В книгу вошли воспоминания И. Г. Бутовского «Первая война Императора Александра I с Наполеоном I в 1805 году», в которой он участвовал, будучи юнкером и избранные письма М. И. Кутузова 1805–1806 и 1812–1813 гг. Кроме того в сборник включена краткая биография И. Г. Бутовского, дополненная воспоминаниями о нем его внучатого племянника, А. Д. Бутовского.
Современниками особенно отмечались хорошее знание Бутовским солдатского быта и «насыщенность меткими наблюдениями солдат над заграничным образом жизни, широкое введение просторечий, пословиц и поговорок».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v 1.0 – создание файла – shum29
© Блинский А.В. составление, 2021
© «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2021.
Более года назад, в статье полковника Лебедева «О Стрелковых Баталионах» упомянуто было о первоначальной служебной известности Кутузова, как шефа Бугского Егерского Корпуса, в 1788 году и доказано, что в тогдашнем начальнике четырехбатальоннаго корпуса виден был человек, просвещенный наукою, богатый военным опытом, вполне знакомый с потребностями и нуждами солдат и справедливо считавший военное образование своих подчиненных лучшими и надежнейшими началами успехов при действиях противу врага; краткий этот очерк был заключен следующими словами: «Надеемся, что простой рассказ наш и сообщаемые факты лучше всего докажут начало того доверия и уважения, которыми впоследствии пользовался Кутузов в России и Русской Армии. Он был верен старинной пословице: «Береги платье с нову, а честь – с молоду», и спокойно, терпеливо, разумно исполнял во всей точности каждое из возлагаемых на него поручений, как будто в этом была вся цель его служебной деятельности. Года, приобретенное доверие и обстоятельства увеличили круг действий скромного и даровитого командира Бугского Егерского Корпуса; знание дела и опытность Кутузова являлись все в большем и большем свете, и скоро обстоятельства поставили его во главе Русской Армии. Когда же, устав от соперничества, козней, маститый вождь думал о покое и забвении, внезапно раздались громы: гибель грозила отечеству, взоры всех обратились на Кутузова, «глас народной веры воззвал к его святой седине – иди, спасай!» и вождь, с своим обычным спокойствием оправдал общие надежды России. Таким образом, совестливое и отчетливое служение отечеству приготовило Кутузова, с младших чинов и званий, для будущаго великого поприща. На сороковом году жизни, после блистательной и трудной службы, тяжелых, можно сказать, беспримерных, ран и необыкновенных подвигов, он был произведен в генерал-майоры; спустя шесть лет он уже генерал-поручик; чрез восемь лет полный генерал, а через четырнадцать, на шестьдесят восьмом году от рождения, генерал-фельдмаршал, и в эти двадцать восемь лет служения в генеральских чинах, замеченный и оцененный Екатериною, даровитый и точный командир Бугского Егерского Корпуса успел записать свое имя в истории, как главный виновник падения Измаила, участник в поражении турок при Мачине, посланник в Царьграде, Стокгольме и Берлине, директор 1-го Кадетскаго Корпуса, приготовивший в кадете Толе будущего своего генерал-квартирмейстера, военный губернатор в Петербурге, Киеве, Вильне, главнокомандующий в 1799, 1805, 1811, 1812 и 1813 годах… Кто не согласится, что сорок лет добросовестной, трудолюбивой, преданной науке и службе жизни принесли обильные плоды в последующие двадцать восемь лет жизни Кутузова?…»
Написать жизнеописание князя Михаила Илларионовича есть труд огромный, но тем не менее труд необходимый, в особенности в настоящее время, когда, после безотчетных восторгов, проявляется столь же безотчетное осуждение того, что до сих пор составляло достояние нашей народной славы. Будем строги, но будем же и справедливы, и не побоимся называть великим полководцем того, кто действительно был великий полководец; скажем это во всеуслышание европейского мира, где часто пристрастно или произвольно произносят о нас суждение, и вообще потому, что мы сами готовы сегодня наложить руку на то, чем восхищались или чему удивлялись еще вчера..
В настоящее время явилось несколько статей о кампаниях 1812 года; две из них, «Сражение при Лубине» и «Последнее время пред войною 1812 года, принадлежат г.-м. Богдановичу и суть отрывки из приготовляемой им к печатанию «Истории Отечественной Войны»; оба эти отрывка показывают, что автор пользовался многими драгоценными материалами, неизвестными, или оставленными без внимания генералом Михайловским-Данилевским. Одно уже это должно сделать сочинение генерал-майора Богдановича важным пособием для изучения столь многозначительного события в истории нашего отечества; но из напечатанных отрывков не видно, каково будет мнение автора об одном из главных героев 1812 года, Кутузове, а это составляет самую труднейшую задачу, ибо как отдать справедливость забытым прежним историком деятелям великой эпохи и в то же время не затемнить славы вождя, избранного на подвиг общим голосом всей России?.. Здесь из ложно понимаемого беспристрастия можно впасть в крайности, и, желая быть новым, можно сделаться несправедливым. В эту именно ошибку впал Тьер, обнаруживший, в четырнадцатом томе своей «Истории Консульства и Империи», самое забавное незнание обстоятельств жизни Кутузова и грубое пристрастие, когда начал говорить о степени участия Кутузова в событиях кампаний 1805 и 1812 года. Сочинение Тьера вызвало возражение со стороны ближайшего наследника покойного фельдмаршала; но возражение это ныне парализовано рядом весьма коротких отрывков, появляющихся в той же газете, где было напечатано возражение на Тьера в защиту Кутузова. Отрывки, о которых говорим мы, имеющие между собою мало общего и почти бессвязные, печатаются в «Северной Пчеле», под заглавием: Несколько мыслей по поводу двух сочинений об Отечественной Войне, вышедших в 1856 и 1857 годах. Собственно говоря, «Мысли» были высказаны в первых двух отрывках, а затем автор (хотя до сих пор и не подписавший своего имени, но в котором, по частым ссылкам на преждеизданные сочинения, нельзя не узнать известного И. П. Липранди) начинает скромное повествование о своей деятельности в 1812 году, о значении тогдашнего генерального штаба в армии и прочих, по-видимому, очень важных для него и очень неважных для публики, предметах, пересыпая эти разглагольствия нападками на сочинение генерала Михайловского-Данилевского и опровержением некоторых мест из его действительно невнимательно составленного повествования. Направление и взгляд автора большею частию знакомы из преждеизданного г. Липранди сочинения «О настоящих причинах гибели Наполеоновых полчищ в России» и пр.; но на этот раз г. Липранди не ограничивается одним только разбором кампании 1812 года; он высказывает свои собственные мысли о теории военного искусства, раздает венки тем, кто ему нравится, и с безусловною строгостию поступает с теми, кто заслужил его немилость. Подождем, чем это окончится, но на первый раз не можем удержаться от того, чтобы не высказать, какое тяжелое чувство производит на душу повторение г. Липранди словца «я», при всех возможных случаях: нужно ли решить современные вопросы военной науки, или сказать как должно писать историю, или пояснить, что такое настоящий и ненастоящий генеральный штаб – г. Липранди берет себя и свое я исходною точкою. Называя себя сам человеком необразованным (в военной теории), г. Липранди смело судит и рядит обо всем.
И, наконец, не грустно ли встречать, рядом с именами Кутузова, Барклая, Багратиона и всех именитых. людей двенадцатого года, беспрестанное повторение я, я, я, г. И. П. Липранди.
Мы однако разговорились о г. Липранди гораздо более, чем заслуживают отрывочные статьи его; подождем появления последнего отрывка и тогда скажем свое о них мнение; теперь же снова обратимся к Кутузову. Г. Липранди заслуживает особенного упрека за то, что, будучи очевидцем происходившего в 1812 году, он не хотел или не умел понять нашего великого полководца, и в тех случаях, где говорит о нем, делает это с легкостию тона, неприличною для русского, ценящего свою народную славу. Кутузов мог иметь своих завистников и недоброжелателей; но как же офицеру генерального штаба, имевшему завидное счастие видеть Кутузова и состоять под его начальством, лишить себя удовольствия разговориться о том, какими средствами умел маститый вождь одушевлять солдат своих и заставлять их решаться даже на невозможное.
Мы не хотим писать критического разбора сочинения г. Тьера, но, дабы показать, до какой степени были ложны и произвольны все его отзывы о Кутузове, поместим здесь ряд семейных писем князя Михаила Иларионовича, где сам он или писавший по приказанию князя, зять его, князь Кудашев, сообщают известия о происходившем с 11-го сентября по 15-е декабря 1812 года; письма эти вполне доказывают, до какой степени спокойно и ясно, смотрел наш полководец на значение совершившихся событий, заранее предвидел исход их и в последнем письме высказал сам, в чем состояла заслуга, которую сделал он для России.
За сообщение этих истинно драгоценных документов, приносим мы искреннюю благодарность старшему внуку Светлейшаго князя Смоленскаго, Павлу Матвеевичу Толстому[1]. Письма были писаны его дедом к матери П. М. Толстого, Прасковье Михайловне, урожденной Кутузовой, и отцу его, сенатору Матвею Федоровичу Толстому. Мы испросили разрешение сохранить их со всеми особенностями правописания… Повторяем, что французские письма принадлежат князю Кудашеву; на них светлейший приписывал своею рукою по нескольку строк или писал тут же особое письмо по-русски, а когда князь Кудашев был послан для партизанских действий, Михаил Иларионович сам вел переписку.
Просим читателя обратить внимание на числа, когда были писаны письма эти и вспомнить, после каких событий они были написаны.
Кудашев, сообщая о домашних делах, писал между прочим: «Vous pouvez rester tranquillement chez vous car nous, portons le theatre de la guerre en environ Тула et Калуга» (т. e. Вы можете оставаться спокойно, ибо мы переносим театр войны в окрестности Тулы и Калуги).
Кутузов, только-что решивший оставление Москвы, приписал своею рукою: «Боже вас благослови; верный друг Михайло Г. Ку.»
Здесь Кудашев с большею подробностию рассказывает о последствиях перехода с рязанской дороги на калужскую и намекает на будущие планы фельдмаршала.
«Je m'imagine, bien mes chers amis, dans quelles inquie'tudes vous vous trouvez à présent; votre lettre, charmante et bonne amie, n'est rempli que de questions moi si effreyante que je ne veux plus vous repondre sur aucune d'elles. Le Фельдъегерь, qui vous a e'te» envoyé» il y a quatre, a du vous apprendre toutes les bonnes nouvelles donс je vous en fait part. Maintenant, mes amis, nous sommes a couvrir les chemins de Toula et Kalouga, donc vous êtes en plein surete». L'ennemie a la vérité avoir pris la direction par Kolomna, mais c'etoit jusqu'au moment qu'il ignorât notre direction; à l'instant même nous apprenons qu'il est vis-à-vis de nous, et vous jugez par la qu'il ne peut plus garder ni la route de Moscou, ni celui de Vlodimyr, ni de Erosslavle, car vous n'ignorez pas, mes bons amis, que la guerre est faite pour que les armеe sse voyеnt se touchent (т. e. Могу вообразить, мои добрые друзья, в каком беспокойстве вы теперь находитесь; ваше письмо, милый и добрый друг, наполнено такими ужасающими вопросами, что я не хочу отвечать ни на один. Посланный тому четыре дня фельдегерь уже сообщил вам от меня все хорошие новости[2]. Теперь, мои друзья, мы прикрываем дороги в Тулу и Калугу, и потому вы в совершенной безопасности. Неприятель действительно взял направление на Коломну до той минуты, покуда не знал о нашем движении; сейчас мы узнали, что он стоит против нас, и потому вы можете судить, что сму нельзя охранять дороги в Москву, Владимир и Ярославль, ибо вам не безызвестно, добрые друзья мои, что война ведется для того, чтобы армии видели и соприкасались одна другой).
Князь Кутузов приписывал: «Мой друг, Парашенька, я вас никогда не забывал и недавно к вам отправил курьера. Теперь и впредь надеюсь в Данкове безопасно, а ежели бы приближились (на что еще никаких видимостей нет), тогда можно вам дале уехать. Я баталию выиграл прежде Москвы, но надобно сберегать армию и она целехонька, а скоро все наши армии, то есть Тормозов, Чичагов, Витгенштейн и еще другие станут действовать к одной цели и Наполеон долго в Москве не пробудет. Боже вас всех благослови. Верной друг Михайло Г. Ку»
Далее приводим письма князя Михаила Иларионовича о расположении в Тарутинском лагере и начатии партизанских действий, бое при Тарутине, преследовании французов и окончательном их изгнании из России. В особенности замечательно последнее письмо…
«Я слава богу здоров, стоим уже более недели на одном месте и с Наполеоном смотрим друг на друга, наступать выжидаем время, между тем маленькими частями деремся всякой день и поныне всегда удачно, всякой день берем в полон человек по триста и теряем так мало, что почти ничего. Кудашев разбойничает также с партией и два хороших дела имел…
В Рязань можете быть спокойны к вам никакой француз не зайдет.»
«Шестого числа была баталия при Чернишне я атаковал неприятеля вот копия с реляции».
«Парашника мой друг с Матвеем Федоровичем и с детками здравствуй, я слава Богу здоров, почти дня покоя нет, неприятель бежит из Москвы и мечется во все стороны и везде надобно поспевать, хотя ему очень тяжело но и нам за ним бегать скучно, теперь уже он удирает на смоленскую дорогу. Теперь вы далеко от театра и будьте спокойны. Боже вас благослови».
«Парашинка мой друг с Матвеем Федоровичем и с детками: здравствуй, Фадей[3] вам скажет что я слава Богу здоров и гонюсь за французами. Боже вас благослови».
«Посылаю к вам того же офицера который был у вас в деревне от его услышите обо всем. Я слава Богу здоров и в удивлении, что какая-то невидимая сила перенесла меня сюда в тот же дом, в ту же спальню, на ту же кровать где я жил невступно два года назад.
22-го августа застал я армию скрывающуюся от неприятеля, а 6-го декабря, неприятель с бедными остатками бежит за границу нашу. Разумейте языцы, и покоряйтесь яко с нами Бог.
Боже вас благослови верный друг Михаила Г. Ку.
«12-го декабря Государь надел на меня первый класс Георгия».
Так мыслил и действовал Кутузов при конце своего достохвального поприща; взглянем же теперь на полководца нашего, когда судьба войны забросила его с 40-тысячным корпусом, в 1805 году, в средину Германии и поставила лицем к лицу с Наполеоном. Все, доселе совершенно неизвестные подробности этой кампании, содержатся в помещаемой вслед за сим рукописи, под заглавием: «Первая война Александра I с Наполеоном I 1805 год». Автор ее, г. Бутовский, служил рядовым, а потом портупей-прапорщиком в Московском мушкетерском полку и весьма отчетливо записывал все, поражавшее его внимание. Записки г. Бутовского, кроме значения в военном отношении, важны как живая и верная картина прошлого; весь рассказ дышет истиною и написан увлекательно.
Читатель увидит, что Кутузов, с которым мы познакомились почти при конце его боевого поприща, был всегда один и тот же, именно любимейший из всех генералов своими солдатами и оправдывавший эту любовь своею находчивостию, спокойствием, решимостию и тем глубоким сочувствием к солдату, которое дается в удел немногим.
Описывая боевое время Александра Благословенного, невольно увлекаешься – присоединить к военным очеркам 1805 несколько слов и о давно минувшем житье-бытье.
На восьмом десятке лет мною пройденной жизни, перебирая в памяти былое, сколько открываю различия между прошедшим и настоящим, между Россией времен Екатерины и Павла, и тою, которую видим ныне во всем ее блеске и крепости!
Из эпохи достопамятного царствования Екатерины Великой помню хорошо одно только 24-е ноября, день тезоименитства нашей бессмертной Царицы. Хотя я был еще мальчиком и детство мое протекло в самой глуши, но и там все сословия ожидали этого дня с особыми приготовлениями, и, празднуя его, ликовали имя своей Августейшей Благодетельницы, так сказать, взапуски… Что во дни Ее владычества народ блаженствовал, о том был общий голос. Не раз доводилось слышать похвалы Ее «Наказу», не понимая значения этого слова, и толкуя его в превратном смысле, я дивился, что превозносят розгу, которая так пугала меня, и была тогда в обычном употреблении при воспитании детей.
Осталось также в памяти, как дядюшка мой, читая «Московские Ведомости», любовался похождениями молодого Бонапарте, говоря: «Этот детина далеко пойдет!»
Еще до вступления на солдатское поприще, с детства мною любимое, я уже, на 14-м году жизни, считался на службе с октября 1798 года по части гражданской. Покойная матушка моя, оставшись вдовою, слишком рано оторвала меня от наук и определила в Киевское Губернское Правление; в этом-то правительственном месте, не смотря на юные лета, в памяти моей сильно запечатлелись замечательные годы царствования Императора Павла Петровича. Наиболее мне врезались в душу – неимоверная быстрота и точное исполнение Его царских велений. Как неким волшебством, почти одновременно, были прорезаны по всем направлениям Империи ныне существующие широкие столбовые дороги; вместе с тем учреждены по городам и селам, даже по деревням и деревушкам, шлагбаумы. Без вида от сельского старшины или сотского, далее пяти верст от места жительства, никто не мог пройти: и в самое короткое время прекратились разбои, дотоле наводившие повсеместный ужас! По всем отраслям гражданского ведомства разом введен строгий надзор и порядок; разгул неправды и лихоимства вдруг исчез, и на место его воцарилась строжайшая справедливость, воинская дисциплина везде заменила пошатнувшуюся подчиненность. При столь крутых, но общеполезных переменах, последовало изменение и по части военной: русския войска явились в новой форме; она была несравненно сложнее и тяжелее формы времен Екатерины II, однако это не помешало Суворову громить французов. По духу того времени, Император Павел находил необходимым несколько более озаботить войска амуницией и фронтовою выправкой; зато уже каждая копейка доходила до рук солдата: недовольные, в день инспекторскаго смотра, клали себе за перевязь жалобы.
Инспектор[4], проходя по фронту, сам их вынимал, и на месте же чинил расправу и строгое взыскание с виновных. Живо помню тогдашние вахт-парады! Нижние чины в пехоте носили зеленые мундиры прусского покроя, с долгими полами, схваченными на крючек, и подбоем из красной или белой каразеи; по цвету воротника и обшлагов; галстух узенький, шляпы треугольные[5] с кокардами и оторочкой из белой тесьмы, волоса под пудрой с пуклями и длинною косою, панталоны белаго сукна, и вместо сапог башмаки и штиблеты; портупею и перевязь белые, патронные сумы из черной лакированной кожи с Императорским гербом, и на плечах телячий ранец на белых кожаных помочах, – все было пригнато щегольски, в обхват: солдатские тесаки и ружья были тяжелые, с широким штыком. Унтер-офицеры носили галуны с двухсажешиыми алебардами и тростью подле тесака. Офицерские мундиры были того же покроя, долгополые, с коротким воротником и длинным лифом; к ним присоединялись серебряный шарф, серебряный знак на груди, треугольная шляпа без оторочки и эспонтон в руках; начальник полка, баталионные командиры и адъютанты ездили на куцых лошадях: весь этот наряд несколько походил па крестоносцев средних веков, и имел вид картинный, по-тогдашнему пленительный. Часто я, разиня рот, восхищался русским строем, и грустил, что запрещали последовать непреодолимому влечению вступить в ряды солдат. На инспекторских смотрах, особенно во время прохождения корпусов через Киев, на сборные пункты под Чернигов, я день в день, с утра до вечера, торчал на площадях, и с завистью смотрел на служивую молодежь; прибывшие из Италии и того более волновали кровь; многие из офицеров имели по два или по три креста; в Повало-Швейковском Полку[6] офицеры все до одного были с орденами. Толпившийся кругом меня народ, любуясь и благословляя русскую рать, бормотал промеж себя: «Что, сударики наши идут на новую драку, куда-то за море Каспию..» Это приводило меня в отчаяние до того, что мне хотелось бежать из Губернского Правления в первый ближайший полк. Секретарь Заковтобский, которому поручено было от моей матери наблюдение за мною, узнав о моей привязанности к воинской регуле и частых отлучках при проходе войск, арестовал меня на целую неделю. Вдруг смерть Императора Павла поразила всех до глубины души! Заковтобский, не знаю почему, как-то сделался смелее, грозил, что арестует меня на месяц, и рассказал о моей воинской страсти советникам Ергольскому и Пражевскому, которые однако ко мне благоволили.
С восшествием на престол Александра, сделаны в войсках некоторые перемены. Прежде всего отменены офицерские эспонтоны и прежний покрой мундира; в то же время отброшены штиблеты и пукли: длина же косы укорочена только по воротник. Но другие нововведения Павла, по гражданской администрации, и все что относилось к фронту и военной дисциплине, за немногим лишь исключенем, сообразно с ходом новейших улучшений, славные преемники его последовательно удержали навсегда.
С небольшим через год по воцарении Александра, обнародован указ: «Что русский дворяиин, первоначально не служивший в военной службе, не может быть принят к статским делам». Содержание указа, ясно определявшее прямую обязанность дворянина, вступающего на поприще служения, еще более побудило меня переменить род службы. Хотя я уже состоял в чине коллежского регистратора, однако считал позволительным, вопреки запрещению моей матери, променять перо на шпагу. Чтоб скорее отделаться от чернил и аргуса, Заковтобского, я не долго медлил, и, написав на Высочайшее имя прошение, явился к Военному Губернатору Тормасову. При выходе Тормасова к просителям, наружность моя и лета обратили его внимание; он прямо подошел ко мне, и я подал ему просьбу; пробежав ее с улыбкою, он спросил меня: «Ты желаешь, голубчик, служить под ружьем? – Точно так! – Да знаешь ли, что не иначе будешь принят как подпрапорщиком: ты теряешь статский чин[7]. – Знаю, отвечал я, – но готов служить даже рядовым!» Военный губернатор взглянул на приблизившегося к нам генерала, Дмитрия Сергиевича Дохтурова, и, взяв меня за подбородок, сказал: «Поздравляю, ты принят». Дохтуров тут же хлопотал о назначении меня в Московский мушкетерский полк, которого он был шефом и ласково приказал мне явиться к нему на квартиру. Эта сцена, столь торжественная на страницах моей жизни, происходила 16-го декабря 1803 года. Через два дня я уже был обмундирован, и, сколько помню, от радости не чувствовал под собой земли: так было на душе весело, что попал в защитники отечества и надел военный мундир.
Уже в мундире, при тесаке, я отправился к г. Заковтобскому на дом, благодарить за его родительское попечение обо мне; с наморщенным челом, бледен, как бы испуганный, встретил меня мой ментор, и обошелся довольно холодно. Прощальные слова его были: «Жаль, что променял прочный гражданский путь на шаткое капральство». В ответ, я пожелал ему стать первым советником. Юная дочь его, всегда меня провожавшая до подъезда, напоследок не была столько любезна, и смутно глазами проводила лишь до двери.
Инспекторский адъютант Галионка велел мне явиться к капитану Клименку, в 3-ю мушкетерскую роту, занимавшую квартиры в двух больших селах, на левой стороне Днепра. Г. Клименко обошелся со мною приветливо и дал мне в дядьки бойкого ефрейтора Качалова. Целый месяц прослужил я за простого рядового и Качалов усердно преподавал лекции в ружейных приемах и маршировке. Из ротных офицеров, один прапорщик, фамилии не помню, частенько ломался надо мною с площадными эпитетами; фельдфебель Пятницкий тоже, не менее прапорщика, чванился, протяжно называя меня и моих товарищей довольно двузнаменательно; «Дво-ря-нс!..» Качалов, угадывая по движению моих бровей, что мне вовсе не нравятся выходки прапорщика и фельдфебеля, обыкновенно твердил, чтоб я не скучал и старался быть примером необходимой субординации: «Будете офицером, – он говаривал, – и этот самый гордец-фельдфсбель станет, как верста, навытяжку перед вами, лишь завидит хоть тень вашу». Я любил Качалова как родного. Однажды поручик Кандиба спросил моего нового ментора: «Хорошо ли Бутовский мечет ружьем?» – Как наилучший мильд-ефрейтор, ваше благородие, – ответил Качалов. – «Стало быть, превосходит тебя?» – Не совсем, но скоро перегонит!
Стоянка по деревням нравилась солдату; но хождение в Киев для содержания караулов считалось большой пыткой. Баталионы обыкновенно чередовались помесячно, и тридцатидневное пребывание в городе дорого обходилось для здоровья нижних чинов. Кроме чистки амуниции, занимавшей каждаго с утра до вечера, главное, что затрудняло солдата – беление панталон, портупеи и перевязи, особенно же уборка его головы. Еще с полуночи подымаются и начинают натирать тупеи и косу свечным салом, и набивать, взамен пудры, крупичатой мукою; каждого одевают и осматривают как жениха, и когда готов, новое, самое трудное положение, чтоб соблюсти всю чистоту и не измять прически до десяти часов утра, пока не кончится развод. Солдат мог вздремнуть не иначе, как сидя, вытянув ноги, и, прислонясь спиной к стене, держать взъерошенную голову горизонтально, чтоб не обить пудры; малейший изъян на голове или на белье пятнышко и – возня вновь до бела дня: вчастую, фельдфебель изобьет тростью неосторожного напропалую. В лагерной жизни несравненно менее ухода за лавержетами, реже пудрились, и не настояло надобности изнурять людей утомительной прическою.
Очень забавен этого времени покрой офицерского мундира. При Павле, воротники едва закрывали половину шеи. Прежде лиф, по росту человека, был длинный; в наше же время укорочен более чем на пядь, и фалды узкие искошены донельзя; шарфы подвязывали почти под грудь, и на шее, вместо скромного галстуха, жабо. Просто, вид офицеров – «пиковые валеты»! Волосы носили длинные; шляпы высокие набекрень, с черным петушьим султаном. Так это шло пока заключили тильзитский мир, после которого прежде всего отброшена унтер-офицерская трость, долго игравшая большую роль; потом введена постройка мундира по талии, более по форме наполеоновской – с эполетами. Стрижка офицерских волос также изменилась; приказано стричь по солдатски, под гребенку, и вовсе запрещены жабо и бантики.
И удивительно, все что нынче было бы смешно и странно, тогда, напротив, имело для глаз вид чудесный, и казалось, что пригоднее ничто уже не могло быть придумано. К военному покрою подделывался и покрой гражданский: благородный фрак искажали до невероятности; лиф поднят был до безобразия, и узенькие полы болтались вроде рыбьего хвоста. Даже дамы платили дань тогдашнему вкусу ратных нарядов: покрой их платья имел сходство во многом, особенно своим лифом, ужасть высоким. Я знаю еще несколько почтенных старушек, тогдашних щеголих, блиставших красотою, которые, припоминая те времена, не могут не вздохнуть и не сказать несколько похвальных слов прежнему покрою офицерского мундира и прочего воинского убранства. Военный туалет, ныне прилаженный так умно и близко к натуре человека, самая ловкость молодых воинов и скромность их обращения уже не трогают бабушек, даже некоторых дедов, а только их смущают.
Апреля 26-го 1805 года меня произвели в портупей-прапорщики, с переводом во вторую гренадерскую роту[8]. В том же году объявлен поход в австрийские пределы, и к нам прибыл из гвардии новый полковой командир, полковник Николай Семенович Сулима; прежний наш полковой командир, Федор Федорович Монахтин, переведен в Новгородский мушкетерский полк. Не смотря на его строгость, мы весьма о нем жалели, да и он расстался с нами неравнодушно: даже имел с Сулимой дуэль, которую скрыли от высшего начальства. Московский полк доведен был Монахтиным до желаемого совершенства; люди выбирались к нам из рекрутских партий по роду и виду лучшие, словно в гвардии; офицеры почти подряд хороших фамилий, благовоспитанные; шеф благородных правил, с громким именем; короче, инспекторский полк его имел перед другими полками заметное превосходство по всей армии: даже ни в чем не уступал гренадерским полкам – Киевскому и Малороссийскому. Было за что и драться[9]. Бились на шпагах в пустом военном госпитале, Комендант Массе, хотя редкий блюститель, дознался поздно, когда уже противники кончили дело. Монахтин разрубил Сулиме шляпу и лоб, а сей изранил Монахтину два пальца на правой руке. Не смотря на свежие раны, на другой день оба находились при разводе. Военный губернатор Васильчиков довольно сурово посматривал на обоих полковников.
Наконец, с объявлением войны вовсе брошены, к общей радости, пудра и коротенькие косы, от которых па память остались только командные слова: равняйся в косу! В одно и то же время инспекции переименованы в дивизии; Дмитрий Сергеевич Дохтуров поступил с своею дивизией под начальство Михаила Ларионовича Кутузова, котораго пятидесятитысячная армия, в пособие австрийцам, собралась на Волыни. 17-го августа[10], мы перешли русскую границу в Радзивилове, и имели первый ночлег в местечке Броды, Австрийской империи.
Войска Кутузова следовали шестью колоннами. Видя себя на чужой земле, в рядах русских богатырей, шедших сразиться с врагами, я находился постоянно в приятном обаянии. Уже с самого перехода за границу между нами родилось большое любопытство знать – с кем воюем и куда идем… Одни болтали, что какая-то размолвка Царя с Цесарем. Другие, более опытные, смеялись, говоря: «Да разве у вас не стало глаз, ротозеи, что не видите, как цесарцы-то ухаживают за нами! Стало быть, какая тут размолвка? Вишь, француз-то задирает Русь: какой-то там Бонапартия, словно Суворов, так и долбит кого попало; да уж мы не дадим охулки на руку: примем и его, молодца, как бывало басурман, по-Екатеринински!»
До Тешена. мы шли обыкновенными маршами, но с этого пункта, ровно через месяц, 13-го сентября, нас двинули на перекладных, утроенными переходами до 60 верст в день. Порядок переменных фургонов распределен был с примерной точностью: на каждый фургон садилось по 12 человек с полным во оружением, и с такого же числа людей складывались туда ранцы и шинели. На десятиверстном расстоянии ожидала нас перемена; идущие усаживались на фургон, а ехавшие шли пешком, налегке, в одних сумах с ружьями. Офицеры и портупей-прапорщики не чередовались в пешей проходке: под них постоянно давали особые форшпаны. Конница отставала от пехоты несколькими маршами; лошадям прибавили фуража; мундштуки с вьюками везли на подводах. Под артиллерию наряжались подставные перемены, а лошадей вели в поводах, и выдавали им фураж двойной дачею. Все эти издержки делались от Австрии. Привалов не было, и по прибытии на ночлег, тотчас разводили людей по квартирам: каждый домохозяин ожидал гостей у калитки и лишь, пропустит мимо себя сколько назначено ему по расчислению, захлопнет дверь на запор. Отлично приготовленная пища, винная порция, даже кофе и мягкая чистая постель, все было в большом изобилии к услугам русского солдата. Дневки назначались редко, всего четыре на всем пути нашей великолепной поездки, и больных во всю дорогу ни одного. До самаго Браунау и реки Инн, нас встречали постоянно с разверстыми объятиями и полным усердием. Погода благоприятствовала нам во все время нашего шествия; прекрасные фрукты и особенно виноград, прохлаждали нас при проезде почти каждого местечка или города. Баярд наш, Михайло Андреевич Милорадович, закупал целые рынки этих богатых фруктов, и обыкновенно угощал ими проходившие войска; такая тороватость радовала русского солдата и удивляла немцев. Достигнув Браунау, армия расположилась довольно широко в окрестных деревнях и по берегу реки Инн…
По переходе через Дунай, частенько доходили слухи до ушей русского солдата, что француз берет верх и австрияки идут на попятную. Наши старики ворчали на цесарцев, говоря: «Не радует-то дело с брудерами, коли уже и на первых порах не устояли!»
Я имел тогда еще слабое понятие о заграничных местах, и как был поражен резкой разницей русского крестьянина от немецких поселян; их вид, одежда, постройки, повсеместная чистота, порядок, самая обработка земель, все показывало в высшей степени образованность. Эта разность поражала и наших солдат; я не раз слышал их похвальные отзывы немцам: «Ай, брудеры, – говорили они, – народ смышленый!» Русские не могли довольно надивиться, что воловая упряжь у немцев, или лучше ярмо, утверждено не на шее быка, а на его рогах. Когда сказали им, что у рогатой скотины вся сила во лбу, многие возразили: «Хитер немец, ведь понял же». Умный обычай у немцев ковать быков также обращал на себя внимание наших солдат; похваляя немецкую замысловатость, один из них вскричал: «Все так, да что-то они плохо управляются с французом!» Русские солдаты полюбили немецкий кофе, называя его кава; в простонародьи оно обыкновенно с примесью картофеля и цикория, подслащается же сахарной патокою; все это вместе кладут в большой железный кувшин, наливают водой и кипятят на огне. Таким-то кофе подчивали наших кавалеров вместо завтрака, поставив по числу людей соответствующее количество кружек; но употребление кружек солдатам не понравилось; они потребовали суповую чашку: влив в нее с гущей весь этот взвар и накрошив туда ситника, хлебали кофе ложками, как щи, многие примешивали туда лук и подправляли солью; очень довольные этой похлебкой, они часто просили изумлённых немок, подбавить им еще этой жижицы. Кофе у немцев едва ли не из первых потребностей, и точно как у нас сбитень, так у них кофе – напиток народный, и продается уже готовый по лавочкам и на рынках. Немецкий солдат без кофе не может обойтись и на биваках: почти у каждого из них есть крошечный кофейник, и при первой возможности немец разогревает его; наши солдаты, видя такую их заботливость, часто издевались над ними, и называли их обыкновенно «кофейниками», приговаривая: «Похлебал бы нашей тюри, то получшал бы на живот». Зато немцы употребляли чай как лекарство, и его надо было спрашивать в аптеке, а по лавкам трудно отыскать. Пиво у них также в большом употреблении, и мы вдоволь нагляделись, как немцы в своих трактирах, просиживая по нескольку часов над гальбою пива, рассуждалй о Наполеоне, разводя пальцами по столу пивные капли, чтоб яснее обозначить его богатырские движения.
Пока стояли мы в Браунау, главнокомандующий приказал назначать к нему с каждого полка на ординарцы офицера с одним унтером из дворян, преимущественно портупей-прапорщиков и юнкеров, и по одному рядовому на вести. Дней за семь до выступления, пришла и мне очередь. Рано утром ввели нас в огромную аванзалу и построили в две шеренги, юнкеров в первую, рядовых во вторую; офицеры стали на правом фланге. Скоро зала наполнилась генералами и штаб-офицерами. Сзади нашего фронта была маленькая дверь, в роде потаенной, и оттуда, через полчаса, вышел Кутузов в теплом вигоневом сюртуке, зеленоватого цвету. Скромно пробравшись вдоль стены к правому флангу, сперва прошел он офицеров, разговаривая с некоторыми, а потом начал смотреть наш фронт. Я стоял, по старшинству полка, первый; гренадерские полки находились в авангарде и от них не было ординарцев. Михайло Ларионович, подошед ко мне, спросил мое имя и которой губернии? На ответ мой, он вскричал: «Ба, малороссиянин!», и, обратясь, к Милорадовичу, примолвил: «Благословенный край, я провел там с корпусом мои лучшие годы: люблю этот храбрый народ!» Случившемуся тут же моему шефу, генералу Дохтурову, он приказал оставить меня при главной квартире бессменным. После я узнал, что Кутузов часто посещал дом моего деда, и нередко проживал у него дня по три и более. Переступив во вторую шеренгу и проходя по ней, он проговорил с каждым вестовым несколько слов: все из них были уроженцы великороссийских губерний, и он о каждом русском племени отозвался в различных выражениях, с искусной похвалою, от которой у каждого выступала на лице краска, изобличавшая желание оправдать ожидание главнокомандующего. Потом, он обратился к генералам, и более часа громко рассуждал с ними о движениях неприятеля. Когда он ушел с некоторыми из окружавших во внутренние покои, дежурный штаб-офицер вывел нас и указал наше место в коридоре, примыкавшем к кабинету главнокомандующего. Обед нам шел от его стола; я оставался при нем до выхода из Браунау, и не раз, дежурный генерал, Иван Никитич Инзов, требовал меня к нему.
Какими надеждами старый солдат преисполнен был во все это время! Но с 11-го октября, как прибыл к нам австрийский генерал Макк, опасное положение нашей армии объяснилось. В ночь 16-го октября потребовали всех ординарцев и вестовых в аванс-залу главнокомандующего. Едва мы стали по местам, вышел Кутузов, заметно гневный. Никогда не забуду той минуты, когда он, как бы с досадою, обратясь к нам, приказал явиться в свои полки; потом, вертя табакерку в руках, очень вразумительно сказал: «Цесарцы не сумели дождаться нас, они разбиты; немногие из храбрых бегут к нам, а трусы положили оружие к ногам неприятеля. Наш долг отстоять и защитить несчастные остатки их разметанной армии: скажите это и вашим товарищам».
Так неудача генерала Макка под Ульмом расстроила общий план союзных армий. Кутузов оставался однако большим препятствием для Наполеона, и он двинулся вперед усиленными маршами, чтобы нагрянуть врасплох и не допустить нас соединиться с австрийскими и русскими корпусами. Не смотря на известный погром австрийских войск под Ульмом, русский вождь, к удивлению немецких генералов, не оставлял Браунау сряду пять дней, пока вполне не обрисовались движения западного завоевателя, нетерпеливо жаждавшего скорее истребить передовую русскую армию.
Когда мы пришли в свои полки, вовсе не с отрадными вестями для товарищей, последовал приказ, чтобы войска собирались у главной квартиры; однако еще никто не знал, куда пойдем, вперед или назад; все думали, даже генералы, что идем против французов. Не без сожаления покидали мы свои гостеприимные и покойные квартиры; хозяева, особенно доброхотные хозяйки, напутствовали нас хлебом-солью и благословениями. Подойдя к Браунау, полки строились на показанных местах под городом, по направлению к Ульму. Часа два простояли на месте, все в той мысли, что идем на Ульм; так толковали сами жители, вышедшие из города провожать нас. Вдруг отдан был второй приказ, чтобы трогались с мест по вестовой пушке. Нс прошло и часа, как, 17-го октября, чем свет, раздался выстрел на площади перед квартирой главнокомандующего. Снявшись с позиции, мы вышли на шоссе, и тут-то, к удивлению горожан и нашему, поворотили нас в обратный поход левым флангом. – «Ба, ба! – заговорили в рядах солдаты, – кажись, мы идем назад, ребята? – Кажись, что так! – Да и без проводников! – Да к чему ж их! дорога-то знакома. – Уж не зашел ли француз с тылу! Вишь, эти брудеры так шайками и бредут на попятную!», 19-го октября, поздно вечером, вся армия пришла в Лайбах, где простояла двое суток. В три дня усиленного марша, мы сделали более ста верст, и оставили французов, едва появившихся на реке Инн, далеко назади. Наши войска и на этих первых переходах уже не находили заготовленного провианта, кроме небольшого количества соломы и дров. Косо смотрели на нас жители и жительницы: у последних уже не встречали мы прежних умильных взглядов; прищуря глаза и сжав губенки, они провожали нас как разлюбленных. Так озадачило их наше обратное шествие. Наполеон, между тем, прибежав в Браунау, удивился, что не нашел русских, и, бросясь за ними в погоню, еще более поражен был столь поспешным отступлением, которое совершено в таком порядке, что не оставили ему из рядов ни одной души, хоть, так сказать, для языка.
22-го октября, французы, наконец, догнали нас и затронули ариергард; наши отразили геройски натиск Мюрата и держались на позиции более шести часов, пока не приказано было отступать. Здесь-то впервые сошлись французы с русскими, почти через семь лет после свидания в Корфу и в Италии; тогда Мюрат и многие из действующих в эту кампанию французских генералов находились с Наполеоном в Египте, и до Ламбаха еще не были знакомы с русским воином; их удивила стойкость наших богатырей и строевой порядок в пылу сечи. Присутствие Багратиона и Милорадовича напоминало французам победы Суворова при Кассано, на берегах Тидоны и Требии, под Нови и на высотах стремнистых Альпов, Меткие выстрелы русской артиллерии изумили Мюрата, и он по ним, в продолжение всей кампании, узнавал Ермолова. Мариупольские и павлоградские гусары, венгры Кинмейера и храбрые донцы, предводимые графом Витгенштейном, произвели на французов сильное впечатление: при каждом их ударе неприятель обращал тыл. Таково начало битв с завоевателем Египта. Под Ламбахом, к сожалению всей армии, командир 8-го егерскаго полка, храбрый полковник граф Головкин, ранен в шею двумя ружейными пулями навылет; не желая остаться в руках неприятеля, он следовал в брике за нашим полком, и на третьем переходе кончил боевое поприще под любимыми звуками пушечных и ружейных выстрелов.
Раздосадованный неудачным началом, Мюрат бросался на Багратиона как тигр; русский витязь не оставался в долгу, платил Мюрату тою же монетою; гусары, казаки и конные орудия ширяли, на местах побоища, как на маневре, а гренадерские и егерские баталионы и Апшеронский полк, словно форты, стояли как вкопанные на опорных пунктах. Тем временем, наша армия перешла реку Энс, которая течет с быстротою стрелы. Здесь Кутузов остановил Наполеона; но славный прием, сделанный ему русским полководцем, продолжался не долго; австрийцы, поставленные у Штейера, не выдержали напора, и французы овладели переправой. Русская армия отошла к Амштеттену; почти весь день, 24-го октября, Багратион дрался с ожесточением; потом отступили к Мельку и Санкт-Пельтену. Багратион и Милорадович попеременно сталкивались с французами; ни одно дело не обходилось без того, чтоб неприятель не отступал от наших в большом расстройстве. Французы подавались вперед единственно потому, что в плане нашего главнокомандующего не настояло надобности удерживать за собой ту или другую позицию: но где нужно было убавить порывистый ход неприятеля, там всегда брали верх русские.
При сих движениях до Дуная, наши солдаты, ненавидя всякое отступление, говаривали: «Тьфу пропасть! Все назад, да назад, пора бы остановиться. – И вестимо пора, отзывались другие: да наш-то дедушка выводит Бонапартию из ущелья; французу лафа лески и пригорки, а вот сизого голубя на простор. – Да ведь озорники-то, вскричал барабанный староста, не охочи на чис тоту… – Да, да, куда не любят московского штыка!» – весело кругом шумели голоса. Такой беседой сдабривали нижние чины наши горькие прогулки. У русского солдата своя стратегия, свой такт, и часто бывает очень верный, потому что сопряжен с большой отвагой, против которой редко устоит самый твердый практик военного искусства.
Выгодная позиция у Санкт-Пельтсна представляла возможность выждать на ней корпус Буксгевдена, шедший из Моравии; с этою мыслию Кутузов построил войска в боевой порядок и послал осмотреть предмостное укрепление у Кремса, которому, по приказанию императора Франца, следовало быть готовым еще ранее двумя днями. Посланный донес, что австрийцы и не думали приниматься за дело, и что, к довершению неприятностей, маршал Мортье, на левом берегу Дуная, за два перехода от Кремса. Пути на Вену уже были заняты Бернадоттом и Даву… Постигая замыслы противника, Кутузов, не смотря на занимаемую нами крепкую позицию, снялся с лагеря, под вечер 28-го, и пошел к Кремсу, вопреки настояниям австрийских генералов держаться в настоящей позиции. Армия наша перебралась за Дунай под выстрелами неприятеля и истребила мост. Можно судить о советах австрийцев, когда и при самом успешном отступлении мы чуть не увязли в сетях неприятеля: недаром сердце русского солдата не лежало к австрийцам с самого выхода из Браунау!
Гнавшиеся за нами французские конные егеря уже были на роковой половине моста, как вдруг вся середина его с ужасным треском взлетела на воздух и многие десятки неприятельских трупов с их лошадьми поднялись вверх вместе с осколками камней и подъемным мостом, обратившимся в мелкую щепу.
Быстрое перемещение Кутузова на левый берег Дуная изумило Наполеона и расстроило его планы: цель его разъединить нас и уничтожить не состоялась; самая надежда, что Мортье упредит нашу армию в Кремсе, не оправдала его ожиданий; короче, все старания завоевателя перехитрить Кутузова не удались. Тогда-то он убедился, что ведаться с русскими полководцами будет для него труднее, чем с австрийскими.
Весь день 29-го октября люди чистили ружья и оправляли кремни; при раздаче добавочных патронов, кто-то сказал: «Будете потеха: французы перебрались на наш берег и теперь недалеко». Солдаты радовались, говоря: «Пора, пора отколотить господ мусье порядком». Сорвавшийся у немцев с бойни огромный бык, как будто в предвестие близкой грозы, налетел на наш стан и начал носиться во все стороны; с полчаса гонялись за ним солдаты, и, наконец, жердями из шалашей угомонили животное. Немцы не смели требовать быка в возврат, и жирную говядину его люди разделили между собой, в утешение за то, что он смял одного кашевара, переломал десятка два ружей и разорил многие шалаши. Только что возня с быком кончилась, показались монастырские воспитанницы, сопровождаемые монахами Бенедиктинского ордена. Около ста девиц, редкой красоты, были, одеты в белые шерстяные епанечки, в голубых тафтяных шляпках, с откинутыми розовыми вуалями. Оне шли большой дорогою, пересекавшею наше шумное становище; но при их прохождении все замолкло!; глаза у нас чуть не повыскакали от удивления, при виде этих кротких ангелов, бросавших на нас свои чистые, чарующие взгляды, и, казалось, с участием. Трое дородных бенедиктинцев открывали шествие; такое же число их шли в замке, и десятка два подобных же по бокам патрулями. Была ли это прогулка, или вели девиц куда-либо по наряду, нельзя было дознать: да и не до того: мы так растерялись, глазея на этот восхитительный рассадник!.. Путешествию воспитанниц сама погода благоприятствовала.
В вечеру часть войск перевели в город и расположили на трех обширных площадях, примыкавших к Дунаю. Берега реки были установлены батареями, и некоторые от времени до времени пускали ядра на противулежащую сторону. Мы простояли там, вокруг разложенных огней, далеко за полночь. Напоследок, прибежал дежурный генерал Инзов и потребовал Дохтурова к главнокомандующему; возвратясь через полчаса, Дмитрий Сергеевич приказал нам становиться в ружье. Когда сложили с себя ранцы пошереножно, у одной длинной каменной ограды, нас вывели из города, и мы тотчас очутились посреди гор и пропастей. Ночь была темная и падал мелкий дождь. Куда вели нас, никто не знал: «Ну, что тут догадываться, – говорили, – разумеется идем не к хозяйке на печь, а для свиданья с бусурманом; он, чай, и не думает как нагрянем к нему на фриштык». Более часа были мы в пути и беспрестанно останавливались; вожатые, наши, повидимому, не твердо знали местность, и завели в какую-то трущобу, из которой с трудом вылезла одна пехота; конницу и артиллерию оставили и воротили назад; одну лишь верховую лошадь Дохтурова люди вытаскивали на руках и переносили с утеса на утес. Скоро рассвело и послышались пушечные выстрелы с левой стороны к Кремсу: тогда все догадались, что идем в обход; но чем далее, тем труднее становились проходы; пропасти и глубокие ручьи заставляли принимать далеко в сторону, а время убегало: это ужасно сердило всех, от генерала до последнего солдата. Немецких вожатых проклинали, а между тем раздались ружейные выстрелы, и, казалось, не в дальнем расстоянии: мы же все кружились, как в западне, и было уже за полдень.
Еще с утра, З0-го октября, Милорадович, расположенный с отрядом вне города, подле католического монастыря, встретил появившихся французов залпами из орудий; потом завязалась между застрельщиками перестрелка, и загорелся достопамятный кремский бой.
