© Елена Борода, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

Хорошо, что я не ношу каблуков.

Подумала я, прижимаясь к каменной кладке. Даже через куртку чувствовала, насколько она холодная.

Вообще-то не лучший выход – нырять в такие вот места, где тебя могут прижать так, что не пикнешь. И никто не услышит. Когда преследуют, надо бежать туда, где люди, я знаю. Но про эту междомовую арку знают немногие, она скрыта самостроем – ну, таким нарощенным балконом первого этажа. Я сильно надеюсь, что тот, кто бежал за мной, не настолько местный.

Сердце колотилось, как заведённый механизм, никак не могло остановиться. Будто кто-то помимо моей воли толкал и толкал поршни, превращая сердце в вечный двигатель.

Дождавшись, пока шум в ушах стихнет, я тихонько прошмыгнула сквозь арку во двор. Отсюда мой дом не виден, но я знаю, что до него всего ничего, жаль, что по прямой не доберёшься – февраль, жёсткий наст, это не снег, а сплошные торосы, филиал Арктики в городской среде.

Но мне удалось оторваться, это главное.

Нельзя доверять лестницам, ведущим вниз. Особенно в местах, где работаешь. Теперь я знаю, что название клуба «Козырёк» не имеет отношения ни к головному убору, ни к архитектурным изыскам. Оно от слова «козырь», а внизу у Паши подпольное казино. Натурально подпольное, я рот открыла, когда увидела. Плохо, что меня тоже увидели. И даже вон – проводили чуть не до дверей!

Руки дрожали, когда я орудовала ключами, от этого проснулась моя маман. И вышла встречать.

– Ты на часы смотрела?

– А надо?

Мой рабочий день (условный день, конечно) заканчивается в час или два. Обычно в три ночи я дома. Сегодня вот пришлось задержаться по не зависящим от меня причинам.

– Ты же знаешь, я против этой твоей работы!

– А ты знаешь, почему я держусь за эту работу!

Вот и поговорили! Я слишком утомлена и напугана, чтобы продолжать. На сегодня всё. Завтра подумаю, как о себе позаботиться. Маман не поможет. Она никогда не могла меня защитить. Даже во времена, когда была просто мамой.

Солнце светит в окно под углом. Это значит, я проснулась поздно. Но всё в порядке, так и задумано. Сегодня я никуда не опаздываю, на занятия мне позже обычного. Яркий прямоугольник медленно разворачивается по полотну одеяла, потихоньку добираясь до моей согнутой коленки. Доберётся – значит, пора вставать.

Как же редко я высыпаюсь! Учёба, работа, музыка, личная жизнь, наконец! Всё это отнимает уйму времени. На сон почти ничего не остаётся.

Лежу и вспоминаю ночные кошмары. Как это обычно бывает, утром всё рассеялось, как дым. Я уже сомневаюсь, преследовал меня кто-то или я всё это во сне увидела. Или подумала, что меня кто-то преследует, а это был безобидный прохожий. Да и подвальные игроки… Ну нет, эти мне точно не приснились!

Солнечный прямоугольник наконец касается моей коленки. Пора.

Откидываю одеяло. В тот же миг будильник откликается энергичной мелодией. Сегодня это Флоран Мот, «Victime de ma victoire». Вчера была она же. И позавчера. Не потому что я обожаю Фло, просто мелодия такая… Подходящая для начала дня. Хотя и Фло обожаю, конечно. Рок-опера «Моцарт» довольно старая, а мне нравится, я готова слушать её вечно!

Иду на кухню, варю кофе, с удовольствием наблюдаю, как он покрывается по краям лёгкой пенкой.

Утро – моё время. Кажется, что всё успеешь, сил много, и замыслы, заготовленные с вечера, ещё не погасли. Как будто впереди не целый день, а целый год.

На самом деле чаще всего бывает так: я сейчас пойду, сделаю кучу маленьких дел, вычёркивая их из головы по одному. Это вроде как позволяет собой гордиться – вон сколько сделано! А по-настоящему большие дела, вроде задолженности по сольфеджио, так и останутся незавершёнными. А если меня занесёт к Банде, то вообще всё. Пропал день. Никаких дел, ни больших, ни малых, ни совсем крошечных. Только Банда.

Нет, ну к Лильке надо зайти по-любому, две недели у неё не показывалась. Это на сегодня моё большое обязательное дело, сольфеджио всё-таки подождёт.

Зажужжал вентилятор в ванной. Это значит, маман проснулась. У нас клавиши света и вентилятора на одном выключателе, если торопишься, можно нечаянно нажать обе, маман спросонья часто так промахивается.

Я прислушиваюсь секунды две, потом возвращаюсь к кофе. Жаль, конечно, я люблю допивать мой утренний кофе в одиночестве. Хотя, может быть, у меня просто не было достойной компании. Мне ни с кем не хотелось делить свой кофе. Не кофейные зёрна, разумеется, а драгоценные утренние минуты. Разве что с Нетом. Но он кофе не пьёт и просыпается не раньше одиннадцати, если не работает, конечно.

Меня насчёт кофе никто не поддерживает, кстати. Даже удивительно: в мире полно кофеманов, а в моём окружении все предпочитают чай. Если нет чего покрепче. Но алкоголь – точно не моё, хоть я и работаю в ночном клубе. Пробовала пару раз, вообще не понравилось!

Маман вышла из ванной. Теперь два варианта. Она может уйти к себе досыпать, а может приволочиться на кухню выносить мне мозг.

Вариант без выноса мозга возможен только в теории.

– Слезь с подоконника, – говорит маман.

Я же говорила! Не поворачивая головы, отхлёбываю кофе. Потом говорю:

– Окно закрыто.

– Из дома напротив тебя видят.

– Ну и что. Пусть смотрят. Я же не голая.

Маман поджимает губы. Больше ничего не говорит.

Она берёт чашку, зачем-то осматривает её изнутри, даже пальцем проводит по ободку. А потом наливает себе кофе. Я оборачиваюсь, смотрю и жду, когда она сделает первый глоток.

– Кха! – кашляет она. – Как ты пьёшь эту гадость!

Ага, я пью кофе с сахаром. Это, по мнению кофеманов, уже само по себе изврат. Этого мало – я ещё и варю его с сахаром, чтоб уж совсем по-извращенски.

– Тебе вреден такой крепкий кофе, – говорит маман.

Вот почему бы не признаться, что я её просто раздражаю? Зачем маскировать это какой-то заботой? Или любовью к порядку? Кофе крепкий, подоконник высокий…

С подоконника я всё-таки спрыгиваю. Не потому что послушалась, а потому что мне уже пора.

– Вернёшься с занятий – окна помой, – говорит маман. – Невыносимо уже.

Я оборачиваюсь. Нормальное окно. Не идеально чистое, конечно, но вполне прозрачное. Терпеть ещё можно. Это просто чтоб мне жизнь мёдом не казалась. Но она и так не медовая, поэтому я говорю:

– Сегодня не получится. У меня длинный день.

– Отчего же он у тебя такой длинный?

– В колледже четыре пары, потом к Лильке.

Ну всё! Сейчас начнётся.

Глаза у маман вспыхивают, но она говорит пока ещё спокойно:

– А вот без этого нельзя?

– Нельзя, – я отвечаю так, чтобы уж точно не осталось сомнений: от своего я не отступлю.

– По-моему, общение с Лилей отнимает у тебя слишком много времени.

– Может быть, – спокойно соглашаюсь. – Но это только из-за того, что у вас с папой на это времени вообще нет.

– А я и не обязана с ней общаться! – наконец взрывается. – И ты тем более! У тебя другие проблемы! Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь это мне назло?

– Всё, я ушла.

Иду в свою комнату за рюкзаком, но маман бежит за мной и продолжает кричать:

– У тебя экзамены на носу! Лучше бы об учёбе думала!

Об учёбе вспомнила, ну конечно! И это она ещё про все мои долги не знает!

– Отец из меня всю кровь выпил, и ты туда же! Всё из-за этой Лили!

Да-да-да! Лиля во всём виновата, это мы тоже слышали. Даже в том, что я выкрасила волосы в зелёный цвет.

Я никак не могу найти нужную мне нотную тетрадь. И меня это раздражает, потому что хочется уже свалить отсюда побыстрее.

– Я запрещу тебе общаться с ней, слышишь? Я добьюсь, чтобы тебе запретили с ней встречаться!

А вот это уже что-то новенькое. И конкретно угрожающее. Ноты я так и не нашла. Хватаю рюкзак, ныряю в кроссовки – и вниз по лестнице, не дожидаясь лифта!

– Чтоб она испарилась, твоя Лиля!

Голос маман отскакивает от стен подъезда, как теннисный мячик, больно бьёт по ушам.

Я распахиваю дверь подъезда, и в глаза мне бьёт слепящая вывеска «ОФИС ПРОПАЖ» – новая, недавно открыли.

«Офис продаж» – проморгавшись, читаю я.

Отлично начинается день!

Она постучалась в нашу жизнь года два назад, когда умерла её мама. Оказывается, у моего отца была другая женщина, а это ребёнок от неё. Про женщину он забыл, а про ребёнка, как выяснилось, даже не знал. Пока не позвонила какая-то родственница и не поинтересовалась, не желает ли любящий отец забрать сиротку к себе.

Для моей мамы это был шок. Она, конечно, сначала не поверила, потом поскандалила, потом собрала вещи, свои и мои, – но в итоге от нас съехал отец. И сейчас между ними не пойми что. Вроде и не разводятся, но и вместе не живут.

У маман я помню единственный момент просветления. На этапе выяснения подробностей. Они с отцом разговаривали на кухне, я подслушала.

– Патология Гротти, – глухо говорил отец. – Когда узнали, было поздно.

– Да мне вообще всё равно, от чего она там умерла! – мама говорила непривычно низко и отрывисто, я тогда только начинала привыкать к такому её голосу. – Но вот ребёнок, наверное, ни в чём не виноват.

Ну и всё. Больше голос сострадания в ней не просыпался.

Зато хор других голосов очнулся – в основном злобных и обиженных. Они ей покоя не давали, эти голоса, она даже сама с собой разговаривала иногда, честное слово! Стоит, посуду моет, и вдруг ни с чего:

– Лиля… Ну и кто сейчас девочек так называет? Ли-ля!

Как по мне, так нормальное имя!

Но маман ещё можно понять. Кто в здравом уме будет мириться с изменой и враньём? А вот как повёл себя отец – это вообще жуткий стыд!

Во-первых, он сразу же попытался уйти в отказ. Типа ничего не было, ребёнка мне враги подбросили. Только какое «подбросили»! Я как только Лильку первый раз увидела, у меня все сомнения пропали. У маман, кстати, тоже. Вместе с надеждой, что, может, всё-таки рассосётся. Нет, не рассосалось. Лилька одно лицо с отцом.

Во-вторых, невзирая на очевидное, он Лильку забирать в семью отказался. Это он так старался угодить маман. Если бы не её категоричное «нет», его бы, может, и дожали. Но именно дожали, сам он не стремился Лильку опекать. В итоге я так и не поняла, как он ко всему этому относится. То ли ему правда на родную кровь плевать, то ли трусит просто. И я даже не знаю, что хуже.

Сейчас Лильке десять. Она учится в специнтернате для глухих. И живёт там же. Только она не совсем глухая, а слабослышащая. Осложнение после перенесённой инфекции. Можно себе представить, каково ей там после дома.

А мне почти семнадцать. Через год с небольшим я стану совершеннолетней и смогу стать Лилькиной опекуншей. Я так решила.

Маман считает, что это я из чувства протеста. Говорит, что я не представляю, через какие трудности мне придётся пройти. Что мне сначала нужно закончить колледж и найти работу – без этого никаким опекуном меня не признают.

Но мне всё равно, что они с отцом говорят. Они оба в моих глазах упали ниже Марианской впадины. Никогда не думала, что жизненные трудности могут так вывернуть человека. Что он из образцового родителя может превратиться в ничтожество.

Так что пока я пробую работать и коплю деньги. Лильку я заберу. Будут у неё доступная среда и условия для нормального развития. А не вот это вот всё.

Погодя переменчива. Февраль, что вы хотите! Только что светило солнце, и вот уже пасмурно. Я погружаюсь в рюкзак и вытягиваю оттуда солнцезащитные очки.

Они у меня зачётные! Огромные колёса в широкой неоновой оправе. Я их надеваю не для защиты от солнца, а под настроение. Обнаруживаю тетрадь с нотами. Оказывается, с вечера положила. Это прекрасно! Лучше и быть не может!

Считаю это добрым знаком, застёгиваю рюкзак, очки на нос… Очки-то со мной, а вот наушники я забыла. Да и ладно. У меня в голове полно всякой музыки. Могу включить мысленно и так слушать. Выбрала «Нюанс», «Сюиту ветра», мысленно щёлкнула «плей» и двинула, приноравливая шаг к музыке. Очень удобно!

Я учусь в колледже искусств. Год назад поступила, решение приняла сама, внезапно для всех. Маман согласилась, тоже совершенно неожиданно, но я думаю, это потому что у них с отцом шёл самый интенсивный разбор полётов, и им обоим было не до меня и моего будущего. Так-то маман говорила о том, чтобы я, после того как получу среднее общее, шла на юриста или на врача.

Традиционно, чё! Больше в мире профессий не существует. А, ну переводчик ещё и учитель. Но переводчиков скоро заменят цифровые программы и приложения, а в учителя сейчас идут только блаженненькие.

Почему колледж искусств? Ну, во‐первых, учиться всего три года – и ты специалист с дипломом. Потом, конечно, не без трудностей. Считается, что в какой-нибудь приличный оркестр или, там, хор тебя сразу не возьмут. Хотя всё зависит от таланта, конечно. Самородка с голосом Фёдора Шаляпина или Винсента Коро по-любому оторвут с руками.

Я не так чтоб очень одарённая. Но в какую-нибудь кавер-группу вполне гожусь.

Когда я поступала, нужно было пройти собеседование. Мы все проходили. В рейтинге поступающих мы оказались на равных с Вероникой Рогозиной. Даже баллы за конкурсы одинаковые! Вот прям один в один! Собеседование всё решило, потому что я была жёстко замотивирована. У меня в голове уже тогда сложился план относительно нас с Лилькой. Вот и убедила приёмную комиссию, что учиться в группе эстрадного вокала должна именно я, а не Вероника, которая переметнулась на дирижирование. Сейчас она староста курса и, понятное дело, не очень меня любит из-за всей этой истории.

Вот ведь аукнулось! «Ты помнишь, как всё начиналось…» Спросите меня, почему я сейчас прогуливаю занятия и совсем не стараюсь? Да Моцарт его знает! Устала, обленилась, разочаровалась. Слишком много на себя взяла.

А ещё виновата Банда…

Размышления мои прерываются. «Сюита» тоже – на самом лирическом моменте. Одновременно думать и слушать музыку в голове я умею, но чтобы ещё и по сторонам смотреть – на это моего таланта уже не хватает. Чуть не шагнула под колёса заворачивающего грузовика. Тут ещё место такое дурацкое: тротуара нет и друг напротив друга парковки сразу двух магазинов. Конечно, машины то и дело едут. Я всегда стараюсь пройти эти сто метров без промедлений и приключений.

