы [были] столько же жертвами чужих грехов, сколько и грешниками»[756]. Позднее Перри добавил, что, «если бы изложить все обстоятельства, которые побудили» их совершить насилие против американских судов, «туземцам можно было бы сделать некоторое снисхождение»[757].

31 марта 1843 года издававшаяся в Монровии Liberia Herald согласилась с Перри. Говоря об этих неравных и непростых отношениях между местными жителями и колонией, газета отмечала, что африканцы, живущие в окрестностях американской колонии, «чувствовали себя оскорбленными и обманутыми белыми людьми», из-за чего некоторые из них становились «все более возмущенными и склонными к насилию»[758]. В той же статье говорилось: «Некоторые белые люди делали вид, что торгуют, лишь бы заманить африканцев в уязвимое положение и отнять у них товары»[759].

Как бы он ни понимал ситуацию, по прибытии в Западную Африку Перри принялся укреплять колониалистские позиции США на этом побережье, подкрепляя притязания либерийских колонистов на территориальное и торговое превосходство. По словам Юджина С. ван Сикла, «Перри угодил либерийским администраторам, оттачивая тактику „дипломатии пороха и пуль“, которая принесет [ему] славу в Японии в 1853 году»[760]. К началу декабря Перри вместе с несколькими морскими офицерами и колонистами, включая либерийского губернатора Джозефа Дженкинса Робертса, устроил переговоры с Крэк-О, чтобы обсудить события 24 апреля. На этой встрече Крэк-О отрицал, что первым начал ссору, и возложил вину за последовавшее насилие на капитана «Мэри Карвер» Эбена Фаруэлла.

Согласно отчету — а это редкий случай, когда записаны показания африканца, обвиненного в пиратстве, — Крэк-О возразил Перри, что соседний город Старый Крэк-О отправил двух мальчиков с товарами для Фаруэлла, но тот отказался их принять. Вместо этого, пояснил он, Фаруэлл «пришел в ярость и в конце концов убил мальчиков»[761]. Эти бессмысленные убийства были причиной того, что покойный правитель Старого Крэк-О «признал Фаруэлла виновным и приговорил его к смерти»[762].

Не желая принимать во внимание рассказ Крэк-О, Перри, как сообщается, подошел к нему, собираясь посоветовать прекратить лгать. Возможно, почувствовав угрозу, Крэк-О попытался убежать, но ушел недалеко: на месте его застрелил морской пехотинец, а затем для верности пронзили копьями другие. За этим последовала самая настоящая бойня. По приказу Перри его люди начали беспорядочно стрелять и поджигать деревни по всей округе. Некоторые американские морские пехотинцы восприняли истребление туземцев едва ли не как спорт. Чарльз Хейвуд, оставивший личный рассказ о своих действиях, позднее признался, что им «овладело сильнейшее желание застрелить кого-нибудь»[763]. Так как наступила ночь и видимость была ограничена, Хейвуд досадовал, что не находит целей. Однако вскоре он увидел «двух туземцев в воде», что показалось ему «прекраснейшей возможностью» подстрелить африканца или двух[764]. Когда он и Горацио Бридж, казначей «Саратоги», уже собирались застрелить этих людей «с намерением убить», они «узнали, что это крумены с „Маседониана“», которые прыгнули в воду как раз для того, чтобы избежать выстрелов американских матросов, с которыми еще несколько часов назад плыли на одном судне[765]. Другой свидетель, Джейбез К. Рич, с недоверием наблюдал за кровопролитием и разрушениями, разворачивавшимися у него на глазах. Вспоминая эти мгновения, он ставил под сомнение моральное право американских морских пехотинцев «налагать такое наказание» на африканцев береби[766]. Горацио Бридж, казначей, устроивший вместе с Хейвудом стрельбу, также оставил леденящий душу, самодовольный рассказ о том, как он и его товарищи вели себя той ночью:

Человек, вероятно, никогда не бывает счастливее, чем когда его врожденная страсть к разрушению может проявиться свободно, и с благожелательным самодовольством от совершения доброго дела, а не с угрызениями совести от дурного. Это соединяет прелести греха и добродетели. Поэтому, по всей вероятности, мало кто из нас когда-либо провел день более полного наслаждения, чем этот, когда мы бродили вокруг с мушкетом в одной руке и факелом в другой, опустошая то, что до сих пор было домами людей… Но когда человек берет на себя обязанность мстителя с мечом, ему не следует смущаться такими мелкими сомнениями, как то, виновен ли один человек или целая семья меньше остальных[767].

Резня среди народа береби помогла укрепить либерийскую колонию, как и ожидали правительство США, коммодор Перри и губернатор Робертс. В августе 1843 года Перри писал Апшеру, поддерживая просьбы Робертса о том, чтобы перед городами и вдоль соседнего побережья была выставлена «внушительная [военно-морская] сила» с намерением «внушить туземцам больший трепет перед американским флагом»[768]. Несколько месяцев спустя, в январе 1844 года, он еще более настойчиво повторил это в письме преемнику Апшера Дэвиду Хеншоу, заявив, что «возмездное наказание», которому они подвергли «те племена, что действовали недобросовестно по отношению к американцам», было лучшим средством предотвратить то, что он называл «повторением их пиратства»[769].

Впрочем, вряд ли стоит сомневаться, что Перри испытывал противоречивые чувства по поводу разворачивавшейся у него на глазах ситуации. В другом послании, отправленном Апшеру в сентябре 1843 года, он противоречил сам себе, описывая масштабы этих «пиратств» и их причины. На этот раз Перри подчеркивал, что «правительство на родине [слышало] лишь одну сторону истории» в отношении конфликта между колонистами и торговцами, с одной стороны, и народом береби — с другой[770]. Он счел нужным довести до сведения Апшера, что «неизвестно, что капитаны торговых судов часто дурно обращаются с туземцами», и тем не менее «доказано, что по городам и рыбацким деревням стреляли, и жизни были уничтожены»[771]. Пиратский империализм в исполнении Перри, который он позже применит в Японии, в конечном счете утверждал представления о «диких и пиратствующих» африканцах, которые затем использовались для оправдания крайнего насилия и резни среди людей, которым довелось жить рядом с единственной американской колонией в Западной Африке.

В стремлении расширить территориальные приобретения по всему миру агенты пиратского империализма без колебаний обвиняли амфибийные общины в пиратстве, чтобы оправдать свое продвижение. Во многих случаях за этими обвинениями следовали карательные экспедиции, в основе которых лежали насильственные пиратские действия. Критика уловок пиратского империализма — как в метрополиях, так и в новых или возможных колониях и вокруг них — была важной частью этого процесса. Такая критика в отдельных исключительных случаях приводила к публичным спорам о том, насколько оправданно применять насилие при расширении империй, а также о ненадежных способах, которыми агенты пиратского империализма решали, кого считать пиратом, а кого нет. Но, что неудивительно, сторонники пиратского империализма дали отпор. В статье, опубликованной в The Times в Лондоне 22 декабря 1849 года, автор счел нужным ответить на «дерзкие утверждения» и «злобную клевету», выдвинутые против «кровожадных офицеров», которые объявляли народы в разных частях Азии пиратами только для того, чтобы «удовлетворить свои живодерские наклонности» и «дать предлог для военно-морских вооружений»[772].

Такие люди, как Джеймс Брук, Хосе Малькампо, Джон Боуринг, Мэтью К. Перри и многие другие, не колеблясь навешивали ярлык пиратов на любое амфибийное население, стоявшее на пути их колониальных интересов. Как мы уже видели, присвоение им других удобных эпитетов — таких как «нецивилизованные», «дикари» и «язычники» — также служило оправданием их конечной цели: силой, если потребуется, отнять у них земли. Превращение разбойничьих гнезд в цивилизованные колонии, зачастую с помощью бомбардировок и огня, было дискурсивной линией, идеально вписывавшейся в их «имперско-гуманитарные» обязанности.

В других случаях колониальные власти пользовались отсутствием различия «между пиратством, грабежом и войной», что позволяло им проводить различные стратегии расширения имперских завоеваний[773]. Голландцы, как утверждали Анита ван Диссел и другие, делали именно это, включая новые территории в свои колонии в Ост-Индии, особенно когда губернатор ван ден Босх ввел на Яве с 1830 года новую систему принудительных культур, де-факто изымая часть урожая каждого крестьянина для государственных экспортных целей[774].

Колониальные уловки и хитрости, которые агенты пиратского империализма применяли по всему миру, были не просто сухопутными начинаниями, направленными на захват и присвоение чужих земель. Колонизация водных путей, включая моря и реки, была для их пиратско-имперских замыслов столь же важна, как и присвоение земель. Временами им удавалось колонизировать целые моря и прилегающие земли, устанавливая зоны исключительного контроля, которые они превращали в хрестоматийные примеры частных или общих морей. Британцы, например, после 1819 года фактически превратили Персидский залив в mare nostrum, как испанцы — большую часть моря Сулу, а голландцы — моря Сулавеси, Банда и Яванское на протяжении 1840-х, 1850-х и 1860-х годов.

Принципы цивилизационного превосходства, к которым нередко прибегали, планируя колонизацию или колонизируя другие народы, находили опору в праве народов, а проводили их в жизнь агенты пиратского империализма, которые с помощью дипломатии, флота и армии завладевали землями и водными путями. Хищнические действия этих имперских агентов оправдывались якобы высшими потребностями, связанными с прогрессом и цивилизацией. В конечном счете новые колонизированные пространства становились жизненной силой этих пиратских империй, способствуя укреплению политической стабильности и обогащению метрополий и подкрепляя представления о превосходстве белого человека над народами, которых его «вынудили» подавлять и колонизировать ради их же блага. Много лет спустя, рассуждая о подобном поведении агентов пиратского империализма, Генри Лабушер уловил суть насилия, сопутствовавшего колониализму, пожалуй, лучше всех, когда написал:

Захватите его порты и пастбища,Поля, что топчет его народ;Стройте на них свое благополучиеИ усейте их его мертвецами[775].

ВЕЧЕРОМ 22 АВГУСТА 1849 ГОДА губернатор Макао Жуан Мария Феррейра ду Амарал отправился на свою обычную конную прогулку по улицам португальской колонии в сопровождении своего адъютанта, лейтенанта Жерониму Перейра Лейте. Около 18:30, когда стемнело и они приблизились к воротам, отделявшим колонию от китайской территории, на них напала группа людей, вооруженных короткими мечами. Через несколько минут Амарал был убит, а его голова и уцелевшая рука — одну руку он уже потерял во время бразильской войны за независимость в 1823 году — были отрублены и увезены через границу в Китай. Лейтенант Лейте, сумевший спастись с раненой ногой, немедленно бросился за подкреплением. Однако к тому времени, когда португальские солдаты добрались до места преступления, изуродованное тело Амарала лежало на улице, а его китайских убийц и след простыл.

Сообщая о случившемся португальскому правительству несколько дней спустя, члены Правительственного совета Макао отметили, что губернатора неоднократно предупреждали о том, что его жизнь в опасности[776]. На протяжении нескольких месяцев Амарал восстанавливал против себя китайских соседей рядом необдуманных мер. Среди них были закрытие китайской таможни в Макао, снос древнего китайского кладбища и суровые наказания для тех, кого захватывали и считали причастными к пиратским действиям[777]. В письме, отправленном через неделю после убийства Амарала Джорджу Бонэму, в то время британскому губернатору Гонконга, кантонский губернатор Сюй Гуанцзинь отмечал, что Амарал был известен своим «вспыльчивым нравом» и что он долгое время притеснял китайских жителей Макао[778]. В апреле он посадил в тюрьму нескольких китайских купцов во время религиозной процессии. Это решение, по словам Сюя, вызвало панику среди китайцев в Макао, которые начали перебираться в Хуанпу, «чтобы избежать непредвиденных неприятностей»[779].

Всего за два месяца до смерти, в июне 1849 года, Амарал раздражил своих британских соседей в Гонконге, когда приказал арестовать и заключить под стражу британского подданного, который не снял шляпу во время очередной католической процессии в городе. В ответ на эту меру капитан Королевского флота Генри Кеппел, который поддерживал первую кровожадную экспедицию Джеймса Брука против даякского населения Саравака и участвовал в подавлении морских набегов в Южно-Китайском море, решил преподать своему португальскому соседу быстрый и недвусмысленный урок. Движимый чувством обиды, он привел свой корабль «Меандр» в Макао и вторгся в город, воспользовавшись кратким отсутствием Амарала, который в это время находился с визитом на американском судне. Пиратско-имперская атака Кеппела, которая в итоге завершилась извинениями британского правительства Джона Рассела перед Португалией, привела к освобождению упомянутого британского подданного, но также и к убийству португальского солдата[780].

Несмотря на репутацию Амарала как человека, не боявшегося прямых конфликтов, с момента прибытия в Макао он сумел наладить успешное сотрудничество со своими китайскими и британскими коллегами в различных начинаниях. Это проявилось в их совместных усилиях по борьбе с «пиратством» в Южно-Китайском море, особенно в окрестностях Макао и Гонконга. Например, в феврале и апреле 1847 года, получив от властей Кантона просьбы преследовать группу пиратов, напавших на несколько китайских судов, он выслал в море макаоские лорчи, чтобы найти и наказать этих людей[781]. С британцами в Гонконге португальцы часто сотрудничали в борьбе с морскими набегами еще до назначения Амарала губернатором Макао в 1846 году и продолжалось без перерыва в течение всего срока его полномочий. По сути, почти с того самого момента, как остров был уступлен Британии в 1841 году, проводились совместные антипиратские экспедиции, которым предстояло продолжаться еще десятилетия после смерти Амарала[782].

Убийство Амарала имело значительные последствия в ближайшие дни, недели и месяцы. Вскоре после его гибели Правительственный совет Макао организовал вооруженную экспедицию, чтобы покарать китайцев и отомстить за своего покойного губернатора. За поддержкой совет обратился к британцам, и капитан Эдвард Траубридж немедленно отплыл в Макао и высадил британский отряд, чтобы удержать город. Одновременно португальцы двинулись к границе, где китайцы сосредоточились у форта Пак-Шан-Лань, известного португальцам как Пасалеан. После совещания с различными иностранными дипломатами, находившимися на месте, включая французского, испанского и американского консулов в Китае — Александра де Фор-Руана, Синибальдо де Маса и Джона У. Дэвиса, — последовала военная акция, в которой португальцы одержали верх и которая ныне известна как битва при Пасалеане.

В следующие несколько дней не только британцы оказали португальцам всю возможную поддержку, но и американские суда поспешили им на помощь, а отряд с французского корвета «Ла Байоннез» высадился в Макао[783]. И все же, несмотря на очевидные признаки западного гидрархического сотрудничества против китайцев, всего несколько месяцев спустя одна из главных лиссабонских газет изо всех сил старалась предупредить своих читателей, что «англичане, американцы, французы, голландцы и испанцы — все хотят купить Макао у португальцев»[784]. Напряженность и соперничество, казалось, можно было временно отложить в сторону при столкновении с общим врагом, но они возрождались, как только кризис заканчивался.

События, развернувшиеся в ответ на убийство Амарала (американский предприниматель и житель Макао Роберт де Сильвер в письме государственному секретарю США Джону М. Клейтону назвал его «в высшей степени варварским злодеянием»)[785], показывают, как, несмотря на сохраняющееся недоверие и отдельные случаи открытого конфликта, пиратские империи могли сотрудничать и поддерживать друг друга перед лицом угроз, исходивших от других империй или от амфибийных общин, которые они считали пиратскими. То, что британцы дважды менее чем за три месяца высаживали войска в Макао — в первый раз чтобы атаковать португальский гарнизон, во второй — чтобы поддержать его, — показывает, насколько быстрыми и гибкими могли быть политика и действия. В случае Макао и Гонконга продолжавшаяся совместная борьба с морскими набегами, по-видимому, способствовала той скорости и гибкости, которую британцы проявили в июне и августе 1849 года.

Португальцы, сознавая, что за ними стоит поддержка других западных держав, представленных в регионе, поспешили возложить вину за убийство Амарала на китайское правительство. К октябрю 1849 года они уже горько жаловались на задержки с возвращением головы и руки Амарала[786]. В действительности губернатор Сюй Гуанцзинь и генеральный инспектор Кантона Е Минчэнь, похоже, сделали все от них зависящее, чтобы угодить своим португальским коллегам в Макао, часто прибегая к посредничеству губернатора Гонконга Бонэма. К середине октября они схватили и казнили главаря банды Шэнь Чжиляна[787]. Вскоре после этого им также удалось установить судьбу остальных убийц. Примечательно, что трое из них, как говорили, «присоединились к пиратским» флотилиям Чуй Апу и Шап Нгцая вскоре после бегства из Макао[788]. Двое из них погибли во время морских сражений, произошедших в конце сентября — начале октября между этими флотилиями и британскими и китайскими силами[789]. Голова и рука Амарала, однако, оставались в руках китайцев до тех пор, пока в январе 1850 года их наконец не доставили в Макао. Их возвращение зависело от освобождения трех китайских пограничников, которые были взяты в плен сразу после гибели Амарала. Вскоре после того как португальцы освободили этих пограничников в конце декабря 1849 года, китайцы, как и было условлено ранее, вернули останки Амарала[790].

Несмотря на многочисленные разногласия и споры, существовавшие между державами пиратского империализма в середине XIX века, подавление морских набегов и автономии амфибийных общин было той общей темой, которая чаще всего объединяла их. За этой борьбой скрывались и другие цели, в том числе приобретение торговых преимуществ, укрепление колоний и вытеснение или истребление амфибийных общин, якобы стоявших на пути западной «цивилизации» и отмены рабства и работорговли.

Даже когда гидрархические противостояния и союзы возникали вокруг торговли и колониализма, справедливо будет сказать, что цивилизация и аболиционизм также использовались, и ими злоупотребляли. Сотрудничество и борьба были подвижными позициями, которые можно было быстро изменить в зависимости от набора выгод для вовлеченных пиратских империй. Когда требовалось, незападные государства пиратского империализма включались в союзы — вплоть до получения неожиданных уступок от своих западных партнеров. В других случаях им бросали вызов или даже предавали, по мере того как формировались новые союзы, а старые договоры признавались устаревшими.

Западные агенты пиратского империализма жили с уверенностью, что они — провозвестники прогресса, и делали все возможное, чтобы убедить в этом других. Офицеры армии и флота, агенты и идеологи наперебой возвеличивали собственный уровень цивилизации, стремясь выставить себя более просвещенными и утонченными, а значит, более достойными покорять и колонизировать другие народы. На протяжении XIX века французы считали себя выше прочих, и того же мнения о себе были американцы, голландцы, испанцы, португальцы и, уж конечно, британцы.

Чтобы «цивилизовать» пришедшие в упадок амфибийные народы, которых они с великой готовностью обвиняли в пиратстве, они порой заключали союзы и безоговорочно поддерживали друг друга. В других случаях, как отметил Стефан Эклёф Амирелль, разбирая то, как британцы вырабатывали колониалистскую политику в Юго-Восточной Азии, они без малейших угрызений совести винили других европейцев в отсталой участи тех, кого сами намеревались покорить и колонизировать. Противопоставляя голландское угнетение малайцев новым британским принципам, Томас Стамфорд Раффлз предлагал нести им цивилизацию и прогресс, сосредоточившись прежде всего на подавлении «пиратства и набегов за рабами»[791].

На деле в похвалах британскому империализму в Азии Раффлз был далеко не одинок. Спустя годы после заявлений Раффлза о британском превосходстве Шерард Осборн обвинял и голландцев, и испанцев в политике «пуль и картечи», в «тираническом деспотизме», которые так и не привели «от природы торгового малайца к законным источникам заработка и занятости»[792]. Французы тоже выработали собственные доводы, чтобы подчеркнуть свою исключительность и превосходство над империями-соперницами. В письме императору Наполеону III в 1854 году маршал Франции Жан-Батист Филибер Вайан всячески подчеркивал, что французская цивилизация возвышается над всеми прочими, изображая ее законной наследницей классических культур, включая Римскую империю. Говоря о французском влиянии в Алжире после его завоевания и колонизации в 1830 году, Вайан утверждал, что «почти во всех частях Алжира французская цивилизация лишь продолжает, в известном смысле, через долгие промежутки в целые века прерванный труд римской цивилизации»[793].

Западные агенты пиратского империализма считали, что нести «прогресс» «диким» народам — дело настолько похвальное, что ради этой цели они готовы были отложить разногласия. В середине XIX века они поступали так неоднократно, всякий раз подчеркивая, что их действия, даже применение чрезмерного насилия, оправданы теми благотворными плодами, которые их совместные цивилизаторские миссии принесут тем, кого они считали дикарями и язычниками.

Поддержка испанцами французского вторжения в Дананг в конце 1850-х годов — один из таких примеров. В письме, написанном в сентябре 1858 года, полковник Бернардо Руис де Лансароте, командующий испанскими силами в Кохинхине, замечал, что наконец настало время «испанской и французской армиям сражаться вместе во имя дела религии, человечности и цивилизации»[794]. Для полноты картины в том же послании Руис де Лансароте нашел способ возложить на Китай ответственность за саму необходимость вторгаться к его южным соседям. По его словам, политика «Поднебесной империи» состояла в том, чтобы «насмерть сражаться с западной цивилизацией». Оттого, отмечал он, Кохинхина и следовала примеру соседа, что оправдывало применение силы франко-испанскими войсками, которые в тот год обстреляли и заняли Дананг[795].

Этот гидрархический союз восхваляли не только в Мадриде, но и в Париже, где газеты и иные печатные издания благодарили испанских собратьев за поддержку при нападении на Дананг. L’observateur du Dimanche, к примеру, в номере за декабрь 1858 года признавал поддержку, оказанную Испанией французским войскам, которые стремились стать «хозяевами города, где проживал Ту Дык и откуда он диктовал свои кровожадные указы»[796]. Раз за разом понося своих врагов, анонимный автор этой статьи отдавал должное и «христианскому духу», воодушевлявшему две союзные армии и заставлявшему вспомнить «времена Крестовых походов»[797].

Время от времени, однако, откровенная жестокость этих совместных действий вызывала осуждение у некоторых из тех самых агентов пиратского империализма. Пример тому — попытка французов колонизировать остров Басилан в 1845 году. Эта попытка, которую поддержал британский корабль «Семаранг», привела к бессмысленному уничтожению имущества, изгнанию и убийству множества местных жителей, обвиненных в пиратстве. Один из французских участников экспедиции, Мельхиор-Оноре Иван, видевший все своими глазами, годы спустя вспоминал, как так называемые «цивилизованные и христианские солдаты» грабили и жгли целые деревни, выкрикивая: «Malheur aux vaincus» («Горе побежденным»)[798]. Здесь, как не раз случалось в тот период, установление режима вооруженного мира «открыло дорогу зверствам»[799].

В тот раз британцы решили поддержать французское нападение на Басилан, поскольку оно хорошо совпадало с их собственными попытками заключить договор с султаном Холо. Они надеялись, что такой договор позволит им вырвать часть южных Филиппин из испанской сферы влияния. Напряженность вокруг этого так называемого «гнезда пиратов» нарастала с тех пор, как в начале 1840-х годов Брук силой отнял Саравак у султана Брунея. К середине десятилетия испанцы оказались в обороне, отражая попытки французов, голландцев и британцев оспорить их притязания на южные Филиппины и северное Борнео. Несмотря на временные союзы, которые порой прерывали эти столкновения, испанцы продолжали жаловаться на британское вмешательство по меньшей мере до конца 1850-х годов. В 1859 году Хосе Гарсия-и-Руис, попутно уничижительно называя народы Филиппин «недоверчивыми, подозрительными и вероломными», нашел время без обиняков возложить вину за доступ местных жителей к огнестрельному оружию на поставки с британского Борнео[800].

^{_{Пароход «Флегетон» и шлюпки эскадры контр-адмирала сэра Томаса Кокрейна отбивают нападение с фортов собственно Борнео, 8 июля 1846 года. Drinkwater Bethune, Views in the Eastern Archipelago, Borneo, Sarawak, Labuan, &c, &c, &c. From Drawings Made on the Spot by Capt. Drinkwater Bethune, R.N.C.B., Commander L. G. Heath, R.N. and Others (London: The Descriptive Press by J. A. St. John, 1847).}}

Хотя в годы после Первой опиумной войны эти противоречия нарастали, испанцы, португальцы и британцы находили способы действовать сообща, когда речь шла о подавлении амфибийных общин вдоль побережья Китая. Николас Каньете-и-Мораль, испанский консул в Макао в конце 1850-х годов, стремился поощрять сотрудничество с другими западными державами перед лицом ожесточенного сопротивления китайцев, которое «сильно задевало характер и интересы цивилизованных наций», присутствовавших в этом регионе[801]. В письме губернатору Филиппин Каньете-и-Мораль подчеркивал, что все договоры, подписанные в прежние годы с китайцами, стоившие европейцам «денег и крови», легко могут утратить силу. Далее он пояснял, что эти договоры были подписаны лишь потому, что китайцы оказались вынуждены пойти на это «под дулами вражеских пушек»[802].

Китайцев часто считали не соответствующими европейским цивилизационным стандартам. В результате им то и дело бросали вызов гидрархические союзы западных держав, обвинявших их в неспособности обуздывать беззаконных морских налетчиков в своих водах. Автор передовой статьи, опубликованной в The Times в сентябре 1849 года, заявлял, что китайское правительство «слабо и враждебно», что способность лидеров Цинской империи «подавлять пиратство» вызывает сомнения и что, даже если бы они могли это делать, у них совершенно «нет такого намерения»[803]. Похожие доводы в 1856 году привел У. С. Бриджес в письме, отправленном министром по делам колоний Генри Лабушером. В этом послании Бриджес осуждал нежелание китайцев сотрудничать, дойдя до того, что без обиняков заявил, что, по его мнению, китайское правительство — «варварское в самом полном и сильном смысле этого слова»[804].

Любопытно, что, когда китайские чиновники называли британцев «варварами», те, не колеблясь, протестовали против выражения, которое считали глубоко оскорбительным. В 1841 году Эдвард Х. Кри жаловался, что китайские власти в Нинбо отправили британцам «дерзкое послание», адресованное «английским варварам, самым ничтожным туземцам»[805]. Письмо отослали обратно без ответа. Позже, в том же десятилетии, в 1849 году Джордж Бонэм сообщил лорду Пальмерстону, что добился от У, императорского комиссара в Кантоне, обещания, что слово «варвар» больше не будет употребляться «в документах, направляемых чиновникам британского правительства»[806]. Столь лицемерное требование Бонэм оправдывал необходимостью «устранить враждебное чувство [китайского] народа к иностранцам» — тем самым иностранцам, которые всего несколькими годами ранее вторглись в их страну и устроили резню и которым предстояло вновь вторгнуться и учинить резню несколько лет спустя[807].

Несмотря на эти постоянные сетования и жалобы западных пиратских империй, взаимодействовавших с Китаем после 1842 года, есть свидетельства того, что китайские власти часто сотрудничали с ними и старались удовлетворить их просьбы. Поддержка, оказанная британским канонеркам, которые атаковали и разгромили флоты Чуй Апу и Шап Нгцая в конце 1849 года, удовлетворение, предоставленное португальскому правительству в Макао после убийства губернатора Амарала, и даже время от времени направлявшиеся западным державам приглашения атаковать «пиратов» на территории самого Китая — все это подтверждает сказанное.

Показательный случай такого рода произошел в мае 1865 года, когда португальская лорча «Мария ду Карму», с китайско-европейским экипажем, приписанная к Макао, была захвачена британским кораблем «Бастард» у берегов Китая за участие в морских набегах[808]. После того как судно было доставлено в Амой, местные китайские власти быстро отправили китайцев в Гонконг для дачи показаний перед британским судом, прежде чем вернуть их в Амой для предъявления обвинений в «пиратстве и убийстве в открытом море»[809]. Уильям Генри Педдер, британский консул в Амое, счел эту уступку хорошим прецедентом для будущих случаев, когда потребуется выдача. В своем письме он подчеркнул, что следует проявить большую осторожность, «чтобы дело было организовано так, дабы у мандаринов не было причин сожалеть о выбранном ими пути»[810]. И Педдер, и его коллега Джеймс Ф. Уордлоу, португальский консул в Амое, полагали, что поведение такого рода соответствует западным правилам цивилизации и законам, а потому его следует ценить и поощрять.

Сотрудничество западных пиратских империй в деле подавления морских набегов во многом строилось на обучении, подражании и соперничестве. Усилия, которые считались успешными в «цивилизовании», наряду с подавлением или колонизацией, широко освещались и перенимались. Голландцы в Юго-Восточной Азии, например, часто обсуждали, как британцы принесли прогресс в свои азиатские владения, став «пионерами развития и цивилизации»[811]. Они рассматривали работу голландского флота не просто как закрепление своих территориальных приобретений в регионе, но и как «прекрасную, почетную и цивилизаторскую задачу»[812]. В Северной Африке вскоре после обреченной экспедиции принца Адальберта против Рифа в разных частях Европы раздавались призывы объединить силы, чтобы отомстить за это оскорбление западного империализма. Французский писатель Х. де Т. Д’Арлаш даже предложил, чтобы «цивилизованные нации [объединились] ради блестящего возмездия», предупредив при этом, что такие объединенные силы вступят в «битву между цивилизацией и варварством», исход которой «не вызывает сомнений»[813].

Пиратско-имперские альянсы и конфликты вокруг необходимости «цивилизовать» амфибийные общины, обвиненные в морских набегах и насилии, часто сопровождались аболиционистской риторикой. Здесь тоже сочетание реальных событий и преднамеренной лжи давало дополнительные поводы координировать реальные или мнимые действия против работорговли и рабства, которые приводили к подавлению, вытеснению и колонизации целых амфибийных народов. Для пущей убедительности такие оправдания также использовались для разрыва гидрархических союзов и порой вели к взаимным обвинениям между пиратскими империями в том, что они занимаются той самой деятельностью, которую стремятся искоренить.

Когда речь заходила об отмене работорговли, становилось очевидно, что пиратские империи, все еще участвовавшие в торговле людьми, особенно в Атлантическом океане, не станут добровольно сотрудничать ради прекращения коммерции и института, которые оставались прибыльными. Несмотря на критику со стороны общественного мнения и некоторых их собратьев — агентов пиратского империализма, — прибыли были слишком велики, чтобы эти империи пошли на быстрые и радикальные перемены в политике и практике. Когда они и шли на перемены, то лишь под давлением. Даже когда работорговцы яростно сопротивлялись аресту, доходя до убийства некоторых из тех, кто их захватывал, они все равно получали защиту от собственных правительств (см. главу 2). Однако в некоторых случаях, когда они включали морские набеги в свой арсенал, на них охотились и их карали коалиции, в которые входили как аболиционистские, так и работорговые атлантические государства.