Мортье сильно напирал на отряд Милорадовича, в той мысли, что русская армия отступает; но вечером он с ужасом заметил, что имеет дело не с слабым ариергардом, а с самим Кутузовым. Уже в сумерки Дохтуров спустился с гор и сразу занял Дирнштейн[11] в тылу французской дивизии Газана, с которою Мортье отбивался от наступающаго Милорадовича. Кутузов ожидал появления Дохтурова у Дирнштейна гораздо ранее; но, по милости австрийских проводников, мы с трудом подошли туда в пятом часу, как начало темнеть. Едва выбились из вертепов и заняли с бою Дирнштейн, как Дохтурову донесли, что дивизия Дюпона идет в тыл нам со стороны Линца, и уже недалеко. Князю Урусову приказали задержать Дюпона; битва между тем разгоралась во тьме с невероятным раздражением, на всем протяжении между Дирнштейном и деревнею Лойбен, вторично занятою войсками Милорадовича. Противные линии, различаемые по одним выстрелам, двигались на довольно узком пространстве: с одной стороны бурный Дунай, с другой – стремнистые скалы не позволяли растягивать войска. Милорадович теснил Мортье по направлению от Кремса; Дохтуров с Московским полком и егерями генерала Уланиуса, разбив в Дирншнтейне два французских баталиона, прошел этот городок, и, уничтожив вне стен неприятельских драгунов, встретил отступающего маршала и принял его беглым огнем и штыками. Но тем временем, как Мортье, отстреливаясь от Милорадовича, силился пробиться сквозь наши ряды, позади нас, в Дирнштейне, опять закипела жестокая сеча: князь Урусов, с Вятским полком и другими прикомандированными баталионами, препирался с дивизиею Дюпона, настигшею наши задние войска при выходе из ущелий и стремившеюся на выручку к маршалу; так продолжалось почти до полуночи. Дивизия Газана и отряд Дохтурова, очутившиеся между двух огней, бились на смерть: казалось, не было возможности уцелеть, и отчаяние удвояло взаимную храбрость. Тут пал, пораженный пулею, австрийский генерал-квартирмейстер Шмит, высокие способности которого и преданность престолу подавали большие надежды. Под конец, однако, расстроен ная дивизия Газана, действиями полков Московского и Ярославского, надвинута была на войска Милорадовича; егеря же Уланиуса рассыпались по утесам над самим неприятелем. На этом пункте было с десяток больших деревянных магазинов для складки товаров: наши зажгли их, чтоб вернее различать неприятеля; старые строения разгорелись и осветили страшное зрелище. Французы отбивались толпами между Московским полком и рядами Милорадовича; ярославцы, соединясь с апшеронцами, громили их на берегу Дуная, а застрельщики Уланиуса, нависшие, так сказать, над этой сценой ужаса, стреляли в любаго француза сверху из-за камней. Победа Россиян была полная, и если ускользнул кто из дивизии Газана до зажжения магазинов, то обязан тем ночному мраку, еще более усилившемуся от скопления дождевых туч. Мортье, в потемках, прорвался с горстью храбрых, и, соединясь с Дюпоном, отступил бегом к Спицу, где тотчас переправился за Дунай.
Пощады в этом деле не было: все соделалось жертвой штыка; около двух тысяч пленных французов, в том числе один генерал, одолжены жизнию присутствию Дохтурова, который одним словом остановил ярость москвичей и прекратил истребление неприятеля.
Когда кончилось кровопролитие, у наших солдат начался торг: один продавал часы, или дорогие ножи, табакерки; другой – шелковые вещи или белье; многие носили богатые пистолеты, палаши, и предлагали неприятельских лошадей; последних захвачено было едва ли не все три эскадрона, действовавшие в этом ущельи. Оценка лошадям с седлом и вьюком была скорая – пять австрийских гульденов или рубль серебра за каждую; за немногих только получали по червонцу. Некоторые хвалились чересами с золотом, отвязанными у пленных и убитых французов. Взятые у неприятеля орудия, знамя, штандарты, вместе с пленными, которых разделили на шесть партий, отправлены были в Кремс, и мы с триумфом возвратились в город, сопровождаемые по дороге криками восторженных жителей: Браво, Русь! браво!
На главной улице, у больших каменных ворот в роде башни, стоял главнокомандующий и благодарил каждый проходящий полк, называя солдат победителями. Перед взводами нашего полка везли отбитые у неприятеля орудия, и несли отнятые у него знамя и штандарты; последние положили на барабане перед Кутузовым, который приветствовал нас словами: «Молодцы, молодцы! Слава и честь вам!» Потом, обратясь к окружавшей его свите, присовокупил: «Этот полк всегда дрался с отличною храбростию: за то и носит славное имя нашей белокаменной Москвы». Слыша приветы любимого вождя, солдаты воодушевлялись геройскими чувствами. Горожане, в чаду восторга, думали, что французам уже не придется роскошничать под их кровлею, что мы останемся здесь надолго, и, в приятном забытьи, шумно пировали нашу победу. Пленных, в тот же день (31-го октября), отправили вперед к Брюнну.
Наполеону донесли о потерях Мортье в тот самый момент, как он, прислушиваясь к гулу пушечных выстрелов, еще надеялся, что маршал отделается без урона; разгневанный дурными вестями, он спешит принять меры, чтоб исправить ошибку. Но Кутузов скоро узнает, что Вена занята французами, что венский мост на Дунае попал хитростию в руки, неприятеля, и что Мюрат, Ланн, Сульт, Вандам, Удино, Сюше заходят нам в тыл… В ночь на 1-е нояб ря, русская армия оставила Кремс и шла форсированным маршем до утра; отдохнув немного в Эберсбрунне, продолжала путь далее. На рассвете 3-го ноября, князь Багратион, шедший от нас вправо проселочными дорогами, уже стоял у Голлабруна. Скоро туда же пришел из Вены Мюрат, и изумился, увидя перед собою русских. Французы не ожидали такой поспешности и думали упредить нас на цнаймской дороге, единственном пути для прямого соединения с корпусом графа Буксгевдена. Эта неожиданность привела Мюрата в замешательство: артиллерия его и вся пехота еще были на марше; он не смел атаковать Багратиона, по соображению, что Кутузов должен быть недалеко, и вступил в переговоры, чтоб хитростью задержать русскую армию, пока нахлынут к нам в тыл из Кремса Бернадотт и Мортье. Того же дня, вечером, наша армия подошла к Шенграбену. Мы простояли там, не сходя с места, около двух часов; огней разводить не дозволяли. Наконец, показался перед фронтом Кутузов, и, к удивлению, скомандовал вполголоса всем войскам «налево кругом»; с поворотом мы стали лицем к наступающему неприятелю, и Московский полк превратился в авангард: заметим, что обратное движение армии от Браунау совершилось левым флангом, и наш полк находился в замке. Вскоре гусарский офицер подвел четырех немцев; главнокомандующий приказал Дохтурову приставить к ним караул из двадцати гренадер, при одном расторопном унтер-офицере. Дохтуров вызвал меня, и я, взяв у подпрапорщика алебарду, передал ему знамя: тогда сам Михайло Ларионович изустно приказал мне смотреть за немцами пристально и беречь их как зеницу ока, прибавив: «Это наши вожаки, понимаешь ли!» Тотчас двинулись в путь: велено соблюдать возможную тишину. Версты две шли обратно к Кремсу; люди подумали, что их ведут ударить на спящих французов и радовались новой потехе: однако скоро последовало разочарование; проводники сошли с шоссе и круто взяли вправо. Стемнело как в яме, принесли потаенный фонарь. Всю ночь пробирались мы по узеньким тропинкам; часто спускались в овраги, проходили ручьи, перелески. Пионерам пришлось во многих местах очищать дорогу и строить наскоро мостики для артиллерии, которую, почти при каждой крутизне, люди вытаскивали на руках. Часа за три до рассвета, стали подниматься на высоту, где открылась обширная площадь; тут немцы указали нам Голлабрун и Шенграбен, окруженные французскими бивачными огнями на расстоянии от нас около пятнадцати верст. Армию остановили, велели принять влево к лесу, на противоположный покат горы, и там позволили развести огни, которые не могли быть видимы неприятелю; отдыхали с небольшим час, потом поднялись; тут Кутузов подъехал и благодарил немцев за услугу, примолвив: «Потрудитесь, друзья, довести до шоссе». Оставив для прикрытия небольшой отряд, под начальством полковника Монахтина, войска пустились вперед, но шли уже без затруднения, ровными местами. На рассвете выбрались на дорогу к Эцельсдорфу, почти в тридцати верстах от неприятеля. Дан был еще коротенький роздых, и мне приказано представить немцев к дежурному генералу: за исправность, Инзов благосклонно пожал у меня плечо, а австрийский колонновожатый сунул мне в руку на мою команду 25 гульденов[12].
С этого дня в армии не слыхали более ариергардных выстрелов; Кутузов принудил врага к бездействию. Зато много беспокоились о князе Багратионе, отрезанном под Шенграбеном, и не было в рядах ни одного солдата, который не молил бы Бога о его спасении.
У Цнайма наши войска прошли только предместье; почти у каждаго дома расставлены были часовые. Я зашел к булочнику, но все было раскуплено. Молодая хозяйка сжалилась надо мною, и, отведя в другую комнату, наложила в платок фунтов семь крупичатой муки и отдала мне, не требуя платы. Я привязал муку к ранцу, схватил за порогом алебарду и поспешил за полком в превеликой радости. Колонны шли по гладкому полю подле шоссе; впереди, верст за пять, возвышалась гора и заметны были огни, разложенные по высотам передовыми полками – обыкновенный признак расположения войск на ночлег. Трое суток мы не только не спали, но не доводилось и отдохнуть порядочно; сон валил меня с ног, голова отяжелела и в глазах двоились предметы: рассчитывая, что до вечера еще далеко и что успею вздремнуть, я улегся в шоссейный ров, где и заснул убитым сном. Солнце было на закате, когда отряд казаков, исполняя свою обязанность, занялся подыманием отсталых; я проснулся с трудом, и моя первая мысль была об узле с мукою. Увы! кто-то отвязал драгоценный узел: в испуге, не веря своим глазам, я даже перерыл вещи в ранце, и, убедясь в невозвратной потере, с тяжкою грустью поплелся в лагерь, из конца в конец пылавший яркими огнями. Товарищи мои, не менее меня томимые голодом, узнав о моей беде, также очень печалились.
6-го ноября армия наша торжествовала сряду две радости: первая – появление непобедимого Багратиона, со славою отделавшегося от Мюрата и двух французских маршалов. Оставленный Кутузовым на жертву, для спасения армии, он умел не только выпутаться из вражеских сетей, но еще доставил пленных и знамя, отбитое храбрыми гусарами. Как уже сказано выше, Мюрат, думая остановить Кутузова переговорами, в предположении, что, ему поверят наслово, и что наша армия вся у Шенграбена, провел более суток без выстрела; но, увидя, наконец, что окружен только небольшой отряд, главная же армия далеко впереди, он, с досады, что не удалось обмануть русскаго вождя, так подшутившего над ним, бросился с яростию на Багратиона, вечером 4-го ноября. Бесстрашный Багратион воспользовался ночным мраком и распорядился так, что французы, обступившие его большими массами, в потьмах стреляли по своим. Несколько раз они предлагали русскому герою сдаться, но ответом были картечь и ядра. Около полуночи прискакал из Вены Наполеон и, заметив ошибку, остановил бой: Багратион не пропустил счастливого момента, и едва притихли неприятельские выстрелы, пошел по цнаймской дороге напролом; штык и сабля помогли ему скоро выбиться из французской блокады. В этой свалке потерпели более прочих войск пехотные полки Азовский и Подольский. Оплошность Мюрата рассердила Наполеона; браня его, он повторял: «Как входить в переговоры с старым хитрецом – с лисою!» Сами французы были рады, что развязались с Багратионом. Ночное дело у Шенграбена еще более убедило Наполеона, что заводить драку в потемках всегда опасно, и он стал избегать ночных нападений и преследований: с закатом солнца французы прекращали стрельбу, кроме тех случаев, когда сам противник станет на них напирать. Армия наша ликовала соединение с нею князя Багратиона благодарственным молебном, как победу.
Вторая радость, приятно потрясшая сердца воинов, был слух о прибытии Государя нашего в Ольмюц. Отрадным вестником столь давно ожидаемаго нами события был флигель-адъютант Александр Иванович Чернышев, присланный нарочно к главнокомандующему. При виде этого дорогого вестника, армия пришла в неописанный восторг: одна мысль, что скоро увидим обожаемого Государя, свалила с плеч все понесенные труды и мы, не чувствуя усталости, готовы были идти бегом навстречу Царю и новопришедшим соратникам.
8-го ноября, мы сошлись в Вишау с авангардом корпуса графа Буксгевдена. Тут сделан был привал. Новички, так кутузовцы честили родных гостей, бросились к нам – и пошли обятия и целования, а расспросов, расспросов и не обобраться!.. Трудно решить, кто более кому обрадовался: мы ли им, или они нам; кажется, сердца наши бились одинаково, с тою только разницей, что нам стало вдвое веселее, имея в подмогу столько бравых товарищей. Через два часа ударили подъем: звуки барабана раздались впервые по выходе из Кремса; мы тронулись, но, долго озираясь, не сводили глаз с своих пришельцев, пока от них не скрылись.
Утром 10-го, в прекрасный солнечный день, армия Кутузова стояла вольно у подошвы ольмюцких высот. Около полудня раздалась команда «смирно!» и вслед за тем прискакали адъютанты, говоря: «Приготовьтесь: Государь Император встречает вас в полгоры у дороги». Радость была невыразимая: каждый потирал лоб и охорашивался. Скоро вывели армию на шоссе и началось шествие: я шел со знаменем, еще никогда не видав Государя. Едва стали подыматься на гору, скомандовали «глаза налево». На половине горы, Государь верхом стоял один, далеко впереди от свиты. Перо отказывается описать наши чувства при виде Царя!.. Его присутствие, его взгляды оживляли воинов новою бодростью. Музыки не было, и Государь, смотря на нас с улыбкой, бил такт ногою под наш скорый шаг; при проходе каждаго полка он здоровался. Несколько далее, по другую сторону дороги, стояли под ружьем гвардия и корпус Буксгевдена в отличном виде. В сравнении с нашими, они были как женихи; ослепительная чистота светлела на них, как играющие лучи солнца на пажитях; в гвардии особенно подобраны были люди все красавцы, один лучше другого; мы, напротив, походили на кузнецов. Когда армия взобралась на высоту и стала на позицию, Император, объезжая фронт, спросил солдат: «Давно ли была на вас вода?..» Люди в ответ кричали: «Ради стараться, Ваше Величество!» Корпус Буксгевдена построился позади нас во второй линии, гвардия в третьей. Багратион и Милорадович с авангардом расположились по дороге к Вишау у Просница. Австрийския войска заняли позицию с левой стороны шоссе, по направлению к Брюнну.
До Ольмюца от боевых линий считали с небольшим две версты. Император Александр часто навещал нас, не только днем, но даже по ночам, в сопровождении одного казака. Кроме ночного времени, император Франц всегда сопутствовал нашему Государю. Великий Князь Константин Павлович почти не оставлял биваков ни днем, ни ночью; если же отлучался, то на самое короткое время. Как часто он сиживал у наших огней, разговаривал с нами, шутил, и если готова была наша похлебка, отведывал, прихваливая, что вкуснее французского бульона, понравилась бы и нашим московским дамам!»
Михайло Ларионович Кутузов назначен был главнокомандующим всех, и новопришедших войск русских и австрийских, Армия простояла в ольмюцком лагере дней шесть. Наполеон находился в Брюнне, авангард его в Вишау. Говорили тогда, что от него прислан был к нашему Государю нарочный с письмом (генерал Савари), в котором, поздравлял его с приездом. Кроме этой рыцарской вежливости, во все время нашего роздыха под Ольмюцем, Наполеон нас не задевал; точно, как будто его там не было.
Позиция, занимаемая нами на высотах ольмюцких, была превосходная; нам можно было бы продолжать стоянку, выжидая корпус Эссена, армию Беннингсена и австрийцев, предводимых эрцгерцогами Карлом и Иоанном, если б очень важное обстоятельство не помешало этому намерению, а именно недостаток в продовольствии. От самаго Браунау, мы никогда досыта не наедались, а соединясь с имперцами, близки были к совершенному голоду. Немцы, рассерженные нашим возвратным шествием, отказывали в доставлении съестных припасов, и наши, заодно с австрийскими солдатами, часто силою добывали себе прокормление в придорожных деревнях. Жители, из страха, хлопотали более о сбережении своих запасов для французов, и прятали от нас и от своих все что могли; достать что-либо съестное нельзя было ни за какие деньги, в которых однако не нуждались: император Франц нередко дарил нашим войскам по два и по три гульдена на человека. В ольмюцком лагере, случалось, кричат из средины за хлебом, и тут поротно наряжают людей: нам, в ожидании, как будто здоровее на душе; но проходил целый день, и посланные возвращались к вечеру с пустыми руками. Иногда притащат, бывало, на весь баталион полбочки муки, и с какою радостию мы получали в полу шинели отпускаемую дачу: подбежав к огню, в той же поле растворяли ее водою, месили и пекли в золе, без соли, лепешки, которые ели с неизяснимым наслаждением. Изредка отпускались печеные хлебы; на роту доставалось десятка по два, по три; фельдфебель и каптенармус, стараясь выгадать для себя получше кусок, чертили мелом эти продолговатые небольшие хлебы по числу людей с особым искусством, и, поставив в ранжир роту, начинали выдачу перекличкой, отделяя каждому, ломтик по черте: каждый, приняв его, целовал, перекрестясь, и прятал за пазуху в шинель: в такой редкости был насущный хлеб! Говядина отпускалась в полки живьем; за неимением вчастую и картофеля, несколько кусков мяса сожигали в уголь и заедали им вареное мясо; винную порцию в ольмюцком лагере ежедневно раздавали по манерочной крышке на человека: я всегда менял свою порцию на то, чтоб во время сна, подле пылающаго костра, меня оберегал от огня тот, кто ее выпьет, охотников было довольно, и, как водится, очередовались. Повелительный голос «за соломой и дровами» многих очень веселил, и я, при первом зове, бывало, первый на ногах являлся с командой не в очередь, не смотря на опасность. Два разные чувства побуждали меня к тому: не допускать людей до разорительного грабежа, и удовлетворить ненасытимую страсть к воинским приключениям. Команды эти, при одном офицере от каждого полка, обыкновенно размещались по хуторам и окрестным деревням, где часто сталкивались с французскими фуражирами, что наиболее и подстрекало молодых людей пускаться на подобные похождения. Кутузов, именно поэтому, уже с Цнайма, отдал приказ отлучаться командам с ружьями и примкнутыми штыками, тем более, что и самые жители нередко встречали нас железными вилами и рогатинами, от чего и бывали убийства: недаром говорят, что голод и замки рвет.
Одно только большое село, в полторы версты от праваго фланга наших линий, было вне опасности, потому что запрещали его штурмовать; но дня за два до выступления, когда уже все окольные места были опустошены, запрещение, повидимому, было снято, и наши фуражирные команды быстро разлились по улицам. Невдалеке от меня я услышал женские вопли: гренадеры моей команды разрывали место, над которым видно ненапрасно трудились; старые и молодые немки целовали мне руки и умоляли со слезами остановить дальнейшее разрытие; я потребовал от них дать солдатам пищу, и они принесли несколько хлебов, мешок муки, картофель, яблоков и 15 кусков шпику: один молодой парень притащил жбан красного туземного вина, ведра в три. Поблагодарив, я уже хотел уйти с солдатами; но старуха, видя кротость людей, за несколько минут до того неукротимых, просила остаться пока кончится набег и защитить ее от других, рыскавших по домам с невероятным ожесточением; я согласился, и команда моя расположилась довольная у входа в жилище. Немцы живут вообще большими домами, в несколько покоев; многие из них, особенно по хуторам, в два этажа, обнесены высокими бревенчатыми стенами; надворные постройки в порядке и везде строгая опрятность. Хозяйка ввела меня в комнату, и молодыя женщины и девушки!обступили гостя с любопытством… Старуха внимательно рассматривала мою одежду, распахнула шинель на груди, потом растегнула несколько мундир, и удивилась, что под мундиром, кроме рубахи, ничего нет теплого: тут подала ей, одна из моравских красавиц, совсем новую душегрейку, и старуха предложила мне надеть. С большою благодарностью принял я этот дорогой подарок человеколюбивой почтенной женщины, и тотчас его надел. В признательность за спасительную душегрейку, я выпросил у нашего полковаго командира, Н. С. Сулимы, охранный караул из трех гренадеров, для ограждения старухи от беспрестанно возобновлявшихся поисков: так, во все время стоянки под Ольмюцем, добрая хозяйка была под защитой. Перед выступлением, я забежал проститься с нею; она благословила меня на дорогу прекрасным хлебом. Этот хлеб я доставил подполковнику П. П. Шамшеву, моему баталионному командиру.
Не смотря на постоянную во всем скудость, и в особенности чувствительный недостаток в хлебе, наше отступление от берегов реки Инн часто оживлялось забавными сценами. Так, например: миновав Шпремберг, когда позади нас ревела канонада и трещал ружейный огонь, австрийские артиллеристы, наловив у одной мызы с десяток крупных свиней, и вдобавок некоторых с поросятами, привязали маток к орудиям, которые тянулись по высокому шоссе; свиньи упрямились, упираясь и озираясь на своих детенышей, пронзительно визжали. Это возбудило всеобщий хохот в войсках, шедших по сторонам дороги густыми колоннами. Вдруг наскакал дежурный генерал Инзов и стал строго выговаривать; артиллеристы, соскочив с седалищ, устроенных по бокам лафета в роде линеек, принялись душить неугомонных свиней; но дюжие животныя, сорвавшись с привязи и разбежавшись с поросятами по сторонам, произвели колебание в ближайших колоннах.
Скоро однако, среди уморительного шума, все это свиное племя исчезло: слышались только из среды русских колонн выразительные благодарности немцам за ужин.
Под Амштеттеном, где французы, не дав нам и кашу сварить, завязали жаркую перестрелку, наши фуражирные команды еще не возвращались из поисков. Кутузов посылал торопить людей сперва офицеров, а потом князя Урусова, шефа Вятскаго полка. Пока собирали команды между домами и по огородам, в одном промежутке, где случился и Урусов, человек двадцать солдат разного оружия, и в числе их полковой причетник, гнались с пронзительным криком за огромным сытым кабаном: скоро одолели животное, и там же на месте принялись тесаками делить его на паи; к этой алчной проделке подъехал князь, и, увидев причетника, который, держа заднюю ногу животного, и ничего не замечая, твердил: «это мне», с улыбкою сказал ему: «Как! и ты здесь?» Причетник, не выпуская из рук, кабаньей ноги, отвечал очень скромно: «Человек бо есмь, Ваше Сиятельство, голод не тетка!» Когда случалось напасть на яму с картофелем или с капустой, радость наша была выше слов, и тут-то у нас начинался гомеровский пир… Вообще все лишения переносились с духом веселым, даже с некоторою гордостью: всегдашнее присутствие любимых начальников и нашего славного вождя заставляло забывать голод.
Лазутчики Наполеона давали знать жителям вперед, когда вступят к ним французы, назначали даже в какую пору, утром или вечером, и мы ровно три недели находились в беспрестанном движении. Ночлеги наши были слишком короткие, всегда в открытом поле, и редко проходили без тревог; случалось даже целые ночи проводить под ружьем, без огня, или на марше. Ни один из нас до Ольмюца не расстегивал ни шинели, ни мундира, и вместо сапог, почти у каждаго были поршни, даже у многих офицеров; шинели наши почти у всех были обожжены бивачными огнями, а у некоторых исстреляны пулями; лица грязные, испачканные порохом, небритые, и при всех трудах и недостатках, каждый солдат держался бодро, с видом страшным, привыкшим к бою, как некогда, на родине, к знакомому плугу. В строе были люди, прослужившие слишком 20 лет, опытности дивной, спокойные в огне как на охоте. Никакие бедствия не потрясали их: все они переносили с твердостию. Случались дни, что армия не имела и времени сделать привал. Наполеон так усердно преследовал наши войска, что некоторые его отряды, стараясь опередить нас стороною, спешили на переменных форшпанах, а французская кавалерия забирала у жителей лошадей, на которых нередко являлась в бой. Наша конница всегда брала верх над французскою, не смотря на то, что у любой лошади во всю ширь седла было садно: просушивать им спины недоставало времени. Французы же имели перед нами то преимущество, что в преследовании могли свободнее заменять свои передовые отряды вновь подошедшими, и могли скорее оправиться от потерь; их не затрудняли ни отвоз раненых, ни доставка провианта и фуража; свежая пища для них и корм для лошадей были всегда готовы с избытком; короче – все им было с руки; пугливые жители помогали им во всем и жертвовали последним, чтоб их не озлобить. Нашим случалось частенько заглядывать в ранцы пленных французов, где непременно находили почти у каждого, кроме хлеба, или зажареную птицу, или лакомый кусок шпику, а у некоторых бутылку вина или ратафии. Можно вообразить себе голодного русского, когда нападал на пресыщеннаго с запасом француза: тут уже не было пардона, и всегда верная смерть последнему… Казаки в набегах добывали много поживы у неприятеля; они налетали внезапно на французских фуражиров, и нередко забирали их в плен вместе с добычею. Для пехоты, вообще, труднее было доставать прокормление, и мы часто постничали по целым дням[13]. Знаменитый вождь наш умел, однако, мастерски смягчать это жестокое положение: при всяком движении войск, он непременно станет на самом видном месте и непременно встретит каждый полк несколькими ободрительными словами. Чтоб более ознакомить солдат с собою и утешить их голод, он тут же, на походе, входил с ними в короткую беседу и вливал в русских воинов непобедимую твердость духа.
Для многих из нас, и в особенности для немцев, странным казалось, что обозы наши, и казенные, и офицерские, на всем отступлении до Ольмюца, как будто и не существовали при армии. По распоряжению главнокомандующего, вся эта хозяйственная часть находилась всегда впереди, на расстоянии двух, а иногда и трех переходов, и войска на марше не встречали и самомалейших препятствий: все движения совершались без замешательства, в удивительном порядке.
После жестокой сечи при Мельке, где, к общему всех сожалению, мы лишились двух храбрых полковников: Мариупольского гусарского, Ребиндера и Киевского гренадерского, Щербинина, русская армия подошла к Санкт-Пельтену, и впотьмах, вблизи города, стала на позицию. Большая часть городов Верхней Австрии построена из камня, и вообще живописной наружности; у каждого дома ворота с калиткой, окованы железом и всегда на запоре; улицы вымощены и во многих с тротуарами. Квартира одного только главнокомандующего была в городе; все прочие генералы находились при своих местах. По городам запрещалось производить обычные поиски, да и было невозможно: все домы настоящие крепости. Едва люди воротились с дровами и соломой, едва развели огни, как меня потребовал Дмитрий Сергеевич Дохтуров. Он дал мне горсть червонцев и приказал купить для него в городе белого хлеба, вина и что только можно из съестного; для переноски велел взять с собою несколько гренадеров, примолвив: «Постарайся достать хоть что-нибудь: совсем отощал». Я доложил генералу, что в ночное время, может статься, ничего нс найду, и что в таком случае обращусь на кухню главнокомандующего. «Хорошо, только спаси от голода», – отвечал он. Взяв с собою шестерых гренадеров, я исходил все закоулки небольшого города, однако безуспешно; ворота везде были на запоре, ставни в нижних этажах закрыты; в верхних во многих домах светилось. Один из них, довольно огромный, освещен был ярче прочих: я решился атаковать его; велел людям подойти к воротам как можно тише, и объявил им, что когда успею заставить дворника отодвинуть засов, то в ту секунду они должны навалиться сильно на дверь, чтоб, увидя нас, он не прихлопнул опять на запор. Осторожно, негромко я постучал в дверь и раздался голос: «Кто там?» Применяясь к их наречию, я отвечал тонким, дрожащим полуголосом: «Отворите». Несколько раз повторялся вопрос, но ответ мой был все тот же. К счастию, я услышал движение засова; конечно, он счел меня за женщину. Гренадеры, затаив дух, тихо приставили к калитке свои геркулесовские кулаки, и едва щелкнул дверной замок, как калитка и привратник с шумом полетели в сторону. Ужас объял немца при виде солдат. Я приказал запереть калитку, и, оставив при ней двух гренадеров, с остальными четырьмя пошел по широкой освещенной лестнице прямо вверх. Появление наше в пространной зале произвело в доме сильное волнение. Хозяин, средних лет, богатый негоциант, встретил меня с испуганным лицом; но мои объяснения и горсть червонцев, положенная мною на стол, совершению его успокоили; он отказался от денег и угостил нас радушно, не забыв нагрузить моих спутников всякого сорта богатым запасом. Меня усадили особо, и, в продолжение этого неожиданного ужина, выбежали из других комнат множество пригожих дам и девиц: пристально рассматривали они русских воинов, и, переглядываясь между собой, любовались молодечеством сынов прибрежий Волги и Днепра. Расставшись с дамами, хозяин повел меня по коридору в просторные сени, из конца в конец увешанные тушами телят, баранов, свиней и всякой живности: выбирайте любое, сказал он; я взял теленка, двух баранов и две индейки, но он прибавил еще две свиные туши, говоря: «Это для солдат, а у вас же есть кому и дотащить», потом, сняв с высшей жерди двух фазанов, и подавая мне, примолвил: «Для его превосходительства». Заметив мое удивление, при виде такого большого заготовления, хозяин, потряхивая головою, сказал: «Неволя заставляет нас, отказывая своим, делать эти жертвы для врага[14]. Уже с вечера получено через наполеоновских лазутчиков строгое от него повеление, чтоб здесь приготовились принять французов к утру наступающего дня (28-го октября); и мы дивимся, продолжал он, что ваш главнокомандующий так покоен здесь: нас пугают слухи, что он намерен тут сразиться». – Все может быть, отвечал я; но французов, при Мельке, наши шибко поколотили, и, конечно, это задержало их, они еще далёко отсюда. Добрый немец видимо был доволен, и, как кажется, еще более обрадован тем, что имел дело с русскими, а не с своими, которые, не смотря на его бескорыстие и вежливый прием, вероятно забрали бы у него весь этот лакомый запас. Он провел меня до калитки; с чувством пожали мы друг другу руку, и едва я переступил за порог, как, живо прихлопнув калитку, задвинули ее чуть ли не двумя засовами, чтоб, наконец, избавиться новых посещений. Опрометью, сколько позволяла мне моя ноша, пустился я в обратный путь обрадовать моего начальника, которого мы любили как отца.
Наши командиры, без исключения, не смотря на возможность ни в чем себе не отказывать, подавали первые пример терпения, и не позволяли себе ни малейшей неги, или чего-либо похожего на довольство и роскошь: заодно с рядовыми грызли сухарь, или, и по нашему, голодали, отдыхая на той же соломенной постилке, среди поля, под открытым небом, во всякую непогоду и слякоть. При этом как могли и мы роптать на скудость?
Не доходя Мелька, при одном ариергардном деле, версты за четыре от армии, неприятель пробрался к нам на марше во фланг. Кутузов, по первому известию, лишь только миновали небольшой город, остановил войска, чтоб выждать ариергард и дать отпор идущему на нас со стороны неприятельскому отряду. Пока дожидались развязки, главнокомандующему кто-то донес, что в костеле, против котораго мы остановились, заготовлена от жителей большая пропорция печеного хлеба для французов. Время не позволяло отыскивать и ожидать надзирателя, войска же наши дня три даже не нюхали хлеба. Михайло Ларионович подъехал к костелу и приказал отбить дверь. Свежепеченый хлеб точно найден в большом количестве, и для раздачи по полкам тотчас потребовали приемщиков. Кутузов слез с лошади и сел на поданную скамью, у самой дороги; мимо его носили хлеб, кто в мешке, кто в поле; одного из солдат он остановил, вынул из полы продолговатенький хлебец, разломал на куски, и, разделив между окружавшими его генералами, ел кусок свой с большим аппетитом, похваливая заботливость немцев о наших врагах… Нам, голодным, тут же роздали этот прекрасный хлеб, так внезапно ниспосланный самим Провидением; мы тоже ели каждый свою дачу, громко превознося нашего вождя и благодетеля. Тем временем ариергард подошел ближе, а отряд гусаров и казаков, с одной конной батареей, остановил обходных недругов.
В продолжение всего отступления только раз нам довелось, так сказать, перевести дух, после перехода через Дунай, у Кремса. В первый день кремского отдыха, Дохтуров потребовал к вечерней заре барабанщиков со всей дивизии. Ватага этих шумил, человек сто, собравшись к урочному времени, подле дома, занимаемого главнокомандующим, приударили вечернюю зарю, пройдя по главной улице взад и вперед. Эта грохотня, не доходившая до ушей Наполеона на всем пути до Дуная, вероятно изумила его, убедив, что мы ничуть не запуганы преследованием. Более суток мы поджидали здесь маршала Мортье, и не даром: седины нашего вождя украсились в этом деле новыми лаврами, искусно отнятыми у торжествующих французов. Наполеон, стоя на противолежащем берегу Дуная, скрежетал от досады, что не мог пособить Мортье, и называл Кремское сражение воловьей бойнею.
Кремс запечатлелся в моей памяти еще по одному странному случаю. Полковник Сулима, утром 31-го октября, послал меня в госпиталь, где производилась перевязка, составить раненым Московского полка поименный список, с обозначением и самых ран. Госпиталь устроен был на главной улице, во втором этаже обширного здания; широкая лестница с пространной площадкою вела в покои. Большая передняя наполнена была всякого возраста немцами и немками; стоя рядами с жбанами и ендовами туземного вина, они предлагали его желающим из человеколюбия безденежно. Около них теснились жаждущие, и веселый говор оживлял эту фламандскую картину. Две другие комнаты заняты были медиками, фельдшерами и разных полков офицерами: последние находились здесь с тою же целию, как и я, чтоб узнать о числе и состоянии своих раненых: эти раненые лежали в двух огромных залах. Прошло много времени, пока я обошел. всех страдальцев и насчитал человек до тридцати пяти нашего полка. Составив им поименный список с отметками, я пробрался далее, где производились операции; там нашел из наших, кроме семнадцати мушкетеров из рот Маркова, Пробста и Данилевского, еще из знаменных рядов четырех гренадеров, так бывших мне близких во весь поход; в последний раз беседовал я с ними, и долго не мог от них оторваться. Распростясь, я перешел в следующую комнату и меня удивило большое число французов с ужасными ранами: они лежали рядом с нашими: эти раны, по большой части от штыка, приобретены ими на длинной насыпи, где защищались храбро против москвичей и ярославцев. Поднятые, по приказанию Дохтурова, они были помещены в общем с русскими госпитале, и число их далеко превосходило наших ранепых. Многим, и французам, и русским, отняты уже были кому рука, кому нога; других продолжали пилить. От жестокой духоты и тяжкого зрелища у меня закружилась голова, и я вышел освежиться обратно к парадной лестнице, на площадку. Скоро одолел меня сон, я присел в угол; сколько времени проспал – не знаю, но было уже поздно, когда, впросонках, я услышал крик: «Выходи вон!» Хочу подняться, не могу, чувствую, что завален спящими людьми. Но какой объял меня ужас, когда я убедился, что загроможден не спящими; а мертвецами: в продолжение моего сна, умирающих от ран и ампутаций выносили на эту площадку и складывали друг на друга. К счастию, я уселся в самом углу, и трупы не могли задавить меня; однако же без помощи казаков мне не вылезть бы. Это происшествие не обошлось без шуток. На голос мой, удалые сыны Дона шумно отвечали: «Полно, вправду ли жив, не морочишь ли нас!», и, разваливая покойников по сторонам, добрались до меня и вытащили. Потом, чтоб не быть в ошибке, не призрак ли какой вынули с того света, подвели меня к фонарю, и, смеясь, осматривали с головы до ног: вдруг вышел из комнат наш полковой адъютант Прегара, до крайности обрадованный, что, наконец, отыскал меня. Когда мы спустились с лестницы на улицу, на дворе уже было темно, лил дождь и все войска в движении. Одни только легко раненые были отправлены к Цнайму и далее: все же трудные, вместе с французами, оставлены в Кремсе, при двух или трех фельдшерах[15].
После нашей достопримечательной прогулки от реки Инн и Браунау, мы порядком отдохнули в Ольмюцком лагере; но дальнейшее стояние в нем угрожало армии решительным голодом. В военном совете почти все изъявили желание обратиться на неприятеля. Кутузов был противного мнения: он объявил, что затрагивать Наполеона еще рано, и предложил отступать. Его спросили, где же предполагает он дать ему отпор? Кутузов отвечал: «Где, соединюсь с Беннигсеном и пруссаками[16]; чем далее завлечем Наполеона, тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов». Немцам показалось это странным, и мнению русского военачальника не последовали. Многие шептались и болтали даже, что Кутузов помешался на ретирадах… Император Александр, уверяемый императором Францем и его первенствующими генералами в несомненном успехе, отдал приказ – идти на неприятеля, и, 15-го ноября, двинулись на Вишау.
Можно представить себе радость Наполеона, видя решимость союзной армии действовать наступательно; он крайне опасался оборонительной системы Кутузова, и кто знает, какие средства были им употреблены для того, чтоб не последовали совету нашего русского Фабия, будущего решителя судьбы французов, который и тогда готовился погребсти их кости. Уже со дня соединения Кутузова с Багратионом, Наполеон не напирал на нас с привычною ему быстротою, а с занятием нами ольмюцкой высоты, он вовсе утих и показывал вид, что намерен держаться в оборонительном положении; словом, с его стороны употреблены были все хитрости, чтобы вызвать нас на бой, и австрийские генералы, уже столько раз им битые, как будто в угождение завоевателю, усердно рвались против него вперед.
Да немцам и кстати было чужими руками жар загребать: главные армии их находились вне опасности, а вся сила ольмюцких войск заключалась в русских; следовательно, нечего было дорожить мнением Кутузова.
К довершению невзгод, ожидавших нас на полях аустерлицких, император Австрийский упросил нашего Государя предоставить составление плана и диспозиции для сражения австрийскому генерал-квартирмейстеру Вейротеру, так что Кутузов, оставаясь при своем звании главнокомандующего, играл во время сражения простую роль исполнителя приказаний, объявляемых австрийскими генералами.
У Вишау, 16-го ноября, наши атаковали французский авангард; упорство неприятеля длилось недолго; его опрокинули и гнали через город штыками, в присутствии самого Императора Александра, ободрявшего людей под неприятельскими выстрелами. Едва французы скрылись за город с потерею эскадрона драгун, и приутихла на улицах смертоносная буря, как народ тысячами показался у раскрытых окон, дверей, ворот и на крышах, приветствуя Государя восторженными криками радости. На этот раз немцы ничего не жалели для русских: бочки с виноградными винами, огромные корзины съестного, появились у домов, и горожане радушно угощали наших солдат.
На другой день, после дела под Вишау, я чуть не попал в беду. Мы подавались к Брюнну; в одиннадцатом часу утра нам дали привал для завтрака, по левую сторону шоссе; наш Московский полк примыкал к нему на расстоянии не более тридцати сажен; направо, у самой дороги, стояла каменная гостиница и подле нее большой колодец, крутом обставленный преогромными чанами, на чугунных колесках. Скоро развели огни и принялись стряпать, причем воспользовались соломой и дровами, заготовленными для неприятеля; вода также была под рукой, и команды бросились к колодцу. Чтоб избавить людей от лишней ходьбы за водою, мне вспало на мысль наполнить один из чанов и дотянуть его артелью до места. По совету моему, гренадеры тотчас принялись за дело: уже они передвигали налитой чан через шоссе, как поднялся вокруг него большой шум. Пробравшись сквозь толпу, я увидел, что гренадеры спорят с каким-то роскошным кучером, который силится напоить из чана двух прекрасных лошадей, запряженных в дрожки: ничего не понимая что за кучер и чьи дрожки, я оттолкнул его, сказав: «Это для людей вода, а лошадей можешь поить из колодца», – и приказал гренадеру дать ему котелок. Кучер хотел что-то говорить, но я махнул гренадерам, и чан покатился с шумом. Не прошло и полчаса, как полковник Сулима начал разыскивать, кто из унтеров был при чане: указали на меня, и я был потребован к ответу. Тут с изумлением узнаю, что экипаж и кучер Царские; но испуг мой рассеялся великодушным вмешательством князя Долгорукова, который, узнав как произошло дело, сказал мне очень благосклонно: «Вы правы», и отпустил. Пять дет спустя, я познакомился в Петербурге с знаменитым Ильей Ивановичем[17]; он часто напоминал мне о чане, хвалил мою привязанность к солдатам, а я не мог его слушать не совестясь…
Наш солдатский завтрак продолжался недолго; скоро раздалась команда: к «ружью!» Армия приняла влево и направилась прямо к Аустерлицу, полями и виноградниками; один князь Багратион с авангардом преследовал неприятеля по большой дороге к Брюнну. Часа два гул пушечных выстрелов, обличая его шествие, доходил до наших ушей; но когда удалились от главного шоссе, до нас перестала долетать авангардная пальба, и мы шли вне всякой тревоги.
На следующий день дали роздых, подле двух небольших деревень; в несколько минут улицы наполнились солдатами, не смотря на то, что оба Императора и генералитет занимали некоторые дома; на главной, где проходило шоссе, разных полков нижние чины, гурьбой, ловили кур, и одна из них порхнула вверх и разбила окошко: там были Александр и Франц. Люди испугались: Милорадович, выбежавший оттуда, стал их стыдить, называя нахалами. Лишь начали солдаты расходиться, как показались у двери с веселым видом оба Императора. Вместо ожидаемого наказания людям, что, в виду своих Венценосцев, так дерзко полевали; император Франц приказал, чтоб тотчас отпустили во все полки винную порцию. Спустя час, места куриного погрома остались впусте: все колонны были на марше.
Все время оба Императора находились при армии; войска шли побригадно колоннами, в несколько линий, и представляли великолепное зрелище. Кавалерийские отряды, живописно разбросанные версты за полторы впереди, открывали дорогу; команды пионеров держались почти на том же расстоянии, и где встречались ручьи или рытвины, неудобопроходимые для артиллерии, тотчас их поправляли, строили мосты или накидывали понтоны. Погода стояла ясная, кроме туманных утренников, начавшихся с 18-го ноября. Император Александр на марше всегда был верхом; по крайней мере нам не случалось Его видеть в экипаже; беспрестанно Он появлялся перед нами, переезжая от одной колонны к другой, или, опередив всю массу войск и став на возвышении, он любовался нашим прохождением. Полки армии Кутузова были размещены между новопришедшими, и своею темною одеждой слишком резко отъявляли испытанные трудности похода. Шествие Российской гвардии, в челе которой ехал верхом Великий Князь Константин Павлович, имело вид высокого торжества: смотря на нее, каждый из нас уверен был в победе.
С той поры, как свернули с брюннского шоссе; музыки, песенников, барабанного боя не слышно было нигде; казалось по всему, что движение наше хотели скрыть от неприятеля. Однако, в продолжение этих наступательных маршей, наши ночлеги, начиная с Ольмюцкого лагеря, обозначались бивачными пожарами: едва трогались мы с места, показывались на двух или трех пунктах расположения австрийцев густые клубы дыму, и вскоре огонь, охватив один по другому все шалаши, пожирал их дотла. Император Александр, видя такое опустошение, и не менее того довольно изобличающее направление наше, спросил Кутузова на марше третьего перехода: «Зачем эти пожары, Михайло Ларионович?» – «Не наши причиной, Ваше Величество, – отвечал главнокомандующий, – я строго приказал наблюдать осторожность от огня; но австрийцы, вероятно с досады на скупость своих земляков, жгут их последнее добро. Таких сигналов у меня не было во всю ретираду, а у цесарцев, по видимому, в обычае освещать свое наступательное движение». Вслед за этим разговором, казачьим партиям приказано, чтобы, по выходе войск с бивака, заливать огни, и пожары прекратились. Вообще на этом походе жители более потерпели от своих собственных войск: я видел не раз как австрийские солдаты таскали в лагерь, кроме разной домашней утвари, большие перины, одеяла, тюфяки, подушки, и, устилая ими шалаши, спали на них, или, как водится, из отчаяния, в ожидании смерти, роскошничали; потом, с намерением или от небрежения, все истребляли огнем. Во многих деревнях, за неимением дров, разобраны ими для бивачных огней целые дома, на выбор, лучшие, и жители провожали своих и нас с проклятиями… Можно побожиться, что наши солдаты от самого Браунау нигде не жгли бивак. Случалось, что, по недостатку топлива, разрушали по деревням хилые домики, и то редко; но жечь шалаши и без строжайшего на то запрещения у наших не хватило бы варварства: австрийские командиры – настоящие виновники этих походных фейерверков.
19-го ноября, вечером, миновав Аустерлиц, мы подошли к высотам Працена и остановились у подошвы горы, на виноградниках. Несколько часов прошло в ожидании: отлучаться из фронта и разводить огни запретили строго, а позволили прилечь каждому в своем ранжире. Мрак ночи и какая-то могильная тишина нашептывали о близкой грозе; люди догадывались, что здесь, расплатимся с французами; они ожидали генерального сражения как светлого праздника. «И сон не берет, говорили многие; кабы скорее переведаться с злодеями: ведь уж не спроста батюшка наш надежа поворотил назад: он порядком отбоярит Бонапартию…» Так нижние чины рассуждали между собой, вовсе не зная, что этот надежа-Кутузов состоял под распоряжениями немецких голов. Около полуночи, осторожно подвинули нас к вершине, где и пролежали мы до утренней зари. Очень хорошо помню, как взбирались на эту высокую гору: хотя и пологая, а довольно утомила: солдаты беспрестанно повторяли: «Эка его дьявол куда занес…» От времени до времени до нас долетали отголоски восклицаний из французского лагеря; люди, прислушиваясь, говорили: «Француз что-то разгулялся, видно у него идет, попойка[18]»…
Едва начало светать, нам тихо скомандовали: «вставай!» Дохтуров, подъезжая к фронту, приказывал оправиться и осмотреть ружья. Скоро увидели маститого Кутузова на вороном аргамаке: это был тогда его любимый боевой конь. Поговоря с нашим генералом, главнокомандующий проехал к 4-й колонне, где находился наш Государь. Немного погодя, повели нас под гору. Когда мы спустились в долину, егеря, казаки и кроаты Кинмейера уже перестреливались с неприятелем. В руках у меня было знамя: я шел бодро, словно на охоту, густой туман скрывал от глаз все предметы: вдруг я наткнулся на двух убитых егерей: меня обдало холодом и страх пробежал по жилам, заронив в грудь нечто похожее па трусость. – Но иду со знаменем! – подумал я, и стало совестно упадать духом. Мысль, что увижу грозное зрелище, эту, для меня, первую генеральную битву, пролила теплоту в охладевшие чувства, и я силился подавить малодушие. Офицеры поминутно кричали людям, чтоб не разрывались и шли теснее. Уже мы ступили на места, занимаемые неприятельскими застрельщиками, как увидели тела убитых французов. Взгляд на поверженного врага разом освежил меня удвоенною бодростью; но смотря на мужественных усачей, о бок со мной идущих, я краснел в душе, и затаил от них едва минувший страх. За туманом, почти до девяти часов, все еще мало что могли различать: впрочем, это не помешало подойти к шанцам, и полк развернутым на марше фронтом бросился вперед. Французы защищались упорно; мы однако выбили их из шанцев штыками, и подавались за ними в тумане; тут казаки подвели к Дохтурову захваченного французского офицера; от него узнали, что Наполеон в центре своей армии, а против нас войска маршала Даву. Скоро проглянуло солнце, мгла рассеялась, и мы вдруг увидели перед собой французскую линию в самом близком расстоянии. Застонали орудия, загрохотал батальный огонь, и земля дрогнула. Обе линии, наша и неприятельская, очутились в непроницаемом дыму, обозначаемые только беглым огнем. Так началось сражение на левом фланге нашей армии: штык, и сабля с криком «ура!» работали вволю, и французы быстро очищали нам и поле, и деревни. В пылу свалки, голос Дохтурова часто раздавался: «знамена вперед!», и вся масса полка стеной валила на врага. Раза два били отбой, когда наши с запальчивостию вдавались в опасность. Уже далеко были мы от центра нашей армии, и стояли победителями за Тельницем; баталионный адъютант Пожидаев, ходя по фронту, объявлял людям, что, по назначению, нам должно занять Тураский Лес, указывая на чернеющееся вдали возвышение. «Перешагнем и лес, и этих французов, ваше благородие», – отзывались солдаты. Простиравшееся за нами пространство было усеяно убитыми и ранеными: Русских пало втрое менее чем французов, которые местами лежали кучами; при беспрерывном нашем передвижении, многие из последних, легко раненые, подымались и стреляли по нашим, а некоторые из них и лежа пускали пулю в ряды русских; Дохтуров, заметив эти проделки, приказал отобрать у раненых французов оружие. Невдалеке, один неприятельский драгун, в косматой каске, лежал с перебитой ногою и долго не отдавал палаша; уже хотели изрубить упрямца тесаками, как Дохтуров закричал: «Оставьте ему заветный палаш и не трогайте его!» При каждом наступлении на врага, полковая музыка начинала играть какой-нибудь танец: такое смешение ужаса с веселыми звуками кларнета и флейт ободряло наших солдат и, казалось, не радовало французов.