Водитель грузовика высовывается из кабины и что-то кричит. Я его не слушаю. Я не хочу его слушать. Он груб со мной. Думаю, пройти спокойно мимо или показать неприличный жест. Попутно примеряюсь: убегу ли в случае чего? Не все прощают неприличные жесты девушкам, у которых зелёные волосы.

– А ты совсем не смотришь, куда шагать дальше вперёд?

Нет, это не водитель, он, к счастью, ныряет обратно в кабину и уезжает. А обращается ко мне Борис. Мы живём в одном районе и часто ходим вместе. Я не против – мне с ней по пути.

Нет, я не оговорилась. По пути с ней. Борис – девочка. Студентка из Китая. Она учится в нашем колледже по программе культурного обмена. Настоящее китайское имя у неё сложное и по-русски непроизносимое. И когда ей предложили выбрать себе русское имя, она выбрала Борис. Ей пытались втолковать, что имя мужское, что ей это имя даже произносить трудно, но она упёрлась: нравится – и всё! Ну и отстали. Борис и Борис. Сейчас привыкли уже.

– Тебя искал Крис, – жизнерадостно сообщает Борис. – Очень ругался. Ты не была на много репетиций. На всех.

– Ну, это он преувеличивает, – возражаю я. – Всего-то пару раз пропустила.

– А осталось всего месяц, – говорит Борис. – Я удивляюсь тебе, Сандра! Тебя взяли в большой проект! Сам Кристофер. И с твоим талантом…

У Борис слабенькое сопрано, поэтому она убеждена, что все вокруг сплошь одарённые, не то что она. На самом деле вокальные данные у меня не особо выдающиеся, я уже говорила. А вот Крис…

Лично на меня его обаяние не распространяется. Но все остальные в его присутствии теряют разум. И преподаватели в том числе. Ну, хотя он сам почти преподаватель. Вот только закончит свой Рахманиновский университет и пойдёт мучить студентов. Кристофер! Небось какой-нибудь Костя или Коля. Хотя не удивлюсь, если и правда Кристофер. Артисты любят уродовать потомкам жизнь, называя всякими необычными именами. Хотя я никогда не интересовалась происхождением Криса, так что не знаю, кто у него там родители.

Я не люблю Криса, потому что мне в принципе не нравятся такие, как он. Примерные мальчики в костюмчиках. О, тут дело не в одежде. Мальчики в костюмчиках – это особая порода! Они само обаяние, они так стремятся всем понравиться. На самом деле у этих мальчиков всегда своя цель, и на других им наплевать.

Я к нему равнодушна, я уже сказала. Зато он ко мне – нет. Потому и взял меня в свой мюзикл, несмотря на стаю других желающих. Внимание Криса меня напрягает. Но в мюзикле у меня другой интерес. А именно Лилька! Я выпросила партию специально для неё. И получается у неё хорошо, Лилька вообще очень музыкальная, это я как профессионал говорю. Мюзикл называется «Цветы на Марсе», мы готовим его к фестивалю «Голос гагары». Если всё получится, повезём его в город А.

Я люблю путешествовать. Лилька – не знаю, но ей наверняка понравится. Это же настоящие гастроли! Конкурс в мае.

Борис напрасно волнуется, времени достаточно. Но настроение она мне испортила. Получать выговор от Криса мне не хочется. Поэтому на перекрёстке я разворачиваюсь в другую сторону.

– Ты куда? – в голосе Борис удивление и, кажется, разочарование.

– Не в колледж.

Это и так очевидно, но в голове смутно маячит мысль навестить Банду, и Борис об этом незачем знать. Тем более что это не точно. На Борис жалко смотреть, поэтому я поскорее отворачиваюсь и быстрым шагом иду прочь.

Банда снимает квартиру в одной из развалюх за железнодорожным вокзалом нашего города Т. Самый странный район: вроде почти в центре, и тут такие бараки. И сносить их никто не собирается. Скорее всего, из-за близости железной дороги здесь ничего путного никогда не построят.

Поднимаюсь по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж. Он же верхний. Звонок не работает, я выдаю ритмичную дробь по двери. Никакого условного стука у нас нет, просто обычно выстукиваем замысловатый какой-нибудь ритм.

Из-за двери кто-то орёт «Открыто!», но дверь не поддаётся. Банда дома в полном составе. Ну, может, кроме Алисы, она всё-таки иногда занята чем-то кроме дуракаваляния. Слышу, как внутри ругаются. Слова разобрать невозможно, но понятно, что посылают друг друга отпереть и никто не отпирает.

Я наклоняюсь и завываю в замочную скважину:

– Сим-Сим, откройся! Считаю до четырёх и ухожу!

Ругательства, быстрые шаги – и дверь распахивается мне навстречу.

Открывает Ленка.

– Сандра!

Это не душевный возглас при встрече, это она кричит в глубину комнат, сообщает, кто пришёл.

– О, ты ещё не сдохла! – радостно восклицает Михалыч, обнимая меня. – Привет, сестрёнка!

Я встречаюсь с его братом. Нетопырь, или просто Нет, – личность легендарная. Бывший панк, имя которого до сих пор произносят с придыханием. Раньше он устраивал эпичные погромы и бродяжничал. Но это было до нашего знакомства. Потом неожиданно для всех остепенился, теперь вот учится на фельдшера и работает в городской больнице медбратом.

В коридор выходит Бру, напевая тему «Сонаты ветра». Талантище он всё же! Слух стопроцентный – это же ритмический рисунок «Сонаты» я выстукивала минуту назад.

– Сим-Сим, – задумчиво говорит он. – А что, годное название для группы.

Вообще-то у Банды есть название. Очень простое и звучное – «Бру и Михалыч». Но Бру оно не нравится, он всё мечтает о другом. Его никто не слушает, потому что второе имя Бру – непостоянство, через какое-то время ему наскучит и другое название.

С девушками у него точно так же. Никакой стабильности. Сейчас он, правда, с Алисой, и они вместе с минувшего лета, и это уже срок! Алису, наверное, пора воспринимать всерьёз, и от этого у них проблемы с Ленкой. Вначале Ленка была очень даже милой с Алисой. Но когда выяснилось, что они вместе намереваются снимать квартиру и Алиса в деле, то есть никуда она из жизни Бру исчезать не собирается, Ленка очень к ней переменилась. В качестве временного увлечения Ленка готова была её терпеть, а как постоянную напарницу – нет. Хотя бы потому, что Алиса, беспомощное существо, не шарит в готовке настолько, что может, например, без шуток спросить, где купить розовый майонез для селёдки под шубой.

Вообще, до знакомства с Бру и погружения в наш тотальный хаос Алиса жила в приличной семье. Папа – солидный госслужащий, мама – образцовая домохозяйка. Алиса всё это бросила, разругалась с роднёй и теперь живёт с непризнанным гением!

Бру зацепил Алису совершенно неожиданно. Началось с того, что он её чуть не убил камнем по голове. Шёл вечером, услышал в кустах голос, обернулся – жуткая синяя фигура, стоит в кустах и светится синим. Это потом выяснилось, что девчонка болтала по телефону. Ну да, в кустах, там скамейка стояла вообще-то! Бру тогда испугался. А когда Бру пугается, он становится очень опасным. Вот он и кинул камень. И попал. Потом достал из кустов и повёл лечить. Пока лечил, увлёкся.

Бру вообще очень необычно знакомится. С Михалычем, например, было так. Михалыч сидел на берегу и занимался любимым делом, то есть бездельничал. Бру плыл мимо на байдарке. Михалычу было очень хорошо, и он засмеялся от удовольствия. Бру неторопливо развернул байдарку, подплыл к Михалычу и треснул его веслом.

Михалыч немного удивился, но не растерялся, столкнул Бру в воду и навалял ему прямо там. Байдарка уплыла, а они вылезли на берег и стали приходить в себя.

– Ты чего на меня с веслом-то кинулся? – спросил Михалыч, отдышавшись.

– А чего ты надо мной смеялся?

– Я не над тобой.

– Серьёзно?

– Серьёзно.

Бру помолчал.

– Ну извини тогда.

Так появилась Банда. То есть группа «Бру и Михалыч».

Одним словом, Бру сначала пытается кому-то вломить, а потом уже начинается нормальное общение.

Бру – потому что Брусникин. Костя Брусникин, я случайно узнала. У Бру был день рождения, отмечали мы очень весело, и в конце Бру, утомлённый, уснул на диване. В это время ему пришло сообщение, я взяла его смартфон и глянула. «С др, Клубникин» – сообщение было коротеньким, высветилось в уведомлениях, – поясняю, чтоб никто не подумал, что я прям чужие сообщения лезу читать. Я растолкала Бру – а вдруг он проспит и не узнает вовремя, что его поздравляет какой-то Клубникин. Бру проснулся и разорался, еле успокоили. Оказывается, это издевательское поздравление, кто-то из прежних знакомых послал и специально извратил фамилию, которую Бру и вообще не любит. У него есть на то причины.

Банда только что сняла конуру на четверых – чтобы подешевле. Убитая двушка, в одной комнате Бру с Алисой, в другой Ленка с Михалычем. Хотя эта вторая комната вроде запасной, здесь ночует тот, кто хочет уединения или поссорился со своей половинкой. А Ленка с Михалычем чаще на кухне. Это логично – оба помешаны на еде.

Ленка любит готовить, это у неё с детства. Она сирота, росла с бабкой, и жили они без излишеств. Поэтому Ленка очень ценит возможность сытно, вкусно и красиво поесть, но в то же время может и пояс потуже затянуть. А Михалыч жрёт всё, до чего дотянется.

– Так, а теперь отстали все от меня! – неожиданно произносит Ленка и хочет выйти из комнаты.

– Туалет не занимай! – кричит Бру.

– Кухню тоже! – вторит Михалыч.

– А что происходит-то? – я заинтересована.

– У меня в голове мысль. Мне надо её додумать. Но в нашем дурдоме это невозможно, – объясняет Ленка. – Никаких условий для работы!

– Любимая, мы создадим тебе условия! – говорит Михалыч. – Мы будем вести себя тихо. Мы можем даже притвориться мёртвыми!

– Мёртвыми не надо, – смягчается Ленка. – Шевелитесь, болтайте, делайте что хотите, просто не требуйте от меня интерактива!

– Как это не требовать интерактива? Нет, мы хотим интерактива! Даёшь интерактив!

Ленка роняет руки и смотрит на Михалыча убийственным взглядом.

– Ладно, – сдаётся Михалыч.

Подходит к ней и кусает за ухо.

– Что такое интерактив? – спрашивает он.

Но тут в дверь стучат. Пришла Борис.

– Я знала, что ты здесь! – восклицает она, увидев меня. – У тебя проблемы. Я видела Тин-Тин. Она хочет тебя видеть! Очень сердитая!

Тин-Тин – это Валентина Константиновна. Выговорить трудно, согласна. Китайской девочке так вообще невозможно. Вот с её подачи и остальные стали звать нашу кураторшу Тин-Тиной.

То, что она хочет меня видеть, понятно. А вот то, что сердита, – плохо. Тин-Тина редко злится, и обычно это значит, что всё серьёзно.

– Что, мне прямо сейчас идти? – спрашиваю.

Борис пожимает плечами, и получается у неё так экспрессивно, что очевидно: да, именно сейчас.

– Иди, Сандра, – подаёт голос Михалыч. – Мы всё равно уходим.

– Вы на проспект? Играть? Можно с вами?

Борис моментально переключается. Она любит Банду. С удовольствием горланит бандитские песни. Сейчас хоть большинство слов понимает, а раньше мы вообще с неё угорали: она же не знает разницы между нормальными словами и матерными, а запеть могла в любом общественном месте. Слух у неё отменный, голосок маленький, чистый, сама крохотная, как куколка. Можно представить, какова реакция случайных людей. Это было нашим любимым развлечением – раскрутить Борис на вокальный перформанс и ловить ответ от прохожих.

Но однажды она так развлекла полколледжа. Пришлось объяснять, что мир ещё не созрел для нашего творчества.

Банда в самом деле собирается работать. Но не в полном составе. Бру не в настроении, я пас. Идёт Михалыч с блок-флейтой и губной гармошкой.

Михалыч любит стоять на перекрёстке улиц Северной и Фрэнсиса Бэкона (не спрашивайте почему, я тоже не знаю, какое отношение имеет Бэкон к нашему городу Т.). Там никто не гоняет и народу много. Он сейчас поработает часок-другой и насобирает в шляпу на хлеб насущный. У Банды это основной источник дохода. Петь приходится разное. Особенно любят, к примеру, детские песни. Правда-правда! Стоит запеть какую-нибудь композицию из мультфильма – и в шляпу щедро роняют деньги.

Но вообще могут попросить спеть что угодно. Классику, рок, шансон, даже народную. Бру это не нравится. Он начинает беситься, когда ему диктуют, что петь. А уж если прервут его или, не дай бог, засмеются – он может и в драку броситься. Поэтому никто не настаивает, чтобы он работал. Пусть дома сидит – это лучше, чем потом вписываться за него перед законниками или пострадавшими.

Жаль, конечно. Если бы Бру был поуравновешеннее, он мог бы золотые горы грести. Потому что, когда он поёт, все останавливаются специально, чтобы послушать.

Мы выходим из подъезда. На прощание Борис обнимает меня и желает удачи. Я жду, когда они завернут за угол, а потом иду в другую сторону.

Я сижу и жду Тин-Тину. Она сказала, что придёт через пять минут. Прошло уже пятнадцать. Её могли отвлечь. Но, скорее всего, она тянет время. Чтобы дать мне возможность осознать. Ну и самой собраться с мыслями.

От нечего делать открываю журнал по искусству, лежащий в стопке. Читаю: «КРЕТИНЫ РУБЕНСА». Бред же! Смаргиваю и вижу нормальный заголовок. Картины! Конечно же, «картины Рубенса»!

Вот и Тин-Тина. Входит с ворохом каких-то бумаг, на меня не смотрит. Кладёт бумаги на стол, садится в кресло, откидывается на спинку.

– Сольфеджио – три контроля, и все «неуд», – начинает перечислять. – Музыкальная литература – вообще нет зачётов. Просто литература – та же картина. История искусства – долг, дирижирование – долг.

– А дирижирование-то за что? – возмущаюсь я.

– Анна Сергеевна сказала, что не поставит тебе зачёт при таком твоём отношении… На индивидуальные занятия ты ходишь через раз, коллективные вообще игнорируешь. Пропуски… ну, ты сама всё видишь.

Я вижу. Накопилось.

– Александра, тебе не стыдно? С таким упорством стремилась поступить в колледж! С таким энтузиазмом начинала учиться!

Мне не стыдно. Мне жалко Тин-Тину. Она искренне переживает. Родных детей у неё нет, и она всех считает своими. И все наши проблемы принимает близко к сердцу.

– Что будем делать, Саш?