Особенно много примеров межимперского сотрудничества в подавлении как работорговли, так и пиратства встречается в Атлантическом регионе. Организация и принятие свидетельских показаний в иностранных судах, а также некоторые исключительные случаи выдачи показывают, насколько государства пиратского империализма были готовы поддерживать друг друга, имея дело с пиратами-работорговцами; и все же порой, когда эти люди пользовались защитой своих государств, такие партнерства шли прахом.

Патрули против работорговли постоянно находились в водах Западной и Западно-Центральной Африки большую часть первых семи десятилетий XIX века. Там, где лидировали британцы, за ними со временем последовали французы, американцы, португальцы и другие, порой даже оспаривая британское превосходство в этом обширном регионе[814]. Хотя с 1830-х годов отмечено множество случаев франко-британского сотрудничества в борьбе с работорговлей, один из них — дело работорговца Мануэля Гарры в декабре 1849 года — особенно ярко показывает, сколь глубокой была такая приверженность друг другу. Ранее в том же году Гарра захватил британскую шхуну «Грант» и увел ее на свою базу в заливе Балантес — где-то на реке Жеба — близ островов Бижагош. Обнаружив убежище Гарры и место, где он держал «Грант», коммодор Артур Фэншоу приказал вернуть шхуну и покарать тех, кто захватил ее и убил ее капитана и часть команды[815]. В результате французский военный корабль «Рюби» вместе с британским кораблем «Тизер» и шлюпками «Кентавра» предприняли согласованную атаку на пиратов/работорговцев, что привело к уничтожению их поселения и возвращению потерянного судна[816].

Другие примеры межимперского сотрудничества в подавлении пиратства/работорговли — дела «Дефенсор де Педро» в конце 1820-х и «Панды» в середине 1830-х (см. главу 2). В последнем случае поддержка, оказанная Королевским флотом американскому правительству, не ограничилась поимкой пиратов «Панды» в Западной Африке и их перевозкой в Англию. В одном из ранних случаев международной экстрадиции британцы передали всех пленных американскому правительству и даже разрешили главному офицеру, участвовавшему в их поимке, капитану Генри Дандасу Троттеру, отправиться в Бостон, чтобы дать показания перед судом, созванным там, чтобы судить этих людей.

Сотрудничество государств пиратского империализма по делу «Дефенсор де Педро» было еще более широким. После арестов Бенито де Сото в Гибралтаре и многих членов его команды в Кадисе британские и испанские власти совместно работали над составлением дела против этой группы пиратов/работорговцев. Обмен свидетелями в то время был довольно сложным, главным образом из-за эпидемии желтой лихорадки, поражавшей Гибралтар с середины 1828 года. Как отметил в начале 1829 года в письме полковнику Стивену Чепмену гарнизонный подполковник Даниэль Фалья, Сото прибыл в Гибралтар в мае 1828 года, незадолго до того, как эпидемия охватила город. С того момента, продолжал он, передвигаться между британским анклавом и испанской территорией было почти невозможно[817].

Несмотря на эти препятствия, связь между испанскими и британскими властями в Гибралтаре была постоянной. Помимо неоднократных посланий губернатора Джорджа Дона, британский консул в Кадисе Джон Бракенбери в течение нескольких месяцев держал и собственное правительство, и испанцев в курсе всех событий по делу. Это было особенно заметно во время судебных процессов, которые в итоге привели к многочисленным казням по обе стороны границы. Например, Бракенбери было поручено сообщить о казни Бенито де Сото государственному секретарю Испании Мануэлю Гонсалесу Сальмону 25 января 1830 года[818]. Кроме того, ему же более чем за год до этого было поручено объяснить испанскому правительству, что власти Гибралтара не смогут выдать Сото из-за «состояния общественного здоровья в Гибралтаре»[819].

В межимперском сотрудничестве по этому делу участвовали и представители Бразильской империи. По словам Гонсалеса Сальмона, именно бразильский консул в Неаполе передал своему испанскому коллеге там предварительные сведения, необходимые для понимания масштабов пиратской деятельности «Дефенсор де Педро»[820]. Без этих сведений испанцы, возможно, так и не узнали бы, что судно вышло из Рио-де-Жанейро к Золотому Берегу в работорговой экспедиции. Благодаря этому письму они также узнали, что команда корабля взялась за оружие, когда ее капитан Педро Марис де Соуза Сарменто высадился с несколькими матросами, намереваясь приобрести человеческий груз у местных торговцев в Вое[821].

Однако сотрудничество в подавлении работорговой деятельности, связанной с морскими набегами в Атлантике, не обходилось без разногласий. Многочисленные случаи столкновений между агентами пиратского империализма как на море, так и на суше свидетельствуют о таких разногласиях. Некоторые дела, рассмотренные выше, в том числе дела «Велос Пасагера», «Гайо», «Гальго» и другие, показывают, как быстро государства пиратского империализма защищали собственных подданных, даже когда им предъявляли неоспоримые обвинения в пиратстве.

За пределами Атлантики аболиционизм тоже использовали как предлог для подавления амфибийных народов, стоявших на пути пиратского империализма. В Юго-Восточной Азии и Южно-Китайском море по ходу столетия начал складываться консенсус: считалось, что прежде всего западные силы в этих регионах полностью настроены покончить с любой работорговлей и любыми формами порабощения. Однако исторические свидетельства, судя по всему, говорят о том, что всякий раз, когда поддерживать и практиковать аболиционизм было неудобно, находились способы закрыть глаза на работорговлю.

Особенно это касалось тех случаев, когда работорговлю вел союзник, а не конкурент или враг. Несмотря на письменные протесты ряда агентов пиратского империализма, подавление рабства и торговли людьми становилось приоритетом, лишь когда из этого можно было извлечь выгоду. Стамфорд Раффлз, например, писал в 1823 году о необходимости избавить жителей новых земель, колонизированных британцами, от «гнета и поборов»[822]. В этом письме, написанном всего за пару лет до того, как британцы подписали договор Бёрни, создавший союз с сиамцами, который обрек тысячи малайцев на рабство в Сиаме, Раффлз восхвалял Англию за то, что она «выступает в защиту пленника или раба»[823].

Едва ли можно сомневаться в том, что британцы в особенности умели закрывать глаза на случаи, когда кого-то из их союзников обвиняли в «совершении неслыханных зверств»[824]. То, что сиамцы тысячами увозили порабощенных малайцев из Кедаха и Перлиса в Бангкок и другие сиамские города, было в то время хорошо задокументированным фактом — его фиксировали в том числе такие британские офицеры, как Генри Бёрни и Уильям Балхетчет[825]. О работорговле и актах порабощения на протяжении почти всего периода 1825–1841 годов регулярно сообщали Бёрни и другие британские агенты, и британская публика в Пинанге громко осуждала ее. В 1840 году Балхетчет дошел до того, что описал перевозку порабощенных малайцев из Кедаха, доставленных в Бангкок на пяти джонках и розданных «королю, принцам и его министрам». Еще более горько он подчеркивал, что эти мужчины, женщины и дети, «всего около тысячи человек», пытались избежать этой участи, но были «отогнаны назад английским военным кораблем», тем самым прямо обвиняя своих соотечественников в соучастии в охоте за рабами и работорговле[826].

На протяжении всего периода британцы неоднократно обвиняли малайцев Кедаха в том, что они пираты, стремящиеся разрушить британский союз с Сиамом, и делали все, что в их силах, чтобы помешать им вернуть собственную страну. Когда в апреле 1831 года Тунку Кудин изгнал сиамцев из Кедаха, губернатор Стрейтс-Сетлментс Иббетсон дал строгие указания командирам судов «Зефир» и «Эмеральд» сотрудничать с сиамцами, чтобы вернуть Кедах. Кудина и его людей следовало считать «пиратами» и в случае поимки обращаться с ними «соответственно»[827].

Иббетсон, как годы спустя и губернатор Бонэм, считал сотрудничество с Сиамом приоритетом и был готов закрывать глаза, если это поможет «изгладить неблагоприятное впечатление», которое британцы, судя по всему, произвели, позволив малайцам вернуть Кедах и поработить его жителей[828]. Но там, где Иббетсон колебался, Бонэм был непреклонен. Десять лет спустя, когда под его надзором в Пинанге судили Тунку Мохамеда Саада, Бонэм проигнорировал двадцать лет сообщений о том, как сиамцы порабощали малайцев и угоняли их в Бангкок; вместо этого он попытался представить малайцев пиратами, заслуживающими самого сурового наказания. По мнению Бонэма, именно малайцы «опустошили» собственную страну, а сиамцы пострадали от их «грабежей и кровопролития»[829].

Как мы уже видели, испанцы и голландцы охотно действовали сообща, связывая работорговлю с морскими набегами всякий раз, когда это было удобно, чтобы подавлять амфибийные общины по всей Юго-Восточной Азии. В 1851 году, например, генерал-губернатор Нидерландской Ост-Индии Ян Якоб Рохуссен сообщил генералу Урбистондо, что голландские суда освободили «61 туземца из разных частей архипелага Зондских островов, обращенных пиратами в рабство»[830]. В том же письме Рохуссен поспешил выразить благодарность испанскому правительству в Маниле за то, что оно расстроило «нападения пиратов, укрывающихся в его владениях»[831].

И все же агенты, представлявшие каждое из этих государств пиратского империализма, часто обвиняли друг друга в том, что те не желают объединять силы для подавления работорговли и пиратства. Вспоминая свою службу в Юго-Восточной Азии несколькими годами ранее, Шерард Осборн писал, что голландские перечные плантации на Суматре служили «крупным рынком для сбыта рабов» в этом регионе[832]. В том же абзаце он шел еще дальше и обвинял голландских плантаторов на побережье Борнео в участии в масштабной операции по обращению людей в рабство[833].

В середине 1840-х годов португальские власти в Восточном Тиморе почти открыто говорили о подобной связи между голландскими моряками и плантаторами и продолжением невольничьих набегов, пиратства и рабства в соседних голландских владениях. 3 октября 1845 года Жулиан Жозе да Силва Виейра, губернатор Восточного Тимора, издал приказ «проверять и останавливать, если возможно, торговлю рабами, или, лучше сказать, пиратство, которым занимаются вдоль этого побережья макасарские суда под голландским флагом»[834]. В том же письме португальский губернатор пояснял, что поведение голландцев в этих краях на деле сильно отличалось от того, о чем сообщали «европейские газеты», и что они то и дело «нарушают португальскую территорию» и участвуют как в работорговле, так и в пиратстве[835]. В другом письме, написанном в начале 1846 года, Виейра снова высказывал мысль, что голландцы нацелились на Молуккские острова и Макасар, где устраивали большие кофейные плантации, ради которых они «покупали или похищали жителей Тимора и Солора, обещая им свободу после десяти лет [работы]»[836].

Агенты пиратского империализма часто мирились с рабством и работорговлей, а то и поощряли их, если такие действия помогали скреплять союзы, продвигавшие их торговые или колониальные интересы. С тем же успехом и по тем же причинам эти союзы можно было ставить под сомнение всякий раз, когда это было удобно. В центре этих гидрархических союзов и разногласий между государствами пиратского империализма часто находились торговые интересы. Угрозы торговым путям, например, служили оправданием для совместных нападений на амфибийные народы, обвинявшиеся — обоснованно или нет — в пиратстве, в большей мере, чем туманные отговорки о необходимости их цивилизовать или покончить с порабощением и торговлей людьми.

Расширяясь по всему миру в поисках новых рынков, государства пиратского империализма несли с собой свои торговые практики, основанные на западных законах, независимо от того, создавались ли те в поддержку свободной торговли или протекционистских подходов. Эти экспансионистские и торговые практики непрерывно воспроизводились агентами пиратского империализма из разных государств, считавшими взаимную поддержку необходимым условием успеха своих торговых интересов. Навязывание западных моделей торговли, основанных на западных законах, было в этот период правилом. Тех, кто сопротивлялся, как Китай, Япония и даже Сиам, в конце концов принуждали к уступкам сочетанием дипломатических и вооруженных мер, которые порой выливались в полномасштабные войны, как две опиумные войны с Цинской империей, которые велись между 1839 и 1860 годами.

К концу Первой опиумной войны британцы навязали китайцам непрочный союз. Против воли последних у Цинской империи отторгли Гонконг и открыли для иностранной торговли пять портов — обстоятельство, которым быстро воспользовались другие западные государства, заинтересованные в продвижении своих торговых целей. Американцы, французы, испанцы и португальцы устремились в китайские порты, чтобы вести торговлю по новым правилам. Даже государства, занимавшие в этом регионе более скромное положение, например Бельгия, не упустили возможность и отправили свои суда торговать под защитой британских канонерок[837].

Американцы особенно беспокоились о том, как напряженные отношения между Британией и Китаем, нараставшие с конца 1830-х годов, скажутся на их торговых делах в этом регионе. Уже в мае 1839 года, незадолго до начала войны, консул США в Кантоне Питер Уонтен Сноу предупреждал свое правительство, что ситуация приближается к критической точке и что торговцы, особенно британские, покидают Кантон «как можно быстрее»[838]. Более чем за месяц до этого его коллега, консул США в Сингапуре Джозеф Балестье, уведомил Вашингтон об ухудшении отношений между Китаем и всеми иностранными торговцами, ссылаясь на неутешительные сообщения «относительно прочности торговли с европейцами, к числу которых причисляются и американцы», в Китае[839].

Еще яснее намерение США навязать региону собственные торговые правила, сохраняя в то же время связи сотрудничества с другими государствами пиратского империализма, проявилось в «открытии» коммодором Перри Японии для иностранной торговли в середине 1850-х годов. Перри не только в известной мере вдохновлялся британскими подвигами в Китае, но и, обсуждая необходимость открыть Кохинхину для иностранных судов, напоминал о прежних неудачах британцев, французов и американцев на этом пути[840]. Возвращаясь в Соединенные Штаты в 1854 году, Перри дошел до того, что предложил военно-морскому министру использовать «небольшие пароходы с малой осадкой», чтобы «внушить уважение и тем самым добиться дружбы этого удивительного народа»[841]. Примерно тогда же американский торговец Таунсенд Харрис, вслед за британскими переговорами с Сиамом в середине 1850-х годов, поддержал применение канонерок для открытия сиамских портов иностранной торговле и заключил, что для того, чтобы Соединенные Штаты добились подобного результата, «надлежащий способ вести переговоры с сиамцами» состоит в отправке «двух-трех военных кораблей», чтобы принудить их к уступкам[842].

Трения между западными и незападными империями в тот период на самом деле случались очень часто. После Нанкинского договора 1842 года отношения между Китаем и Британией в деле подавления пиратства не раз омрачались взаимными обвинениями в бездействии и бесчинствах. В то же время обе империи сотрудничали, чтобы сделать торговые пути, особенно в морях вокруг Гонконга, более безопасными для всех торговых судов. Британцы часто демонстрировали военно-морское превосходство, а китайцы извлекали максимум из трудной ситуации, и, как недавно доказал С. Натан Кван, цинским чиновникам нередко удавалось превращать «Королевский флот в часть собственной администрации»[843].

В 1843 году, всего через несколько месяцев после подписания Нанкинского договора, губернатор Гонконга Генри Поттинджер сообщил вице-адмиралу Уильяму Паркеру, что с материка пришли известия, подтверждающие, что китайские власти «вот-вот предпримут деятельные меры для полного подавления пиратства». Хотя Поттинджер считал это положительным сдвигом, он посетовал, что, когда он предложил содействие в этих усилиях, китайцы «вежливо отказались»[844]. Шли месяцы, морские набеги продолжались, британские офицеры в регионе все больше подозревали китайских коллег в неискренности и подчас без разбора нападали на китайские суда, которые считали пиратскими.

Один такой случай произошел в 1844 году, когда капитан Брюс без всякого на то разрешения открыл огонь по китайским лодкам, спровоцировав дипломатический инцидент, который пришлось улаживать британскому губернатору в Гонконге Джону Фрэнсису Дэвису. Как бывало и во многих других случаях, начальник капитана Брюса Томас Кокрейн поспешил встать на его защиту, отметив, что такие офицеры, как Брюс, «поставлены в очень необычное положение»: им приходится иметь дело с двумя гражданскими властями на одной территории, и они часто попадают в ситуацию, когда их можно обвинить, с одной стороны, в том, что они не «проявили достаточного рвения», а с другой — в «неосмотрительности»[845].

Переписка губернатора Дэвиса с китайским губернатором Гуандуна и Гуанси, верховным императорским комиссаром Ци Ином, показательна для существовавшей между двумя империями напряженности вокруг подавления морских набегов в Южно-Китайском море. Например, в начале декабря 1844 года Дэвис написал Ци Ину, отметив, что китайское правительство не подвергло никакому наказанию «пиратов, нападающих на англичан и их суда»[846]. Не удовольствовавшись упреками в мнимом бездействии китайцев, Дэвис прибег к недвусмысленным угрозам, когда, ссылаясь на право на самооборону, предупредил Ци Ина, что, если положение не улучшится, он пошлет британские корабли в «притоны этих беззаконных разбойников», дабы искоренить их «со всей строгостью»[847].

Несколько дней спустя Ци Ин получил угрожающее письмо Дэвиса и вскоре ответил, перечислив множество препятствий, с которыми он сталкивается при подавлении морских набегов, и прямо возложив вину на «предательских негодяев из общества Триад»[848]. В своем письме Ци Ин также указал, что и британцы не без греха, отметив, что многие из этих людей ушли в Гонконг «укрыться там», где они остаются вне его юрисдикции. Прежде чем закончить, он вновь тонко намекнул, что ответственность за эскалацию кризиса несут британцы, и рекомендовал, чтобы «эти коварные негодяи» были «немедленно арестованы все разом» британскими властями в Гонконге[849].

Предложения Ци Ина остались без внимания. Несколько дней спустя Дэвис в письме Кокрейну по-прежнему ссылался на «самооборону», задаваясь вопросом, в какой мере потребность защищать британских подданных должна «преобладать над уважением, каковое, несомненно, надлежит в первую очередь выказывать независимым правам Китая»[850]. С точки зрения Дэвиса, тревоги китайцев по поводу того, как эти люди использовали Гонконг как убежище, можно было отбросить. Вместо этого он едва ли не подсказал Кокрейну готовый образец для вооруженных действий против китайских судов. Дэвис вспоминал, что китайцы отказались от британского сотрудничества, когда его предлагал Поттинджер, и выставлял этот отказ еще одной причиной пренебречь якобы взаимными правами и обязательствами, о которых договорились два государства[851]. Ответ Кокрейна предсказуемо совпадал с сетованиями Дэвиса. Для начала он заметил, что это не новая забота: еще несколько лет назад он говорил Поттинджеру, что, пока «китайское правительство дозволяет своим лодкам носить оружие», невозможно будет найти «сколь-нибудь действенные средства для подавления их разбойных нападений»[852].

В годы после уничтожения флотилий Чуй Апу и Шап Нгцая эта напряженность сохранялась и в конце концов усилилась перед началом Второй опиумной войны в 1856 году. Так, в 1852 году, когда морские набеги в китайских водах значительно пошли на убыль, британские офицеры и торговцы продолжали упрекать китайцев в том, что те не принимают британскую помощь в подавлении пиратства в этом крае и что они купили преданность вождей Шап Нгцая после уничтожения его флотилии тремя годами ранее[853]. Год спустя, в 1853 году, когда восстание тайпинов отвлекло внимание и средства имперских властей на более неотложное дело, исполнявший обязанности британского губернатора Гонконга Уильям Джервойс высказал опасение, что этот новый конфликт сделает усилия китайцев напрасными и приведет к «десятикратному умножению пиратских флотилий, и без того уже наводняющих эти воды»[854]. Однако после окончания Второй опиумной войны сотрудничество между британскими и китайскими властями в деле подавления морских набегов, по-видимому, улучшилось. В 1861 году Уильям Томас Мерсер ставил в заслугу Тяньцзиньскому договору то, что тот предусмотрел «меры для подавления пиратства», которые надлежало принимать «совместно британскому и китайскому правительствам»[855].

Практически в любой момент этого периода государства пиратского империализма поддерживали друг друга, хотя и не упускали ни одной возможности за счет других пиратско-имперских государств продвинуть собственные торговые цели. Голландцы, например, нередко поддерживали британские или испанские экспедиции против амфибийных общин, которые вредили их торговым интересам. Очень часто они прилагали особые усилия, чтобы об их действиях узнали британские и испанские власти в Пинанге, Сингапуре и Маниле.

Один показательный случай — история британского торгового куттера «Пол Джонс», который, как утверждалось, подвергся нападению пиратов в 1846 году на пути из Китая к реке Суон в Австралии. Вскоре после того как о нападении ему сообщил капитан другого британского судна, голландский губернатор острова Амбон Йоханнес Баптиста Клееренс предпринял необходимые шаги, чтобы помочь команде «Пол Джонса», найти и покарать нападавших, — хотя и без особого успеха[856]. Со своей стороны, как британские, так и испанские агенты пиратского империализма также стремились изучать голландские антипиратские экспедиции на своих территориях и в своих водах, надеясь извлечь из них урок. Пожалуй, даже деятельность Джеймса Брука на Борнео могла быть в какой-то мере вдохновлена походами, которые вел голландский флот, особенно тем, что провел Дирк Хендрик Кольф начиная с 1829 года против амфибийных общин в Макасарском проливе и в морях Целебесском, Молуккском, Тиморском, Банда, Флоресском и Яванском. При обсуждении в Палате общин в Лондоне в 1846 году, после перевода на английский язык «Исторических заметок» Корнетса де Грота, подчеркивалось, что голландцы каждый год преследовали этих «пиратов» в «их логовах, чтобы примерно наказать их, сжечь их суда, отобрать оружие и посеять среди них ужас и смятение»[857].

Отношения голландцев с соседями в этом регионе, когда речь заходила о защите торговых прав, были далеки от безоблачных. То и дело происходили вторжения британских и испанских судов, часто нападавших на народы, которые считались подопечными Нидерландов. Например, в 1856 году несколько голландских подданных потерпели кораблекрушение у берегов Минданао и были вскоре захвачены местными жителями и увезены в Сиокон. По просьбам Шарля Фердинанда Паюда, своего голландского коллеги в Батавии, губернатор Норсагарай сделал все, что было в его силах, чтобы освободить этих людей, и на следующий год приказал провести карательную экспедицию. В результате пленники были освобождены, а экспедиция, весьма кстати, дала испанцам повод навсегда захватить порт Санта-Мария на Минданао[858].

Несколькими годами позже, в 1862 году, испанский пароход «Элькано» атаковал и потопил судно, шедшее под голландским флагом, которое, как и во многих других случаях, сочли пиратом из-за того, как оно шло под парусом[859]. В отличие от многих других нападений на предполагаемые пиратские суда, принадлежавшие местным амфибийным общинам, этот инцидент перерос в дипломатический кризис, когда члены экипажа судна, все голландские подданные, были арестованы и заключены в тюрьму. В результате испанцы были вынуждены освободить капитана судна и его команду, выплатить им компенсацию и пространно извиниться перед голландскими коллегами[860].

Конфликты с британцами были, пожалуй, еще более частыми. Суматра часто играла центральную роль в этих разногласиях. В 1827 году Джон Принс, британский торговец, проживавший в Батавии, сообщил коллеге в Сингапуре о судне, которое голландцы отправили к побережью этого острова, чтобы «побудить туземцев прекратить закупку соли» у британцев[861]. В том же письме Принс отмечал, что голландские купцы не жалели «усилий и стараний», чтобы погубить Сингапур. Логично, что, узнав об этом шаге голландцев, губернатор Роберт Фуллертон предпринял дипломатическое наступление вдоль побережья, дав местным жителям понять, что торговля между Сиаком и Стрейтс-Сетлментс продолжала расти «к взаимной выгоде этих стран»[862]. Тем не менее споры о торговых правах на побережье Суматры продолжались и в последующие годы, как сообщал виконт де Понтон испанскому министру по делам колоний в 1866 году. Цитируя письмо испанского консула в Сингапуре, виконт отмечал «некую агрессию голландцев против западного побережья Суматры, которая, как и следовало ожидать, вызвала гнев англичан в этой резиденции»[863].

Так называемые антипиратские экспедиции для защиты торговли в регионе особенно часто приводили к дальнейшим конфликтам между этими двумя представителями пиратского империализма. Наступление, начатое из Сингапура Бонэмом и Чадсом в 1836 году, показывает, как резко могли возрасти ставки за очень короткое время. Для Бонэма в особенности голландский контроль над торговлей в таких местах, как Риау и Лингга, был препятствием для недавно начатого британского тотального наступления на амфибийные общины региона, которые он и Чадс считали зараженными пиратами. Прежде чем отправиться в экспедицию в июне 1836 года, Бонэм написал записку, обвиняя раджу Риау в укрывательстве и поддержке пиратов и предлагая, чтобы первым шагом было убедить голландцев сотрудничать с их новым планом[864].

Несколько дней спустя, когда голландцы отклонили его просьбу о сотрудничестве против раджи Риау, Чадс счел причины этого отказа недостаточными, «чтобы отсрочить наказание, требуемое оскорблением британского флага, с чем мистер Бонэм полностью согласился»[865]. Затем Чадс отплыл к острову Галанг, разрушил три деревни и все суда, которые там нашел, а после поздравил себя с тем, что «разгромил» такую «орду пиратов»[866]. Хотя это нападение вызвало многочисленные протесты из Батавии, ни Чадс, ни Бонэм так и не получили выговора от Калькутты или Лондона. Более того, позже в том же году Чадс написал служебную записку, сетуя, что остров Галанг снова стал «пиратским притоном», которому голландцы позволили существовать «к единственному ущербу для собственности, идущей в британские порты»[867]. Затем он заключил, что они вынуждены «добыть подробные сведения о всех вероятных убежищах пиратов… несмотря на всю ревность или препятствия», чинимые голландцами.

Чадс, как ранее в том же году и Бонэм, предлагал игнорировать англо-голландский договор 1824 года, который определил сферы влияния пиратского империализма в регионе. Этот договор в тот период постоянно находился в центре англо-голландских споров о торговле и подавлении морских набегов. Когда в 1848 году до губернатора Стрейтс-Сетлментс дошли многочисленные жалобы на то, что голландцы чинят препятствия британским судам, торгующим на Целебесе и в Макасаре, он сразу указал, что такие действия — «нарушение торгового договора от 17 марта 1824 года»[868]. Губернатор Уильям Джон Баттеруорт, однако, был вынужден признать, что существовали «значительные трудности с получением убедительных сведений, доказывающих нарушение договора», и это обстоятельство пока связывало ему руки[869].

В Средиземном море торговля и морские набеги также были неразрывно связаны и находились в самом центре сотрудничества и соперничества в духе пиратского империализма. От Гибралтара и Рифского побережья в Западном Средиземноморье до греческих и османских территорий на востоке пиратские империи боролись за торговое господство и часто объединяли силы, чтобы навязать свои торговые порядки различным амфибийным народам, населявшим это море. Единый фронт, который испанцы и британцы выставили против работорговцев, обвиненных в пиратских нападениях, таких как Бенито де Сото и команда «Дефенсор де Педро», служит тому примером. Чаще всего они также объединялись, чтобы подавлять греческие, османские или североафриканские амфибийные общины, которые они обвиняли — с доказательствами или без них — в участии в актах пиратства.

Как и в других частях света в те годы, в Средиземноморье реальные или мнимые карательные действия использовались как способ получить и расширить торговые права и сферы влияния — или даже поддержать контрабанду. Например, в 1838 году, после того как лорд Пальмерстон пообещал британскую поддержку графу Йозефу-Константину фон Людольфу из Неаполитанского королевства для борьбы с «албанскими пиратами» в Адриатическом море, он отказался от своего обещания[870]. Вместо того чтобы оказать поддержку, Пальмерстон приостановил британскую помощь, пока фон Людольф не заверил, что его королевство «отказалось от намерения нарушить договор 1816 года между Великобританией и Неаполем», который гарантировал первой приоритет в приобретении серы, производимой королевством[871]. Несколько лет спустя, в октябре 1847 года, Жан Франсуа Теодор Бешамей жаловался французскому морскому министру на обширную контрабандную деятельность британских судов, выходивших из Гибралтара, которые снабжали врага французов, эмира Абд аль-Кадира, партиями серы, выгружая их «между Мелильей и алжирской частью» побережья[872].

Соперничество держав пиратского империализма из-за территорий и их акваторий также было центральной частью истории подавления амфибийных народов в середине XIX века. От Юго-Восточной Азии и Китая до Средиземноморья и Атлантики империи торговались за возможные колонии, а иногда и сотрудничали, чтобы подчинить тех, кто отказывался признавать их власть. Агенты пиратского империализма, без сомнения, следили за успехами друг друга — порой с завистью — и делали все возможное, чтобы расширить колониальные владения своих метрополий.

В 1857 году в книге, посвященной испанскому конфликту с амфибийными народами южных Филиппин, Эмилио Бернальдес подчеркивал, как Франция, Нидерланды и Британия, «движимые естественным желанием расширить свою торговлю и побуждаемые завистью при взгляде на завоевания двух других», непрерывно пытались вырвать у Испании некоторые южные острова архипелага[873]. Опасения Бернальдеса были вполне обоснованны. В середине 1840-х годов испанские власти в Маниле воспринимали успех Джеймса Брука на Борнео и Лабуане и его последующую попытку завладеть Холо дипломатическими средствами как постоянную угрозу.

В некоторой степени, как признавал Бернальдес, испанское нападение на Холо в июне 1849 года объяснялось не столько неоднократными актами пиратства против испанских судов, сколько явными притязаниями британцев на этот султанат[874]. Испанцы, безусловно, знали, к каким уловкам прибегали британцы, отнимая Гонконг у Китая и Лабуан у султана Брунея. В письме в Мадрид, написанном в середине 1849 года, губернатор Нарсисо Клаверия дошел до утверждения, что британцы прибегали к дезинформации в своей прессе, «как они уже делали при насильственной оккупации Лабуана», чтобы оправдать свои попытки захватить Холо[875]. В похожем случае несколькими годами ранее Франсиско Мария де Маркаида, испанский юрист, живший в Маниле, подчеркивал в письме генерал-почтмейстеру Филиппин, что британцы первоначально обещали китайскому императорскому комиссару использовать остров Гонконг только для стоянки судов, а не для основания колонии. Однако они нарушили слово и обосновались там обманом и силой[876].

Французы тоже стремились обойти своих соперников по пиратскому империализму в этом регионе. В 1845 году, за годы до того как окончательно закрепиться во Вьетнаме, они попытались вывести Басилан из испанской сферы влияния. В письме, написанном в ноябре 1843 года, министр иностранных дел Франсуа Гизо ясно дал понять, что Франции «неудобно отсутствовать… в этой части земного шара, где другие нации уже имеют поселения»[877]. Потребность в подходящих территориях для колонизации стояла за стремлением закрепиться на Басилане. В том же письме Гизо упомянул, как важно, чтобы французский флаг «развевался над Китайскими морями» и чтобы французы нашли место для колонизации, подобно тому как британцы сделали в Гонконге[878].