Пока мы подавались вперед за отступающим неприятелем, Наполеон главными силами двинулся наперерез нашему центру. Столь внезапный натиск захватил союзные войска на марше, по направлению за нашим левым флангом, и произвел сильное замешательство. Одни колонны графа Буксгевдена и правофланговая князя Багратиона сошлись с неприятелем в боевом порядке; остальное все, следуя австрийской диспозиции, подверглось, страшному расстройству: резервы, шедшие позади без всякого опасения, вдруг очутились перед неприятельскими колоннами в первой линии; так было и с нашей гвардиею.
Аустерлицкое поражение нельзя вменять в вину русским войскам: у нас всем распоряжался австрийский генерал-квартирмейстер Вейротер, заступивший место искусного Шмита, к сожалению, убитого под Дирнштейном. В армии тогда же сделалось известным» что некоторые из австрийских генералов, особенно граф Бубна, сильно оспаривали распоряжения Вейротера, по милости которого на операционной линии союзных войск, растянутой верст на 15-ть, все шло наизворот, и победа как будто подставлена была нашему противнику. Наполеон ломился вез де наверное, словно вперед зная диспозицию… Кутузов присутствовал при этом беспорядке как лицо субальтерное, и отстранить удар уже не имел власти; предвидя неудачу, он более часа мешкал на праценской высоте, желая удержать за собой этот ключ всего поля сражения; но Вейротер настоял на том, чтоб побудить Кутузова к движению, и русский военачальник оставил праценскую позицию с негодованием, когда сам Государь лично приказал ему выступить. Французы как будто сговорились с немецкими распорядителями, и лишь заметили, что высоты Працена обнажены и без прикрытия, как немедленно овладели ими и внезапно явились в тылу нашего левого фланга, направленного в обход их правого фланга.
Диспозиция Вейротера, рассказанная так верно самим Наполеоном, чуть нс погребла все союзные войска, и подвергла самого Государя нашего величайшей опасности. Посреди неумолкаемого пушечного и ружейного огня, Александр явил редкий пример геройской твердости, и долго сам лично удерживал в центре полки, приведенные в замешательство. К несчастию, Вейротер распорядился так, что не оставил ни малейшего резерва, на который можно было бы опереться.
Когда наш центр был опрокинут за высоты Працена, Кутузов, маневрируя с целью ударить во фланг войскам Сульта, отделился от Государя несколько влево, и скоро был совершенно от него отрезан. Подъехав к отступавшей бригаде графа Каменского 1-го, главнокомандующий поворотил ее на неприятеля; напиравшие две французские колонны стали теснить бригаду, но Кутузов вторично остановил ее. Не смотря на то, что при этой горячей схватке был ранен пулей в бровь, он кричал солдатам: «Ни шагу назад, стоять насмерть!», и приказал находившемуся при нем князю Волконскому задержать порыв врага. Волконский соскочил с лошади и, подбежав к смешавшимся рядам, выхватил знамя у Фанагорийского подпрапорщика: потрясая им перед гренадерами, он в коротких словах вызвал их мужество и отвагу, и дружно грянул в штыки; французы остолбенели и дали тыл, оставив на месте два орудия и несколько патронных ящиков. Такой оборот имел спасительное влияние на судьбу всей союзной армии. Тут-то главнокомандующий, для прекращения дальнейших успехов неприятеля, разослал приказ отступать по всей линии, и сам направился на позицию к Гостиерадеку, где построил находившиеся при нем полки к новой битве.
Между тем везде по фронту пронесся слух, что Государь в опасности и главнокомандующий ранен: эта весть разразилась над нами словно удар молнии.
Пока русские собирались у Гостиерадека, французы, заняв высоты Працена, наскакали на обозы и рубили фурлейтов и маркитантов. Можно себе представить смятение этих безоружных людей! Некоторые из полковых священников служили молебны: с крестом в руке и в полном облачении, они бросились по следам колонн Дохтурова и Ланжерона, скоро появились у нашего фронта и первые доставили печальную весть, что неприятель в тылу; рядом с ними показались толпы денщиков, фурлейтов и придворная прислуга императора Франца. Один маркитант с отчаянием указывал на свои разграбленные фуры: «Изуверы! – кричал он, – приняли наше русское мыло за голландский сыр и давай есть: околей они, окаянные!» Тут же сухощавый немец скорбел о потере императорского походного сервиза и двух ослов, на которых возили эту богатую игрушку, забавлявшую наших солдат на всем пути от Ольмюца. Денщики сетовали, кто о повозке, кто о вьючных лошадях; иной жаловался, что французы били его палашами; другой рассказывал, как сорвали с него барский чемоданчик; тот историю о шарфе, еще ни разу не мятом. Этим жалобам не было б конца, если бы не лопались между нами гранаты, пускаемые неприятелем как бы в насмешку, чтоб расшевелить наш застой.
Гром орудий усиливался на всем от нас протяжении боевых столкновений, и от времени до времени долетали до ушей громкие крики: Ура!
Граф Буксгевден, по каким-то причинам, не успел нанесть войскам Даву решительный удар, и наша колонна, отбив неприятеля в третий раз за Тельниц, даром простояла на месте, без всякого действия, более часа. В эти-то драгоценные минуты Наполеон громил наш центр. Колонны Графа Буксгевдена свободно могли ударить ему во фланг, и нанесть с тылу в рядах Сульта большой вред; но этот маневр, так убедительно предлагаемый графу Буксгевдену Дохтуровым, не был уважен. Наконец, наступила перемена декораций, неприятель: расстроив союзные войска в центре, охватил со всех сторон колонну Прибышевского, потом Ланжерона: тут у нас получили повеление отступать.
Императорская Гвардия, под личным предводительством Константина Цесаревича, внезапно па марше встретившая неприятеля, билась отчаянно, и французам недешево обошлось ее сопротивление. Лейб-уланы понеслись первые в атаку, умчались слишком опрометчиво вглубь неприятельских колонн, и были отрезаны от корпуса. Эту неудачу славно поправил Конногвардейский полк: отборные всадники Мюрата тщетно удерживали напор наших грозных латников; рассеяв их с одного удара, они стеной налетели па французскую пехоту, изрубили 4-й линейный полк и отняли орла. Тем временем наши великаны преображенцы кололи наполеоновых мамелюков; семеновцы, в свою очередь, храбро отразили бурный натиск Риво и драгунов Келлермана. Измайловцы, егеря и лейб-гусары, препираясь с неприятелем грудь о грудь, остановили передовую колонну Бернадотта, намеревавшуюся прорвать центр Гвардии: так каждый полк, один перед другим, старался оправдать доверие своего царственного вождя. В заключение, кавалергарды и лейб-казаки сошлись с конными гренадерами Раппа, как два громовые облака: завязалась свалка кровавая: генерал Депрерадович троекратно опрокидывал французов; но при четвертом ударе был ранен, и некоторые его эскадроны сильно потерпели. Под конец всей этой бойни, показался Лейб-Гренадерский полк, и французы вдруг остановились; им показалось, что к нам подошел корпус Эссена, ожидаемый со дня на день. Уже лейб-гренадеры взяли ружья наперевес и готовы были принять неприятеля в штыки, как получен был приказ отступать, и русская Гвардия, не тревожимая более, отошла к Аустерлицу, где находились оба Императора Александр и Франц.
Князь Багратион, шедший в замке, на всем пути отражал французов, пересекавших ему дорогу; залпы батарей Ермолова открывали шествие и разносили ужас в рядах дивизии Каффарели; немалое опустошение произвели и по сторонам колонны граф Витгенштейн, Уваров и князь Долгоруков, с своими наездниками; особенно граф Каменский 2-й, с своим Архангелогородским полком, задержав у одного ущелья дивизию Сюше, дрался до истощения, и, не смотря на то, что сам был изранен, юный герой нанес противнику чувствительный урон, лишив его двух боевых генералов и истребив наполовину одну из бригад, сражавшуюся против него. Присутствие Мюрата и Ланна не помогло французам; при всем их численном превосходстве, они не успели отрезать от армии грозного Багратиона, постоянно их державшего в почтительном от себя расстоянии.
Милорадович, подкрепленный конницею князя Лихтенштейна и артиллериею российской Гвардии, упорно отстаивал последнюю позицию у Аустерлица, пред лицм Императора Александра: «Бог мой! – кричал он солдатам, – гуще огня, ребята! Государь на вас смотрит!» Не посчастливилось одному Прибышевскому: вместо того, чтоб, следуя графу Ланжерону, пробиваться к Тельницу, для соединения с Дохтуровым, он потянулся от Сокольница на Кобельниц и попал в львиный зев, между двумя неприятельскими корпусами и гвардией Наполеона. Не взирая однако на превосходство неприятеля и ужасную сечу, некоторые из его батальонов пробились из вражеской облавы штыками; сам же Прибышевский и генералы Вимпфен, Штрик и Селехов взяты в плен. Генерал Миллер отбивался храбро, к сожалению получил тяжелую рану: остаться при фронте он не мог, и был перенесен в Сокольницкий замок, где его также захватили в плен.
Любопытен финал аустерлицкой трагедии: его можно бы назвать вторым актом этой битвы, или отдельным сражением над Гольдбахом. Я находился в колонне Дмитрия Сергеевича Дохтурова, и мне также довелось участвовать в этом кровавом и поучительном бою, и быть свидетелем самых смелых и отчаянных схваток; они разгорались более около знамен. По прекращении действий против высот Працена и правого фланга нашей армии, против Гвардии и погрома колонн Прибышевского и Ланжерона [19], Наполеон, видя, что союзные войска, не смотря на расстройство центра, отступили на новую позицию, обратился на колонну Дохтурова, еще оставшуюся в тылу у него в боевом порядке. Даву, Удино, Сульт, Мортье, Бессьер, Вандам нависли, как тучи, со всех сторон. Гвардия и резервы Наполеона заняли высоты Аугеста, и он сам лично направлял против нас все атаки и самую канонаду. Завоеватель с нетерпением ожидал развязки усиленных нападений на Дохтурова; он приказал маршалам не выпускать его и если не успеют заставить русских положить оружие, истребить их до ночи. Дохтуров, окруженный отвсюду, сперва пытался перейти речку Литаву, ниже Аугеста, по мосту; но едва взъехало на него несколько орудий, как мост обломился; говорили, что сами немцы подпилили сваи; тогда войска построились в огромный каре, на равнине между Гольдбахом и озерами; к нам присоединились несколько отрезанных полков Ланжерона и остатки колонны Прибышевского. Распорядясь отрядами генералов Левиза и Кинмейера против гнездившегося по низам и на высотах неприятеля, Дохтуров решился искать дороги через болота. Свернув полки в одну густую глубокую колонну, он скомандовал: «марш-марш, бегом!», повторяя: «За мной, за мной, дети!» В рядах раздались голоса старых солдат: «стой, стой!» Видно было, что люди неохотно отступали. Эти крики заглушались громом 150-ти неприятельских орудий, выстроенных против нас на высотах Аугеста; ядра осыпали нашу колонну, рвали, терзали ее; Дохтуров, не трогаясь ни возгласами, ни смертоносною бурей, ехал хладнокровно рысцой впереди колонны, сопутствуемый двумя моравцами, австрийскими колонновожатыми, и подавался прямо к водяной мельнице. Достигнув небольшой плотины, единственного пути, по которому можно было еще отступать, колонна остановилась: передние полки перебежали мостик в порядке, и, миновав избитую ядрами водяную мельницу, потянулись по направлению озера влево; множество солдат, не попавших на мост на речке Литаве, перебирались туда же через озеро по льду, еще неокреплому, и, к довершению, изрезанному рикошетными выстрелами.
Тогда неприятель переменил дирекцию пушечной пальбы, поворотив орудия на перешедших за плотину; на остальных же пустил конную артиллерию, и начал сеять в нас картечью. Полки Вятский и Московский находились в замке, и наш гренадерский батальон ринулся на артиллеристов в рукопашную; неприятельские орудия замолкли: некоторые, лишась лошадей и людей, остались на месте, прочие удалились; но тут наскакала французская конница и врубилась в наши ряды: москвичи и вятчане, охватив ее с боков и с тылу, надвинули на передние полки и, слившись в кружок, втоптали французов в середку и приняли в штыки: никого из них не осталось в живых. Ожесточение русских дошло до крайнего предела: только и слышно было: «коли в грудь, как в репу!»
Место, где происходило побоище, благоприятствовало русским: оно имело вид мыса между двумя озерами, соединявшимися рытвиной у плотины и мельницы. Пока резня с конницей длилась, гренадерские батальоны вятский и московский выдерживали новые натиски. Вдруг увидели мы перед собою Кинмейера и его храбрых венгров; напираемые французами, они неслись от Аугеста вдоль верхнего озера прямо на наш фронт, и, остановясь во ста шагах перед нами, построились в линию. Любо было смотреть, как они с криком: «теренте-баса!» бросались на французских всадников; с короткими трубками в зубах, они нападали сперва стеною, и, отделяясь друг от друга несколько порознь, осыпали противника и лошадь его сабельными ударами с проворством и ловкостью изумительными. Почти полчаса продолжались эволюции венгров; наконец, их потребовали прочь; мы сдвоили ряды, и они, проскакав мимо нас, скрылись. Немного спустя, показались с другой стороны удалые донцы, отряд генерала Левиза; они пробирались от Тельница берегами нижнего озера. Построясь впереди нас, казаки ходили на удар раза три удачно, но при четвертом подоспела неприятельская батарея и осадила их картечью; оправясь, они рванулись на пушки, где столкнулись с кирасирами; тут, оборотясь опрометью назад, они чуть не смяли наш фронт; мы их пропустили и встретили наполеоновых латников рогатками штыков и батальным огнем. Пушек при полку не было; заклепанные, они брошены у обрушившегося моста над Литавой, и, к немалой досаде, не могли поподчивать богатырей картечью. Отважнейшие из них вломились в наши ряды и пали под штыками: кажется, Бессьер пожалел латников и отвел их назад. Вслед за ними явились во множестве новые отряды французской кавалерии: бешеные наскоки их замирали на русском острие, и Бурсье напрасно силился одолеть оплот наших дружин. Между тем от деревни Тельниц привалила неприятельская пехота и заворковал ружейный огонь. Маршал Даву рискнул ударить в штыки; наши приняли его по-суворовски. Батальонные командиры: Гасевский, Шамшев, ротные: Клименко, Шостак, Марков, Пробст, кричали людям: «Ребята, не посрамите себя! постоим за Царя и матушку Россию!» Солдаты, те самые, что, вступая в бой, все без исключения усердно шепотом молились, и каждый про себя твердил Отче наш, в этот страшный момент вдруг рассвирепели как тигры против гиен, и с возгласом: «С нами Бог!» кололи насунувшегося врага сердито, с остервенением!.. Подобные сцены, в столь широком объеме, встречаются лишь изредка, и перо не способно выразить всех ужасов лютости и кровопролития: просто, это была не битва, а зверская травля, в которой люди, с обеих сторон воодушевляемые долгом чести, резались насмерть, словно на заклятой дуэли… Русские, уже с детства привыкшие к кулачным боям, действовали с отвагой, со всеми дедовскими ухватками; французское фехтовальное искусство далеко уступало неподражаемой русской удали; каждый из наших, помня, что назначен отстаивать колонну, пока выберется из жерла за мельницу, работал за троих: ударив в одного штыком, другого шеломил наотмах прикладом и ломил встречных стволом плашмя. Многие, с большой ловкостью подставляя свою ногу под ноги устремлявшегося недруга, опрокидывали его навзничь, или, пуская пулю, приговаривали: «Кабы Бонапартию!»; у которых же осекались кремни, или скривились штыки, оборачивали ружья вверх и валяли супостата по головам прикладами. Так, на разные манеры, бойкая Русь, с дивным присутствием духа, укладывала па вечный покой бесстрашных французов! Они валились как снопы под серпом дюжего жнеца; ряды их редели, пятились; но при каждом напоре с нашей стороны неприятель подставлял новые когорты. Сульт, с победоносными батальонами, навалился от верховья верхнего озера и затмил воздух свинцом. Бойня длилась еще более часа. Наш полковой командир Сулима уже был повергнут: французы утащили его. Тем временем колонна перешла за роковую мельницу; остались только полки Московский и Вятский, а французы что далее умножались без числа, и нам стало не под силу держаться. Мельница, плотина и мостик с шлюзом были уже разрушены неумолкаемой канонадою с высот Аугеста; из верхнего озера вода бурно стремилась и рытвина полнела. Тут раздался крик: «Рви знамена с древок, спасайся!» Душа порхнула в пятки[20]. Оба полка, сделав последний залп, бросились разорванными массами к водорою; противолежащая крутизна берега не помешала вскарабкаться, хоть и с больший потерею. Страх, чтоб не оборваться с скользкой крутизны и не быть задавленным в глубокой рытвине, придавал изумительную сметливость и проворство; мы, так сказать, мигом очутились на другой стороне, и опять стали лицом к неприятелю, беспощадно осыпавшему нас беглым огнем и картечью. День склонялся к вечеру и наступило последнее действие. Французы, гнавшиеся за отрядом Левиза[21], перебрались за ним через нижнее озеро камышами и снова надвинулись; конные егеря, в медвежьих шапках, нагло наскакивая, кричали: «Русь, пардон!», выражая этой фразой, чтоб сдавались. «Никс пардон!» – грозно отзывались наши, и, выстрелив, с яростью, размашисто, кидались на них и повергали штыками. Эти смелые схватки продолжались на ретираде до поздних сумерек, и ни один из наших не дался живой в руки. Присланные Дохтуровым в подмогу казаки и венгры отбили у неприятеля охоту гнаться далее, и при лунном свете, проглянувшем на короткое время из-за туч, мы распрощались с французами.
Так Наполеон, вопреки всем его усилиям, не мог овладеть колонной Дохтурова; она отбилась от многочисленного неприятеля, к чести русского оружия, со славою. Тут-то, выслушав донесение, что Дохтуров уже далеко вне опасности, Наполеон сказал своим маршалам: «Будь это австрийцы, не уйти б им наших рук; но русский солдат создан для побед, умей только его водить», и очень был недоволен, что ни один из первенствующих наших генералов не попал к нему в руки; он приписывал это нерасторопности отрядных начальников, посланных в погоню. Храбрый полковник Монахтин, уже пользовавшийся известностью в армии, был взят в плен, в центре, при первом напоре Сульта на колонну Милорадовича; но и того казаки скоро отбили у французов. Монахтин вел впереди колонны два батальона Новгородского полка отделениями; вдруг из-за бугра, на самом близком расстоянии, показались неприятельские войска. Монахтин командует: «Во фронт, ранцы долой!», но в ту минуту, как солдаты, наклонясь, снимали ранцы, Французы дали меткий залп, и в рядах поднялись люди только через два и три человека. Все усилия Монахтина удержать расстрелянный фронт были тщетны: оба батальона ринулись назад, не внимая команде неустрашимого полковника, и он в отчаяния, не сходя с места, держа шпагу на отбой, схвачен французами в виду Милорадовича и самого Государя. То был единственный случай, когда русский солдат сразу подался назад; бывают минуты затмения и у бесстрашных. Этот же самый полк, за Аустерлиц лишенный производства, темляков и пуговиц, действовал впоследствии, в войну против турок, с удивительной неустрашимостью, чем и заслужил вновь милости Царя и уважение армии.
Мы провели ночь без огней, в печали и неизвестности. От времени до времени к нам примыкали шайки людей из полков центральных колонн; но о направлении главной армии никто не мог дать никакого сведения. Партии французов появлялись иногда внезапно между рассеянными солдатами: некоторых они пугали; другие, напротив, страшили их. К полуночи, небо покрылось густо облаками, темнота, сырость, а наконец дождь, увеличивали неприятность нашего положения; приказано было утроить пикеты и усилить разъезды. Легкораненые не отставали; Дохтуров велел вытребовать в одном большом селении десятка два форшпанов, и наскоро устроен был подвижной лазарет. На другой день, утром, увидели партию казаков с главной квартиры, и тут-то наш колонный начальник узнал от них, что Кутузов в Чейче, куда и поворотили. В обеднюю пору, войска наши присоединились к главной армии. Михайло Ларионович лично встретил Дохтурова и прижал героя к груди. Наше неожиданное появление, словно победа, обрадовало всю армию. Многие нас считали уже погибшими; но Кутузов уверен был, что Дохтуров не положит оружия.
Полагаясь на дурные распоряжения Вейротера, Наполеон льстил себя надеждою взять в плен всю союзную армию, что и объявил накануне сражения своим генералам, даже солдатам, обещавшим ему подарить ее вместо букета; но тут он имел дело не с австрийцами, а с русскими, и предположения его не оправдались. Наша армия, охраняемая присутствием обожаемого Государя, спаслась от совершенной погибели, твердостью своих полководцев и своим собственным мужеством. Разъединением союзных сил Наполеон достиг желаемой цели: нашим пришлось сражаться с значительной потерею порознь, и в этой-то именно дробности битвы заключался его секрет, доставивший ему победу.
На другой день после битвы, Кутузов на привале подъехал к разложенным огням; ездовой, как обыкновенно, приготовил ему скамейку; он сел и осмотрелся кругом; разных полков офицеры столпились подле него с любопытством. Он посмотрел на часы, и, помедля немного, сказал: «Гос пода, вы молоды, еще успеете отплатить французам; но я стар, и, Бог весть, доведется ли мне ратовать против них, а поношение за Аустерлиц падет на меня невинно… Вмешательство цесарцев превратило все дело в гущу.» Лице его было мрачно; он замолчал, грея руки и потирая их над огнем. Скоро доложили, что неприятель сближается, и он приказал подать лошадь[22].
При отступлении к границам Венгрии, 21-го и 22-го ноября, множество наших солдат разбрелись по сторонам, пользуясь изобилием виноградных вин, предались пьянству, не могли следовать за армиею, и полусонные были захвачены французами: так, и только так увеличилось у неприятеля число пленных; на поле сражения, кроме злополучной колонны Прибышевского, французам не удавалось брать русских в плен. Сам Наполеон назвал противоборство россиян под Аустерлием – богатырским.
Другая причина, по которой оставили знамена многие из нижних чинов, была – прельстительные убеждения моравских жителей, или лучше самых моравок. Меня тоже упрашивали бросить опасное ремесло воина и навсегда остаться в одном семействе; но когда я объяснил им, что бесчестно и для простых кидать свое родное знамя, тем непростительнее для русского дворянина, они дивились моему дворянскому званию под солдатским мундиром, не верили, и приводили в пример своих эдельманов, поступающих на службу прямо офицерами. На это я заметил, что по сей-то причине большая часть из них слабо знают свое дело, и француз без труда берет верх над ними. Тем пресеклись убеждения, и замолкнувшие чаровницы только покачивали красивыми головками.
В первую ночь после сражения, на третьем привале[23], у большого леса, я, забравшись в кусты, предался глубокому сну. Спасибо, однако, спасительнице мокрой погоде: я прозяб, и, пробудясь, пришел в смятение, не слыша человеческого голоса и не видя ни одной души; дождик все еще падал, и темнота была страшная. О направлении, по которому тронулась колонна, я никак не мог догадаться, и решился идти наудачу прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, так чтоб неприятель всегда оставался в тылу.
Проворно, опрометью, с перевязанною от раны головой, углубился я в чащу, и более двух часов пробирался напрямик, не зная наверное, хорошо ли бреду за своими. Начало сереть: стало быть, близко к свету, подумал я, и вышел на поляну. Через нее, по левую руку, тянулась, по приметам, большая дорога, по бокам обсаженная деревьями; на ней-то вдруг раздались конский топот и бряканье. Присматриваясь и расслушивая, нельзя было понять, свои ли то разъезды или неприятельские, приходилось же идти по одному направлению, держась параллельно большой дороге. Так дошел я прямиком до огородов, обнесенных глубокими рвами, и, перебравшись, не без труда, очутился посреди фруктовых садов. Обрадованный, что перестало дождить и близок к жилью, озираюсь по сторонам, и вижу промеж дерев, там и сям, как бы отблески белизны, вроде небольших лужаек: к одной из них я подкрался, и в какое пришел изумленье, когда вся эта беловатая пелена взволновалась и с шелестом стала удаляться. Подхожу к другой, к третьей белизне, то же действие; это привело меня в тупик; мне показалось, что я обморочен: однако, ободрясь, начинаю наступать смелее, и настигаю одно из этих таинственных скопищ. Новое изумление! – все это женщины, закутанные в белые покрывала; они бросили свои дома, и в садах пережидают пока наши войска выберутся из их жилищ. Эго объяснила мне одна из старых моравок, с трудом передвигавшая ноги за летучими гуртами молодежи; она-то сказала мне, что здесь большое местечко – Чейч, наполненное русскими. Начало светать, и я, успокоенный, что нагнал своих, стал уговаривать старуху и ее семейство, чтоб не боялись русских и вернулись в свой дом, прося позволения, чтобы дали у себя и мне отогреться. Военное красноречие мое как-то их убедило, и они повели меня в свое жилище; глядя на них, за нами последовали и другие семейства. С четверть часа прошло пока мы выбралась из дремучих садов и вошли во двор. Шум, гам, крик были радостными вестниками нашей российской братии. Отогревшись и поблагодарив добрых хозяев, я пошел отыскивать свой полк. Более часа делал розыски, но не было и слуху о нашей колонне: узнал однако, что здесь главнокомандующий с Гвардиею и войсками центральных колонн. Возвратясь к моим милым хозяйкам, я провел с ними еще часа два, как пронесся слух, что дохтуровцы (так называли нас солдаты других колонн) уже подходят к Чейчу, и Кутузов выехал их встречать. Спустя час, я примкнул к своим гренадерам, очень обрадованным, что не попал в руки французов, с обернутым на груди знаменем под шинелью. Гренадер Степанов, второй с правого фланга, порядком журил меня за сон, говоря: «Хотите уснуть, не прячьтесь меж кусты – спите среди нас. Вас разбудил белый Ангел в виде ненастья, а то пропали б: кроме неприятеля, и зверь мог заесть. Мало ли нашего брата в эту ночь затерялось!.. Многие, так, без намерения, отшатнулись и запропастили себя: другой уж уснул навеки, его ничто не разбудит!..» Отповедь Степанова служила мне во все походы самым благодетельным уроком; в подобных случаях, для молодых дворян, и вообще новиков, лучшие менторы – старые, опытные солдаты. Однажды, Дмитрий Сергеевич Дохтуров, осматривая ротные артели, сказал солдатам, указывая на нас: «Берегите этих детей!»
На втором переходе, я уже находился между ранеными; наша партия, не попав по следам армии, тянулась несколько правее через поля и виноградники. Скоро мы наткнулись на странное зрелище; множество солдат разного оружия, отделившиеся от фронта, выходили гурьбой из ограбленной ими деревни, расположенной в неглубокой впадине, и поднимались по пригору, растягиваясь постепенно в разсыпную линию. Поразительная пестрота этих бродяг привлекла мое внимание: они шли с шумом и песнями; тут видны были и русские, и австрийцы, и пандуры, и кроаты; некоторые ехали в награбленных форшпанах, набитых всякой всячиною; другие, верхом на быках и коровах, по два и по три почти на каждом животном; иные гнали перед собою свиней, баранов или гусей с обрезанными крыльями. Следом за ними, поодаль, брели собаки и кошки; лишась сперва скрывшихся своих хозяев, а наконец и всего что привлекало их к дому, бедные эти животные шли за своими новыми повелителями, ожидая ласковой подачки и крох. Невольно подумал я, смотря на эту сцену, как легко солдату выйти из порядка. Вся эта безобразная масса, приняв вправо, расползлась еще более широкою цепью, где гуще, где реже, и издали имела вид большого отряда, так что неприятель не мог бы сразу догадаться, что это верная для него добыча. К счастью, глубокие ручьи мешали им слишком удалиться в сторону и заставляли безотчетно следовать по одной линии с армиею: иначе, они скоро очутились бы в окрестностях Ауспица и попали бы в руки французам.
Партия раненых приняла от деревни влево, и скоро присоединилась к армии. Дорога была ужасная; в два последние дня оттепель растворила землю, словно в весеннюю пору, и поля походили на топи. Скоро войска наши остановились для ночлега; под вечер послышались пушечные выстрелы с той стороны, куда потянулась ватага наших опьянелых бродяг. Передовые отряды французского авангарда настигли их в обширном селении, где они с беспечностью расположились отдыхать и бражничать. При первом появлении неприятеля, большая часть бродяг разбежались; осталось однако до двух тысяч русских, к которым присоединилась порядочная шайка кроатов и пандуров. Общая опасность и мщение за товарищей, взятых в пьянстве, пробудили в них отчаянную смелость; завалив вход в деревню возами и разным хламом, они засели за этой преградой и домовыми плетнями, и завязали жаркую перестрелку. После получасового сопротивления, неприятель ворвался в улицу: тут они сцепились в рукопашную и стреляли французов из окон и крыш. Так продолжалось более часа. Багратион, находившийся невдалеке, послал к ним на выручку несколько легких орудий, сотню казаков и три эскадрона гусар; французов дружно оттеснили назад, и тут-то узнали они, что с пьяным русским солдатом, пока он еще на ногах, опасно связываться.
22-го ноября, войска готовились вступить в пределы Венгрии; тут Его Высочеству Константину Павловичу доложили, что за версту в сторону, в одном большом селения, собралось множество наших мародеров; теснимые неприятелем, они столпились в тупой угол; болотистая местность с левой стороны не позволяла им шириться, а справа шла армия; примыкать же к своим полкам у них не было охоты. Цесаревич, потребовав из ближайших полков десятка два унтер-офицеров и полсотни донцов, поскакал к сборищу. Бродяги не ожидали такого посещения. На голос великого князя: «Выходи вон! Страмцы! все зашевелилось, и начали вылезать с добычею, кто в дверь, кто в окно, а некоторые из под крыш и погребов. Улица была широкая, и приказано строить их там же в шеренги. В присутствии самого великого князя огромный Малороссийского полка правофланговый гренадер завяз в дверях и задержал товарищей, сзади: на спине у него была клетка, полная живых гусей и кур, по бокам мешки, набитые разной снедью, а на груди висел свежезаколотый дорогой меринос. Константин Павлович спросил его с досадою, но едва удерживаясь от смеха: «Куда ты, жадная душа, набрал столько?» – «На целую артель, Ваше Императорское Высочество», – отвечал гренадер, выпачканный весь в муку, и оглушаемый гусиным и куриным криком. Целый час занимались построением мародеров, числом без малого до трех тысяч. Великий Князь приказал поставить замечательного гренадера на правом фланге, и начал равнять фронт; но из-за него нельзя было ничего видеть. Константин Павлович кричал: «Осади назад урода, и выровнять фронт по его барану»… Но и тут встретилось неудобство; своей клеткой он попятил обе задние шеренги; тогда Цесаревич велел ему выйти вон из фронта, отрывисто сказав: «Ступай впереди вместо тамбур-мажора».
Армия становилась в ружье, когда подошли с этими промышленниками. Вслед затем причалили к армии и остатки бродяг с правой стороны; они были собраны казачьим полковником Исаевым, по приказанию главнокомандующего.
25-го ноября, миновав на марше Гадинг, мы прошли множество мостов, мостиков и гатей, которые вслед за ариергардом приказано ломать, и, достигнув Галича, сделали привал под самыми его стенами. Томясь жестоко голодом, я отпросился в город, с намерением купить что-нибудь съестное; но пустота города меня поразила на первом шагу; устрашенные жители частию разбежались, а частию попрятались, и все лавки были заперты. В раздумье, я углубился в предместье: постройки венгров, вроде малороссийских домиков, чисты, опрятны; я зашел в один из них. Два венгра за небольшим столом играли в шашки, не обращая внимания ни на шум и говор русских на улицах, ни на мой вход. Несколько минут я простоял молча, дивясь их спокойствию и любуясь их воинственной одеждою, напоминавшею гусарский мундир. Можно было заметить, что венгры не похожи на немцев, с ними не сладишь нахрапом; они не станут угощать неприятеля, и на этот раз готовились принять французов в дубье, по примеру москвичей. Для Наполеона было б невыгодно вести войну в пределах народа, где каждый поселянин – солдат от колыбели, и не дорожит имуществом и жизнию для защиты своей независимости. С этою мыслию, я, наконец, подошел ближе к незнакомцам, и, показывая деньги, вежливо спросил хлеба. Кажется, их тронула моя молодость и тощий вид; один из них, конечно хозяин дома, обратился ко мне ласково, и, дав заметить движением руки, что деньги не нужны, сперва просил сесть, потом, вынув из своих чикчир плоскую фляжку, хлебнул глоток, и, поклонясь, подал мне: я последовал их обычаю. Пока продолжалась церемония, другой венгр, молча, осматривал меня с головы до ног, и, кажется, с большим соболезнованием. Хозяин вышел и скоро вернулся с хлебом и куском жареного гуся: потом принес бутылку туземного виноградного вина. Вторично я предлагал деньги; но честный венгерец, дружески потрепав меня по плечу, не взял монеты.
Обычай носить в кармане плоскую фляжку с водкой, кажется, общий между венграми: в разговоре или за делом, они вынимают из кармана эту фляжку и отведывают из ней точно так, как другие нюхают табак; это у них шпора для воображения непредосудительная, и водку предлагают другим так точно, как у нас табакерку, сигару или трубку.
Когда я оставил дружелюбных венгров, армия проходила Галич, и, не доходя до Сенниц за версту, располагалась биваками па обширной равнине. Тут много было толков в рядах русского войска, и никто не ожидал еще близкого конца кампании и возвращения в отечество. Людям сказано было чистить ружья и роздали полный комплект патронов; но вслед затем чищение отменили и приказали только оправить у ружей курки. Дошла весть, что французы пробираются болотами, и велено быть в готовности.
Перед нами тянулись на необозримое пространство непроходимые болота; вправо чернелись отроги Карпатских гор, а влево расстилалась пространная гладь; на горизонте высился Галич с примыкающими к нему с обеих сторон бездонными топями; там же, в Галиче, учреждена была и квартира для нашего государя.
Под вечер того же дня, появился из Сенниц небольшой транспорт с хлебом: венгерское правительство, из опасения, чтоб не разграбили окольных мест, спешило доказать свою готовность в доставке продовольствия.
24-го ноября присоединился к нам корпус Эссена, и обрадованная армия, усиленная свежими войсками, готовилась к новым битвам. Но через день, 26-го ноября, совсем неожиданно, Император Александр простился с нами и уехал в Петербург. Сцена разлуки Царя С войсками была трогательная. Пространная площадь Галича, примыкавшая к квартире Императора, вся была затеснена русскими солдатами; прослышав о Его отъезде, они сами, по собственному влечению, прибежали из лагеря и набрались туда битком. У подъезда, против балкона, стояла дорожная коляска, а поодаль фуры с Царскими съестными запасами. Государь шесть разпоказывался на балконе, и наконец сказал, раскланиваясь: «Прощайте, люди, мы скоро увидимся…», и пожелания счастливого пути зашумели со всех сторон. Вслед за тем Государь сошел вниз, и, садясь в экипаж, два раза повторил: «Съестные запасы из фур отдать солдатам». Еще не успел скрыться Царский экипаж, как подаренные запасы были уже разобраны нарасхват: я стоял от штурмуемых фур на расстоянии нескольких сажен, как у ног моих упал кружок голландского сыру, на стороны выбрасываемый солдатами; и я схватил его, как евреи в пустыне небесную манну. Возвращаясь в лагерь, я заметил у многих слезы на глазах. Тут-то узнали, что император Франц примирился с Наполеоном[24], и что завтра армия выступает в обратный поход. В душе заронилось безотчетное сожаление: мысль, что расстаемся с врагами, не отплатя им, отражалась на лице каждого воина. «Мало порадовали, мы тебя, Батюшка наш, государь! – раздавались голоса в толпе. Не к добру, вишь, связали нас с этой немчурой; без этих брудеров дело-то обошлось бы вернее». В самом лагере, офицеры говорили промеж себя, что Государь наш не доволен австрийским примирением: приводили Его слова князю Долгорукову, «что Аустерлиц еще не конец тяжбы с Наполеоном». Рассказывали, как этот самый князь Долгоруков, посланный для переговоров еще до сражения, на вопрос Наполеона: как ближе пройти на Петербург, отвечал гордо: через Полтаву! Такой ответ приятно вздымал русскую грудь.
Вечером отдан был приказ о возвращении в Россию; но в лагере, вместо радости, царствовало уныние; для нас как-то неприятно было возвратиться в отечество с таким печальным окончанием многотрудного похода. Доставленный венграми хлеб, мясная и винная порция оживили несколько наш бивак; однако Галич сделался последнею жертвой войны. По отъезде Государя, многие богатые дома, остававшиеся без хозяев, совершенно были опустошены; я видел сам, как казаки разрезывали пуховики, отыскивая, нет ли чего в них запрятанного; эту операцию производили на дворах, и ветер раздувал пух, как густой снег во время метели.
Рано утром 27-го, мы тронулись в путь на Кошау, и, что замечательно, без барабанного боя и без песней. Жители обоего пола стояли по сторонам дороги с угрюмым видом, и ни одна из венгерок не подарила нас умильным взглядом. Не прежде как на третьем переходе приказали разрядить орудия и ружья: всякая опасность миновалась и нами овладело чувство мирное; разряжая ружья, солдаты, вынимая пулю, приговаривали: «Не удалось голубушке пощупать ребра французу; приберечь же тебя до другого раза».
По пути, наши забегали в придорожные хутора и деревни, чтоб отведать у венгров хлеба-соли. Опрятные жилища их большею частию раскиданы по оврагам, в закуте. В первые дни расположения по квартирам, мы с трудом переносили комнатный воздух: нам как-то было не по себе: кто жаловался на кружение головы, кто на тягость в груди, кто чувствовал какую-то в теле неловкость, и все рвались на свежий воздух. Бивачная жизнь совершенно раззнакомила нас с житьем под кровлею. Русских, однако, везде принимали по-приятельски, без опасений. Венгры характера твердого, правдивы, но приветливости германских народов не ищите между ними. Женщины их также не похожи на милых моравок и красивых немочек: стройные, мужественные, с строгим взглядом, они смотрят амазонками; в осанке их и приемах есть что-то воинственное, а в выражении лица нет и тени той мягкости, как у немок: напротив, проглядывают молодецкая отвага, самовластие и уверенность в себе, как бы говорящая окружающим: «Не тронь меня!» В движениях и обращении венгерок вовсе нет жеманства, но и нет обворожительной роскоши германских обитательниц; главное у них преимущество над последними – сложение и поступь, которые, впрочем, для глаз то же, что хороший бюст без жизни. Наиболее магнетизма усвоено природою немкам: этим обязаны они своему счастливому климату, лучшему во всем мире. В других странах Европы, выше к северу и ниже на юго-запад, эти растения, если можно так выразиться, при всем блеске и красоте, уступают несколько прекрасным жительницам Германии. Восток же и юг еще менее представляют условий счастия, которых так заботливо ищут люди – в женщине.
Весело, наконец, совершали мы свой обратный поход: мысль, что скоро увидим родной край, смягчила негодование на аустерлицкую неудачу, и, подобно игроку, каждый ласкал себя надеждой отыграться впоследствии. Чем более углублялись в Венгрию, тем гористее становилась местность: вдруг мы очутились на самой вершине хребта Карпатских гор. Полвека прошло с тех пор, но и теперь еще живо рисуются в коей памяти венгерские выси! Сколько труда было взойти на них, а еще более спускаться с их утесистых вершин! Орудия, лошадей и прочие тяжести спускали на веревках[25].
Люди, отомкнув у ружья штык и подобрав шинель, спускались вниз как с зимних петербургских гор; генералов и прочих офицеров, кто поважнее, спускали на лубке; но заниматься этой проделкой для каждого офицера не доставало ни снастей, ни времени: да о такой неге никто и не думал тогда. Встречались горы такие, что одна заключала в себе целый переход: верст семь поднимались на высоту, и столько же приходилось спускаться по такой отлогости, а инде словно в яму. По сторонам попадались стремнистые пропасти такие, что при взгляде вниз в голове кружилось: некоторые казались бездонными. При одном спуске, который висел над самой деревней, назначенной для ночлега, казалось, что мы прямо скатимся на крыши наших квартир.
Чтоб облегчить мне трудности похода, меня назначили квартирьером. Но через несколько дней я заболел и был отправлен в подвижной лазарет. В нашей армии распространилась тогда лютая зараза, похитившая много людей. По неимению лазаретных карет, оставшихся у праценских высот, для больных брали воловьи подводы от жителей, по мере надобности. Дня два я еще был в памяти и мог заметить порядок этого, можно сказать, погребального поезда. Достигнув ночлега, больных снимали с возов и вносили в избы, назначенные для лазарета, где клали на солому: умерших же в пути покидали на возах. На рассвете та же забота: живых перекладывали на телеги, а кончившихся в ночь оставляли для погребения попечению местных начальств. Во время езды, мучительная боль от тряски исторгала у страждущих беспрерывные стоны: помню живо эти терзания. На третий день я лишился чувств и очнулся уже в Кошау. С удивлением я увидел себя в хорошей комнате, на опрятной кровати и в чистом белье; при мне была особая прислуга, и мне подавали здоровую пищу; но еще я не мог есть. Весь день этот я не в силах был проговорить ни слова: видел, однако, приходившего ко мне полкового штаб-доктора и фельдшеров, усердно кружившихся около стоявшего подле моей постели столика, покрытого разными сытными яствами и бутылками токайского вина. На другой день, узнал я, что спасителем моим был незабвенный Дмитрий Сергеевич Дохтуров: ему доложил о постигшей меня участи родной его племянник, благородный товарищ мой, портупей-прапорщик Николай Михайлович Дохтуров (ныне генерал-лейтенант). По приказанию Дмитрия Сергеевича, отрыли меня с большими хлопотами между труднобольными, и если б не найден был на моей шее эмалевый образок, с изображением Нерукотворенного Лика Спасителя – благословение матери, по которому я и признан моими товарищами, то, вероятно, ныне не пришлось бы беседовать об этих событиях. Ранец мой с бельем и разными вещицами пропал без вести; благодаря, однако, неистощимой благотворительности нашего генерала, я ни в чем не нуждался и был пользован отдельно, со всевозможными удобствами, на его собственный счет. Наконец, я несколько оправился и стал просить старшего врача выписать меня во фронт; сперва он отказывал, но потом согласился, и я, как угорелый, опрометью бросился бежать из госпиталя, чтоб поскорее примкнуть к рядам храбрых гренадеров.
Уже войска оставили далеко назади венгерские выси и шли равнинами. Солдаты, поглядывая по сторонам на разбросанные отроги хребта, посмеивались, говоря: «Ну, что эти волдырьки, попадись хоть и под ногу, нестрашны; а вот Презусы-то (прозвище, данное солдатами исполинам Карпата) дались в память! – И вестимо, – вторили голоса, – куда этим прыщам до Презусов! Их с пьяна, пожалуй, и перешагнешь: просто пупыри, словно наш брат – солдатики перед енералами!»
На одном переходе, недалеко уже от Галиции, я отстал ох полка версты на две; вязкий, красноглинисгый грунт, разбитый обозами и прохождением войск, утомил меня до того, что среди дороги я остановился отдыхать, увязнув в грязи почти по колено. Вдруг появился верхом Дохтуров, и, увидев меня, вскричал с удивлением: «Как! ты уж попал во фронт?», стал журить, и приказал взять на свой брик, ехавший почти вслед за ним. Того же дня меня отправили в Лемберг, где находилась достойная супруга генерала, сопутствовавшая ему во все походы с Высочайшего дозволения. По прибытии армии в Лемберг, войска наши отдыхали несколько дней в этой столице славян, замечательной по многим отношениям[26].
Древности этого города описаны многими; я скажу только, что его жители считают русских своими, и доказали нам братскую привязанность во все время нашей у них стоянки. Наконец, мы прошли и последний австрийский город – Броды, эту новую Палестину, и опять увидели свой Радзивилов, 26-го декабря. Уездный заседатель, стоя навытяжку, встретил нас у первого столбца на самом рубеже. Почти поручь с ним стояло несколько нищих, и, к удивлению, на взгляд прездоровые люди.
Ступая на русскую землю, наши солдаты с жаром бросались на нее, и целовали эту мать родную; и я также орошал ее слезами радости, благодаря Бога за то, что дозволил еще подышать на ней…
Сколько товарищей, сколько друзей не вкусили этого наслаждения! Половина наших соратников легли за Царя и Отечество на чужой земле.
Когда все полки нашей колонны перешли за пограничную черту, Дохтуров остановил их, и, по его приказанию, началось благодарственное молебствие с коленопреклонением. Усердно и умилительно молились воины, дыша воздухом родины.
Из семидесяти юнкеров нашего полка, большею частию поступивших на службу незадолго до войны, мною описанной, оставалось налицо едва тридцать человек. Любезные имена некоторых из моих сослуживцев, с которыми я вместе делил и печали, и радости, останутся в моей памяти навсегда неизгладимыми; из них Слатин, Слепцов, Зубарев, Антонов, Дохтуров были как-то ближе к сердцу. Тогда все мы, равных лет и звания, ничем не разделяемые, составляли согласие примерное, истинно братское, которому постигшая нас старость может справедливо позавидовать: по крайней мере, на осьмом десятке лет приятно вспоминать о минувшем. В эти незабвенные годы, не смотря на все терния и неудачи, созидалась настоящая слава и величие России.
Армия наша расположилась по квартирам на Волыни и в Подолии. Отдых продолжался недолго.
Кампания 1805 года кончилась неблагополучно, хотя вначале все подавало надежду на верный успех. Все неудачи, начиная с Ульма, приписывали некоторым австрийцам-изменникам, что подтверждали австрийцы-патриоты. Известно, что несогласия австрийского гофкригсрата сильно сердили Суворова и были главной причиной негодования Императора Павла, отказавшегося от участия в коалиции. То же испытал Кутузов, и впоследствии сам Император Александр в войну 1813 года, под Дрезденом, и 1814 года, в пределах Франции, Если б австрийцы исполняли приказания главнокомандующего с большею точностью, действовали заодно с нами усерднее[27], и не уступили французам переправы у Штейера на реке Энсе, то Кутузов, уже и на том пункте, надолго задержал бы Наполеона, и эрцгерцог Карл, соединясь с нами, мог бы заслонить Вену. Тогда завоевателю пришлось бы выдержать генеральную битву по диспозиции русского вождя, а не по планам Вейротера; корпуса Эссена и Буксгевдена имели бы довольно времени соединиться с нами на правом берегу Дуная, и, вместо моравских ухабов, нам довелось бы сражаться с Наполеоном на равнинах Верхней Австрии; Дунай, как заветная черта, остался бы во власти союзников и лишил бы Наполеона многих средств воевать с успехом.