Тин-Тина опирается локтями на стол. Тот скрипит. Тин-Тина по весу-то не женщина, а богиня. А я пожимаю плечами. Ну что тут можно ответить? Всё исправлю? Больше не буду? Если разобраться, всё это пустые слова. И так понятно, что исправлю. Когда-нибудь. Времени на всё где взять? У меня и Нетопырь, и Лилька, и работу бросить нельзя.

Тин-Тина вздыхает.

– Ты не поняла, девочка моя. На днях у нас малый совет. В плане уже стоит вопрос о твоём отчислении.

Я недоверчиво смотрю на неё. Она кивает и поправляет бумаги, которые так и лежат у неё на столе.

– Да ладно, – вырывается у меня.

Это я скорее самой себе говорю, но Тин-Тина реагирует неожиданно бурно:

– А чего ты ожидала? И сколько я могу тебя защищать? Тем более что ты не даёшь мне ни единого повода.

Это так. И защищать меня, кроме неё, некому. Это я попала! Но мне нельзя на отчисление! Без диплома я никуда! На барах и клубах долго не протянешь. И я начинаю ныть все пустые слова, которые минуту назад даже подумать было стрёмно.

– Дело даже не в том, простить тебя или нет! – Тин-Тина снова сдвигает бумаги, они никак не желают лежать идеальной стопочкой. – Тебя простят, но где гарантия, что ты не станешь злоупотреблять доверием?

– Не буду! – всхлипываю я (докатилась!). – Обещаю.

– Поздно! – Тин-Тина тоже чуть не плачет.

Видно, что ей искренне жаль, но мне от этого не легче.

– Меня нельзя отчислять, – вытираю слёзы и смотрю прямо в глаза Тин-Тине. – Я больна. У меня патология Гротти.

– Что?

– Патология Гротти, – повторяю я. – Это когда сердцебиение учащается, а потом не приходит в норму, и сердце продолжает колотиться.

Брови Тин-Тины ползут вверх, она делает глотательное движение и складывает руки в молитвенном жесте. Руки у неё не музыкальные ни разу, пальцы толстые, на одном из них перстень со сверкучим камнем. Драгоценные камни так не блестят, скорее всего стекляшка. Я уставилась на перстень, потому что мне не хочется смотреть в её округлившиеся глаза.

– Что же ты сразу не сказала? – охает Тин-Тина. – Девочка моя! Тебе тяжело? Плохо? Может, водички?

Смешная и добрая Тин-Тина. Ну какая водичка? Святая разве что.

Трясу головой.

– Просто мне не до учёбы. Не вообще, а именно сейчас.

– Да, я понимаю, понимаю. Господи, да за что тебе это?

Вот тут я согласна. За что мне всё это? Я слишком молода и прекрасна, чтобы решать так много проблем.

– Я поговорю с советом.

Тин-Тина машет рукой в воздухе. Той, на которой перстень. А той, что без перстня, поправляет свои бумажки. Совершенно бесцельно: стопка в этот раз ведёт себя хорошо.

– Пусть тебе сделают скидку на твоё состояние, – продолжает Тин-Тина. – А сейчас иди домой и отдыхай.

Солнце добирается до Тин-Тины и, уже когда я стою в дверях, посылает от её сверкающего камня прицельный луч мне прямо в глаз.

Я иду по улице малость прибитая. Что я только что сделала? Оглушила Валентину Константиновну ужасной о себе новостью. Единственно из чувства самозащиты. И врать-то не хотела, просто понесло.

Вечером приходит маман. Позже, чем обычно, – у меня весь ужин съеден, посуда помыта. Для маман я не готовлю – вечерней едой ей не угодишь, а чаще всего она вообще не ужинает. Если захочет – в морозилке замороженные овощи.

Я собираюсь уходить вообще-то. Крашусь перед зеркалом. С маман не заговариваю. Ляпнешь что-то не так, потом разгребай, а у меня нет на это времени. Сегодня насыщенный вечер в «Козырьке» – это там, где я работаю без Банды. Придётся потрудиться, а завтра ещё и вставать рано.

– Мы совсем не видимся, – замечает маман.

Встала у меня за спиной и смотрит, как я обвожу веко розовым.

– Почти, – отвечаю я не сразу: стрелка – это серьёзно, она забирает всё внимание целиком.

– Что? – не понимает маман.

– Я говорю: не совсем, а почти не видимся. Совсем – это когда лица забываются.

– А-а… Ну, до этого не дойдёт, надеюсь.

Ну вот я не знаю, что на это ответить. И надо ли?

– У Лили сегодня была? – спрашивает маман.

Я немножко напрягаюсь. В голове позвякивают тарелочки – тыц-тыц, ничего не случилось, просто не спи.

Вроде безобидно звучит, но это до поры до времени. Одно неверное движение или слово, да что там, затянувшаяся пауза – и с обеих сторон расчехляется оружие. А за давностью темы не пугачи какие-нибудь, а настоящее, боевое, вроде угроз уйти из дома, выгнать из дома, умереть от истощения.

Надо сваливать на работу. Быстро, но осторожно. Поэтому я отвечаю:

– Нет.

И возвращаюсь к макияжу – у меня вторая стрелка не нарисована.

– Надо бы и мне как-нибудь сходить. Ей что-нибудь нужно?

– Мармеладные мишки.

– А что-нибудь посерьёзнее?

– Мишки – это серьёзно.

Наблюдаю за маман в зеркало. Что-то как-то… Она Лилькой интересовалась последний раз я уже не помню когда. Она даже упоминание о ней воспринимает как наказание. А тут мармеладные мишки.

Лилька их в самом деле любит.

– Обязательно так долго краситься?

Голос маман уже не так безмятежен, в нём проскальзывают нотки раздражения.

– Ты опять идёшь в это ужасное заведение?

– Оно не ужасное.

– Очень убедительно! Меня родительских прав лишат!

– Значит, будем с Лилькой на равных.

– Если ты всё делаешь ради Лили, овладела бы лучше жестовым языком!

Кисточка, подводка, коробочка с тенями с грохотом падают на пол.

– То есть ты на Лильке уже крест поставила, да? С ней, по-твоему, только жестами общаться можно?

– А лучше заставлять её читать по губам? И петь, когда она почти ничего не слышит? Зачем насильно из неё жилы тянуть?

– А если бы это была я? Ты бы тоже смирилась? И язык жестов бы выучила?

Маман качает головой. Круто разворачивается и уходит. Потом возвращается:

– Я ей тонну мармеладных мишек куплю!

В этот раз на мой телефонный звонок отвечают сразу.

– Да ладно! Неужели Нетопырь в зоне действия сети? Ты почему не отвечал?

– На лекциях был. У меня же сессия.

Голос спокойный, раскаяния ни капли.

– Действительно! – издеваюсь я. – Лекция и телефонный разговор! Они же несовместимы! Ты единственный человек, который так думает! Не перезвонил почему?

– Я перезванивал.

Это правда. Я не ответила, потому что разбиралась… С кем только не разбиралась. Но попытка дозвона была всего одна. Всего один пропущенный от абонента Нета!

– Что у тебя на этот раз?

Строго по существу. Ни минуты лишней не потратит, ни эмоции. Иногда мне кажется, что камни чувствительнее, чем этот человек!

Я выкладываю ему то, что меня тревожит. То, что стараниями маман мне могут запретить общаться с Лилькой.

Он молчит. Совсем недолго, но меня пугают эти несколько секунд.

– Вообще, не должны, – отвечает он. – Ты же не оказываешь на неё дурного влияния. Не травмируешь. Не склоняешь ни к чему противозаконному…

– Только к законному! – подтверждаю я.

– Думаю, волноваться не стоит. У тебя всё?

– Ну, считай, что да!

Бросаю трубку. Это грубо. Вообще, я редко так разговариваю с Нетом. Я его люблю (наверное). Ну и потом, он старше и умнее – правда-правда! Я иногда сама не понимаю, почему нахамить ему для меня прямо радость сердца! Возможно, мне хочется понять, есть ли у него граница, за которой неуязвимый Нетопырь превращается в обиженного человека. Часто кажется, что границы не существует или Нет её замаскировал и спрятал концы в воду. Вот я и жму всё сильнее и сильнее. Ему же моя грубость – как слону дробина, он даже не замечает.

Иду в колледж немного успокоенная. Тин-Тина встречает меня чуть ли не у порога.

– Александра! Пойдём со мной!

– Тин… Валентина Константиновна! Я в процессе! – возмущаюсь я. – Сегодня история искусства!

– История искусства подождёт, – Тин-Тина машет рукой. – То есть работай, конечно, по мере сил. Но не надрывайся. Идём!

Следую за ней. По коридору мимо любимых эркеров, где уже расположились на отдых студенты с кофейными стаканчиками, несмотря на то что первая пара ещё не кончилась. Некоторые провожают меня сочувственными взглядами: очень уж воинственный вид у моей кураторши.

Она заводит меня в кабинет, берёт что-то с верхней полки и протягивает мне.

– Держи. Это тебе. Не так много, но…

Она виновато разводит руками.

– Что это? – растерянно спрашиваю я, хотя уже вижу что.

Прозрачный файлик, а в нём деньги. Мне?!

– Собрали всем преподавательским составом, – поясняет Тин-Тина. – Хотели весь колледж подключить, но решили, что пока не надо.

– Да мне вообще не надо! Я сама!

Пытаюсь вернуть деньги, но Тин-Тина машет руками:

– Даже не думай! Я читала в интернете! Это огромные расходы на лечение! Возьми, это от чистого сердца! Ты должна знать, что не одна!

– Нет-нет-нет-нет!

Я просто в панике. Как ей объяснить?!

Но тут дверь открывается и вваливается Борис. Меня не замечает, с плачем кидается на шею Тин-Тине. У этой-то что стряслось? У Борис свои болячки, и Тин-Тина обязана переключиться на неё. Она и переключается: отцепляет расстроенную китайскую девочку от себя, запрокидывает её лицо, утирает слёзы влажной салфеткой. Как с младенцем, честное слово!

Я тихонько закрываю дверь кабинета с обратной стороны. Медленно иду по коридору, пытаясь сообразить, как мне выпутываться. Из ближайшего эркера навстречу мне выступает фантастическая синяя тень. Я шарахаюсь к стене, подворачиваю ногу, роняю рюкзак.

– Осторожно, ты что!

Тенью оказывается Вероника. Она любит всякое яркое-блестящее. Нелепое вообще-то, но многим нравится. Испуг отпускает: кровь приливает к ушам, сердце колотится. Что-то совсем нервы никуда, надо с этим что-то делать.

– Заикой сделаешь, идиотка! – возмущаюсь я. – Кому нужна певица с таким дефектом?

– А кому нужна певица, которая не слышит?

Это она сейчас про Лильку? Глаза у неё хищно блестят, и мне это не нравится. Синяя птица хоть и возвышенное создание, но какого-нибудь червяка заглотить при случае не откажется.

– Ты это к чему? – спрашиваю я.

– К слову.

– Если хочешь знать, для мюзикла это классная фишка – участие слабослышащего ребёнка в таком проекте! Мы ещё в городе А. всех порвём!

– Надежда умирает последней, – каркает Синяя птица. – А у тебя, я смотрю, и на поминки есть?

Деньги, полученные от Тин-Тины, я всё ещё сжимаю в руке. Теперь-то спохватываюсь и убираю в рюкзак. Такое впечатление, будто она что-то знает. Или это у меня мнительность повышенная? И деньги эти. Чёрт, что же мне с ними делать? То есть что делать – понятно, вернуть, разумеется. Только как?

Про Веронику я думаю всё время, пока поднимаюсь по лестнице на мансардный четвёртый этаж к преподу по гармонии. Пока сдаю теорию, преподша смотрит на меня жалостливо – конечно, она в курсе, всем коллективом же скидывались. (Гремучий стыд!)

Из жалости ставит мне четвёрку. Вот с этим я согласна, никакого стыда, спасибо вам, добрая женщина, были бы вы раньше так добры, я бы сейчас не чувствовала себя червяком в куче навоза. Качественного такого! Для удобрения почвы жизненного опыта, наверное, самое то. Только вот более благоуханным он от этого не становится.

Жизнь – навоз. Сильный образ, в духе «Бру и Михалыча». Поделюсь с ними, не жалко.

– И правильно, что отказалась от этих марсианских цветов! – говорит преподша. – Не в твоём состоянии брать на себя такую ношу. Успеешь ещё наработаться, ночевать будешь на сцене!

Стоп, что?! Я не отказывалась от «Цветов на Марсе». Меня что, отстранили?

После занятия бегу в зал. Перед входом висит копия приказа со списком студентов, участвующих в репетициях. Это чтоб понимали и относились лояльнее к нашим пропускам. Но моя фамилия вычеркнута! Почему?

Крис поднимается мне навстречу со ступеньки. Меня уже одно это раздражает: что, в зале кресел мало?

– Сандра! – распахивает руки, но вовремя вспоминает, что я не люблю обнимашек. – Извини. Как ты?

Какой надрывный сочувственный тон!

– Ещё не сдохла.

– Это не звучит как шутка, – хмурится Крис. – Мы все за тебя переживаем.

– Настолько, что выпихнули меня из проекта?

– А ты считаешь, такая серьёзная нагрузка не во вред?

Значит, правда!

– Я здесь ни при чём. Тебя заботит, не во вред ли это мюзиклу.

– Мне приходится об этом думать. Но зря ты такая недоверчивая. Мы действительно хотим помочь. И помогаем.

Тут я затыкаюсь. До меня доходит, что денежная помощь – не без его участия. «Мы все за тебя переживаем». Интересно, сколько этих «всех»?

Деньги, мне кажется, начинают светиться и греться прямо внутри рюкзака. Сейчас вспыхнут! Но ещё сильнее полыхает у меня внутри. Это они так откупиться решили! Деньгами и фальшивым сочувствием!

– Ладно, – сдерживая пламя внутри, говорю я. – Но Лильку-то за что? Она же не больная!

На мгновение лицо Криса меняется, вспыхивает брезгливым удивлением – вот так: о? Но потом становится прежним. Сценический юноша собой владеет. Но я уже готова растерзать его за это удивление. Лилька для таких, как он, именно что больная – больная и негодная, человек второго сорта. И петь ей разрешили из милости, а теперь вот она, милость, в денежном эквиваленте – получи, распишись и не имей претензий.

Я стараюсь успокоиться. Берегу пламя, оно мне пригодится. В голове сама собой включается песня Бру: «Когда мне станет просторно в моём теле, мне будет тесен твой мир». Поднимаю руку и глажу Криса по плечу. Не глажу, а смахиваю невидимую пылинку с невидимого пиджака. У мальчиков в костюмчиках даже проблемы элегантные, решаются вовремя и бескровно.

– Последний вопрос. Кому ты отдал мою партию?

Даже не сомневаюсь, чьё имя сейчас услышу.

– Веронике.

За лицом я не слежу, мне даже трудно представить, что там у меня написано. Но Крису не по себе. Вижу, что он испытывает огромное облегчение, что из всех возможных реакций я выбираю – уйти.

На улице меня радостно встречает вывеска «АДСКИЕ ТОВАРЫ». Дичь: всегда было «Детские товары». Это глаза мои, как обычно, напоминают, что я живу в мире кривых зеркал и лживых тварей. Из которых я – самая лживая.