За несколько лет до того, как Брук отплыл к Холо, британские власти в Калькутте и Стрейтс-Сетлментс обсуждали возможную экспедицию, чтобы вырвать эту территорию из испанской сферы влияния, оправдывая такой шаг необходимостью пресечь пиратство в море Сулу. В июле 1838 года Генри Принсеп, отвечая на письмо Бонэма, сообщил, что генерал-губернатор Индии «готов одобрить любые меры», которые он предпримет вместе с коммандером Чадсом, «для наказания вождей Сулу»[879]. То, что началось еще до попыток Брука, продолжалось и много позже них. Даже в 1862 году Чарльз Вуд счел нужным попросить генерал-губернатора Индии, графа Элгина, раздобыть «копию договора, передающего суверенитет» над «архипелагом Сулу» Испании, поскольку британцам было неясно, в какой мере Испания имеет бесспорные права на эти острова[880].

По мнению Амирелля, действия Брука в 1849 году были не чем иным, как ответом на опасения по поводу надвигающейся голландской колониальной экспансии в северном Борнео и Сулу[881]. На самом деле, эти опасения за годы до того высказывал полковник Торренс в письме Принсепу в Калькутту, предупреждая британское правительство избегать втягивания в какую-либо «прелюдию к территориальной оккупации или политическому возвеличиванию со стороны голландцев» и требовать, чтобы в любых двусторонних переговорах «настаивали» на соблюдении «условий существующего договора»[882].

Неудивительно, что толчком к голландской экспансии вдоль северо-восточного побережья Борнео послужил еще один британский авантюрист — Джеймс Эрскин Мюррей. Вдохновленный не кем иным, как самим Бруком, Мюррей отплыл в Тенггаронг, надеясь захватить у султана Котея участок земли обманом и силой[883]. Вскоре после того, как Мюррей погиб и его экспедиция закончилась, внимание Жана Кретьена Бо, тогдашнего генерал-губернатора Нидерландской Ост-Индии, сразу же обратилось на этот регион, который, по словам Грэма Ирвина, голландцы совершенно забросили с 1834 года[884]. Так что, несмотря на шум в британской прессе с требованиями, чтобы Королевский флот покарал убийц Мюррея, стремительность, с которой голландцы взяли султанат Кутей под контроль, не позволила британцам этого сделать[885].

Англо-голландские трения в регионе из-за заявленных прав на те или иные территории существовали давно и возникли еще до англо-голландского договора 1824 года. Однако после того, как в середине 1836 года Бонэм и капитан Чадс начали свое антипиратское наступление, эта напряженность достигла нового накала. Как мы видели, Бонэм и Чадс без колебаний карали амфибийные народы, жившие в областях, которые по договору 1824 года были признаны голландскими. В письме Бонэму, написанном во время одной из экспедиций в Малаккском проливе, Чадс настаивал, что им следует собирать сведения и наказывать пиратов, «невзирая на всякую ревность и помехи со стороны голландцев»[886].

В лице Бонэма Чадс имел столь же воинственно настроенного партнера во власти. С поста губернатора Стрейтс-Сетлментс Бонэм то и дело ставил под сомнение права голландских соседей и их готовность бороться с морскими набегами. Бонэм также раз за разом оправдывал всевозможные вторжения в сферы голландского влияния и стремился «побудить голландцев к сотрудничеству» в начинаниях пиратского империализма[887]. Впрочем, даже при всей своей агрессивности в отношении амфибийных общин и соперничающих пиратских империй региона Бонэм и Чадс всерьез не пытались занять какие-либо новые территории и объявить их владениями британской короны. Лишь в 1846 году британцы, опираясь на советы Брука, отобрали у султана Брунея остров Лабуан — сочетанием дипломатии и канонерок.

^{_{Капитан Родни Манди поднимает британский флаг на острове Лабуан у северо-западного побережья Борнео. Корабль «Айрис», 24 декабря 1846 года. Drinkwater Bethune, Views in the Eastern Archipelago, Borneo, Sarawak, Labuan, &c, &c, &c. From Drawings Made on the Spot by Capt. Drinkwater Bethune, R.N.C.B., Commander L. G. Heath, R.N. and Others (London: The Descriptive Press by J. A. St. John, 1847).}}

Оккупация и колонизация Лабуана стала переломным моментом в истории пиратского империализма в этой части света: она закрепила позиции британцев в Юго-Восточной Азии как, пожалуй, главной морской державы, особенно после победы в Первой опиумной войне. Лабуан занимал стратегическое положение между Сингапуром и Гонконгом и располагал большими запасами угля, которыми теперь без труда могли пользоваться все более многочисленные британские пароходы. Это преимущество не ускользнуло от американского консула в Сингапуре Джозефа Балестье, который вскоре после того, как британцы объявили остров своим, доносил в Вашингтон, что его господствующее положение «в Китайском море и близость к городу Бруней» придали новой колонии «огромное значение как военного и торгового пункта»[888].

Несмотря на все споры и взаимное недоверие, западные державы пиратского империализма редко колебались, когда нужно было помогать друг другу в подавлении амфибийных народов, угрожавших укреплению их новых колоний. Например, как бы подозрительно ни относились испанцы к британцам, голландцам, французам и прочим, они чаще всего охотно помогали в подавлении «пиратства», которые шли на пользу все более крепкой колониальной хватке их соперников в таких местах, как Гонконг, Вьетнам и Борнео.

Один показательный случай был зафиксирован в августе 1856 года, когда британское торговое судно, вышедшее из Гонконга, было захвачено в море к востоку от острова морскими налетчиками. Поскольку нужно было немедленно действовать, чтобы преследовать нападавших, а в его распоряжении в тот момент не было ни одного военного корабля, губернатор Гонконга Джон Боуринг обратился за помощью к коммандеру Эухенио де Агуэре, чей пароход, «Рейна де Кастилья», как раз стоял на якоре в гавани Гонконга[889]. Получив просьбу Боуринга, испанский командир сразу же согласился помочь и подготовил судно к немедленному выходу. Как раз когда «Рейна де Кастилья» готовилась отплыть, в колонию прибыл британский корабль «Коромандель», и после некоторых задержек и консультаций командиры двух кораблей договорились вместе отправиться в экспедицию по охоте на пиратов вдоль побережья Китая[890].

Обширная переписка между испанскими и голландскими властями в Юго-Восточной Азии с середины 1820-х до конца 1860-х годов свидетельствует о тесном сотрудничестве и поддержке, которые часто сочетали нападения на амфибийные народы с оккупацией и колонизацией их исконных земель. В 1851 году, например, губернатор Урбистондо заверил своего коллегу в Батавии, губернатора Рохуссена, что испанцы «не пренебрегут никакими средствами, чтобы сорвать нападение пиратов», которые сопротивлялись голландскому продвижению на Борнео, а затем искали убежища на испанских территориях[891]. В 1855 году голландский губернатор Дуймаер ван Твист ответил тем же, заверив испанцев в «своем желании сотрудничать с испанским правительством в искоренении пиратства в морях Индии»[892].

Неудивительно, что вскоре после этого испанский государственный секретарь Хуан де Савала написал своим коллегам, военному и военно-морскому секретарям, призывая к своего рода колониализму а-ля карт, при котором испанцы и голландцы взаимно признавали бы права друг друга на Холо и Борнео соответственно[893]. По мнению Савалы, партнерство с голландцами несло меньше риска, чем партнерство с британцами, которые продолжали угрожать испанскому господству над южной частью Филиппин. Всего несколько месяцев спустя Леопольдо О’Доннелл, исполнявший обязанности государственного секретаря в отсутствие Савалы, выразился еще яснее в письме барону Гравестинсу, дипломатическому посланнику Нидерландов в Мадриде. В этом письме О’Доннелл настаивал на необходимости «совместными усилиями искоренить пиратство», которое заражало моря Юго-Восточной Азии и «делало небезопасными берега наших колоний в тех отдаленных регионах»[894]. Смешивая подавление «пиратства» с колониальными намерениями, О’Доннелл затем объяснил, что ради того, чтобы «получить» и «захватить» эти острова и «привести их жителей к образу жизни», который они находили более приемлемым, испанское правительство было готово «подписать соглашение с правительством Нидерландов»[895].

Еще один пример испанского сотрудничества с собратом по западному пиратскому империализму относится к середине и концу 1850-х годов, когда старые споры вокруг французских попыток захватить Басилан были забыты и испанцы оказали поддержку французскому вторжению во Вьетнам. Хотя на ранних стадиях этого конфликта испанцы не были уверены, что у французов есть колониальные амбиции, вскоре стало очевидно, что это именно так. В ноябре 1858 года эти намерения были настолько прозрачны, что испанский губернатор на Филиппинах написал в Мадрид, описывая, как французы начали укреплять Дананг, чтобы создать колонию, подобной тем, которые британцы основали в Гонконге и Сингапуре, тем самым исполняя желания, выраженные Гизо десятилетием ранее[896]. Это письмо стало радикальным разворотом по сравнению с версией, изложенной в первоначальной переписке между испанскими экспедиционными силами во Вьетнаме и Манилой несколькими неделями ранее, в которой утверждалось, что намерения французов сводились к «цивилизованию» аннамитов и открытию их страны для внешней торговли[897].

Сотрудничество между западными и незападными империями было, как правило, менее охотным, а любые союзы, сформированные для подавления морских набегов, были гораздо более хрупкими. В середине 1840-х годов, после того как британцы вырвали Гонконг у Цинской империи и навязали китайцам свою опиумную торговлю, они начали вялую кампанию по завоеванию симпатий, чтобы предстать готовыми к сотрудничеству партнерами перед теми самыми людьми, которых совсем недавно бомбардировали и чьи земли оккупировали.

Всего через несколько месяцев после британской победы и подписания Нанкинского договора, переговоры о котором он вел, Генри Поттинджер, в то время администратор Гонконга, написал вице-адмиралу Уильяму Паркеру, чтобы ввести его в курс последних событий в окрестностях колонии. Как мы уже видели, предложение Поттинджера было «вежливо отклонено»; его китайские коллеги сообщили ему, что они «собираются принять меры для полного искоренения пиратства» и не нуждаются в иностранной помощи[898].

В последующие месяцы и годы попытки сближения продолжались. Британские офицеры в регионе не раз утверждали, будто предлагали китайским коллегам сотрудничество, но чаще всего получали отказ. Практически в каждом таком китайском отказе британцы видели тяжкое оскорбление своих усилий по подавлению амфибийных общин у побережья Китая. Преемник Поттинджера на посту губернатора Гонконга Джон Фрэнсис Дэвис писал лорду Стэнли год спустя, в 1844 году, предупреждая, что «китайской полиции никогда нельзя доверять» во вверенной ему колонии[899]. Несколько недель спустя, когда китайцы решили казнить человека по имени Чинтэ, который в то время слыл отъявленным пиратом, Дэвис расценил этот поступок как «вероломство»[900]. По его мнению, императорский комиссар Ци Ин не выдал Чинтэ британцам и тем самым выставил свою страну нарушительницей договоров, подписанные двумя годами ранее. Это обстоятельство, указывал он, заставит его быть «осмотрительнее» при решении вопроса о том, передавать ли в будущем пленных «властям на материке»[901].

Переписка британских офицеров того периода не оставляет сомнений: любое решение их китайских коллег по проблеме пиратства, принятое без консультаций с ними, рассматривалось как посягательство на их якобы сердечные отношения и взаимное доверие. Исходя из таких суждений, всякий раз, когда морские набеги в регионе усиливались, они спешили обвинить китайцев в отсутствии интереса к наказанию этих преступников. В декабре 1844 года Дэвис вновь жаловался на своих коллег и грозил Ци Ину, что примет меры, дабы «искоренить [китайских пиратов] с величайшей строгостью», независимо от того, разрешат ли это китайские власти[902].

Годы спустя, после того как китайцы добровольно присоединились к военно-морским операциям против флотов Чуй Апу и Шап Нгцая осенью 1849 года и приняли в них участие, британцы лишь удвоили свои жалобы. В письме лорду Пальмерстону, отправленном в октябре того же года, губернатор Бонэм заметил, что он уверен: «китайское правительство [было] совершенно неспособно справиться с пиратами»[903]. По мнению Бонэма, китайцы скорее подкупали этих морских налетчиков и склоняли их к покорности, заключая сделки, поднося дары, а затем используя их для нападений на их «прежних сообщников»[904].

Похожая картина упреков и недоверия складывалась между жителями Рифа в северном Марокко и европейскими державами, которые приходили в этот край с намерением подавить амфибийное население и отобрать у него земли. После оккупации Алжира в 1830 году французы не скрывали желания расширять свои колониальные владения к западу. Возможно, из-за успеха в Алжире французы считали себя единственной европейской державой, способной усмирить жителей Рифа, утверждая, что у Испании и Британии мало шансов организовать успешную колониальную экспедицию против того, что они считали объединенной силой от восьмидесяти до ста тысяч хорошо вооруженных людей, превосходно знающих местность[905].

Французы знали, что испанские гарнизоны на побережье — немногим больше, чем аванпосты, и что связь с жителями Рифа у них крайне ограниченна. Несмотря на попытки наладить более дружеские отношения с теми, чьи земли они захватили, испанцам — как и британцам — часто не удавалось установить подлинное взаимопонимание. Любые их успехи в значительной мере объяснялись угрозами и военной силой. В 1856 году британский консул Драммонд Хэй попытался — без особого успеха — выступить посредником, чтобы прекратить постоянные стычки между испанцами в Мелилье и Пеньон-де-Велес-де-ла-Гомере, с одной стороны, и Саедом Мохаммедом Катифом и пашой Рифа — с другой[906].

Драммонд Хэй прекрасно знал о французских колониальных намерениях и часто обсуждал их с султаном Марокко и со своим начальством в Лондоне. В том же 1856 году он сообщил графу Кларендону, что, если султан пренебрежет советами о необходимости подавлять морские набеги вдоль Рифского побережья, он, вероятно, спровоцирует французское вторжение и «оккупацию его территории»[907]. Драммонд Хэй высказался вполне недвусмысленно о том, что считал французской колониальной угрозой, заявив, что сомневается, что французы когда-либо вернут занятые ими территории в этом регионе, и что вместо этого они, скорее всего, продолжат свои кампании «ради возвеличивания, связанного с их алжирской колонией»[908].

Опасения Драммонд Хэя, вероятно, имели под собой основания: всего несколькими неделями ранее ему пришлось отправить британский крейсер к Рифскому побережью, опасаясь, что французы «вошли» или вот-вот «войдут в Риф с армией»[909]. Вдобавок к отправке канонерки Драммонд Хэй рассматривал возможность отправить армию, чтобы помешать французским войскам продвинуться на запад, к Марокко[910]. В целом колониальные амбиции Франции в этой части света препятствовали всякому сотрудничеству между ней и местным населением и фактически приводили к затяжным военным конфликтам. Тем временем главные соперники французов, испанцы и британцы, выжидали, заключая союзы с султаном Марокко и местными вождями, сохраняя при этом открытыми дипломатические каналы с французами.

Анонимный автор статьи о европейских делах в Восточной Азии, опубликованной в 1860 году во французском журнале Revue des deux Mondes, высоко оценил поддержку, которую Франция получила от Испании во время своей недавней кампании в Кохинхине. Рассмотрев, как французы годами с завистью наблюдали за продвижением других европейских колониальных держав в этом регионе, и отметив значение этой необычной франко-испанской коалиции, автор затем попытался вникнуть в подлинные намерения экспедиции. В одном пассаже, ставившем под сомнение сам смысл нападения на Кохинхину, он заметил, что «желание отомстить за убийство епископа» — главное оправдание, выдвигавшееся французами для начала атаки, — не казалось ему «достаточным мотивом» для проведения столь масштабной и сложной военной операции[911]. В нескольких строках автор сумел дать понять и то, что альянс оказался успешным главным образом благодаря поддержке испанцев, и то, что он, очевидно, был вызван скрытыми мотивами.

Межимперские отношения редко бывали однонаправленными или стабильными, часто меняясь в зависимости от политики метрополий, торговых амбиций или колониальных предприятий. В одних случаях империи могли объединяться перед лицом того, что они считали общим врагом, а в других случаях без колебаний извлекали выгоду друг из друга. Как отметил Дэвид Тодд, исследуя англо-французские имперские отношения середины XIX века, когда эти две империи сотрудничали, такое сотрудничество не было «ни полностью сбалансированным, ни стабильным», в основном из-за «военно-морского и экономического превосходства» Британии[912]. Англо-французские отношения не были уникальными, и причины отсутствия равновесия, на которые указывал Тодд, часто встречались в других межимперских отношениях.

Несмотря на частые разногласия, державы пиратского империализма время от времени находили способы сотрудничать, особенно когда речь шла о подчинении и завоевании других. То, что они находили общий язык в подавлении амфибийных народов, на которых решили навесить ярлык «пиратов», вряд ли должно кого-либо удивлять. Усилия по подавлению помогали пиратским империям осуществить целый ряд других замыслов: приобретать торговые преимущества и привилегии; расширять и укреплять свои колониальные владения; вытеснять и уничтожать «дикие» мореходные общины, стоявшие на пути торговли, «цивилизации» и отмены рабства и работорговли.

В некоторых случаях борьба с амфибийными народами также сводила вместе западные и незападные империи. Незападные империалистические державы, такие как Сиам, пользовались конфликтами, разжигаемыми их европейскими соперниками, порой переигрывая их, чтобы достичь собственных целей. При этом они прекрасно понимали своих западных визави и глубоко им не доверяли. Как предупреждал в 1839 году сиамских офицеров в недавно отвоеванном Кедахе Чао Прая Праюравонгсе, тогдашний губернатор Южного Сиама: «Англичане давно желали дождаться удобного случая … чтобы сделать Муанг Саи (Алор-Сетар) своим»[913]. Затем он приказал безотлагательно назначить губернатора Кедаха, поскольку любая задержка дала бы британцам возможность объявить эту территорию своей[914].

Разногласия между империями были частыми и глубоко укорененными в их торговых и колониальных амбициях. Западные и незападные империи часто конфликтовали: иногда из-за мелочей, а иногда выдвигая непомерные требования реституции или репараций за то, что они считали оскорблением своих флагов и чести. Эти разногласия часто подогревались местными торговыми и колониальными элитами, жаждавшими расширить свои сферы влияния и прибыли и ради этого использовавшими и видоизменявшими «европейские доктрины международного права в конфликтах о суверенитете и самоопределении»[915].

В конечном счете симбиотические отношения между западными и незападными пиратскими империями строились на сложной динамике собственных интересов и амбиций. Пиратские империи воевали друг с другом, обогащались за счет друг друга и вдохновляли друг друга — от действий португальцев в Макао до того, как совместные усилия аболиционистов у африканского побережья превращались в самостоятельные разведывательные протоколониальные экспедиции, ставшие прелюдией к разделу Африки несколько десятилетий спустя.

УТРОМ 15 НОЯБРЯ 1861 ГОДА испанские военно-морские силы под командованием капитана фрегата Касто Мендеса Нуньеса начали поистине необычную атаку на амфибийную общину, жившую у коты (форта) Пагалунган на реке Рио-Гранде на Минданао, в пределах султаната Тумбао (Кабунталан). По словам Антонио Васкеса де Альданы и Валентина Гонсалеса Серрано, описавших это событие пятнадцать лет спустя, у Мендеса Нуньеса не оставалось иного выбора, кроме как атаковать форт, после того как его обитатели обстреляли команды испанских судов, когда те попытались вступить с ними в контакт. Впрочем, по мнению обоих летописцев, настоящей причиной штурма стала необходимость подавить «дикие хищнические инстинкты, направленные против христианского населения» прибрежных селений[916].

Преисполненный типичной для агентов пиратского империализма той эпохи самонадеянности, Мендес Нуньес выстроил свои суда напротив форта Пагалунган. Внутри небольшой крепости окопались сотни людей, ожидавших вооруженного штурма. Мендес Нуньес приказал провести двойную атаку — одновременно с суши и с воды. Опровергая представление о том, что в этом споре испанцы были более цивилизованной стороной, он не принял делегацию, которую противник прислал для переговоров. Он уничтожил всякую возможность мирного разрешения кризиса, заявив, что испанцы прибыли не «заключать договоры, а покарать за учиненную провокацию»[917].

Понимая, что сопротивление — их единственный выход, делегация вернулась в форт и приготовилась к бою. Испанский отряд, насчитывавший несколько кораблей и немало людей, атаковал форт с суши. Неожиданно наступление застопорилось из-за незамеченного рва; этот грубый просчет стоил нападавшим значительных потерь. Примечательно, что среди офицеров, командовавших этой атакой, были двое, кому в будущем предстояло сыграть решающую роль в истории испанского пиратского империализма. Хосе Малькампо, тогда лейтенант, впоследствии был назначен генерал-капитаном Филиппин. В этой должности он годы спустя, в 1876 году, возглавил кровавое вторжение на Холо. Паскуаль Сервера, его заместитель, впоследствии стал адмиралом испанского флота и командовал той самой испанской эскадрой, которую в самом конце Испано-американской войны в 1898 году уничтожили ВМС США у входа в гавань Сантьяго-де-Куба.

Через два дня после того, как первый штурм был отбит, семнадцатого числа, Мендес Нуньес избрал невиданную прежде форму атаки. Воспользовавшись тем, что его пароход «Констансия» был новейшим бронированным судном, он решил бросить корабль вперед на полном ходу и ударить по форту носом — маневр, позволивший его матросам спрыгнуть с корабля прямо во двор крепости. Это поистине необычайное событие испанская пресса восхваляла еще много лет, и его увековечил в акварели Рафаэль Монлеон, запечатлевший тот самый миг, когда нос «Констансии» пробил стены форта.

В своем рассказе Васкес де Альдана и Гонсалес Серрано отметили, насколько необычной была эта атака. Они подчеркнули, что прежде абордаж всегда происходил «с корабля на корабль», а этим штурмом испанский флот придал слову «абордаж» новый смысл[918]. То, как Мендес Нуньес и его люди протаранили «Констансией» «пиратский» форт, — пожалуй, самая точная метафора того пиратского империализма, о котором идет речь на страницах этой книги. Подобный пиратский империализм, опиравшийся на новый режим вооруженного мира, к тому времени стал обычной практикой едва ли не во всех уголках земного шара. И последствия его тоже типичны для пиратско-имперских действий тех лет по всему миру.

^{_{Атака на коту Пагалунган 17 ноября 1861 года испанскими войсками под командованием дона Касто Мендеса Нуньеса. Рафаэль Монлеон. Военно-морской музей, Мадрид.}}

Испанцы не только решили атаковать в ответ на то, что едва ли можно было счесть за провокацию (а вину за последовавшую бойню потом возложили на местную амфибийную общину), но и сделали это после того, как их предполагаемые жертвы попытались договориться о мирном исходе кризиса. Когда же испанцы решили начать наступление, они были неумолимы. По подсчетам Мендеса Нуньеса, было убито не менее двухсот «моро» и еще множество ранено[919]. Тела погибших защитников лежали повсюду; в конце концов их бросили в реку, чтобы они «послужили речным жителям свидетелями того, что горстка испанцев сделала с гордыми защитниками неприступной коты Пагалунган»[920]. Их «дикие вопли», навсегда умолкшие с их гибелью, для Васкеса де Альданы и Гонсалеса Серрано были явным знаком «торжества креста»[921]. Однако для исконных обитателей реки и их семей события у коты Пагалунган, как и многие прежние, были не чем иным, как бессмысленной резней, ничем не оправданным кровопролитием во имя христианского бога — в торговых и колониальных целях.

Эта история ошеломляющей жестокости в XIX веке снова и снова повторялась по всему миру. Сравнимые акты пиратского империализма засвидетельствованы в Атлантической Африке, по всему Средиземному морю и Персидскому заливу, по берегам Индийского океана, в Южно-Китайском море и во многих других регионах. В середине XIX века, когда западные державы пиратского империализма действовали в полную силу, едва ли хоть одна амфибийная община избежала их разрушительного воздействия. Такие действия были частью глобального режима вооруженного мира. По словам Лорен Бентон, «в долгом XIX веке вооруженное вмешательство определялось как право европейцев», и, исходя из этого допущения, практически любое поведение — особенно вдали от метрополий — считалось допустимым и чаще всего принималось и даже приветствовалось[922].

Таран форта Пагалунган новейшим бронированным пароходом показывает также, какую ключевую роль играли технические достижения в победах пиратского империализма этого периода. Эта атака — архетипический пример того, что историк Прия Сатия назвала «механизированным убийством» и «механизированной войной»[923]. К середине XIX века новое, более совершенное оружие поступало вместе с более мощными кораблями, что позволяло действовать против амфибийных общин более решительно и смертоносно. Хотя державы пиратского империализма продолжали расширяться, сочетая дипломатические и военные средства, технические достижения позволяли им вести многие дипломатические переговоры под прицелом дальнобойных, более точных орудий, установленных на их новейших пароходах.

И дипломатические, и вооруженные методы подавления морских набегов объявлялись абсолютно необходимыми для распространения «цивилизации»; для отмены рабства и работорговли (хотя не для других форм кабального труда); для открытия иностранных портов западным товарам, по возможности по льготным ценам; и, наконец, для закрепления колониальных территориальных приобретений. Однако эти заявления постоянно подрывало поведение лидеров пиратского империализма, его агентов и армейских и флотских офицеров в разных частях света, доходившее порой до конфликтов между ними самими. При ближайшем рассмотрении борьба с «пиратством» в XIX веке предстает тем, чем была на самом деле, — прикрытием для формальных и неформальных империалистических предприятий.

Мысль о том, что амфибийные народы необходимо цивилизовать и обратить в христианство, занимала центральное место в риторике пиратского империализма. Этим доводом оправдывали и дипломатические, и военные стратегии. Переплетаясь с целями экспансии и навязывания западных законов незападным обществам, представления о цивилизации и использовались, и искажались каждой западной пиратской империей той эпохи. Разделяя амфибийные общины на цивилизованные и нецивилизованные группы, западные агенты пиратского империализма создавали систему исключения, которая, по словам Приямвады Гопал, помогала «проводить колониальные разграничения» и, что важнее, оправдывала «присвоение их земли и труда»[924]. Такая система также служила оправданием крайних проявлений насилия, включая массовые убийства, и давала хотя бы шаткую идеологическую опору тем, кто отстаивал теории замещения.

Точно так же пиратский империализм середины XIX века ловко использовал все более громкие и страстные призывы отменить работорговлю и рабство. За этим фасадом агенты могли добиваться своих целей: расширять торговые пути, укреплять коммерческие привилегии и распространять колониальное господство. Прикрываясь этим благородным делом, поборники пиратского империализма навязывали договоры и лишали амфибийные общины их земель и имущества. В некоторых случаях такое давление вынуждало многие общины промышлять морскими набегами, чтобы выжить.

Таким образом, отмена работорговли служила удобным инструментом, но применялась избирательно, в зависимости от конкретных обстоятельств. В то время как многие государства пиратского империализма рьяно пресекали работорговлю, которую вели их противники в отдельных регионах, таких как Южно-Китайское море или Юго-Восточная Азия, они одновременно оказывали негласную или явную поддержку работорговле и практике порабощения в своих колониях по всему атлантическому миру. Что еще важнее, их готовность — или нежелание — преследовать «пиратов», замешанных в работорговле, проявлялась еще нагляднее: она неизменно зависела от таких факторов, как цвет кожи, национальность и культурная принадлежность тех, кого задерживали за торговлю и порабощение себе подобных. В конечном счете, как не раз отмечали многие авторы, в аболиционистской борьбе по всему миру было немало лицемерия[925]. Когда дело доходило до судебного преследования работорговцев, пойманных с поличным за пиратство, пиратско-имперские законы применялись в полной мере или нет, в зависимости от того, были ли обвиняемые западными белыми христианами или нет.

Риторика цивилизации и аболиционизма свою задачу выполняла, но в конечном счете лишь оправдывала идеи и действия, которые в иных обстоятельствах заслужили бы осуждение. Зато потребность укрепить торговые пути и расширить рынки для товаров пиратского империализма была совершенно реальной и весомой причиной, по которой амфибийные народы запугивали, подавляли, вытесняли и истребляли. Как недавно выразился Натан Перл-Розенталь, подавление морских набегов позволило «британцам и другим» еще больше расширить свои «интернационалистские притязания на морское право»[926]. Так они сумели найти и проложить новые торговые коридоры, меняя торговую динамику всюду, куда прибывали, регулярно вторгаясь в жизнь местных амфибийных общин и вынуждая многие из них обращаться к морским набегам, чтобы выжить. Испанское нападение на форт Пагалунган — лишь один из многих случаев, когда агенты пиратского империализма считали нужным покарать тех, кто противился их присутствию, под предлогом отмщения за мнимые оскорбления их флагов, чести, кораблей или людей.

Совершались ли эти действия в духе протекционизма или свободной торговли, они воплощали ханжескую убежденность в превосходстве западных культур и законов, и в праве навязывать «более совершенные» формы торговли другим народам, даже тем, кто, подобно сиамцам или японцам, поначалу отказывался их принимать. Пиратские империи планомерно расширяли свои сферы влияния по всему миру, сочетая дипломатические переговоры с военной силой. Когда наигранные проявления дружбы не срабатывали, империи прибегали к угрозам и насилию, чтобы добиться своих целей. Коммерческие выгоды, которые они сулили амфибийным народам, не предполагали равного доступа или равной прибыли, но, как вскоре убедились эти общины, задумывались ради пользы держав пиратского империализма.

Венцом пиратского империализма было отнять — обманом или силой — у амфибийных народов их земли и воды. Как и расширение торговли, изгнание амфибийных общин с исконных земель и вод часто преподносили публике как необходимый шаг — как единственный способ привести эти амфибийные народы в лоно семьи цивилизованных и законопослушных наций. Для имперских держав исключительные обстоятельства оправдывали чрезвычайные действия, даже когда эти действия были крайне жестоки и порой равносильны геноциду. Так, через сочетание обмана и насилия, народы, объявленные западными экспансионистскими государствами «пиратами», независимо от того, участвовали ли они на самом деле в морских набегах, вскоре оказывались под прицелом всевозможных дипломатических уловок и канонад.

Агенты пиратского империализма были настолько погружены в свои дипломатические интриги и колониальные завоевания, что подробнейшим образом документировали их, рассчитывая на похвалу современников. Люди, занятые этой работой, редко предвидели, как со временем изменится восприятие разных народов. Во многих случаях атаки направлялись против амфибийных общин, обвиненных — обоснованно или нет — в участии в морских набегах, и приводили к завоеванию и колонизации их земель и вод или, по меньшей мере, к попыткам сделать это. От уловок, применявшихся Джеймсом Бруком по всему Борнео, до расчетливой экспроприации Коулуна в конце Второй опиумной войны британцы демонстрировали в ту эпоху исключительную сноровку в расширении своих колониальных территорий. Но они были отнюдь не единственными участниками этого дела. И западные, и незападные империи одинаково часто и без тени смущения вели пиратско-имперскую политику, нередко без колебаний прибегая к грубой силе для достижения своих целей.