Действия русских под Кремсом и Голлабруном подали Наполеону высокое понятие об искусстве нашего главнокомандующего; да и вообще наши ариергардные дела до Дуная изумили завоевателя геройским упорством. Аустерлицкую драму нечего приводить в пример: тут наш полководец играл заштатную роль. Винить Кутузова за Аустерлиц было бы крайне несправедливо; напротив, его надо благодарить за то, что он спас армию. Отступив к Гостиерадеку, Кутузов приблизился к нерасстроенной колонне Дохтурова, и этим мастерским движением отнял у неприятеля возможность упредить наши войска на пути в Венгрию. Наполеон хорошо понимал Кутузова и не осмелился атаковать его вторично, зная, что после такой обязательной услуги Вейротера, немцу уже не довелось бы распоряжаться русскими силами. Отступательные движения Кутузова были страшны для французов, и Наполеон, изменив своей методе – не давать разбитому неприятелю времени собраться с духом, оставил Кутузова на самом близком расстоянии, не тревожа его более. Причина ясная: он видел и совершенно убедился в самом пылу битвы, что одержанная им победа произошла от случая и дурных распоряжений австрийского генерал-квартирмейстера. Всякая новая попытка против русского полководца была бы ошибкою со стороны Наполеона: во-первых, потому что войска Дохтурова, сохранившие строгий порядок, оставались у него в тылу; во-вторых, русская Гвардия и князь Багратион находились во фланге; свежие же полки Эссена были недалеко; победоносные колонны французские могли очутиться между двух огней, а этого было б довольно, чтоб побудить императора Франца медлить перемирием, которого пламенно желал Наполеон, еще не совсем утвердившийся на престоле. Заметим также, что Император Александр, не смотря на первую неудачу, вовсе не думал мириться: это последнее известие пугало завоевателя, хотя он и скрывал свои опасения под видом готовности продолжать войну и грозился уничтожить русскую армию. Приближавшиеся Беннигсен и эрцгерцог Карл не предвещали в будущем ничего хорошего для Наполеона; в тылу у него между Эльбой и Везером собирались англичане и шведы: даже Пруссия готовилась отторгнуться от его союза. И если б император Франц последовал совету нашего Государя и самого Кутузова – не спешить примирением, то нет сомнения, что завоеватель не решился бы забиваться в пределы Венгрии, или идти в Галицию, и принужден был бы сам принять движение отступательное. Сверх того, при таком обороте войны, Император Александр, познав на деле выхваляемое Францем искусство его генералов, не позволил бы им вмешиваться в распоряжения русского полководца, осторожная медлительность которого ставила противника в положение затруднительное, даже при самом его торжестве.
Кутузов имел чудесный дар разгадывать людей: кроме Багратиона и Милорадовича, имена которых уже с италийской кампании сделались народными, явились на сцене Витгенштейн и Ермолов, оправдавшие выбор вождя блестящими успехами. Так Дохтуров, назначенный им в дело под Кремсом, увенчал со славою ожидания полководца; то же и генерал Уланиус, неоднократно им употребляемый, исполнял его важные назначения с большим достоинством.
Надо было видеть в деле этих избранников Кутузова, как охотно они жертвовали собою в самых опасных случаях! Многочисленность неприятеля только раздражала их храбрость; с небольшими отрядами они не раз рассеивали целые дивизии французов. На голос таких командиров солдат, казалось, вырастал аршином выше, и не было врага довольно смелого, чтоб спокойно выдерживать присутствие этих знаменитых сподвижников славы русской. К чести неприятеля, скажем также, что во всех битвах, где Наполеон присутствовал лично, или кто-либо из его громких маршалов, французы редко подавались назад и сражались как львы; один мрак ночи разводил ратоборцев. Отдавая им преимущество перед воинами прочих земель, наши гордились, что довелось иметь дело с такими противниками. Французы, в свою очередь, всегда оказывали полное уважение бесстрашию русских, но до крайности не любили австрийцев. Можем вспоминать, не краснея, о наших схватках с войсками Наполеона. С обеих сторон были неудачи; но, во всяком случае, между противниками существовало то глубокое взаимное уважение, которым отличаются только храбрые.
Частые столкновения обратились в пользу и французам, и русским: русские позанялись от первых ловкостью и приноровились к скорой и меткой ружейной пальбе; французы научились от нас работать штыком. Почти у каждого пленного француза мы находили в ранце крошечную карту театра войны, тогда как ее не было даже у наших офицеров. Я помню радость умного и храброго генерала Уланиуса, когда, после дирнштейнской сечи, поднес ему один из его егерей подобную карту, вынутую из французского ранца. Это, конечно, мало помогает храбрости, зато нередко выручает из беды при разбитии, или знакомит с местностию в случае преследования расстроенного противника. После погрома под Аустерлицем, многие наши офицеры и солдаты попали в плен от незнания местной топографии. Обход Дохтурова под Кремсом замедлился также по неимению топографической карты[28], да и многие опасности сошли с рук французам именно потому, что у нас не было этих драгоценных указателей.
Неприятель имел еще то преимущество, что его ружья были превосходнее наших тульских того времени: да и самый порох у него был отличный, тогда как у нас мало разнился от пушечного. Стрельба французов одинаково трещала в сухую и в мокрую погоду; у нас, напротив, при малейшей сырости, порох делался влажен, были вспышки и курки худо отбивали. Пока наш солдат выстрелит раз, француз делал два и три выстрела: беглый огонь его был необычайно силен. Шомпол у француза, при батальном огне, был почти без действия; выпалив, он тотчас взводил курок и закрывал полку; потом, скусив патрон, опускал его в дуло, и, не прибивая заряда шомполом, ударял прикладом в землю и немедленно стрелял; ударение наполняло полку порохом сквозь затравку. Хорошей доброты порох, отличная отделка ружейных замков и затравок, равно и форма самых патронов и пуль без оклейки много способствовали проворству французов. Наши солдаты охотно бы меняли свои ружья на французские, которые во множестве валялись на ратном поле, но, к сожалению, русской пули не вобьешь в их дуло. Наше белое оружие также уступало в прочности неприятельским палашам и саблям, кроме тульского штыка, который как будто создан единственно для русского солдата, и вполне оправдывал прозвище «молодца», данное ему Суворовым. Русский штык постоянно торжествовал над утлым штыком неприятеля. Солдаты, кидаясь на вражеский фронт в рукопашную, кричали товарищам: «Дружнее! порадуем генералиссимуса: пуля дура, штык молодец!» Что же до русской артиллерии, то она и тогда уже ни в чем не уступала французской[29].
Чтоб облегчить солдата в огне, у нас обыкновенно приказывали «скидать ранцы», и часто в виду врага; но французы никогда их не снимали, особенно перед неприятельским дулом. От этого именно под Аустерлицем два мушкетерских батальона Новгородского полка, открывавшие шествие союзного центра, смешались, ринулись назад и были началом величайшего расстройства всей 4-й колонны, следовавшей, без вестовых разъездов, за третьей колонною, полагая себя под ее прикрытием. Сколько помню, Д. С. Дохтуров один только раз велел людям снять ранцы, когда он послан был в обход к Дирнштейну; но тут мы не были в виду неприятеля, и могли даже припрятать наши ранцы.
Алебарды немало также затрудняли унтеров, людей во фронте самых нужных. Неудобство и бесполезность алебард заметил сам Император, и, по возвращении армии в Россию, тотчас заменил их ружьями: это усилило ряды каждого полка ста тридцатью ратниками.
Знаменитое отступление Кутузова от реки Инн особенно замечательно тем, что в этой боевой школе образовались многие молодые люди, имена которых сделались столь известны и так громки в войну со шведами и в нашу Отечественную. Суворов, на полях Италии, Кутузов, в австрийских владениях, приготовили России полководцев. С этой именно кампании явились в русских армиях офицеры практичные, более способные к жизни боевой. Можно сказать также, что мы много обязаны улучшением наших войск самому Наполеону. Этот удивительный человек дал всему оборот новый, и никто так скоро не воспользовался его уроками, как Россия, у которой дар перенимать полезное простирается до степени, редко достигаемой другими народами. Наполеон, в свою очередь, познал впервые дух русских, столько занимавших его в юности, когда, читая с жадностию о победах Екатерины над турками, он предлагал французскому правительству свои услуги, чтоб доставить Порте возможность усовершенствовать ее войска против русских: он словно тогда же предвидел, что этот народ помешает ему овладеть миром.
Надобно же было, чтоб перед любимцем Беллоны, этим гениальным воителем, явился от России могучий Кутузов. Наслышась довольно чудес про быстроту предприимчивого Суворова, его, конечно, поражала глубокая осторожность нашего Фабия. Многие утверждают даже, что Наполеон, рассуждая в Брюнне об отступлении Кутузова, сказал, что оно превосходит все его победы. Подлинно, наше отступление похоже на волшебство[30]: на пространстве четырехсот верст от Браунау до Ольмюца, Кутузов как будто дразнил завоевателя: то выжидал его, то избегал, то сам задирал и ускользал, как некое привидение. Наполеон полагал наверное, что не допустит нашу армию соединиться с Буксгевденом; однако не только не успел в том, но еще, при всем превосходстве численном, при всем искусстве и счастии, не мог восторжествовать над Кутузовым.
Звезда Наполеона была бы близка к затмению и под Аустерлицем, если бы австрийские распорядители не отвергли советов нашего проницательного вождя. Кутузов убеждал их – не сходить с высот Працена и выждать атаку неприятеля. Нет сомнения, что такая выдержка дала бы битве другой оборот.
Насилу, мой друг, доехал сегодни только до границы.
Прескверная дорога была от самого Петербурга… Сегодни в ночь пускаюсь в дорогу за границу и скоро надеюсь войски догнать. Я довольно здоров. Детей уведомь, что я здоров и их помню и благословляю. Письмы ко мне отправлять в Радзивилов в пакете к пограничному почтмейстеру, надписывая Денису Осиповичу Соколовскому, коллежскому асессору почтмейстеру и кавалеру радзивиловскому пограничному почтмейстеру в Радзивилове.
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г [оленищев]-Кутузов…
В момент, когда я запечатывал свой пакет к вашему превосходительству, получил я с австрийским курьером дубликаты ваших депеш от 7/19, адресованных генералу Винценгероде.
Поэтому, господин посол, чтоб сообщить вам о принятых мерах в связи с тем, что вы меня запрашивали, мне пришлось на несколько часов задержать отправку курьера, которого я собирался послать. Форсированный марш, которого добивается от нас Венский двор, может быть только вреден для нашей армии, несмотря на предложенные нам подводы для перевозки пехоты по четыре мили в день. Наши солдаты после уже перенесенного утомления сильно пострадают, и министерство его императорского и королевского величества может легко убедиться в том, что солдат, сделав четыре мили пешком, вовсе не отдыхает, если в тот же день должен еще сделать четыре мили на подводе. Однако, поскольку интересы австрийского кабинета, тесно связанные с интересами нашего двора, требуют этих мер, я ни на минуту не колебался удовлетворить их требование, и соответствующий приказ был отдан тотчас же. Что же касается до артиллерии, то, при всем моем желании удовлетворить желание Австрийского двора, ее невозможно заставить двигаться с той же быстротой, как и пехоту, учитывая, что лошади уже измучены дорогой, что двойной рацион фуража не может придать им необходимых сил для двойного перехода в день и что было бы мало пользы для службы, чтоб эта важная часть была настолько утомлена в пути, что, прибыв к месту назначения, была лишена возможности действовать. Только эти соображения, господин посол, побудили меня не форсировать переход артиллерии в той же мере, как и других войск, и Венский двор, узнав причины принятых по этому поводу решений, сам удостоверится в необходимости регулировать передвижение войск так, чтобы их силы не были истощены.
Так же обстоит дело и с кавалерией; однако, в связи с отданными распоряжениями, я не сомневаюсь, что и та и другая будут в состоянии присоединиться к армии через несколько дней. Не упоминая здесь о лишениях, которые причиняют генералам и всему офицерскому корпусу форсированные марши, заставляющие их оставлять свой багаж позади, спешу, господин граф, предупредить вас, что в Тешене пехота погрузится на подводы и что вся армия, одушевленная рвением к пользе службы, перенесет эти дополнительные тяготы вполне безропотно, почитая за счастье, что сможет и в этом случае доказать нашему августейшему повелителю свою беспредельную преданность.
Ведомость, переданная мной господину Штрауху о численности пехоты, которая может быть перевезена на подводах и достигающая только 30 000 человек, быть может, встретит возражения и даже беспокойство Венского двора.
В этом последнем случае прошу Ваше превосходительство успокоить его, указав, что колонна, вернувшаяся в Россию, и которая состояла примерно из 7000 человек, будет заменена безотлагательно, что шесть казачьих полков, составляющих примерно 3600 человек, находятся в пути к армии и, добавив к ним артиллерию и кавалерию, находящиеся пока позади и число которых достигает 14000 человек, армия к моменту ее соединения составит силу примерно в 50 000 человек. Следовательно, очевидно, что когда полки, предназначенные для замены шестой колонны, прибудут к месту своего назначения, то армия будет состоять из 56 000 или 57 000 человек.
Примите по этому случаю уверения в полнейшем уважении, с которым имею честь быть.
P. S. Зная намерения нашего августейшего монарха и поспешность, с которой он пользуется каждым случаем сделать приятное его императорскому и королевскому величеству, его ближайшему союзнику, я еще раз обдумал способы удовлетворить желание Венского кабинета и отдал приказ, чтоб драгуны отправились с пехотой, оставив позади коней, которые будут следовать вместе с артиллерией.
Получив вчерашнего числа с австрийским курьером депеши от посла графа Разумовского, в копиях у сего всеподданнейше подносимые, я не преминул по требованию Австрийского двора учинить нужные распоряжения, дабы вся пехота по прибытии в Тешен могла уже отправиться форсированными маршами с помощию подвод и поспешить в Баварию. Большая половина маршей будет от 45-ти до 60-ти верст. Два полка драгунских, коих лошади изнурены и великой частью осаднены, дадут мне 800 рядовых доброй пехоты с числом вышних чинов, и сии разделены будут на два батальона. Между тем их лошади, идя вольными маршами, оправятся и исцелятся от ссадин, что всего важнее. Прочая вся кавалерия, артиллерия и обозы партикулярные и казенные следовать будут по прежнему маршруту не столь тягостными маршами вслед за армиею. Все сие остается под командою генерал-лейтенанта Эссена 2-го, под ним начальник конницы генерал-лейтенант Шепелев и артиллерии генерал-лейтенант барон Меллер-Закомельский. Что касается до артиллерии, то находящийся при армии, мне вверенной, австрийский генерал Штраух обещает, но неуверительно, что, вошед в Моравию, найдет, может быть, способ и помощию подвод и умножением фуража доставить ей способ присоединиться к армии несколькими днями прежде кавалерии.
Пехотные нижние чины во время маршей будут половина на подводах, а другая пешком, облегченная от шинелей и ранцев. Из приложенного в копии маршрута Ваше императорское величество усмотреть изволите время прибытия войск к их назначению.
Генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов
После всего сделанного мною до сих пор для того, чтоб поступать согласно с предложениями и пожеланиями императорского королевского двора, Ваше превосходительство, конечно, не усомнитесь в готовности, с которой я всегда буду стремиться выполнять их. Я и теперь предполагал согласиться на изменение, которое вы приняли в отношении ежедневных переходов и предложили мне через генерал-майора князя Багратиона, но видя, насколько тяжело будет солдатам, так как вторая колонна, при которой я сам нахожусь, третьего дня и вчера едва могла закончить свой переход в течение суток и без отдыха вынуждена была продолжать движение, я не могу скрыть от вашего превосходительства, что решительно невозможно продолжать поход только что предложенным способом. Я считал, что пошел далеко, согласившись сначала, чтобы солдаты имели дневку только на 4-й день, так как в протоколе совещаний, которые происходили между уполномоченными его императорско-королевского величества и генерал-майором Винценгероде, прямо сказано, как это известно Вашему превосходительству, что русские императорские войска не должны совершать более форсированные переходы, чем установлено в означенных совещаниях. Я уже в известной мере вызвал недовольство императора моего повелителя, когда давал согласие на первое изменение, и потому тем меньше могу согласиться на то, чтобы солдаты имели дневку лишь после четырех дней усиленных переходов при теперешней погоде. Ваше превосходительство сами увидите невозможность этого, если вы любезно обратите внимание на большое количество больных; число их за эти два дня удвоилось, и даже здоровые так обессилели, что почти не могут больше передвигаться. Сюда добавляется еще то, что у большинства при теперешней сырости порвана обувь; они были вынуждены идти босиком, и ноги их так пострадали от острых камней шоссейной дороги, что они не могут нести службу. Интересам обоих императорских дворов было бы совершенно противно, чтобы армия продвигалась в таком состоянии и не приходила на место назначения даже в половинном составе, потому что даже те, которые до сих пор благополучно перенесли все тяготы, пришли бы, конечно, такими утомленными и обессиленными, что они оказались бы непригодными для полевой службы.
Поэтому я приказал, чтобы армия продолжала свой поход, как она делала это раньше, то есть чтобы она имела дневку через каждые три дня, и если я увижу, что вопреки ожидания солдаты не слишком утомлены, то я соглашусь перенести дневку на пятый день. Уже теперь я вынужден оставлять позади больных, число которых быстро возрастает, и потому прошу Ваше превосходительство любезно указать мне, в каких городах на походе я найду госпитали. Полагая, что в Брюнне в них нет недостатка, я предполагаю положить там завтра начало и потому очень прошу Вас сделать необходимые распоряжения по этому вопросу и предложить начальству госпиталей обеспечить больных хорошим уходом.
Чтобы дать некоторое облегчение солдатам, которые разорвали в походе обувь свою, я подумал, не было ли бы возможно во всех тех местах, где мы будем иметь дневку, собрать сапожников, чтобы помочь солдату при починке его обуви. Я не знаю, насколько это достижимо, но был бы очень благодарен Вашему превосходительству за это. Я также прошу, поскольку это возможно, побудить купцов в разных городах предложить к продаже имеющуюся у них на складах подошвенную кожу и установить на нее цену, чтобы никакой купец не мог требовать за нее дороже и солдаты не переплачивали.
Одновременно я позволяю себе просить ваше превосходительство любезно повторить приказ относительно обещанного второго рациона для взятых с собой обозных и офицерских лошадей, потому что до сих пор он не выдавался регулярно на полпути, как я о том просил, между тем как это совершенно необходимо для облегчения похода.
Мне остается еще только указать Вашему превосходительству, что обещанная солдатам порция водки не выдавалась второй колонне; я приписываю это невозможности приготовить ее в таком количестве и потому, не распространяясь по этому поводу, лишь очень прошу любезно позаботиться о том, чтобы мясо, согласно обещанию, варилось с овощами, а не только в воде, как это делалось до сих пор.
Господин посол!
Форсированные марши пехоты вызвали некоторые нужды в армии, о которых, правда, я уже отчасти объяснялся с господином Штраухом, но некоторые из этих вопросов касаются более важных дел, и потому долгом своим почитаю говорить о них также и Вашему превосходительству с просьбой объясниться по ним с господином вице-канцлером государства и двора.
Чтоб уточнить их, буду иметь честь, господин граф, изложить их Вам по пунктам:
1. Согласно обязательств, принятых Венским двором в протоколе переговоров между полномочными представителями и господином генерал-майором бароном Винценгероде, при русской императорской армии будут три полка австрийской легкой кавалерии, а также конной артиллерии. Поэтому необходимо, поскольку я был вынужден оставить свою [кавалерию и конную артиллерию] позади, чтобы выделенная императорско-королевским правительством была соответственно увеличена и уже находилась в пунктах, назначенных для соединения обеих армий.
2. До прибытия русской артиллерии, которая, естественно, не сможет примкнуть к армии ранее как через несколько дней, я на первое время ожидаю от императорско-королевского двора столько артиллерии, сколько полагается на 50 батальонов, а также для батарей. Само собой разумеется, что вся эта артиллерия должна быть снабжена своими боеприпасами.
3. Армия не может обходиться без 200 повозок для продовольственных запасов, и я ходатайствую, чтоб они были готовы к моему прибытию, а также 50 колясок или крытых повозок для больных.
4. В соответствии с запиской, переданной Вашему превосходительству, надеюсь также найти вполне приготовленными к моему прибытию: 170 верховых лошадей для генералов, офицеров штаба и адъютантов, которые оставили своих позади, чтоб следовать усиленным маршем, согласно просьбе Венского двора.
5. Русская армия вынуждена действовать на местности, совершенно незнакомой офицерам нашего Генерального штаба; настоятельно прошу Венский двор прикомандировать ко мне несколько своих офицеров, вполне знающих местность, без которых я не могу обойтись, тем более, что безопасность армии, а также успех всех операций зависят от этого.
Вот, господин посол, различные пункты, о которых неотложно прошу Ваше превосходительство договориться с австрийским правительством с тем, чтобы точные распоряжения были отданы тотчас же по этому поводу.
Срочная необходимость в перечисленных предметах вытекает в основном из-за форсированных маршей.
Считаю невозможным, чтоб императорско-королевский двор чинил препятствия к выполнению моих справедливых требований. С этой уверенностью и без тревоги я приложу все старание к возможно быстрейшему движению армии, коей я командую.
Господин посол!
Получив вчера депешу Вашего превосходительства от 20 сентября 1 (2 октября) с приложением ноты австрийского министерства касательно необходимых для нас боеприпасов, я тотчас отдал приказание, чтобы капитану, направленному сюда Главным управлением австрийской артиллерии, были даны без промедления все необходимые сведения о числе и калибрах имеющихся у нас пушек.
Спешу уведомить вас о том, господин посол, прилагая к сему, для вашего сведения, записку по этому вопросу.
Кроме того, необходимо поговорить о количестве необходимых нам боеприпасов.
Большие затруднения в перевозках привели к тому, что наша артиллерия снабжена только 120 выстрелами на орудие. Между тем события могут заставить развернуть военные действия раньше, чем того ожидали; будет трудно, даже невозможно доставить их [снаряды] вовремя из России. Очевидно, что если произойдет жаркое дело с неприятелем, может случиться, что две трети моих запасов будут истрачены, и ваше превосходительство согласится с тем, что затруднительное положение, в котором я буду находиться со своей армией, станет чрезвычайным. По этой причине необходимо приготовить запас снарядов для артиллерии, а также для ружей и пистолетов, и весьма было бы желательно, чтоб их количество равнялось указанному в прилагаемой записке.
Прошу Вас поэтому, господин посол, настаивать перед императорско-королевским правительством, чтоб были приняты самые решительные меры, чтоб к моменту моего соединения с императорско-королевской армией я нашел указанное количество снарядов готовыми для передачи моей армии.
Имею честь оставаться с высоким почтением, господин посол, Вашего превосходительства всенижайший и покорнейший слуга Кутузов.
Ваше сиятельство.
Опасаясь, чтоб известие о поражении, которое понес под Ульмом эрцгерцог Фердинанд[33] не достигло до нашего Августейшего двора в преувеличенном виде, спешу сообщить о том императору. Прилагаемый рапорт, которой я прошу ваше превосходительство представить его величеству, содержит подробности в том виде, как я их только что узнал. Вы увидите из них, князь, что австрийская армия потеряла под Меммингеном и Ульмом 24 батальона, которые были взяты в плен объединенной французской и баварской армиями, и согласно только что полученным сведениям его королевское высочество отступает, по одним сведениям к Тиролю, а по мнению других ко мне, вдоль левого берега Дуная. Что же до меня, то я собираю все свои силы в Браунау; последующие свои действия буду направлять в зависимости от действий противника и смотря по тому, какие сведения я получу о его светлости эрцгерцоге Фердинанде.
С величайшим почтением имею честь быть вашего превосходительства покорнейший и нижайший слуга Кутузов.
Генерал Макк, прибывший в Браунау, осведомил меня о всем, что касается армии Его Королевского Высочества Эрцгерцога Фердинанда, а также сообщил мне сведения о французах. Одновременно он сказал, что весьма спешил с приездом сюда, чтобы отговорить меня продвигаться вперед, ввиду того что Бонапарт сосредоточивает все свои силы в Мюнхене, чтоб обратить их на меня, и что я рискую быть окруженным со всех сторон несколькими корпусами противника, значительно превосходящего меня численностью. Мы, генерал Макк, генерал Мерфельд и я, сочли необходимым, чтоб я отступил с армией к Ламбаху, где буду ждать приказаний Вашего Императорского и Королевского Величества, постепенно отходя, смотря по обстоятельствам, до Энса и Линца, на случай, если враг будет мне сильно угрожать.
Генерал Макк расскажет Вам, Государь, что при нашем обсуждении стоял вопрос, удобно ли направляться в Богемию, дабы соединиться с корпусом графа Буксгевдена; но не мне предлагать это, когда стоит вопрос о защите столицы Вашего Императорского и Королевского Величества.
Пока отдан приказ разрушить все мосты через Инн, при которой, однако, аванпосты будут сохранены насколько возможно.
Так как возможно, что, вследствие моих депеш к послу моего Августейшего Монарха со сведениями устаревшими сравнительно с доставленными генералом Макком, Ваше Императорское и Королевское величество отдаст мне распоряжения, противоположные решениям, сегодня принятым, то и почту за полезное их исполнение отложить до тех пор, пока Вашему Величеству не станет угодным отдать мне приказы касательно того, что я имел честь доложить вам сейчас.
Позвольте же, Государь, прежде чем кончить это письмо, ревностному слуге правого дела, преданному Вашему Императорскому и Королевскому Величеству, представить Вам свое мнение о настоящем положении дел. Неудача, понесенная армией, находящейся под командованием Его Королевского Высочества, хотя и кажется очень досадной в настоящую минуту, не столь велика, однако, чтоб не могли поправить ее мужество и решимость объединенных армий.
…Ободренный доверием, коего Ваше Величество удостаиваете меня, и привыкнув с той минуты, когда я имел счастие представиться Вам в Вене, говорить с Вашим Величеством откровенно, осмеливаюсь доложить, что я убежден в необходимости следовать присланному мне операционному плану, но, при всей моей доброй воле, предвижу великие затруднения. Если мне оспоривать у неприятеля каждый шаг, я должен буду выдерживать его нападения, а когда часть войск вступает в дело, случается надобность подкреплять их, от чего может завязаться большое сражение и последовать неудача. Я нарушил бы мои обязанности, если бы не представил Вам, Государь, сего мнения, внушенного усердием верного слуги к пользам искреннего союзника Монарха моего.
Уведомление Вашего высокопревосходительства о двух полках казачьих, вступивших в команду мою, получить честь имел.
О состоянии армии, мне вверенной, уведомить Ваше высокопревосходительство могу. От Браунау, где начал быть преследуем всеми силами французскими, дошел до Вишау и соединился уже с частью корпуса генерала графа Буксгевдена[36]. На пути имел несколько сражений, которые все к чести войск российских. Все силы неприятеля и теперь еще противу меня; гаупт-квартира Бонапартова от меня в трех милях.
Милостивейший Государь!
Возвращаясь уже в Россию с армиею, командованию моему Высочайше вверенною, я обязанностию своею поставляю прежде всего отдать должную справедливость полкам лейб-гвардии, бывшим в деле противу неприятеля сего ноября 20-го дня под командою Вашего Императорского Высочества. Храбрости и мужеству оных мы были все свидетели. Один лейб-гвардии конный полк, непосредственно Вами командуемый, отбил у неприятеля знамя. Правда, что мы не победили неприятеля; превосходные его силы, свежие два знатных корпуса, к нему на помощь приспевшие, сделали то невозможным; но при сем несчастии еще более видно было благоразумие Вашего высочества, сопровождаемое духом твердости. Я не хочу льстить ни мало Вам, милостивейший государь, и не приличествовало бы сие чинить поседевшему в поле генералу, но не могу не сказать правды: приведение в порядок расстроенных полков гвардейских, отступление с оными без всякого замешательства, чрез что подан пример, а под прикрытием нашим и возможность другим колоннам состроиться и ретироваться, принадлежит собственно Вашему Императорскому Высочеству.
Военные достоинства Ваши, доказанные при сем последнем деле в глазах всемилостивейшего нашего Государя, послужат утехою его величеству и наполняют уже лестною надеждою сердца всех солдат, которые увидели сами, что без стечения множества противных нам обстоятельств и без превосходства в знатной степени числа неприятеля, остались бы [они] победителями.
В твердом уверении, что российские воины не престанут побеждать врагов своих во всех иных случаях, есьм с глубочайшим высокопочитанием и нелицемерною преданностию Вашего Императорского Высочества всепреданнейший Михайла Голенищев-Кутузов.
Пользуясь отъездом князя Волконского, скажу тебе, мой друг, что я, слава богу, здоров. К Лизаньке[37] принужден был послать Апочинина, чтобы отвезти ее в Россию. Письмо, здесь прилагаемое, к графу Ивану Андреевичу Тизенгаузену, вели ему доставить с осторожностию.
Ты слышала, конечно, об наших несчастиях. Могу тебе сказать в утешение, что я себя не обвиняю ни в чем, хотя я к себе очень строг. Бог даст, увидимся; этот меня никогда не оставлял.
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленшцев]-Кутузов
Всемилостивейший государь!
Выполняя волю Вашего Императорского Величества, я употребил все старания свои, чтоб узнать беспристрастную истину относительно до деяний тех вышних и нижних чинов, кои в день Остерлицкого сражения покрыли себя бесславием. Со всем тем я сам признаться должен, что собранные мною сведения не суть в полной мере удовлетворительны, ибо место, на коем находился я в тот день, не позволяло мне видеть лично происходившее в прочих пунктах, а потому и должен был стараться узнать то от других. А как один колоножной начальник и многие шефы полков взяты в плен, иные ж ранены, то оставалось спрашивать подчиненных их, кои, без всякого сомнения, потакая друг другу, сокрыли во многом истину, а потому принужденным нахожусь донесть токмо то, в чем я удостоверился совершенно.
Ваше Императорское Величество были сами свидетелем, что 4-я колонна [была] наиболее причиною поверхности, которую имел неприятель в сей день; два батальона мушкетерские Новогородского полка не держались ни мало и, обратившись в бегство, привели всю колонну в робость и замешательство.
За сею 3-я колонна наиболее виновна; начальник ее вошел с людьми в деревню Кобельниц, не приняв никаких осторожностей, что и подало средство неприятелю обойти оную колонну и взять большую часть людей в плен.
Пробившись сквозь центр, не трудно было уже французским колоннам обойти и 2-ю нашу, которая хотя и была расстроена, не менее того знатная часть людей спасена, а Фанагорийский и Ряжский полки, из сей колонны обратившись в порядке на неприятеля, заняли высоту, бывшую на левом фланге 4-й колонны, держали оную очень долго и, наконец, уступая уже превосходному числу, спустились к подошве ее, где стояли, доколе 1-я колонна и самая гвардия отретировались, в чем неприятель не смел делать помешательство, видя твердость и устройство тех двух полков.
Донеся о всем сем всеподданнейше, подношу и списки тем, кои в день сражения, отлучась от своих команд, оказались в вагенбурге, хотя многие из них показывают, что получили контузии, а нижние чины кавалерийские, что под ними лошади убиты. Со всем тем сие нельзя принять в оправдание, ибо, если контузия позволила идти до вагенбурга, то, конечно, не мешала офицеру остаться при своем месте, а кавалеристы, потерявшие своих лошадей, если не могли следовать пешие за своим полком, должны были пристать к инфантерийским полкам, а потому и кажется мне весьма справедливым всех сих офицеров обойти один раз в производстве чинами, а тех из них, кои за прежние дела были представлены к награждению, такового не давать, нижним же чинам, всем без изъятия означенным в подносимом у сего списке, прибавить пять лет к сроку службы и лишить их права к получению знаков отличия за 20-летнюю службу. Каковое мое мнение высочайшему усмотрению повергая, не осмеливаюсь ничего говорить о двух мушкетерских батальонах Новогородского полку, ибо Ваше величество изволили видеть сами их поступок. В оправдание же подполковника Манахтина, которой командовал теми двумя батальонами, я должен сказать, что он мною в течение кампании был замечен храбрым офицером и что посему самому и был во многих случаях употребляем удовлетворительно, при последнем же деле он со своими батальонами вошел в деревню, где, не найдя неприятеля, пошел за оную, но тут уже увидел до 40 батальонов выстроенных, при коих, как Вашему Величеству известно, находился сам Бонапарте и где подполковник Манахтин был встречен сильным огнем.
Есьм, всемйлостивейший Государь, Вашего Императорского Величества всеподданнейший Михайла Голенищев-Кутузов.
Я нахожусь, мой друг, на походе к Россию, чрез несколько дней буду в Офене и Песте. Я, слава богу, здоров довольно, но с тех пор, как стал ночью раздеваться, почувствовал припадки, которых в жестоких трудах не чувствовал, и все кости болят. Апочинина послал к Лизаньке, чтобы ее отвезти в Россию; она была по последним известиям в Тешене, но от Апочинина не имею еще известия.
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов
Всемилостивейший Государь!
Сейчас граф Стефани, находящийся здесь при малолетнем эрцгерцоге австрийском, уведомил меня, что 26-го числа декабря по новому стилю подписан в Прессбурге между Австрийским двором и французским правительством мир, о кондициях коего неизвестно, а 28-го числа было пето по сему случаю публичное молебствие в Вене в церкве святого Стефана. О чем спешу всеподданнейше донесть.
Михайла Голенищев-Кутузов.
Господин генерал!
Ваше письмо от 15-го сего месяца[38] побудило меня довести до всеобщего сведения ту долю участия, которое Вы приняли в последней кампании, столь изобильной неожиданными происшествиями и в которой так часто я был поставлен перед необходимостью использовать ваши таланты, господин генерал, в самых затруднительных случаях. Но чтоб выполнить этот долг в отношении Вас, я принужден обозреть все события от Браунау до нашего соединения с армией генерала Буксгевдена.
Едва я прибыл в Браунау со своей первой колонной переходами от 7 до 8 миль в день, как я увидел себя отрезанным от австрийской армии, продвинувшейся до окрестностей Ульма, которые она и удерживала. Мюнхен и река Лex были заняты неприятелем. Австрийский корпус под командой генерала Кинмейера, составленный из пехоты и кавалерии, занимал позицию впереди Браунау, в Баварии.
После одного успеха, одержанного союзниками над французской армией[39], известны неудачи, случившиеся с тех пор.
В ожидании подхода моих последних колонн я не мог получать сведений непосредственно от союзной армии; те, которые доходили до нас, были невеселые, но казались преувеличенными. При этих обстоятельствах я был вынужден еще бороться против мнений некоторых генералов, считавших необходимым продвигаться вперед, атаковать Мюнхен и рисковать всем, чтобы соединиться с австрийской армией. Наконец, прибытие генерала Макка в Браунау решило отступление армии; было постановлено несколько дней пробыть в Браунау, чтобы вывезти магазины, отправить тяжелую австрийскую артиллерию и т. п.
Кирасиры и драгуны, так же как и русская артиллерия, которая была еще на пути к Браунау, получили приказ остановиться, чтобы дождаться прибытия армии; последняя была разделена на три корпуса, которые выступили последовательно в три дня. Время года не позволяло сворачивать с шоссе, приходилось всем следовать по одной дороге, за исключением австрийского генерала Кинмейера, который со своими войсками вернулся в Австрию через Браикгаузен; он должен был пересечь шоссе от Зальцбурга к Ламбаху и придерживаться моего фланга вплоть до Штейера. Генерал Ностиц шел из Пассау в Линц; все мосты на Инне были разрушены, и моя главная квартира через два перехода оказалась в Ламбахе; другой корпус занял Вельс. Здесь, кажется, пробыли три дня, чтобы дождаться австрийской армии.
Из Ламбаха главный корпус прошел в Вельс; тот, который ранее занимал Вельс, двинулся на Еперсберг, и в Линце оставлен отряд, чтобы встретить генерала Ностица[40]; другие проселочные дороги были также заняты пехотой. Арьергард под командой князя Багратиона остался в Ламбахе.
На следующий день после прибытия армии в Вельс завязалось первое дело при Ламбахе. Австрийский корпус, следовавший по большой дороге из Браунау, был опрокинут французским авангардом; находившийся при корпусе генерал Мерфельд просил подкрепления; генерал Багратион, заняв позицию позади Ламбаха, выделил для этой цели два полка егерей, Павлоградских гусар и одну конную батарею и все это направил в распоряжение генерала Мерфельда. Эти войска выполнили свой долг и получили похвалу австрийского генерала. После того как неприятель был отброшен, австрийские войска переправились через реку близ Ламбаха, разрушили здесь мост и взяли направление на Штейер. Русская армия пошла через Эперсберг, где к ней присоединились австрийский генерал Ностиц, генералы Штрик и Лидерс. Разрушив близ Линца мост через Дунай, русские продвинулись к Эннсу, где они перешли реку того же названия.
Тут австрийские гусары, остававшиеся последними на марше, были по пятам преследуемы неприятелем, который вез с собой пушки, желая занять мост на Эннсе, что и вызвало довольно оживленную перестрелку; мост был сожжен. Мной были построены ретраншементы на правом берегу Эннса. Австрийский корпус под командованьем генерала Мерфельда расположился в Штейере. Все уязвимые на реке места охранялись, и я надеялся долго продержаться на этой позиции. Но вскоре корпус, расположенный в Штейере, был принужден покинуть эту позицию, почему и я оказался вынужденным покинуть Линц и маршировать на Амштеттен. Вблизи этого города, после двухдневного перехода, мой арьергард под командой князя Багратиона был атакован многочисленным неприятельским корпусом. На корпус под Вашим командовавшем возлагалась обязанность поддерживать арьергард; корпус князя Багратиона был вынужден ретироваться к Вам.
Здесь, господин генерал, Вы возобновили сражение с полками, под Вашим командованьем находящимися, – Смоленским, Апшеронским, Малороссийским и 8-м егерским. Два батальона гренадер, Апшеронский и Смоленский, под Вашим и генерала Колюбакина командованьем, очень удачно ударили в штыки, и Вам принадлежала слава закончить этот весьма ответственный день, решительно в нашу пользу. Несколько батальонов противника были полностью смяты и отступили весьма далеко.
С этого момента вы составляли арьергард армии. Я должен Вам отдать справедливость, что все то время, пока Вы исполняли эту обязанность, я прекрасно был осведомлен через Вас о всех действиях противника. Ваша бдительность не дала ему обойти вас, когда вы прикрывали мою позицию вблизи Мелька, вы вынесли кавалерийское сражение, когда я занимал позицию у Сен-Пельтена, сражение, о котором свойственная вам скромность не позволила говорить вам достаточно громко[41].
Хотя и успокоенный всеми известиями, которые доходили до меня с той стороны Дуная, о том, что нигде не обнаруживалось неприятеля, который мог бы воспрепятствовать моему соединению с шестой колонной и с корпусом генерала Буксгевдена, которые приближались через Моравию, но, зная, что мост через Дунай вблизи Линца восстановлен, я предвидел, что неприятель не упустит напасть на мои коммуникации позади Кремса, занять мост через Дунай и зажать меня между ним и его главной армией, если я не предупрежу его. Эти соображения привели меня к решению, несмотря на все настояния[42], покинуть через два дня позицию в Сен-Пельтене и маршировать на Кремс. Арьергард под Вашим командованьем, прибыв через несколько часов после армии, перешел мост, который сначала был приготовлен для сожжения.
Вскоре Вы известили меня о близости значительного неприятельского корпуса под командой маршала Мортье, который уже достиг Дюрнштейна. Его надо было уничтожить, а не отбросить, что и заставило вас поддерживать сражение в течение всего дня с целью не допускать продвижения противника, но и не отбрасывать его сильно.
Между тем отыскали дороги или, вернее, тропинки, которые вели в обход на дорогу из Вейскирхена, т. е. на дорогу, по которой пришел неприятель. Генерал Багратион с большим корпусом был деташирован в направлении, ведущем на Будвейс, чтоб обеспечить нас с той стороны.
Генерал Дохтуров и другие с несколькими батальонами ранним утром пошли на поиск противника[43], который, не имея никаких сведений об этих действиях, подошел со всеми своими силами, чтоб атаковать ваш корпус вблизи Штейна[44]. Это сражение было упорным и кровопролитным: неприятельские силы, хотя часто и отбрасываемые, снова завладевали местностью, и были нужны именно ваши храбрость и упорство, чтоб продержаться с честью весь день против этих сил и множества стрелков, которые с выгодой для себя действовали на этой пересеченной местности. Обход, который делали, чтобы окружить неприятеля, был длинен и путь труден. Наконец под вечер войска вышли позади Дюрнштейна. Неприятель был окружен со всех сторон, и этот день закончился полным поражением корпуса маршала Мортье. Это сражение продолжалось и ночью, и по лодкам, на которых спасались войска, били пушки до 8 часов вечера.
Естественно, что здесь я должен говорить о труде, весьма заслуживающем уважения по выраженным в нем политическим взглядам и озаглавленном «Политическая картина Европы в течение 1805 года и т. д.»[45]. В нем сказано, что генерал Багратион разбил противника под Кремсом. Это ошибка, тем более странная, что хорошо известно, что этот самый генерал находился со своим корпусом на дороге в Будвейс, где он мог иметь представление о том, что происходило около Кремса, только слыша канонаду, которую вы были вынуждены поддерживать весь день. Ошибка, которой деликатность князя Багратиона, несомненно, не позволит долго существовать.
Взятие неприятелем моста под Веной (событие, которого нельзя было ожидать) и его марш через Штоккерау на Голлабрунн принудили меня изменить весь мой план, и вместо того, чтоб защищать переправу через Дунай и спокойно ждать наших подкреплений, я оказался вынужденным ускорить свой марш, перейдя Голлабрунн, чтобы избежать неравного боя против сил, несравненно превосходящих, и следовать первоначальному плану соединения с армией генерала Буксгевдена.
Эти планы было трудно выполнить, поскольку неприятель был в Штоккерау, тогда как я находился еще в Кремсе, и что перед ним значительно более короткий переход до Голлабрунна, где он неизбежно нагнал бы меня.
Оставался еще один, по правде, очень трудный путь, но единственный, которым я мог воспользоваться. Эта дорога была на расстоянии примерно мили от Голлабрунна и вела на Шенграбен и т. д. Этим открытием обязан я австрийскому майору господину Триттеру. После двухдневного перехода я опередил неприятеля и находился за Голлабрунном у Шенграбена, где я оставил свой арьергард.
То, что произошло со мной в этот день, несомненно, необыкновенно, и чего, натурально, я ожидать не мог.
Едва солдаты расположились на биваке и занялись розыском хлеба, мяса, воды и выполнением необходимых в лагере работ, как я получаю от своего авангарда рапорт, что генерал Мюрат с шестидесятитысячным корпусом находится на расстоянии пушечного выстрела от пехоты арьергарда и ведет переговоры с австрийским генералом Ностицем. Арьергард под командой князя Багратиона не мог уже отступить без боя, и нельзя было рассчитывать на маленький отряд, противостоящий целой армии. Главный корпус русской армии был на небольшом расстоянии от арьергарда и, несомненно, мог возобновить свой марш от Цнайма навстречу армии генерала Буксгевдена. Но арьергард подвергался величайшему риску и мог спастись только чудом. Все эти затруднения не имели бы места, если бы патрули, прикрывающие арьергард, предупредили о движении противника. Я считал себя в полнейшей безопасности, не имея никаких рапортов от своего арьергарда, и мог полагать неприятеля находящимся по ту сторону Голлабрунна, так как если б я был вовремя предупрежден, я избежал бы этого дела, продолжая свой марш, давая время от времени отдых своим войскам. Исход, однако, оказался не так печален, как мог бы быть. Князь Багратион присоединился к армии с значительно меньшей потерей, чем можно было ожидать. Он даже взял сотню пленных солдат и одного полковника. Это было последним значительным делом до соединения с генералом Буксгевденом.
Я не дал бы себе труда говорить об этих событиях, столь различно переданных в газетах, если б Ваша слава не была в том заинтересована. Внутренно удовлетворенный своим поведением, в ладу со своей совестью, чувствуя себя выше действий честолюбия и россказней бездельников, я прервал молчание, господин генерал, чтоб отдать вам справедливость. Вы уже оказали великие услуги Вашей родине в двух войнах, в которых вы принимали участие, и Ваши таланты подают ей надежды на еще большие. Что же касается сражения при Аустерлице, я должен Вам заметить, господин генерал, что я потому не давал исчерпывающих сведений в своих рапортах его величеству о четвертой колонне, которой Вы командовали, что наш храбрый монарх находился при ней лично и был настолько впереди, что не мог своими глазами не заметить всего того, что Вы стоите. Кроме того, я знаю, что наш августейший повелитель отдает вам все должное, которого вы достойны.
Остаюсь с полным почтением Вашего превосходительства послушнейший слуга Кутузов.
P. S. Вы можете, господин генерал, опубликовать моё письмо, если Вам заблагорассудится.
17-го числа сего месяца Санкт-Петербургское дворянское общество призвало меня в свое собрание, где объявило всеобщее желание, дабы я принял начальство всеобщего ополчения Санкт-Петербургской губернии, от дворянства составляемого. Дабы отказом не замедлить ревностных действий дворянства, принял я сие предложение и вступил в действие по сей части, но с таким условием, что, будучи в действительной Вашего Императорского Величества военной службе, ежели я вызван буду к другой комиссии или каким-либо образом сие мое упражнение Вашему Императорскому Величеству будет неугодно, тогда и должность сию оставить должен буду другому по избранию дворянства.
Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества всеподданнейший граф Михайло Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Алексей Алексеевич!
По высочайшему повелению отъезжая командовать армиями, за долг считаю изъявить мою благодарность вначале Вам, милостивый государь мой, как достойному предводителю почтенного дворянства Санкт-Петербургского, а через Вас и оному. С большою чувствительностию видел я рвение, какое употребляло почтенное сие сословие, дабы поспешно устроить ополчение, предназначенное. С горестию оставлял бы я начальство над оным, ежели б не был уверен, что краткое пребывание мое между ими оправдало во мыслях их хотя несколько выбор, которым они меня почтили, и что тяжкий путь, мне предлежащий, будет сопровожден молитвами их обо мне Богу, который один может устроить его. Память пребывания моего между почтенным дворянством Санкт-Петербургским пребудет со мною навсегда, и, ежели Бог благословит меня успехами, сладостно сердцу моему будет извещать об оных особенно тех, которыми избран был единомысленно к начальству над ними.
Имею честь быть с истинным и совершенным почтением Вашего превосходительства всепокорный слуга.
Подлинное подписал; князь Михайло Г[оленищев]-Кутузов.
По случаю назначения меня, как известно Вашему превосходительству, главнокомандующим армиями, с тем самым и войски, здесь и в Финляндии находящиеся, выбывают из-под моего начальства, о коих произведенные дела во время моего ими командования при сем имею чссть препроводить.
Милостивый государь мой князь Алексей Иванович!
Покорнейше прошу Ваше сиятельство доставить ко мне следующие сведения: 1-е. О всех рекрутских депо, ныне в наличности находящихся, о числе и вооружении оных.
2-е. О тех регулярных войсках, которые внутри империи формируются; где и какой успех сего формирования происходит.
С истинным почтением и преданностию имею честь быть Вашего сиятельства всепокорный слуга князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Михайло Богданович!
Влагаемые у сего Высочайшие рескрипты: один на имя Вашего высокопревосходительства, другой же, которой прошу тотчас доставить на имя его сиятельства князя Багратиона, – укажут Вам, милостивый государь мой, высочайшее назначение меня главнокомандующим всеми армиями. Поспешая туда прибыть, сие будет покорнейшею моею просьбою, выслать ко мне фельдъегеря в Торжок, через которого мог бы я получить сведение о том, где ныне армии находятся, и которой указал бы мне тракт из Торжка к оным.
Я оставляю личному моему с Вашим высокопревосходительством свиданию случай удостоверить Вас, милостивый государь мой, в совершенном почтении и преданности, с коими имею честь быть Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Я по воле Его Императорского Величества еду командовать армиями и думаю, что сие мое отношение застанет Ваше высокопревосходительство еще у Днестра.