В квартире Банды чад и запах горелого, открытое настежь окно и сердитая Ленка. Оказывается, Алисе доверили обед, а она его испортила.

– Это же надо быть такой тупицей, – жалуется Ленка. – Чтобы пожарить рыбу прямо в чешуе!

В руках у неё клацают ножницы, которыми она режет укроп. Она всю зелень так режет. Время от времени Ленка поворачивает голову к плите, где у неё варится картошка.

– В чешуе! Рыбу! Ну дегенератка же, да?

Появляется Бру с планшетом, заглядывает в кастрюлю, морщится:

– Я не люблю варёную картошку! Жареная лучше!

– Сковорода отмокает, а запасной у нас нет! – сообщает Ленка. – И масла тоже нет! И рыбой я рассчитывала два дня питаться! Так что не возникай, будешь жрать то, что дадут! И когда позовут!

Бру морщит нос.

– Я вообще-то не за едой пришёл. Мне нужно уединение, а там Алиска скорбит. Я, между прочим, пытаюсь решить наши финансовые проблемы!

Ленка выразительно смотрит на него, но молчит. Потом заканчивает с салатом, заглядывает напоследок в кастрюлю, и мы уходим, оставляя Бру наедине с его планшетом.

– Какие-какие проблемы он пытается решить? – переспрашиваю я.

Ленка машет рукой.

– Наш одарённый друг подался в писатели, – откликается со своего дивана Михалыч. – Сказал, что создаст культовый роман, его экранизируют и мы забудем, что такое нужда. В процессе со вчерашнего вечера.

– Всю ночь писал, – подтверждает Алиса.

Она успокоилась, осмелела, вышла из своей комнаты. Ленка ей уже всё высказала, больше ругаться не будет.

– А ты чего такая хмурая? – замечает Михалыч, оборачиваясь в мою сторону.

Я вздыхаю и рассказываю про мюзикл, про Лильку, про Веронику и Криса, какие они сволочи, ну, сволочь Крис в основном.

– Забей, – советует Михалыч.

– Ради себя – пожалуйста, из-за Лильки – нет уж! Я ему отомщу!

– Месть – разрушительное чувство.

– Викинги так не думали, – вмешивается Ленка. – Они считали месть доблестью. Наоборот, кто не мстит, тот слабак.

– Тогда я викинг! – заявляю я.

– Мы все викинги! – непоследовательно подхватывает Михалыч. – Покажи мне своих врагов, я раскидаю их копытами! Как ты собираешься мстить?

– Ещё не придумала.

Ленка убегает проверить, как там картошка. Вместо неё появляется Бру.

– Вот. Черновик.

Он протягивает мне исписанные листы. Нормальной бумаги не хватило, и последние строки Бру корябал на туалетной. Я начинаю читать. Героическое фэнтези. Битва на несколько страниц расписана по типу «Он поднял меч, и голова первого разбойника покатилась по земле. Потом он отрубил голову второму, не глядя снёс третьему, обернувшись, обезглавил четвёртого. Пятого постигла та же участь. Шестой продержался дольше, но в конце концов тоже остался без головы. Седьмой…»

– Ну как?

Бру ждёт моего приговора. Хорошего приговора ждёт, это видно.

– Муть, – разочаровываю его.

– Почему?

– Потому что драку так не описывают. Ну что это: голову отрубил, ещё голову отрубил, опять голову – конвейер какой-то!

– Я синонимы подбирал! Он их по-разному отрубает!

– Да пофиг на твои синонимы! Читать такое скучно! И потом, они что, ждут своей очереди, чтобы на него накинуться?

– Нет, конечно! Но он же не мог обезглавить всех одним махом!

Я пожимаю плечами. Бру не терпит критики. Но в прозе он не гений, увы.

– Он по очереди рубил, а они напали одновременно! – не унимается Бру. – И вообще, у меня есть ещё!

Он шарит в заднем кармане, вынимает какие-то бумажные огрызки и, зыркнув на меня, читает вслух. Про втулку от туалетной бумаги, которая грустила оттого, что так бездарно прожила жизнь, но кто-то догадался приспособить её как основу для новогоднего «дождика» – чтоб пролежал, не спутавшись, до следующего праздника. Михалыч не выдерживает и начинает ржать.

– Что? – обижается Бру. – Между прочим, в духе Андерсена!

– Точно! – стонет Михалыч. – Андерсен! А я-то думал!

Вернувшаяся из кухни Ленка фыркает. Бру хочет что-то добавить, но Михалыч машет рукой:

– Бру, надоел! Тебе уже все сказали, что ты написал полную вату! Возвращайся лучше к своим упадочным стихам!

– Это проба пера! С первого раза ни у кого не получается! – кидается в защиту Алиса.

Но Бру смотрит на неё таким ненавидящим взглядом, что она тут же гаснет.

– Ты назвал их упадочными, – тихо говорит Бру. – Ты сказал, что мои тексты упадочные.

– Ну… да. Но они хотя бы прикольные, – Михалыч пожимает плечами. – Народу нравятся. Наверное, потому что приятно осознавать, что в мире есть дегенераты, которые ещё дегенератнее. Или дегенеративнее?

Мне жаль Бру. Он сейчас разрывается между желанием расплакаться и вцепиться Михалычу в лицо. Творческий кризис – жестокая штука. Не все выживают.

– Я тебя ненавижу! Всех вас ненавижу! – наконец выдаёт Бру.

Потом хлопает дверью и убегает.

– Сиди! – Михалыч машет рукой в сторону Алисы, дёрнувшейся было за ним. – Сейчас схлынет.

– Он до утра писал! – всхлипывает Алиса. – Спать мне не давал, будил и заставлял слушать! Я говорила, что это гениально!

– Ну и зачем врала?

– Женщина должна поддерживать своего мужчину. Во всём!

– Даже если её мужчина маньяк?

– Он и есть маньяк! – подаёт голос Ленка.

– Да не маньяк он! – отмахивается Михалыч. – Псих и неврастеник – это да. Так что? – он снова обращается к Алисе. – Тоже будешь его поддерживать? Трупы вместе с ним прятать?

– Нет. Но…

– Да какое «но»! – орёт Ленка. – Бежать от таких надо! Беги от него, пока не поздно!

– Ты меня ненавидишь! – визжит Алиса. – Ты говоришь так, чтобы я ушла!

Она и в самом деле уходит, точнее, убегает точно так же, как Бру, грохнув дверью.

– Он ведь даже не понимает, что вторая жизнь втулки ничуть не лучше первой, – задумчиво произносит Михалыч.

– Как глубокомысленно, – откликается Ленка.

Они начинают переругиваться – бодро, но без большого чувства, словно уже знают, что´ каждый из них думает. Зато я узнаю` подробности.

Оказывается, вчера приходила мать Бру. Это уже странно. Я знаю, что Бру не общается с родителями. Пока он жил с ними, отец его зверски бил. То есть не наказывал, а колошматил по-настоящему, до выбитых зубов и сотрясения мозга. И его, и мать. Напивался до глюков и начинал драться. Однажды Бру не вытерпел и ударил его по голове табуреткой. Но не убил. Пока отец лежал без сознания, мать орала, чтоб он сдох. А потом он очнулся, приехала полиция, и мать дала показания против Бру. С тех пор Бру дома не появлялся. Такая вот история.

Сейчас отец сильно болеет, ему нужны деньги. Вот мать и явилась – больше-то не к кому. Бру её слушать не стал. Зато Михалыч тайком от него отдал ей все свои сбережения.

– Ты думаешь, этих людей жизнь чему-то учит? – говорит Ленка.

– Кто знает, – возражает Михалыч.

Теперь я понимаю. Неспроста Бру задумался о деньгах. Книги вон даже писать начал. Но второго Толкина из него, конечно, не выйдет. Надо придумать что-то другое.

– Давно пора поехать на конкурс какой-нибудь и выиграть деньги! – говорю я. – Да хотя бы в город А., на «Голос гагары». Выходите уже из скорлупы, это не модно – сидеть в скорлупе.

– Зачем им выходить? – ворчит Ленка. – Им и так хорошо. С голоду не умрут, и ок!

– Копим ресурс, – поясняет Михалыч. – Придёт час, и нам улыбнётся всемирная слава!

– Всемирная слава вам давно платочком машет, – вызверяется Ленка. – Из последнего вагона!

– Чтобы участвовать, нужны деньги, – Михалыч зевает, разговор ему надоел. – А у нас их нет.

– У меня есть, – говорю я.

«Козырёк» переполнен. Раньше мне это нравилось: много народу, все слушают, как я пою, аплодируют и просят ещё. И я такая нарядная под фонариками с микрофоном. На нашей импровизированной сцене.

Но недавно я поменяла радужные очки на окуляры микроскопа. И вижу теперь не отзывчивых людей, сидящих за столиками через одного, а сплошных троллей, которым наплевать на музыку. Так что нынешнее многолюдство меня не вдохновляет.

Прохожу между столиками – тут они стоят как придётся, как пожелают гости, а значит, путь мой замысловат и никогда не повторяется. Да, можно было и через служебный вход. Но я бросаюсь в глубину сразу, с головой, а потом уже можно потихоньку грести на отмель.

А ещё мне интересно, узнают меня через минуту, когда буду на сцене, или нет.

Ни разу не узнавали! Когда пою, скользят по мне взглядами, и всё. А когда иду, и вовсе не смотрят. Я такой же посторонний человек невнятной профессии, вроде дворника или почтальона – таких видят каждый день, но никогда не запоминают в лицо.

С условной сцены мурлычет Моника. Она здесь сразу в трёх лицах: культурный администратор, подружка директора и певица.

Я бы сказала, что третье лицо у неё так себе, если бы первое не было ещё хуже. Для «Козырька» она как певичка сойдёт, здесь особо не вслушиваются. А вот админ она поганый. Потому что кинула своего внутреннего профессионала в топку личных пристрастий. Проще говоря, Моника меня ненавидит. Она постоянно капает на мозги Паше (это директор), чтобы он от меня избавился. Запоминает все мои косяки. Их у меня почти нет – я тут тише воды ниже травы. Но один бесспорный козырь у неё всё же имеется. То, что мне ещё нет восемнадцати. Моника то и дело напоминает, как это опасно – выпускать несовершеннолетнюю под взгляды взрослых мужиков. При этом она делает такое лицо, будто «Козырёк» – это закрытый клуб сексуально озабоченных самцов, а я – звезда стриптиза. Ну да, она не стесняется обрабатывать Пашу в моём присутствии.

– Явилась? – говорит Моника.

И больше ничего. Она была бы счастлива, если бы я опоздала – хотя бы на пять минут, хотя бы на минуту. Но я стараюсь не доставлять ей такого удовольствия.

Я сменила Монику на сцене. И теперь терзаю микрофон. Обычно я распеваюсь ещё дома, но в этот раз маман не дала, приходится начинать с тем, что имею. Сажусь на высокий стул. Это Моника любит, чтоб всё пафосно, а я пытаюсь, насколько это возможно, слиться с интерьером.

В ухо бьют басы, надо сказать, чтоб звук поправили. В глаза светят фонари. Ну вообще отлично, это у меня обострённое восприятие сегодня такое или в самом деле что-то поменялось в настройках? С освещением сложнее, я сомневаюсь, что кто-то в разгар вечера кинется переклеивать фонари так, чтобы они меня не раздражали. Проще отодвинуться, что я и делаю.

Так гораздо лучше. Теперь я даже некоторых отдыхающих вижу. За сдвоенным столиком слева расположилась компашка крутых парней – из тех, кто считает, что на них держится мир. Они много работают, а потом отдыхают, они заслужили! Парни, кажется, с отдыхом уже перебрали, взрывы хохота всё чаще, а голоса громче.

Столик справа освобождается, и за ним тут же рассаживаются новые гости. Это семья: мама, папа, взрослая дочь. И парень ещё, но явно не брат: с братьями за ручку не ходят в таком возрасте. Петь просто так мне скучно, обычно я выискиваю себе компанию и наблюдаю. На сегодняшний вечер они мои герои.

У матери лицо недовольное – не нравится, что столик слишком сильно освещён, всё на виду. Но, может, и место ни при чём – матерь, кажется, из тех людей, которые вечно всем недовольны. Девчонка вцепилась в руку своего спутника, её не смущают ни место, ни освещение, ни громкие голоса активной компании слева. Помедлив, семейство усаживается. Матерь что-то выговаривает официанту, муж уткнулся в меню.

Мне нравится девчонка. Не знаю. Есть в ней что-то. Дерзкая и нежная одновременно. Мне кажется, им сейчас предстоит серьёзный разговор и девчонку будут обижать.

Ухо моё между тем уже болит от навязчивого баса. Сейчас допою и заставлю гитариста что-нибудь с этим сделать. Гитарист у нас Дэн, он же отвечает за звук, вот пусть и отвечает. А может, и не допою. Прямо невыносимо долбит в барабанную перепонку.

Но Дэн не даёт паузы и сразу начинает новую композицию. Я пытаюсь смотреть на него злым взглядом, но он меня не видит. Гонит нон-стоп, зараза. Все сегодня на своей волне, на мои желания всем плевать.

А за семейным столиком тем временем разгораются страсти. Матерь сердито трясёт головой. Она сидит ко мне спиной, но и так видно: что-то вещает и возражений не терпит. Девчонка сидит вполоборота. Я вижу прыгающий хвостик на затылке – она возражает, горячится. Но она одинока: парень оглядывается по сторонам с таким видом, будто хочет сбежать. Глава семейства молча жуёт.

Тяжело, когда одна.

– Дэн! – не выдерживаю, выпадаю из песни. – Помоги!

Дэн пожимает плечами, вручает мне инструмент и идёт колдовать с настройками.

Я перебираю струны, давая ему возможность мониторить звук. Наигрываю что-то нейтральное…

Матерь уже рубит по воздуху ладонями. Парень встаёт и уходит. Бессловесный папаша поднимает голову. Девчонка сидит, опустив голову. Но не плачет. То есть плачет, наверное, но внутри. Молодец, подруга, только не прогнись. Лучше замолчи сейчас, уйди в себя и замолчи, не трать свой голос в перекличке троллей.

Дэн вроде всё выправил. Я беру несколько аккордов и начинаю петь.

– И я представляю себя кораблём, только мне тесен твой водоём…

Это новая песня Бру, он её вчера показал в нашем узком и ограниченном кругу. У Банды набралось порядочно песен, пора делать альбом. Только денег нет.

А песенка-то понравилась! Девчонка повернулась и, положив руку на спинку стула, смотрит на меня. Глаза всё ещё блестят. Настроение я ей, конечно, не подниму, но пусть хотя бы услышит, что есть другие люди кроме глухих родителей.

Кабаны за шумным столом тоже оценили моё выступление. Я что-то упустила момент, когда они начали подпевать. Теперь они топают ногами и вразнобой требуют продолжения банкета. То есть концерта.