По мере того как в средние десятилетия XIX века их империи и торговые выгоды разрастались по всему миру, они воевали друг с другом за привилегии и территории, которые поколениями принадлежали далеким амфибийным общинам. Даже заключив договоры и соглашения, почти неизменно выгодные им за счет этих самых общин, они продолжали использовать слабости друг друга, чтобы заявлять права на земли, водные пути и сферы влияния. Время от времени, однако, они находили способы отложить разногласия и создавали грозные союзы против народов, которых они наметили себе в жертвы.

Неудивительно, что эти амфибийные общины, которых большинство дошедших до нас первоисточников именует «пиратами», не сдавались безропотно. В этой книге я сосредоточился на действиях государств и агентов пиратского империализма и не углублялся в другую сторону истории — в мужественное, не раз вспыхивавшее сопротивление мужчин, женщин и детей, защищавших свои исконные земли и воды. Но у глобальной истории подавления морских набегов и амфибийных общин есть и обратная сторона: сопротивление пиратскому империализму. Этот малоизученный аспект истории требует всестороннего исследования: изучать его надо не урывками, как до сих пор, а как неотъемлемую часть глобальной истории.

Хотя большинство существующих первоисточников по этой теме создано самими же государствами пиратского империализма, есть веские основания полагать, что материала хватит и на то, чтобы написать историю сопротивления их гидрархическому наступлению. Многочисленные случаи, рассмотренные в главах этой книги, позволяют судить о том, какой выбор делали те, кто подвергался атакам британских, испанских, сиамских или османских сил в ту эпоху[927]. Здесь нужны дальнейшие исследования.

Дипломатические и вооруженные стратегии, опиравшиеся на западный правовой свод и нередко связанные с обманом и непропорциональным насилием, были главными чертами пиратского империализма и его взаимодействия с амфибийными общинами по всему миру в середине XIX века. Пользуясь силой западных традиций и принципами права народов, пиратские империи и их агенты произвольно решали, кого считать пиратом, а кого нет. Последствия таких решений были значительными и часто роковыми. Чрезмерное насилие, сопровождавшее экспансионистские проекты пиратского империализма, было очевидно даже тем, кто в разных формах его представлял. Неудивительно, что в конце века один из самых печально известных поборников Британской империи, писатель Редьярд Киплинг, назвал эти действия «дикими войнами за мир», присоединив свой голос к тем, кто пытался представить эти жестокие вооруженные действия как неизбежное зло[928].

В послесловии к недавно вышедшей книге, посвященной морским набегам и их подавлению по всему миру, Лорен А. Бентон подчеркнула необходимость «вернуть морским налетчикам положение полноправных участников региональной политики»[929]. Такой подход, утверждала она, позволит исследователям выдвинуть «альтернативные трактовки пиратства в международном праве»[930]. В этой книге я старался последовать совету Бентон — не изучая тех, кого заклеймили как «пиратов», а сосредоточившись на тех, кто навешивал эти ярлыки и подавлял этих людей. Я делал это в надежде показать — как того требует от историков империализма Ричард Дрейтон — эксплуатацию и неравенство, заложенные в глобальных имперских взаимодействиях той эпохи[931]. Такой подход помогает высветить деятельное участие местного населения в региональной политике и вместе с тем ставит вопросы о способах, которыми пиратско-имперские державы выявляли и подавляли этих людей на протяжении всей эпохи, и позволяет эти способы классифицировать. В итоге, надеюсь, получилась именно альтернативная глобальная история этих кампаний по подавлению, их подлинных мотивов и намерений и тяжких последствий, которые они повлекли для амфибийных общин, имевших несчастье стать их мишенью.

Нью-Хейвен и Лондон

Published with assistance from the foundation established in memory of Philip Hamilton McMillan of the Class of 1894, Yale College.

Copyright © 2026 by Manuel Barcia.

All rights reserved.

This book may not be reproduced, in whole or in part, including illustrations, in any form (beyond that copying permitted by Sections 107 and 108 of the U.S. Copyright Law and except by reviewers for the public press), without written permission from the publishers.

Yale University Press books may be purchased in quantity for educational, business, or promotional use. For information, please e-mail sales.press@yale.edu (U.S. office) or sales@yaleup.co.uk (U.K. office).

Set in Janson type by IDS Infotech, Ltd.

Printed in the United States of America.

Library of Congress Control Number: 2025936720

ISBN 978-0-300-26945-1 (hardcover)

A catalogue record for this book is available from the British Library.

Authorized Representative in the EU: Easy Access System Europe, Mustamäe tee 50, 10621 Tallinn, Estonia, gpsr.requests@easproject.com

10 9 8 7 6 5 4 3 2 1

1. Bonham to T[homas] H[erbert] Maddock. Prince of Wales Island, February 27, 1841. National Archives of Singapore, Singapore (hereafter NAS): R. 6 Governor’s Letters to Bengal. Jan. 1840–Feb. 1841.

2. Minute by the Honorable A. Amos Esq. [1841]. British Library, London (hereafter BL): IOR/F/4/1920.

3. Minute by the Honorable A. Amos Esq. [1841]; See also Bonham to Maddock. Prince of Wales Island, January 26, 1841. BL: IOR/F/4/1920.

4. Minute by the Right Honorable the Governor General [Lord Auckland]. March 13, 1841. BL: IOR/F/4/1920. For an insight into the extensive negotiations that led to the signing of this treaty, see The Burney Papers (Bangkok: Vajiranana National Library, 1910), vol. 1.

5. Bonham to Maddock. Prince of Wales Island, January 26, 1841. NAS: R. 6. Governor’s Letters to Bengal. January 1840–February 1841.

6. Orlando Fals Borda, Historia doble de la costa (Bogotá: Carlos Valencia Editores, 1979), vol. 1, 19A–22B. For a more recent evaluation of the concept of "amphibious cultures," see Valeria Mantilla Morales, "Amphibious Landings: Free People of Color, Food Supply, and Contested Land Tenure on the Magdalena River Network," Atlantic Studies 21, no. 1 (2024): 70–89.

7. Lauren Benton, They Called It Peace: Worlds of Imperial Violence (Princeton: Princeton University Press, 2024), 19.

8. Peter Earle, The Pirate Wars (London: Methuen, 2003), 111. See also Stefan Eklöf Amirell, Pirates of Empire: Colonisation and Maritime Violence in Southeast Asia (Cambridge: Cambridge University Press, 2019), 27–31.

9. Richard Drayton has argued for the need to recognize and discuss in more depth the power imbalances, often tainted by violence, associated with the ways in which Western empires exerted domination over various parts of the world. See, for example, Richard Drayton, "Where Does the World Historian Write From? Objectivity, Moral Conscience and the Past and Present of Imperialism," Journal of Contemporary History 46, no. 3 (2008): 671–85.

10. Richard Drayton, "Imperial History and the Human Future," History Workshop Journal 74, no. 1 (2012): 156–172.

11. See, for example, Henry Arderne Ormerod, Piracy in the Ancient World (New York: Dorset Press, 1987); Philip de Souza, Piracy in the Graeco-Roman World (Cambridge: Cambridge University Press, 2002); and Richard J. Evans and Martine De Marre, eds., Piracy, Pillage, and Plunder in Antiquity: Appropriation and the Ancient World (London: Routledge, 2020), among others.

12. Some recent works on maritime raiding in the Middle Ages are: Dirk Meier, Seefahrer, Händler und Piraten im Mittelalter (Ostfildern: Thorbecke Jan Verlag, 2004); Jill Eddison, Medieval Pirates: Pirates, Raiders and Privateers,1204–1453 (Stroud: The History Press, 2013); and Peter D. Shapinsky, Lords of the Sea: Pirates, Violence, and Commerce in Late Medieval Japan (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2014).

13. The system worked for most of the time, although bad weather often caused serious issues to its ships. At least once, the fleet was successfully attacked and seized, just outside the harbor of Matanzas, by Dutch privateer Piet Hein. See Ronald Prud’homme van Reine, Admiraal Zilvervloot: Biografie van Piet Hein (Amsterdam: De Arbeiderspers, 2003). For the sixteenth-century attacks to Havana and the rest of Cuba, see Carlos Alberto Hernández Oliva, Corsarios y piratas en La Habana: Siglo XVI (Seville: Ed. Renacimiento, 2020).

14. Salvatore Bono, Corsari nel Mediterraneo (Perugia: Oscar Storia Mondadori, 1993).

15. Angelo Mercati, Saggi di storia e letteratura (Rome: Storia e letteratura, 1982), vol. 2.

16. James K. Chin, "Merchants, Smugglers, and Pirates: Multinational Clandestine Trade on the South China Coast, 1520–50." In Robert J. Antony, ed., Elusive Pirates, Pervasive Smugglers Violence and Clandestine Trade in the Greater China Seas (Hong Kong: Hong Kong University Press, 2010), 43–57.

17. Among the most insightful studies of Golden Age piracy are: Marcus Rediker, Villains of All Nations: Atlantic Pirates in the Golden Age (Boston: Beacon Press, 2004) and David Head, ed., The Golden Age of Piracy: The Rise, Fall, and Enduring Popularity of Pirates (Athens: University of Georgia Press, 2018).

18. For early examples of this romanticizing of pirates, see Douglas R. Burgess Jr., "Piracy in the Public Sphere: The Henry Every Trials and the Battle for Meaning in Seventeenth-Century Print Culture," Journal of British Studies 48, no. 4 (2009): 887–913.

19. Peter Linebaugh and Marcus Rediker, The Many-Headed Hydra: Sailors, Slaves, Commoners, and the Hidden History of the Revolutionary Atlantic (London: Verso, 2000).

20. For recent studies of piracy and privateering in the Atlantic World before the nineteenth century, see Mark G. Hanna, Pirate Nests and the Rise of the British Empire,1570–1740 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015), and Ernesto Bassi, An Aqueous Territory: Sailor Geographies and New Granada’s Transimperial Greater Caribbean World (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2017).

21. Charles James Fitzmorris to Robert Monroe Harrison. St. Barts, May 22, 1822. Arquivo Nacional de Torre da Tombo, Lisbon (hereafter ANTT): Ministerio dos Negocios Estrangeiros. Cx. 113.

22. Fitzmorris to Monroe Harrison. St. Barts, May 22, 1822. ANTT: Ministerio dos Negocios Estrangeiros. Cx. 113.

23. [Apollinaire] Boutineff to Le Reiss Effendi (or Head Clerk). Constantinople, December 17, 1829. Başbakanlık Osmanlı Arşivi, Istanbul (hereafter BOA): HR.TO 1532/1.

24. Robert J. Antony, "Scourges on the People: Perceptions of Robbery, Snatching, and Theft," Late Imperial China 16, no. 2 (1995): 99.

25. Antony, "Scourges on the People," 99–100.

26. Dian H. Murray, Pirates of the South China Coast,1790–1810 (Stanford: Stanford University Press, 1987).

27. Nicholas Tarling, Piracy and Politics in the Malay World: A Study of British Imperialism in Nineteenth-Century South-East Asia (Melbourne: F. W. Cheshire, 1963); and Imperial Britain in South-East Asia (Kuala Lumpur: Oxford University Press, 1975); James F. Warren, The Sulu Zone,1768–1898: The Dynamics of External Trade, Slavery, and Ethnicity in the Transformation of a Southeast Asian Maritime State (Singapore: NUS Press, 1981); Alfred P. Rubin, The Law of Piracy (Newport, RI: Naval War College Press, 1988); J. L. Anderson, "Piracy and World History: An Economic Perspective on Maritime Predation," Journal of World History 6, no. 2 (1995): 175–199; Joseph N. F. M. à Campo, "Discourse without Discussion: Representations of Piracy in Colonial Indonesia, 1816–1825," Journal of Southeast Asian Studies 34, no. 2 (2003): 199–214; Amirell, Pirates of Empire; Sandy J. C. Liu, "Violence and Piratical/ Surreptitious Activities Associated with the Chinese Communities in the Melaka-Singapore Region, 1780–1840," in In Y. H. Teddy Sim, ed., Piracy and Surreptitious Activities in the Malay Archipelago and Adjacent Seas,1600–1840 (Singapore: Springer, 2014), 51–76; and Simon Layton, "Discourses of Piracy in an Age of Revolutions," Itinerario 35, no. 2 (2011): 81–97.

28. Sugata Bose, A Hundred Horizons: The Indian Ocean in the Age of Global Empire (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006), 44.

29. James F. Warren, "The Structure of Slavery in the Sulu Zone in the Late Eighteenth and Nineteenth Centuries," Slavery & Abolition 24, no. 2 (2003): 111–112.

30. Kristie Flannery, Piracy and the Making of the Spanish Pacific World (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2024).

31. Patricia Risso, "Cross-Cultural Perceptions of Piracy: Maritime Violence in the Western Indian Ocean and Persian Gulf Region during a Long Eighteenth Century," Journal of World History 12, no. 2 (2001): 315.

32. Layton, "Discourses of Piracy," 84.

33. Manuel Barcia, "Cause and Consequence: Slave Trade, Piracy, and the Law in the Cases of the Spanish Schooners Panda and Amistad," Journal of Early American History (forthcoming).

34. Leonidas Mylonakis, Piracy in the Eastern Mediterranean: Maritime Marauders in the Greek and Ottoman Aegean (London: I. B. Tauris, 2021), 18–19.

35. Risso, "Cross-Cultural Perceptions."

36. Treaty between His Britannick Majesty and the King of the Netherlands Respecting Territory and Commerce in the East Indies. Signed at London, March 17, 1824 (London: R. G. Clarke, 1824).

37. Jennifer Pitts, Boundaries of the International: Law and Empire (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2018), 6, 19.

38. Emerich de Vattel, Le droit des gens ou principes de la loi naturelle appliqués à la conduite et aux affaires des nations et des souverains (London: n.p, 1758), 2 vols.

39. De Vattel, Le droit des gens,2.

40. Benton, "Legal Spaces of Empire: Piracy and the Origins of Ocean Regionalism," Comparative Studies in Society and History 47, no. 2 (2007): 724.

41. Benton, They Called It Peace, 19.

42. Benton, They Called It Peace, 17–18.

43. Pitts, Boundaries, 6.

44. Benton, "Legal Spaces," 724. See also Judith E. Tucker, "Piracy of the Eighteenth-Century Mediterranean: Navigating Laws and Legal Practices," in Judith E. Tucker, ed., The Making of the Modern Mediterranean: Views from the South (Berkeley: University of California Press, 2019), 123–148.

45. Benton, "Toward a New Legal History of Piracy: Maritime Legalities and the Myth of Universal Jurisdiction," International Journal of Maritime History 23, no. 1 (2011): 225–226.

46. Gerrit W. Gong, The Standard of "Civilization" in International Society (Oxford: Clarendon Press, 1984), 24.

47. Gong, Standard of "Civilization."

48. See C. H. Alexandrowicz, David Armitage, and Jennifer Pitts, eds., The Law of Nations in Global History (Oxford: Oxford University Press, 2017).

49. John Crawfurd, A Descriptive Dictionary of the Indian Islands and Adjacent Countries (London: Bradbury & Evans, 1856), 353. In recent years, Crawfurd’s conclusions have been challenged in Jennifer L. Gaynor, Intertidal History in Island Southeast Asia: Submerged Genealogy and the Legacy of Coastal Capture (Ithaca: Cornell University Press, 2016).

50. Amedeo Policante, The Pirate Myth: Genealogies of an Imperial Concept (London: Routledge, 2015), 127.

51. Layton, "Discourses of Piracy," 88.

52. See, for example, the way in which Chappell has discussed such protocols between states. Jonathan Chappell, "Maritime Raiding, International Law and the Suppression of Piracy on the South China Coast, 1842–1869," International History Review 40, no. 3 (2018): 473.

53. Layton, "Discourses of Piracy," 86.

54. Amirell, Pirates of Empire, 7.

55.à Campo, "Discourse without Discussion," 202. For the original report, see Rapport van de Ch. Van Angelbeek omtrent Zijne Zending naar naar Riouw, 1825. Nederland National Archief, The Hague (hereafter NNA): Ministerie van Kolonien, 498.

56. Butterworth to F[rederick] J[ames] Halliday. Singapore, April 12, 1850. NAS: R. 15. Governor’s Letters to Bengal. Jan. 1847–April 1851.

57. Kim A. Wagner. Thuggee: Banditry and the British in Early Nineteenth-Century India (London: Palgrave Macmillan, 2007), 200.

58. Henry Wise to the Earl of Malmelsbury. Lloyds, London, April 26, 1852. Oxford University Weston Library, Oxford (hereafter OUWL): Papers of the Brookes of Sarawak. MSS Pac. s. 66.

59. See, for example, Yi-faai Laai, "The Part Played by the Pirates of Kwangtung and Kwangsi Provinces in the Taiping Insurrection" (PhD diss., University of California at Berkeley, 1950), 74–77.

60. This problem is far from over. Some recent titles have continued to use the terms "piracy" and "pirate" in the same uncritical way. See, for example, Graham A. Thomas, Pirate Killers: The Royal Navy and the African Pirates (Barnsley: Pen & Sword, 2011) and Julio Albi de la Cuesta, Moros; España contra los piratas musulmanes de Filipinas,1574–1896 (Madrid: Desperta Ferros, 2022).

61. Charles Belgrave, The Pirate Coast (London: G. Bell and Sons, 1966); Bose, Hundred Horizons,44; and Layton, "Discourses of Piracy," 84; and "The ‘Moghul’s Admiral’: Angrian ‘Piracy’ and the Rise of British Bombay," Journal of Early Modern History 17, no. 1 (2013): 75–93.

62. See, for example, the otherwise excellent works by Iain Ward, Sui Geng: The Hong Kong Marine Police,1841–1950 (Hong Kong: Hong Kong University Press, 1991); Patricia Lim, Forgotten Souls: A Social History of the Hong Kong Cemetery (Hong Kong: Hong Kong University Press, 2011); and Robert J. Antony, "Violence and Predation on the Sino-Vietnamese Maritime Frontier, 1450–1850," Asia Major 27, part 2 (2014): 87–114.

63. Anderson, "Piracy and World History."

64. J. L. Anderson, "Piracy in the Eastern Seas, 1750–1850: Some Economic Implications," in D. Starkey, E. S. van Eyck van Heslinga, and J. A. de Moor, eds., Pirates and Privateers: New Perspectives on the War on Trade in the Eighteenth and Nineteenth Centuries (Exeter: University of Exeter Press, 1997), 190.

65. Anderson, "Piracy and World History," 181.

66. Anderson, "Piracy and World History," 181.

67. Among these exceptions are Amanda M. Evans, "Institutionalized Piracy and the Development of the Jamaica Sloop, 1630–1743" (PhD diss., Florida State University, 2005); Emrys Chew, Arming the Periphery: The Arms Trade in the India Ocean during the Age of Global Empire (London: Palgrave Macmillan, 2012); and R. J. Blackmore, "The Politics of Piracy in the British Atlantic, c. 1640–1649," International Journal of Maritime History 25, no. 2 (2013): 159–172.

68. Warren, Sulu Zone; Lauren Benton, A Search for Sovereignty: Law and Geography in European Empires,1400–1900 (Cambridge: Cambridge University Press, 2009); Patricia A. Risso, Merchants and Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean (London: Taylor & Francis, 2018); Amirell, Pirates of Empire; and David Wilson, Suppressing Piracy in the Early Eighteenth Century: Pirates, Merchants and British Imperial Authority in the Atlantic and Indian Oceans (Woodbridge: Boydell Press, 2021).

69. Pitts, Boundaries, 9.

70. Pitts, Boundaries, 21; Julia Gaffield, "The Racialization of International Law after the Haitian Revolution: The Holy See and National Sovereignty," American Historical Review 125, no. 3 (2020): 841–868; and James Forde, The Early Haitian State and the Question of Political Legitimacy: American and British Representations of Haiti,1804–1824 (London: Palgrave MacMillan, 2020).

71. Marqués de Olivart, Colección de los tratados, convenios y documentos internacionales celebrados por nuestros gobiernos con los estados extranjeros desde el reinado de Doña Isabel II hasta nuestros días (Madrid: El Progreso Editorial, 1890), vol. 1.

72. Anita M. C. van Dissel, "Grensoverschrijdend optreden. Zeerof en zeerofbestrijding in Nederlands-Indië," Leidschrift 26, no. 3 (2011): 165.

73. J. P. P. Cornets de Groot, Notices Historiques sur les Pirateries, commises dans l’Archipel Indien-Oriental, et sur les mesures prises pour les réprimer par le gouvernement Néerlandais, dans les trente dernières années (La Haye: Belinfante Fréres, 1847), 55.

74. See "Foreign Anti-Slave Trade Bill" (Hansard, May 1815), and "An Act to Protect the Commerce of the United States and Punish the Crime of Piracy." March 3, 1819, specifically the amendments made in 1820. See also Randy J. Sparks, "Blind Justice: The United States’s Failure to Curb the Illegal Slave Trade," Law and History Review 35, no. 1 (2017): 53–79.

75. Treaty of Amity and Commerce between His Majesty and the Emperor of Brazil. Signed at Rio de Janeiro, August 17, 1827 (London: R. G. Clarke, 1828).

76. Convention between Her Majesty and the King of the French for the Suppression of the Traffic in Slaves. Signed at London, May 29, 1845 (London: T. R. Harrison, 1845).

77. Treaty between Her Majesty and the Oriental Republick of the Uruguay for the Abolition of the Traffick in Slaves. Signed at Montevideo, July 13, 1839 (London: T. R. Harrison, 1842); General Treaty between Her Majesty and the Republick of Texas, for the Suppression of the African Slave Trade. Signed at London, November 16, 1840 (London: T. R. Harrison, 1842); Treaty between Her Majesty and the Queen of Portugal for the Suppression of the Traffick in Slaves. Signed in Lisbon, July 3, 1842 (London: T. R. Harrison, 1842); and Treaty of Friendship and Commerce between Her Majesty and the Sultan of Borneo. Signed in the English and Malay Languages, May 27, 1847 (London: T. R. Harrison, 1849).

78. Risso, "Cross-Cultural Perceptions," 315.

79. Hideaki Suzuki, Slave Trade Profiteers in the Western Indian Ocean: Suppression and Resistance in the Nineteenth Century (London: Palgrave Macmillan, 2017), 43.

80. Fahad Ahmad Bishara, A Sea of Debt: Law and Economic Life in the Western Indian Ocean,1780–1950 (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), 32.

81. Carl E. Franklin, British Rockets of the Napoleonic and Colonial Wars,1805–1901 (Stroud: Spellmount, 2005).

82. Priya Satia, Empire of Guns: The Violent Making of the Industrial Revolution (New York: Penguin Press, 2018), esp. chapter 9.

83. For an extended discussion of the Paixhan cannons, see Henry Thomas Adams, "L’évolution du canon obusier Paixhans et sa place dans la marine française de la première moitié du XIX siècle" (PhD diss., Paris-Sorbonne University, 1994).

84. Satia, Empire of Guns, chapter 6.

85. James P. Baxter III, The Introduction of the Ironclad Warship (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1933).

86. See W. H. Hall and W. D. Bernard, The Nemesis in China, Comprising A History of the Late War in that Country; with an Account of the Colony of Hong-Kong (London: Henry Colburn, 1847); and Adrian G. Marshall, Nemesis: The First Iron Warship and Her World (Stroud: The History Press, 2016).

87. Lawrence Sondhaus, Naval Warfare,1815–1914 (London: Routledge, 2001), 74–76.

88. Policante, Pirate Myth, 139. For a discussion on the use of extraterritorial violence in Europe before 1800, see the introductions and essays in Janice E. Thomson, Mercenaries, Pirates, and Sovereigns: State-Building and Extraterritorial Violence in Early Modern Europe (Princeton: Princeton University Press, 1994).

89. Policante, Pirate Myth.

90. See, Risso, "Cross-Cultural Perceptions," 293.

91. Van Dissel, "Grensoverschrijdend," 162.

92. Policante, Pirate Myth, 130.

93. Tarling, Imperial Britain; Sultan Muhammad Al-Qasimi, The Myth of Arab Piracy in the Gulf (Abingdon: Routledge, 1988); Charles E. Davies, The Blood-Red Arab Flag: An Investigation into Qasimi Piracy,1797–1820 (Exeter: University of Exeter Press, 1997); Robert J. Antony, ed., Elusive Pirates; Amirell, Pirates of Empire; Layton, "Discourses of Piracy."

94. See, for example, the slave trade voyages undertaken by the Príncipe de Guiné in 1826 (voyage id: 2965); the Voladora (776) and the Midas (777) in 1829; the Segunda Socorro in 1833 (2435); the Formidable (2469) in 1834; the Eagle (2615) and the Clara (2682) in 1839; the Venus (3458) in 1844; the Veiga (4082) and the Harriet (3812) in 1850; among many others. All identifying numbers correspond to those given to each of these voyages in the Transatlantic Slave Trade Database: https://www.slavevoyages.org.

95. Arthur Farquhar to Rear Admiral Francis Collier. HMS Albatross, Sarawak, August 25, 1849. House of Commons Parliamentary Papers (hereafter HCPP): Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

96. Konemenos to Ali Pacha. Samos, September 25, 1851. BOA: HR.TO 416/5.

97. Marcus Rediker, Outlaws of the Atlantic: Sailors, Pirates, and Motley Crews in the Age of Sail (Boston: Beacon Press, 2014), 2–3; See also Rediker, "Hydrarchy and Terracentrism," in Alex Farquharson and Martin Clark, eds., Aquatopia: The Imaginary of the Ocean Deep (Nottingham: Nottingham Contemporary, 2014), 106–117; Rila Mukerjee, "Escape from Terracentrism: Writing a Water History," Indian Historical Review41, no. 1 (2014): 87–101; Peter D. Shapinsky, Lords of the Sea: Pirates, Violence, and Commerce in Late Medieval Japan (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2014); David Armitage, Alison Bashford, and Sujit Sivasundaram, eds., Oceanic Histories (Cambridge: Cambridge University Press, 2018); and Liam Campling and Alejandro Colás, Capitalism and the Sea (London: Verso, 2021).

98. Rediker, "Hydrarchy and Terracentrism."

99. Sherard Osborn, My Journal in Malayan Waters; or the Blockade of Quedah (London: Routledge, Warne and Routledge, 1860), 22, 156.

100. The Hyacinth was one of the vessels sent from Penang to establish a blockade of Kedah in 1838, shortly after the Malays retook the capital, Alor Setar, from the occupying Siamese forces. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 22.

101. Ibbetson to George Swinton. Singapore, April 25, 1832. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

102. José de Espronceda, "Canción del pirata," in Obras (Valparaíso: Imprenta del Mercurio, 1844), 103–106; for the Long, Low Black Schooner, see Rediker, Outlaws of the Atlantic, 154, 215.

103. Badger to A. K. Forbes. Aden, June 5, 1861. National Archives of India, New Delhi (hereafter NAI): Foreign. Political-A. Nos. 248/250.

1. Fernando de Norzagaray to the Secretary of State and Overseas Colonies. Manila, August 3, 1858. Archivo Histórico Nacional, Madrid (hereafter AHN): Ultramar, 5172/15.

2. James C. Warren, "In Search of Julano Taupan: His Life and His Times," Journal of Indian Ocean World Studies 4 (2020): 17–19.

3. Warren, "In Search of Julano Taupan."

4. Governor Narciso Clavería to the Secretary of State. Manila, February 28, 1848. National Archives of the Philippines, Manila (hereafter NAP): Cartas, 1847–1848.

5. Norzagaray to the President of the Council of Ministers. Manila, December 22, 1858. AHN: Ultramar, 5172/15.

6. Norzagaray to the President of the Council of Ministers. Manila, December 22, 1858. AHN: Ultramar, 5172/15.

7. Norzagaray to the President of the Council of Ministers. Manila, December 22, 1858. AHN: Ultramar, 5172/15. See also Warren, "In Search of Julano Taupan," 22–23.

8. Warren, "In Search of Julano Taupan."

9. Warren, "In Search of Julano Taupan."

10. Warren, "In Search of Julano Taupan," 23–24.

11. Eric Tagliacozzo, "Kettle in a Slow Boil: Batavia’s Threat Perceptions in the Indies’ Outer Islands, 1870–1910," Journal of Southeast Asian Studies 31, no. 1 (2000): 71.

12. James Kent, Commentaries on American Law (New York: O. Halstead, 1826), vol. 1, 171. In the decades following the publication of this lecture, Kent was frequently cited by authors defending "anti-piratical" activities carried out by piratical empires. See, for example, Scott Beresford, An Account of the Destruction of the Fleets of the Celebrated Pirate Chieftains Chui-Apoo and Shap-Ng-Tsai, on the Coast of China, in September and October,1849 (London: Saville and Edwards, 1851), 31.

13. Kent, Commentaries on American Law, vol. 1, 171–172.

14. Herbert Spencer, Social Statics; or, the Conditions Essential to Human Happiness Specified and the First of Them Developed (New York: Appleton, 1872), 464. See also Brett Bowden, The Empire of Civilization: The Evolution of an Imperial Idea (Chicago: University of Chicago Press, 2009), 133.

15. Bowden, The Empire of Civilization, 146–149; See also, Ellen P. Sullivan, "Liberalism and Imperialism: J. S. Mill’s Defense of the British Empire," Journal of the History of Ideas 44, no. 4 (1983): 559–617.

16. John Crawfurd, Journal of an Embassy from the Governor-General of India to the Courts of Siam and Cochin China; Exhibiting a View of the Actual State of Those Kingdoms (London, H. Colburn and R. Bentley, 1830), 373.

17. Crawfurd, Journal of an Embassy, 373–374.

18. Bowden, Empire of Civilization, 147–148.

19. John Stuart Mill, "Civilization," London and Westminster Review (April 1836); Dissertations and Discussions: Political, Philosophical and Historical (London: John W. Parker and Son, 1859), 2 vols.; and James Mill, The History of British India (London: Baldwin, Cradock and Joy, 1817), 3 vols.

20. See, among others, Manuel Sales y Ferré, Civilización Europea: Consideraciones acerca de su presente, su pasado y su porvenir (Seville: José Ma. Ariza, 1887); Historia e memorias da Academia Real das Sciencias de Lisboa (Lisbon: Academia das Sciencias, 1825), esp. 126–127; and 156–157; F. W. Hostmann, Over de beschaving van negers in Amerika, door kolonisatie met Europeanen, of beschouwingen omtrent de maatschappelijke vereeniging der negers in Afrika, den staat, waarin zij door den zoogenaamden slavenhandel komen, en later door abolitie en emancipatie overgaan Negers, niet door abolitie en emancipatie, maar alleen door kolonisatie te beschaven (Amsterdam: J. C. A. Sulpke, 1850).