Должен теперь сказать положение дел: неприятель, соединивши почти все свои силы, находится уже между Смоленском и Москвой; наши две армии, 1-я и 2-я, по последним известиям, около Дорогобужа. О точном положении армии генерала Тормасова я еще не сведал. Из сих обстоятельств Вы легко усмотреть изволите, что невозможно ныне думать об отдаленных каких-либо диверсиях, но все то, что мы имеем, кроме 1-й и 2-й армий, должно бы действовать на правый фланг неприятеля, дабы тем единственно остановить его стремление[46].
Чем долее будут переменяться обстоятельства в таком роде, как они были поныне, тем сближение Дунайской армии с главными силами делается нужнее.
С совершенным почтением имею честь быть Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Александр Петрович!
Армия наша находится между Смоленском и Москвой в виду почти соединенных сил неприятеля. Таковое положение само собою удобно представит Вашему высокопревосходительству, что теперь не время думать об отдаленных экспедициях, но все внимание остановить быстрому ходу неприятельскому, а потому и армия, Вам вверенная, скорее должна обращена быть к действиям[47] на правой фланг стремящегося неприятеля.
Я спешу к войскам, и как скоро буду на месте, то не умедлю представить Вам скорейшие меры к действиям Вашим.
Пребываю с совершенным почтением Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
Всемилостивейший Государь!
Прибыв 18-го числа сего месяца к армиям, Высочайше Вашим Императорским Величеством мне вверенным, и приняв главное над оными начальство, счастье имею донести всеподданнейше о следующем.
По прибытии моем в город Гжатск нашел я войска отступающими от Вязьмы и многие полки от частых сражений весьма в числе людей истощившимися, ибо токмо вчерашний день один прошел без военных действий. Я принял намерение пополнить недостающее число сие приведенными вчера генералом от инфантерии Милорадовичем и впредь прибыть имеющими войсками, пехоты 14 587, конницы 1002, таким образом, чтобы они были распределены по полкам.
Не могу я также скрыть от Вас, всемилостивейший Государь, что число мародеров весьма умножилось, так что вчера полковник и адъютант Его Императорского Высочества Шульгин собрал их до 2000 человек; но противу сего зла приняты уже строжайшие меры.
Для еще удобнейшего укомплектования велел я из Гжатска отступить на один марш и, смотря по обстоятельствам, и еще на другой, дабы присоединить к армии на вышеупомянутом основании отправляемых из Москвы в довольном количестве ратников; к тому же местоположение при Гжатске нашел я по обозрению моему для сражения весьма невыгодным[48].
Усилясь таким образом как чрез укомплектование потерпевших войск, так и чрез приобщение к армии некоторых полков, формированных князем Лобановым-Ростовским[49], и части Московской милиции, в состоянии буду для спасения Москвы отдаться на произвол сражения, которое, однако же, предпринято будет со всеми осторожностями, которых важность обстоятельств требовать может.
Имеющуюся ныне с армиею Смоленскую милицию и часть Московской, в готовность пришедшую, употребить я намерен таким образом, что приобщу их к регулярным войскам, не с тем, чтобы ими оные комплектовать, но чтобы их употреблять можно там было иногда к составлению с пиками третьей шеренги или употреблять их за батальонами малыми резервами для отвода раненых или для сохранения ружей после убитых, для делания редутов и других полевых работ, наипаче замещать нужные места при обозах, дабы уже там ни одного солдата держать нужды не было. При сем должно взять ту осторожность, чтобы внушить им, что их состояние от того ни мало не переменяется, что они остаются временными воинами и что все от Вашего Императорского Величества им обещанное сохранится свято; сие готов я утвердить им и присягою.
От милиции имел я уже вчерашнего дня ту пользу, что помощию их поймано мародеров более 2000 человек.
Сие продолжается и сегодня.
В Московский межевой департамент отправил я инженерного чиновника для получения оттуда тех топографических карт, которые признаны нужными.
О неприятеле никаких сведений у нас нет, кроме того, что легкими войсками открывать можно или ведать от пленных, которых давно уже не было.
Прилагаю при сем оригинальные рапорты о наличной армии прежде, нежели началось укомплектование оной, и подношу также Вашему Императорскому Величеству письмо принца Невшательского к военному министру Барклаю-де-Толли.
Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества всеподданнейший князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
Я, слава богу, здоров, мой друг, и питаю много надежды. Дух в армии чрезвычайной, хороших генералов весьма много. Право, недосуг, мой друг. Боже благослови детей.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов
Достойные смоленские жители, любезные соотечественники!
С живейшим восторгом извещаюсь я отовсюду о беспримерных опытах в верности и преданyости вашей к престолу Августейшего Монарха нашего и к любезнейшему отечеству. В самых лютейших бедствиях своих показываете вы непоколебимость своего духа. Вы исторгнуты из жилищ ваших, но верою и верностию твердые сердца ваши связаны с нами священными, крепчайшими узами единоверия, родства и единого племени. Враг мог разрушить стены ваши, обратить в развалины и пепел имущества, наложить на вас тяжкие оковы, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших.
Таковы россияне! Царство Российское издревле было едина душа и едино тело. Оно всегда подвигалось волею своих самодержцов и пламенною любовию к ним и к отечеству своему. Да подкрепит всевышний многогерпение ваше, любезнейшие и достойнейшие соотечественники! Да услышит моления ваши, да поможет вам свергнуть с себя иго, и да водворит паки во единое семейство мир, тишину, славу и благоденствие, коими доселе мы наслаждались.
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Я уже имел честь уведомить Ваше сиятельство о недостатках в продовольствии, которые армии наши претерпевают. Теперь, намереваясь по избрании места близко Можайска дать генеральное сражение и решительное для спасения Москвы, побуждаюсь повторить Вам убедительнейшие мои о сем важнейшем предмете настояния. Если Всевышний благословит успехи оружия нашего, то нужно будет преследовать неприятеля: а в таком случае должно будет обеспечить себя также и со стороны продоволъствия, дабы преследования наши не могли остановлены быть недостатками. На сей конец отношусь я сего же дня к гг. губернаторам калужскому и тульскому с тем, чтобы они все учиненные Вашим сиятельством по сему распоряжения выполняли в точности и без малейшего замедления. Все сие предоставляю я беспримерной деятельности Вашей.
Уведомясь, что жители Москвы весьма встревожены разными слухами о военных наших происшествиях, прилагаю здесь для успокоения их письмо на имя Вашего сиятельства, которое можете Вы приказать напечатать, если почтете за нужное.
Коль скоро я приступлю к делу, то немедленно извещу Вас, милостивый государь мой, о всех моих предположениях, дабы Вы в движениях своих могли содействовать миру и спасению отечества.
Имею честь быть с совершенным почтением и преданвостию, милостивый государь мой, Вашего сиятельства всепокорный слуга князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
[P. S.] Я доныне отступаю назад, чтобы избрать выгодную позицию. Сегодняшнего числа хотя и довольно хороша, но слишком велика для нашей армии и могла бы ослабить один фланг. Как скоро я изберу самую лучшую, то при пособии войск, от Вашего сиятельства доставляемых, и при личном Вашем присутствии употреблю их, хотя еще и недовольно выученных, ко славе отечества нашего.
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Вручитель сего адъютант мой порутчик Панкратьев объяснит Вашему сиятельству причины, побуждающие меня оставить Колоцкой монастырь, где, как я имел честь Вас уведомить, намерен был я дать генеральное сражение. Армия отступит еще на двенадцать верст, где займет позицию для сражения, гораздо выгоднейшею признанною.
С истинным почтением честь имею быть Вашего сиятельства всепокорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов
Всемилостивейший Государь!
Прибыв к армии, нашел я оную в полном отступлении, и после кровопролитных дел, в Смоленске бывших, полки весьма некомплектными. Дабы приближиться к пособиям, принужден я был отступать далее, дабы встречающими меня войсками, которым я дал предварительно направление к Можайску, усилиться. По сей день вступили уже в полки кавалерийские и пехотные до 17 ООО из войск, формированных генералом от инфантерии Милорадовичем. Правда, что приведены они уже ко мне были полками одетыми и вооруженными, но, состоя вообще все из рекрут в большом недостатке штаб-, обер– и унтерофицеров, было бы сие войско весьма ненадежно. И для того предпочел я, отправя обратно штаб-, обер– и унтерофицеров, барабанщиков и проч. назад в Калугу к новому формированию, всех рядовых обратить к укомплектованию старых полков, потерпевших в сражениях. Завтрашнего числа поутру получу тысяч до 15-ти из Можайска Московского ополчения.
Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине в 12-ти верстах вперед Можайска, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно.
Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством. Желательно, чтобы неприятель атаковал нас в сей позиции, тогда я имею большую надежду к победе. Но ежели он, найдя мою позицию крепкою, маневрировать станет по другим дорогам, ведущим к Москве, тогда не ручаюсь, что может быть должен идти и стать позади Можайска, где все сии дороги сходятся, и как бы то ни было, Москву защищать должно.
Касательно неприятеля, приметно уже несколько дней, что он стал чрезвычайно осторожен, и когда трогается вперед, то сие, так сказать, ощупью. Вчерашнего дня постланной от меня полковник князь Кудашев заставил с 200 казаков всю конницу Давустова корпуса и короля неаполитанского несколько часов сидеть на лошадях неподвижно. Вчера неприятель ни шагу вперед движения не сделал. Сегодня казачьи наши форпосты от меня в 30-ти верстах, и боковые дороги наблюдаются весьма рачительно.
Продовольствие, хотя мы ни одного дни без хлеба не были, но не в такой деятельности, как бы я желал, что меня беспокоит весьма.
Неизбежно, что от имеющих впредь быть сражений и самой осенней погоды последует убыль. Нужно содержать армию всегда в довольном комплекте, и для того должно Военное министерство, не теряя времени, обращать рекрут из депотов второй линии как можно поспешнее к Москве. Между тем приказал я некоторым полкам, формированным князем Лобановым, подойти ко мне, и ежели их найду ненадежными действовать самим собою, то выну из них рядовых для укомплектования старых полков и обращу основание их к новому формированию.
Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества всеподданнейший князь Михаил Г[оленищев]-Кутузов.
P. S. Арьергардом командует ныне генерал-лейтенант
Коновницын. Важных дел в сем корпусе еще не происходило, но неприятель удерживается в большем к нам почтении. Вчера пленных взято несколько офицеров и шестьдесят рядовых. По именам корпусов, которым сии пленные принадлежат, несумненно, что неприятель концентрирован. К нему прибывают последственно пятые батальоны французских полков. Эти войски последние, которых ожидали, и сие называют французы Arriere Bon[52]. С того, что предписано мною генералу Тормасову, прилагаю при сем список.
Князь Г[оленищев]-Кутузов.
Я, слава богу, здоров, мой друг. Три дни уже стоим в виду с Наполеоном, да так в виду, что и самого его в сером сюртучке видели.
Его узнать нельзя как осторожен, теперь закапывается по уши. Вчерась на моем левом фланге было дело адское: мы несколько раз прогоняли и удержали место, кончилось уже в темную ночь. Наши делали чудеса, особливо кирасиры, и взяли французских пять пушек.
Детям благословение.
Верный друг Михайло Г[оленищев]-Кутузов.
Августа 24-го числа пополудни в 4 часа арьергард наш был атакован при Колоцком монастыре французами.
Превосходные силы неприятеля принудили отступить оный к позиции, близ Бородина находящейся, где войска были уже устроены в боевой порядок. В сей день арьергард наш имел дело с неприятельскою кавалериею и одержал поверхность. Изюмской гусарской полк с некоторым числом казаков атаковал сильно французскую кавалерию, где три эскадрона оной были истреблены.
Неприятель, перейдя реку Калочу выше с. Бородина, направил главные свои силы на устроенный нами пред сим редут, чрезвычайно беспокоивший наступательное его на наш левый фланг движение. Битва против сего редута час от часу делалась упорнее, однако ж все покушения неприятеля, отражаемого несколько раз с большим уроном, соделались тщетными, и наконец был он совершенно отбит. В сие время кирасирские полки 2-й дивизии – Екатеринославской, Орденской, Глуховской и Малороссийской – быстрою атакою довершили его поражение.
При сем взято нами 8 пушек, из которых 3, быв подбиты, оставлены на месте сражения.
25-го армия французская находилась в виду нашей и построила пред своим фрунтом несколько укреплений, на правом же ее крыле замечены были разные движения, скрытые от нас лесами, почему и можно было предположить, что намерение Наполеона состояло в том, чтоб напасть на левое наше крыло и потом, продолжая движение по Старой Смоленской дороге, совершенно отрезать нас от Можайска.
Дабы предупредить сие намерение, я приказал того же дня генерал-лейтенанту Тучкову с 3-м корпусом идти на левое наше крыло и прикрыть положением своим Смоленскую дорогу. В подкрепление сему корпусу отряжено было 7000 человек Московского ополчения под предводительством генерал-лейтенанта графа Маркова.
От 3-го корпуса до левого крыла 2-й армии, которою командовал генерал от инфантерии князь Багратион, был промежуток, на версту продолжающийся и покрытый кустарниками, в котором для лучшей связи расположены были егерские полки 20-й, 21-й, 11-й и 41-й. Сводные гренадерские батальоны 2-й армии под командою генерал-майора графа Воронцова заняли все укрепления, устроенные пред деревнею Семеновской; к сей деревне примыкало левое крыло нашей армии, и от оной простиралась линия из полков 7-го корпуса под командою генерал-лейтенанта Раевского в направлении к кургану, в середине армии находящемуся и накануне укрепленному.
К правой стороне кургана примыкал 6-й корпус под командою генерала от инфантерии Дохтурова левым своим крылом.
В сем месте линия склонялась вправо к деревне Горкам, и в оном направлении стояли 4-й и 2-й пехотные корпуса, составлявшие правое крыло армии под командою генерала от инфантерии Милорадовича.
Все вышепомянутые войски входили в состав главной нашей силы [кор-де-баталь] и расположены были в две линии. За ними находились кавалерийские корпуса следующим образом: 1-й кавалерийский немного правее за 2-м корпусом, 2-й за 4-м, 3-й за 6-м, 4-й за 7-м. Позади кавалерии 5-й пехотный корпус, из гвардейских полков составленный, и 2-я гренадерская дивизия, а за оными обе кирасирские.
В таковом положении армия ожидала наступления дня и неприятельского нападения.
26-го числа в 4 часа пополуночи первое стремление неприятеля было к селу Бородину, которым овладеть искал он для того, дабы, утвердясь в оном, обеспечить центр своей армии и действия на левое наше крыло, в то же самое время атакованное. Главные его батареи расположены были при дер. Шевардино: 1-я о 60 орудиях вблизи оставленного нами 24-го числа редута имела в действии своем косвенное направление на пехотную нашу линию и батарею, на кургане устроенную, а 2-я о 40 орудиях немного левее первой обращала огонь свой на укрепление левого нашего крыла.
Атака неприятеля на село Бородино произведена была с невероятною быстротою, но мужество лейб-гвардии егерского полка, оживляемое примером начальников оного, остановило стремление 8000 французов. Наикровопролитнейший бой возгорелся, и сии храбрые егери в виду целой армии более часу удерживали [неприятеля]. Наконец подошедшие к нему резервы умножили силы, принудили сей полк, оставя село Бородино, перейти за реку Калочь. Французы, ободренные занятием Бородина, бросились вслед за егерями и почти вместе с ними перешли реку, но гвардейские егери, подкрепленные пришедшими с полковником Манахтиным полками и егерской бригадой 24-й дивизии под командою полковника Вуича, вдруг обратились на неприятеля и соединенно с пришедшими к ним на помощь ударили в штыки, и все находившиеся на нашем берегу французы были жертвою дерзкого их предприятия. Мост на реке Калоче совершенно был истреблен, несмотря на сильной неприятельской огонь, и французы в течение целого дня не осмеливались уже делать покушения к переправе и довольствовались перестрелкою с нашими егерями.
Между тем огонь на левом нашем крыле час от часу усиливался. К сему пункту собрал неприятель главные свои силы, состоящие из корпусов князя Понятовского, маршалов Нея и Давуста, и был несравненно нас многочисленнее. Князь Багратион, видя умножение неприятеля, присоединил к себе 3-ю пехотную дивизию под командою генерал-лейтенанта Коновницына и сверх того вынужден был употребить из резерва 2-ю гренадерскую дивизию под командою генерал-лейтенанта Бороздина, которую он и поставил уступами противу левого крыла за деревнею, а левее от оной три полка 1-й кирасирской дивизии и всю 2-ю кирасирскую дивизию.
Я нашел нужным сблизить к сему пункту полки: лейб-гвардии Измайловской и Литовской под командою полковника Храповицкого. Неприятель под прикрытием своих батарей показался из лесу и взял направление прямо на наши укрепления, где был встречен цельными выстрелами нашей артиллерии, которою командовал полковник Богуславской, и понес величайший урон. Невзирая на сие, неприятель, построясь в несколько густых колонн, в сопровождении многочисленной кавалерии с бешенством бросился на наши укрепления. Артиллеристы, с мужественным хладнокровием выждав неприятеля на ближайший картечный выстрел, открыли по ним сильный огонь, равномерно и пехота [встретила] его самым пылким огнем ружейным, [но поражение] их колонн не удержало французов, которые стремились к своей цели и не прежде обратились в бегство, как уже граф Воронцов с сводными гренадерскими батальонами ударил на них в штыки; сильный натиск сих батальонов смешал неприятеля, и он, отступая в величайшем беспорядке, был повсюду истребляем храбрыми нашими воинами. При сем нападении граф Воронцов, получа жестокую рану, принужден был оставить свою дивизию. В то же самое время другая часть неприятельской пехоты следовала по Старой Смоленской дороге, дабы совершенно обойти наше левое крыло; но 1-я гренадерская дивизия, на сей дороге находившаяся, с твердостию выждав на себя неприятеля, остановила его движения и заставила податься назад. Новые силы подкрепили французов, что и побудило генерал-лейтенанта Тучкова отступить по Смоленской дороге, где занял он на высоте выгодную позицию. Устроенная на сем месте 1-й артиллерийской бригады батарея причиняла значущий вред наступающему неприятелю. Французы, заметив важность сего места, ибо высота сия командовала всею окружностию и, овладев оной, могли они взять во фланг левое наше крыло и отнять способ держаться на Смоленской дороге, почему, усилясь противу сего пункта, и в сомкнутых колоннах с разных сторон повели атаку на 1-ю гренадерскую дивизию. Храбрые гренадеры, выждав неприятеля, открыли по нем наижесточайший огонь и, не медля нимало, бросились на него в штыки. Неприятель не мог выдержать столь стремительного нападения, оставил с уроном место битвы и скрылся в близлежащие леса. Генерал-лейтенант Тучков при сем ранен пулею в грудь и генерал-лейтенант Алсуфьев принял по нем команду.
В 11 часов пополуночи неприятель, усилясь артиллериею и пехотою против укреплений нашего левого крыла, решился вновь атаковать оные. Многократные его атаки были отбиты, где много содействовал с отличною храбростию генерал-майор Дорохов. Наконец удалось овладеть ему нашими тремя флешами, с коих мы не успели свести орудий. Но не долго он воспользовался сею выгодою; полки Астраханский, Сибирский и Московский, построясь в сомкнутые колонны под командою генерал-майора Бороздина, с стремлением бросились на неприятеля, который был тотчас сбит и прогнан до самого леса с большим уроном. Таковой удар был с нашей стороны не без потери.
Генерал-майор принц Мекленбургской Карл ранен, Ревельского пехотного полка шеф генерал-майор Тучков 4-й был убит, Московского гренадерского полка полковник Шатилов получил жестокую рану, Астраханского гренадерского полка полковник Буксгевден, несмотря на полученные им три тяжкие раны, пошел еще вперед и пал мертв на батарее с многими другими храбрыми офицерами. Потеря французов противу нас несравнительна. После чего неприятель, умножа силы свои, отчаянно бросился опять на батареи наши и вторично уже овладел оными, но генерал-лейтенант Коновницын, подоспев с 3-ю пехотною дивизиею и видя батареи наши занятыми, стремительно атаковал неприятеля и в мгновение ока сорвал оные. Все орудия, на оных находившиеся, были опять отбиты нами; поле между батареями и лесом было покрыто их трупами, и в сем случае лишились они лучшего своего кавалерийского генерала Монбрена и начальника главного штаба генерала Ромёфа, находившегося при корпусе маршала Давуста.
После сей неудачи французы, приняв несколькими колоннами как пехотными, [так] и кавалерийскими вправо, решились обойти наши батареи. [Едва] появились они из лесу, как генерал-лейтенант князь Голицын, командовавший кирасирскими дивизиями, влево от третьей пехотной дивизии находившимися, приказал генерал-майору Бороздину и генерал-майору Дуке ударить на неприятеля.
Вмиг был он обращен в бегство и принужден скрыться в лес, откуда хотя несколько раз потом и показывался, но всегда [был] с уроном прогоняем.
Невзирая на сильную потерю, понесенную французами, не переставали они стремиться к овладению вышеупомянутыми тремя флешами; артиллерия их, до 100 орудий умноженная, сосредоточенным огнем своим наносила немалой вред нашим войскам.
Я, заметя, что неприятель с левого крыла переводит войски, дабы усилить центр и правое свое крыло, немедленно приказал двинуться всему нашему правому крылу, вследствие чего генерал от инфантерии Милорадович отрядил генерал-лейтенанта Багговута со 2-м корпусом к левому крылу, а сам с 4-м корпусом пошел на подкрепление центра, над коим и принял начальство. Генерал же от инфантерии Дохтуров взял пред сим в командование левый фланг после князя Багратиона, получившего, к крайнему сожалению всей армии, тяжкую рану и вынужденного чрез то оставить место сражения. Сей несчастный случай весьма расстроил удачное действие левого нашего крыла, доселе имевшего поверхность над неприятелем, и, конечно бы, имел самые пагубные следствия, если бы до прибытия генерала от инфантерии Дохтурова не вступил в командование генерал-лейтенант Коновницын. Не менее того в самое сие время неприятель напал на наши укрепления, и войски, несколько часов кряду с мужеством оные защищавшие, должны были, уступя многочисленности неприятеля, отойти к деревне Семеновской и занять высоты, при оной находящиеся, которые, без сомнения, скоро были бы потеряны, если бы генерал-майор граф Ивелич не подоспел с командою 17-й дивизии и не устроил сильные на оных батареи, чрез что восстановил тесную связь между левым крылом армии и 1-й гренадерской дивизией. Генерал-лейтенант Багговут с 4-ю дивизиею присоединился в то же время к 1-й гренадерской дивизии и принял оную в свою команду. После сего неприятель хотя и делал несколько покушений на наше левое крыло, но всякой раз был отражен с величайшею потерею.
Полки лейб-гвардии Измайловской и Литовской, пришедшие на левой фланг 3-й пехотной дивизии, с непоколебимою храбростию выдерживали наисильнейший огонь неприятельских орудий и, невзирая на понесенную потерю, пребывали в наилучшем устройстве. Полки лейб-гвардии Измайловской и Литовской в сем сражении покрыли себя славою в виду всей армии, быв атакованы три раза неприятельскими кирасирами и конными гренадерами, стояли твердо и, отразив их стремление, множество из оных истребили. Генерал-майор Кретов с кирасирскими полками Екатеринославским и Орденским подоспел к ним на помощь, опрокинул неприятельскую кавалерию, большую часть истребил оной и сам при сем случае был ранен.
Наполеон, видя неудачные покушения войск правого крыла своей армии и что они были отбиты на всех пунктах, скрыл оные в леса и, заняв опушку стрелками, потянулся влево к нашему центру. Генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, командовавший 1-ю армиею, заметив движение неприятеля, обратил внимание свое на сей пункт и, чтоб подкрепить оной, приказал 4-му корпусу примкнуть к правому крылу Преображенского полка, которой с Семеновским и Финляндским оставались в резерве. За сими войсками поставил он 2-й и 3-й кавалерийские корпуса, а за оными полки кавалергардской и конной гвардии. В сем положении наш центр и все вышеупомянутые резервы были подвержены сильному неприятельскому огню; все его батареи обратили действие свое на курган, построенный накануне и защищаемый 18-ю батарейными орудиями, подкрепленными всею 26-ю дивизиею под начальством генерал-лейтенанта Раевского.
Избежать сего было невозможно, ибо неприятель усиливался ежеминутно противу сего пункта, важнейшего во всей позиции, и вскоре после того большими силами пошел на центр наш под прикрытием своей артиллерии густыми колоннами, атаковал курганную батарею, успел овладеть оною и опрокинуть 26-ю дивизию, которая не смогла противустоять превосходнейшим силам неприятеля.
Начальник главного штаба генерал-майор Ермолов, видя неприятеля, овладевшего батареею, важнейшею во всей позиции, со свойственною ему храбростию и решительностию, вместе с отличным генерал-майором Кутайсовым взял один только Уфимского пехотного полка батальон и, устроя сколько можно скорее бежавших, подавая собою пример, ударил в штыки. Неприятель защищался жестоко, но ничто не устояло противу русского штыка.
3-й батальон Уфимского пехотного полка и 16-й егерской полк бросились прямо на батарею, 19-й и 40-й по левую сторону оной, и в четверть часа батарея была во власти нашей с 18-ю орудиями, на ней бывшими. Генерал-майор Паскевич с полками ударил в штыки на неприятеля, за батареею находящегося; генерал-адъютант Васильчиков учинил то же с правой стороны, и неприятель был совершенно истреблен; вся высота и поле оной покрыто неприятельскими телами, и бригадной командир французской генерал Бонами, взятой на батарее, был один из неприятелей, снискавший пощаду. Подоспевшая на сей случай кавалерия под командою генерал-адъютанта Корфа много способствовала к отбитию батареи нашей; при сем случае, к большому всех сожалению, лишились мы достойного генерала от артиллерии Кутайсова, которой при взятии батареи был убит. Генерал-майор Ермолов переменил большую часть артиллерии, офицеры и услуга при орудиях были перебиты, и, наконец, употребляя Уфимского пехотного полка людей, удержал неприятеля сильные покушения во время полутора часов, после чего был ранен в шею и сдал батарею г[енерал]-майору Лихачеву, присланному генералом от инфантерии Барклаем-де-Толли с 24-ю дивизиею на смену 26-й, которая, имея противу себя во все время превосходные силы неприятеля, была весьма расстроена. Во время сего происшествия неприятельская кавалерия, из кирасир и улан состоящая, атаковала во многих пунктах 4-й корпус, но сия храбрая пехота, выждав неприятеля на ближайший ружейный выстрел, произвела столь жестокой батальной огонь, что неприятель был совершенно опрокинут и с большою потерею бежал в расстройстве; при сем случае особенно отличились Перновской пехотной и 34-й егерской полки. Несколько полков 2-го кавалерийского корпуса, преследовав бегущего неприятеля, гнали до самой пехоты. Псковской драгунской полк под командою полковника Засса врубился в неприятельскую пехоту; адъютант его высочества полковник князь Кудашев довершил истребление другой неприятельской колонны, подскакав с 4-мя орудиями гвардейской конной артиллерии, из коих, действовав ближайшим картечным выстрелом, нанес ужасной вред неприятелю.
После сего неприятель большими силами потянулся на левой наш фланг. Чтоб оттянуть его стремление, я приказал генерал-адъютанту Уварову с 1-м кавалерийским корпусом, перейдя речку Калочу, атаковать неприятеля в левый его фланг. Хотя положение места было не весьма выгодное, но атака была сделана довольно удачно, неприятель был опрокинут; при сем случае Елисаветградской гусарской полк отбил два орудия, но не мог вывести за дурной дорогою; в сие самое время неприятельская пехота покусилась было перейти чрез реку Калочу, дабы напасть на пехоту нашу, на правом фланге находящуюся, но генерал-адъютант Уваров атаками, на оную произведенными, предупредил ее намерение и воспрепятствовал исполнению оного.
Наполеон, видя неудачу всех своих предприятий и все покушения его на левой наш фланг уничтоженными, обратил все свое внимание на центр наш, противу коего, собрав большие силы во множестве колонн пехоты и кавалерии, атаковал Курганную батарею; битва была наикровопролитнейшая, несколько колонн неприятельских были жертвою столь дерзкого предприятия, но, невзирая на сие, умножив силы свои, овладел он батареею, с коей, однако ж, генерал-лейтенант Раевской успел свести несколько орудий. В сем случае генерал-майор Лихачев был ранен тяжело и взят в плен. Кавалерия неприятельская, овладев курганом, в больших силах бросилась отчаянно на пехоту 4-го корпуса и 7-й дивизии, но была встречена кавалергардским и конногвардейским полками под командою генерал-майора Шевича; полки сии, имея против себя несоразмерность сил неприятельской кавалерии, с необыкновенным мужеством остановили предприятие ее и, быв подкреплены некоторыми полками 2-го и 3-го кавалерийских корпусов, атаковали тотчас неприятельскую кавалерию и, опрокинув ее совершенно, гнали до самой пехоты.
Правой и левой фланги нашей армии сохраняли прежнюю позицию; войски, в центре находящиеся под командою генерала от инфантерии Милорадовича, заняли высоту, близ кургана лежащую, где, поставя сильные батареи, открыли ужасный огонь на неприятеля. Жестокая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи.
Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила. Генерал-адъютант Васильчиков с 12-ю пехотною дивизиею до темноты ночи был сам со стрелками и действовал с особенным благоразумием и храбростию.
Таким образом, войски наши, удержав почти все свои места, оставались на оных.
Я, заметя большую убыль и расстройство в батальонах после столь кровопролитного сражения и превосходства сил неприятеля, для соединения армии оттянул войски на высоту, близ Можайска лежащую.
По вернейшим известиям, к нам дошедшим, и по показанию пленных неприятель потерял убитыми и ранеными 42 генерала, множество штаб– и обер-офицеров и за 40 тыс. рядовых; с нашей стороны потеря состоит до 25 тыс. человек, в числе коих 13 генералов убитых и раненых.
Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого было умереть на месте и не уступить неприятелю.
Французская армия под предводительством самого Наполеона, будучи в превосходнейших силах, не превозмогла твердость духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнью за свое отечество.
Баталия, 26-го числа бывшая, была самая кровопролитнейшая из всех тех, которые в новейших временах известны. Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которую[55] пришел нас атаковать. Но чрезвычайная потеря, и с нашей стороны сделанная, особливо тем, что переранены самые нужные генералы, принудила меня отступить по Московской дороге. Сегодня нахожусь я в деревне Наре и должен отступить еще потому, что ни одно[56] из тех войск, которые ко мне для подкрепления следуют, ко мне еще не сближились, а именно: три полка, в Москве сформированные под орденом генерал-лейтенанта Клейнмихеля, и полки сформирования князя Лобанова, которые приближаются к Москве.
Пленные сказывают, однако же, что неприятельская потеря чрезвычайно велика. Кроме дивизионного генерала Бонами, который взят в плен, есть другие убитые, между прочими Давуст ранен. Арьергардные дела происходят ежедневно. Теперь узнал я, что корпус вице-короля италийского находится около Рузы, и для того отряд генерала-адъютанта Винценгероде пошел к Звенигороду, дабы закрыть по той дороге Москву.
Вашего императорского величества всеподданнейший князь Г[оленищев]-Кутузов.
[P. S.] Некоторые пленные уверяют[57], что общее мнение во французской армии, что они потеряли ранеными и убитыми сорок тысяч.
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить. Армия идет на Рязанскую дорогу. К сему покорно прошу Ваше сиятельство прислать с сим же адъютантом моим Монтрезором сколько можно более полицейских офицеров, которые могли бы армию провести через разные дороги на Рязанскую дорогу.
Пребываю с совершенным почтением, милостивый государь мой, Вашего сиятельства всепокорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Я представляю себе[58], мои дорогие друзья, в какой тревоге вы сейчас находитесь. Ваши письма, мой очаровательный и добрый друг, полны таких ужасных вопросов, что я не хочу отвечать ни на один из них. Фельдъегерь, посланный к вам дня четыре тому назад, должен был вам сообщить те хорошие новости, о которых я вас уведомлял. Теперь, мои друзья, мы прикрываем дороги к Туле и Калуге, так что вы находитесь в полнейшей безопасности. Неприятель действительно взял направление на Коломну, но это было только до того момента, покуда он не знал нашего направления. В настоящий момент мы знаем, что он находится напротив нас, и судите по этому, что он не может удерживать за собою дорог на Рязань, на Владимир или на Ярославль, так [как] вы не можете не знать, мои дорогие друзья, что война требует того, чтобы армии видели друг друга и соприкасались…
Мой друг Парашинька! Я вас никогда не забывал и недавно к вам отправил курьера. Теперь и впредь, надеюсь, в Данкове безопасно. А ежели бы приближились, на что еще никаких видимостей нет, тогда можно ведь далее уехать.
Я баталию выиграл прежде Москвы, но надобно сберегать армию, и она целехонька. Скоро все наши армии, то есть Тормасов, Чичагов, Витгенштейн и еще другие, станут действовать к одной цели, и Наполеон долго в Москве не пробудет.
Боже вас всех благослови.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Ку[тузов]
Государь мой Василий Андреевич!
Похвальное усердие Ваше, сопряженное с предосторожностию, при настоящих обстоятельствах необходимою, поставило меня в приятной долг изъявить Вам мою признательность, с чем вместе я прошу Вас успокоить жителей города Курска и уверить, что состояние армии нашей как было, так и есть в благонадежном положении.
Силы наши сохранены, и надежда на верное поражение врага нашего нас никогда не оставляла. Граждане ваши г. Сибилев и г. Дружинин были очевидными свидетелями невыгод неприятеля нашего, какие встречает он на каждом шаге. Истребление сил его, недостаток в продовольствии и совершенная гибель предстоят ему неизбежно.
А затем лета мои и любовь к отечеству дают мне право требовать Вашей доверенности, силою коей уверяю Вас, что город Курск есть и будет в совершенной безопасности. Теплые Ваши молитвы ко Всевышнему и храбрость войска нашего будет следствием того удовольствия, какого я надеюсь и которое к общему обрадованию последует вслед за кампаниею, в непродолжительном времени прекратиться долженствующею. Имею честь быть, государь мой, Ваш усердный князь Михайла Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Содействие Главной и Молдавской армий к одинаковой цели делают взаимные их связи час от часу теснее, а с тем самым и взаимные сношения их между собою необходимо должны быть чаще, обстоятельнее и подробнее. Посему считаю я нужным для соображения мер, Вами предпринимаемых, касательно движения командуемой Вами армии уведомить Ваше высокопревосходительство о настоящем положении Главной армии.
Армия расположена ныне по Старой Калужской дороге и стоит в укрепленном лагере на правом берегу реки Нары при деревне Тарутине, а легкие отряды, от оной отделяемые, беспокоят неприятеля по дороге, из Москвы в Смоленск ведущей. С другой стороны, 200 человек неприятелей вступили в город Рославль, откуда угрожают Брянску, в коем, как известно Вашему высокопревосходительству, находится артиллерийский арсенал. Для уничтожения сих неприятельских намерений предписал я начальнику Калужского ополчения генерал-лейтенанту Шепелеву послать в угрожаемое место достаточный отряд, снабдив оный артиллериею и казаками. Между тем генерал-адъютант барон Винценгероде по последним донесениям, полученным от него от 17 сентября из деревни Давыдовки, что по дороге, от Москвы к Санкт-Петербургу ведущей, находится в непосредственных сношениях с ополчениями и казаками, расположенными по Московской, Ярославской и Владимирской дорогам, по которым неприятель не делает, однако же, никакого важного движения.
Вместе с сим Ваше высокопревосходительство изволите получить о хлебных магазейнах, в Киеве находящихся, особое отношение, которым я прошу сделать об оных распоряжение, каковое Вы заблагорассудите. По важности сих запасов я бы желал получить как можно скорее уведомление Ваше о мероположениях, кои вы предпримете к сохранению оных в безопасности или же к израсходованию на пунктах известного Вам направления.
Равным образом считаю я нужным уведомить Ваше высокопревосходительство, что по верным дошедшим до меня сведениям отправлены французами из Москвы в Киев два шпиона, коих приметы мне неизвестны.
С совершенным почтением и преданностию честь имею быть Вашего высокопревосходительства, милостивого государя моего, всепокорный слуга князь Михайла Г[оленищев]-Кутузов.
Я, слава богу, здоров, мой друг, и по всем маленьким делам, которых всякой день происходит несколько, имеем поверхность над неприятелем такую, что берут пленных даром. Кудашев ходит с партией и служит отлично.
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Василий Сергеевич!
Возвращая Вашему превосходительству представленную мне записку о мерах к устройству перволинейных временных госпиталей, поручаю войти с кем следует в сношение, дабы меры сии приведены были в действие.
Какие предписания считаете Вы нужным дать сверх того от меня г. г. губернаторам тех губерний, где госпитали уже существуют или учреждены будут, насчет исполнения ими требований Ваших и директора госпиталей, – уведомьте дежурного моего генерала.
Особенно прошу Ваше превосходительство распорядить так хозяйственную часть госпиталей, чтобы не могло быть никакой запутанности в счетах и чтоб полевая комиссариатская комиссия поверяла оные в свое время, а также назначением опытных и надежных чиновников на место комиссаров и экономов упредить злоупотребления, – все сии предметы должен я возложить на ответственность Вашу.
Верный счет по госпиталям людей и исправное сбережение их амуниции не менее требуют хорошего распорядка. Я надеюсь, что Ваше превосходительство ничего и по сему не упустите.
Губернаторам тех мест, где теперь госпитали состоят уже некоторое время на посредственном их попечении, возвратить суммы, кои бы они могли издержать для госпитальных потребностей, а если находите нужным – снабдить их еще оными на некоторое время впредь. Пока меры, теперь к устройству госпиталей принимаемые, будут действительны, то предоставляю Вам каждому из них отпустить до десяти тысяч рублей. О сумме, употребленной губернатором калужским, прилагаю при сем рапорт его ко мне, из коего Вы усмотрите, что калужскому госпиталю нужно скорее во всем пособие, ибо больные не имеют белья, нуждаясь и в других необходимостях.
По рапорту Вашего превосходительства № 978 утверждаю, чтобы и путевое продовольствие больных происходило подрядом. Но разумею сие так, что в подвижном госпитале, за армиею повсюду следующем и где состоят одни только слабые или больные, коих предвидится скорое выздоровление, могут они иметь продовольствие обыкновенное от состоящего при армии провиантского ведомства, как и прочим здоровым оное производится, разве по предписаниям медицинских чиновников будут им нужны особые припасы. О чем не оставьте, Ваше превосходительство, войти в рассуждение с главным медицинским инспектором и, что положено будет, мне донесите.
Ваше превосходительство не упомянули в записке Вашей насчет перевозки больных из подвижного гошпиталя в местные или из одних местных в другие – обстоятельство сие разрешаю тем, дабы в таковых случаях требовать заблаговременно от земского начальства за указные прогоны подвод, кои и должны быть к известному времени выставляемы на тракт, по коему транспорты больных следовать будут.
Подлинное подписал тако: князь Голенищев-Кутузов
Открыв партизанами нашими, что корпус армии под командою короля неаполитанского тысяч в 50 от прочих неприятельских войск был в таком расположении в позиции при речке Чернишне, что можно было сделать на оный удобное нападение, 5-го числа октября в 7 часов пополудни армия наша из позиции при Тарутине разными колоннами выступила через реку Нару, и в полночь колонны правого фланга достигли назначенных пунктов.
На рассвете в 6 часов соединенно с колоннами левого фланга атаковали неприятеля, который в течение четырех часов времени был разбит и преследуем более 28 верст за село Вороново. При сем побито на месте более 2500 человек, между коими два генерала, в плен взято 2000 человек, 30 штаб– и обер-офицеров и ген[ерал] Мержье, почетный штандарт 1-го кирасирского полка, 36 пушек, 40 зарядных ящиков, весь обоз, между коими находился и обоз короля неаполитанского. Наша же потеря едва ли превышает 200 человек убитыми и ранеными, но чувствительна смертью храброго и достойного ген[ерал]-лейт[енанта] Багговута, убитого с начала действия ядром.
После сей баталии продолжать буду действовать на неприятеля согласно с общим планом, мною принятым, и буде неприятель предпримет отступной марш, то, конечно, все употреблю способы, чтобы сделать оный затруднительным. Ваше превосходительство сами усмотреть можете, сколько в сем случае полезно будет общее действие корпусов на коммуникацию неприятеля.
Фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов
Князь!
Полковник Бертеми, которого я разрешил пропустить до своей главной квартиры, вручил мне письмо, которое Ваша светлость поручили ему передать мне[61]. Об всем, что составляет предмет сего нового обращения, я уже немедля представил его императорскому величеству, и передатчиком сего был, как, без сомнения, Вам известно, генерал-адъютант князь Волконский. Однако, принимая во внимание дальнее расстояние и дурные дороги в настоящее время года, невозможно, чтобы я мог уже получить ответ по этому поводу. А потому мне остается только сослаться на то, что я имел честь сказать по этому вопросу генералу Лористону. Однако повторю здесь истину, значение и силу которой Вы, князь, несомненно, оцените: трудно остановить народ, ожесточенный всем тем, что он видел, народ, который в продолжение двухсот лет не видел войн на своей земле, народ, готовый жертвовать собою для родины и который не делает различий между тем, что принято и что не принято в войнах обыкновенных.
Что же касается армий, мне вверенных, то я надеюсь, князь, что все признают в их образе действий правила, характеризующие храбрый, честный и великодушный народ. В продолжение моей долголетней военной службы я иных правил никогда не знал и уверен, что враги, с которыми я когда-либо сражался, всегда отдавали должную справедливость моим принципам.
Примите, князь, уверения в моем глубочайшем почтении. Главнокомандующий армиями фельдмаршал князь Кутузов.
Верьте, князь, чувству моего к Вам высоко почитания.
Князь Невшательский, начальник главного штаба».
Сейчас получено известие, что неприятель с частию своих сил взял направление к Боровску. Для узнания его дальнейших намерений приняты все нужные меры.
Несколько казачьих полков под личным предводительством самого атамана наблюдают все его движения и отряжены к Малоярославцу для прикрытия Новой Калужской дороги, куда переходит и вся армия. Извещая о сем Ваше превосходительство, я уверен, что Вы, милостивый государь, сделаете заблаговременно все нужные по сему распоряжения; впрочем, предоставляю себе право доставлять Вам все сведения о неприятеле, по мере как они до меня доходить будут.
После победы, одержанной 6 октября при реке Чернишне над армиею короля неаполитанского, отступившего к селу Воронову, генерал-майор Дорохов, находившейся пред сим на Боровской дороге, открыл неприятельской корпус при селе Фоминском под командою генерала Брусье.
Опасаясь всегда, чтобы неприятель главными своими силами не овладел бы сею дорогою, которая лишила бы армию всех ее коммуникаций с хлебороднейшими провинциями, нашел я за нужное отрядить 6-й корпус с генералом от инфантерии Дохтуровым на Калужскую Боровскую дорогу к стороне села Фоминского. Вскоре после сего партизан полковник Сеславин действительно открыл движение Наполеона, стремящегося со всеми его силами по сей дороге, к Боровску. Сие-то побудило меня, не теряя времени, 15-го числа октября пополудни со всею армиею выступить и сделать форсированный фланговый марш к Малоярославцу. Генерал Дохтуров соединенно с отрядом генерал-майора Дорохова, прикрывая движение армии, наблюдали за движением неприятеля, который превосходством сил своих очистил себе путь к Малоярославцу. В ночь с 11-го на 12-е число генерал Дохтуров, полагая прежде неприятеля прибыть к сему городу, нашел уже оный занятым неприятельским авангардом, вслед за которым в недальном уже расстоянии приближалась и вся его армия. Желая не дать неприятелю усилиться в сем городе, приказал немедленно 33-му и 6-му егерским полкам атаковать неприятеля, который был вытеснен. На рассвете сильные его колонны, перейдя реку при самом городе, повели атаку, отчего произошло упорнейшее с обеих сторон сражение, продолжавшееся до полудни. Генерал Дохтуров, долженствовавший выдержать атаки гораздо превосходнейшего неприятеля, стал ослабевать в силах, и сражение начинало клониться в пользу неприятеля, но подоспевший 7-й корпус под командою генерал-лейтенанта Раевского восстановил бой, и неприятель в пятый раз потерял город, пятый раз им завладенный. Такое сильное поражение неприятеля нимало его не остановило. Свежие колонны являются на переправу, очищаемую нашими батареями. Смерть находят они в рядах своих, и, невзирая на то, неприятельские колонны входят в город, который служит до вечера местом сражения наижесточайшего ручного боя. Но дабы иметь совершенный успех, 8-й корпус и 3-я пехотная дивизия, посланные на подкрепление, поражают и вытесняют совершенно усилившегося неприятеля, который после всех напряжений должен был уступить мужеству и храбрости войск Вашего Императорского Величества.
Сей день есть один из знаменитейших в сию кровопролитную войну, ибо потерянное сражение при Малоярославце повлекло бы за собою пагубнейшее следствие и открыло бы путь неприятелю через хлебороднейшие наши провинции. Неприятель, пожертвовав в сей день всею итальянскою своею гвардиею, в ночь с 12-го на 13-е число совершил свое отступление к Боровску и Верее, отрядя летучий корпус к городу Медыню, который также был разбит нашими войсками. Неприятель в оба дни потерял 16 орудий.
Командовавший при Малоярославце войсками и наиболее участвовавший генерал от инфантерии Дохтуров представил ко мне список об отличившихся храбростию и мужеством. Я поставил себе обязанности объявить награды по высочайше возложенной на меня власти и испросить по одному списку монаршего утверждения, о прочих же подношу два списка на всемилостивейшее Вашего Императорского Величества благосоизволение.
Фельдмаршал князь К[утузов]-Смоленский
Неприятель, имея весьма выгодные высоты на левом берегу реки Лужи, против Малоярославца, всегда удобно подкреплять мог свои атаки на сей город, и ежели бы восхотел удерживать сей пункт, столь для нас невыгодный, тогда бы [к] 3000 человек, которые мы уже из фронта 7-го атаками потеряли, прибавилась бы еще большая потеря, и для того сие место оставлено.
13-го числа неприятель остался на левом берегу Лужи, а армия наша заняла высоты правого берега сей реки. Между тем легкие наши войска, простиравшиеся до дороги, ведущей к Медыню, по которой неприятель мог еще пробраться к Калуге, стали единогласно уведомлять, что корпусы его стремятся по сей дороге. Сие тем вероятнее сделалось, что на оной были уже сражения между нашими легкими войсками и неприятельскими отрядами.
Очевидно было и то, что неприятельское намерение клонилось к тому, чтобы всеми способами обойти нас к Калуге, и потому армия, оставя сильный авангард под командою генерала Милорадовича, 14-го числа пошла к селу Детчину. Сего числа неприятель целый день оставался в виду нашего авангарда без всякого действия.
В ночь с 14-го на 15-е неприятель отступил к Боровску.
Легкие наши войска настигли его на 6-й версте от Малоярославца и провожали до самого Боровска. Дошедшие известия о движении неприятеля от Вереи и Боровска к Медыню побудили меня заранее отрядить 26-ю дивизию на Медынскую дорогу, а с армиею сделать фланговое движение на сию дорогу, и потому от села Детчина выступила она в ночь с 15-го на 16-е число и перешла к Полотняным Заводам; авангард же, оставя бригаду пехоты с тремя казачьими полками в Малоярославце, перешел к Медыню, куда и генерал-майор Паскевич с 26-ю дивизиею от Полотняных Заводов двинулся к нему же на соединение. Войсковой атаман Платов, исключая всех отделенных партий с 15-ю полками, наблюдает поблизости движения неприятельские, имея сильные партии на стороне Вереи.
Сейчас полученными известиями подтверждается, что неприятель находится около Вереи и Боровска, что больных и обозы свои отправляет назад по Смоленской дороге. Из сего хотя и заключить должно, что неприятель, не успев в своем предприятии на Калугу, возьмет направление чрез Можайск на Смоленск, но, невзирая на то, остаюсь я еще некоторое время на Медынской дороге.