Я переключаюсь на лирику, но кабанам это не по душе. Они хотят вольных мотивов и стихийных бедствий. Сначала слышатся недовольные возгласы. Потом требования повторить предыдущую песню. Очень настойчивые требования! На пол грохается вешалка вместе с кабаньими шкурами. Она не особенно громко падает – гораздо громче сопровождающие её свист и ржанье. А потом сразу два кабана встают и направляются в мою сторону. Один цепляется за провода и сваливает микрофонную стойку. Грохот, ругательства, звуки бьющегося стекла. Ничего себе они разбушевались!

Дэн вырастает рядом, выхватывает у меня гитару и отпихивает в сторону. Так, что высокий стульчик, на котором я сидела, падает. Что ж всё такое неустойчивое?

Ныряю между колонками и убегаю по коридорчику в гримёрку. Здесь темно и лампочка отвратительно мигает, тоже мне гримёрка, это мне просто стыдно назвать её подсобкой. Немножко страшно за Дэна, но я ему там ничем не помогу. Проще ему получить в репу, чем потом начальству отвечать за меня. Да и охрану, наверное, позвали уже.

Лампочка продолжает мигать, выносить это совершенно невозможно, выхожу и закрываю за собой дверь. Прислушиваюсь. Шум вроде стих. Интересно, семья с девчонкой смылась или нет?

Хлопает картонная дверь, и я вижу Монику. Идёт ко мне с таким видом, будто хочет подраться. Я группируюсь – ну а что, вдруг и правда?

– Не приходи сюда больше!

– Это ты так решила?

– Паша так решил!

– Вот Паша мне пусть об этом и скажет!

Моника поджимает губы и взмахивает рукой с телефоном. Наготове держала. Слышу Пашин голос, ничего приятного он мне не сообщает.

– Как так, Паш? – я возмущаюсь. – Из-за кабанов? Или о том, что я видела внизу?

Паша смеётся.

– А что такого ты увидела, родная? Как несколько весёлых мужиков режутся в карты? Это настолько необычно?

Я не знаю, как к этому относиться. Он ставит меня на место, намекая, что никто меня всерьёз не примет и нечего тут играть во взрослые игры. Наверняка и внизу уже что-то преобразилось, никто не подкопается. С другой стороны, это даже хорошо, никто не собирается меня убивать как непрошеного свидетеля.

– Малая, давай без обид, – Паша не настроен на объяснения. – Тебя никто не обвиняет. Но ты без сюрпризов не можешь. Ты сама ходячий сюрприз. Мне проблем и без тебя хватает.

Ну, всё ясно. Моника своего добилась.

– Поняла? – забирает у меня телефон.

– Где мои деньги?

Я понимаю, что ничего не исправить, даже не очень расстраиваюсь. Деньги – единственное, что меня здесь держало.

– На!

Моника тыкает меня кулаком, в кулаке конверт – по идее, здесь гонорар за несколько месяцев. Аккуратно пересчитываю.

– Ничего себе здесь не хватает!

– Опять Паше звонить?

Молча сворачиваю купюры и запихиваю в карман. Они уже всё решили. А мне время сейчас дороже денег.

Снаружи уже совсем глубокая темнота. По улице крадётся машина. Сбоку у неё рекламная надпись: «ДЕРЗКИЙ СТОМАТОЛОГ». Здорово, но неправдоподобно. «Детский стоматолог». Вот это другое дело!

Сегодня Борис – первая, кого я вижу, входя в колледж. Повезло же человеку. Вообще-то правда повезло, и не только ей. Она меня обезвредила и сделала безопасной для окружающих: сидит на скамеечке в фойе, что-то лопает, запивает чаем из термоса. Увидев меня, заулыбалась – солнышко, да и только. Я тоже улыбнулась, хотя радости во мне с утра не было нисколько. Но на Борис злиться невозможно.

– У тебя всё хорошо? А у Миха-лыча?

Она так старательно выговаривала всегда слоги с буквой Ы, что всегда делала маленькую паузу, как будто по слогам произносила.

– У Михалыча лучше всех. А ты чего вчера плакала? – вспоминаю сцену у Тин-Тины. – Какие-то проблемы?

Борис неуверенно трясёт головой – то ли да, то ли нет.

– Говори! – настаиваю я.

– Староста… Не засчитала. Минус балл в рейтинге.

Всё понятно. Борис волонтёрит в детском саду. За волонтёрство полагается один балл в студенческом рейтинге. А рейтинг – это… сами понимаете. При прочих равных у кого выше, тот имеет больше шансов. Для Борис это важно, у неё там какие-то свои международные заморочки. В общем, ей этот балл позарез нужен. Справедливо же, она действительно по пятницам из садика не вылезает. Ей детишки нравятся, она – детишкам. Староста просто вредничает, не верит Борис на слово, требует какие-то бумажки. Они нужны, конечно, но Борис не всегда разбирается в тонкостях нашей бюрократии. Можно же войти в её положение?

– Тин-Тин сказала, что поможет, – кивает Борис. – Прибавит мне балл в другом месте.

Похоже на правду. Тин-Тина сделает всё, что в её силах. Но со старостами она связываться не любит. Старостами обычно становятся активные и шустрые девочки, которые за словом в карман не лезут, во всём ищут свою выгоду и не собираются делить эту выгоду с другими. Типа Вероники. Или Моники.

– Пусть прибавляет, – киваю я. – Но мы и тут своего не упустим. Пошли!

Борис устремляется за мной, наскоро собрав свои кружки-термосы и остатки кекса.

А меня душит возмущение. Наверное, всколыхнулось из-за воспоминаний о «Козырьке». Это несправедливо – когда тебя лишают заслуженного! Дело не только в деньгах или баллах! Просто если твой труд ничего не стоит в чужих глазах – значит, и ты ничего не стоишь. Таких, как Моника, надо учить!

Открываем дверь и входим: я впереди, за мной Борис, громыхающая термосом и кружками.

– Ну и кто тут староста? – произношу как можно решительнее.

В сочетании с позой буквой А, руки в боки, это уже не решительно – это грубо.

– Я староста, – доносится откуда-то сбоку.

Я даже не сразу её вижу. Тоненькая девчонка с чёрными кудряшками, перехваченными бантиком. Смотрит на меня, по-ученически подняв руку. Недоразумение какое-то, у нас старосты другой породы, откуда она взялась вообще?

Но оттого, что эта кудряшка краснеет до слёз, проблема не решится. В конце концов, Борис мне подруга, а она никто.

– Видишь эту девушку? – киваю на Борис. – Это пока ещё неопознанный талант, надежда планеты, звезда дошкольной педагогики, а также наша прочная международная связь. Как думаешь, она заслуживает галочку в отчёте?

Борис смотрит с интересом, как будто фильм какой.

– Где твоя гремучая бумага? – рявкаю я. – Быстро сделала всё как надо!

– Это не бумага, – почти шепчет староста. – Я в электронной таблице всё правлю.

– Значит, открывай электронную таблицу, – киваю я.

Староста кое-как достаёт смартфон, тыкает в него неверными пальцами. При этом поминутно глядит на меня – боится, ударю, что ли. Через некоторое время она протягивает мне смартфон. Экран слегка дрожит в её вытянутой руке, и я ничего не могу разобрать. Киваю Борис, та щурится в экран и издаёт какое-то кваканье. Я делаю вывод, что всё в порядке.

И тут Кудряшка принимается плакать.

– Я не могу всех поставить в отчёт! – всхлипывает она. – У меня его не примут! Никто не понимает! Все только давят!

Тут я ей искренне сочувствую. Бедный ребёнок. Нет, она не Вероника и не Моника, она другая.

– Затачивай клыки, – советую я уже миролюбиво.

Кудряшка удивлённо поднимает на меня мокрые глаза.

– Что смотришь? Учись давать отпор кому надо. Они вон – никто за тебя не вступился!

Действительно – в аудитории немало студентов, почти все слышали наш разговор, но никто не вмешался. Правда, у нас часто выясняют отношения на эмоциях. Даже дерутся, бывает. И разнимают редко, разве уж когда совсем горячо. Такие традиции. Но эту дурёху можно и пожалеть.

– В следующий раз не стану за тебя вписываться, – сообщаю Борис, когда мы выходим из аудитории.

– Ага, ага! – восторженно повторяет Борис. – Ты лучше всех!

Она подпрыгивает и виснет у меня на шее. Нет-нет, это не фигура речи. Она в самом деле повисает на мне, роняя по очереди свой термос, кружку, рюкзак. Темпераментная китайская девочка.

Ну почему я чужие проблемы решаю успешнее, чем свои?

Я иду на встречу с Бандой. Но не в квартиру. Нетопырь отдал под репетиции свой гараж, и сегодня все там. Наводят порядок. Я ненавижу уборку. Можно было бы схитрить, сослаться на учёбу, Лильку, головную боль. Но врать что-то не хочется. У меня передоз вранья, я отравлюсь, если ещё хоть в чём-нибудь совру. А может, наоборот – выработаю иммунитет.

В гараже шумно и пыльно. Ленка ругается, Михалыч раздаёт указания. Алиса суетится, Бру пристроился в раскладном кресле со страдающим видом. Ему тоже не нравится прибираться.

Нет, ошиблась: он держит на весу забинтованный палец. Успел пораниться, нелепый Бру.

– Ну вы даёте! – говорю я. – Вот это темп!

– Ага! – радостно кивает Михалыч. – Мы не какие-нибудь бездельники-студенты!

У меня нет слов. Зато молчу я, наверное, очень выразительно, потому что Михалыч, почуяв неладное, оборачивается и кидается извиняться.

– Сестрёнка! – он обхватывает меня за плечи. – Это же речь, не обременённая смыслом! Разве можно на такое обижаться!

Пытаюсь вырваться, но Михалыч держит крепко.

– Мир? Ну скажи – мир?

– Мир! – сдаюсь я.

– Вот и отлично! А то мне ещё на работу, я бы себе места не находил весь вечер.

– Ты нашёл работу? – изумляюсь я.

– Нашёл, – Михалыч снимает серый рабочий халат, меняет футболку. – Ты у нас, конечно, добытчица, но тех денег категорически не хватит. А из Ленкиных мы брать не станем. Она нас кормит.

Я молчу, всё ещё поражённая. Ленка – да, пашет на двух работах, по счастью, почти всегда удалённо. Но Михалыч?!

Хотя что такого? Работать он умеет. Они с Ленкой познакомились, когда он вёл всякие свадьбы, юбилеи и корпоративы. На Новый год всё и произошло: Ленка со своей университетской группой праздновала, Михалыч был ведущим.

Михалыч устроил интеллектуальную игру по типу «Слабое звено». Всем по кругу задавали вопросы, и Ленке, разумеется, тоже. Только всех спрашивали что-то типа «Сколько будет дважды два» да «Назовите формулу воды», а ей доставались настоящие трудные вопросы. Так задумано специально, чтобы сразу «слабое звено» определить. Только вот с Ленкой получилось неудачно. Потому что на первый вопрос – назовите имя финского деда Мороза – она невозмутимо ответила: «Йоулупукки». На втором круге ведущий Михалыч спросил, кто перевёл балладу Стивенсона «Вересковый мёд», и получил ответ: Чуковский и Маршак, но Маршак удачнее. Михалыч сам обалдел: в списке верных ответов один только Маршак и значился. После Скидбладнира (карманный корабль скандинавского бога Фрейра) он от Ленки уже глаз отвести не мог.

И это никакая не подстава! Ленка и правда жутко умная! И незлая вообще-то. Просто она привыкла всего добиваться своими силами, ни на кого не рассчитывая, но и не жалея никого.

Возвращаясь к вечеринке. Ленка бы окончательно все карты в сценарии спутала, и не было бы у них никакого «слабого звена», если бы не какая-то матрёха, перепутавшая Австралию и Австрию.

Михалыч эту историю рассказывал, наверное, раз триста. Мы уже наизусть знаем все вопросы этой судьбоносной викторины. После которой Михалыч пошёл провожать Ленку домой…

– Мне пора!

Михалыч вручает мне швабру, я покорно вздыхаю.

– Сегодня надо закончить, чтобы завтра уже репать нормально. Любимая, ты здесь главная!

Михалыч убегает. Бру приподнимается со своего кресла.

– Сиди, раненый! – Ленка машет в его сторону тряпкой. – А ты не сиди! Он прекрасно страдает и в одиночестве!

А это уже Алисе, которая пристроилась было возле кресла сочувствовать своему ненаглядному Бру.

Деньги мои пошли на конкурсный взнос. А ещё нужно на профессиональную запись, на дорогу, ну и на житьё-бытьё. Поэтому решение Михалыча поднять денег на нормальной работе очень своевременно.

А меня в колледже снова встречает Тин-Тина.

– Саша, детка, – она выглядит смущённой, мне это не нравится. – У тебя ведь есть справка по болезни? Нет-нет, я тебе верю! – она всплёскивает руками, как будто слов недостаточно. – Но учёный совет требует. Это на случай, если тебе понадобится ещё какая-то помощь.

– Мне больше ничего не нужно! – пугаюсь я.

– И чтобы ты могла рассчитывать на какие-то послабления, – кивает Тин-Тина, и я понимаю, что она вытребовала для меня эти послабления и, наверное, считает это своей личной заслугой.

Проблема, между прочим! И нельзя сказать, чтобы я о ней совсем уж не думала. Мелькало где-то в толпе случайных мыслей, что такие заявления просто так без внимания не оставляют. Неужели не призовут к ответу? Вот и призвали.

Весь день я рассеянная и вялая. Размышляю о том, где я возьму доказательства того, что у меня патология Гротти. Так-то есть вариант, но… это вообще не вариант!

Звоню Нету. Он снова не отвечает. Чуть позже приходит сообщение. Говорит, что занят и чтобы я пришла вечером. Это хорошо. То, что я собираюсь ему сообщить, по телефону прозвучит… я даже не знаю как.

Кроме того, есть вероятность, что Нет предложит наконец остаться у него на ночь. Это может показаться странным, но у нас с Нетом ничего не было. Не знаю почему. Если бы я его совсем не привлекала, мы бы расстались, логично же? Но он не собирается меня бросать, и при этом наши отношения никуда не двигаются. Самое нелепое то, что мне не у кого спросить, в чём проблема. Все вокруг убеждены, что у нас всё как положено. Михалыч тоже, они-то с Ленкой близки чуть ли не с первого дня знакомства.

Короче, и тут какая-то засада.

Лильку я не застала. Всю их группу увели на какой-то медосмотр.

– Часа через четыре освободятся. Ждать будете? – спросила меня воспитательница, женщина в клетчатой юбке и с кренделем на голове.

Новая. В интернате они меняются каждые полгода.

Ждать я, конечно, не стала. Было бы ради чего. Чтобы сообщить Лильке о том, что гастроли отменяются? Оставила записку. Ей всё равно, по губам прочитать или на бумаге, а мне так легче. Письмо я запечатала степлером – специально попросила. Воспитательница, принимая письмо, посмотрела на меня с какой-то насмешкой – кому, мол, нужны ваши секреты! Меня это почему-то оскорбило, я в ответ уставилась на неё с вызовом.

А потом до самого дома думала о том, что эта воспиталка, наверное, не такая уж старая, кто ж её заставляет носить такую юбку и такую причёску? Ничего ей в жизни не светит с такой причёской.