21. Matthew Burrows, " ‘Mission civilisatrice’: French Cultural Policy in the Middle East, 1860–1914," Historical Journal 29, no. 1 (1986): 109–135. See also David Todd, A Velvet Empire: French Informal Imperialism in the Nineteenth Century (Princeton: Princeton University Press, 2021), 48–51.

22. Jennifer Pitts, A Turn to Empire: The Rise of Liberalism in Britain and France (Princeton: Princeton University Press, 2009), 4.

23. Benton, They Called It Peace, 180.

24. See, for example, Homi Bhabha, "Of Mimicry and Man: The Ambivalence of Colonial Discourse," Discipleship 28 (1984): 125–133.

25. See, for example, Satia, Empire of Guns.

26. Weng Ching, The Chinese Crisis from Within (London: Grant Richards, 1901), 12.

27. Brooke to Palmerston. Sarawak, October 1, 1849. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

28. British merchants and inhabitants of Singapore to Joseph Hume. Singapore, January 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

29. Brooke to Palmerston. Sarawak, October 1, 1849. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

30. Raffles to C. Lushington. Singapore, May 20, 1823. NAS: M. 2. Singapore: Letters from Bengal to the Resident. December 1823–March 1824.

31. Owen to William Bentinck. Southampton, Penang, October 16, 1830. Arkib Negara Malaysia, Kuala Lumpur (hereafter ANM): 2014/0012135.

32. J. N. Vosmaers to the Interim General Governor of the Dutch East Indies. Batavia, November 25, 1833. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

33. "In-Official Part. Batavia, April 23, 1847," Javasche Courant, April 24, 1847.

34. Cornets de Groot, Notices Historiques, 24.

35. Cornets de Groot, Notices Historiques, 33–35. The Rayat, according to Cornets de Groot, inhabited a group of islands north of the Strait of Makassar.

36. Ignacio de Abenia Taure, Memorias sobre el Riff, su conquista y colonización (Zaragoza: Imprenta de Antonio Gallifa, 1859), 49.

37. José Manuel Diana, Un prisionero en el Riff; memorias del ayudante Alvarez (Madrid: Imprenta Nacional, 1859), 242.

38. Chasteau to Guizot. Tangier, November 7, 1847. Archives Nationales d’Outre-Mer, Aix-en-Provence (hereafter ANOM): Gouvernement Général de l’Algérie. Correspondence Politique Générale. 1E 215. Documents relatifs à Abd el-Kader.

39. The island in question was Donousa. Extract of a report by the Captain of Frigate Lebèque, Commander of the Héron, 1854. Ypourgeio Exoterikon. Archives of the Ministry of Foreign Affairs, Athens (hereafter YE): Central Office, 55/1A (1854–55).

40. Emilio Bernaldez, Reseña histórica de la guerra al sur de Filipinas, sostenida por las armas españolas contra los piratas de aquel archipiélago, desde la conquista hasta nuestros días (Madrid: Imprenta del Memorial de Ingenieros, 1857), 224.

41. James F. Jones to H. C. Rawlinson, Political Agent, Arabia. Maghile [Al Maq’il], December 18, 1845. The National Archives, Kew, London (hereafter TNA): Admiralty, 127/51.

42. Jones to Rawlinson. Maghile [Al Maq’il], December 18, 1845. TNA: Admiralty, 127/51.

43. Jones to Commodore J. C. Hawkins. Nitocris, Maghil [Al Maq’il], January 16, 1846. TNA: Admiralty, 127/51.

44. Arnold Burrowes Kemball to Commodore George Robinson. Bushire [Bushehr], January 27, 1855. TNA: Admiralty, 127/58.

45. Lewis Pelly to the Chief Secretary to Government in the Political Department, Bombay. Bushire [Bushehr], April 13, 1868. NAI: Foreign Department. Political-A. Nos. 68/72.

46. Pelly to the Chief Secretary to Government in the Political Department, Bombay. Bushire [Bushehr], April 13, 1868. NAI: Foreign Department. Political-A. Nos. 68/72.

47. Brooke to Palmerston. Sarawak, April 16, 1849. HCPP: Piracy (Borneo). Return to an Address of the Honourable the House of Commons, dated February 5, 1850; for "Copies of Extracts of any Despatches relating to the Suppression of Piracy off the Coast of Borneo."

48. Henry Wise to the Earl of Malmelsbury. Lloyds, London. April 26, 1852. OUWL: Papers of the Brookes of Sarawak. MSS Pac. s. 66.

49. Hume to Messrs. Kerr, Fraser, Guthrie, and fifty other Merchants of Singapore. London, February 24, 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

50. Brooke to Malmelsbury. United Service Club, November 23, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy in E. Archipelago, and Proceedings of Sir J. Brooke 1852.

51. Brooke to Malmelsbury. United Service Club, November 23, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy in E. Archipelago, and Proceedings of Sir J. Brooke 1852.

52. B. U. Vigors to the Editor of the Illustrated London News. Sarawak, August 29, 1849. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

53. Brooke to Palmerston. Sarawak, September 13, 1848. HCPP: Piracy (Borneo). Return to an Address of the Honourable the House of Commons, dated February 5, 1850; for "Copies of Extracts of any Despatches relating to the Suppression of Piracy off the Coast of Borneo."

54. Hume to Lord Wodehouse. Bryanstone Square, March 18, 1853. HCPP: Correspondence with Admiralty respecting alleged Discrepancy between Accounts of Captain Farquhar and Sir J. Brooke, on Action with Pirates of Borneo, 1853.

55. Antonio Caballero to the Minister of Government. Palacio [Madrid], November 1, 1847. AHN: Ultramar, 5159/45.

56. Rear Admiral Owen to John Wilson Croker (Admiralty). Southampton, Penang, October 6, 1830. BL: IOF/F/4/1331/52588.

57. Konemenos to Ali Pacha. Samos, September 25, 1851. BOA: HR.TO 416/5.

58. Fr. Ylario Alcazar to [?]. Tonkin, December 20, 1856. AHN: Ultramar, 5200/21. It is worth noting again that Tu Duc had more reasons to suspect the French as they had previously bombarded the coast of Vietnam in the mid-1840s.

59. W[illiam] D[allas] Bernard, Narrative of the Voyages and Services of the Nemesis, from 1840 to 1843; and of the Combined Naval and Military Operations in China: Comprising a Complete Account of the Colony of Hong Kong and Remarks on the Character and Habits of the Chinese. From Notes of Commander W[illiam] H[enry] Hall, R.N. (London: Henry Colburn, 1844), vol. 2, 333.

60. Bernard, Narrative of the Voyages and Services of the Nemesis.

61. Scott Beresford, An Account of the Destruction of the Fleets of the Celebrated Pirate Chieftains Chui-Apoo and Shap-Ng-Tsai, on the Coast of China (London: Saville and Edwards, 1851), 93.

62. Beresford, Account of the Destruction of the Fleets.

63. Lieutenant (W. G.) Willinck to the Captain-Lieutenant at sea, Station’s Commander in the Celebes waters. On board His Majesty’s screw steamer Reinier Claeszen. Makassar Roads, December 26, 1860. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

64. Willinck to the Captain-Lieutenant at sea, Station’s Commander in the Celebes waters. On board His Majesty’s screw steamer Reinier Claeszen. Makassar Roads, December 26, 1860. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

65. Layton. "Discourses of Piracy," 84.

66. Amirell, Pirates of Empire, 56; and Warren, "In Search of Julano Taupan," 23–24.

67. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, June 10, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

68. Diana, Un prisionero en el Riff, 115.

69. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, June 10, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

70. M[elchior-Honoré] Yvan, De France en Chine (Paris: Librarie de L. Hachette et Cie., 1855), 377.

71. Evaristo Ventosa, Españoles y Marroquíes. Historia de la Guerra de África (Barcelona: Librería de Salvador Manero, 1860), vol. 2, 969.

72. In its issue of December 2, 1859, the writers of the newspaper La Esperanza, rejoiced about the "African blood that runs in torrents" and "barbarous Africans who bite the sand in their agony, prisoners of their impotent rage." See also Ioan Serrallonga Urquidi, "La guerra de África, 1859–1860: Una revisión," Ayer 29 (1998): 139–159, esp. 151.

73. H. de T. D’Arlach, Le Maroc en 1856 (Paris: Chez Ledoyen, 1856), 7.

74. D’Arlach, Le Maroc en 1856.

75. John Bowring, A Visit to the Philippine Islands (London: Smith, Elder, 1859), 109.

76. D’Arlach, Le Maroc, 9.

77. Charles Robert Prinsep to the Secretary of the Government of India. Calcutta, January 13, 1855. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

78. Prinsep to the Secretary of the Government of India. Calcutta, January 13, 1855. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

79. Norris to Bonham. Penang, June 20, 1838. BL: IOR/F/4/1841/77129.

80. Echagüe to the Minister of War and the Colonies. Manila, October 25, 1862. AHN: Ultramar, 5193/30.

81. Secretary of Ultramar [Juan de Zavala] to the Ministers of War and Marine. Madrid, January 17, 1856. AHN: Ultramar, 5167/13.

82. Captain H. W. Giffard to the Admiral in the Mediterranean [James Dundas]. HMS Dragon, Gibraltar, January 22, 1852. TNA: Foreign Office, 99/69.

83. James G. Percival, "Varieties of the Human Race," in J. Goldsmith, A Geographical View of the World, Embracing the Manners, Customs, and Pursuits, of Every Nation; Founded on The Best Authorities (New York: E. Hopkins and W. Reed, 1826), 21.

84. W. S. Bridges to H[enry] Labouchere. 46 Picadilly, March 28, 1856. TNA: Colonial Office, 129/61.

85. Count Ludolf to Palmerston. London, June 9, 1838. HCPP: Papers relative to Piracy in Adriatic 1840.

86. Raffles to C. Lushington. Singapore, May 20, 1823. NAS: M. 2. Singapore: Letters from Bengal to the Resident. December 1823–March 1824.

87. Lewis Pelly to the Chief Secretary to Government in the Political Department, Bombay. Bushire [Bushehr], April 13, 1868. NAI: Foreign Department. Political-A. Nos. 68/72.

88. J. N. Vosmaer to the Interim General Governor of the Dutch East Indies. Batavia, November 25, 1833. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168. For an in-depth study of Vosmaer’s activities during his time in the Dutch navy and, subsequently, as a settler in Sulawesi, see Anita van Dissel, "Pioneering in Southeast Asia in the First Half of the Nineteenth Century," in Catia Antunes and Jos Gommans, eds., Exploring the Dutch Empire: Agents, Networks and Institutions,1600–2000 (London: Bloomsbury, 2015), 43–58.

89. "De Zeerovers in den Indischen Archipel," De Oostpost (March 16, 1857).

90. "De Zeerovers in den Indischen Archipel."

91. Cornets de Groot, Notice Historiques, 40.

92. Alexandre de Miltitz, Manuel des Consuls (London: A. Asher, 1838), vol. 2, part 1, 27.

93. Abenia Taure, Memorias sobre el Riff, 49.

94. Edwards Judson, The Life of Adoniram Judson by His Son (New York: Anson D. F. Randolph, 1883), 93.

95. Charles William Bradley to David Webster. United States Consulate, Amoy, May 25, 1852. National Archives and Records Administration, United States (hereafter NARA): Despatches from U.S. Consuls in Amoy, China, 1844–1906. Volume 1 (October 29, 1844–December 26, 1857).

96. Bradley to Webster. United States Consulate, Amoy, May 25, 1852. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Amoy, China, 1844–1906. Volume 1 (October 29, 1844–December 26, 1857).

97. Bowring, Visit to the Philippine Islands, 109.

98. John Crawfurd, A View of the Present State and Future Prospects of the Free Trade and Colonization of India (London: James Ridgway, 1829), 37.

99. Crawfurd, View of the Present State, 37, 67.

100. Crawfurd, View of the Present State, 67.

101. See, for instance, "The Bornese Pirates," Illustrated London News, May 29, 1852.

102. "Le Riff et le Maroc en 1856," L’illustration, journal universel 27, no. 712 (October 18, 1856); and "Chui-A-Poo, the Chinese Pirate," Illustrated London News, June 14, 1851.

103. Alfred de Moges, Recollections of Baron Gros’s Embassy to China and Japan in1857–58 (London: Griffin, Bohn, 1861), 54, 151.

104. de Moges, Recollections of Baron Gros’s Embassy, 54.

105. Yvan, De France en Chine, 353.

106. Yvan, De France en Chine, 353.

107. "De Zeerovers in den Indischen Archipel," De Oostpost (March 16, 1857).

108. Jose García y Ruiz, "Memorias sobre Filipinas, 1859." Biblioteca Nacional de España, Madrid (hereafter BNE): Manuscritos, MSS 6316.

109. García y Ruiz, "Memorias sobre Filipinas, 1859." BNE: Manuscritos, MSS 6316.

110. Antonio de Mora to the General Commander of the Apostadero. Isabela de Basilán, August 19, 1862. NAP: Piratas, 4.

111. Antonio de Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 8, 1851. AHN: Ultramar 5162/68.

112. Urbiztondo to [Jan Jacob] Rochussen. Cartier Général de Zamboanga. March 15, 1851. AHN: Ultramar 5167/13.

113. "Antonio Alloy, Master of the Town Felucca Mary (formerly the Sultan) Deposes the Following Facts." Gibraltar, November 11, 1834. TNA: Foreign Office, 174/41.

114. Abenia Taure, Memorias sobre el Riff, 49.

115. Commander Maxse to the Senior Officer on the Gibraltar Station. HMS Ariel, Gibraltar, June 3, 1856. TNA: Foreign Office, 174/56.

116. Ibbetson to George Swinton. Prince of Wales Island, November 23, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

117. On board the HM Brigantine Dolphin, off Shark Point, River Congo. Thursday Night, June 24, 1852. Duke University Library, Durham, NC: Appleton Oaksmith Papers. Journal of a voyage, 1851–1852. M-5797.

118. Eusebio Salcedo to Rafael de Echagüe. Manila, October 19, 1862. AHN: Ultramar, 5192/5.

119. "In-Official Part. Batavia, April 23, 1847," Javasche Courant, April 24, 1847.

120. Vosmaer to the Interim General Governor of the Dutch East Indies. Batavia, November 25, 1833. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

121. Mora to the General Commander of the Apostadero. Isabela de Basilán, August 19, 1862. NAP: Piratas, 4.

122. "Letter from the Bombay Government to the Honble Court of Directors No. 7, dated 15th April 1831. Transmitting copy of a report from the Resident in the Persian Gulf containing the result of his Enquiries into the slave trade in that quarter." BL: IOR/F/4/1398/55440.

123. "Letter from the Bombay Government to the Honble Court of Directors No. 7, dated 15th April 1831." BL: IOR/F/4/1398/55440.

124. Pelly to the Chief Secretary to Government in the Political Department, Bombay. Bushire, April 13, 1868. NAI: Foreign Department. Political-A. Nos. 68/72.

125. Pelly to the Chief Secretary to Government in the Political Department, Bombay. Bushire, April 13, 1868. NAI: Foreign Department. Political-A. Nos. 68/72.

126. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 51.

127. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 156.

128. Amirell, Pirates of Empire,169.

129. See, for example, Oscar Chapuis, The Last Emperors of Vietnam: From Tu Duc to Bao Dai (Westport, CT: Greenwood Press, 2000), 47; and Spencer C. Tucker, Vietnam (London: UCL Press, 1999), 27–29.

130. Nguyen Thi My Hanh, "The Anti-piracy Activities of the Nguyen Dynasty in the South China Sea, 1802–1858," International Journal of Maritime History 31, no. 1 (2019): 50–80. This article includes a comprehensive and detailed list of maritime raiding events along the coast of Vietnam during the period.

132. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 69.

133. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 68–69.

134. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 213.

135. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 194, 213.

136. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 29.

137. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 66.

138. Waley, Opium War through Chinese Eyes, 67.

139. Michael Levien, ed., The Cree Journals: The Voyages of Edward H. Cree, Surgeon R.N. as Related in His Private Journals,1837–1856 (Exeter: Webb & Bower, 1981), 72.

140. Levien, ed., Cree Journals, 58.

141. Viscount Ponsonby to Lord Palmerston. Therapia, December 27, 1840. TNA: Foreign Office, 84/333.

142. "Damning a Brooke." OUWL: Papers of the Brookes of Sarawak. MSS Pac. s. 83. box 9, vol. 35. History of Sarawak. 1841–1968.

143. "Damning a Brooke."

144. "Damning a Brooke."

145. Benton, They Called It Peace, 150.

146. Richard Gott, Britain’s Empire: Resistance, Repression and Revolt (London: Verso, 2011), 358.

1. See, for example, Trial of the Twelve Spanish Pirates of the Schooner Panda; and A Report of the Trial of Pedro Gibert, Bernardo de Soto, Francisco Ruiz, Nicola Costa, Antonio Ferrer, Manuel Boyga, Domingo de Guzman, Juan Antonio Portana, Manuel Castillo, Angel Garcia, Jose Velazquez, and Juan Montenegro, alias Jose Basilio de Castro, before the United States Circuit Court, on an Indictment Charging Them with the Commission of an Act of Piracy, on Board the Brig Mexican, of Salem (Boston: Russell, Odiorne & Metcalf, 1834).

2. William Macleay to the Earl of Aberdeen. Havana, April 1, 1829. TNA: Foreign Office, 84/91; Macleay to Aberdeen. Havana, November 30, 1829. TNA: Foreign Office, 84/92; MacLeay to Aberdeen. Havana, September 18, 1830. TNA: Foreign Office, 84/107; Macleay to Palmerston. Havana, February 28, 1831. TNA: Foreign Office, 84/119; Macleay to Palmerston. Havana, October 15, 1831. TNA: Foreign Office, 84/119; Macleay to Palmerston. Havana, July 20, 1832. TNA: Foreign Office, 84/128; Juan Bautista Topete to Nicholas P. Trist. Havana, April 22, 1834. Sterling Memorial Library, Yale University, New Haven (hereafter SML): Macrofilms Collection, US Consular Records. Havana, 1834–35.

3. If we are to believe Nicholas Trist, U.S. consul in Havana, the third mate had been "the instigator of all the robbery of the Mexican." According to conversations he had had with slave traders living in Havana, the third mate had managed to escape soon after arriving at river Nazareth and had made his way back to Cuba, joining the crew of another slave vessel. Trist to John Forsyth. US Consulate, Havana, December 27, 1834. SML: Macrofilms Collection, US Consular Records: Havana, 1834–35.

4. Citizens of Boston and Watertown to the President of the United States. Boston, May 6, 1835. NARA: Records Regarding Privateering and Piracy, 1813–1835. RG 59, box 1, folder 1.

5. Letter signed by James Font, Pedro Martinez & Co., Juan Martinez & Co., George de Alfuria, Marti & Mazon, L. Diego Jimenez, Alejo de Torres, Salvador Samá, and Manuel Pié. Havana, February 10, 1835. New-York Historical Society Library, New York City: Manuscripts Collections. Havana (Cuba) documents, 1835–1864. See also Cándido Pequeño to Trist. Havana, February 5, 1835. NARA: Records Regarding Privateering and Piracy, 1813–1835. RG 59, box 1, folder 2. Pequeño also attached testimonies of several Havana-based slave traders, such as Pedro Martínez, Jose A. Yrigoyen, Joaquín Gómez, as well as those of the consuls of Russia, the Low Countries, Prussia, and Britain in Havana.

6. Alexander Bryson, Report on the Climate and Principal Diseases of the African Station; Compiled from Documents in the Office of the Director-General of the Medical Department, and from Other Sources, in Compliance with the Directions of the Right Honorable The Lords Commissioners of the Admiralty (London: William Clowes and Sons, 1847), 200.

7. Enclosure 9 in No. 187. Divisions and Stations of the French Squadron employed in the Suppression of the Slave Trade on the West Coast of Africa, on April 30, 1846. HCPP: Correspondence with British Coms. at Sierra Leone, Havana, Cape of Good Hope, Jamaica, Loanda, and Cape Verde Islands; Reports from British Vice-Admiralty Courts and Naval Officers on Slave Trade, 1846 (Class A), 337.

8. Joseph Story, A Charge Delivered to the Grand Jury of the Circuit Court of the United States, at Its First Session in Portland, for the Judicial District of Maine, May 8,1820 (Portland: A. Shirley, 1820), 8.

9. "Law Declaring the Traffic of Negroes on the Coast of Africa an Act of Piracy. Buenos Ayres, November 15, of 1824." HCPP: Class A. Correspondence with the British Commissioners at Sierra Leone, the Havana, Rio de Janeiro, and Surinam, relating to the Slave Trade, 1840–1841, 258; and "Law of the Congress of Chile, Declaring Slave Trade Piracy. Santiago, October 21, 1842," 198. Lewis Herstlet, compiler, A Complete Collection of the Treaties and Conventions and Reciprocal Regulations, at Present Subsisting between Great Britain and Foreign Powers (London: Butterworths, 1856), vol. 9, 198.

10. "Tratado Celebrado entre a Rainha a Senhora Dona Maria II e Victoria I Rainha da Gran-Bretanha, para a Completa Abolição do Trafico da Escravatura, assignado em Lisboa a 3 de Julho de 1842." Collecção dos Tratados, Convenções, Contratos e Actos Publicos Celebrados entre a Corôa de Portugal e as mais Potencias desde1640 até ao Presente. (Lisbon: Imprensa Nacional, 1856–1858). vol. 6, 374–397; and "Decreto, 25 July 1842." Supplemento á Collecção dos Tratados, 28, 630.

11. For an extensive study of this law and its impact on the Brazilian involvement in the slave trade, see Leslie Bethell, The Abolition of the Brazilian Slave Trade (Cambridge: Cambridge University Press, 1970), 343–349.

12. The most comprehensive study of this law and its immediate consequences for the slave trade to Brazil to date is Beatriz G. Mamigonian, Abolição do tráfico de escravos:170 anos da Lei Eusébio de Queirós (São Paulo: Companhia das Letras, 2020). See also Bethell, Abolition of the Brazilian Slave Trade; and Jaime Rodrigues, O infame comércio (Campinas: Editora Unicamp, 2000).

13. "General Treaty with the Arab Tribes of the Persian Gulf. 1820." BL: IOR/H/641.

14. "General Treaty with the Arab Tribes of the Persian Gulf. 1820." BL: IOR/H/641.

15. Thomson, Mercenaries, Pirates, and Sovereigns, especially introduction and chapter 1.

16. Articles 9 and 10 in particular referred to these issues. For a study of the role of slavery and the slave trade in the Webster-Ashburton Treaty, see Wilbur Devereux Jones, "The Influence of Slavery on the Webster-Ashburton Negotiations." Journal of Southern History 22, no. 1 (1956): 48–58.

17. "Convention between Her Majesty and the King of the French, for the Suppression of the Traffic in Slaves." British and Foreign Anti-Slavery Reporter (Wednesday, June 25, 1845), esp. article 8.

18. "The French Treaty with the Imaum of Muscat," British and Foreign Anti-Slavery Reporter (Wednesday, July 23, 1845). For an analysis of the agreement between Great Britain and Muscat for the termination of the export of slaves, signed at Zanzibar on October 2, 1845, see Yusuf A. Al Ghailani, "British Early Intervention in the Slave Trade with Oman, 1822–1873," History Research 5, no. 4 (2015): 225–238.

19. David Murray, Odious Commerce: Britain, Spain, and the Abolition of the Cuban Slave Trade (Cambridge: Cambridge University Press, 1980), 331–4.

20. Jesús Sanjurjo, In the Blood of Our Brothers: Abolitionism and the End of the Slave Trade in Spain’s Atlantic Empire,1800–1870 (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2021), 117–118.

21. Thomas Fowell Buxton, The African Slave Trade and Its Remedy (London: John Murray, 1840), 218–219.

22. Kent, Commentaries on American Law, vol. 1, 180. For an extensive examination of Kent’s input into discussions around the likening of piracy and slave trade in this period, see Jenny Martinez, The Slave Trade and the Origins of International Human Rights Law (Oxford: Oxford University Press, 2012), 65.

23. Kent, Commentaries on American Law, vol. 1, 219.

24. Henry James Matson, Remarks on the Slave Trade and African Squadron (London: James Ridgway, 1848), 51.

25. Matson, Remarks on the Slave Trade and African Squadron.

26. Matson, Remarks on the Slave Trade and African Squadron, 65–66.

27. W. M. Gore Ouseley, Notes on the Slave-Trade with Remarks on the Measures Adopted for Its Suppression (London: John Rodwell, 1850), 62.

28. Gore Ouseley, Notes on the Slave-Trade.

29. These effects have been studied in-depth by Harris, The Last Slave Ships: New York and the End of the Middle Passage (New Haven: Yale University Press, 2020); and Mamigonian, Abolição do tráfico de escravos.

30. "An Act to Protect the Commerce of the United States and Punish the Crime of Piracy." March 3, 1819, specifically the amendments made in 1820.

31. Sparks, "Blind Justice," 53–79; and Harris, Last Slave Ships, esp. 183–234.

32. Manuel Barcia and Effie Kesidou, "Innovation and Entrepreneurship as Strategies for Success among Cuban-Based Firms in the Late Years of the Transatlantic Slave Trade," Business History 60, no. 4 (2018): 542–561.

33. For a full examination of Gordon’s trial and execution, see "The United States vs. Nathaniel Gordon, October 25, 1860." NARA: Criminal Cases, 1790–1912. RG 21: Records of District Courts of the United States, 1685–2009.

34. Barcia, "Cause and Consequence."

35. Dying Declaration of Nicholas Fernandez, Who with Nine Others Were Executed in Front of Cadiz Harbour, December 29, 1829. For Piracy and Murder on the High Seas (New York: [George Lambert], 1836), 11. See also "Testament of Saint Cyr Barbazán, Natural of Pondesac (France)." Cádiz, January 10, 1830. Archivo Histórico Provincial de Cádiz, Cádiz: Protocolo Notarial de Cádiz (before Juan Manuel Martínez), ff. 22–23.

36. "Prosecutor’s Conclusion of the Process Followed against the Crew of the Brazilian Brigantine, Defensor de Pedro, Accused of Piracy and Other Crimes," by Jorge Lasso de la Vega. San Fernando, November 18, 1829. Archivo Histórico General de Marina, Viso del Marqués (hereafter AGMAB): Legajos Ferrol, no. 10924/4.

37. Tomás de Ayalde to the Secretary of State and Marine. San Fernando, May 30, 1828. AGMAB: Legajos Ferrol, no. 10924/4.

38. Lt. Colonel D. Falla to [S. R.] Chapman. Gibraltar, January 18, 1829. Gibraltar National Archives, Gibraltar (hereafter GNA): Despatches from Gibraltar, 1829.

39. Francisco de Quevedo y Bueno to the Secretary of State and Marine. Madrid, February 28, 1830. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656/1.

40. Manuel González Salmón to the Secretary of Marine. Palace [Madrid], February 2, 1830. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656/1.

41. González Salmón to the Secretary of Marine. Palace [Madrid], February 2, 1830. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656/1. See also George Don to George Murray. Gibraltar, January 28, 1830. GNA: General’s Don Despatches, 1827–1832.

42. See, for example, the recent books by Michael E. A. Ford, Hunting the Last Great Pirate: Benito de Soto and the Rape of the Morning Star (Barnsley: Pen & Sword, 2020); and Sarah Craze, Atlantic Piracy in the Early Nineteenth Century: The Shocking Story of the Pirates and the Survivors of the Morning Star (Woodbridge: Boydell Press, 2022).

43. Sidney Henry Ussher to Commodore William Jones. Her Majesty’s Sloop Wasp, off Lagos. March 5, 1845; Stupart to Ussher. Her Majesty’s Sloop Wasp, at sea, March 5, 1845; and Ussher to Jones. HM Sloop Wasp, at Ascension. April 24, 1845. TNA: Treasury Solicitor, 45/28.

44. [?] to H.J.D. Corry. Lancaster Place, July 30, 1845. TNA: Treasury Solicitor, 45/28. See also "Regina v. Serva and Nine Others. July 24, 25, & 26." Reports of Cases Argued and Determined in the English Courts of Common Law with Tables of the Cases and Principal Matters (Philadelphia: T. & J. W. Johnson, 1869), vol. 61, 53–100.

45. "Regina v. Serva and Nine Others. July 24, 25, & 26," vol. 61, 98.

46. "Regina v. Serva and Nine Others. July 24, 25, & 26," vol. 61, 98–99. The conviction was also publicly challenged by others. See, for example, W. B. Hewson, The Case of the Queen against Serva and Others, Inclusive of the Trial and the Argument before the Judges (London: William Benning, 1846).

47. Juan José Zangroniz to [?]. Santander, July 23, 1816. AHN: Estado, 8028/1.

48. Deposition of Francisco de Garriaga. Archivo Nacional de Cuba, Havana (hereafter ANC): Real Consulado y Junta de Fomento, 86/3497.

49. Ramón de Bustillo and Mariano de Mendive acknowledging the damages suffered by the insurance company of which they are directors, as a result of the capture of vessels they had insured. ANC: Tribunal de Comercio, 32/10.

50. On the Mixed Commission courts, see Leslie Bethell, "The Mixed Commission for the Suppression of the Transatlantic Slave Trade in the Nineteenth Century," Journal of African History 7, no. 1 (1966): 79–93; Luis Martínez-Fernández, "The Havana Anglo-Spanish Mixed Commission for the Suppression of the Slave Trade and Cuba’s Emancipados," Slavery & Abolition 16, no. 2 (1995): 205–25; Farida Shaikh, "Judicial Diplomacy: British Officials and the Mixed Commission Courts," in Keith Hamilton and Patrick Salmon, eds., Slavery, Diplomacy, and Empire: Britain and the Suppression of the Slave Trade,1807–1975 (Brighton: Sussex Academic Press, 2009), 42–64; and Jennifer L. Nelson, "Liberated Africans in the Atlantic World: The Courts of Mixed Commission in Havana and Rio de Janeiro, 1819–1871" (PhD diss., University of Leeds, 2015).

51. "Extrato da ‘parte semanal’ da escuna portuguesa Relâmpago, de 26 de abril a 2 de maio de 1846, relativo ao cruzeiro entre o Ambriz e o Ambrizete." Arquivo Histórico Ultramarino, Lisbon (hereafter AHU): Angola, Maço 874. Embarcações Apresadas nas Águas Territoriais, 1841–1848.

52. G. M. Hawe to Charles Henry Pennell. St. Helena, April 20, 1846; and Lt. S. Elliot to R. C. Pennell. St. Helena, May 2, 1846. St. Helena Government Archives, Jamestown (hereafter SHGA): Colonial Secretary’s Letter Book, 24/1 (1846).