А чтобы совершенно затруднить отступный его марш, усилены партизаны, с сей стороны действующие, да сверх сих назначается летучий корпус, состоящий из новоприбывших полтавских казаков, перемешанных с донскими казаками, с двумя полками пехоты под командою генерал-адъютанта Ожаровского для действия прямо на Смоленск[63].
Фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов
Милостивый государь!
Я нахожусь на марше в преследовании неприятеля, когда все находится в движении и мои распоряжения и присутствие необходимы повсюду. Потому я за неимением свободного времени могу сообщить Вашему превосходительству лишь очень краткие замечания о результатах кампании по настоящее время. Москва оставлена [французами], 62 пушки, большое количество знамен, 52 тысячи пленных, личное имущество короля неаполитанского, денежная касса его армии, обозы нескольких корпусов попали в наши руки. Количество убитых пропорционально общим потерям, и можно сказать с твердой уверенностью и без всякого преувеличения, что эта кампания уже стоит французам 120 тысяч человек, что конница их полностью уничтожена, а перевозки совершаются на быках, в то время как наша кавалерия находится в превосходном состоянии и 20 тысяч казаков разъезжают вокруг французской армии. Предоставляю любому самому строгому судье сделать вывод из этого положения вещей.
Но вот что мне еще хочется Вам сообщить. Священные сосуды и другая церковная утварь, похищенная осквернителями варварами из наших церквей, в огромном количестве отобрана у них. Вернули ее нам крымские казаки.
Не буду входить в какие-либо сопоставления по этому поводу, они не ускользнут от Вашего внимания. Как только смогу вздохнуть немного свободнее, я сообщу более подробно Вашему превосходительству о том, о чем сегодня извещаю лишь в общих чертах, а сейчас могу только подтвердить свои уверения… и пр.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
С удовольствием уведомляю Ваше высокопревосходительство, что 11-го сего месяца отряд наших войск занял Москву и что сообщение с С.-Петербургом восстановлено чрез сию столицу.
Главная армия наша со Старой Калужской дороги из лагеря при Тарутине перешла 11-го числа на Новую, к городу Малоярославцу, по причине, что неприятель следовал по направлению чрез Боровск к Калуге. Быстрое прибытие наших сил к Малоярославцу остановило его стремление; он был 12-го числа поражен у сего города и претерпел значущий урон в людях. Последствии сего дела были весьма значительны: отбиты у него 16 орудий, в плен взяты несколько штаб– и обер-офицеров и до 300 нижних чинов; между большим числом убитых находится и генерал Лефебюр.
10000 казаков и летучие отряды действуют в тылу и флангах неприятеля, сожгли большие партии его обозов и заставили беспрестанными нападениями самого подрывать зарядные ящики, которые в противном случае, за недостатком лошадей, достались бы нам в добычу.
Таковые обстоятельства принудили неприятеля 15-го числа пред рассветом к поспешнейшему отступлению.
Кавалерия наша и авангард преследуют его чрез Боровск к Верее, и, по-видимому, избрал он к отступлению большую дорогу от Можайска чрез Вязьму к Смоленску, почему посланы сильные отряды на сию дорогу, чтоб действовать на его операционную линию и затруднить его марш.
Главная наша армия следует по дороге от Калуги на Медынь, откуда параллельным движением будет действовать сообразно направлению неприятеля, положение коего по недостатку в продовольствии должно быть весьма стесненное; с помощию Всевышнего надеяться можно лишить его всех способов к дальнейшим операциям и тем привесть его в крайность.
С истинным почтением и преданностию честь имею быть Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Из предыдущих моих донесений Ваше Императорское Величество Высочайше усмотреть изволите, что неприятельское стремление было обойти меня и пройти к Калуге, дабы тем ворваться в изобильные наши провинции.
Сие заставило меня, оставя Старую Калужскую дорогу, перейти на Новую, где я упредил неприятеля у Малоярославца. Знатный его корпус был и на Медынской дороге, ведущей к Калуге. Неприятель отражен был от Малоярославца; я же с главною частию армии перешел на Медынскую дорогу, где неприятельский корпус казачьим отрядом между тем удержан был. Предупрежденный на всех дорогах, неприятель ретироваться стал через Верею к Можайской дороге, а потому должен был я сделать следующее распоряжение: армию направил прямым путем к городу Вязьме, отряд генерала Милорадовича усилен так, что почти составляет половину армии, следует параллельно между мною и Можайскою дорогою. Все Войско Донское имеет предписание упреждать сколько возможно неприятельский марш, истреблять мосты, переправы и стараться наносить ему всевозможный вред.
Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу, что близ Малоярославца взято у неприятеля 11 пушек, а близ Медыни на Калужской дороге 5 пушек.
Пред самым отправлением сего курьера я получил от генерала Платова рапорт, при сем в подлиннике приложенный, из которого высочайше усмотреть изволите, что неприятель вчерашнего числа, заняв высоты у Колоцкого монастыря, остановился, но, будучи им сильно атакован, обращен в бегство и потерял 20 пушек и два знамя, кои повергаю к стопам Вашего Императорского Величества.
Неприятель столь поспешно отступает, что предает огню все тяжести и зарядные ящики, ночью же артиллерия следует с фонарями.
Не собрав известий для составления военного журнала, необходимо нужных, я буду иметь счастие представить оный Вашему Императорскому Величеству с будущим курьером.
Фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов.
С особым удовольствием читал я рапорт Вашего сиятельства от 10-го сего месяца. После сего удачного сражения вижу я, что действия Ваши сообразны будут общему плану, мною утвержденному, направляясь чрез Лепель на Борисов, буде неприятель в сем направлении отступать будет. Когда же достигнете Вы сего пункта, полагаю я, достаточно будет корпуса генерал-лейтенанта графа Штейнгеля следовать за маршалом Сен-Сиром и наблюдать движения его; а вам, соображаясь с моими движениями, сближаться к Днепру. К какому же пункту главные неприятельские силы стремиться будут, можете Вы узнать заранее от высланных ваших партизанов, и тогда, соглашаясь с сим, отрезывать ему отступной марш. Буде же неприятель отступать станет на соединение главной своей армии, что, вероятно, чрез Сенно к Орше произведено будет, в таком случае, заняв отрядом в выгодном месте большую дорогу, из Докшицы к Бешенковичам идущую, сильно преследовать неприятеля, не упуская из виду, дабы тем лишить его средств форсированными маршами соединиться в превосходных силах и напасть на одну из наших армий.
Я с моей стороны не престаю идти за бегущим неприятелем, которой почти нигде не останавливается. Все мои партизаны предупреждают его в марше, затрудняя всячески отступное неприятельское движение, нанося ему при том величайший вред.
Генерал от кавалерии Платов 19-го числа сего месяца разбил арьергард неприятельской при Колоцком монастыре, отбил 20 пушек и 2 знамя. Главная армия наша пошла 18-го числа от Медыня прямейшим путем к городу Вязьме, которой вчерашнего числа очищен от неприятеля нашим авангардом, откуда армия, держась левой стороны дороги, идущей от Вязьмы до Смоленска, направится чрез Ельну на Красной, стараясь выиграть тем несколько маршей над неприятелем и прикрыть края, из коих всякого рода запасы к армии доходить будут.
В подкрепление корпуса, Вашим сиятельством командуемого, предписано двум казачьим полкам следовать немедленно к вам чрез Духовщину, Поречье, Витебск. Полкам сим не оставьте выслать навстречу Ваше повеление о дальнейшем их следовании.
Генерал-фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов
Генералу от инфантерии Милорадовичу приказано от меня следовать по большой дороге за неприятелем и теснить его сколько можно более. Вследствие чего, Ваше высокопревосходительство, старайтесь выиграть марш над неприятелем так, чтобы главными силами вашими по удобности делать на отступающие головы его колонн нападения во время марша и беспрестанные ночные тревоги.
Сие самое предписано графу Орлову-Денисову делать слева по большой дороге. Таковой род преследования приведет неприятеля в крайнее положение, лишив его большей части артиллерии и обозов. При сем прошу Вас меня сколь можно чаще уведомлять о положении Вашего корпуса и о успехах, в коих я не сомневаюсь.
Имею счастие донести Вашему Императорскому Величеству, что после донесения моего от 20 октября о действиях генерала от кавалерии Платова от Колоцкого монастыря к г. Гжатску, генерал-адъютант граф Орлов-Денисов 21-го числа на рассвете атаковал в разных пунктах при г. Вязьме находившиеся там из разбитых неприятельских полков партии. Оные сопротивлялись упорно, но везде были поражаемы.
При сем случае отбито у неприятеля одно батарейное орудие и более 40 повозок с разною добычею.
Взято в плен: дюка де Бассано секретарь Камюзе с канцеляриею, саксонской гвардии капитан Гартунг, штаб-док тор Швабгауз, 3 комиссионера корпуса маршала Нея и ниж них чинов 130 человек.
22-го числа поутру генерал Милорадович атаковал неприятеля у города Вязьмы. Сражение продолжалось при отступлении неприятеля до самого сего города, из коего неприятель вытеснен на штыках нашими 11-ю и 26-ю дивизиями под командою генерал-майора Паскевича и Чоглокова.
Перновский пехотный полк, быв в главе колонны, с распущенными знаменами и барабанным боем первой вступил в город и очистил по трупам неприятельским путь другим войскам. По словам пленных, неприятель имел в сем деле 3 корпуса, а именно: вице-короля итальянского и маршалов Давуста и Нея.
Потеря неприятеля простирается убитыми и ранеными до 6000, взято в плен 2500, между коими генерал артиллерийской Пеллетье с его адъютантами и начальник главного штаба маршала Давуста полковник Морат. С нашей стороны урон убитыми и ранеными не более 500 человек.
По взятии Вязьмы авангард наш, пройдя сей город, расположился по Смоленской дороге, а легкие войска под командою генерала от кавалерии Платова гнали неприятеля от Вязьмы до Еренина.
В продолжении сего времени взято у неприятеля одно знамя и три пушки и, кроме множества убитых, коими покрыта была дорога, взято в плен более 1000 человек, кроме раненых и больных.
Велик Бог, Всемилостивейший Государь! Припадая вновь к стопам Вашего Императорского Величества, поздравляю вновь с победою! Сей час получаю рапорт, которой в оригинале при сем следует: совершенное разбитие 4-го корпуса французского под командою вице-короля италийского, одних пленных 3000, множество убитых, 62 пушки со всею упряжью и ящиками.
Казаки делают чудеса, бьют на артиллерию и пехотные колонны[64]. Есть надежда, что малые остатки сего корпуса истреблены будут до Духовщины.
Несколько дней тому назад, что все французы, в плен получаемые, неотступно просят о принятии их в российскую службу, даже вчерашнего числа итальянской гвардии 15 офицеров приступило с тою же просьбою, говоря, что нет выше чести, как носить российский мундир.
Фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов…
Генерал от кавалерии Платов 26-го и 27-го чисел сего месяца, сделав двукратное нападение на корпус вице-короля итальянского, следовавший по дороге от Дорогобужа к Духовщине, разбил оной совершенно, взял 62 пушки и более 3500 человек пленных. По страшному замешательству, в каковой приведен был неприятель нечаянною на него атакою, продолжается по сие время поражение рассеявшихся сил его. Генерал от кавалерии Платов полагает число убитых чрезвычайно великим и уверен, что, кроме взятых орудий, должны быть отбиты и знамена, коих не успели еще к нему доставить. Между пленными находится много вышних чиновников и начальник главного штаба генерал-аншеф Сансон; сам вице-король итальянский едва не был захвачен.
После таковых чрезвычайных успехов, одерживаемых нами ежедневно и повсюду над неприятелем, остается только быстро его преследовать, и тогда, может быть, земля русская, которую мечтал он поработить, усеется костьми его.
Итак, мы будем преследовать неутомимо. Настает зима, вьюга и морозы. Вам ли бояться их, дети севера?
Железная грудь ваша не страшится ни суровости погод, ни злости врагов. Она есть надежная стена отечества, о которую все сокрушается. Вы будете уметь переносить и кратковременные недостатки, если они случатся. Добрые солдаты отличаются твердостию и терпением, старые служивые дадут пример молодым. Пусть всякий помнит Суворова: он научал сносить и голод и холод, когда дело шло о победе и о славе русского народа. Идем вперед, с нами бог, пред нами разбитый неприятель; да будет за нами тишина и спокойствие.
Князь Г[оленищев]-Кутузов
Милая Лизинька, и с детьми, здравствуй!
Я очень утомил глаза и не могу писать больше. Поэтому за меня пишет Кудашев[65]. Не подумай, однако, что глаза у меня болят, нет, но в связи со столькими приятными событиями, происшедшими со мною вчера, мне пришлось очень много читать и писать. Бонапарт, этот гордый завоеватель, этот современный Ахилл[66], этот бич рода человеческого, вернее сказать, бич божий, бежит передо мной на протяжении трехсот верст, как школьник от своего учителя. Но довольно, боюсь возгордиться.
Враг теряет бесконечное множество людей. Его солдаты и офицеры, даже генералы, как мне сказали вчера, принуждены есть мясо падших лошадей. Кто-то из моих генералов уверял, что видел двух несчастных, жаривших на огне куски их третьего товарища. Это заставляет содрогаться человеческую природу. Неужели такова моя несчастная судьба, что я должен заставлять есть лошадиное мясо сперва армию визиря, а теперь Наполеона и его армию? Этот факт, однако, если вдуматься и откинуть в сторону чувства генерала и государственного деятеля, оставив только человеческое чувство, приводит меня в содрогание. Я не раз плакал над судьбою турок, но признаюсь, что ни разу не плакал, ни одной слезы не пролил из-за французов!
Скажу тебе, моя дорогая дочка, коротко: со времени моей победы, от 6-го до вчерашнего дня, враг потерял более 160 пушек, за исключением тех, которые он принужден был бросить в Москве, и огромное количество людей. Последние дни пленные, попадающие в наши руки, настоятельно просятся на службу к нам. Еще вчера 14 офицеров из итальянской гвардии просили той же милости, заявляя, что единственная честь в настоящее время – это носить русский мундир. Вчера Платов перебил у них много людей и взял свыше 3000 пленных.
Между прочими генералами – Сансон – начальник штаба Бертье а вице-король ускользнул только потому, что был очень плохо одет…
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов
Милостивый государь мой Матвей Иванович!
Благодарен Вам весьма за последний рапорт Ваш, повторяю благодарность мою за прежние успехи Ваши.
Теперь, кажется, по всем известиям, неприятель Смоленск оставил, и для того, на первый случай, ничего более от Вас не требую, как только чтобы всеми Вашими силами преследовать его хвост и вредить сколько можно сим способом. Ежели он где в силах остановится, мы все скоро соединиться можем для нанесения ему общего вреда.
Я с главным корпусом нахожусь теперь в четырех или пяти верстах от Красного, едучи от Смоленска по левой стороне дороги. Генерал Милорадович ближе от меня к Смоленску в семи верстах. Кои неприятельские корпусы в Красном, еще не знаем.
Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
После поражения неприятеля при Вязьме 22-го минувшего месяца армия предприняла фланговый марш кратчайшим путем в направлении чрез Ельну на Красное.
Сим движением успел я предупредить большую часть неприятельской армии при сем городе. Корпуса маршала Даву, маршала Нея, короля италийского и часть гвардии сего 5-го и 6-го чисел ноября совершенно были разбиты и рассеяны. Наполеон, будучи свидетель такого жестокого поражения войск его, из первых ускакал со свитою в Ляды, оставя войски на жертву победителям.
Потеря неприятельская в сии дни простирается: в плен доставшимися 19160, между ими 6 генералов и 234 штаб– и обер-офицеров. Отбито 97 пушек, 6 внамен, фельдмаршальской повелительной жезл, весь обоз и казна.
Город Смоленск совершенно оставлен неприятелем с 4-го на 5-е число. Во время отступления оставлено им 112 пушек и сожжено 800 зарядных ящиков. Сверх сего корпус Нея из 25 т[ыс.] 6-го числа был совершенно разбит и рассеян, в последующих днях, однако ж, весь перехвачен, кроме малой части, спасшейся за Днепр при переправе у Новокорыстни, принятой и преследуемой на правом берегу Днепра отрядом генерала Платова.
Генерал-фельдмаршал князь Г[оленищев]-Кутузов
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
После сильного поражения неприятеля при Красном главная неприятельская армия направилась на Оршу и, перейдя Днепр при сем месте, оставила оный город 9-го числа. Генерал Платов с 15-ю казачьими полками, генерал-майор Бороздин с 6-ю следуют по бокам отступающего неприятеля, тогда когда генерал Милорадович с главным авангардом армии, состоящим из 54-х батальонов пехоты и одного корпуса кавалерии, следует по пятам его.
Без сумнения, Наполеон, отступая чрез Коханов, Толочин к Бобру, присоединит к себе Сен-Сира и Виктора.
Вследствие чего предписано от меня графу Витгенштейну соединенно с генерал-адъютантом Голенищевым-Кутузовым, не упуская из виду неприятеля, следовать быстро за ним. Ваше высокопревосходительство усмотреть можете, что по мере соединения сил неприятельских в направлении к Борисову сближатся и силы наши для нанесения сильного и, может быть, последнего удара неприятелю.
Если Борисов занят неприятелем, то вероятно, что оный, переправясь чрез Березину, пойдет прямейшим путем к Вильне, идущем чрез Зембин, Плещеницы и Вилейку. Для предупреждения сего необходимо, чтобы Ваше высокопревосходительство заняли бы отрядом дефилею при Зембине, в коей удобно удержать можно гораздо превосходнейшего неприятеля. Главная наша армия от Копыса пойдет чрез Староселье, Цесержии к местечку Березино, во-первых, для того, чтобы найти лучшее для себя продовольствие; во-вторых, чтобы упредить оного, если бы пошел от Бобра чрез Березино на Игумен, чему многие известия дают повод к заключениям.
Ниже города Борисова в 8-ми верстах при деревне Ухолоды весьма удобный брод для прохода кавалерии.
Остаюсь с истинным почтением и преданностию Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой граф Петр Христианович!
Общие действия наших сил сближают соединение оных; по сим обстоятельствам должно обратить особенное внимание на город Борисов, где в окружностях оного можно нанести неприятелю весьма разительный удар.
Желая доставить Вашему сиятельству как можно вернее сведении о сем крае, я при сем прилагаю мнение генерал-лейтенанта Оппермана, знающего местоположение оного, и карту окружности города Борисова.
Предоставляя действовать Вашему сиятельству по усмотрению Вашему сообразно обстоятельствам, я уверен, что Вы не оставите обратить должного внимания на главную цель всех действий.
Остаюсь с истинным почтением и преданностью Вашего сиятельства покорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Я вчерашнего числа известился из рапорта графа Ожаровского, вошедшего в сношение с отрядом графа Орурка, к армии вашей принадлежащего, что будто бы Наполеон с армиею своею перешел при Веселове реку Березину. Сему я почти верить не могу, зная, что дорога, по которой неприятель к Веселову идти должен, открывается с правого берегу Березины. Равномерно, заняв дефилею при Зембине малым отрядом, можно воспретить в сем месте сильному неприятелю переход через Березину. Впрочем, ожидая с нетерпением от Вашего высокопревосходительства подробного известия о сем происшествии, прошу Вас объяснить мне, какие меры и направление взяли Вы после перехода неприятеля. Не имея никакого сведения, Главная армия, перейдя реку Березину при Жуковце, на первой случай направится на Жодин и Логойск, держась слева от вашей армии.
Поелику армии наши довольно сближились, то и прошу покорнейше уведомлять меня сколь можно чаще о движениях ваших и неприятельских, и ежели Вашему высокопревосходительству не позволяет время, то благоволите приказать начальнику главного штаба извещать сюда в армию ежедневно.
Остаюсь Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь Михайло Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой граф Петр Христианович!
Генерал Ермолов мне доносит, что Ваше сиятельство по переправе через Березину намерены идти вправо, дабы отрезать Макдональда и не допустить его соединение с Наполеоном. Сие намерение я не могу инако как одобрить, с тем, однако ж, что нужно иметь Вам весьма тесное сношение с адмиралом Чичаговым. В сем случае легкие войска ваши, которых у вас теперь должно быть достаточно, должны на марше беспокоить правый фланг неприятельский. Ожидаю от Вашего сиятельства частых и обстоятельных рапортов.
Впрочем, все то, что Вами сделано по сближении со мною, должно удвоить и славу Вашу и то мнение, которое Вы столь справедливым образом Государю и России[67] Остаюсь с совершенным почтением Вашего сиятельства всепокорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Из полученных отовсюду известий вижу я, что неприятель переправился чрез Березину и, по-видимому, возьмет направление свое через Плещеницу, Илию, Молодечино, Сморгонь на Вильну. В сем предположении генеральной мой план состоит в том, чтобы Ваше высокопревосходительство следовали по пятам неприятеля.
Графу Витгенштейну предписано от меня идти вправо от вас и, если возможно, стараться пресечь Макдональду путь к соединению с Наполеоном; равномерно генералу от кавалерии графу Платову с казачьими полками и полуротою Донской конной артиллерии стараться, выиграв марш над неприятелем, бегущем перед вами, атаковать его в голове и во фланге колонн, истреблять все мосты, заготовленные у него на пути магазейны, словом сказать, беспокоить его беспрестанно.
Главная армия переправилась сего числа при Жуковце [через] реку Березину и пойдет левее вас в направлении чрез Смолевичи, Мочаны, Заслав, Раков, Воложин, Вишнев, Ольшаны, Малые Солешники, Рудники на Троки. Сим движением надеюсь я воспретить соединению Шварценберга с Наполеоном. Главной авангард мой под командою генерала Милорадовича, переправясь при Борисове, пойдет чрез Юрьев, Логойск, Родошковичи, Хохлы, Забрез, Ольшаны, Малые Солешники, Рудники на Троки. Вы усмотрите, что авангард генерала Милорадовича всегда может по обстоятельствам содействовать армии Вашего высокопревосходительства. Переправа неприятеля чрез Березину не могла иначе совершиться, как с пожертвованием большого числа войск, артиллерии и обоза. Весьма желательно, чтобы остатки его армии были истреблены, и для того необходимо быстрое и деятельное преследование. Ваше высокопревосходительство, конечно, не упустите воспользоваться всеми случаями, чтобы достичь неприятеля, дабы нанести ему сильные удары, о чем прошу покорнейше меня сколь можно чаще извещать.
Остаюсь с совершенным почтением и преданностию Вашего высокопревосходительства покорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
[P.S.] Ваше высокопревосходительство известили меня о победе, одержанной над Шварценбергом, но какое направление он после сего дела взял, нужно мне весьма ведать.
Князь Г[оленищев]-Кутузов
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
С особым удовольствием читал я рапорт Вашего высокопревосходительства от 25 ноября № 2358. Одно быстрое преследование может только дать такую чувствительную поверхность над неприятелем, уже от 6 октября бегущего и утомленного. Вследствие чего предлагаю Вашему высокопревосходительству продолжать ваше преследование и в случае, если бы головы неприятельских колонн, не пройдя Вильны, остановились и тем бы подали повод думать, что хочет держаться при сем месте, тогда только остановиться при Ошмянах для обождания прибытия корпуса графа Витгенштейна к Слободке, а Главной армии к Ольшанам, дабы с одной высоты предпринять дальнейшее движение на неприятеля, при котором случае Главная армия будет иметь удобность обойти его. Впрочем, авангард Ваш, коему содействует граф Платов, должен не упускать из виду неприятеля.
Главная армия идет по первому направлению, данному через Воложин к Ольшанам, а я нахожусь в пути к Вашему высокопревосходительству.
Остаюсь с истинным почтением и преданностию Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
Я, слава богу, здоров мой друг, и все гонимся за неприятелем, так же, как от Москвы до Смоленска.
И мертвыми они теряют еще более прежнего, так что на одной версте от столба до столба сочли неубитых мертвых 117 тел. Князь Сергей Долгорукий здесь и говорит каламбуры по-прежнему, и иногда очень приятные, но теперь в отчаянии от зависти, что один молодой человек сказал на Бонапарте: «Koutousoff, ta routine m'a deroute»[68]. Надобно знать, что село Тарутино, где был мой укрепленный лагерь, наделал неприятелю все беды…
Эти дни мороза здесь 22 градуса, и солдаты все переносят без ропота, говоря: «Французам хуже нашего, они иногда не смеют и огней разводить; пускай дохнут».
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Ку[тузов]
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Одерживаемые Вами поверхности над бегущим неприятелем доставляют графу Платову случай вступить завтрашнего числа в Вильну, о чем, я полагаю, Ваше высокопревосходительство уже известны.
Я в особенную обязанность поставил графу Платову обратить всевозможное внимание и употребить все должные меры, дабы сей город при проходе наших войск не был подвержен ни малейшей обиде, поставя ему притом на вид, какие в нынешних обстоятельствах могут произойти от того последствия. Я равномерно обращаюсь к Вашему высокопревосходительству с просьбой, дабы Вы и с Вашей стороны, когда армия, Вами командуемая, через Вильну проходить будет, дали сему сходные предписания.
Остаюсь с истинным почтением и преданностию Вашего высокопревосходительства покорный слуга князь Г[оленищев]-Кутузов.
P. S. Так как армия Ваша должна продолжать преследование далее Вильно, то прикажите остаться там самому небольшому гарнизону до прибытия 6-ти гвардейских егерских батальонов, которым я приказал форсированными маршами следовать в Вильну.
Князь Г[оленищев]-Кутузов
Я вчерась писал к Государю рапорт на поле верст за двадцать от Вильны и не мог на морозе тебе написать ни строчки.
Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, в той же спальне, с теми же мебелями, которые были, как я отсюда выехал, и комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Здесь в армии много верят приметам – шестому числу, в которое много славных происшествий было. Бородино – 26-го, разбит неаполитанской король 6-го, разбит Бонапарте и корпус Неев истреблен 6-го, при Красном. Но что всего больше замечено в армии и в Смоленске, это то, что когда с большой церемониею вносили образ Смоленския богоматери в собор и поставили на место, тогда пет молебен, и при евангелии – «и пребысть Мариам яко три месяца и три дни и возвратися в дом свой» – множество народу ужаснулось; и сочли, что со дня выноса образа к армии и до дня возвращения столько протекло времени.
Теперь фарса французская: Бонапарте проехал около Вильны, тайно, под именем Коленкура. Тотчас молодой француз, бывший в Вильне, сказал: «На! Notre Colin court»[69].
Все в письмах называют меня Смоленским[70], но я еще ничего не получил. Видно, курьер ищет меня в Главной армии, а я оттуда уехал к армии Чичагова, но сие ненадолго…
Сегодни, мой друг, Государь прибыл в Вильну и очень весел; ко мне несказанно милостив. Встречи никакой не было. Приехал ввечеру, и весь город тотчас иллюминовался. Сегодни же получено известие, что цесарцы из границ вышли и Гродна занята. Я было и забыл об этом сказать, как мелочи… Гродну вчерась заняли. Как мы избалованы: недавно ввечеру привезли три знамя гвардейских, и я yжe отложил до завтрева.
Ко мне прислал Государь гофмаршала поздравить с Георгием первого класса, но повозки отстали и еще не привезли. Теперь украшать меня уже нечем, придем украшать тебя. Гаврила Ильича дочь, Софию, пожаловал Го[сударь] фрейлиной, и сейчас меня разбудили от Государя спросить, не хочу ли писать в Петербург, что курьер едет.
Слава богу, что Дашиньке лучше. Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Из рапорта графа Витгенштейна и перехваченных писем видно, что Макдональд отступает эшелонами, направляясь через Нерунген к Кенигсбергу, вследствие чего благоволите ускорить марш ваш на Гумбиннен так, чтоб быть на одной высоте с графом Витгенштейном, который 14-го и 15-го числа намерен, переправясь через Неман при Юрбурге, идти в направлении к Лабиау, и для того нужно вам, пройдя Гумбиннен, продолжать движение ваше через Инстербург, так чтоб показать вид, что вы угрожаете отрезать от Эльбинга неприятеля, в Кенигсберге находящегося. Если же неприятель по мере приближения вашего в направлении сего города не оставит оный, тогда, перейдя на правой берег Прегеля, старайтесь сближаться с графом Витгенштейном и действовать на неприятеля в направлении между Кенигсбергом и Куришгафом, куда направится и граф Витгенштейн. Генерал граф Платов продолжает действовать перед вами, а буде Вы за нужное почтете, то можете его присоединить к себе.
Посылаю партии левым берегом Прегеля как к Кенигсбергу, так и Браунсбергу.
Отряд Голенищева-Кутузова находился 12-го числа в Тильзите.
Остаюсь с истинным почтением и преданностию Вашего высокопревосходительства покорный слуга князь К[утузов]-Смоленский
Милостивый государь мой Дмитрий Прокофьевич!
На все официальные бумаги Вашего высокопревосходительства, ко мне о достойных внимания предметах доставленные, я вместе с сим имею честь ответствовать особо. А между тем дружески извещаю Вас о делах военных и успехах нашего оружия, которые продолжаются с равною славою. Из приложенного при сем окончания военного журнала, мною Государю Императору сегодня поднесенного, Вы увидите, что Россия от врагов совершенно очищена; сверх того войск наших близ 70 000 уже за границею, как-то: корпусы Платова, Милорадовича, Витгенштейна и некоторых других. Прусские войска, бывшие в соединении с маршалом Макдональдом против Риги в команде генерала Иорка, по конвенции заключенной отделились от него и остались в Курляндии близ Немана в границах наших. Город Мемель сдался, в нем захвачено 700 человек гарнизона, большие магазейны, несколько припасов, пушек, 26 судов военной флотилии и 36 купеческих французских или их союзников, вошедших туда с контрабандою. Завтрашнего числа выступает из Вильны гвардия, а в непродолжительном времени выеду и я.
С истинным почтением и совершенною преданностию пребываю, милостивый государь мой, Вашего высокопревосходительства всепокорнейший слуга князь Михаил Кутузов-Смоленский…
Милостивый государь мой Сергей Иванович!
За сделанную мне честь присылкою от лица дворянства депутатов усерднейше Вас благодарю. Изображенное в списке, Вами составленной, бедственное состояние жителей Смоленской губернии, столь много поступивших в настоящую войну, я вменил себе в приятный долг всеподданнейше представить Всеавгустейшему Монарху, и Его Императорское Величество, внемля гласу верного народа своего, в нищету врагами ввергнутого, со отеческим состраданием указал сделать по сему предмету немедленное распоряжение, что Вы увидите из рескрипта, к генерал-губернатору Каверину посланного. Извещая Вас о сем, скажу Вам, что я считаю особенным удовольствием быть ходатаем перед троном благого Монарха за жителей Вашей губернии. Возложив на меня титул князя Смоленского, мой милостивейший Государь некоторым образом дал мне обязанность пещись о благосостоянии жителей Смоленска; обязанность сия для меня священна, и я счастлив ею, ибо она не может быть для меня трудною…
Ободрите же, милостивый государь мой, жителей Вашей губернии; время испытания миновалось, наступило время вознаграждения и отрады…
С истинным почтением и преданностию имею честь быть, милостивый государь мой, всепокорнейший слуга князь Кутузов-Смоленский.
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
…В одном из моих отношений к Вашему высокопревосходительству упомянул я об осадной неприятельской артиллерии, которая, по тогдашним известиям, остановилась будто бы 8 миль ниже Юрбурга за невозможностью пройти далее. Сие ныне в большом противуречии: по иным известиям, остановилась сия артиллерия в Фридрихсгаме между Тильзитом и Лабиау, а по другим будто бы уже переведена к Данцигу.
Государю Императору весьма желательно иметь достоверное о сем известие.
С истинным почтением остаюсь Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Известия, полученные сегодня г[енерал]-л[ейтенантом] Паулуччи, кажется, таковы, что ни Макдональду, ни Иорку ускользнуть невозможно, и Государь бы весьма удивился, если бы сие могло быть.
Князь К[утузов]-Смоленский
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Вашему высокопревосходительству небезызвестно, что прусский корпус генерала Иорка от французов отделился и заключил конвенцию. Из всех донесений графа Витгенштейна явствует, что Макдональд остался в 6000 около Тильзита, а посему и полагать должно, что корпуса графа Витгенштейна с тем, что приближалось к нему из Риги, достаточно будет для истребления сего корпуса.
Касательно г. Кенигсберга известия таковы, что и там неприятель, не останавливаясь малыми частьми, проходит к Данцигу, а посему известию важных сил в Кенигсберге полагать не должно. Близость ваша к гр[афу] Витгенштейну и способы иметь известия из Кенигсберга заставляют меня думать, что Вам положение всех дел левого неприятельского крыла, то есть Кенигсберга и окрестности, совершенно открыты, и потому скажу Вам одно только из моих мнений, что ежели больших сил нет в Кенигсберге, то для погубления как сих, так и остатков Макдональда можно будет вам предпринять марш левым берегом Прегеля так, чтобы иметь в своем владении дороги, к Эльбингу и Прейсиш-Эйлау ведущие.
Остаюсь с совершенным почтением Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Всем господам префектам, подпрефектам, мэрам и прочим начальствам, да и самому духовенству, дворянству и всем жителям тех частей Варшавского герцогства, которые занимаются российскими войсками, объявляется: чтоб каждый остался на своем месте и при своей должности, не опасаясь ни лично для себя, ни для своего имения ни малейшей обиды. Если же, противу ожидания, в рассуждении военных обстоятельств со стороны отрядов случатся некоторые неустройства, то, по принесении жалобы, виновные будут наказаны примерно и убытки возвратятся. Все чиновники будут пользоваться тем жалованьем, которое до сего получали. В исправлении должности им дано будет нужное пособие от начальников вверенных мне императорских российских войск, а по части гражданского управления и продовольствия войск имеют они относиться к генерал-интенданту. Те чиновники, которые удалятся от своих мест или, удалившись, не возвратятся в самой скорости, подвергаются строжайшему взысканию.
Экземпляр сего объявления всякому, имеющему оный, служит вместо охранного листа. Впрочем, предписываю всем г. г. воинским начальникам командуемых мною армий оказывать всем местным правительствам Варшавского герцогства нужную защиту и потребное пособие.
Генерал-фельдмаршал князь Кутузов-Смоленский
С подлинным верно: генерал-интендант Канкрин
В то время когда армия, находящаяся под начальством моим, переходит через прусскую границу, Его Императорское Величество, всемилостивейший Государь мой, поручил мне объявить, что мера сия должна почитаться единственно необходимым последствием военных действий. Пребывая верным правилу, которым руководствовался во все времена, Государь Император не имеет в виду никакого завоевания. Чувствования умеренности, всегда отличавшие его политику, не изменились и после решительных успехов, которыми небесное провидение благословило его законные усилия. Независимость и мир будут следствиями оных. Его Императорское Величество предлагает их с своею помощию всем народам, которые, будучи увлечены против него, оставят сторону Наполеона, следуя единственно своей пользе. Приглашаю их воспользоваться счастливыми успехами, которые предоставлены им российскими войсками, и вновь соединиться с ними для преследования врага, коего бессилие явствует из поспешного его бегства.
Приглашение сие обращается преимущественно к Пруссии. Государь Император намерен прекратить несчастия, ее обременяющие, подать королю знаки дружбы, которую к нему сохраняет, и возвратить монархии Фридриха блеск ее и величие. Он надеется, что Его Величество король прусский, одушевясь чувствованиями, которые должно произвести в нем сие прямодушное объявление, примет в сих обстоятельствах ту сторону, к которой побуждают его обратиться выгоды его государства и желания обладаемых им народов.
В сей уверенности Его Императорское Величество, всемилостивейший Государь мой, предписал мне отнюдь избегать всего, что бы могло произвесть вражду между двумя державами, и стараться напротив того всячески облегчать в областях прусских, сколько состояние войны то позволит, бедствия, которые могли бы произойти на малое время от занятия их нашими войсками.
(Подписано): главнокомандующий армиями князь Кутузов-Смоленский
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Из рапорта Вашего высокопревосходительства от 2 января из Вормдита усмотрел я, что правый берег Ногата очищен совершенно от неприятеля, что генерал от кавалерии граф Платов и генерал-лейтенант Шепелев продолжают следовать за оным и что с прочими войсками остановились вы на правом берегу Вислы. После такого сильного преследования неприятель в сей стороне больших сил иметь не может и для того, полагаю я, что корпус графа Витгенштейна, к коему в непродолжительном времени присоединятся все прусские войска, под командою генерала Иорка состоящие, достаточны будут действовать на неприятеля, в сей стороне находящегося.
А как ныне движение Главной армии стремится на левое крыло корпуса князя Шварценберга, в окрестностях Сироцка, Модлина и Варшавы расположенного, то и полагаю нужным сблизить Вас со вверенным Вам корпусом к Главной армии, и потому имеете Вы со вверенною Вам армиею следовать в направлении чрез Остероде до Лёбау и по прибытии туда немедленно меня рапортовать.
Остаюсь с истинным почтением и преданностью Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Спешу известить Ваше высокопревосходительство, что по всех успехах нашего оружия генерал Платов извещает, что 31 декабря неприятель прогнан за Ногат, почему Эльбинг того же числа, а Мариенбург на другой день заняты нашими войсками; при преследовании между Трунцы и Домерау неприятель оставил 7 осадных орудий артиллерии и до 500 нижних чинов.
Генерал-адъютант Чернышев 31 декабря напал ночью на неприятеля в Мариенвердере и, вытеснив его, взял в плен одного генерала и 15 орудий в укреплении тет-де-пона и, перешед немедленно за Вислу, занял дороги из Нейенбурга в Трельн, Грауденц и Бромберг, чем и принудил неприятеля оставить крепкую позицию при Нейенбурге, куда 1 января вступили наши войска. При сем случае взято в плен 18 офицеров и 382 рядовых.
Из письма князя Шварценберга к генерал-адъютанту Васильчикову, препровожденного к его светлости, видно, что князь Шварценберг ожидает в течение трех дней от двора своего разрешения, как ему действовать, и что до того времени просит он, чтобы с нашей стороны не тревожить цепь его передовых постов, простирающихся от Приз ниц чрез Остроленку на Брок и далее. В уважение сего его светлость приказать изволил, чтобы отряд Васильчикова от Ломжи подвинулся до дер. Мястково, но не далее. Когда же местечко Остроленка будет оставлено австрийскими войсками, тогда может он продолжать свой марш к сему месту. Что касается до прочих войск вверенного Вам авангарда, имеют оные продолжать движение свое так, чтобы обходить всегда левое крыло князя Шварценберга.
Лизинька, мой друг, и с детьми, здравствуй!
Вот я и в Пруссии, мое дорогое дитя. Когда мы с тобою расставались в Петербурге, я, конечно, не надеялся так скоро увидеть эту страну. Сейчас уезжает курьер, но он меня застал врасплох. Он должен уехать с минуты на минуту, и я не могу поэтому писать тебе много. Вот уже несколько времени, что Император с нами, и мы с Ним в превосходных отношениях. Он утешил меня, уверив, что чума в Крыму прекратилась. На прошлых днях я был болен моими коликами, но это прошло. Пруссаки встретили нас как братьев. 20 000 уже присоединились к нам.
Никого не хотят знать, кроме Александра, и, кажется, способны забыть своего короля. Он ездит верхом всякой день, и надо видеть, как пруссаки за ним бегают.
Наша Катинька[71] чувствует себя хорошо. Как раз сегодня я получил письмо. Кланяйся Николаю Федоровичу [72].
Боже тебя благослови и детей.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-К[утузов]
Милостивый государь мой Павел Васильевич!
Если известие подтвердится о приближении 30000 неприятельского корпуса, долженствующего прибыть в м[естечко] Иноврацлав (что старайтесь узнать посредством ваших партизанов), в таком случае Ваше высокопревосходительство, оставя необходимое число войск против Торна, с прочими имеете следовать на соединение корпуса генерал-лейтенанта барона Винценгероде, имеющего переправиться чрез Вислу при Вроцлавске 24-го числа сего месяца, с коим старайтесь соединиться при мес[течке] Иноврацлаве, дабы при удобном случае атаковать неприятеля. По сему предмету предписано от меня генерал-адъютанту барону Винценгероде по первому Вашему требованию идти к Вам на соединение и тогда состоять в команде Вашей.
При сем прилагаю Вам копию с письма торнского коменданта Мориллона для сведения Вашего высокопревосходительства.
Остаюсь с совершенным почтением Вашего высокопревосходительства всепокорнейший слуга князь Кутузов-Смоленский.
P. S. Какие известия по сему предмету иметь будете, меня прошу немедленно уведомить.
Завтра 5-й корпус, то есть гвардия и гренадеры, прибывает в Плоцк. Варшава, возможно, будет занята сегодня или, в крайнем случае, завтра, сами ее жители желают этого. Имеются некоторые обстоятельства, которые препятствуют Императору произвести в точном смысле оккупацию, но фактически это будет так, потому что корпус приблизительно в 15 тысяч человек будет размещен почти в ее предместьи. Я надеюсь, что сегодня австрийцы уйдут из Варшавы по дороге, которая идет через р. Пилицу; вчера их аванпосты с генералом Фрелихом были еще на правом берегу Вислы.
Столько хлопот с этими господами и столько надо проявить осмотрительности, что это утомляет.
Согласно моим расчетам войска адмирала должны быть частью заняты окружением Торна, частью расположены по р. Нетца. Я прошу Вас открыть коммуникацию с ним, а также с нашей главной квартирой через казачьи посты летучей почты. Они доставят наиболее точные сведения из Познани и тем дадут возможность что-либо предпринять. Пока же главным вопросом сегодняшнего дня является вопрос – какой дорогой пойдет Ренье и отделится ли он от австрийцев или нет? Если он отделится и двинется Познаньской дорогой, тогда Ваш корпус также должен будет принять участие в его разгроме. Сегодня я продвигаюсь до Плоцка, государь прибудет туда завтра.
Прошу Вас подумать об установлении надежной связи со мной, чтобы мы могли обмениваться свежими сведениями. Прошу Вас принять… и прочее.
Сейчас получил я ключи от Варшавы, которые отправятся с генерал-адъютантом Васильчиковым, может быть, завтре ввечеру в Петербург и при молебне положены будут в Казанской церкви. Варшаву занял Милорадович.
Войски велено расположить в предместиях, а самого города не занимать. Французская партия рада очень, что мы ее защитим от буйства народа, который зол выше меры. Ежели что и произойдет между ими, то вина не может пасть на войски наши, – их в городе нет. Третьего дни убили на улице французского полковника за то, что француз. Шесть тысяч больных французов, которые бы заразили и наших.
Данциг блокирован. Сегодни получен рапорт, что выходила вылазка человеках в тысячу, но вся истреблена казаками и башкирами…
Детям благословение.
Верный друг Михайло Г[оленищев]-К[утузов]
Ваше превосходительство получите от моего штаба сведения о движении корпуса приблизительно в 10 тысяч человек. Дело заключается в следующем: князь Понятовский, собрав жалкие остатки польской армии, а может быть, и некоторых других, привлекает в настоящее время в Ченстохов новых рекрутов, коссионеров и т. п. Наступило время положить конец всем этим каверзам, иначе все это может разрастись подобно снежному кому. Против австрийцев будет оставлен один казачий полк, остальная часть отряда Булатова присоединится к вам. Совершенно необходимо, чтобы Вы выбрали способного офицера для казачьего полка, который будет оставлен против австрийцев. В отношении их надо соблюдать столько предусмотрительности! Дело в том, что мы подписали с ними договор о перемирии. Но поскольку это совершенно без ведома французов, надо, чтобы до известного времени этот факт не стал достоянием гласности.
Вчерась получил, мой друг, твое письмо, где ты пишешь об взятии Варшавы. Варшава так занята, – что от ней ни хлопот, ни беды не будет и такой истории сделаться не может, какой, как я слышу, боялись в Петербурге.
Сегодня лутче известие: прусский король подписал все предложения, от Государя ему сделанные. Это даст нам тысяч сто войска. Об этом скоро будет публично в Петербурге, здесь уже секрету нет.
Благодарить бога, а без нынешней кампании этого бы не было. Студенты со всех университетов немецких разбежались, чтобы служить против французов, и носят на шляпах ввездочки: белую северную звезду.
Я все эти дни нездоров: были все маленькие колики…
…Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-К[утузов]
Вот вам еще хорошее известие: Берлин взят и войсками гра[фа] Витгенштейна занят. Кенигсберг также называется столицей Пруссии. Итак, вышед из пределов своих, мы уже занимаем третью столицу. Неприятель в Берлине был в пятнадцати тысячах. Из Дрездена, сказывают, выезжают…
…Я несколько дней не выезжал, а сегодни даю Государю бал, и так как это в другом доме, то выеду. Вся болезнь в том, что часто прихватывают колики, хотя весьма легкие…
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-Кутузов
В ответ на Ваше письмо от 6 марта спешу Вас уведомить, что мы своевременно получили сообщения о создании сборных пунктов для рассеянных польских солдат и тотчас же приняли соответствующие меры. Хотя в данный момент невозможно провести самые решительные мероприятия, мы все же выделили три казачьих полка, которые заняли линию от устья Пжелицы с Вислой через Севич, Янову до Пжедборч. Эти отряды прочесывают весь указанный район отдельными разъездами. Этим не только обеспечиваются границы Силезии, но до прибытия корпуса генерала Сакена этим мы отчасти препятствуем соединению корпуса Понятовского.
Милостивый государь мой Василий Сергеевич!
Его Императорское Величество, в 1-й день настоящего месяца удостоив Высочайшей конфирмации поднесенное от меня образование Верховного временного совета, учреждаемого для управления Варшавским герцогством, с тем вместе особым рескриптом на мое имя[73] соизволил назначить Ваше высокопревосходительство председателем сего Совета, с званием генерал-губернатора герцогства Варшавского; тайного советника Новосильцева вице-президентом; советниками: тайного советника Вавржецкого, действительного статского советника князя Любецкого и советником же по части финансов управляющего ныне имениями короля Саксонского в герцогстве Варшавском де Коломба[74].
Препровождая при сем точные копии с образования Совета и Высочайшего ко мне рескрипта, прошу Вас, милостивый государь мой, отправиться немедленно в Варшаву и вступить в должность, Вам назначенную.
Крайняя и необходимая нужда требует ускорить сколь можно открытием Совета и настоящим действием оного, на основании Высочайшего конфирмованного образования. Потому сверх того, что предварительно уже писано ко всем чинам, под председательством Вашим Совет составлять имеющим, о прибытии к занятию в Совете должностей, ныне вновь о том же им от меня подтверждается.
Но тем не менее по точной и непременной воле Его Императорского Величества Вашему высокопревосходительству по прибытии в Варшаву надлежит с того же времени заняться, при исправлении должности генерал-губернатора, и самым образованием Совета. В сем вспомоществовать Вам будет г. де-Коломб, находящийся в Варшаве и имеющий достаточные сведения не только по части финансов, но и по всем прочим важнейшим предметам, рассмотрению и уважению Совета подлежащим.
Для открытия Совета нет нужды ожидать всех гг. членов; но коль скоро, кроме г. де Коломба, прибудет хотя один еще советник, то Совет тогда же возыметь должен настоящее свое действие, а между тем Ваше высокопревосходительство, яко генерал-губернатор, обнародуете образование Совета, предпишете выбор в Центральный комитет депутатов и к замещению праздных должностей в префектурах чиновников прикажете отыскивать желающих из людей способных и неподозрительных для определения, по 16-му параграфу «Образования», в секретари, в писцы и в прочие канцелярские должности.
Чтобы Вы не были затруднены и при самом даже начале прибытия Вашего в Варшаву по производству дел, к должности генерал-губернатора относящихся, и в распоряжениях к открытию Совета недостатком письмоводителей, я позволяю Вам взять с собою всех чиновников, к канцелярии Вашей по званию главноуправляющего интендантскою частию принадлежащих, дела же по сей части приказать сдать в порядке генерал-интенданту Канкрину.