С маман мы по-прежнему играем в молчанку. Ну и хорошо – потому что игра в счастливую семью слишком энергозатратна.

Оставив её дома наедине с каким-то сериалом, я ухожу. Уже на улице получаю от маман: «???» – даже сообщение без слов. Отвечаю, что вернусь вовремя.

Нет встречает меня в старой клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Волосы забраны в хвост, на лице следы то ли краски, то ли ржавчины.

– Уборка, – улыбается он, осторожно, чтобы не испачкать, отвечая на мои обнимашки.

– Вы сговорились, что ли? – ворчу я, вспоминая Банду в гараже.

– Время от времени надо прочищать вулканы на своём астероиде, – отвечает Нет.

Это из «Маленького принца», я знаю. Книгу до такой степени растащили на цитаты, что читать не хочется. Такое случается с хорошими книгами, обидно.

– Ты хотя бы ел? – включаю Ленкин режим, самой удивительно.

– Утром, – отзывается Нет уже из кухни.

Топаю туда же. И вижу разгром. Вытяжка на полу, обои сорваны, под потолком зияет некрасивая дыра вентиляции. Это не уборка, это целый ремонт.

– Ну да, – соглашается Нет. – Придётся повозиться.

– И потратиться, – киваю, снова как Ленка.

И мысли Ленкины.

– Не думай об этом, – смеётся Нет. – Эти руки не только барабанные палочки держать умеют!

Поднимает обе руки вверх. Они у него тоже перепачканы.

– Давай я тебе еду приготовлю. Что у тебя есть?

– Рис, кажется.

Я пробираюсь к плите, засыпаю рис в кастрюлю, налаживаюсь готовить.

– А к рису?

Нет пожимает плечами:

– Дичь.

Кивает на ведро, стоящее на полу. Оттуда торчат какие-то перья и когти.

– Голуби. Четыре штуки в вентиляции застряли. Глупая смерть, правда?

У городских голубей и жизнь глупая.

Я изображаю рвоту. Нет хохочет.

– Ладно, на сегодня хватит. Пойду избавлюсь от трупов и всего остального.

Пока он выносит мусор и отмывается под душем, я довариваю рис, кое-как протираю стол и раскладываю рис по тарелкам. В холодильнике обнаруживаются еще консервированная фасоль и томатный соус. Годится.

– М-м! – Нет одобрительно мычит.

Он проголодался. Ещё бы – с самого утра за работой. Надо придумать, что бы приготовить ему на завтрак. Риса явно не останется – Нет уплетает вторую порцию. А ему завтра на работу, сессия кончилась. Скорее всего, он глотнёт чаю и пойдёт так.

Кстати, о работе.

– Ты можешь достать мне фальшивую справку? – решаюсь я.

– Кого? – Нет удивлённо поднимает брови.

Я делаю вид, что тщательно жую. Потому что сейчас надо очень осторожно подобрать слова.

– Ну, справку по болезни. Понимаешь, я так всё запустила, я просто не успеваю, мне бы сделать паузу, чтобы всё разрулить.

Самого главного я всё-таки не сказала.

– Так ты поможешь?

Нет качает головой.

– Я же не врач.

– Понятно.

– Сильно вляпалась? – спрашивает он с сочувствием.

Я проглатываю последнюю ложку риса, смешанного с фасолью. Я не хочу, не хочу, чтобы он считал меня маленькой неразумной девочкой.

– Забудь, – говорю я.

И иду мыть посуду.

Я опаздываю на репетицию. Из-за Борис! Эта дурёха с утра нажаловалась мне, что натёрла ногу. А потом напросилась со мной. Я взяла её, не подумав о последствиях. И теперь мы волочимся по плохой дороге. Борис – хромая и подволакивая ногу, я – сдерживая шаг и ругаясь.

– Прости, прости! – то и дело повторяет Борис.

Но покинуть меня отказывается. Да я теперь и сама её не оставлю – заблудится ещё в этом непонятном районе.

Иногда мне кажется, что Борис – моя репетиция перед Лилькой. Она тоже как младшая сестрёнка: беспомощная, трогательная, наивная и преданная. И без конца влезающая в неприятности, из которых я, как старшая, должна её вызволять. Справлюсь ли?

– Тебя будут ругать? – печально говорит Борис. – Пусть ругают меня.

Она совсем измучилась. Здесь и здоровыми ногами шагать трудно – в марте месяце город Т. превращается в тот ещё квест.

Наконец мы на месте. Нас никто не ругает, хотя заявились мы на час позже. Всех занимает другое. К Банде прибился котёнок. Нелепое тонконогое существо с большими ушами. Голубоглазый, шерсть у него светло-коричневая, грудка и брюшко белые, отдельные шерстинки топорщатся на спине и боках, и кажется, что он шершавый и колючий.

– Как репей, – говорю я, ловя за плечо Борис, которая кидается к котёнку прямо босиком.

Она так натерпелась, что скидывает ботинки прямо у входа. Я заставляю её переобуться хотя бы в уродливые калоши, которые тут же, у двери, валяются. Борис подчиняется.

– Репей! Точно! Годное имя для кота! – подхватывает Михалыч.

– Ну-у! Что за имя! – возмущается Алиса.

– А ты что предлагаешь?

– Что-нибудь благородное. Фридрих. Или Плутарх.

– Котов с родословными будешь так называть. А этот валенок беспородный. Ещё и липнет так, что не оторвёшь. Репей и есть!

Котёнок между тем устроился на руках у Бру и в самом деле вцепился в него всеми когтями – не оторвать. Борис и Алиса суетятся рядом, пытаясь погладить Репья. Или Фридриха.

– Они уже имя обсуждают! – хмыкает Ленка. – Как будто мы уже решили его оставить!

– А разве нет? – откликается Алиса.

– Нет! Нам ещё приблудного кота не хватает!

– Ну посмотри на него! Он такой маленький! Куда он пойдёт?

– Не наша забота! У него где-то здесь мамаша угнездилась. Пусть ищет и заботится! А нам он не нужен!

– Ты злая! – взрывается Алиса.

– Он нужен! – возражает Борис.

Бру ничего не говорит, он занят котом. Ленка смотрит на него и уступает:

– Ладно. Только вы, добрые мои, учтите, что котёнок – это не только поумиляться, но и кормить, и к лотку приучать. Через пару дней это до вас дойдёт, а я и пальцем не пошевелю! На!

Она кидает Борис пару сухих махровых носков. Непостижимо, но у Ленки в рюкзаке всегда находятся самые нужные вещи. Как в сумке Муми-мамы. Борис и правда ведь не только натёрла ноги, но и промокла в своих дурных ботинках. А Ленка и дурные ботинки уже пристроила к обогревателю.

– Мне не надо, – Борис стесняется, носки наверняка михалычевские.

– Надевай, я сказала! Простудишься! Здесь все обуты, даже вон зверь в тапках!

У котёнка, точно, лапочки светлые, словно он обутый.

– Давайте репетировать! – Михалыч хлопает в ладоши.

Бру с сожалением отдаёт котёнка Борис. Мы занимаем места: Михалыч – ударные, Алиса – клавиши, я – бас и Бру на гитаре. Бру ещё и солирует. Пока так. Начинаем с простого, но я знаю, что потом всё изменится. Бру любит импровизировать. Сейчас главное – подготовить и записать альбом к отборочному этапу. Если мы его пройдём, то поедем в город А. выступать уже вживую. Победителей определят прямо там. Времени у нас в обрез. «Цветы на Марсе» в колледже вон сколько репетировали! Зато здесь никто не тянет одеяло на себя. И это такое удовольствие!

Правда-правда! Я и забыла, каково это – играть вместе с Бандой. Мы сколько угодно можем собачиться, но играем слаженно. В музыке не соврёшь, а это значит, что все наши разногласия – это так, фоновые отголоски.

– Кто просил напомнить про время?

Ленкин голос раздаётся, когда отзвучало последнее эхо. Оказывается, уже половина девятого. Ленка сидит на табуретке, у её ног Репей. Что-то ест. Оказывается, Ленка размочила булку водой, и вот эту кашицу котёнок и трескает, голова опущена, хвост подрагивает. Бру хочет взять его на руки, но Ленка не позволяет.

– Не трогай, пусть поест, ему расти надо.

В это время мы собираем инструменты и приводим всё в порядок.

– Обогреватель выключить не забудьте, – напоминает Ленка.

Репей наконец насытился, Бру подхватывает его и суёт за пазуху. Мы выходим. На улице подморозило – всё-таки до месяца мая ещё далеко. Зато сухо. Я вдыхаю полной грудью. В голове пусто-пусто. Даже музыка утихла. Остальные, наверное, чувствуют то же самое, потому что мы все молчим, даже Борис.

Борис всё-таки простудилась, несмотря на махровые носки и обогреватель. Полдня хлюпала носом, пока Тин-Тина не отправила её домой.

– Саша, может быть, тебе тоже отдохнуть? – спрашивает она.

Я отмахиваюсь. Тин-Тина теперь всегда смотрит на меня с состраданием. Так в самом деле недолго почувствовать себя смертельно больной. Про справку она не напоминает, но это ничего не значит. Зато о ней напоминает Вероника. Ей-то, кажется, что за дело? Тин-Тина тоже так считает, она так и сказала: Вероничка, это не твоя головная боль, и вообще этим не шутят. Тин-Тина молодец, но мне внимание Веронички совсем не нравится. Хорошо, хотя бы с учёбой всё более-менее. Прошлые долги я закрыла, новых не наделала.

Сейчас у меня все силы уходят на репетиции. На эти несколько часов будто открывается портал в другой мир. Там я по-настоящему нужна. Да, со своим средненьким вокалом и заурядной внешностью. Зелёные волосы не в счёт, тем более что они уже поблёкли.

Но хоть один камень с души – Лилька. Я виделась с ней, и она вроде нормально отреагировала на известие о том, что карьера звезды откладывается. Всё нормально, не переживай, – просигналила мне руками. Меня это слегка напрягло – я так и не владею языком жестов. Да и Лилька его упорно не хотела осваивать, относилась к своему несчастью как к временной трудности. А сейчас, получается, что? Смирилась со своей глухотой? Отказывается от голоса? Тем более что петь вон не разрешили.

Но одной проблемой меньше, в моём случае это бесценно.

Репей прижился у Банды и настолько обнаглел, что стал гадить Михалычу в тапки. Почему – загадка, но из всей кучи обуви, столпившейся в бандитском коридоре, он безошибочно находил михалычевскую и обрабатывал её. От первых, тряпичных тапок пришлось избавиться. Вторые постигла та же участь. Потом Михалыч решил не рисковать и купил резиновые тапки. И попрочнее, и не такие привлекательные для грязных котейских целей. Так он думал.

Не помогло, поняла я, с порога услышав, как в ванной плещется вода, а в комнате ругается Михалыч.

– Может, это он так доверие проявляет, – говорит Ленка, появляясь из ванной с тряпкой в руках.

– Видал я такое доверие! – орёт Михалыч, тыкая шваброй в угол за шкафом.

Репей там. Забился и не вылезает, хитрюга!

Где-то с краю трепещет Алиса. Она переживает за котёнка, боится разозлить Ленку, а Михалыч уже и так разозлён.

– Привет, Сандра, – он отбрасывает швабру, устало кивает. – Видишь, чем оборачивается милосердие? Приютили животное!

– Зато он вас к порядку приучит! – отзывается Ленка уже из коридора. – Вечно разбрасываете ботинки где попало. Хотя бы вспомните, для чего вам обувная полка!

– Мы и так помним! На ней очень удобно сидеть, когда обуваешься! Ставить пакет с продуктами, когда приходишь. Футляр с гитарой, когда уходишь. Многофункциональная вещь… Выкину!

Это уже не про полку, конечно, а про Репья, который осторожно высунул мордочку из-за шкафа. Алиса кидается к нему, подхватывает на руки и уносит.

– В окно выкину! – кричит вслед Михалыч, но вставать с дивана ему уже лениво, и Репей остаётся безнаказанным.

– А где Бру? – спрашиваю я.

Михалыч пожимает плечами.

– Рассвет встречает.

Оказывается, у Бру новый заскок. Он встречает рассветы в режиме онлайн. Подключается к камерам наблюдения по всему миру и смотрит, как светлеет небо. Ночами ему не спится, вот он и наблюдает. Но и днём тоже не может оторваться. Так и перескакивает с камеры на камеру.

– Сейчас, наверное, в Калифорнии, – Михалыч зевает и потягивается.

Он тоже спит не каждую ночь. Но, в отличие от Бру, у него нет бессонницы. Просто работа в этот раз не творческая, а самая прозаическая – разнорабочим в супермаркете. А там иной раз приходится пахать допоздна, вот он и не высыпается.

– И давно это у него? – спрашиваю я, имея в виду Бру.

Михалыч хмурится. Мамаша Бру приходила ещё раз. С ней общался Михалыч, Бру так и просидел в своей комнате. Но после этого на него вот так накатило.

– Оставьте меня с моими странностями, – вопит Бру из комнаты. – Я имею на них право!

Он, оказывается, всё слышит.

– Имеешь, конечно, имеешь, – Михалыч не спорит.

Я почему-то ему сочувствую. Ну за что ему такое наказание, как Бру?

Бру выходит из комнаты, вид у него воинственный. Но тут Ленка с Алисой появляются одновременно. Ленка – с банкой компота и пластиковыми стаканчиками, Алиса – с Репьём.

– Остынь, – Ленка протягивает Бру стаканчик с компотом.

Но Бру тянется к котёнку, подхватывает его под животик, прижимает к себе.

– Осторожнее, – говорит Алиса. – Он только что покушал.

Репей и правда облизывается, на руках у Бру ему спокойно, он по очереди оглядывает всех большими честными глазами.

– Покушал он, – ворчит Михалыч. – Скажи лучше, полную задницу патронов набрал!

Компот вкусный. Банка скоро пустеет.

– На следующей неделе запись, – напоминает Михалыч. – Послезавтра я получаю денежку – и записываемся.

– Надо заменить одну композицию, – произносит Бру, поглаживая Репья. – Мне она не нравится.

Начинается! А ведь всё было почти хорошо.

– Поздно, – припечатывает Михалыч. – Нет в мире совершенства, Бру, есть лишь его отголоски. Мы отголосок.

– Надо заменить четыре композиции, – реагирует Бру.

– Знаешь что? – вмешивается Ленка. – Иди-ка ты лучше рассветами любуйся. Где там сейчас рассветает? На Гавайях? Вот и шуруй туда!

Она уносит банку. Бру поворачивается и снова усаживается в обнимку с планшетом. Может, и правда к очередной камере наблюдения, может, ещё чем займётся.

Михалыч зевает. Ему пора на работу. Мне тоже пора.

Зря я думала, что с Лилькой всё хорошо. Когда явилась в интернат, меня не пустили. И Лильку ко мне не позвали. Я возмутилась, тогда ко мне вышла воспитательница – снова незнакомая, мне уже кажется, взрослых здесь больше, чем воспитанников! Она сообщила, что Лилии Хоботовой запрещено видеться с сестрой! Слово «сестра» воспиталка произнесла как будто с сомнением. Ну да, у нас разные фамилии. Она же по матери своей записана! Но как-то раньше вопросов не возникало. Я потребовала объяснений. Воспиталка покачала головой.