53. John N. Firmin to Pennell. St. Helena, June 4, 1846. SHGA: Colonial Secretary’s Letter Book, 24/1 (1846).

54. Firmin to Pennell. St. Helena, September 1, 1845. SHGA: Colonial Secretary’s Letter Book, 24/2 (1846–1847).

55. Diogo Ignacio Tavares to the Governor of St. Helena. On board the corvette Bertioga, anchored in St. Helena Roads, June 29, 1846. SHGA: Colonial Secretary’s Letter Book, 24/1 (1846).

56. John Dodson to Lord Palmerston. Doctors Commons, September 26, 1846. TNA: Colonial Office, 247/53.

57. Dodson to Palmerston. Doctors Commons, September 26, 1846. TNA: Colonial Office, 247/53.

58. Daniel Hamilton to George Canning. Sierra Leone, 20 September 1826. TNA: Foreign Office, 84/48.

59. "Report of the Case of the Spanish Brig ‘Formidable,’ Manuel Mateu, Master." Sierra Leone, February 10, 1835. HCPP: Class A. Correspondence with British Commissioners at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro and Surinam on Slave Trade: 1835, 49.

60. N. W. Macdonald to Logan Hook. Secretary’s Office. January 31, 1835. Sierra Leone Public Archives, Freetown (hereafter SLPA): Colonial Secretary’s Letter Book, January 22, 1835–December 3, 1836.

61. For the case of the Midas, see William Macleay to Lord Aberdeen. Havana, July 17, 1829. TNA: Foreign Office, 84/92. For the Patacho Veiga, see "Patacho Veiga, January 22, 1850, Resisted Apprehension from the English on the Littoral of Luanda. 623 slaves." AHU: Angola, Correspondencia dos Governadores, 17A. January 7, 1851; and Arquivo Histórico Nacional de Angola, Luanda: Códice C-13–1 (1851).

62. For a study of this case, see Manuel Barcia, "White Cannibalism in the Illegal Slave Trade: The Peculiar Case of the Portuguese Schooner Arrogante in 1837," Nieuwe West-Indische Gids/New West Indian Guide 96, nos. 1–2 (2022): 1–28.

63. Milne to the Governor of the Fort of Xagua. HMS Snake, off Xagua, November 28, 1837. Alexander Milne Private Letter Book, HMS Snake. National Maritime Museum, Greenwich (hereafter NMM): MLN/101/12.

64. "Instructions for Mr. de Trobriand." Saubot, Foubert & Co. [St. Thomas], May 26, 1825. TNA: Foreign Office, 315/55.

65. Thomas C. Matthews to William Smith. Brig Z, detained by HMS Maidstone, at Sierra Leone, August 27, 1825. TNA: Foreign Office, 315/55.

66. French Consul in Havana [Marquis de Vins de Peysac] to Le Ministre de la Marine et des Colonies. Havana, April 10, 1829. ANOM: Généralités, 166/1342.

67. Magnan to Vins de Peysac. Matanzas, March 14, 1829. Centre des Archives Diplomatiques, La Corneuve, Paris (hereafter CAD): La Havane. Vol. 8. 1829–1831.

68. Vins de Peysac to the Count of La Ferronays (Foreign Minister). Havana, April 30, 1829. CAD: La Havane. Vol. 8. 1829–1831.

69. Dénis de Trobriand, Une aventure de Négrier (Le Havre: Chez J. Morlent, 1836).

70. "Capture of a Slave Ship," Morning Post, December 29, 1830.

71. Alexander Findlay and W. M. Smith to Aberdeen. Sierra Leone, October 18, 1830. HCPP: Class A & B. Correspondence with British Coms. at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro, and Surinam, and with Foreign Powers on Slave Trade, 1830.

72. H[enry] Richton to Lt. Montgomery. Secretary’s Office [Freetown], December 6, 1830. SLPA: Colonial Secretary’s Letter Book, February 12 1830–May 12, 1832.

73. Charles Jones to G. Elliot. Lancaster Place, [London], February 4, 1831. HCPP: Class A. Correspondence with the British Commissioners, at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro, and Surinam, relating to the Slave Trade, 1831.

74. William Macleay and Charles Mackenzie to Palmerston. Havana, March 17, 1832. HCPP: Class A & B. Correspondence with British Commissioners at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro, and Surinam, and with Foreign Powers on Slave Trade, 1832; and Macleay and Schenley to Palmerston. Havana, March 31, 1836. TNA: Foreign Office, 84/196.

75. José Antonio Falp, manual de 1828, September 25, 1828. Arxiu Històric de Protocols de Barcelona, Barcelona: Escribanía de Marina, 289v–290. In this document it was clarified that the vessel was armed for predatory and defensive action. Captain and crew also committed to defend themselves should anyone try to board them.

76. Don to Murray. Gibraltar, April 8, 1829. GNA: Despatches from Gibraltar, 1829.

77. Antonio Constantí to José Martorell y Cía. Gallinas, October 25, 1828. TNA, Foreign Office, 315/75. Multiple letters written by Constantí soon after arriving at Whydah can also be found in the same document. See also, Martin Rodrigo, "El pirata Antonio Constantí y su falucho Despejado," unpublished.

78. For the disappearance of the vessel, see Rodrigo, "El pirata Antonio Constantí."

79. Constantí to Arribas. [Whydah] [1830]; and Francisco Félix de Souza to Arribas. [Whydah], April 24, 1830. Arquivo Nacional do Rio de Janeiro, Rio de Janeiro: Coleções Especiais — III; 33–Comissões Mistas Brasil Grã-Bretanha (tráfico de negros). Lata 10, Maço 2, Embarcação Destemida, 1830–1831.

80. "Atrocious Piracy and Murder," The Standard (June 16, 1830); and "Piracy: Sierra Leone, May 14." Leicester Chronicle (August 21, 1830).

81. Ana Flavia Cicchelli Pires, "A abolição do Comércio Atlãntico de Escravos e os Africanos Livres no Brasil," in Los estudios afroamericanos y africanos en América Latina: herencia, presencia y visiones del otro (Córdoba and Buenos Aires: CLACSO, 2008), 98.

82. "List of Arrivals of Slave Vessels in the Havana from the Coast of Africa, during the Year 1832." HCPP: Class A. Correspondence with British Commissioners at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro, and Surinam on Slave Trade, 1833.

83. Macleay and Mackenzie to Palmerston. Havana, February 20, 1834. HCPP: Class A. Correspondence with British Commissioners at Sierra Leone, Havana, Rio de Janeiro, and Surinam on Slave Trade, 1834.

84. "List of Vessels Which Have Entered Bahia, from the Coast of Africa, during the Six Months Ending 31st December 1834." HCPP: Class B. Correspondence with Foreign Powers on Slave Trade, 1835.

85. Trist to John Forsyth. U.S. Consulate, Havana, December 27, 1834. SML: Macrofilms Collection. US Consular Records. Havana, 1834–35.

86. [Trist to Forsyth], [Havana], January 5, 1835. SML: Macrofilms Collection. US Consular Records. Havana, 1834–35.

87. Macleay to John Backhouse. Havana, October 4, 1831. TNA: Foreign Office, 84/119.

88. Trist to Forsyth. Consulate of the United States, Havana, April 15, 1835. NARA: Records Regarding Privateering and Piracy, 1813–1835. RG 59, box 1, folder 3, part 2. For an in-depth discussion of the Zangroniz clan and their involvement in various sorts of human trafficking businesses at the time, see Manuel Barcia, " ‘Fully Capable of Any Iniquity’: The Atlantic Human Trafficking Network of the Zangroniz Family," The Americas 73, no. 3 (2016): 303–324.

89. Joaquín José Duarte Silva to Blanco & Carvallo. Havana, November 26, 1838. For the most recent study on the activities of Pedro Blanco and his partner Lino Carvallo, see María del Carmen Barcia, Pedro Blanco el negrero. Mito, realidad y espacios (Havana: Ediciones Boloña, 2020).

90. Schenley to Palmerston. Havana, July 30, 1836. TNA: Foreign Office, 84/197.

91. Schenley to Byng. Havana, July 28, 1836. 11 o’clock p.m. TNA: Foreign Office, 84/197.

92. George Jackson to Palmerston. Rio de Janeiro, January 18, 1840. TNA: Foreign Office, 84/313.

93. Beatriz Mamigonian, Africanos livres: A Abolição do Tráfico de Escravos para o Brasil (São Paulo: Companhia das Letras, 2017), 182; and Nelson, "Liberated Africans," 133–134.

94. D’Aguilar to Porter. Salvador, April 30, 1848. TNA: Foreign Office, 84/725.

95. Dale Graden and Paulo Cesar Oliveira de Jesus, "The Bella Miquelina Affair: The Transatlantic Slave Trade, British Suppression and One African’s Quest for Liberty in the Bay of All Saints, Brazil in 1848," Atlantic Studies 14, no. 2 (2017): 201.

96. Paulino de Souza to James Hudson. Rio de Janeiro, June 26, 1850. TNA: Foreign Office, 84/804.

97. Herbert Schomberg to Rear Admiral Barrington Reynolds. HMS Cormorant, at sea, July 5, 1850. TNA: Foreign Office, 84/804.

98. Robert Smith, The Lagos Consulate,1851–1861 (Berkeley: University of California Press, 1979): 26–31.

99. The Destruction of Lagos (London: James Ridgway, 1852), 21.

100. For British imperial endeavors in Nigeria after 1861, see Piers M. Wood, A Microcosm of Imperialism: Lagos,1861 to 1865 (Madison: University of Wisconsin Press, 1972); and Derek R. Peterson, ed., Abolitionism and Imperialism in Britain, Africa, and the Atlantic (Athens: Ohio University Press, 2010).

101. See Roger S. Clark, "British Anti-Slave-Trade Treaties with African and Arab Leaders as Precursors of Modern Suppression Conventions," in Neil Boister, Sabine Gless, and Florian Jessberger, eds., Histories of Transnational Criminal Law (Oxford: Oxford University Press, 2021), 128–137.

102. "Attack on Medina, Sierra Leone River," Illustrated London News, May 14, 1853, 368.

103. Alfred Burdon Ellis, A History of the Gold Coast of West Africa (London: Chapman and Hall, 1893), 160–161.

104. Ibrahim K. Sundiata, From Slaving to Neoslavery: The Bight of Biafra and Fernando Po in the Era of Abolition,1827–1930 (Madison: University of Wisconsin Press, 1996).

105. Monleón to the Baron de Mackau. Brig La Zebre, Sierra Leone, February 19, 1845. ANOM: Généralités, 166/1341.

106. Rapport sur l’état actuel de la traite des noirs. Gorée, April 3, 1845. ANOM: Généralités, 166/1341.

107. Baudin to the Minister of Marine and Colonies. Gorée docks, November 12, 1844. ANOM: Généralités, 166/1341.

108. Africanus, "Proposed Settlement off the African Coast." Morning Chronicle (Liverpool), October 5, 1825, 3; and Edmund Ruffin, "The Colonization Society and Liberia." De Bow’s Review 27 (1859): 60–62.

109. George Jackson and Edmund Gabriel to Palmerston. Luanda, February 18, 1847. HCPP: Correspondence with British Coms. at Sierra Leone, Havana, Cape of Good Hope, Jamaica, Loanda, and Cape Verde Islands; Reports from British Vice-Admiralty Courts and Naval Officers on Slave Trade: 1847–March 1848 (Class A), 154; and Her Majesty’s Commissioners to Palmerston. Luanda, February 5, 1850. HCPP: Correspondence with British Coms. at Sierra Leone, Havana, Cape of Good Hope, Jamaica, Loanda, and Cape Verde Islands; Reports from British Vice-Admiralty Courts and Naval Officers on Slave Trade, 1850–51 (Class A), 59. See also Mariana Candido, An African Slaving Port and the Atlantic World: Benguela and Its Hinterland (Cambridge: Cambridge University Press, 2013), 151–152, 160–170.

110. For the Siamese case, which is further discussed in chapter 4 of this book, see "Continuation of Captain H. Burney’s Journal of His Mission to the Court of Siam," in Burney Papers, vol. 1, 123, 176. For a discussion of the tolerance and even encouragement of the slave trade in Singapore, see "Slave Trade in the Indian Archipelago," Singapore Free Press and Mercantile Advertiser, November 8, 1845, 2.

111. In February 1826, Burney managed to obtain the release of 547 enslaved Burmese men, women, and children. See "Continuation of Captain H. Burney’s Journal." In Burney Papers, vol. 1, 123.

112. Burney Papers, vol. 1, 176.

113. Burney Papers, vol. 1.

114. Memorial from Captain H. Burney, Envoy to the Court of Siam to the Ministers of the King of Siam. Bangkok, May 9, 1826. Burney Papers, vol. 2, 295.

115. John Crawfurd, Journal of an Embassy from the Governor-General of India to the Courts of Siam and Cochin China; Exhibiting a View of the Actual State of Those Kingdoms (London: Henry Colburn, 1828), 59.

116. Crawfurd, Journal of an Embassy.

117. Maung Htin Aung, A History of Burma (New York: Cambridge University Press, 1967), 210–4.

118. Burney often questioned the instructions he received. Multiple examples can be found his Burney Papers, vols. 1 and 2.

119. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 179.

120. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 179–180.

121. Shawna Herzog, "Domesticating Labor: An Illicit Slave Trade to The British Straits Settlements, 1811–1845." Journal of World History 28, nos. 3 & 4 (2017): 348.

122. Herzog, "Domesticating Labor," 369.

123. Butterworth to the Resident Councilor in Singapore. Singapore, December 27, 1843. NAS: Z. 15. Singapore: Letters from Governor. October 1842–February 1844.

124. Testimonies of William Wilson Brereton, Tuanko Serib Hussein, Kossim, and Joseph Middleton. HCPP: Piracy (Borneo). Return to an Address of the Honourable the House of Commons, dated February 5, 1850; for "Copies of Extracts of any Despatches relating to the Suppression of Piracy off the Coast of Borneo."

125. "Extract from the Summary of the Relation between the State of Muscat and the British Government." [1826]. BL: IOR/R/15/1/37.

126. Al Ghailani, "British Early Intervention," 225–238.

127. See, for example, Murray, Odious Commerce.

128. Urbiztondo to Jan Jacob Rochussen. Cartier Général de Zamboanga. March 15, 1851. AHN: Ultramar, 5167/13.

129. Urbiztondo to Rochussen. Cartier Général de Zamboanga. March 15, 1851. AHN: Ultramar, 5167/13.

130. Urbiztondo to the Sec. de Estado y del Despacho de Gobernación del Reino. Manila, June 21, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

131. Luis Martínez-Fernández, "Political Change in the Spanish Caribbean during the United States Civil War and Its Aftermath," Caribbean Studies 27, nos. 1 & 2 (1994): 39.

132. Echagüe to the Minister of War and the Colonies. Manila, October 25, 1862. AHN: Ultramar, 5192/18.

133. The files for each of these cases can be found at: NAP: Piratas, Leg. 2.

134. The Sultan de Joló to the Captain General. Joló, September 24, 1849. NAP: Pirates, Leg. 1.

135. Pablo Antonio Sabra to the Captain General. San Pascual, June 20, 1859. NAP: Pirates, Leg. 1.

136. O’Donnell defended the slave trade and slavery multiple times during his time as governor of the island of Cuba (1843–1848). At the beginning of his term as governor, he also unleashed the most severe repression against non-white people ever witnessed on the island to that date, namely, the so-called Conspiracy of La Escalera. Narváez’s support for pro-slavery forces was continuous during the period. As late as in 1866, he ordered the dissolution of the Spanish Abolitionist Society. On O’Donnell and La Escalera, see Robert L. Paquette, Sugar Is Made with Blood: The Conspiracy of La Escalera and the Conflict between Empires Over Slavery in Cuba (Middleton, CT: Wesleyan University Press, 1988). On Narváez and the dissolution of the Spanish Abolitionist Society, see Sanjurjo, In the Blood of Our Brothers, 167, n. 179.

137. Norzagaray to Charles Ferdinand Pahud. Manila, April 28, 1857. AHN: Ultramar, 5172/10.

138. Maarten Kuitenbrouwer, "The Dutch Case of Antislavery: Late and Elitist Abolition," in Gert Oostindie, ed., Fifty Years Later: Antislavery, Capitalism and Modernity in the Dutch Orbit (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1996), 77.

139. Smulders to the Governor General of the Dutch Indies. Ceram (Serang), October 16, 1831. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

140. Warren, Sulu Zone, 252.

141. See, for example, the depositions of thirty-six-year-old Lama, twenty-five-year-old Sattong, and fifty-year-old Lakka. Verbal Process. Arsip Nasional Republik Indonesia, Jakarta (hereafter ANRI): Soerabaya, 1427. Openbare Orde, 1850–1851.

142. Wijndham was lucky enough to have the F. C. Rose, adjunct secretary to the government, in Batavia to agree to reimburse him the 650 Spanish reals he had paid to the pirates. Extract from the Register of the Apostillar Disposition of the Minister of State, Governor General of the Netherlands Indies of May 5, 1847. ANRI: Riouw, 150. Aankomende Brieven. 1847.

143. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies." Batavia, June 4, 1835. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

144. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies."

145. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies."

146. Vogelpoot to Pahud. Batavia, January 9, 1861. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies." Unlike their Spanish counterparts, some of the Dutch East Indies governors of this period, played an important role in the abolition process within their empire. Pahud, for example, before taking over as governor, had been charged with setting up the State Commission for Slave Emancipation in 1853. Jean-Chrétien Baud, another former governor, was named the chairman of the said commission soon after. See P. J. Horsman, Archive of the State Commission for Slave Emancipation in the Netherlands Colonies,1853–1856 (Amsterdam: Moran Micropublications, 2009).

147. Willinck to the Captain-Lieutenant at sea, Station’s Commander in the Celebes waters. On board His Majesty’s screw steamer Reinier Claeszen. Makassar Roads, December 26, 1860. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies."

148. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies."

149. "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies." For an extensive discussion on the operations carried out by Lt. Willinck, see chapters 4 and 5.

150. Three of the governors of Macau during these years had been previously governors of Angola. They were Pedro Alexandrino da Cunha, António Sérgio de Sousa, and José Rodrigues Coelho do Amaral. Another one, Francisco António Gonçalves Cardoso, had been the commander of the Anti-Slave Trade Squadron in West Africa, and Bernardo José de Sousa Soares de Andrea had been governor of São Tomé e Príncipe before being appointed to the governorship of Macau.

151. Draft of a Proclamation (to be) issued in the name of the Governor [1855]. Correspondência Macau, Timor. 1856. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 22.

152. Julião Jozé da Silva Vieira to Manoel Pereira da Costa. Dili, Timor, October 2, 1845. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 15.

153. The British anti-piracy campaign of 1836, led by Chads and George Bonham, is extensively discussed in chapters 3 and 4 of this book.

154. "Notes on the Mozambique, 1847." OWBL, Montagu Burrows. MSS Afr. R. 7.

155. "Notes on the Mozambique, 1847."

156. Barcia, "White Cannibalism," 20.

1. "Prince Adalbert of Prussia’s Expedition to Tres Forcas. August 7, 1856." Geheimen Staatsarchives, Berlin: BPH, Rep. 58 III, No. 82.

2. "Prince Adalbert of Prussia’s Expedition to Tres Forcas. August 7, 1856."

3. "Prince Adalbert of Prussia’s Expedition to Tres Forcas. August 7, 1856."

4. "Prince Adalbert of Prussia’s Expedition to Tres Forcas. August 7, 1856."

5. Hore to Rear Admiral Lord Lyons. HMS Vesuvius, Gibraltar, August 8, 1856. TNA: Foreign Office, 99/81.

6. Hore to Lyons. HMS Vesuvius, Gibraltar, August 8, 1856. TNA: Foreign Office, 99/81.

7. "Notes of the Week," Illustrated London News, August 25, 1856, 189.

8. The year before these events unfolded, the British consul in Tangier, John Drummond Hay, recalled a number of "pirate" attacks that had taken place in these waters since at least 1846. Drummond Hay to the Earl of Clarendon. Tangier, August 29, 1853. TNA: Foreign Office, 99/69.

9. See, for example, the concerns expressed in 1852 by the governor of Gibraltar, Robert Gardiner. Gardiner to Lord Grey. Gibraltar, January 18, 1852. TNA: Foreign Office, 99/69.

10. Chasteau to Guizot. Tangier, November 7, 1847; Chasteau to Guizot. Tangier, December 10, 1847; and Lamoricière to the Duke of Oumale. Nemours, November 21, 1847. See also, M. Béchameil to the Minister of the Navy. Orénoque, October 14, 1847. ANOM: Gouvernement Général de l’Algérie. Correspondence Politique Générale. 1E 215. Documents relatifs à Abd el-Kader.

11. See, for example, Jean Jules Henri Mordacq, La guerre au Maroc: Enseignements tactiques des guerres franco-marocaine (1844) et hispano-marocaine (1859–1860) (Paris: Charles-Lavauzelle, 1904); and Jean-Pierre Bois, La campagne de Louis-Philippe au Maroc,1844 (Paris: Economica, 2013).

12. Rafael del Castillo, España y Marruecos: Historia de la Guerra de África, escrita desde el campamento por Don Rafael del Castillo (Madrid: Jesús Gracia, 1859), 42–45.

13. On protection and empire, see Lauren A. Benton, Adam Clulow, and Bain Attwood, eds., Protection and Empire: A Global History (Cambridge: Cambridge University Press, 2017), especially the essays in parts 4 and 5.

14. See, for example: John Vincent Nye, "The Myth of Free-Trade Britain and Fortress France: Tariffs and Trade in the Nineteenth Century," Journal of Economic History 51, no. 1 (1991): 23–46.

15. John Gallagher and Ronald Robinson, "The Imperialism of Free Trade," Economic History Review 6, no. 1 (1953): 1–15.

16. John A. Hobson, Imperialism: A Study (New York: John Potts, 1902); and Vladimir Ilich Lenin, Imperialism, the Highest State of Capitalism (Petrograd: Жизнь и Знание, 1917). For contemporary witnesses and critics see below.

17. Risso, "Cross-Cultural Perceptions," 296.

18. William Huskisson, Free Trade: Speech of the Right. Hon. W. Huskisson in the House of Commons, Thursday 23d of February,1826 (London: J. Hatchard, 1826), 49.

19. Engels, "Preface" to Karl Marx, Free Trade: A Speech Delivered before the Democratic Club, Brussels, Belgium, Jan.9,1848 (Boston: Lee and Shepard, 1888), 10.

20. Nye, "Myth of Free-Trade."

21. Benton, They Called in Peace, 19.

22. Benton, They Called in Peace, 152.

23. L. Allatini, J. Mochano, and S. Allatini to Charles Blunt. Thessaloniki, March 6, 1850. BOA: HR.TO 213/31.

24. Memorial of the undersigned merchants and inhabitants of Singapore to the Right Honorable, the Governor General in Council, [at] Fort William. Singapore, April 24, 1835. BL: IOF/F/4/1724/69433.

25. Memorial of the undersigned merchants and inhabitants of Singapore to the Right Honorable, the Governor General in Council, [at] Fort William. Singapore, April 24, 1835. BL: IOF/F/4/1724/69433.

26. Arrival of Captain Chads in Singapore on board HMS Andromache, Singapore, June 20, 1836. ANM: 2014/0012139.

27. Memorial of the undersigned merchants, traders, and other inhabitants of Singapore to the Governor General of India in Council. Singapore, May 25, 1855. NAS: W. 21. Governor: Miscellaneous Letters In. January 1855–December 1855.

28. Memorial of the undersigned merchants, traders, and other inhabitants of Singapore to the Governor General of India in Council. Singapore, May 25, 1855. NAS: W. 21. Governor: Miscellaneous Letters In. January 1855–December 1855.

29. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, June 10, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

30. Jervois to [Henry Pelham] the Duke of Newcastle. Victoria, Hong Kong, April 18, 1853. TNA: Colonial Office, 129/42.

31. Nolloth to Mercer. HMS Princess Charlotte, Hong Kong, October 27, 1865. TNA: Colonial Office, 129/107.

32. Nolloth to Mercer. HMS Princess Charlotte, Hong Kong, October 27, 1865. TNA: Colonial Office, 129/107.

33. Nolloth to Mercer. HMS Princess Charlotte, Hong Kong, October 27, 1865. TNA: Colonial Office, 129/107.

34. A. J. van Olpen to Cleerens. Manado, March 14, 1846. See also the complaints received by van Olpen from a local Dutch merchant a few months earlier: L. A. Weintre to van Olpen. Amerang, November 28, 1845. ANRI: K. 42. Ambon 1264.

35. Roberts to the Secretary of State. Batavia, March 31, 1848. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Batavia, Java, Netherlands East Indies, 1818–1906. Vol. 2 (July 31–August 26, 1850).

36. Roberts to the Secretary of State. Batavia, March 31, 1848. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Batavia, Java, Netherlands East Indies, 1818–1906. Vol. 2 (July 31–August 26, 1850).

37. Eduardo Carratalá to [the Secretary of Government]. Manila, November 21, 1863. NAP: Piratas, Leg. 2.

38. Carratalá to [the Governor of Mindanao]. Manila, November 25, 1863. NAP: Piratas, Leg. 2.

39. Forth-Rouen to Mavrokordatos. Athens, November 29, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

40. Mavrokordatos to Forth-Rouen. Athens, December 8, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

41. Forth-Rouen to Mavrokordatos. Athens, December 10, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

42. Forth-Rouen to Mavrokordatos. Athens, December 22, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

43. Lloyd to Captain George King (at HMS Leander). HMS Triton, Piraeus, June 29, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

44. Lloyd to King (at HMS Leander). HMS Triton, Piraeus, June 29, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

45. Wise to Mavrokordatos. Athens, August 30, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

46. Wise to Mavrokordatos. Athens, August 30, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

47. Wise to Mavrokordatos. Athens, August 30, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

48. Wise to Mavrokordatos. Athens, August 30, 1854. YE: Central Office, 55/1A (1854–55).

49. Wise to Mavrokordatos. Athens, April 11 and April 21, 1855. YE: Central Office, 55/1 A-B (1854–55).

50. Wise to Mavrokordatos. Athens, April 11, 1855. YE: Central Office, 55/1 A-B (1854–55).

51. Wise to Argyropoulos. Athens, September 22, 1855. YE: Central Office, 55/1 A-B (1854–55).

52. Wise to Argyropoulos. Athens, September 22, 1855. YE: Central Office, 55/1 A-B (1854–55).

53. M. Von Wallenburg to Konstantinos Zographos. Athens, April 20, 1840. YE: Central Office, 55/1 (1840); and Clement Solar de la Marguerite to the Chargé d’Affaires of Sweden in Athens. Turin, October 3, 1842. YE: Central Office, 55/1 (1842).

54. Morris to Ali Pacha. [Constantinople], March 6, 1862. BOA: HR.TO 146/97.

55. Morris to Ali Pacha. Constantinople, July 5, 1862. BOA: HR.TO 146/100.

56. Morris to Ali Pacha. Constantinople, July 5, 1862. BOA: HR.TO 146/100.

57. "Correspondance du Maroc," Revue Orientale et Algérienne (Paris: Gide et. J. Baudry, 1852), vol. 1, 504.

58. Ventosa, Españoles y Marroquíes,816.

59. Charles Napier to Lord Palmerston. Gibraltar, March 15, 1849; and Robert Gardiner to Drummond Hay. Gibraltar, October 21, 1851. TNA: Foreign Office, 174/56.

60. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, September 22, 1856. TNA: Foreign Office, 88/91. See also Drummond Hay to Clarendon. Tangier, May 30, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

61. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, April 21, 1857. TNA: Foreign Office, 88/91.

62. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, April 21, 1857. TNA: Foreign Office, 88/91.

63. Drummond Hay to Seed Mohamed Khateeb. [Tangier], April 18, 1857. TNA: Foreign Office, 88/91.

64. Drummond Hay to Seed Mohamed Khateeb. [Tangier], April 18, 1857. TNA: Foreign Office, 88/91. It is worth noting that just a few months earlier, Drummond Hay and Khateeb had signed a bilateral treaty by which the British had acquired several privileges from the sultan. See "Convention of Commerce and Navigation between Her Majesty and the Sultan of Morocco. Signed, in the English and Arabic languages, at Tangier, December 9, 1856," in Leone Levi, Annals of British Legislation: Being a Classified and Analysed Summary of Public Bills, and of Sessional Papers Generally, of the Houses of Lords and Commons (London: Smith, Elder, 1858), vol. 3, 177–180.

65. The Sultan of Sumenep to van den Bosch. Sumenep, November 1, 1830. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

66. The Sultan of Sumenep to van den Bosch. Sumenep, November 1, 1830. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

67. Cornets de Groot to Goldman. [Batavia], March 16, 1837. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

68. Cornets de Groot to Goldman. [Batavia], March 16, 1837. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

69. The Assistant Resident at Siak to the Resident at Riau (Tobias). Bengkalies, June 6, 1860. ANRI: Riouw 163. Aankomende brieven, 1860.

70. A. Rutering to Tobias. Batavia, February 10, 1860. ANRI: Riouw 163. Aankomende brieven, 1860.

71. "A Reminder of a Previous Notice Dated 13 January 1828." Issued in Batavia, July 17, 1835. ANRI: K. 42. Ambon, 1119. 1835.

72. Eduardo Scarnichia and João da Silva Carvalho to Isidoro Francisco Guimaraes. On board the Amazona, July 25, 1855. Arquivo de Macau, Macau (hereafter AM): MO/AH/SA/01/00089.

73. See, for example, Isidoro Francisco Guimaraes to the Ministro Secretario de Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. Macau, July 19, 1854. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005. Cx. 21. Correspondência Macau, Timor, 1854–1855; and The Council of Government of Macau to the Ministro Secretario de Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. Macau, December 12, 1858. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005. Cx. 24. Correspondência Macau, Timor, 1858.

74. Tavares to the Ministro Secretario de Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. Brig Mondego, at rive de Macau, August 21, 1858. Arquivo Histórico da Marinha, Lisbon: Documentação avulse, Cx. 471 (documentação de 1836–1860); Livro de Registro de Oficios e Ordens para os Brigues Mondego e D. Pedro, de 1845–1859.

75. These measures were eventually reversed after Ferdinand VII was crowned as king, shortly after the defeat of France at the hands of a coalition of European nations. See, for example, Regina Grafe and Maria Alejandra Irigoin, "The Spanish Empire and Its Legacy: Fiscal Re-Distribution and Political Conflict in Colonial and Post-Colonial Spanish America," Working Papers of the Global Economic History Network, no. 23/06 (2006); and Sanjurjo, In the Blood of Our Brothers,58–60.