О прибытии Вашем в Варшаву и о начальных занятиях не оставьте поспешить уведомлением Вашим для доклада о том Государю Императору.
С истинным почтением и преданностию честь имею быть Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь Кутузов-Смоленский.
С глубокой благодарностью получил я Ваше письмо от 17-го текущего месяца[76], в котором Ваше сиятельство выражаете свои чувства ко мне. Я считаю особой честью для себя начать поход вместе с генералом, который уже в течение многих лет привлекает к себе внимание всей Европы и на которого его отечество с увереностыо возлагает свои надежды. Да будет борьба, в которую мы теперь вступаем, завершена так же счастливо, как справедливо ее начало, как священно ее продолжение.
Одновременно прошу Ваше сиятельство присылать мне каждые десять дней ежедневный журнал согласно принятому у меня распорядку.
Примите и пр.
Генерал!
Письмо Вашего превосходительства от 6-го этого месяца мною получено[77]. То, что вы делаете и намерены делать, будет, я надеюсь, хорошо; единственное указание, которое я, сообразно с моим возрастом, сделал бы Вам, это – чтобы Вы не рисковали идти на Дрезден, прежде чем примете все меры предосторожности. Пруссаки не преминут незамедлительно присоединиться к Вам. Советы, даваемые Вами генералу Блюхеру – достойному и разумному человеку, будут, по моему мнению, приняты во внимание.
Примите уверения и пр.
Имею честь переслать Вашему сиятельству оперативный план действий по ту сторону Эльбы. Такой же экземпляр направлен генералу графу Витгенштейну. При этом считаю необходимым известить Ваше сиятельство о том, что ввиду отдаленности от Берлина граф Витгенштейн получил предписание развивать свои операции в большем или меньшем отдалении от Дрездена в зависимости от сил врага и по своим личным соображениям, смотря по обстоятельствам. Это стоит также в зависимости от приближения главной квартиры к Эльбе.
Союз, только что заключенный между Россией и Пруссией, вызвал между генералитетом обоих государств все возрастающие взаимоотношения, которые становятся все более важными и все более сложными по мере того, как армии продвигаются вперед и их оперативные действия становятся все более объединенными. Находится много вопросов, которые требуют разъяснений и объяснений как касательно самих операций, так и снабжения боеприпасами и фуражом, а также и других военных вопросов, о которых Вы должны будете сообщать прусскому правительству. Ввиду этого, я считаю настоятельно необходимым, чтобы Ваше сиятельство всегда обращались к одному и тому же лицу. Я считаю это тем более необходимым, что только таким образом Вы сможете избежать противоречивых решений, поскольку совершенно невозможно, чтобы различные лица имели одни и те же суждения о движении армий и вообще о военных делах. Это соображение, в важности которого Вы, несомненно, убеждены так же, как и я, заставляет меня рекомендовать Вашему сиятельству прусского генерала Шарнгорста как единственное лицо, с которым мне желательно чтобы вы поддерживали сношения.
P. S. Само собой разумеется, что г[енерал] Блюхер не состоит в числе тех, с кем Вы должны избегать сношений.
Что же касается генералов Иорка, Бюлова и др. – это уже разрешенный вопрос, и мне нечего напоминать о нем.
Занятие Гамбурга, чем Его Величество обязан Вам, является событием, вызвавшим большую сенсацию и здесь, и тем более в Петербурге. Приношу Вам за это мое самое сердечное поздравление. Я с удовольствием заверяю Вас также, что Государь не оставит без признания такую заслугу.
Теттенборн продвинулся вперед.
Союз, только что заключенный с Пруссией, во многом меняет характер кампании. Гарантируя нам больше возможностей и больше ресурсов, этот союз налагает на нас в то же время обязательство поддерживать между генералитетом обоих государств полнейшее согласие. Только оно может обеспечить нам успех, без него же все чудеса храбрости, проявленные нашими войсками, будут напрасными и мы не сможем воспользоваться преимуществом, проистекающим из огромности наших ресурсов, по сравнению с противником. Точно так же мы должны в самом зародыше пресекать интриги недоброжелателей, которые бывают особенно сильны в коалициях государств. Ввиду этого я направил Вашему сиятельству прилагаемое здесь письмо, в котором рекомендую Вам поддерживать сношения лишь с генералом Шарнгорстом, всецело преданным нашему делу и пользующимся уважением не только своего государя и своих соотечественников, но даже и своих завистников. Среди последних наиболее опасен г[енерал] Кнезебек. По достоверным сведениям, полученным мной об этом генерале, приверженность его интересам Франции хорошо известна; он постоянно противодействует генералу Шарнгорсту и вмешивается в военные операции, которые последний хотел бы обсуждать непосредственно с Вами. Его разногласия с генералом Шарнгорстом дошли до такого предела, что последний, возможно, увидит себя вынужденным уйти в отставку. Мы потеряли бы в нем не только просвещенного генерала, но и человека, всецело преданного нам. Я счел необходимым откровенно объясниться с Вашим сиятельством по этому поводу, чтобы отнять у генерала Кнезебека решительно все возможности нанести вред доброму делу.
При самом вступлении российских победоносных войск в соединении с силами прусскими в пределы Германии Его Величество Император Всероссийский и Его Величество Король Прусский возвещают владетелям и народам германским возвращение их свободы и независимости. Союзные армии приближаются единственно для того, чтобы доставить сильное подкрепление и твердую опору при восстановлении сей древней империи. Их Величества не имеют в виду ничего другого, кроме сей священной и бескорыстной цели.
Войска, предводимые единым вождем, шествуют пред глазами обоих Монархов. Оне шествуют преисполненны упования, что всесильный и праведный Бог поможет им исполнить и для целого света, а наипаче для Германии, то что оне совершили уже столь благоуспешно для своего отечества, освободя оное от постыдного ига, коим оно угрожалось. Вот та мысль, какая их воспламеняет. Честь и свобода – есть их знамение военное. Да поспешают с ними соединиться все те, кои желают еще показать себя достойными названия германцев, да присоединятся они сердцем и духом, да посвятят и имущество свое и кровь.
Да ускорит каждый из них, кто бы он ни был, владетель, дворянин или другого состояния, содействовать к совершению мер, предположенных Россиею и Пруссиею для освобождения. Такового поревнования и совершенного доверия к себе их величества ожидают от каждого германца с того времени, как мечтания о всеобщей монархии истреблены беспрерывными победами российских армий.
Их Величества полагаются в особенности на содействие государей германских, надеются, что не найдется между ними ни одного, который, забыв пользы отечества, восхотел бы покрыть себя пред всеми стыдом и низринуться в бездну погибели, каковую уготовали бы ему общее презрение народов и сила праведного оружия. Рейнский Союз, сия обманчивая сеть, в сплетении которой отринуто постыдным образом и самое имя Германии, не может долее быть терпимым. Сии узы, скованные чуждым самовластием, долженствуют быть разрушены. Их Величества объявляют, что расторжение Союза Рейнского входит точно в план их предприятия, и тем мнят споспешествовать всенародному желанию, еще кроющемуся во глубине сердец, стесненных давним страхом. Сие торжественное объявление означает уже само собою и средства, коими Император Всероссийский желает содействовать к восстановлению Германии. Прекратив единожды всякое влияние иноплеменных властей, Его Величество довольствоваться будет токмо нужным способствованием и покровом своим делу, коего совершение предоставляется народу и владетелям германским. Чем более дело сие согласоваться будет в основании своем с общенародным мнением, тем неразрывнее явится нация германская в своем единстве и могущественною между великими народами Европы. Его Императорское Величество не оставит, обще с союзником своим, устремлять своих усилий к превосходной цели освобождения Германии от чужеземного ига.
Прекрасная Франция, сильная сама по себе, пусть займется внутренним своим благосостоянием. Покушения иноплеменных никогда не возмутят природных ее границ.
Но да будет и ей известно, что другие державы желают равномерно постоянного спокойствия для своих народов и что оне не положат оружия, доколе не восстановят и не утвердят прочным образом политической независимости всех государств в Европе.
Дано в главной квартире Калише 13 (25) марта 1813.
Подписано тако: от имени Его Величества Императора Всероссийского и Его Величества Короля Прусского генерал-фельдмаршал и главнокомандующий союзными армиями князь Кутузов-Смоленский.
Получив сведения, что английская эскадра крейсирует у Данцига с целью перерезать все коммуникации, я отдал приказ генерал-лейтенанту Левизу, блокирующему ту крепость, оказать вышеупомянутой эскадре помощь всеми имеющимися в его распоряжении средствами, в частности канонерскими лодками, которые находятся в Пиллау, причем вполне исправны. Благоволите, господин посол, уведомить со своей стороны об этом командующего эскадрой и примите заверения в моем глубоком почтении.
Милостивый государь мой граф Петр Крестьянович!
На рапорт Ваш от 14-го числа[79] нахожу я нужным возвратиться к тем рассуждениям, которые сообщил я Вашему сиятельству от 8-го числа марта за № 457. Обстоятельства после того, кажется еще не переменились, и доколе те же причины существуют, должно держаться и того же плана, а потому и полагаю я избегать того, чтобы переправляться корпусам Вашему и Блюхера в отдаленных пунктах на Эльбе и на таком почти расстоянии, что ежели сильный неприятель пошел бы на ваш левый фланг или на правый Блюхера, тогда бы соединение ваше на линии по Эльбе сделалось невозможным и вред оттого мог бы произойти неисчислимый, а потому и прошу я не терять из виду предложенного мною за № 457 плана. Теперь же, дабы удовлетворить желанию Вашему, корпус Бюлова назначается следовать с вами. Отряд гр[афа] Воронцова соединенно с отрядом г[енерал]-м[айора] гр[афа] Орурка двинется чрез Берлин к Магдебургу, дабы, соединясь с Борштелем, составить наблюдательной корпус против Магдебурга по правому берегу и положением своим прикрыть Берлин. На место же графа Воронцова назначаются из Главной армии три полка пехоты с ротою легкой артиллерии 24-й пехотной дивизии. Сие заменение отрядов в вышеозначенных пунктах не может сделаться как [только] постепенно, и потому корпус г[енерала] Бюлова не прежде присоединится к вам, как тогда, как Воронцов будет сменен под Кюстрином и успеет дойти до Магдебурга.
Простите мне, милостивый государь мой, гр[аф] Петр Крестьянович, что я, может быть, по излишней моей заботливости не мог совершенно согласиться на Ваше мнение. Что же касается до распоряжения Вашего об легких отрядах, назначенных за Эльбу, то я уверяю Вас, что мне кажется, что ничего лучшего придумать невозможно.
Граф Воронцов с своим отрядом так, как [и] оба берега Эльбы, состоит в Вашей команде.
Теперь скажем нечто о действиях за Эльбою. Первоначально напоминаю Вам, что писано было в письме моем за № 457 об отдалении вашем вперед от Эльбы. Везде, где вы встретите неприятеля слабее себя, он держаться не станет. Все то, что вы в состоянии будете ему сделать, будет ограничиваться малым вредом, который вы ему нанесете. Он будет отступать на главные силы свои и по прогрессии своего отступления будет усиливаться. Я не спорю, сколь полезно было бы захватить более Германии и тем одобрить и поднять народы, но польза, сия равна ли будет той опасности, которая нам предстанет от последственного ослабления нашего самым тем отдалением и усиливанием неприятеля по той же самой препорции?
И по сей-то самой причине полагаю я необходимым отнюдь не дальше отдаляться, как до реки Эльстера, которая черта самая крайняя. Сие последнее не относится до партизанов. Будущие обстоятельствы развяжут нас, может, и более.
С истинным почтением честь имею пребыть Вашего сиятельства всепокорнейший слуга князь К[утузов]-Смоленский![80]
Милостивый государь мой Михайло Богданович!
Вследствие рапорта Вашего высокопревосходительства от 13 марта № 299, соглашаясь в полной мере на перевод в Новороссийский наш край объявивших добровольное желание переселиться в Россию великороссийской породы людей, в Ломжинском департаменте находящихся, коих предки перешли туда из России, я предоставляю г. действительному статскому советнику Рахманову составить немедленно предполагаемое им постановление насчет водворения сих людей в местах, где они будут поселены, и доставить оное ко мне. Вместе с присылкою сего постановления, я также прошу Вас, милостивый государь мой, уведомить, до какого именно количества семейств сих переселенцев простираться может, дабы сообразно с тем мог испросить высочайшее повеление на отвод им свободных земель и дарование других пособий, какие при новом их заселении могут быть необходимы и о коих также г. Рахманов не оставил бы изложить своего мнения.
…Сегодня мы суетимся. Завтре будет король прусской и войски будут в параде. На сих днях заняли Дрезден.
Вот и четвертая столица, и передовые войски наши вышли уже из Пруссии…
Детям и внучатам кланяюсь и целую.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-К[утузов].
Милостивый государь мой Александр Михайлович!
До сведения дошло, что при бегстве уже французских войск из России от имени князя Доминика Радзивилла, служившего против нас и ныне остающегося в войсках неприятельских, составлены подложные или фальшивые акты прежним временем на укрепление многих неподвижных имений его, князя Радзивилла, в разные другие руки. О некоторых из таковых имений прилагается при сем особая записка с показанием, в каких губерниях и уездах состоят, как именуются и за кем укреплены.
Его Императорское Величество указать соизволил, чтобы во всех тех губерниях, где за князем Домиником Радзивиллом до начатия нынешней войны состояли имения, как наискорее учинено было строжайшее исследование и чтобы сим исследованием со всею точностию и аккуратностию обнаружены были все акты, составленные под видом продажи, подарков, записей по займам или под другим каким-либо предлогом от имени самого Доминика Радзивилла или по его уполномочиям на перевод имений его в чьи бы то ни было другие руки, и из сих актов все те, кои подложно совершены или и настоящим образом, но не прежде как уже после 1-го числа октября 1812 года, признать недействительными и силы законной не имеющими, а самые имения, таковыми актами на другие лица переведенные, немедленно секвестровать, отобрать в казенное ведомство и учредить управление оными на общем праве имений, казне принадлежащих.
Сообщая Вашему высокопревосходительству сие Высочайшее повеление для точного и непременного по оному исполнения во вверенных управлению Вашему губерниях Виленской и Гродненской, вместе с тем прошу Вас, милостивый государь мой, возложить на губернаторов сих губерний, чтобы они, приведя в известность все, подложно или и настоящим образом, но после 1 октября 1812 года укрепленные за другими лицами, имения князя Доминика Радзивилла и, отобрав оные в казенное ведомство и управление, сделали им подробное описание, которого один экземпляр представили бы министру финансов, а другой препроводили ко мне.
С истинным почтением и преданностию имею честь быть Вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
При нынешнем продвижении армий для общего согласования действий между различными частями необходимо придерживаться изданного мною постановления об объявлениях, подлежащих опубликованию. По моему мнению, все объявления распадаются на два главных раздела.
В первый входят объявления, касающиеся различных поставок для войск и относящиеся к кругу деятельности каждого командующего генерала, который определяет необходимые поставки продовольствия; эти объявления издаются им самим по собственному усмотрению в зависимости от обстановки. Ко второму разделу относятся прокламации, имеющие политические цели. Они должны быть точно согласованы с настоящими видами правительства.
Поэтому я просил бы Ваше сиятельство в случае, если бы Вы сочли необходимым издать подобный приказ, не упустить сообщить мне об этом предварительно для того, чтоб я мог поставить Ваше сиятельство в известность о том, что требуется в данных политических условиях.
К первому разделу следует отнести также прокламации с обращением к населению с заверениями об обеспечении их собственности.
Милостивый государь мой граф Петр Крестьянович!
Я получил рапорт Вашего сиятельства от 21-го числа из Бельцига[82]. Известия о собрании неприятеля около Магдебурга до 50 тыс. были для меня неожидаемы, потому что уведомления из таких источников, которые почитали мы верными, поныне полагают неприятеля, по всей Эльбе находящегося, в числе 50 тыс., включая и Магдебургской гарнизон. Полагая, однако же, что неприятель в таком большом числе около Магдебурга, в таковом случае переход ваш чрез Эльбу при Росслау есть небезопасный. Такой сильный неприятель мог бы действовать левою стороною Эльбы к мосту вашему, а между тем сильным корпусом идти на Бюлова и привесть в тревогу всю Брандебургию, и тогда Вы, будучи со всем вашим корпусом на левом берегу Эльбы, были бы в крайнем затруднении дать либо какую опору корпусу Бюлову.
Я изъясняюсь о сем подробнее: неприятель, имея в Магдебурге 50 тыс., отрядил бы 10 тыс. вверх по левому берегу Эльбы к вашей переправе; между тем, оставя тысяч около 7-ми или 8-ми в крепости, отправил бы тысяч за тридцать на Бюлова, которого разбил бы, конечно, и действовал бы как хотел между Берлина и Магдебурга, и тогда корпус ваш, будучи на левом берегу Эльбы, не имея назад свободной коммуникации, не в состоянии был дать помощи корпусу Бюлова. В противном бы случае, если бы вы держались на правом берегу Эльбы и сею стороною приближались к корпусу Блюхера, тогда бы без всякого сумнения не могли найтить никаких препятствий к соединению с ним, и ежели б что случилось между Магдебурга и Берлина, могли бы всегда подать руку помощи, и уповательно неприятель, ведая вас на правом берегу реки, и помыслить бы не мог к какому-либо действию вне крепости.
Теперь, полагая вас уже переправившимися за реку при Росслау, не остается вам ничего другого, как сближиться наискорее к корпусу Блюхера, которой находится впереди Дрездена; притом нужно заботиться, чтоб Мейссенской мост был всегда в исправности для коммуникации вашей с правым берегом Эльбы. Мост же при Росслау, служивший вам для переправы и находящейся между Магдебургом и Торгау, истребить.
Повторить должен то, что Ваше сиятельство из прежних моих отношений видеть изволили, а именно: что быстрое движение наше вперед для главного предмета будущей кампании никакой пользы принесть не может.
Сие предположение мое исчислено на приближающихся силах неприятельских и на тех, которые к нам прибыть имеют. Между прочим известить Вас должен, что довольно важные шведские силы прибывают к Стральзунду и направление их будет к Магдебургу, дабы чрез то не разделить ни действия, ни сил.
Между тем граф Воронцов, в непродолжительном времени будучи сменен полками из Главной армии, пойдет к Магдебургу; от Вас будет зависеть, смотря по обстоятельствам, усилить его прусскими войсками.
Я говорил со многими прусского министерства об господине Гольце; они отзываются об нем как о человеке ничтожном и слабом, и для того даваемые им впредь известии должны быть измеряемы по его всегдашней робости к силам французским.
Ежели бы, противу чаяния, застало бы сие мое повеление прежде вашей переправы за Эльбу, в Бельциге, в таком случае прошу следовать вверх по правому берегу Эльбы, куда вам в прежнем моем отношении назначено было.
С совершенным почтением пребыть честь имею Вашего сиятельства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Вы себя покрыли новою славою. Мы чувствуем в полной мере всю важность сей победы. Сие должно без сумнения сделать впечатление весьма сильное на вновь собирающиеся французские войски. Прошу от меня принять чистосердечное поздравление. Пехоты, мы знаем, у вас было немного, а неприятель в довольных силах, и в улицах заставлял вас покупать всякой шаг кровию. Его Императорское Величество приказал препроводить к Вам знаки бриллиантовые св. Анны первого класса.
Друг мой Логин Иванович!
Получил от тебя такое письмо, на которое, конечно, отвечать должно. Отдаление наше от границ наших, а с тем вместе и от способов, может показаться нерасчетливым, особливо если исчислить расстояние от Немана к Эльбе и расстояние от Эльбы к Рейну. Большие силы неприятельские могут нас встретить прежде, нежели мы усилимся прибывающими из России резервами, вот что тебе и всем, может быть, представляется. Но ежели войти в обстоятельства и действия наши подробнее, то увидишь, что мы действуем за Эльбою легкими отрядами, из которых (по качеству наших легких войск) ни один не пропадет. Берлин занять было надобно, а занявши Берлин, как оставить Саксонию и по изобилию ее, и потому, чтобы отнять у неприятеля сообщение с Польшею. Мекленбург и ганзейские города прибавляют нам способов.
Я согласен, что отдаление от границ отдаляет нас от подкреплений наших, но ежели бы мы остались за Вислою, тогда бы должны были вести войну, какую вели в [1]807 году. С Пруссиею бы союзу не было, вся немецкая земля служила бы неприятелю людьми и всеми способами, в том числе и Австрия.
Признаюсь, что заботливо быть так удалену от резервов наших, но это затруднение вознаграждается и прусскими войсками, и тем, что Шведская Померания освобождена и что шведам нечего больше делать, как действовать в линии с нами. Их уже и переехало в Стральзунд довольно, и это отсюда только 25 миль. Прости, мой друг, вот какие обстоятельства нами водили.
Надиньке[83] кланяйся и скажи, что мне бы веселее быть с нею, как с королем прусским и с его государственным канцлером. Веселее приехать к ней в умеренной[84] карете на вечер и болтать, не заботясь ни о чем, как въезжать в богатый город и заботиться, как с этим городом быть.
Князю Лопухину и Василию Степановичу[85]кланяйся.
Михайла Г[оленищев]-К[утузов]
Вот вам опять молебен: взята крепость польская Ченстохов, где славной монастырь, явленной образ и про(ч.), – да французской корпус под командою генерала Морана с двенадцатью пушками, более трех тысяч человек – весь или побит или взят…
Сегодни ты пишешь, что вас беспокоит очень Данциг. Мы Данцига еще не думаем брать, а мы его блокируем и морим с голоду.
Письмо к Логину Ива[новичу][86] отдай и другое отошли к Чихачеву. Детям благословение.
Верный друг Михайла Г[оленищев]-К[утузов]
Столь часто приходят от Вашего сиятельства приятные известия, что нам не остается ничего более, как Вас благодарить ежедневно.
Государь Император изволил чувствовать в полной мере всю важность и пользу Ваших операций. Наказание, которое Вы сделали вице-королю за дерзость, надеюсь, его несколько исправит[87]. Приятно нам здесь слышать и о рвении наших добрых союзников. Над всяким войском первые дела имеют большое влияние, и победа, ныне Вами одержанная, подымет дух пруссаков и, надеюсь, сделает их теми, каковы они были при Фридрихе Втором, и этим обязаны мы Вам. Предприемлемые Вашим сиятельством операции сходны с планом нашим; отделение от Эльбы размерять по тем рассуждениям, кои мы с Вами имели уже неоднократно. Главная армия ныне на походе к Дрездену, куда она прибыть имеет 12 апреля, сие, конечно, должно входить в расчет операций Ваших. Завтрашнего числа благодарим мы бога за победу Вашу.
Литовский военный губернатор Римский-Корсаков доносит, что во время нашествия неприятеля прибыло множество иностранных купцов, ремесленников, лакеев, служанок, солдатских жен и другого рода людей, к военному званию не принадлежащих, в числе коих есть прусские, австрийские и саксонские подданные. Все они, желая возвратиться в свое отечество или отъехать в места, занятые нашими войсками, к их знакомым и родным, просят пашпортов, представляя, что по бедности их не имеют себя чем содержать.
По настоящему положению дел я полагаю, что из сих пришельцев прусским, и даже австрийским уроженцам можно позволить возвращаться в свое отечество, но что касается до людей других наций, таковых, доколе продолжится война, по моему мнению, надобно снабжать только покормежными билетами, дабы они, по бедности своей, могли сыскать пропитание посредством заработков и вступления в партикулярную в России службу. На что испрашиваю Высочайшего Вашего Императорского Величества соизволения.
Помета: «Его Величество согласен с мнением его светлости».
О занятии города Лейпцига русскими Императорскими войсками, находящимися под командованием Вашего сиятельства, я не получал еще никаких официальных сообщений. Поэтому прошу Вас поставить меня в известность и дать мне об этом достаточно полные сведения.
Прошу Вас как можно быстрее передавать мне наиболее значительные сведения, получаемые Вашими разведывательными отрядами, а также сообщать мне о всех значительных переменах в Вашем корпусе.
Мы были поставлены в известность прусским двором о демарше, предпринятом Вами по отношению к бывшему гессенскому курфюрсту. Отдавая должное мотивам, которые могли бы внушить Вашему сиятельству такое решение, и даже признавая это за доказательство Вашего постоянного усердия, Его Величество, однако, уполномочил меня сообщить Вам о Его желании, чтобы Вы, когда речь идет о политических мероприятиях, заранее сообщали мне проекты тех решений, которые Вы посчитаете необходимым принять в подобных обстоятельствах, ибо без этого было бы невозможным сохранить в делах подобного рода ту целостность, которая единственно сможет обеспечить успех в них и даст возможность всегда проводить их в соответствии с видами нашего Августейшего Государя.
Милостивый государь мой граф Петр Крестьянович!
Когда маршал Ней двинется к Дрездену от Франконии и часть его от Эрфурта на тот же пункт, тогда без всякого сумнения корпус, концентрированной около Магдебурга, сделает диверсию на Берлин. В сем случае, не делая на сии его движения никакого внимания, извольте помышлять только о соединении с Блюхером и с Главною нашею армиею. Отдалясь же от Дрездена, оставите в сем месте силы наши слабыми, так что неприятель, может быть, и в состоянии будет прорваться у сего места чрез Эльбу и тотчас поставить себя в соединение с Варшавским княжеством. Оставя же! Берлин несколько и на воздухе, удержим нашу главную операционную линию.
Прусский двор сам видит необходимость сего.
Остаюсь с совершенным почтением Вашего сиятельства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Милостивый государь мой Михайло Богданович!
Завладение крепости Торна подает нам способы к овладению Модлина. Падение сей последней крепости откроет нам по рекам Бугу и Висле свободный путь к доставлению всех запасов, находящихся в Гродне и Бресте Литовском. Столь важной предмет возлагает на меня обязанность обратиться к Вашему высокопревосходительству с тем, чтобы поручить инженер-генерал-лейтенанту Опперману отправление из крепости Торна водою всех способов, нужных для осады Модлина, куда и ему самому прикажите отправиться. Если крепостная артиллерия в Торне не в том положении, чтобы быть удобною к перевозке к Модлину, то полагаю необходимым употребить к осаде сей крепости прусскую осадную артиллерию, находившуюся при осаде Торна. А как сие подлежать может некоторым затруднениям, то и отнесусь я о сем прусскому правительству.
Ваше же высокопревосходительство благоволите со вверенным Вам корпусом выступить прямейшим путем к Франкфурту, что на Одере, где получите повеление дальнейшему вашему следованию[88]. Как имеете устроить марш ваш, благоволите меня немедленно уведомить.
С совершенным почтением и преданностию честь имею быть Ваше[го] высокопревосходительства всепокорный слуга князь К[утузов]-Смоленский.
Я к тебе, мой друг, пишу в первый раз чужою рукою, чему ты удивишься, а может быть, и испугаешься, – болезнь такого роду, что в правой руке отнялась чувствительность перстов.
Долго не ехал Дзичканец, а потому нельзя было сделать расчету в деньгах, а теперь посылаю 10 т[ыс.] талеров на уплату долгов, 3 т[ыс.] Аннушке и 3 т[ыс.] Парашеньке – всем, кажется, по надобностям; ты можешь требовать от меня еще.
Я отстал от Государя: он уже в Дрездене, а я еще за 17 миль от него. При мне живет Виллие; и король, проезжая, оставил своего лейб-медика.
В Бреславле при маленьких Великих Князьях и при Великих Княжнах живет Гуфеланд, которому также велено быть сюда, надеюсь, приедет он сегодня: это Франк[89] Северной Германии. Прости, мой друг.
Князь Кутузов-Смоленский[90].
Иван Григорьевич Бутовский родился в 1784 (1785) году в селе Пронозовка, Киевского наместничества, в семье Григория Александровича Бутовского, служившего в Желтом гусарском полку (полк этот существовал в 1764–1776 годах и укомплектован был преимущественно из сербов, валахов и молдаван) и Федосьи Ивановны Бутовских. По матери он приходился двоюродным братом известной «кавалерист-девицы» Н. А. Дуровой. Происходил из дворян Полтавской губернии. Кроме него в семье было еще двое сыновей: старший – Данило и младший – Иосиф. В октябре 1798 года поступил на гражданскую службу канцеляристом в Киевское Губернское Правление. С 1801 года – коллежский регистратор (низший гражданский чин 14-го класса в Табели о рангах в России).
По собственным словам Бутовского, он с детства тяготел к военной службе. В 1803 году, написав прошение на Высочайшее имя, Бутовский явился к киевскому военному губернатору генерал-лейтенанту А. П. Тормасову и через его посредничество 16 декабря того же года генерал-лейтенант Д. С. Дохтуров исходатайствовал о принятии Бутовского рядовым в 5-ю роту Московского мушкетерского полка, шефом которого в то время был сам Дохтуров.
26 апреля 1805 года Бутовский был произведен в портупей-прапорщики (унтер-офицер из дворян, коему дан серебряный темляк), с переводом во 2-ю гренадерскую роту. Портупей-юнкером (юнкера, фактически исполняющие обязанности офицеров и носившие офицерские портупеи и темляки на холодном оружии) в том же году принял участие в войне третьей антинаполеоновской коалиции. Был батальонным знаменщиком. В битве под Аустерлицем спас знамя, сорвав его во время решительного наступления неприятеля с древка и обмотав под мундиром вокруг тела. Был ранен в той битве в голову, при этом не покидал строя. Затем принимал участие в войне четвертой коалиции 1806–1807 годов. Участвовал в битвах при Гейльсберге и Фридланде. Был свидетелем встречи Александра I с Наполеоном I во время заключения Тильзитского мирного договора в 1807 году.
В том же 1807 году в чине прапорщика, полученным за отличие, был переведен в 1-й егерский полк, в составе которого принял участие в русско-шведской войне 1808–1809 годов. В 1809 году был переведен в 1-й Финляндский батальон.
Во время службы в Русской армии Бутовский был ординарцем у М. И. Кутузова и у П. И. Багратиона. Также пользовался расположением Д. С. Дохтурова. В 1810 году ему был присвоен чин поручика и с того же года служил в Комиссариатском департаменте Военного министерства по снабжению армии. В 1813 году в чине штабс-капитана был уволен в отставку по болезни, и с того же года по 1819 состоял комиссионером Комиссариатского ведомства, а в 1821 вышел в отставку.
В дальнейшем состоял на гражданской службе; а в 1845 году вышел в отставку в чине титулярного советника и вернулся на родину в свое небольшое имение – Пронозовке. Проживая там, периодически навещал своих сыновей и дочь, оставшихся в Санкт-Петербурге.
Литературной деятельностью Бутовский начал заниматься еще в начале 1820-х годов. Изначально осуществлял переводы зарубежных авторов разных направлений (история, религия, дипломатия, география, медицина и пр.) в журнале «Сын отечества». Переводы статей о «чудесах» человеческой природы особо отмечались В. К. Кюхельбекером. Но наиболее устойчивый интерес проявлял к истории.
Много лет Бутовский работал над переводом сочинения Жозефа Франсуа Мишо «История крестовых походов» (перевод в 5 частях, 1822–1836). 1-я же его часть с картой, опубликованная в 1822 году, нашла положительную оценку ряда рецензентов. Ф. В. Булгарин находил тот перевод весьма полезным для русской публики, однако отмечал значительные погрешности с передачей (переводом) имен собственных. Первые два тома, сопровождавшиеся предисловием автора и обширными примечаниями, были переизданы в 1841 году. В целом «общеполезное» значение того перевода было отмечено многими рецензентами.
Перевод в 1824 году сочинения Блеза Паскаля «Мысли» (опубликован в 1843 году), согласовавшего науку и религию, вызвал единодушное одобрение критики.
Изданная Бутовским в 1834 году брошюра «Об открытии памятника императору Александру I», ранее не привлекавшая особого внимания ученых, ныне вводится в научный оборот по историко-литературным вопросам.
В ноябре 1836 года Бутовский по просьбе своей двоюродной сестры Н. А. Дуровой издал ее книгу «Кавалерист-девица. Происшествие в России», которая получила положительные отзывы. Однако, позже последняя жаловалась на то, что Бутовский сильно повредил книге, внеся в ее текст ряд исправлений.
В 1858 году Бутовский в «Русском инвалиде» опубликовал свои воспоминания о Наполеоновских войнах 1805–1807 годов – «Первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 году» и «Вторая эпоха борьбы Александра с Наполеоном» (о войнах 3-й и 4-й коалиций). Обе части получили положительные рецензии, в первую очередь благодаря хорошему знанию Бутовским солдатского быта. Особо отмечались «насыщенность меткими наблюдениями солдат над «заграничным» образом жизни, широкое введение просторечий, пословиц и поговорок». Относительно 1-й части И. П. Липранди писал, что «это драгоценный памятник» истории той войны, в частности отмечая, что важнейшую ее ценность играет то, что Бутовский сам являлся ее участником и прямым свидетелем тех событий.
Однако опубликованная Бутовским в том же году 3-я часть «Третья достославная эпоха борьбы Александра I с Наполеоном» (об Отечественной войне 1812 года, в которой он не участвовал) получила негативные оценки. По отзыву И. П. Липранди (участника той войны), в том сочинении прослеживается ряд значительных неточностей и ошибок.
Был женат, имя жены неизвестно, хотя сохранился ее портрет работы А. Г. Варнека.
И. Г. Бутовский имел семерых детей: дочь – Елену, которая разделила сибирскую ссылку с мужем К. И. Тимковским, сосланным по делу петрашевцев и шестерых сыновей, из которых двое – Аркадий и Платон – умерли молодыми, а Александр, Виктор, Леонид и Юлий достигли достаточно высоких чинов на государственной службе.
Умер И. Г. Бутовский в 1870 году 86 лет от роду в Пронозовке.
В 1845 г. в наши места приехал родственник, о котором давно уже никто не вспоминал и которого никто даже не знал лично, так как еще с конца XVIII столетия он выбыл из отцовского имения и с тех пор никогда в него не возвращался.
Это был Иван Григорьевич, сын служившего когда-то в желтых гусарах капитана Григория Александровича Бутовского. Он приходился, следовательно, двоюродным братом моему деду [Петру Кирьяковичу] и дядей моему отцу.
Хорошо помню первый визит его к нам. Человек уже немолодой, лет шестидесяти, но прямой и добрый, худощавый, с крупными чертами продолговатого лица, с волосами, еще не седыми, зачесанными с обеих сторон на лысину и с маленькими бакенбардами, какие носили в александровское время; в походке, в манере, во взгляде какая-то хорошая сдержанность, но вместе с тем и свобода, показывающая человека порядочного общества. Костюм не наш, не провинциальный, а именно что-то тогдашнее визитное.
Отец мой принял его почтительно, но сдержанно; однако уже к концу этого первого посещения он был уже не только заинтересован, но даже почти очарован Иваном Григорьевичем. Прощаясь, он называл его уже просто «дядюшка».
По его отъезде он с удивлением рассказывал маме, что этот человек, всю свою жизнь вращавшийся в столичном обществе, привыкший к утонченным формам жизни, человек много писавший и печатавший свои произведения, намерен теперь поселиться в своем маленьком имении, в Пронозовке, где у него нет ни усадьбы, ни дома. Он остановился теперь в избе одного из своих крестьян и думает прожить в ней, пока не выстроит себе порядочного домика на бывшем господском грунте. «А между тем, – говорил отец, – этот человек имел большие средства в Петербурге, жил в собственном доме, имел связи в самом высшем кругу»…
Все это было так необыкновенно, что приходилось только разводить руками.
Мне никогда не случалось слышать обстоятельного рассказа, почему Иван Григорьевич решился выйти в отставку и жить в Пронозовке. Говорили всегда как-то глухо, что он долго служил в Комиссариатском департаменте, чуть ли еще не с 1810 г., что он занимал там большие должности, но что в конце тридцатых или в начале сороковых годов начальник этого департамента, генерал П., растратил огромную казенную сумму и застрелился. Добавляли к этому, как-то еще более гадательно, что чины Комиссариата, во избежание следствия, решили восполнить растраченную сумму, и это будто бы и привело к тому, что многие из них лишились своего состояния.
Так ли это было или нет, – передаю то, что слышал. Должен, однако, особенно добавить, что никогда никто не говорил по этому поводу чего-нибудь такого, что могло быть истолковано не в пользу Ивана Григорьевича.
Но не это одно в судьбе этого человека составляло вопрос, над которым можно было задуматься. В 1801 г., как значится в «Родословной» ему было 16 лет и служил он канцеляристом в Киевском губернском правлении; образование он получил, очевидно, домашнее; откуда же у него это прекрасное знание французского языка, эти его литературные наклонности, этот светский пошиб, делающий его заметным во всяком обществе?
В нашем провинциальном кругу, когда он был уже стариком, говорили, что никто так не умеет изящно поцеловать дамскую ручку, как Иван Григорьевич; в Петрашовке Надежда Яковлевна всегда приглашала его своим кавалером, чтобы идти к обеденному столу, и обращалась к нему обыкновенно по-французски. Наши кавалеры из молодых подсмеивались над его старческой галантностью. Но им далеко было до Ивана Григорьевича. Его манеры были как будто врожденны ему; в них не было решительно ничего деланного или намеренного.
Иван Григорьевич сделал также всю кампанию 1807 г. и принимал участие в Финляндской войне в 1807–9 гг. Когда он был произведен в офицеры и был ли он произведен, мне неизвестно, но в 1812 г. он служил уже в учреждениях по снабжению армии.
Эти сведения не дают нам ответа на вопрос, где и как юноша из тогдашних захолустных дворян мог получить широкое европейское образование и развить в себе литературные интересы, но они рисуют нам его как человека энергичного и очень расторопного. Такие люди не теряются в жизни.
Когда он приехал в Пронозовку за ним были уже почтенные литературные труды. Он перевел «Историю крестовых походов» Мишо в пяти томах. Первые два тома вышли вторым изданием в 1841 г.; три последние тома не имели, кажется, 2-го издания и относятся к 1835–36 гг. (Печатано в военной типографии). Это была серьезная работа, стоившая ему большого труда. Позднее, в 1843 г., он перевел «Мысли» Паскаля (печ. в тип. Бачарова). Он написал также еще в Петербурге несколько оригинальных статей, из которых я назову очень патриотическую брошюру «Об открытии памятника императору Александру I». Спб., в типографии Н. Греча 1834.
Он продолжал работать и в Пронозовке. Так, он поместил в Русском Инвалиде 1858 г. статью, из которой взята только что приведенная выдержка, «Первая война императора Александра I с Наполеоном I в 1805 г.» А спустя год или два – другую статью, о Тильзитском свидании[91]. В том же журнале напечатал он теплую корреспонденцию о Егоре Ивановиче Бутовском, которая выше была приведена в отрывках.
Знаю, что он оставил большой рукописный том своих воспоминаний. По мере того как шла работа, он прочитывал ее моему отцу. Где теперь эти воспоминания, мне неизвестно.
Все смотрели у нас на Ивана Григорьевича, как на живого свидетеля старинной жизни и старых обычаев, неизвестных в нашей деревенской глуши, и, когда он, бывало, воодушевится, его можно было заслушаться. Это случалось в особенности у нас. Мой отец, с которым он сошелся ближе, чем с кем-нибудь другим в нашем соседстве, умел его расположить к рассказам и воспоминаниям.
Прожив около года в Пронозовке, в простой крестьянской избе, Иван Григорьевич перешел на жительство в выстроенный им новенький домик, в котором прожил до своей смерти. Этот домик, как и все, что касалось Ивана Григорьевича, тоже дал пищу разговорам в нашем соседстве. Он был выстроен, как говорили у нас, «на юру», на самом высоком и открытом месте в Пронозовке; он первый бросался в глаза, с какой бы стороны вы не подъезжали к этому селу. Но этого мало: с переднего входа не было ни сеней, ни прихожей; поднявшись на несколько ступеней и открыв дверь, вы прямо входили в гостиную, самую большую и лучше других обставленную комнату дома.
Все это действительно было не так, как любили устраиваться наши помещики в своих деревенских домах с теплыми крепко запирающимися сенями, из которых идут топки во все комнаты, с еще более теплыми передними, защищающими жилые комнаты от зимнего холода. Но у Ивана Григорьевича было все это с заднего хода его домика, а передний подъезд служил ему для наслаждения бесподобными видами, открывавшимися с этого высокого места во все стороны. Выйдя на площадку, тут же, перед дверью гостиной, вы видели перед собой верстах в пяти-шести живописную гору, на которой построен Градижск; вам ярко бросались в глаза на заходящем солнце его церкви и белые избы; налево, тут же, мимо Пронозовки, шла большая дорога, и вы могли охватить ее глазом всю, до самого Градижска и даже проследить ее повороты на горе; направо спуск на широкие заливные луга, а дальше Днепр в низких берегах, совсем такой, как его описал нам великий малорусский поэт: «Глядишь и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина…». В то время пароходов еще не было, но по реке ходили довольно часто большие парусные суда, которые в нашей местности назывались «байдаками». Мы, дети, с величайшим интересом следили за ходом этих судов.
Внизу, под Пронозовкой, плавни Ивана Григорьевича были недалеко от наших. Во время косовицы и уборки сена мы могли его видеть издали, у его косарей, в широкополой соломенной шляпе и в просторном парусинном летнем костюме, и дети непременно перебегали к нему через чужие луга, чтобы передать привет от отца и поискать новых раковин на его берегу. Он встречал нас, как всегда, очень благодушно и сам отправлялся к отцу на наши плавни.
Случалось, что в такие дни мы заходили к нему обедать, а иногда и ночевать.
Он любил и умел принять гостей. Его гостиная, она же и столовая, была очень недурно обставлена. Это была, в сущности, единственная комната, в которой можно было расположиться с некоторым комфортом, и однако, 24-го июня, в день его именин, к нему собиралось довольно много гостей. Бывали непременно мои родители, а когда я стал подрастать, то брали и меня, бывали Пестржецкие – Леонтий Дмитриевич и Андрей Леонтьевич, бывала Амалия Осиповна Булюбаш, бывала непременно Надежда Яковлевна, пока жила в Петрашовке, бывал Александр Александрович Деконор с супругой [Натальей Николаевной], и прием бывал всегда на славу; всегда у него был не только хороший малорусский обед с жареной индейкой, но и такие столичные деликатесы, каких не знали наши местные гастрономы. Был тут и лимбургский сыр для мужчин, и высокого качества желтый чай, который разливала обыкновенно одна из дам, и вкусные недомодельные печенья и даже бонбоньерки с конфетами. Сам Иван Григорьевич держал себя так, как будто все это в порядке вещей. Осевши в деревне, он, может быть, и не имел уже прежнего подтянутого вида, но у него до глубокой старости сохранилась его изысканная повадка в обращении и выглядел он в своей единственной приемной комнате настоящим родовитым барином.
Какая же волшебная фея помогала ему быть таким гостеприимным хозяином?
У этого небогатого Пронозовского землевладельца были сыновья в Петербурге и в Москве, занимавшие высокое служебное положение, люди очень обеспеченные и люди достойные высокого уважения уже по одному тому, что они со вниманием и с заботливостью относились к своему отцу.
Его небольшое домашнее хозяйство вела его экономка, бойкая Марфа Ивановна, но средства для этого хозяйства доставлялись ему сыновьями.
Они редко бывали в Пронозовке, но Иван Григорьевич уезжал иногда в Петербург по зимам, и надо было удивляться, как он решался в его годы на многодневное путешествие на перекладных до Москвы. Железной дороги тогда еще не было… Из Петербурга он писал иногда длинные письма моему отцу. Я знал сыновей Ивана Григорьевича.
Старший, Александр Иванович, в звании камер-юнкера, долго занимал должность агента нашего министерства финансов в Париже. Впоследствии он был директором департамента мануфактур и торговли (об этом именно назначении и сообщал Позен моему отцу в Полтаве в 1858 г.). Ему принадлежит первое политико-экономическое сочинение на русском языке: «Опыт о народном богатстве или о началах политической экономии». В трех томах. С.-Пб., в типографии Собст. Е.И.В. Канцелярии 1847. На это сочинение обратили внимание специалисты и сведущие люди, и за Александром Ивановичем утвердилась репутация авторитетного человека в экономических вопросах. По привычкам и по внешности он был человек большого размаха и утонченной культуры.
Он говорил по-французски как француз и был очень чуток ко всему вульгарному пошлому и мелочному. Он был женат на княжне Шаховской. Позднее мы с женой пользовались знакомством его дочери, графини Александры Александровны Толстой, и искренно сожалели о рановременной кончине этой любезной, обязательной и высокообразованной женщины. У нее в доме, благодаря ее особенному к нам вниманию, мы имели случай познакомиться со всеми представителями рода Бутовских, находившимися в Петрограде.
Второй, Виктор Иванович, был директором Строгановского училища живописи и ваяния в Москве и имел придворное звание егермейстера.
В 1863 г., на пути в Петроград из Кременчугского уезда, где я был прикомандирован к мировому съезду, я нарочно остановился в Москве, чтобы побывать у Виктора Ивановича; этого хотел Иван Григорьевич.
Я познакомился там с тремя прелестными его дочерьми, совсем еще молодыми девицами, из которых одна, Александра Викторовна, вышла потом замуж за Евгения Васильевича Богдановича, тогда гвардейского стрелкового офицера, а впоследствии известного общественного деятеля.
Сам Виктор Иванович был милый, обходительный человек. По его указаниям и по собранным им материалам Виоле ле-Дюк написал свою известную историю русского искусства.
Третий, Леонид Иванович, был учеником второго выпуска из школы Правоведения. Почти всю свою жизнь он занимал должность правителя дел в Смольном институте. Он тоже посвящал свои досуги литературе и оставил книжку патриотических и религиозных стихотворений, писанных на разные случаи. Он умер в 80-х годах прошлого столетия; сын его, Дмитрий Леонидович, скончался не в очень еще большом возрасте в 1914 г.
Четвертый, Юлий Иванович, был горным инженером, и в молодых чинах служил на золотых приисках в Сибири. Впоследствии он состоял при Технологическом институте, и оставался в этом заведении и по его преобразовании. Мы были знакомы с его супругой Юлией Ивановной, урожденной Массон, и с его дочерью Верой Юльевной.
Было и еще два сына у Ивана Григорьевича: Аркадий Иванович и Платон Иванович.
Аркадий Иванович был способный и остроумный человек. Он написал маленькие рассказы из Русской истории для детей; но беспорядочная и разгульная жизнь преждевременно свела его в могилу.
Платон Иванович погиб жертвой несчастной случайности; ломовик, выезжая из ворот дома, ударил его оглоблей в висок, и он умер на месте.
Дочь Ивана Григорьевича, Елену Ивановну, я видел раза два у ее братьев, и помню ее как энергичную и очень добродушную пожилую даму. Она была замужем за Тимковским. Говорили, что он был замешан в деле Петрашевского, долго жил в Сибири и был помилован только с воцарением Александра II. Жена была все время при нем. Он был известен в тогдашних литературных кругах как переводчик Кальдерона. Я видел его всего один раз. Они жили по Загородному проспекту, в доме, принадлежащем Технологическому институту; верхний этаж занимал Александр Иванович, средний – Юлий Иванович, а в нижнем жили Тимковские.
У нас в Пелеховщине все сердечно любили Ивана Григорьевича, и взрослые и дети. Его приезд был для нас праздником, и он нередко бывал у нас во всякое время года. Приезжал он обыкновенно к вечеру и гостил дня по два, по три.
Отношения его к моему отцу были самые теплые, искрение и дружеские, и отец мой платил ему тем же. Всегда был у них интересный, животрепещущий предмет разговора. Обсуждались и хозяйственные, и соседские, и общественные, и политические дела. Последние газетные известия узнавали мы часто только от Ивана Григорьевича, так как он получал больше газет, чем мы. Во взглядах своих они, однако, не всегда сходились. Иван Григорьевич был убежденный поклонник александровской эпохи; он прожил лучшие свои годы в эту эпоху и смотрел на нее как на невозвратно отошедшее золотое прошлое; это и высказалось в таких его статьях, как «Александровская колонна», Воспоминания о 1805 г., о Тильзите и пр. Александр I был его идеалом, предметом его поклонения; самое имя «Александр» он произносил с какой-то умиленной интонацией. Отец мой был человек нового времени, и естественно, что иногда ему приходилось высказывать мысли, несогласные с убеждениями его собеседника, и настаивать на справедливости своих мнений. Это раздражало Ивана Григорьевича; повышенным тоном, в форме выговора, он говорил отцу, что юношам рано еще иметь свои суждения по важным вопросам.