– Ваши визиты на неё плохо влияют. Лиля сама не своя после них.

– Первый раз слышу!

– Очень плохо, – она посмотрела на меня осуждающе, как будто это я виновата, что меня не просветили насчёт Лилькиного состояния.

Да врёт небось! Никогда ни словом, ни взглядом Лилька не выдавала того, что ей плохо!

Словно услышав мои мысли, воспиталка позвала психолога – тётку с выкрашенными в рыжину волосами, заплетёнными в длинную, ниже пояса, косу. На мой взгляд, сочетание нелепое, особенно для психолога, но ладно. В этом интернате вообще какое-то сообщество фриков на службе.

Рыжая психологиня подтвердила, что да, Лилька депрессует после наших встреч, а последний раз с ней вообще случилась истерика, долго не могли успокоить. Так что с визитами лучше повременить.

– Так бывает, – попыталась меня успокоить психолог. – Стресс, адаптация. Возраст опять же.

Просто удивительно, каким маленьким набором слов иногда обходится человек! Вот она громыхала передо мной на разные лады этими своими терминами. «Адаптация», «девиация», «стабильность», а я кивала и думала: это у неё для всех такой арсенал? Или она по-человечески тоже умеет?

Но она хотя бы попыталась мне что-то объяснить, Фрейд ей судья. Стресс-то стрессом, но очевидную причину я видела в другом. И оставлять это просто так не собиралась. Интернатские ворота были оклеены самопальными объявлениями. «ОКРАСКА БОЕВОЙ ХНОЙ» – прочитала я на одном из них. И тут же представила себя с раскрашенным и воинственным лицом. А что, боевая хна – неплохое изобретение. Я пошла прочь, даже не проверив, что там написано на самом деле. Окраска бровей, наверное.

Маман оказалась дома. Ну, это даже хорошо, разберёмся на месте, не придётся звонить и расшифровывать очевидное. На то, чтобы покидать вещи в рюкзак, уходит полчаса. Учебники заберу потом, главное, ноутбук и ноты. А, и хорошо, что гитара у Банды.

– Ты далеко? – маман забеспокоилась при виде огромного набитого рюкзака.

– На гастроли, – стараюсь говорить спокойно. – Хотелось бы как можно дальше. Но надолго, это точно.

– Александра, что всё это значит?

Я не выдерживаю.

– Я была в интернате! И меня развернули! Это ведь ты добилась, чтобы нам с Лилькой запретили видеться? Ты грозила, не отрекайся!

– Подожди, я ничего не понимаю!

– Так и есть! Ты в самом деле ничего не понимаешь! И никогда не поймёшь! Счастливо оставаться в своём порядочном мире!

– Саша! – в голосе маман слёзы, то ли настоящие, то ли она играет.

Но я уже лечу вниз по лестнице с рюкзаком на спине, прижимая к себе ноут и папку с нотами.

А через час стою возле двери Нетопыря. Сердце колотится, хочется рыдать и прыгать одновременно. Прыгать-то с чего?

Дверь долго не открывается, я начинаю вспоминать: может, у Нета сегодня ночное дежурство? Тогда ой, придётся либо идти к Банде, либо ночевать прямо здесь, на полу подъезда, подложив под голову рюкзак.

Он дома. Просто спал и не слышал. Он ничего не спрашивает, помогает мне занести рюкзак, вешает мою куртку на крюк в прихожей. Идёт ставить чайник, а меня кивком отправляет в ванную. Всё молча.

Но когда я пью чай, обеими руками обхватив кружку, я чувствую, что должна всё объяснить. Говорю, что дальше так продолжаться не может, я взрослый человек и готова принимать взрослые решения. А если кого-то эти решения не устраивают, то это вовсе не повод для отступления!

– Чем больше препятствий, тем ярче цель! – заявляю я.

– Ну, – произносит Нет, – иногда цена несоизмерима.

Мне не нравится, как он это говорит. Меня сейчас надо поддерживать!

Но если всерьёз задуматься о цели, то действительно: чем я готова пожертвовать ради Лильки и нашей с ней независимой жизни?

А разве я уже не жертвую? Временем, силами, которые у меня не бесконечны, между прочим! Отношения – ладно, не настолько я дорожу отношениями с маман, чтобы считать это жертвой.

Я замираю с кружкой в руках.

– Эй! – Нет щёлкает пальцами у меня перед носом и смеётся. – Я пошутил. У тебя всё будет хорошо, слышишь?

Вот это он сейчас правильно сказал! Это то, что надо. Мне опять хочется прыгать, и я внезапно понимаю почему. Возможно, именно сейчас у нас с Нетом всё будет по-серьёзному. Одно дело – засиживаться у своего парня допоздна, целуясь на старом диване, а потом топать (или ехать в такси) до своего дома, потому что ночуешь ты всё равно там. И совсем другое – переехать к своему парню насовсем. Диван у него только один…

– Диван у меня один, – Нет вторит моим мыслям. – Спать на нём будешь ты. Я только постель переменю. А я на полу устроюсь.

Я открываю рот, но Нет уже уходит устраивать меня (и себя) на ночь. Со своим местом он не церемонится. Просто сбрасывает подушку на расстеленный матрас. А мне кидает простыню, наволочку и пододеяльник, всё из разных комплектов, но всё свежее и приятно пахнет.

– А ты говорил, что запретить не могут, – возвращаюсь к больной теме, когда мы оба уже лежим, укрытые одеялами, каждый на своём месте.

– Значит, ошибся, – спокойно признаёт Нет, копаясь в своём смартфоне.

Я отворачиваюсь и включаю свой. Сколько-то непринятых от маман. Сколько-то сообщений – от неё и от отца. Вот это уже ни к чему, это значит, проблема выползла за пределы нашего маленького мирка. Посылаю сообщение маман и, чуть поколебавшись, отцу. Надеюсь, этого достаточно.

– Надень носки, – говорит Ленка.

Она сидит, уткнувшись в монитор, заканчивает какую-то срочную работу.

– Не хочу. Они толстые. Мне в них жарко, – отвечает Михалыч.

Его можно понять. Конец марта, на улице уже теплынь, а отопление жарит нещадно.

– Я не хочу, чтобы они здесь валялись. Надень, – повторяет Ленка.

Спокойно повторяет, и пальцы в том же темпе по клавишам бегают. Но Михалыч знает Ленку лучше, чем кто бы то ни было. Что-то в её голосе заставляет его не перечить Ленке. Он поднимается с дивана, хватает носки, но не надевает, а уносит в корзину с грязным бельём. Ленка бросает на него мимолётный взгляд, но ничего не говорит. Видимо, так тоже можно и Михалыч не оплошал.

Из другой комнаты доносятся аккорды. Это Алиса репетирует. Цифровое пианино на минимальной громкости. Вообще, она в наушниках играет, но последнее время стала жаловаться, что у неё болят уши. Мы не возражаем. Соседи вроде пока тоже.

Сегодня запись. Бру всё-таки настоял на том, чтобы заменить одну композицию в альбоме на новую. Алиса сейчас повторяет трудные места.

– Если где-то есть рай без кошек, то это не мой, – тоже поёт Бру.

Это он Алису поддерживает. Она на нервах.

Да все на нервах!

– Алиса! – кричу я. – Заканчивай! Заболтаешь фразу, будет сложнее!

Игра смолкает, пение тоже. Из комнаты выходят сначала Бру, потом Алиса. Бру смотрит в потолок, поэтому, конечно, немедленно цепляется ногой за табуретку, на которой кто-то забыл остатки ужина. Всё, что там стояло, падает на пол.

– Подними! – орёт Михалыч. – Немедленно!

Алиса вздрагивает и с перепугу на что-то наступает. Раздаётся хруст.

– Там вилка упала, – объясняет Михалыч уже поспокойнее. – Надо поднять, а то щас кто-нибудь припрётся. Примета такая.

Алиса поднимает с полу растоптанную пластиковую вилку.

– Это ведь не считается? – спрашивает она.

– В мусор её, – командует Ленка, не переставая цокать клавишами.

– Если где-то есть рай без кошек, – мурлыкает Бру.

Не иначе его Репей вдохновил – про кошек. Репей дрыхнет, растянувшись на спинке дивана. А, нет, уже не дрыхнет – поднял голову и к чему-то прислушивается.

Не зря. В дверь стучат.

– Примета такая, – вздыхает Михалыч.

Банда гостей не любит. Хорошие вести приносят только свои, а от чужих, как правило, одни проблемы.

Ленка встаёт и идёт к двери. Я и Михалыч с ней – мало ли.

На пороге стоят два парня, у обоих на лицах профессиональные улыбки. Мои любимцы, которые в костюмчиках. Я недобро улыбаюсь, но молчу. Ленка сама справится.

– Здравствуйте, мы из телекомпании.

Говорит один из них, второй так и улыбается молча.

– Мы не смотрим телевизор. Уже несколько лет. Подключение не нужно, интернет мобильный, нам хватает, – скороговоркой произносит Ленка. – Что ещё? Кредит не интересует, посуда и ножи тоже.

– Мы не торгуем ножами, – парень продолжает улыбаться.

– Прекрасно. Значит, мы не отнимем время друг у друга.

– Тогда можно вас попросить расписаться вот здесь…

– Автографы платно!

– Может, оставите телефончик?

– Нет, не оставлю!

– Красивая кошка, – замечает парень, когда Ленка уже закрывает входную дверь.

– Кот! – рявкает Ленка одновременно с грохнувшей дверью.

Репей и правда просочился в прихожую, пока шёл разговор.

– Ага, номер телефона оставьте! – ворчит Михалыч. – Сообщи им ещё ФИО, место жительства, группу крови, номер банковской карты, сколько на ней денег и когда меня дома не будет! Мошенники! Только настрой сбивают.

– Время! – командует Ленка. – Вам пора.

В самом деле пора. У меня брякает телефон. Сообщение от маман. «Ты как?» Набираю «Жива», отправляю. У нас теперь так. «Жива» или «Норм». Я стараюсь отвечать: не хочу, чтобы Михалыч ещё и по поводу моей маман парился. Хватит ему Бру с балластом в лице родителей.

Ленка с Репьём остаются дома. А мы выходим на улицу. У соседнего дома видим давешних мальчиков, которые предлагали подключить ТВ. На нас они уже не обращают внимания и, кажется, даже не узнают. Мальчики в костюмчиках вообще близоруки.

– Если где-то есть рай, – напевает Бру.

Сегодня мы приходим в настоящую студию звукозаписи.

– Секунду!

Михалыч скрывается за дверью, а через секунду – не обманул! – выходит обратно, с ним парень в оранжевой бейсболке с надписью «forever».

– Так, ребята, времени у нас немного.

Мы раньше уже записывали что-то с «Бру и Михалычем». Но всё происходило совсем иначе. Помню, собрались на какой-то квартире, начали с того, что поругались, потому что тот, кто должен записывать, был с похмелья. Михалыч хотел его бить, но потом они выпили по пиву и помирились. Потом – я не помню, что-то ещё воспрепятствовало, но начали запись уже ближе к вечеру. Записывали буквально – на коленке и на краю стола. Не ладилось то одно, то другое, так что Михалыч ещё несколько раз порывался кого-то ушатать. Но в итоге после сведения и обработки получилось даже что-то приличное.

Интересно, что выйдет сейчас?

А Михалыч молодец. Я думаю, что он мог бы жить совершенно нормальной жизнью, если бы захотел. Его многие знают и уважают, тот же парень в бейсболке, да и не он один.

Этот, который «forever», предупредил нас, что время ограничено, но закончили мы всё равно поздно. Я после записи чувствовала себя вымотанной. Остальные, кажется, тоже. Зато теперь будет запись. Через неделю или две можно посылать на конкурс.

Интересно, как там у Криса с его марсианскими цветами? В колледже я делаю вид, что дела крисятника меня ни капли не интересуют. На самом деле я постоянно думаю о том, что их надо обыграть. Во что бы то ни стало! Это и будет моей местью.

Вот с такими примерно обрывками мыслей я плетусь по городу. Подходя к дому Нета, поднимаю голову и вижу освещённое окно кухни. Штор у Нета отродясь не водилось, поэтому потолок весь на виду, кривовато повешенный светильник выглядит сиротливо. Я спохватываюсь: Нету же на ночное дежурство, а он даже не отдохнул после занятий и сейчас ждёт меня, волнуется. Или не волнуется, а просто ждёт. Ускоряю шаги.

Если Нет и волновался, то виду не подаёт. Как обычно, забирает у меня куртку, кивает в сторону кухни:

– В холодильнике найди что-нибудь, разогрей.

Сам удаляется в комнату.

В холодильнике гречка, батон и сыр. Гречку я не буду, бутерброд сделаю, и хватит. Ставлю на плиту чайник, пока он греется, мою руки. И убеждаю себя, что всё нормально. Ну а как он должен меня встречать? Хлебом-солью и горячей ванной? В ванной, кстати, ремонт, чистка вентиляции и там не прошла бесследно.

Наливаю чай, жую бутер. Хлеб чёрствый, сыр отвратительно скрипит на зубах. Входит Нет. На нём джинсы и футболка с надписью «never». Бицепсы у него что надо – рельефные, но не перекачанные, это выглядит божественно. Но я залипаю не на бицепсах, а на «never». И вспоминаю техника из звукозаписи.

– Я на работу, – сообщает Нет, собирая волосы в пучок.

Там – «всегда», здесь – «никогда». А надо наоборот! Сыр скрипучий, хлеб невкусный, чай обжигает, жизнь разочаровывает.

– Сандра! Сандра!

Я глубоко вздыхаю. И обнаруживаю, что лицо у меня мокрое. И сыр на полу.

Нет легонько меня встряхивает.

– Эй, ты чего?

Всхлипываю и вытираю щёку плечом.

– Ничего. Нервное.

– Это я уже понял.

Он выпрямляется, лицо хмурое.

– Знаешь что? Я что-нибудь придумаю с твоим больничным. Тебе в самом деле надо отдохнуть.

Я быстро-быстро киваю. Как можно не согласиться! Впрочем, я сейчас соглашусь с чем угодно, потому что Нет смотрит на меня, и в глазах у него – самая настоящая забота.

– Я на дежурство, а ты – спать!

– Я хочу с тобой! – возражаю я.

– Так… – начинает Нет.

Но потом смотрит на меня и неожиданно соглашается.

– Ну ладно. В больнице поспишь. Там есть где упасть.

Я рада. Мне не хочется засыпать в одиночестве, да ещё при распакованных вентиляционных трубах, из которых может выскочить что угодно. Какой-нибудь агрессивный голубь-вампир. Да и просто голубь меня не порадует.

В больнице у Нета свой уголок, совсем небольшой, кушетка да тумбочка, на которой стоит электрический чайник. Но здесь чисто и довольно уютно.

– Располагайся.