76. Bocalán to Mohammad Pulalun. Frigate Esperanza, at Joló. April 9, 1845. NAP: Administración Civil. Leg. 1.

77. Bocalán to Mohammad Pulalun. Frigate Esperanza, at Joló. April 9, 1845. NAP: Administración Civil. Leg. 1.

78. Emilio Castelar, D. F. de Paula Canalejas, D. G. Cruzada Villamil, and Miguel Morayta, Crónica de la Guerra de África (Madrid: Imprenta de V. Maytute y B. Compagni, 1859), vol. 1, chapter 1.

79. Thomas Cole to D. Coker. Liberated African Department, Freetown, June 9, 1831. SLPA: Liberated African Department: Letter books, 1831–34.

80. Macdonald to Bocarree Sillee. Secretary’s Office [Freetown], December 31, 1844. SLPA: Colonial Secretary’s Letter Book. November 11, 1844–September 29, 1845.

81. Macdonald to Bocarree Sillee. Secretary’s Office [Freetown], December 31, 1844. SLPA: Colonial Secretary’s Letter Book. November 11, 1844–September 29, 1845.

82. Burney Papers, vol. 1, 166.

83. Draft of a letter to the Siamese Minister, signed by George Swinton [1823]. NAS: L. 20. Bengal: Letters from Raffles, etc. January 1823– August 1823.

84. Burney Papers, vol. 1, 166.

85. David Todd, "John Bowring and the Global Dissemination of Free Trade," Historical Journal 51, no. 3 (2008): 393.

86. B. J. Terwiel, "The Bowring Treaty: Imperialism and the Indigenous Perspective," Journal of the Siam Society 79, no. 2 (1991): 40–47.

87. Blane to John Pepper. Bushire Residency, May 31, 1833. TNA: Admiralty, 127/48.

88. Norris to Blane. Bombay, March 7, 1834. BL: IOR/R/15/1/65.

89. Wilson to J. M. Guy. Bushire, January 5, 1829. TNA: Admiralty, 127/48.

90. Hennell to Brucks. Karrak, February 12, 1841. BL: IOR/R/15/1/92.

91. Porter to Lt. J. S. Draper. HMS Euphrates, off Sharjah, November 9, 1843. TNA: Admiralty, 127/51.

92. Castelar, Canalejas, Cruzada Villamil, and Morayta, Crónica de la Guerra de África, vol. 1, 48. On calls for revenge and violence in Spain against the inhabitants of the Riff, see, among others, Ventosa, Españoles y Marroquíes,881.

93. For a discussion of the role of the Dutch navy in the processes of intimidation and suppression of maritime communities in the East Indies, see van Dissel, "Grensoverschrijdend," 151–169; and, more broadly G. Teitler, A. M. C. van Dissel and J. N. F. M. à Campo, eds., Zeeroof en zeeroofbestrijding in de Indische archipel (19de eeuw). (Amsterdam: Uitgeverij De Bataafsche Leeuw, 2005).

94. Prince to John Anderson. Batavia, November 24, 1827. BL: IOR/F/4/1282. Prince had left from Singapore just a weeks earlier, leaving the assistant resident councilor, Edward Presgrave, in charge of the Residency. NAS: N. 3: Singapore: Resident’s Diary, 251.

95. Prince to John Anderson. Batavia, November 24, 1827. BL: IOR/F/4/1282.

96. Matthew C. Perry, Narrative of the Expedition of an American Squadron to the China Seas and Japan, Performed in the Years 1852,1853, and 1854 (New York: D. Appleton, 1856), 261–77.

97. Treaty of Kanagawa. Signed at Kanagawa, March 31, 1854. NARA: General Records of the United States Government, 1778–2006. RG 11. Series: Perfected Treaties, 1778–1845.

98. On the Treaty of Shimoda, see Hiroshi Kimura, The Kurillian Knot: A History of Japanese-Russian Border Negotiations (Stanford: Stanford University Press, 2008), 21–32.

99. See, for example, Jérôme Félix de Monleón to the Baron de Mackau. Brig La Zèbre, Sierra Leone, February 19, 1845. ANOM: Généralités, 166/1341.

100. Charles Baudin to [?]. Gorée, April 3, 1845. ANOM: Généralités, 166/1341.

101. Charles Mackenzie, Notes on Haiti: Made during a Residence in that Republic (London: H Colburn and R. Bentley, 1830), vol. 2, 87.

102. See, for example, Jean-François Brière, "La France et la reconnaissance de l’indépendance Haïtienne: Le débat sur l’Ordonnance de 1825," French Colonial History 5 (2004): 125–138; and Brière, "L’Emprint de 1825 dans la dette de l’indépendance haitienne envers la France," Journal of Haitian Studies 12, no. 2 (2006): 126–134. For a full reproduction of its text, see "Ordonnance de Charles X," in Thomas Madiou, Historie d’Haïti,1819–1826 (Port-au-Prince: Editions Henri Deschampes, 1826), vol. 6, 448.

103. Mackenzie, Notes on Haiti, vol. 2, 87.

104. Comte de Chabrol to Pierre Roch Jurien de la Gravière (Very secret). Paris, April 17, 1825. In Jean-François Brière, Haïti et la France,1804–1848: Notices Histobrisé (Paris: Karthala, 2008), 328–329.

105. Madiou, Historie d’Haïti:1819–1826, vol. 6, 44.

106. Guive Mirfendereski, A Diplomatic History of the Caspian Sea: Treaties, Diaries, and Other Stories (London: Palgrave, 2001), 31–40; and Edward G. Browne, A Year amongst the Persians: Impressions as to the Life, Character, and Thought of the People of Persia, Received during Twelve Months’ Residence in That Country in the Years 1887–8 (London: Adam and Charles Black, 1893), 568–569.

107. Ram Rahul, Central Asia: An Outline History (New Delhi: Concept Publishing, 1997), 131; and Rudi Matthee, "Facing a Rude and Barbarous Neighbor: Iranian Perceptions of Russia and the Russians from the Safavids to the Qajars," in Abbas Amanat and Farzin Vejdani, eds., Iran Facing Others: Identity Boundaries in a Historical Perspective (London: Palgrave Macmillan, 2012), 112.

108. These gunboats were built by the firm of Rennie expressly for the Russian government. See John Timbs, The Industry, Science, and Art of the Age: or The International Exhibition of 1862 (London: Lockwood, 1863), 129.

109. Harold N. Ingle, Nesselrode and the Russian Rapprochement with Britain,1836–1844 (Berkeley: University of California Press, 1976), 152; and Aleksandr Mikhailovich Prokorov, Great Soviet Encyclopedia (London: Macmillan, 1973), vol. 21, 363.

110. Colburn’s United Service Magazine, and Naval and Military Journal (London: Hurst and Blackett, 1857), part I, 298.

111. José Montero y Vidal, Historia de la piratería malayo-mahometana en Mindanao, Joló y Borneo (Madrid: Imprenta y Fundición de Manuel Tello, 1888), vol. 1, 375.

112. Echagüe to the Minister of War and the Colonies. Manila, October 25, 1862. AHN: Ultramar, 5193/30.

113. Cornets de Groot, Notices Historiques, 42–43. See also "Further Notes on Piracy in the Dutch East Indies." NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

114. Cornets de Groot, Notices Historiques, 58.

115. "The War in Morocco," Illustrated London News, August 24, 1844, 121–122.

116. "Correspondance du Maroc," vol. 1, 501.

117. Expedition du Maroc. Bombardement de Salé et de Rabat. Extrait du Rapport de M le Contre-Amiral Dubordieu, commandant en chef de la division navale expeditionnaire du Maroc (St. Lo: A. Jacqueline, 1851).

118. M. Léon Godard, Description et Histoire du Maroc (Paris: Ch. Tanera, 1860), 622.

119. Godard, Description et Histoire du Maroc, 622–623; Expedition du Maroc,3.

120. John M. Belohlavek, "Andrew Jackson and the Malaysian Pirates: A Question of Diplomacy and Politics," Tennessee Historical Quarterly 36, no. 1 (1977): 19–29.

121. Shubrick to John Downes. US Ship Potomac, off the Town of Quallah-Battoo, February 6, 1832. In Jeremiah N. Reynolds, Voyage of the United States Frigate Potomac. Under the Command of Commodore John Downes, during the Circum-navigation of the Globe, in the Years 1831, 1832, 1833, and 1834 (New York: Harper & Brothers, 1835), vol. 1, 536.

122. A. Van Yseghem to John Revely. Penang, October 12, 1838. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

123. William Meacham Murrell, Cruise of the Frigate Columbia around the World, under the Command of Commodore George C. Read, in 1838, 1839, and 1840 (Boston: Benjamin B. Mussey, 1840), 103–116, esp. 111.

124. Joseph Balestier to John Forsyth. United States Consulate, Singapore, June 20, 1839. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833– December 4, 1846).

125. W. W. Shaw to Daniel Webster. Consulate of the United States of America. Singapore, June 15, 1851. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 2 (January 1, 1847–December 20, 1851).

126. Shaw to Webster. Consulate of the United States of America. Singapore, June 15, 1851. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 2 (January 1, 1847–December 20, 1851).

127. Shaw to Webster. Consulate of the United States of America. Singapore, June 15, 1851. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 2 (January 1, 1847–December 20, 1851).

128. John Ross, History of Korea, Ancient and Modern with Description of Manners and Customs, Language and Geography (London: Elliot Stock, 1891), 294.

129. William Elliot Griffis, Corea, the Hermit Nation (New York: Charles Scribner’s Sons, 1882), 391–395.

130. Griffis, Corea, the Hermit Nation, 394.

131. "Corea," Hawaiian Gazette (Honolulu, HI), May 13, 1868.

132. Keppel to William Parker. HMS Dido, Sarawak, May 17, 1843. HCPP: Despatches from Naval Officers on China Station relative to Attacks on Natives of Borneo, 1842–49.

133. Keppel to William Parker. HMS Dido, Sarawak, May 17, 1843. HCPP: Despatches from Naval Officers on China Station relative to Attacks on Natives of Borneo, 1842–49.

134. J. Barrow to [Admiral William] Parker. Admiralty, January 6, 1844. HCPP: Despatches from Naval Officers on China Station relative to Attacks on Natives of Borneo, 1842–49.

135. Parker to the Sec. of the Admiralty. HMS Cornwallis, at Hong Kong, July 13, 1843. HCPP: Despatches from Naval Officers on China Station relative to Attacks on Natives of Borneo, 1842–49.

136. Kemball to Ethersay. Bushire, August 6, 1855; see also Kemball to Ethersay. Bushire, June 29, 1855. TNA: Admiralty, 127/58.

137. Kemball to Ethersay. Bushire, August 6, 1855. TNA: Admiralty, 127/58.

138. Ethersey to Kemball. H. C. Clive, off Ras el Khymah, September 10, 1855. TNA: Admiralty, 127/61.

139. Ethersey to Kemball. H. C. Clive, off Ras el Khymah, September 10, 1855. TNA: Admiralty, 127/61.

140. Ethersey to Kemball. H. C. Clive, off Ras el Khymah, September 10, 1855. TNA: Admiralty, 127/61.

141. Disbrowe to Ethersey. Bushire, September 24, 1855. TNA: Admiralty, 127/58.

142. "The Pirates of the Persian Gulf," Illustrated London News, November 28, 1868, 526.

143. "Pirates of the Persian Gulf."

144. "(1) Disturbances in Persian Gulf. (2) Violation of the Maritime Truce by the Chiefs of Bahrein and Abuthabi. (3) Ali-bin-Khalifa Made Chief of Bahrein, 1867–68," Persian Gulf Gazetteer, part 1, Historical and Political Materials, Précis of Bahrein [Bahrain] Affairs, 1854–1904, 13–19. BL: IOR/R/15/1/722.

145. Levien, ed., Cree Journals, 73.

146. See, in particular, "Ching Kiang Foo: A Chamber of Horrors. July 22, 1842," and "A Street in Ching Kiang Foo. July 23, 1842." Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 6, 1842. NMM: CRJ/6.

147. Ting Man Tsao, "Ho! For China: Piratical Incursions, Free Trade Imperialism and Modern Chinese History, c. 1832–1834," in Grace Moore, ed., Pirates and Mutineers of the Nineteenth Century: Swashbucklers and Swindlers (London: Routledge, 2011), 60.

148. Chappell. "Maritime Raiding," 474.

149. Laai, Part Played by the Pirates, 74–76.

150. John C. Dalrymple-Hay to Admiral Collier. Her Majesty’s Sloop Columbine, Typoung Bay, September 30, 1849. In Beresford, Account of the Destruction, 51.

151. China Mail, October 4, 1849. Beresford, Account of the Destruction,65.

152. Levien, ed., Cree Journals, 202.

153. Levien, ed., Cree Journals.

154. Levien, ed., Cree Journals.

155. Arthur to Captain J[ames] J. McCleverty. HMS Nimrod, Tanne Bay, December 16, 1860. TNA: Colonial Office, 129/78.

156. "Notes by Bonham." Singapore, June 20, 1836. Appendix to the secret proceedings of the Correspondence for the Suppression of Piracy. 1836. ANM: 2014/0012139.

157. "Notes by Bonham." Singapore, June 20, 1836. ANM: 2014/001 2139.

158. "Notes by Bonham." Singapore, June 20, 1836. ANM: 2014/0012139.

159. Colin MacKenzie, Storms and Sunshine of a Soldiers Life (Edinburgh: David Douglas, 1884), vol. 1, 65. For a discussion of other actions undertaken by Chads on the Andromache, see, among others, Carl A. Trocky, Prince of Pirates: The Temenggongs and the Development of Johor and Singapore,1784–1885 (Singapore: NUS Press, 1979), 81; and Richard Gott, Britain’s Empire: Resistance, Repression and Revolt (London: Verso, 2022), 287–288.

160. MacKenzie, Storms and Sunshine of a Soldiers Life.

161. MacKenzie, Storms and Sunshine of a Soldiers Life.

162. Lord Auckland to Dominique Jacques de Eerens. Fort William, September 7, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

163. In fact, in September 1836, HMS Wolf had been tasked with taking three brass guns from Malacca to Singapore, so that new gunboats could be armed. Chads to Samuel Gatling. HMS Andromache, Malacca, September 15, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

164. Stanley to Bonham. Tungannee, May 20, 1838. BL: IOR/F/4/1841/77129.

165. Congalton to J. Church. Singapore, May 25, 1838. BL: IOR/F/4/1841/77129.

166. Antonio de Mora to the Comandante General del Apostadero. Isabela de Basilan, August 19, 1862. NAP: Piratas, Leg. 4.

167. Warren, Sulu Zone, 105.

168. Colebrook to Aberdeen. Nassau, April 23, 1835. TNA: Colonial Office, 23/93.

169. On the Commission of Eastern Enquiry, see Zoë Laidlaw, "Investigating Empire: Humanitarians, Reform and the Commission of Eastern Enquiry," Journal of Imperial and Commonwealth History 40, no. 5 (2012): 749–68.

170. Laidlaw, "Investigating Empire."

171. Benton, They Called It Peace, 152.

172. For the French attack on Kangwha Island, see Daniel C. Kane, "Bellonet and Roze: Overzealous Servants of Empire and the 1866 French Attack on Korea," Korean Studies 23 (1999): 1–23; and Carter J. Eckert, Park Chung Hee and Modern Korea: The Roots of Militarism,1866–1945 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2016), 15, 21–23.

173. Benton, They Called It Peace, 180.

174. Achile Mbembe, Necropolitics (Durham, NC: Duke University Press, 2019), 19.

175. Palmerston to Brooke. Foreign Office, April 23, 1850. HCPP: Correspondence respecting Piracy in E. Archipelago, and Proceedings of Sir J. Brooke 1852.

1. See, for example, Michael Dent Eiland, "Dragon and Elephant: Relations between Viet Nam and Siam, 1742–1847" (PhD diss., George Washington University, 1989), 122–170.

2. Balestier to Forsyth. Consulate of the United States, Singapore, August 3, 1837. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

3. Balestier to Forsyth. Consulate of the United States, Singapore, August 3, 1837. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

4. Before using a large fleet to capture Kedah in 1821, Siam also used forty-two of these ships to blockade of the rebels in Kedah in 1832. "Penang," Asiatic Journal and Monthly Register 8 (May 1832): 26–27. See also [?] to Chao Phraya Yommarat. Bangkok, 1839. National Library of Thailand, Bangkok (hereafter NLT): JS., 1201/1839.

5. "List of Vessels Built in Siam," in Samuel J. Smith, Siam Repository 1, no. 4 (1869): 328. See also Frederick Arthur Neale, Narrative of a Residence in Siam (London: Office of the National Illustrated Library, 1852), 44.

6. Balestier to Forsyth. Consulate of the United States, Singapore, August 3, 1837. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

7. Syril Skinner, trans., and Justin Corfield, ed., Rama III and the Siamese Expedition to Kedah in 1839: The Dispatches of Luang Udosombat (Melbourne: Monash University Centre of Southeast Asian Studies, 1993), 57.

8. Skinner, trans., and Corfield, ed., Rama III and the Siamese Expedition, 236.

9. Skinner, trans., and Corfield, ed., Rama III and the Siamese Expedition, 257.

10. Skinner, trans., and Corfield, ed., Rama III and the Siamese Expedition.

11. Mr. James Richardson Logan’s intervention in Tunku Mohamed Saad trial. "Trial of Tuanku Mahomed Saad and Others for Piracy. Held in the Court of Judicature of Prince of Wales Island, Singapore and Malacca. At Prince of Wales Island. On Monday the 26th and Thursday the 29th October, and Monday the 2nd of November 1840" (Penang: Printed at the Gazette and Chronicle Office, 1840). BL: IOR/F/4/1920.

12. Howard Malcolm, Travels in South-eastern Asia, Embracing Hindustan, Malaya, Siam, and China (Boston: Gould, Kendall, and Lincoln, 1839), vol. 1, 106.

13. Francis R. Bradley, "Siam’s Conquest of Patani and the End of Mandala Relations, 1786–1838," in Patrick Jory, ed., Ghosts of the Past in Southern Thailand: Essays on the History and Historiography of Patani (Singapore: NUS Press, 2013), 159.

14. See, for example, Chao Phraya Akkramaha-senabodi to Chao Phraya Yomraj and Phraya Sipipat. Sunday of the second waning moon of the 2nd month. NLT: J.S., 1201/1839.

15. Barnett, Empire of Humanity,30.

16. Laidlaw, "Investigating Empire"; and Felicity Jenz, Missionaries and Modernity: Education in the British Empire,1830–1910 (Manchester: Manchester University Press, 2022), 82.

17. Pitts, Boundaries of the International, 3.

18. Amirell, Pirates of Empire, 3.

19. Ibbetson to George Swinton. Prince of Wales Island, November 23, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

20. Ibbetson to Swinton. Prince of Wales Island, November 23, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

21. Ibbetson to Swinton. Prince of Wales Island, November 23, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

22. Ibbetson to George Swinton. Prince of Wales Island, November 23, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

23. Hannah Arendt, The Origins of Totalitarianism (San Diego: Harcourt Brace & World, 1967), part 3, 192.

24. Entry for October 4, 1828. NAS: N. 4. Singapore: Resident’s Diary. January 1828–December 1828.

25. See, for example, Emrys Chew, Arming the Periphery; Amirell, Pirates of Empire, 119–120; and Abel, "Asian Seafaring Communities," 39–41.

26. Moges, Recollections of Baron Gros’s Embassy, 79.

27. Moges, Recollections of Baron Gros’s Embassy.

28. Moges, Recollections of Baron Gros’s Embassy, 60.

29. The American were said to have sold over thirty thousand firearms along the Pepper Coast of Sumatra and in Siam during the 1820s. See Crawfurd, Journal of an Embassy, 373.

30. Todd, Velvet Empire, 73.

31. Alan Lester, Kate Boehme, and Peter Mitchell, Ruling the World: Freedom, Civilisation and Liberalism (Cambridge: Cambridge University Press, 2020), 9.

32. Mbembe, Necropolitics, 19.

33. Abenia Taure, Memorias, 16. See also "Le Riff et le Maroc en 1856," L’illustration: journal universel 25 (October 18, 1856): 245; and Ruperto de Aguirre, Espedicion al Riff: Su importancia, necesidad y conveniencia (Madrid: Imprenta de José María Ducazcal, 1858), 5.

34. Abenia Taure, Memorias, 49.

35. For example, a French expedition reportedly attacked the Riff peoples in late 1851 or early 1852, subjecting them to a "vigorous repression." "Faits divers," Le Corsaire (May 21, 1852): 1. See also "Bulletin du jour," La Presse, April 29, 1852, 1.

36. Robert Gardiner to Lord Grey. Gibraltar, January 18, 1852; and Captain H[enry] W. Giffard to the Admiral in the Mediterranean [James Dundas]. HMS Dragon, Gibraltar, January 22, 1852. TNA: Foreign Office, 99/69.

37. Drummond Hay to the Earl of Clarendon. Tangier, August 8, 1854. TNA: Foreign Office, 99/69.

38. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, August 8, 1854. TNA: Foreign Office, 99/69.

39. Henry W. Giffard to the Admiral in the Mediterranean. HMS Dragon, Gibraltar, January 22, 1852. TNA: Foreign Office, 99/69.

40. Giffard to the Admiral in the Mediterranean. HMS Dragon, Gibraltar, January 22, 1852. TNA: Foreign Office, 99/69. In May 1855, Drummond Hay once again proposed an armed expedition against the Riff. Drummond Hay to the Earl of Clarendon. Tangier, May 24, 1855. TNA: Foreign Office, 99/69.

41. Destruction of Lagos, 21.

42. Baudin to the Minister of Marine and Colonies. Gorée docks, November 12, 1844. ANOM: Généralités, 166/1341.

43. For a description of the French forts at Grand Bassam and Assinoé during this period, see: Horatio Bridge, Journal of an African Cruiser. Comprising Sketches of the Canaries, the Cape de Verds, Liberia, Madeira, Sierra Leone, and Other Places of Interest on the West Coast of Africa (London: Wiley and Putnam, 1845), chapter 16.

44. Baudin to the Minister of Marine and Colonies. Gorée docks, November 12, 1844. ANOM: Généralités, 166/1341.

45. Baudin to the Minister of Marine and Colonies. Gorée docks, November 12, 1844. ANOM: Généralités, 166/1341.

46. Baudin to the Minister of Marine and Colonies. Gorée docks, November 12, 1844. ANOM: Généralités, 166/1341.

47. J. de Wal to P. J. B. de Perez. Surabaya, December 12, 1850. ANRI: Soerabaya, 1427. Openbare Orde, 1850–1851.

48. de Wal to de Perez. Surabaya, December 12, 1850. ANRI: Soerabaya, 1427. Openbare Orde, 1850–1851.

49. B. R. Pearn, "Erskine Murray’s Fatal Adventure in Borneo, 1843–44," Indonesia 7 (1969): 20–32; and Graham Saunders, "James Erskine Murray’s Expeditions to Kutei, 1843–1844," Brunei Museum Journal 6 (1986): 91–115. For Dutch claims on this part of eastern Borneo, see Ian Black, "The ‘Lastposten’: Eastern Kalimantan and the Dutch in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries," Journal of South East Asian Studies 16, no. 2 (1985): 281–291.

50. Black, "’Lastposten.’ "

51. "In-Official Part. Batavia, February 18, 1845," Javasche Courant, February 19, 1845, 2.

52. "In-Official Part. Batavia, February 18, 1845."

53. "In-Official Part. Batavia, February 18, 1845."

54. Warren, Sulu Zone; Amirell, Pirates of Empire.

55. A case in question is the treaty signed by the Spanish and the sultan of Joló in April 1851, in the aftermath of the expedition directed against the sultanate earlier in the year. The Spanish and Sulu versions of the treaty differed significantly — the wording in the former suggested that Joló would be "incorporated to the Spanish crown," while the wording in the latter referred to a "union and friendship," between Joló and Spain instead. See Marqués de Olivart, Colección de los tratados, convenios y documentos internacionales, vol. 2, 120; and Najeeb M. Saleeby, The History of Sulu (Manila: Bureau of Public Printing, 1908), 210–214.

56. "Capitulaciones de paz, protección y comercio." Palace of Joló, September 23, 1836. NAP: Administración Civil, Leg. 1.

57. "Capitulaciones de paz, protección y comercio." Palace of Joló, September 23, 1836. NAP: Administración Civil, Leg. 1.

58. "Capitulaciones de paz, protección y comercio." Palace of Joló, September 23, 1836. NAP: Administración Civil, Leg. 1.

59. "Capitulaciones de paz, protección y comercio." Palace of Joló, September 23, 1836. NAP: Administración Civil, Leg. 1.

60. C. F. Goldman to the Governor General of the Dutch East Indies. Lingga, July 3, 1837. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

61. William Barrow to [the Government of India]. Calcutta, April 14, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

62. Murchison to Chads and Bonham. Prince of Wales Island, August 12, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

63. Murchison to Chads and Bonham. Prince of Wales Island, August 12, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

64. Chads to Bladen. HMS Andromache, off Galang, June 29, 1836. BL: IOF/F/4/1724/69433.

65. Davis to Cochrane. Victoria House, Victoria, January 25, 1845. TNA: Admiralty, 125/145.

66. Davis to Cochrane. Victoria House, Victoria, January 25, 1845. TNA: Admiralty, 125/145.

67. Chads to Parker. HMS Cumbrian, July 1, 1843. TNA: Colonial Office, 129/4.

68. Pottinger to Parker. Government House, Victoria, Hong Kong, August 1, 1843. TNA: Colonial Office, 129/4.

69. Parker to Pottinger. Cornwallis at Hong Kong, August 12, 1843. TNA: Colonial Office, 129/4.

70. Alemany to [Clavería]. Manila, December 3, 1849. NAP: Piratas, Leg. 1.

71. Alemany to [Clavería]. Manila, December 3, 1849. NAP: Piratas, Leg. 1.

72. Elphinstone to Rahmah Bin Jabeer. [Bombay], January 16, 1826. BL: IOR/R/15/1/37.

73. Elphinstone to Rahmah Bin Jabeer. [Bombay], January 16, 1826. BL: IOR/R/15/1/37.

74. "Supplementary Treaty between Her Majesty and the Emperor of China." Signed at Hoomun-Chae, October 8, 1843. TNA: Colonial Office, 129/1.

75. Brooke to the Earl of Mamelsbury. United Service Club, November 23, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy in E. Archipelago, and Proceedings of Sir J. Brooke, 1852.

76. Hume to the Earl of Mamelsbury. 6 Bryanstone Square, April 7, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

77. Testimony of Dave. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

78. Testimonies of Kaek and Moses. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

79. Testimony of Henry. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

80. Testimonies of Guthrie and Henry. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

81. Testimony of Crane. HCPP: Borneo: Reports of the Commissioners Appointed to Inquire into Certain Matters connected with the Position of Sir James Brooke. Presented to both Houses of Parliament by Command of Her Majesty, 1855.

82. Saunders, History of Brunei, 75.

83. Graham Irwin, Nineteenth-Century Borneo: A Study in Diplomatic Rivalry (Leiden: Brill, 1955): 120–127.

84. Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 9, 1845. Sunday, August 10, 1845. NMM: CRJ/9.

85. Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 9, 1845. Sunday, August 10, 1845. NMM: CRJ/9.

86. Bianca M. Gerlich, Marudu 1845: The Destruction and Reconstruction of a Coastal State in Borneo (Hamburg: Abera, 2003); and "Thus Has Marudu Ceased to Exist: The Rise and Fall of a North Bornean Kingdom," Sabah Society Journal 29 (2012): 19–55.

87. Drinkwater Bethune, Views in the Eastern Archipelago, Borneo, Sarawak, Labuan, from Drawings Made on the Spot by Capt. Bethune, R.N., Commr. Heath, R.N., and others (London: McLean, 1847), n.p.

88. Bethune, Views in the Eastern Archipelago.

89. Hume to the Earl of Malmesbury. Bryanstone Square, June 7, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852. For a description of this attack, see Cochrane to the Secretary of the Admiralty. Spiteful, off the City of Bruné, Borneo Proper, July 9, 1846. HCPP: Despatches from Sir T. Cochrane to Admiralty, reporting Capture of Brunei; Despatch on Piracy in E. Archipelago, 1852.

90. Charles B. Wells to John M. Clayton, Secretary of State. [Batavia, August, 1850]. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Batavia, Java, Netherlands East Indies, 1818–1906. Volume 2 (July 31, 1836–August 26, 1850).

91. Deborah A. Logan, Harriet Martineau, Victorian Imperialism, and the Civilizing Mission (London: Routledge, 2016), 173–174.

92. W. Travis Hanes III and Frank Sanello, The Opium Wars: The Addiction of One Empire and the Corruption of Another (Naperville, IL: Sourcebooks, 2002), 175–210; and Robert Bickers, The Scramble for China: Foreign Devils in the Qing Empire,1800–1914 (London: Allen Lane, 2011).

93. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

94. Eduardo Scarnichia and João da Silva Carvalho to Isidoro Francisco Guimarães. On board the Amazona, Kowloon Canal, June 18, 1855. AM: MO/AH/AC/SA/01/00089.

95. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

96. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

97. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

98. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

99. "Memorandum on the Kowloong Peninsula Question." TNA: Colonial Office, 129/79.

100. Hope to Robinson. Hong Kong, March 23, 1860. TNA: Colonial Office, 129/77.

101. Robinson to Hope. Government Offices, Victoria, Hong Kong, March 17, 1860. TNA: Colonial Office, 129/77.

102. Robinson to Hope. Government Offices, Victoria, Hong Kong, March 17, 1860. TNA: Colonial Office, 129/77.

103. Robinson to Hope. Government Offices, Victoria, Hong Kong, March 17, 1860. TNA: Colonial Office, 129/77.

104. Drummond Hay to the Earl of Clarendon. Tangier, April 2, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

105. "Copy of Mr. Drummond Hay’s Diary during His Cruize to the Reef Coast on Board H.M.S. Miranda." TNA: Foreign Office, 99/74.

106. "Copy of Mr. Drummond Hay’s Diary during His Cruize to the Reef Coast on Board H.M.S. Miranda." TNA: Foreign Office, 99/74.

107. Drummond Hay to the Earl of Clarendon. Tangier, May 14, 1857. TNA: Foreign Office, 99/81.

108. Diana, Un prisionero en el Riff,115; Serrallonga Urquidi, "La guerra de África," 151.

109. Urbiztondo to the President of the Council of State and Ministers. Manila, June 14, 1852. AHN: Ultramar, 5163/6.

110. Albi de la Cuesta, Moros,412–419.

111. Norzagaray to the Minister of States and Overseas. Manila, May 30, 1857. AHN: Ultramar, 5172/10.

112. Norzagaray to the Minister of States and Overseas. Manila, May 30, 1857. AHN: Ultramar, 5172/10.

113. In this case, the supposed pirates had raided some plantations near the beach, stealing bananas and coconuts. The Spanish response was swift and overwhelming, sending some cañoneras after them and bombing them until nightfall, when they were finally able to escape. [José Velasco] to Marcelino de Oraá. Albay, December 13, 1841. NAP: Erección de Pueblos, 9, Albay (1841–1894).