– Помилуйте дядюшка, какой же я юноша, – со смехом говорил мой отец, – мне ведь уже давно минуло сорок…
– Сорок! – возражал с каким-то комическим раздражением Иван Григорьевич, – сорок лет назад я уже служил моему незабвенному государю на поле битвы и больше могу понимать в этих делах, чем люди нового поколения.
После таких размолвок они становились как будто еще более близкими друзьями.
Иван Григорьевич живо интересовался работами отца по крестьянскому вопросу. Часто и много говорили они о нем. Сначала он приходил в живейшее раздражение, замечая, что «юноша» не крепко держится сословных интересов; наконец, после многих толков, он вошел в идеи отца, участливо выслушивал его мнения, становился даже иногда на еще более современную точку зрения и в заключение написал свой собственный проект об освобождении крестьян, который и передал моему отцу в надежде, как он говорил, что в нем найдутся некоторые полезные указания.
Отец мой с удивлением говорил, что Иван Григорьевич в этом проекте обнаружил такой широкий и гуманный взгляд на крестьянский вопрос, какого не всегда можно было встретить даже у передовых деятелей по этому вопросу.
Я сказал уже, что отец мой умел расположить Ивана Григорьевича к воспоминаниям и к рассказам. Воспоминания эти относились главным образом к эпохе обожаемого им Императора. В них не было ничего связного, последовательного, все это были эпизоды, но в них было много интересного и иногда неожиданного.
Мы, дети, любили эти воспоминания, да и было чего послушать.
В 1805 г., в Браунау, он был в течение нескольких дней бессменным ординарцем у Кутузова; он описывал нам его наружность, его нрав, его спокойное и умелое обращение с солдатами. Прямо скажу, слушая Ивана Григорьевича, мы как бы предвкушали того маститого и мудрого Кутузова, которого дал нам Л. Толстой в «Войне и Мире». Он пользовался особенным расположением своего начальника дивизии Дохтурова, он близко видел тогдашнего дежурного генерала, заслужившего впоследствии почетную известность Инзова, он часто видел Милорадовича… Он увлекательно рассказывал нам о тогдашних военных порядках, о тех тягостях, которые доставляли солдату тогдашняя форма обмундирования, пудра, косы, лосинные панталоны; о сражениях, в которых он принимал участие… о походных случайностях, о нравах жителей в чужих краях. На него, как на молодого и бойкого человека, часто обращали внимание высшие чины в армии, и он ничего этого не забыл; он тогда уже вел свой дневник. В 1807 г. он бывал ординарцем у Багратиона. Он часто видел Платова и говорил с ним, близко видел Беннигсена, рассказывал о Прейсиш-Эйлауском сражении как участник и, наконец, в Тильзите он не раз видел обоих императоров. Он много рассказывал о Наполеоне, описывал его наружность, костюм, его манеры, выражение его лица. В его представлении Наполеон, хотя и был фигурой своеобразной, заметной, но много терял по сравнению с прирожденным величием и чарующими манерами Александра I.
Он ясно помнил Тильзитское свидание, не раз говаривал, что Денис Давыдов не совсем верно описал его обстановку. Это обстоятельство и побудило его написать статью о Тильзите, которую он поместил в Русском Инвалиде.
– Вы, следовательно, видели и королеву Луизу? – спросил как-то мой отец.
– Видел?! – как бы обиженно восклицает Иван Григорьевич, – да я танцевал с нею, и не раз…
– Танцевали?
– Да поймите же вы, я был едва ли не единственным из моих молодых сослуживцев, свободно говоривший по-французски и знавший все тогдашние светские танцы; меня в Тильзите не приглашали, а наряжали на все официальные собрания, и вот, бал начинался обыкновенно полонезом; в первой фигуре, в круге, кавалеры меняют своих дам; естественно, что когда до меня доходила очередь, я обязан предлагать руку приближавшейся ко мне королеве и делать с ней несколько шагов до следующего сигнала дирижера… Да, вздыхал он, – наш несравненный император был тогда видимо увлечен этой немецкой волшебницей…
Не могу забыть одного забавного и трогательного случая: как-то вечером, уже в 60-х годах, сестра моя Ольга Дмитриевна, превосходная пианистка, заиграла мазурку. «В ваше время, дядюшка, мазурки еще не танцевали?» – спросил мой отец.
– Как не танцевали? Мы увлекались мазуркой, выделывали такие звучные голубцы, каких молодежь не умеет теперь уже делать… В мое время мы танцевали ее с особенными притоптываниями…
– Я танцевал ее в Польше, – заметил мой отец, – и в тридцатых годах мы танцевали ее совсем беззвучно, мы делали приблизительно такие па… – и он показал примерно основные шаги мазурки.
– Да разве это мазурка?! – вскипятился Иван Григорьевич, – мы в наше время вот как ее танцевали! – и он лихо сделал несколько бойких шагов, – а так, как вы, у нас танцевали только дамы. Дайте сюда вашу руку.
И эта пара, в которой одному было 76, а другому 55 лет, лихо сделала тур мазурки вокруг залы. Мама с умилением смотрела на эту сцену и сказала:
– Господи, если бы мои дети, дожив до такого возраста, были в состоянии так весело и с таким увлечением танцевать мазурку…
Но и для деловых бесед, и для воспоминаний было свое время; выпадали и такие часы, когда и старые и малые занимались бездельем. Длинными зимними вечерами между чаем и ужином и Иван Григорьевич, и наши родители, и все мы дети садились играть в мельника. Старику это доставляло видимое удовольствие, и мы, дети, с величайшею охотой садились играть с Иваном Григорьевичем. Он играл с большим благодушием, но иногда вдруг вспыхивал, когда кто-нибудь из нас, особенно из младших, Коля или Евгений, клал ему младшую карту на его выход или принимал из общей кучи такую карту, которую он готов был покрыть. «У-у, варвар!» – вскрикивал он, косясь на партнера. Все мы от души смеялись, смеялся и он сам; но иногда и он умел вовремя принять карту, чтобы поставить в затруднение своего соседа.
Эти семейные вечера видимо привязывали его к нашей семье… У меня сохранилось такое письмо этого когда-то очень близкого нам человека:
«Посылаю газеты другу Дмитрию Петровичу, Надежде Степановне лимон, Ольге Дмитриевне апельсин, Маше, моей фаворитке, апельсин и двум молодцам тоже апельсины.
До приятного свидания – Ив. Бутовский».
…В степи не только дальше видишь, но и гораздо дальше слышишь. Спускается темная зимняя ночь. Все затихает, наступает царство молчания во всей далекой темной окрестности. Но вот где-то далеко раздается собачий лай. Опытный человек сейчас уже говорит вам, что это в таком-то казачьем хуторе, верстах в семи от нас; и если спустя немного собаки залают ближе, в Кирьяковке, то сейчас же делается предположение, что кто-то идет к нам. «Некуда больше, – догадывается Кондрат, наш лакей. – Должно быть, Иван Григорьевич из Пронозовки».
И действительно, смотришь – старый дедушка Иван Григорьевич, в волчьей шубе, с плотно обмотанным шарфом и с заиндевевшим мехом на воротнике.
Отец мой сердечно рад дорогому гостю в такое глухое зимнее время. «Как это рискнули, дядюшка, так поздно, в такую темноту и в такой холод?..»
Но Иван Григорьевич ничего не боится. Его характерная высокая фигура александровской эпохи показывается в гостиной, и он с шутливой серьезностью обращается к нам, детям: «А, вот они, мои непримиримые партнеры в мельника!..»
Он сошелся также и с моим дядей Алексеем Степановичем и не раз бывал с нами в Пятигорцах.
Чтобы дать читателю полное представление об Иване Григорьевиче, я должен сказать, что он был человек очень твердых религиозных убеждений, которых он не высказывал и никому не навязывал, но которые сами собой обнаруживались, когда речь заходила о предметах веры. В исполнении религиозных обрядов он был неуклонно тверд. Была у него также и редкая внутренняя чистота побуждений и мыслей. Я помню, что он брезгливо откладывал книги, в которых ему попадались слишком свободные суждения о серьезных предметах или что-нибудь безнравственное и циническое. Он не любил Сервантеса, опошлившего рыцарскую доблесть, бросил как-то роман Фридерика Сулье за то, что там отведено слишком большое место дьяволу.
Не найдя у своего пронозовского духовника тех пастырских качеств, которые должны украшать священнослужителя, он стал ездить в церковь в Кирьяковку и говеть у нашего отца Кирилла, верст за 10 от Пронозовки.
Вспоминается мне чудная апрельская ночь, когда сговорившись с Иваном Григорьевичем, мы съехались у нашего священника в страстную субботу и, отстояв вместе с ним заутреню и обедню, вместе возвратились к нам на семейные розговены.
Старик чувствовал себя в таком же праздничном подъеме и так же весело приветствовал воскресную зарю, как и мы, дети.
Он умер в 1870 г. 86 лет от роду.
Я видел его последний раз за год до его смерти в Петербурге, в квартире Юлия Ивановича. Он был бодр, но почти ничего не видел. Сыновья упрашивали его остаться в Петербурге, но ему не хотелось расстаться со своим домиком в Пронозовке… Наша мама посещала его, слабого уже и слепого, приводила в порядок его домашнее хозяйство и проводила его до последнего жилища…
И. Бутовский. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща. Первая война Императора Александра I с Наполеоном I в 1805 году. С.Пб. 1858 г.
А.Д. Бутовский. В родном гнезде (летопись рода Бутовских). Петроград. 1978 г.
Павел Матвеевич Толстой, чтя память своего великого деда, определил ежегодно на вечные времена в полк его имени по 300 р. сер. на поминовение и, сверх того, содержит на свой счет двух инвалидов того же полка при памятнике, устроенном в с. Покровском, д. Моча, где князь Кутузов пробыл три дня до передвижения на калужскую дорогу. Из пяти дочерей Князя Смоленского – старшая – Прасковья Михайловна, была в замужстве за сенатором Матвеем Феодоровичем Толстым; вторая – Анна Михайловна – за Хитровым; третья – Елисавета Михайловна – сначала за Тизенгаузеном, а потом за Хитровым; четвертая – Екатерина Михайловна – за князем Кудашевым, а потом за Сорочинским, и пятая – Дарья Михайловна, за Опочининым.
Кудашев уведомлял о пожаловании М.Ф.Толстого в сенаторы.
Человек князя.
Нынешние дивизии тогда именовались инспекциями, а начальники дивизий – инспекторами.
Кроме гренадеров, у которых вместо шляп были острые латунные каски, с надписью «С нами Бог». Теперь в одном только лейб-гвардии Павловском полку сохранились на память павловские каски.
Полки именовались тогда по именам своих шефов, а так как шефы часто переменялись, иногда на месяц по два и по три, то эта поименная численность полков в русской армии, почти беспрерывно умножавшаяся во все продолжение италийской кампании, пугала французских генералов и приводила в заблуждение, великий Суворов и с малыми силами постоянно торжествовал над многочисленными противниками. Неприятель никак не подозревал, что один и тот же полк носил в течении месяца три и более имен, и эта мистификация сильно действовала на французов, при быстроте и натиске русских, водимых бессмертным Суворовым.
Прием с понижением чина из статской службы в военную многих тогда поражал своею новостию: удивлялись данному преимуществу военным, пока, наконец, увидев, как дорого обходятся заслуги воину, особенно во времена наполеоновской борьбы, убедились в справедливости этого отличия.
В то время в каждом мушкетерском полку первый баталион состоял из гренадер.
Монахтинские ученья во многом отличались от других полков: почти все построения делались у нас на бегу. Во время маневров, людей приучали переносить походные трудности, и нижние чины, вследствие того, наполняли ранцы песком, а манерки водою. Для учений выбирались места, изрытые рвами, где попадались плетни и сугробы, даже нарочно сделанные барьеры. Нередко за полночь, солдат поднимали по тревоге, без предупреждения; проворно запасались сухарями на трое суток, и только на сборном пункте мы узнавали, наконец, что посреди нас неутомимый Монахтин. Тут он начинал суворовские эволюции; быстрота и натиск наблюдались строго; за плутонгом перепрыгивали рвы и плетни, и, не разрываясь, дружно принимали в штыки отстреливающихся противников. Последние, скрытно от нас приведенные издалека, занимали свою позицию уже с вечера, на местах, еще нам незнакомых. Эти распоряжения и принимаемые предосторожности делались точь-в-точь как на войне. Так Монахтин, во время нашей стоянки в Киеве, доводил до желаемой цели Московский полк, в котором каждый солдат глядел атлетом.
Передовые полки армии Кутузова начали выступать из русских пределов с 13-го августа.
Дириштейн – опрятный городок, в одну улицу, и при входе в него высится старинный замок, где некогда (в XII веке) томился английский король Ричард Львиное Сердце герой Третьего Крестового похода. Возвращаясь из Палестины морем, корабль, на котором сидел Ричард, испытал крушение на берегах Италии; имея повсюду врагов, он боялся пройти Франциею и пустился через Германию, перерядясь простым паломником. Излишняя его тороватость открыла в нем монарха; он был узнан, и Леопольд, герцог Австрийский, по ненависти к нему, засадил его в замок Дирнштейн. Около пяти лет тянулось это скрытое заточение Ричарда, как трубадур Блондель, уроженец аррасский, отыскивая короля по всем концам германских владений, случайно попал на след. Леопольд, испуганный этим открытием, не осмелился держать у себя своего грозного узника и передал его немецкому императору Генриху VI. Император, также имевший против Ричарда давнюю злобу, обрадовался этой находке, и заковал его в цепи, как бы взятого в плен на поле сражения. Герой крестового похода, наполнивший свет своею славою, был заброшен в мрачную тюрьму и оставался еще год добычею мести врагов, которые были христианские государи.
Замок Дирнштейн мы захватили врасплох, и два орудия, стоявшие на лицевой башне, взяты были нами в несколько минут. Французы, не ожидавшие с зтой стороны появления русских, с беспечностию бражничали по домам: пьяно, впопыхах, они едва успели выстрелить один раз картечью, и толпой бросились выбраться из тесной улицы.
Тогда австрийский гульден составлял на русские ассигнации 60 копеек.
Офицеры особенно много терпели нужд. Тогда не было в обыкновении отпускать для них порцию натурою; им выдавались рационные деньги, которые всего чаще были в кармане ненужною мебелью, кроме разве для игры в карты; ничего съестного нигде нельзя было купить, запасов же иметь невозможно; брать телегу для клади запрещалось; дозволяли, и то не всегда, вьючную лошадь – одну на всех ротных офицеров. Благодетельная перемена – отпускать для офицеров порцию натурою – последовала в царствование блаженной памяти Императора Николая, в войну с турками 1828 и 1829 годов. Эта мера принесла великую пользу и тем уже, что на биваках между офицерами почти уничтожилась картежная игра, что было очень заметно при обложении Варны, в эту эпоху, славную для российского оружия. Прежде, от избытка рационных денег, частенько, на досуге, голодные офицеры резались в фаро, и многие проигрывались в пух, так что где и можно б было отогреть и поправить желудок, так уже не на что было: в кармане не оставалось и гроша… В прусскую войну 1806 и 1807 и шведскую 1809 и 1810-го годов, я не раз был свидетелем горестных сцен решительного проигрыша, довольно забавного, впрочем для лиц посторонних. Но в кутузовскую кампанию 1805 года не было времени ни гулять, ни играть в карты…
Русские, в 1812 году, так не угащивали у себя французов: вместо приветливых слов и заготовления всякой снеди, они, чтоб торжественнее их встретить, оттачивали ножи и вострили секиры, и бестрепетно, с железом и пламенником в руках, ожидали прихода незваных.
В это ненастное время, у нас по рядам разнеслась радостная весть о победе английского адмирала Нельсона над французским флотом при Трафальгаре. «Ништо ему! – бормотали промеж себя солдаты, – вишь, забияка, со всеми рассорился; задел и заморских попугаев! Да, ведь правду сказать, Бонопартия-то и молодец хоть, все-таки несдобровать же ему. – Оно так, ворчали другие, а пока что – меси грязь… Эх-ма! подхватили старики, уж и осовели, ребята. Нам ли тужить, братцы! Трудись, терпи, так и будешь енерал. Мы видали не такое горе: в Туретщине и у персов всего перебывало, а Бог миловал; бусурман уняли: задали такого трезвона, что и дедам их не в память!
На всем пути нашего обратного шествия, носились слухи, что Пруссия отлагается от союза с французами и пристает к нам. Еще до Дуная, вокруг бивачных огней, из разговоров между генералами, можно было расслушать не один раз похвалы прусским войскам, и что Фридрих-Вильгельм уже давно недоволен диктаторским тоном Наполеона Бонапарте, и разрыв неминуем.
Лейб-кучер Императора Александра, сопровождавший Государя во все его походы, вояжи и частые разъезды по России. Эго историческое лицо особенно замечательно по своему уму и примерной преданности. Во время пути, Государь любил беседовать с Ильею, которого сановитость и сладкая речь увлекали слушателя до очарования. Редкое достоинство Ильи Ивановича и в том, что он никогда никого не оговаривал, а если что и объяснял любознательности Монарха, то по сущей справедливости; прямой души и чистый сердцем, Илья часто делал добро н никогда не злословил.
То был канун первой годовщины коронации Императора Наполеона, и французы, вместо иллюминации, по-походному, подняв на длинных шестах огромные пуки зажженной соломы, приветствовали своего царственного вождя, при проезде по линии, криками виват! Останавливаясь, Наполеон говорил солдатам: «Завтра вам, храбрые, следует решить вопрос – чья пехота первая. Надеюсь, вы оправдаете ожидания Франции и мои; кончим поход громовым ударом!», и обеты французов подарить ему, вместо букета на его праздник, неприятельскую армию, выражались восторженными кликами, долетавшими до наших ушей; по мере его проезда и расстановок. Наши между тем, перекликаясь, тужили, что нет им по чарке.
Граф Буксгевден, оставив под конец нашу колонну, примкнул к одному из полков графа Ланжерона, и отступил через Аугест.
По крайней мере у меня. Сила, храбрость, самосознание, все разом кануло в ноги. Перебираясь через рытвину по грудь в воде, тут только почувствовал кой-какую свежесть, и что я еще жив. Нет уж ничего опаснее, как в разгаре свалки оборотиться спиной к врагам; но если ж так пришлось, то дай Господи только ноги: на них вся надежда.
Пока еще мы боролись и тузили французов за рытвиной, Дохтуров посылал адъютанта Галионку проведать о нашей участи. Галионка подъезжал к мельнице, смотрел на наше кровавое месиво, и, воротясь, донес генералу: «Что там сущий содом: все перемешано в огне и в дыму; нельзя ничего различить; разве один Христос провидит об участи москвичей и вятчан». Дмитрий Сергеевич, приостановив в подмогу нам небольшой отряд венгров и казаков, следовал далее, из опасения, чтоб неприятель не отрезал ему пути для соединения с Кутузовым.
Генерал Девиз, действовавший за Тельницем, подошед к болотам, и остановясь у ближайшей деревни, просил жителей провести отряд его через топи. Однако убеждения русского генерала были тщетны: никто из них не соглашался, как появились соседственные три рыбака, и добровольно изъявили на то желание. Приступили к делу: вдруг находившиеся под начальством Левиза три батальона австрийцев отказались идти за ним: «Не хотим топиться и пачкаться в грязи!»– кричали они. Напрасно уговаривали непокорных; из них последовали за нашими только 5 офицеров и один батальонный командир, увлекший за собой человек до 40 рядовых.
У семи нянек дитя без глаз, – говорит русская пословица. Пока Кутузов был полным распорядителем похода, дела шли превосходно: то доказал он и в последнюю войну его с турками, и в 1812 году. Полумеры доверия всегда вредны, что подтверждают многие примеры давно минувших времен и близкого к нам.
В первую войну Наполеона в Италии, по взятии Милана, зависть, наконец, догнала его. Под оболочкой солдата, письма Бонапарте отзывались государственными видами, и в Директории возникли опасения; она страшилась, чтоб победитель не присвоил себе распоряжения судьбами Италии, и готова была дать ему в помощники генерала Келлермана. Бонапарте узнает о том и пишет: «Присоединить Келлермана ко мне значить все потерять. Я не могу охотно служить с человеком, который считает себя лучшим тактиком в Европе: притом, я полагаю, что один посредственный генерал лучше двух хороших. Война, как и управление, есть дело такта».
Привалы делали короткие, но частые, потому что грязь была за колена.
После битвы, советники императора Франца до того перетрусили, что решили предложить Наполеону мир безусловный. 21-го ноября, князь Лихтенштейн послан был в лагерь Наполеона. Победитель соглашался принять мир, но просил, чтоб, для скорейшего окончания переговоров, император Франц пожаловал на личное свидание. Завоевателю, вероятно, хотелось видеть побежденного монарха среди своих победоносных фаланг. Свидание последовало ноября 22-го, близ мельницы, на берегу Литавы, невдалеке от большой дороги. «Государь, сказал Наполеон, выходя навстречу Францу II-му, я принимаю вас в единственном дворце, где живу уже два месяца». – «Вы умели так хорошо воспользоваться вашим жилищем, что оно вам должно нравиться», – отвечал Франц. При непреклонности на мир Императора Александра, мирились отдельно. Одним из условий было положено, что русские войска удалятся из австрийских владений в течение месяца, и вооружения Австрии прекращаются.
По словам участвовавших в знаменитой венгерской кампании, в 1848 году, дороги через Карпатский хребет теперь проложены с большим удобством для проезда. Вероятно, найдены пути новые и обойдены те чудовищные громады гор, через которые мы перебирались с таким трудом и таким порывом, чтоб только скорее добраться до родимой России.
Кстати упомянуть о моих служебных ночных прогулках в Галиции и Лодомирии, также и об одном казусном приключении и замечательном обычае тамошних поселян. По выступлении за границу, во время следования вашего до Тешена, мне почти день в день доводилось оставаться при главной квартире за приказанием, и, по получении приказа, в глухую полночь отыскивать полк, расположенный от главной квартиры в пяти или семи верстах. Добравшись до полка, и передав приказ адъютанту, новая забота – найти дом, занимаемый второю гренадерскою ротою. Огней, в эту пору, уже нигде не было; но у каждого дома стояли часовые, и они-то указывали отыскиваемое жилище. Наконец, я приходил на место, нередко обмокши и весь в грязи. Солдаты, улегшиеся рядом на соломе во всю длину избы, обыкновенно встречали меня окриками: «Сюда, сюда, здесь ваше место», и я впотьмах с трудом пробирался по их ногам, и ложился, не раздеваясь. Так велось на всех ночлегах до Тешена; но самый смешной из них – первый по выходе из Брод. Едва я ввалился в избу, и, ощупью улегшись, начал протягиваться и выправлять руки и ноги, как раздался шум, точно из фонтана, и меня обдало брызгами. «Что, что тут?» – вскочив, кричал я. «Да ничево-с, говорили солдаты: вот видите, у нас здесь в головах коровы на привязях. – Как коровы! – загорланил я, – почему ж не вывели коров? – Нельзя-с: строго приказано не нарушать этого порядка; уж таков, видите, здесь обычай»… Тут нечего было храбриться: я умолк, и закутав голову платком, спал беспробудно, пока забили генеральный марш. Но встав утром, досыта нахохотался, глядя на десяток коров, чинно на привязях кушающих свое месиво и сено. Под ними поделаны помосты и возможная чистота. Лицевая сторона избы одна только с окнами, а насупротив стена глухая с большою печью в углу: остальное же от ней пространство все уставлено породистыми коровами. Это забавное, но между тем полезное скотолюбие галичан и лодомирцев заставило нас несколько хитрее устраивать наши постели, и мы, до самой Моравии, на каждом ночлеге были неразлучны с этими добрыми животными. В Голландии большой уход за коровами; но едва ли и там держат их в такой холе, как в Галиции и Лодомирии, где даже разделяют с ними свое жилище и не брезгают повсечасным их присутствием; за то и получаемые выгоды от приплода и дойва весьма у них значительны. Еще замечено, что между тамошними жителями редко встречаются страждущие грудными болезнями, а чахоточных вовсе почти и не слышно, что и приписывают их тесной жизни с коровами. Итак, чем ездить многим у нас за тридевять земель – в Париж и Швейцарию, не лучше б ли было отправиться в теплые коровники наших кровных галичан.
Из всех австрийских генералов: Коловрат, князь Лихтенштейн и славный Кинмейер известны были у нас как вожди правдивые, преданные престолу, заслужившие, своею патриотическою готовностью и неуклончивыми действиями, благодарность главнокомандующего и признательность Императора Александра. Без сомнения, были у них еще многие достойные люди, нам неизвестные; но упомянутые мною пользовались в нашей армии особою репутациею.
По крайней мере, так отозвался генерал-квартирмейстеру Шмиту один из сопровождавших его колонновожатых. Когда генерал спросил у него карту, чтоб проверить проводчиков, туда ли ведут нас, офицер отвечал, что второпях забыл взять портфель, а понадеясь на вожатых, не счел за нужное за ним съездить обратно». Шмит пожал плечами и стал распоряжаться наобум промеж двух пропастей и нескольких тропинок, идущих по разным направлениям. Подле Шмита стоял Дохтуров, с презрением посматривая на колонновожатого, по виду очень довольного своим ответом; проводники вдали шептались.
Ружейные боевые патроны у нас заготовлялись по большой части на досуге, во время стоянки на зимних квартирах; свертки делали из хорошей белой бумаги, насаживали их с пулями на палку, и, оклеив пулю вокруг, околачивали ее накрепко; потом, дав просохнуть, наполняли патроны порохом. Русские пули были крупнее французских. При операциях дознано, что французские пули вынимались легко, не оставляя в ране большого вреда; наши, напротив, по извлечении, оставляли по себе отмокшую клейкость с бумагой, что и делало рану часто иеизлечимою. Наполеон, говорят, в войну 1806 и 1807 годов имел переписку с Императором Александром об уничтожении обклейки пуль; однако, сколько помню, в делании боевых патронов не последовало никакой перемены. Новейшие западные стратеги, как бы в отмщение нам, придумали теперь конические пули, тяжеловеснее прежних и смертельнее оклеенных. Один из севастопольских защитников, поглаживая на ладони коническую пулю, лишившую его правой ноги, примолвил: «Да, для этой премудрой фабрикации еще не отвалились руки и у наших мастеров: хоть позднее, а поквитаемся тек же гостинцем».
Относительно белого оружия, замечено, что французские удары палаша или сабли ложились на людях несравненно слабее русских ударов: неприятель наносил большею частию легкие раны, лишь бы сделать противника на тот раз неспособным для действия; но удары палаша или сабли наших наездников ужасны. Русский кавалерист рубит врага со всего размаха, и нередко случалось видеть, как рука или нога, а иногда полголовы валятся под русским палашом, словно щепа.
Многократный опыт показал, что конный фронт, вооруженный пиками, получает тройную силу; драгуны же, напротив, как-то слабо действовали; но гусары, заодно с казаками и уланами, работали превосходно. У французов, когда они бросаются в атаку, далеко нет той русской быстроты и живого натиска, против которого редко устоит самый твердый оплот, что доказали под Аустерлицем наши бесстрашные латники и всадники Витгенштейна и Уварова. О ранах нашего штыка мы несколько намекали: почтя все они крайне опасны, как и раны от донских пик и уланских дротиков. Неудивительно, что неприятель всегда норовил сколь можно менее сближаться с русскими, держась от нашего фронта, по крайней мере, на подружейного выстрела, французы стрельбою-то и брали верх над нами; в мирную стоянку главное занятие у них день в день упражняться в стрельбе; у нас, напротив, занимались более мильд-ефрейторством, ружейными приемами и вытяжкой солдата; стрельба в цель была в редкость, и то как бы «для прогулки», и, не смотря на то, что в меткой, стрельбе заключается главное достоинство пехотного солдата, занятие эго считалось тогда последним делом. Австрийская война открыла, наконец, эту ошибку, а прусская 1806–1807 ее подтвердила. В войну с шведами, русские ряды осыпали противника огнем несколько живее. С этого времени введено было, по примеру французов, чтоб задняя шеренга во время дела только заряжала ружья; но такая передача не всегда шла правильно, и случалось иногда большое замешательство. Опытные солдаты всегда были того мнения, что стрелять редко да метко выгоднее, и очень тужили, что наши тогдашние ружья, даже в руках самого искусного застрельщика, годились только для парада, а не для войны.
Отступление Кутузова, сравниваемое многими с отступлением греческого полководца Ксенофонта, несравненно более заслуживает удивления. Ксенофонт вел борьбу с племенами невежественными, полудикими и дальновидному греку ведаться с ними было легче; Кутузов, напротив, имел дело с образованным народом, усвоившим себе все современные в военном искусстве преимущества, и которого вождем был Наполеон, наполнивший мир громкими победами. На всем пути до Ольмюца, у нас не было ни одного мародера, ни одного отсталого; армия снималась с мест ночлегов, роздыхов и побоищ словно один человек; по мановению своего вождя, войска двигались, как пионы на шахматной доске в руках искусного игрока; самое недоброжелательство к нам жителей не было помехой для планов Кутузова, не смотря на разные со стороны их препятствия и решительный отказ в доставке продовольствия.
С такими людьми, умными, хитрыми, знаться всегда труднее, чем с полудикими.
Граф А. К. Разумовский – посол России в Вене.
Министр иностранных дел России.
Эрцгерцог Фердинанд лишь номинально числился главнокомандующим австрийской армией. Фактическим главнокомандующим был генерал Макк.
А. И. Михайловский-Данилевский, публикуя настоящее письмо, не указывает даты его составления и предпосылает ему следующий отрывок из упомянутого плана, направленного М. И. Кутузову 17 октября 1805 г.: «Избегать поражений, сохранять войска целыми, невредимыми, не вступать в сражение с Наполеоном, но удерживать его на каждом шагу, давая время явиться на театр войны эрцгерцогам Карлу и Иоанну и шедшим из России корпусам».
Настоящее письмо М. И. Кутузов направил И. И. Михельсону как главнокомандующему армией, в состав которой входили корпуса Ф. Ф. Буксгевдена. И. И. Михельсон был назначен командующим резервным корпусом, расположенным на границе Галиции.
8 октября 1805 г. в Вишау М. И. Кутузов соединился с певой колонной корпуса Ф. Ф. Буксгевдена, остальная часть войск которого находилась в Ольмюце. Продолжая отступать к Ольмюцу, М. И. Кутузов вступил в него 10 ноября 1805 г.
Елизавета Михайловна Тизенгаузен – дочь М. И. Кутузова. Когда началась война, она поехала вслед за мужем Ф. И. Тизенгаузеном в Австрию. Во время сражения при Аустерлице, в котором был смертельно ранен ее муж, она находилась в Тешене.
В своем письме М. А. Милорадович писал, что его имя не упомянуто в реляциях о сражениях при Амштеттене, Кремсе и Аустерлице, в которых он играл значительную роль.
После слов «над французской армией» в черновике зачеркнуто: «она (т. е. союзная армия) была разбита и через несколько дней взята в плен». Там же после всего этого абзаца следует фраза: «Между тем при мне был австрийский корпус под командой генерала Кинмейера, составленный из нескольких батальонов».
В черновике далее зачеркнуто: «другой отряд был помещен на дороге, ведущей от Комо».
В черновике первоначально было: «не позволила вам громко звонить об этом»
Настояния австрийского правительства, которое требовало защиты Вены.
В черновике далее зачеркнуто: «дорога была длинной и очень трудной».
Там же далее зачеркнуто: «обход, который делали, чтобы окружить противника, был длинен и труден, тропинки, дороги – тяжелые».
Граф де С. Политическая картина Европы в течение 1805 г. и первых трех месяцев 1806 г.//Пер с франц. – Спб., 1806, Ч. I и II.
М. И. Кутузов определил свою задачу – атаковать Наполеона и не допустить его до Москвы. Уже в это время он выдвинул идею совместных стратегических действий крупных армий, отделенных большим пространством. Эта идея затем была реализована во время контрнаступления, начавшегося 6 октября 1812 г.
М. И. Кутузов до вступления в командование и ознакомления с обстановкой не мог и не хотел вмешиваться в планы и распоряжения М. Б. Барклая-де-Толли и предоставил ему возможность продолжать выполнение своего плана.
Положение русской армии 18 августа было следующее.
Главные силы находились на позиции у Царева-Займища. Корпус М. А. Милорадовича оканчивал сосредоточение у Гжатска. Московское ополчение спешно собиралось к Можайску, Рузе и Верее.
Таким образом, 1-я и 2-я армии нуждались в нескольких днях для пополнения свежими силами. Кроме того, М. И. Кутузов, рассмотрев позицию у Царева-Займища, признал ее не отвечающей требованиям тактики колонн и рассыпного строя и приказал армии отходить к Можайску. Одновременно он направил и. о. начальника главного штаба генерала от кавалерии Л. Л. Беннигсена и генерал-квартирмейстера 1-й Западной армии полковника К. Ф. Толя к Можайску, чтобы срочно найти позицию, отвечающую требованиям тактики колонн. 19 августа главные силы 1-й и 2-й армий оставили позицию при селе Царево-Займище, отошли по Большой Смоленской дороге за Гжатск и расположились биваками при деревне Ивашкова.
М. И. Кутузов имел в виду полки, сформированные генералом от инфантерии Д. И. Лобановым-Ростовским во Владимирской и Нижегородской губерниях.
Утром 21 августа 1812 г. главные силы русской армии отошли от дер. Дурыкиной к Колоцкому монастырю, где М. И. Кутузов хотел дать сражение. В 5 часов утра он предписал П. П. Коновницыну, «дабы с арьергардом держался долее», так как для устройства армии на позиции «нужно четыре часа времени». П. П. Коновннцын сообщил П. И. Багратиону о предписании М. И. Кутузова и о своих распоряжениях: «Часть арьергарда с пехотою и кавалериею заняли позицию, хотя не довольно выгодную, при селении Полянинове, но будет держаться сколько можно. Другая часть отойдет за 3 или 4 версты и займет там другую позицию. Ежели с первой позиции буду сбит, перейду на вторую и стану там держаться до самой крайности. Согласно сему приказано было от меня и генерал-майору графу Сиверсу, дабы он, удерживая левый фланг арьергарда со всем усилием, держался с арьергардом моим на одной высоте». Начавшиеся упорные бои арьергардов и обходный маневр Наполеона силами 4-го и 5-го корпусов вынудили М. И. Кутузова оставить позицию у Колоцкого монастыря и отойти к Бородину, где была найдена более удобная позиция.
23 августа главные силы располагались на Бородинской позиция. Арьергард К. К. Сиверса 1-го отошел к деревне Гриднево, арьергард П. П. Коновницына – к Колоцкому монастырю, К. А. Крейца – к деревне Поповка. Арьергардные части упорно сдерживали французов, стремясь выиграть время. Сильные столкновения произошли у деревень Твердики, Гриднево, Поповка, Мышкина и Ерохово.
Ополчение.
Документ не датирован.
Настоящий документ представляет собой черновую рукопись без подписи, озаглавленную: «Описание сражения при селе Бородине, происходившего 26 августа 1812 года». Однако по форме изложения это не описание, а донесение, сделанное от лица главнокомандующего, то есть М. И. Кутузова. Донесение это было, по-видимому, подготовлено исполняющим должность генерал-квартирмейстера армии К. Ф. Толем для представления М. И. Кутузовым Александру I. По содержанию оно сходно с описанием Бородинского сражения, составленным К. Ф. Толем и изданным в С.-Петербурге в 1839 г. на русском, французском и немецком языках.
У А. И. Михайловского-Данилевского – «из которой».
Часть текста, начиная со слов «потому, что ни одно» и до конца абзаца, в подлиннике зачеркнута, и рукой Александра I карандашом между строк вписано: «…навстречу к войскам, идущим ко мне из Москвы на подкрепление».
Слова «некоторые пленные уверяют» в подлиннике вычеркнуты карандашом, а остальная часть приписки перенесена в основной текст рапорта во второй абзац после слов «чрезвычайно велика».
Первый абзац написан рукой Н. Д. Кудашева на французском языке и публикуется в переводе.
Письмо аналогичного содержания М. И. Кутузов отправил 22 сентября калужскому городскому голове И. В. Торубаеву.
М. Богданович датирует настоящий документ 9 октября. (Богданович М. История Отечественной войны 1812 года. СПб: 1860. Т. III. С. 3.)
Наполеон, стремясь обойти русскую армию с левого фланга, хотел пойти по Старо-Калужской дороге и, соединясь с авангардом Мюрата, перейти на Новую Калужскую дорогу, ведущую к Смоленску. С целью отвлечения русских от движения французской армии Наполеон возобновил переговоры с Кутузовым, для чего начальник главного штаба французской армии маршал Бертье послал Кутузову полковника Бертеми со следующим письмом от 8 (20) октября 1812 г.:
«Князь Кутузов! Генералу Лористону поручено было предложить вам о принятии мер, дабы война получила ход, сообразный с установленными правилами, а страна претерпевала бы токмо одни неизбежно от войны происходящие бедствия. В самом деле, опустошение собственной земли столько же вредно для самой России, сколь и прискорбно императору.
Вы легко почувствуете, князь, сколь важно для меня узнать окончательное решение вашего правительства по сему предмету.
Настоящий документ помещен среди документов за октябрь 1812 г., по хронологии описываемого в нем события.
Отход М. И. Кутузова от Малоярославца к Полотняным Заводам вызвал недовольство Александра I, которое тот выразил в рескрипте от 30 сентября 1812 г. В этом рескрипте Александр ставил в вину Кутузову и оставление Москвы, и «бездействие» после сражения при Тарутине, и переход армии к Полотняным Заводам, который Александр назвал «ненужным и пагубным отступлением». Александр не мог понять маневр Кутузова, так как не понимал его основного стратегического замысла. Поэтому он писал Кутузову: «С крайним сетованием вижу я, что надежда изгладить всеобщую скорбь о потере Москвы пресечением врагу возвратного пути совершенно исчезла». Как известно, согласно плану Александра I армия Кутузова должна была сковать армию Наполеона, а Чичагов и Витгенштейн действовать на фланги и в тыл противника. Этой типичной бюловской схеме Кутузов противопоставил свой план окружения и разгрома армии Наполеона на Березине всеми силами.
Непрерывные налеты казаков на французские колонны вынудили французское командование устанавливать особые походные порядки. В предписании начальника главного штаба маршала Бертье вице-королю итальянскому Евгению Богарнэ от 21 октября 1812 г. говорится: «Ваше высочество! Настоятельно необходимо изменить порядок походного движения ввиду того, что у неприятеля такое количество казаков. Нужно двигаться, как мы ходили в Египте, с обозами посередине, сомкнуто во столько рядов, сколько позволит дорога, имея полубатальон в голове и полубатальон в тылу; необходимо вести батальоны рядами на флангах, чтобы, повернувшись во фронт, обеспечить огонь во все стороны. В том, что эти батальоны пойдут на некоторых дистанциях один от другого, неудобства нет, если разместить между ними, по флангам, по нескольку орудий. Нельзя допускать ни одного отдельного или безоружного человека… Так как для производства отступательного марша достаточно корпусов герцога Эльхингенского и принца Экмюльского, то императору угодно, чтобы Ваше высочество продолжали со своим корпусом двигаться на Смоленск большими переходами».
Начиная с этой фразы текст написан на французском языке рукой Н. Д. Кудашева и публикуется в переводе.
Герой Троянской войны («Илиада»).
Так в документах.
Игра слов: «Кутузов, твоя сноровка сбила меня с пути», или «Кутузов, Тарутино сбило меня с пути».
«Ха-ха! Наш Колен удирает». – Игра слов, связанная с фамилиями бывшего французского посла в России Коленкура и популярного французского персонажа, ловкача и хитреца Колена.
Указ о награждении М. И. Кутузова титулом «Смоленский» дан 6 декабря 1812 г.
Е. Ф. Тизенгаузен.
Н. Ф. Хитрово.
Рескрипт Александра I М. И. Кутузову от 2 марта 1813 г. о назначении членов Верховного совета герцогства Варшавского.
В этот же день М. И. Кутузов отправил письмо Н. Н. Новосильцеву о назначении его вице-президентом Верховного временного совета Варшавского герцогства и с просьбой срочно прибыть в Варшаву. Аналогичные письма о назначении их советниками Верховного временного совета герцогства Варшавского М. И. Кутузов одновременно направил Т. Вавржецкому и Ф. Любецкому.
В письме, отправленном также 4 марта 1813 г. на имя де-Коломба, М. И. Кутузов, извещая о скором приезде в Варшаву В. С. Ланского, предложил де-Коломбу «предварительно приготовить о финансах и по прочим частям, кои Вам известны и кои войти должны в рассмотрение Совета, подробные сведения».
После того как прусский король предоставил М. И. Кутузову главное командование прусскими войсками, многие генералы выразили фельдмаршалу свою радость по поводу предстоящей службы под его начальством. Настоящее письмо М. И. Кутузова является ответом на письмо командующего корпусом генерала Г.-Л. Блюхера, в котором последний писал: «К искренней радости моей король подчинил меня Вашей светлости. Мне предстоит двоякая честь: сражаться с победоносною Российскою армиею и состоять в повелениях полководца, стяжавшего удивление и признательность народов. Ожидаю Ваших приказаний».
17 марта по новому стилю – 5 марта по старому.
В письме от 6 марта из Бунцлау Ф. Ф. Винценгероде донес М. И. Кутузову, что по согласованию с Шарнгорстом он будет двигаться через Бунцлау и Герлиц на Бауцен и Гойерсверде и там ожидать прибытия прусских войск, если не сможет предпринять действие против Дрездена с южной стороны города. Ф. Ф. Винценгероде писал, что он спешил выступить навстречу противнику, пользуясь хорошей погодой и хорошими дорогами, чтобы скорее перейти из Силезии в Саксонию, которая представляет больше удобств для размещения войск. Известие о том, будто маршал Даву прибыл в Дрезден с 8000 человек, Винценгероде считает преувеличенным. По его мнению у Даву не более 2–3 тыс. человек. Далее Ф. Ф. Винценгероде сообщает, что донесение Шарнгорста М. И. Кутузову о вступлении авангарда Блюхера 4 (16) марта в Саксонию до сих пор не реализовано.
Английский посол в Петербурге граф Каткарт в 1813 и 1814 гг. находился в свите Александра I.
Рапортом от 14 марта 1813 г. П. X. Витгенштейн из Берлина отвечал М. И. Кутузову на его предписание от 8 марта.
П. X. Витгенштейн доносил, что силы его в действительности меньше, чем предполагает главнокомандующий, и составляют от 70 до 75 тыс. человек, в том числе прусский корпус Блюхера 24 тыс., корпус Ф. Ф. Винценгероде до 15 тыс. корпуса его, Витгенштейна, и генерала Иорка до 35 тыс. Из этого числа необходимо оставить для блокады Магдебурга 10-тысячный корпус Бюлова, и, таким образом, общее количество войск уменьшится до 65 тыс. Поэтому П. X. Витгенштейн просил М. И. Кутузова прислать к Магдебургу другие войска, а Бюлову разрешить действовать вместе с ним.
Планы П. X. Витгенштейна о дальнейших военных действиях были изложены в приложенной к рапорту диспозиции. Согласно этой диспозиции П. X. Витгенштейн со своей армией собирался действовать на огромном фронте от Гамбурга до Берлина и Виттенберга. Он намеревался очистить от противника всю Северную Германию, в том числе Ольденбург, Бремен, Ганновер, Брауншвейг и дойти с основными силами почти до реки Везер.
В противовес этим нереальным планам М. И. Кутузов считал необходимым, чтобы П. X. Витгенштейн действовал на небольшом фронте и, переправясь через Эльбу между Мейссеном и Торгау, направился с основными силами на Лейпциг и Альтенбург.
Частично со значительными отклонениями опубл. в кн.: Михайловский-Даниловский А. И. Описание войны 1813 года. Спб: 1840. Ч. I. С. 100–101, 105.
Аналогичные письма М. И. Кутузов одновременно отправил волынскому, минскому, подольскому, могилевскому гражданским губернаторам и правителям Белостокской и Тарнопольской областей.
В секретном рапорте от 21 марта 1813 г. № 26 П. X. Витгенштейн сообщил М. И. Кутузову, что он получил от прусского министра графа Гольца сведения о количестве войск противника, которые прошли из Франции через Франкфурт с 1 января по 16 марта и число которых составляет 68 600 человек.
Далее П. X. Витгенштейн писал: «Я теперь со вверенными мне войсками нахожусь в Бельциге и окрестностях, и узнав сего дня, что генерал Блюхер занял Дрезден и идет к Лейпцигу, то перейду Эльбу в Росслау и надеюсь с ним соединиться. Неприятель в Магдебурге и окрестностях хотя и в больших силах находится, которые простираются до 50 тыс., но не думаю, чтобы он мог что предпринять на Берлин, а если бы сие вознамерился сделать, тогда я ему действовать буду во фланг и в тыл. Для наблюдения же тамошнего гарнизона находится по правую сторону Эльбы генерал Борштель с корпусом, куда скоро к нему прибудет и генерал Бюлов, и по всему правому берегу от Магдебурга до Виттенберга содержутся посты и разъезды. Но при сем смею еще повторить Вашей светлости мою покорнейшую просьбу, чтобы блокада сей крепости предоставлена была другим войскам, мои же все оставить для успешнейшего действия впереди».
В отправленном одновременно письме на имя П. М. Волконского А. X. Витгенштейн повторял, что противник «стягивает свои силы более к Магдебургу, около которого считают их уже теперь до 50 тыс. человек». Кроме того, П. X. Витгенштейн просил сообщить М. И, Кутузову, что Евгений Богарне направился от Магдебурга к Брауншвейгу.
Надежде Никитичне Голенищевой-Кутузовой.
Так в документе.
В. С. Попову.
Л. И. Голенищеву-Кутузову.
11 марта Евгений Богарне, вице-король итальянский, соединившись с отрядами маршала Виктора и генералов Лористона и Гренье, вышел из Магдебурга и перешел на правый берег Эльбы. П. X. Витгенштейн находился в это время в Бельциге, готовя мосты при Росслау близ устья Эльстера для переправы войск на левый берег Эльбы. Своим движением из Магдебурга вице-король хотел отвлечь П. X. Витгенштейна от переправы и помешать соединению войск Витгенштейна с войсками Блюхера, то есть действовал именно так, как предсказывал М. И. Кутузов. П. X. Витгенштейн выступил из Бельцига и 24 марта прибыл к Лейцкау, где атаковал противника и заставил его отступить в Магдебург.
После овладения крепостью Торн М. Б. Барклай-де-Толли получил предписание выступить к Франкфурту-на-Одере, откуда первоначально его хотели направить в Северную Германию под начальство наследного шведского принца Бернадота, который должен был в скором времени прибыть ив Швеции в Штральэунд. Но затем планы относительно М. Б. Барклая-де-Толли были изменены, и после Люценского сражения его армия была присоединена к Главной армии.
Вскоре после сражения при Бауцене (8 и 9 мая), где он командовал правым флангом русской армии, 19 мая 1813 г. М. Б. Барклай-де-Толли был назначен главнокомандующим русско-прусскими войсками, действовавшими против Наполеона.
Франк – известный врач, долгое время живший в России и неоднократно лечивший М. И. Кутузова.
Последнее предсмертное письмо М. И. Кутузова. Подпись необычная для его писем к жене: «Князь Кутузов-Смоленский».
Этой последней статьи я не нашел у себя в библиотеке.