114. "British and Dutch Expeditions against Pirates, 1859." AHN: Ultramar, 5174/6. See also Sirtjo Koolhof and Roger Tol, "The Delight of the Dutch Compagnie: On the Toloqna Musuq Boné by Daéng ri Aja," Jambatan 11, no. 3 (1993): 99–108.

115. G. Vogelpoot (Commander of the East Indies Maritime Forces and Marine Inspector) to Pahud. Batavia, January 9, 1861. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

116. Extract from the Register of Decrees of the Governor General of the Netherlands Indies. Batavia, March 25, 1861. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

117. Siedenburg to the Governor of the Celebes (Albert Jacques Frederic Jansen). Aboard Steamer Gedeh, Macassar Roads. February 6, 1861; and Willinck to the Commander of the Celebes Station (Siedenburg). On board Steamer Reinier Claeszen. Makassar Roads, December 26, 1860. NNA: Ministerie van Kolonien, 1814–1849. No. 4168.

118. J. A. de Moor, Warmakers in the Archipelago: Dutch Expeditions in Nineteenth Century Indonesia (London: Routledge, 2001), 59.

119. Cornets de Groot to the Resident at Riouw. [Batavia], March 16, 1837. NNA: Ministerie van Kolonien. 1841–1849. No. 4168.

120. Moor, Warmakers, 55.

121. Koolhof and Tol, "Delight of the Dutch Compagnie," 99.

122. M. T. H. Perelaer, De Bonische Expeditiën. Krijgsgebeurtenissen op Celebes in 1859 en 1860 (Leiden: Gualth, Kolff, 1872), 72.

123. Koolhof and Tol, "Delight of the Dutch Compagnie," 102–103.

124. Koolhof and Tol, "Delight of the Dutch Compagnie," 106.

125. Hume to Messrs. Kerr, Fraser, Guthrie, and fifty other Merchants of Singapore. London, February 24, 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

126. Hume to Malmesbury. Bryanstone Square, June 22, 1852. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

127. Miller to Hume. Melbourne, May 31, 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

128. Miller to Hume. Melbourne, May 31, 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

129. Miller to Hume. Melbourne, May 31, 1851. HCPP: Correspondence respecting Piracy on the Coast of Borneo, 1852.

130. V. Urban Vigors, "Sketches from Borneo," Illustrated London News, November 10, 1849, 312–314.

131. Brooke to Palmerston. Labuan, February 2, 1850. HCPP: Piracy (Borneo). Return to an Address of the Honourable the House of Commons, dated February 5, 1850; for "Copies of Extracts of any Despatches relating to the Suppression of Piracy off the Coast of Borneo."

132. Brooke to Palmerston. Labuan, February 2, 1850. HCPP: Piracy (Borneo). Return to an Address of the Honourable the House of Commons, dated February 5, 1850.

133. Palmerston to Brooke. Foreign Office, April 23, 1850. HCPP: Correspondence respecting Piracy in E. Archipelago, and Proceedings of Sir J. Brooke 1852.

134. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 21, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

135. Antonio Giménez to Urbiztondo. Culion, May 19, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

136. Giménez to Urbiztondo. Culion, May 19, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

137. Giménez to Urbiztondo. Culion, May 19, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

138. Giménez to Urbiztondo. Culion, May 19, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

139. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 8, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

140. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 8, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

141. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 8, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

142. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 21, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

143. Urbiztondo to the Secretary of State and Government. Manila, June 21, 1851. AHN: Ultramar, 5162/68.

144. Lemery to the Secretary of States and the Colonies. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

145. Years later, in 1876, Malcampo was one of the main protagonists of a new attack again Joló, which also resulted in a bloodshed.

146. Salcedo to Lemery. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

147. Salcedo to Lemery. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

148. Salcedo to Lemery. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

149. Salcedo to Lemery. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

150. Salcedo to Lemery. Manila, June 19, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3. See also a report of this event published in El Panorama Universal. El Mundo Militar, September 15, 1861, 294. For an engraving depicting the action see page 289.

151. Salcedo to Lemery. Manila, July 2, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

152. Salcedo to Lemery. Manila, July 2, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

153. Salcedo to Lemery. Manila, July 2, 1861. AHN: Ultramar, 5182/3.

154. Eusebio Lestrada to the Governor of the Philippines. Manila, August 24, 1861. NAP: Piratas, Leg. 4.

155. Lemery to the Governor of the Visayas. Manila, July 19, 1861. NAP: Piratas, Leg. 4.

156. Beresford, Account of the Destruction,9.

157. "Chui-A-Poo, the Chinese Pirate," Illustrated London News, June 14, 1851, 548.

158. Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 12, 1849. October 1, 1849. NMM: CRJ/12.

159. "Chui-A-Poo, the Chinese Pirate."

160. "Chui-A-Poo, the Chinese Pirate."

161. Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 12, 1849. October 13, 1849. NMM: CRJ/12.

162. Dalrymple-Hay to Collier. HMS Columbine, Cochin China, October 23, 1849. TNA: Admiralty, 125/145.

163. Dalrymple-Hay to The Illustrious Ho, Governor General of Hainan and Eleven Provinces. HMS Columbine, off Hoi-How, October 25, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

164. Dalrymple-Hay to Ho. HMS Columbine, off Hoi-How, October 25, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

165. Cree also agreed with Dalrymple-Hay’s calculation about the number of Chinese killed, which, in his opinion, amounted to 1,700. Private Illustrated Journal of Dr. E. H. Cree, vol. 12, 1849. October 21–23, 1849. NMM: CRJ/12.

166. William Mould to Edward Troubridge. HMS Amazon, Hong Kong. September 16, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

167. James W. Morgan to William N. L. Lockyer. HMS Hastings, at Hong Kong, March 4, 1850. TNA: Admiralty, 125/145.

168. Lockyer to Morgan. HMS Medea, Mirs Bay, March 5, 1850. TNA: Admiralty, 125/145.

169. Lockyer to Morgan. HMS Medea, Mirs Bay, March 5, 1850. TNA: Admiralty, 125/145.

170. Arthur to Captain J. J. Cleverly. HMS Nimrod, Tanne Bay, December 16, 1860. TNA: Colonial Office, 129/78.

171. Arthur to Captain J. J. Cleverly. HMS Nimrod, Tanne Bay, December 16, 1860. TNA: Colonial Office, 129/78.

172. See, for example, the joint Franco-British expedition against a group of slave traders and pirates who had seized the British merchant ship Grant near the Balanta Coast in today’s Guinea Bissau. C[laude] H. M. Buckle to Commodore A[rthur] Fanshawe. H.M. Steam Ship Centaur, 6 miles north of Kellets Island, Balantes Bay, December 13, 1849. West Sussex Record Office, Chichester (hereafter WSRO): Buckle Papers, MSS 2558.

173. Amy Van Natter, "The Mary Carver Affair: United States Foreign Policy and the Africa Squadron, 1841–1845" (PhD diss., City University of New York, 2010), 268–270.

174. Van Natter, "Mary Carver Affair," 216.

175. Van Natter, "Mary Carver Affair," 216.

176. Perry to Upshur. USS Saratoga, Porto Grande, Island of St. Vincent, September 23, 1843. Yale University, Beinecke Library Special Collections, New Haven (hereafter YUBL): African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

177. Perry to Upshur. USS Saratoga, Porto Grande, Island of St. Vincent, September 23, 1843. YUBL: African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

178. Van Natter, "Mary Carver Affair," 258.

179. Van Natter, "Mary Carver Affair," 258.

180. Eugene S. van Sickle, "Reluctant Imperialists: The U.S. Navy and Liberia, 1819–1845," Journal of the Early Republic 31, no. 1 (2011): 122.

181. Van Natter, "Mary Carver Affair," 303.

182. Van Natter, "Mary Carver Affair," 303.

183. Van Natter, "Mary Carver Affair," 306.

184. Van Natter, "Mary Carver Affair," 306.

185. Van Natter, "Mary Carver Affair," 306.

186. Jabez C. Rich "Commodore Perry’s Expedition to the Coast of Africa," Spirit of the Times, June 21, 1845, 195–196.

187. Bridge, Journal of an African Cruiser,83.

188. Perry to Upshur. USS Saratoga, Mesurado Roads, Monrovia, August 3, 1843. YUBL: African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

189. Perry to Henshaw. US Frigate Macedonian, at sea off the West Coast of Africa, January 29, 1844. YUBL: African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

190. Perry to Upshur. USS Saratoga, Porto Grande, Island of St. Vincent, September 5, 1843. YUBL: African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

191. Perry to Upshur. USS Saratoga, Porto Grande, Island of St. Vincent, September 5, 1843. YUBL: African Squadron Letters. Vol. 5. 1843–1845.

192. The Times, December 22, 1849, 4.

193. Anita van Dissel, "Pioneering in Southeast Asia in the First Half of the Nineteenth Century," in Catia Antunes and Jos Gommans, eds., Exploring the Dutch Empire: Agents, Networks and Institutions,1600–2000 (London: Bloomsbury, 2015), 49.

194. Van Dissel, "Pioneering in Southeast Asia," 48–49.

195. Labouchère, Brown Man’s Burden.

1. The Council of Government of the Province of Macau, Timor, and Solor to the Minister of State for the Navy and Overseas. Macau, August 27, 1849. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 17.

2. Austin Coates, A Macau Narrative (Hong Kong: Hong Kong University Press, 2009), 122–125.

3. Xu to Bonham. [Canton], August 29, 1849. TNA: Foreign Office, 682/1982/37.

4. Xu to Bonham. [Canton], August 29, 1849. TNA: Foreign Office, 682/1982/37.

5. Jose Bernardo Goularte e Pereira, Joze Francisco de Oliveira, Thomas Jose de Freitas, and Manoel Pereira to the Ministro Secretario de Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. Macau, [Senate] Session of June 18, 1849. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 17.

6. Amaral to the Secretario d’Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. Macau, February 27, 1847; and Amaral to the Ministro Secretario d’Estado dos Negocios da Marinha e Ultramar. April 21, 1847. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 15.

7. See, for example Xu to Bonham. [Canton], August 12, 1849, describing such tripartite hydrarchic collaboration among the Chinese, the Portuguese, and the British. TNA: Foreign Office, 682/1982/31.

8. Carlos Augusto Montalto de Jesus, Historic Macao (Oxford: Oxford University Press, 1984), 347–348. For a report of the news in the French press, including the role of Forth-Rouen and the men of La Bayonnaise, see "Chine," La Presse, December 2, 1849, 2.

9. O Patriota, February 1, 1850, 1. There seems to be some semblance of truth in this fear. The Spanish certainly were interested and had internal discussions on the topic in late 1849 and early 1850. See Possible cesión portuguesa de Macao a España. AHN: Ultramar, 5166/34.

10. Silver to Clayton. Consulate of the United States of America, Macau, August 27, 1849. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Macao, China, 1849–1869. Vol. 1: June 18, 1849–December 31, 1863.

11. Jozé Bernardo Goularte, Lourenço Pereira, Antonio Carlos Brandão, Thomas Jozé de Freitas, Jozé Francisco de Oliveira, and Manoel Pereira to the Minister of State for the Navy and Overseas. Macau, October 26, 1849. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 17.

12. Xu to Bonham. Tan Kwang, September 17, 1849. TNA: Foreign Office, 682/1982/42.

13. Despatch from Seu (Xu) to the Council of Government of Macao. Tau Kwang, December 19, 1849. TNA: Foreign Office, 17/165. See also the confession of Chang-Asin, alias Chou-Asin, the surviving member of this group of three. TNA: Foreign Office, 17/165.

14. Xu to Bonham. Tan Kwang, October 11 and October 14, 1849. TNA: Foreign Office, 682/1982/46. See also Xu to Bonham. Tan Kwang, October 15, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

15. Bonham to Palmerston. Victoria, Hong Kong, January 26, 1850. TNA: Foreign Office, 17/165.

16. Amirell, Pirates of Empire,103–104.

17. Osborn, My Journal in the Malayan Waters, 184.

18. Vaillant to Napoleon III. Paris, June 16, 1854. In Tableau de la situation des établissements Français dans l’Algerie,1852–1854: Première Partie (Paris: Imprimerie Impériale, 1856), 83.

19. Ruiz de Lanzarote to Norzagaray. Manila, September 1, 1858. AHN: Ultramar, 5200/21.

20. Ruiz de Lanzarote to Norzagaray. Manila, September 1, 1858. AHN: Ultramar, 5200/21.

21. "Cronique religieuse du mois." L’observateur du Dimanche 6, no. 59 (December 1858): 333.

22. "Cronique religieuse du mois." See also "L’Archipel des Philippines et la domination Espagnole," Revue des deux Mondes, 27 (Paris: Bureau de la Revue des deux Mondes, 1860), 927.

23. M. Yvan, "The French in the South Seas." In Littell’s The Living Age, 2nd ser., 2 (July, August, September, 1853): 608.

24. Benton, They Called It Peace, 101.

25. García y Ruiz, "Memorias sobre Filipinas, 1859." BNE: Manuscritos, MSS 6316.

26. Cañete y Moral to Norzagaray. Macau, September 26, 1859. AHN: Ultramar, 438/3.

27. Cañete y Moral to Norzagaray. Macau, September 26, 1859. AHN: Ultramar, 438/3.

28. The Times, December 22, 1849, 4.

29. Bridges to Labouchère. 46 Piccadilly, London. March 28, 1856. TNA: Colonial Office, 129/61.

30. Levien, ed., Cree Journals. Entry for January 14, 1841, 72.

31. Bonham to Palmerston. Victoria, Hong Kong, November 21, 1849. TNA: Foreign Office, 12/159.

32. Bonham to Palmerston. Victoria, Hong Kong, November 21, 1849. TNA: Foreign Office, 12/159.

33. James F. Wardlaw to José Rodriguez Coello de Amaral (Governor of Macao). Amoy, May 25, 1865. AM: MO/AH/AC/SA/01/0002.

34. Wardlaw to Rodriguez Coello de Amaral. Amoy, May 25, 1865. AM: MO/AH/AC/SA/01/0002.

35. Pedder to the Colonial Secretary at Hong Kong. British Consulate, Amoy, May 26, 1865. TNA: Colonial Office, 129/106.

36. J. H. P. E. Kniphorst, "Historische schets van den Zeeroof in den Oost-Indischen Archipel — Middelen, ook aanverwante, ter bestrijding," Tijdschrift voor Nederlandsch Indië (1875–1881): 38.

37. Kniphorst, "Historische schets van den Zeeroof," 572.

38. D’Arlach, Le Maroc in 1856, 9.

39. On the American and French anti-slave trade West African fleets in the 1840s, see Leonardo Marques, The United States and the Transatlantic Slave Trade to the Americas,1776–1867 (New Haven: Yale University Press, 2016), 137; and Barcia, Yellow Demon of Fever, 96–97.

40. Fanshawe to Claud Henry Mason Buckle. Centaur, Balantes Bay, December 11, 1849. WSRO: Buckle Papers, MSS 158.

41. Buckle to Fanshawe. H.M. Steam Ship Centaur, 6 miles north of Kellets Island, Balantes Bay, December 13, 1849. WSRO: Buckle Papers, MSS 158. See also HMS Teazer ship log, September 21, 1849–January 17, 1850. TNA: Admiralty, 53/1574; and HMS Centaur ship log, September 6, 1849–January 1, 1850. TNA: Admiralty, 53/3515.

42. Falla to Chapman. Gibraltar, January 18, 1829. GNA: Despatches from Gibraltar, 1829.

43. González Salmón to the Secretary of Marine. Palace, February 2, 1830. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656, folder 1.

44. González Salmón to the Secretary of Marine. Palace, December 23, 1828. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656, folder 1.

45. González Salmón to the Secretary of Marine. Palace, January 14, 1829. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656, folder 1.

46. González Salmón to the Secretary of Marine. Palace, January 14, 1829. AGMAB: Corsos y Presas, 5246, no. 1656, folder 1.

47. Raffles to Charles Lushington. Singapore, May 20, 1823. NAS: M. 2. Singapore: Letters from Bengal to the Resident. December 1823–March 1824.

48. Raffles to Lushington. Singapore, May 20, 1823. NAS: M. 2. Singapore: Letters from Bengal to the Resident. December 1823–March 1824.

49. Osborn, My Journal in Malayan Waters, 23.

50. "Trial of Tunkoo Mahomed Saad, Tunkoo Mahomed Snawee and Tunkoo Mahomed Taheb and Ten of Their Followers for Piracy; before the Court in Its Admiralty Jurisdiction Holden at Prince of Wales Island on Monday the 26th and Thursday the 29th of October, and Monday the 2d of November 1840." BL: IOR/F/4/1920.

51. "Trial of Tunkoo Mahomed Saad, Tunkoo Mahomed Snawee and Tunkoo Mahomed Taheb and Ten of Their Followers for Piracy; before the Court in Its Admiralty Jurisdiction Holden at Prince of Wales Island on Monday the 26th and Thursday the 29th of October, and Monday the 2d of November 1840." BL: IOR/F/4/1920.

52. Ibbetson to George Swinton. Prince of Wales Island, June 8, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

53. Ibbetson to George Swinton. Prince of Wales Island, June 8, 1831. NAS: R. 1. Governor’s Letters to Bengal. May 1831–August 1832.

54. Bonham to T. H. Maddock. Prince of Wales Island, February 27, 1841. NAS: R. 6. Governor’s Letters to Bengal. January 1840–February 1841.

55. Rochussen to Urbiztondo. Batavia, April 22, 1851. AHN: Ultramar, 5167/13.

56. Rochussen to Urbiztondo. Batavia, April 22, 1851. AHN: Ultramar, 5167/13.

57. Osborn, My Journal in the Malayan Waters,179.

58. Osborn, My Journal in the Malayan Waters, 179–180.

59. Silva Vieira to Jozé Pereira Pestana. Dili, Timor, October 3, 1845. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 15. 1847.

60. Silva Vieira to Jozé Pereira Pestana. Dili, Timor, October 3, 1845. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 15. 1847.

61. Silva Vieira to Jozé Gregorio Pegado. Lugar de Galvão, Timor, January 8, 1846. AHU: ACL/SEMU/DGU, 005, Cx. 15. 1847.

62. Louis Wei, "L’origine des rapports entre la Belgique et la Chine, 1842–1845," Revue Belge de philologie et d’histoire 37, no. 2 (1959): 394–407.

63. Snow to John Forsyth. Canton, May 22, 1839. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Canton, China, 1790–1906. Volume 2 (May 13, 1839–December 22, 1849). See also E. W. Ellsworth, W. C. Hunter, J. L. Cranmer-Byng, and Lindsay T. Ride, "Journal of Occurrences at Canton: During the Cessation of Trade at Canton 1839," Journal of the Hong Kong Branch of the Royal Asiatic Society 4 (1964): 9–41.

64. Balestier to Forsyth. Consulate of the United States, Singapore, April 1, 1839. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

65. Ronald Spector, "The American Image of Southeast Asia, 1790–1865: A Preliminary Assessment," Journal of Southeast Asian Studies 3, no. 2 (1972): 299–305.

66. Perry to James C. Dobbin. On board English Mail Steamer Hindoostan, at sea, Indian Ocean, October 7, 1854. Perry, Narrative of the Expedition of an American Squadron, vol. 2, 196–197.

67. Mario E. Cosenza, ed., The Complete Journals of Townsend Harris (New York: Doubleday, Doran, 1930): 157.

68. C. Nathan Kwan, " ‘Barbarian Ships Sail Freely about the Seas’: Qing Reactions to the British Suppression of Piracy in South China, 1841–1856," Asian Review of World Histories 8 (2020): 84.

69. Pottinger to Parker. Government House, Hong Kong, March 8, 1843. TNA: Admiralty, 125/145.

70. Cochrane to Davis. HMS Agincourt, at Hong Kong, July 28, 1844. TNA: Admiralty, 125/145.

71. Davis to Keying. Victoria, Hong Kong, December 6, 1844. TNA: Colonial Office, 129/7.

72. Davis to Keying. Victoria, Hong Kong, December 6, 1844. TNA: Colonial Office, 129/7.

73. Keying to Davis. Taoukwang, December 30, 1844. TNA: Colonial Office, 129/7.

74. Keying to Davis. Taoukwang, December 30, 1844. TNA: Colonial Office, 129/7.

75. Davis to Cochrane. Government House, Victoria, January 25, 1845. TNA: Colonial Office, 129/7.

76. Davis to Cochrane. Government House, Victoria, January 25, 1845. TNA: Colonial Office, 129/7.

77. Cochrane to Davis. HMS Agincourt, at Hong Kong, January 27, 1845. TNA: Colonial Office, 129/7.

78. T. Wade to Bonham. Chinese Secretary’s Office. February 19, 1852. TNA: Colonial Office, 129/39.

79. Jervois to the Duke of Newcastle. Victoria, Hong Kong, April 18, 1853. TNA: Colonial Office, 129/42.

80. Mercer to the Duke of Newcastle. Government Offices, Victoria, Hong Kong, August 8, 1861. TNA: Colonial Office, 129/82. For a recent assessment of the impact of the Treaty of Tientsin (Tianjin) on Sino-British relations, see Kwan, "Barbarian Ships," 99.

81. John Blight to Cleerens. Amboina, September 22, 1846. ANRI: K. 42. Ambon 1264.

82. HCPP: Paper relating to Piracies committed in Indian Archipelago, and the Measures Adopted by the Netherland Government, in the Years 1816 to 1845, for their Repression.

83. Norzagaray to Pahud. Manila, April 28, 1857. AHN: Ultramar, 5172/10.

84. Report by Julio de Tolosa. Manila, July 2, 1862. NAP: Piratas, Leg. 1.

85. Eduardo Carratalá to the [Captain General]. Manila, August 11, 1863. NAP: Piratas, Leg. 1.

86. John Prince to John Anderson. Batavia, November 24, 1827. BL: IOR/F/4/1282.

87. Fullerton to the Jang-de-per-hian of Siak. Singapore, February 7, 1828. BL: IOR/F/4/1282.

88. Vizconde del Pontón to the Minister of the Colonies. Palacio, March 30, 1866. AHN: Ultramar 5202/29.

89. Note by Bonham. Singapore, June 20, 1836. ANM: 2014/0012139. Appendix — to the secret proceedings of the Correspondence for the Suppression of Piracy. 1836.

90. Chads to [Thomas] Bladen. HMS Andromache, off Galang, June 29, 1836. BL: IOR/F/4/1724/69433.

91. Chads to Bladen. HMS Andromache, off Galang, June 29, 1836. BL: IOR/F/4/1724/69433.

92. Minute by Captain Chads, C.B. since leaving Mr. Bonham. HMS Andromache, at sea, October 4, 1836. BL: IOR/F/4/1724/69433.

93. Butterworth to H. M. Elliot. Singapore, June 1, 1848. NAS: R. 15. Governor’s Letters to Bengal. January 1847–April 1851.

94. Butterworth to H. M. Elliot. Singapore, June 1, 1848. NAS: R. 15. Governor’s Letters to Bengal. January 1847–April 1851.

95. Count Ludolf to Palmerston. London, June 9, 1838; and Ludolf to Palmerston. London, July 31, 1838. HCPP: Papers relative to Piracy in the Adriatic, 1840.

96. Palmerston to Ludolf. London, July 27, 1838. HCPP: Papers relative to Piracy in the Adriatic, 1840.

97. Béchameil to the Minister of the Navy. Orénoque, October 14, 1847. ANOM: Gouvernement Général de l’Algérie, Correspondence Politique Générale 1E, 215.

98. Bernaldez, Reseña histórica, 179.

99. Bernaldez, Reseña histórica,180.

100. Clavería to the Secretary of State. Manila, August 6, 1849. NAP: Administración Civil. Leg. 1.

101. Marcaída to the Postmaster General. Manila, February 10, 1841. AHN: Ultramar, 5154/28.

102. Guizot to M. Théodose de Lagrené. Paris, November 9, 1843. In Montero y Vidal, Historia de la piratería,383.

103. Guizot to M. Théodose de Lagrené. Paris, November 9, 1843. In Montero y Vidal, Historia de la piratería, 383.

104. H[enry] T[hoby] Prinsep to Bonham. Fort William, July 18, 1838; and Bonham to Prinsep. Singapore, July 2, 1838. BL: IOR/F/4/1841/ 77129.

105. Wood to Elgin. India Office, London, May 8, 1862. ANM: 2014/0010956.

106. Amirell, Pirates of Empire, 48.

107. Torrens to Prinsep. Simla, July 16, 1838. BL: IOR/F/4/1841/77129.

108. Pearn, "Erskine Murray’s Fatal Adventure," 20–32.

109. Irwin, Nineteenth-Century Borneo, 153.

110. Pearn, "Erskine Murray’s Fatal Adventure," 31–32.

111. Chads to Bonham. HMS Andromache, at sea, October 4, 1836. BL: IOR/F/4/1724/69433.

112. Note by Bonham. Singapore, June 20, 1836. ANM: 2014/0012139.

113. Balestier to Buchanan. Consulate of the US, Singapore, November 4, 1846. NARA: Despatches from U.S. Consuls in Singapore, Straits Settlements, 1833–1906. Volume 1 (October 31, 1833–December 4, 1846).

114. Manuel Crespo to the Secretary of State. Manila, September 3, 1856. AHN: Ultramar, 5167/27.

115. Manuel Crespo to the Secretary of State. Manila, September 3, 1856. AHN: Ultramar, 5167/27.

116. Urbiztondo to Rochussen. Cartier Général de Zamboanga, March 15, 1851. AHN: Ultramar, 5167/13.

117. Albertus Jacobus Duymaer van Twist to Manuel Crespo. Batavia, August 17, 1855. AHN: Ultramar, 5167/13.

118. The Secretary of State and Overseas to the Secretaries of War and the Navy. Madrid, January 17, 1856. AHN: Ultramar, 5167/13.

119. O’Donnell to Gravestins. Madrid, April 26, 1856. AHN: Ultramar, 5167/13.

120. O’Donnell to Gravestins. Madrid, April 26, 1856. AHN: Ultramar, 5167/13.

121. Norzagaray to the Council of Ministers, Secretary of War and Secretary of State and Overseas. Manila, November 23, 1858. AHN: Ultramar, 5200/22.

122. Coronel Bernardo Ruiz de Lanzarote (Jefe de las fuerzas espanolas expedicionarias a Cochinchina) to Fernando de Norzagaray. Manila, September 1, 1858. AHN: Ultramar, 5200/21.

123. Pottinger to Parker. Government House, Hong Kong, March 8, 1843. TNA: Admiralty, 125/145.

124. Davis to Lord Stanley. Government House, Victoria, Hong Kong, June 21, 1844. TNA: Colonial Office, 129/6.

125. Davis to Lord Aberdeen. Government House, Victoria, Hong Kong, July 5, 1844. TNA: Colonial Office, 129/6.

126. Davis to Aberdeen. Government House, Victoria, Hong Kong, July 5, 1844. TNA: Colonial Office, 129/6.

127. Davis to Keying. Victoria, Hong Kong, December 6, 1844. TNA: Colonial Office, 129/7.

128. Bonham to Lord Palmerston. Victoria, Hong Kong, October 23, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

129. Bonham to Palmerston. Victoria, Hong Kong, October 23, 1849. TNA: Colonial Office, 129/30.

130. "Correspondance du Maroc," vol. 1, 503–504.

131. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, April 27, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

132. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, July 22, 1856. TNA: Foreign Office, 99/81.

133. Drummond Hay to Clarendon. Tangier, July 22, 1856. TNA: Foreign Office, 99/81.

134. Drummond Hay to Lt. General James Ferguson. Tangier, May 30, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

135. Drummond Hay to Lt. General James Ferguson. Tangier, May 30, 1856. TNA: Foreign Office, 99/74.

136. "L’Archipel des Philippines et la domination Espagnole," Revue des deux Mondes 27 (Paris: Bureau de la Revue des Deux Mondes, 1860), 927.

137. Todd, Velvet Empire,19.

138. Chao Phraya Prayurawongse to Chao Phraya Yommarat and Chao Phraya SriPhipat. NLT: JS., 1201/1839.

139. Chao Phraya Prayurawongse to Chao Phraya Yommarat and Chao Phraya SriPhipat. NLT: JS., 1201/1839.

140. Benton, They Called It Peace, 13.

1. Antonio Vázquez de Aldana and Valentín González Serrano, España en la Oceanía (Páginas de la Guerra de Joló). (Madrid: Botella y Molina, 1876), 86.

2. Méndez Núñez’s report. Anchored in Rio Grande de Mindanao, in front of the cotta de Pagalungan, November 17, 1861. In Vázquez de Aldana and González Serrano, España en la Oceanía, 89–90.

3. Vázquez de Aldana and González Serrano, España en la Oceanía, 94.

4. Méndez Núñez’s report, in España en la Oceanía, 90.

5. Vázquez de Aldana and González Serrano, España en la Oceanía, 96.

6. Vázquez de Aldana and González Serrano, España en la Oceanía, 82.

7. Benton, They Called It Peace, 3.

8. Priya Satia, Empire of Guns, chapter 6; and Time’s Monster: How History Makes History (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020), 253.

9. Priyamvada Gopal, Insurgent Empire: Anticolonial Resistance and British Dissent (London: Verso, 2019), 60.

10. The most recent article on this topic is Michael Ehis Odijie, "Emancipation in the Gold Coast: The Abolitionist Views of James Hutton Brew," Slavery & Abolition 44, no. 1 (2023): 109–130. For some further nuanced views on the subject, see James Walvin, Questioning Slavery (London: Routledge, 1996) and Paula E. Dumas, Proslavery Britain: Fighting for Slavery in an Era of Abolition (London: Palgrave MacMillan, 2016).

11. Nathan Perl-Rosenthal, "Reading Cargoes: Letters and the Problem of Nationality in the Age of Privateering," in Lauren Benton and Nathan Perl-Rosenthal, eds., A World at Sea: Maritime Practices and Global History (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2020), 78.

12. See, for example, the testimony of Jala Goa in 1838, a native of Balanguingui who confessed to the British of having only turned to piracy after his home in Balanguingui had been "destroyed by a force from Manila" when he was quite young. BL: IOR/F/4/1841/77129.

13. Rudyard Kipling, "The White Men’s Burden," McClure’s Magazine 12, no. 4 (February 1899): 291.

14. Lauren A. Benton, "Pirate Passages in Global History," in Stefan Eklöf Amirell, Hans Hägerdal, and Bruce Buchan, eds., Piracy in World History (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2021), 279.

15. Benton, "Pirate Passages in Global History."

16. Drayton, "Where Does the World Historian Write From?"