Нет переодевается за ширмой, аккуратно складывает джинсы, вешает на плечики куртки, свою и мою. И уходит. Сомневаюсь, что он когда-нибудь спит во время дежурства. Скорее всего, втыкает в свои учебники и справочники. Он прям серьёзно относится к учёбе, вот что значит осознанный выбор! У него даже здесь на стуле стопка книг. Я приглядываюсь: ну да, медицинские.

Спать я не могу. Мне скучно спать. Выглядываю из каморки, осматриваюсь и осторожно двигаюсь по коридору. Час поздний, в больнице тихо. Но тишина обманчива. Кто-то кашляет, кто-то стонет, кто-то уже храпит. Вон по коридору шагает медсестра, толкает перед собой тележку. Тележка лёгкая, но сестра двигает её с усилием, как будто у неё там не контейнеры с лекарствами, а какие-нибудь каменные глыбы. Поравнявшись со мной, она поворачивает голову. Тележка виляет в сторону, медсестра ахает, потом выправляется, опять сердито смотрит на меня. Как будто это я виновата, что у тележки вихляющиеся колёса.

Иду дальше. Останавливаюсь на лестничной площадке, разграничивающей два отделения. Внизу приёмная, она работает круглосуточно, и сейчас оттуда доносятся детский плач, раздражённый мужской голос, высокий женский, какие-то скрипы и скрежет, будто мебель двигают по полу. В приёмной не отдыхают: у болезни нет расписания, она настигает в любое время дня и ночи.

В больнице совершенно другой мир. Другие звуки, далёкие от музыки. Мой парень теперь ближе к этому миру. Бывший музыкант, тру-панк Нетопырь выбрал замечательный трек – из детского плача, стонов и сирены скорой помощи. Но я люблю своего парня, значит, я должна дослушать эту звуковую дорожку.

На пороге следующего отделения поднимаю глаза. Инфекционное – ну его, туда не пойду! Поднимаюсь наверх и снова замираю. Передо мной кардиология. Наверное, с патологией Гротти тоже здесь лежат. Поколебавшись, шагаю через порог.

Ну, почти по-домашнему. Ковры, мягкая мебель, в углу большой аквариум. Не могу такое пропустить, подхожу, любуюсь нарядными рыбами. Красивые, но бестолковые. Мечутся туда-сюда. Я стучу по стеклу, а они вместо того, чтобы посмотреть на меня в ответ, собираются наверху, у кормушки. Мозгов нет, одни инстинкты.

– Тоже не спится?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. И вижу девчонку Лилькиного примерно возраста. На ней длинная футболка с каким-то анимешным принтом. Да она и сама как персонаж аниме: тонконогая, большеглазая, лохматая. Одна половина головы белая, другая розовая. Некоторое время девчонка оценивающе смотрит на меня, потом кивает одобрительно:

– Зелёные волосы? Клёво! Они ещё не появлялись?

– Кто? – не понимаю я.

– Максимилиан и Валентин. Они интереснее, чем эта мелочь.

Девчонка презрительно кивает на аквариум.

– Но они выплывают только по ночам. Я иногда их специально жду. У тебя приступы? Или просто бессонница?

Ответить я, к счастью, не успеваю: девчонка издаёт радостный писк, а из-за камней, что в самом углу аквариума, важно выплывают две лобастые тёмно-синие рыбины. Они ведут себя иначе. Двигаются неторопливо, никаких тебе рывков и метаний. И морды такие… полные достоинства. Так кажется из-за того, что нижняя губа у них наползает на верхнюю.

– Это Макс, а это Вэл, – комментирует девчонка. – А я Диана. Диана Звездинская.

Звучит очень торжественно. Диана смотрит на меня и, наверное, ждёт, что я назову своё имя. Но мне не хочется, и я делаю вид, что поглощена шествием (иначе не назовёшь) Максимилиана и Валентина.

– Давай покормим? У меня всё с собой!

Она показывает пакетик с кормом. Краем глаза я замечаю катетер на её руке.

– Из дома захватила. Я в этот раз, похоже, надолго здесь. Персонал за мой счёт может на корме для рыб сэкономить.

Пока кормит Макса и Вэла (ну и разноцветную мелочь заодно), Диана успевает рассказать, что у неё с рождения порок сердца, что к больницам она привыкла, год назад ей сделали операцию, и сначала всё было хорошо, а потом стало хуже. Сейчас всё совсем критично, поэтому она здесь, и завтра целый консилиум будет решать, что с ней делать.

– Если доживу, конечно.

Она произносит это равнодушно, как бы между прочим. Ну, когда знакомятся, что-то о себе рассказывают же! Когда знакомятся в кардиологии, рассказывают историю болезни. Ничего необычного.

– А ты из какой палаты? – спрашивает Диана.

– Я не… – в горле першит, я откашливаюсь. – Я не больна.

Звучит как извинение. Но не могу же я этой девочке втирать про патологию Гротти!

– О, так ты медсестра? Новенькая? Стареньких я всех знаю!

Я молчу.

– Ну не врач же! – она снова смотрит на мои зелёные пряди. – Ты не такая старая, чтобы быть врачом.

– У тебя звучная фамилия, – говорю я.

Вообще не к месту, но я не знаю, на что ещё переключить её внимание. На рыб вроде смотрели уже.

– А, ну, – Диана отчего-то смущается, но потом улыбается. – Фамилия для звезды, правда? Я собираюсь стать певицей.

Я хмыкаю. Что ж всех так тянет в певцы-то?

– Знаю, это непросто, – продолжает Диана. – К тому же я не могу сейчас полноценно заниматься вокалом. Ну, из-за болезни. Но я поправлюсь, выучусь и обязательно встречусь вот с ним.

Она тыкает пальцем в грудь, и я узнаю, что на футболке не кадр из аниме, а стилизованный портрет реального певца Питера Пэвенси. Слышала его, конечно, но никогда не увлекалась. В колледже есть его поклонницы, тоже, кажется, волосы красят в розовый, это у них фишка такая, что ли?

Диана увлеклась, взахлёб рассказывает про Питера, про то, как она готовится к их будущей встрече. У неё дефект речи, она картавит, но совсем чуть-чуть, если бы она не сказала, я бы и не заметила.

– Во-от! – она назидательно поднимает палец. – Потому что я над этим работаю!

Я смотрю на её синие губы, на катетер и не выдерживаю:

– А если не будет никакой встречи?

Диана удивлённо уставилась на меня своими большими глазищами – не понимает.

– Ну, ты готовишься к ней всю свою жизнь. Профессию музыканта выбираешь, чтобы говорить со своим Питером на равных. С логопедом занимаешься. А вы не встретитесь. Это стоит таких усилий?

– Обидно, – соглашается Диана. – Я об этом думала. Но знаешь, что ещё обиднее? Вот представь, приедет Питер в Россию. Может быть, даже в город Т., бывают же чудеса? А я не певица, а офисный менеджер без особых примет, без знаний языка, ещё и картавая и с лишним весом!

– Девочка в костюмчике, – комментирую я.

Оглядываю её острые коленки. Сомневаюсь, что ей грозит ожирение. Но рассуждает она необычно. Как-то я не рассматривала встречу с кумиром в таком ракурсе. Да у меня и кумиров нет. Таких, чтобы всю жизнь посвятить, – точно нет.

Совсем близко слышится звук открываемой двери. Кто-то идёт в нашу сторону. Мы замираем, Диана прикладывает палец к губам: тише! Я пожимаю плечами. Разве больные не имеют права, если им не спится, развлечь себя созерцанием рыб?

Наверное, не имеют, потому что Диана сползает на пол, за кресло, и пытается утянуть меня за собой. Но я не успеваю спрятаться. Из глубины коридора появляется женщина в очках и белом халате. Дежурный врач.

– Это что такое? – строго спрашивает она, останавливаясь напротив меня.

Тогда и Диана поднимается из-за кресла.

– Тяпочкина, ты? Опять полуночничаешь?

Диана бросает на меня быстрый взгляд. Я не выдерживаю, фыркаю. Врач истолковывает это по-своему.

– И ничего смешного! Вам силы беречь надо! А вы режим нарушаете! Устроили тут ночные посиделки!

– Не ругайтесь, Анаркадьевна! – торопливо перебивает Диана. – Мы уже прощаемся!

Анна Аркадьевна сверкает очками.

– Хорошо. Прощайтесь и расходитесь по палатам! Завтра обход в восемь!

Диана кивает и оборачивается ко мне:

– Слушай, это…

– Творческий псевдоним, я поняла!

– Ну да. Ты же слышала, какая у меня настоящая фамилия. Питер такое не выговорит!

Она смущена, но не сильно. Не настолько, чтобы возненавидеть свидетеля своего разоблачения, то есть меня. И ей скорее весело, чем стыдно. За это я вдруг проникаюсь к ней симпатией.

– Имя хоть настоящее?

– Настоящее! – смеётся она.

– Тяпочкина! – раздаётся уже издали.

– Уже всё, Анаркадьевна!

Диана скрывается в палате, а я покидаю отделение. Выхожу на лестницу и осматриваюсь. Кажется, это не та лестница. Я заблудилась?

Похоже, что так. И у кого мне спросить дорогу? Можно, конечно, позвонить Нету, но мне не хочется, чтобы он считал меня идиоткой. Попинав ступеньку, решаюсь идти наугад. Ну, не совсем наугад. Доберусь до приёмного отделения, а там сориентируюсь. Для этого нужно как минимум спуститься на один этаж.

Сработало даже лучше, чем я думала: возле двери приёмной вижу Нета. Как же ему идёт даже эта форменная роба! Он с кем-то разговаривает, с мужиком каким-то, а я жду. Сейчас договорит, и побегу к нему. Вот, сейчас, они уже жмут друг другу руки… Собеседник Нета оборачивается, и я с изумлением вижу, что это Михалыч. Давно не виделись, ну!

Но Михалыч скрывается за стеклянной дверью, я не успеваю добежать. Зато Нет никуда не делся. Я запрыгиваю на него со спины.

– Я думал, ты спишь, – говорит Нет, аккуратно снимая меня со своей шеи.

– Мне не спится. В больнице хуже, чем в поезде.

– В поезде вообще норм, – то ли соглашается, то ли возражает. – Оставалась бы дома, я тебя с собой не тянул.

– Да я не в том смысле! Я не жалею, просто…

Я оправдываюсь, что ли? Дожили! Стремительно меняю тему:

– А что здесь делает Михалыч?

Нет поднимает брови:

– Где ты видишь Михалыча?

– Пять минут назад он был здесь.

– Ты ошибаешься.

– Я что, Михалыча не знаю?

– Ты его с кем-то путаешь.

– Да я его физиономию ни с кем не перепутаю! И походку! И…

– Сандра, – голос у Нета ровный, но я слышу в нём нотки усталости. Да он утомлён не меньше, чем я! – Я не хочу с тобой спорить, – говорит он. – У меня нет на это ни желания, ни времени.

В каморке тёплое освещение. Из верхнего света – голая лампочка (как в гримёрке «Козырька», – вспоминается некстати), но её никто не включает. Зато во всех углах по источнику света, и все по-своему атмосферные: бра в форме ракушки, настольная лампа с круглым абажуром и ночник со звёздами.

Предпочитаю звёзды. Ложусь на спину и рассматриваю потолок. Вообще-то не так уж важно, зачем здесь Михалыч. Приходил и приходил, он что, не имеет права родного брата навестить? Но почему тайно? Почему Нет не признался, что это был Михалыч?

На секунду меня посещают сомнения: а вдруг у меня правда обман зрения? Но я тут же с негодованием отбрасываю эту мысль. Вот так, именно так и становятся жертвами газлайтинга! Но это же Нет, мой парень, зачем ему меня газлайтить?

Тут что-то не так.

Мне всё-таки удалось поспать пару часов. Нет разбудил меня перед утренним обходом и отправил на учёбу. Самому ещё нужно было остаться.

Как ни странно, я чувствовала себя бодро. А стаканчик кофе, купленный по пути в колледж, окончательно поднял мне настроение. И даже Вероника, которую я вижу у входа в колледжный сквер, не сможет мне его испортить!

А она, судя по всему, хочет! Подходит ко мне, в чём-то очередном блестящем, на губах улыбочка, глаза узкие:

– Я не беспокоила тебя целых две недели. Знаешь почему?

– Дай угадаю, – я с удовольствием отхлёбываю кофе. – Подобрала наконец подходящие успокоительные?

– Очень смешно! – фыркает Вероника. – Валентина Константиновна запретила тебя травмировать. А я вот хочу знать, ты на самом деле такая уязвимая или с тобой можно и пожёстче?

– Иными словами, ты хочешь знать, правда ли я больна или вру?

– Я староста курса, – говорит Вероника. – Я никому не верю на слово. Ничего личного.

Я сминаю стаканчик, кидаю в мусорку и говорю как можно чётче:

– А это тебя не касается!

В голове у меня интенсивный проигрыш одной из вчерашних композиций «Бру и Михалыча». Звуки в нём наступают друг на друга, не дают замедлиться, им тесно, но остановиться совершенно невозможно, иначе всё развалится. Вот под эту мелодию и вхожу в колледж.

Не сомневаюсь, что Вероника доложит о моей выходке всем, до кого дотянется. Тин-Тине тоже.

Ну точно! На втором уроке открывается дверь, и появляется наша кураторша. У нас поточная лекция, какой-то левый предмет типа философии. Большинство занимаются своими делами, но при виде Тин-Тины многие закопошились, возвращаясь к реальности. Но Тин-Тина по мою душу. Машет рукой сразу всем: студентам – чтоб сели обратно (тем, кто встал, её приветствуя), лектору – чтоб продолжал. Подходит ко мне.

– Саша?

Я медленно группируюсь. Сейчас будет разыграна партия на три голоса. Причём у третьего – пауза от первого до последнего такта. Если он не будет импровизировать, конечно.

– Я говорила тебе о… документальном подтверждении, – вполголоса, чтобы не мешать другим, говорит Тин-Тина.

Ага, первая партия прозвучала. Чувствую, как за моей спиной, через два ряда, замерла в ожидании Вероника. Это у неё – третий голос.

– Конечно, – опустив глаза, отвечаю я.

– Ты… до сих пор его не принесла.

– Вы не говорили о сроках.

– Я думала, что ты сама сделаешь всё как можно быстрее. Это же не проблема?

Партия отыгрывается увереннее, это хорошо, так и надо.

– Сколько тебе нужно времени?

– Нисколько.

Я расстёгиваю кармашек рюкзака и вытаскиваю «документальное подтверждение».

Нет присел на кушетку, вытянул из кармашка пачку бланков. Незаполненных, но с печатью.

– Вот. Обеспечь себе свободное посещение, что ли. А с Михалычем я сам поговорю, чтоб тебя не сильно напрягал. Работаешь на износ.

Я молча его обняла, забыв нашу размолвку, свои сомнения, всё! Обо мне заботятся! Мой парень обо мне заботится, и это главное!

Тин-Тина внимательно просматривает документ. Потом кивает и уходит. Я не оборачиваюсь. Но совершенно отчётливо ощущаю ярость Вероники – она идёт от неё тяжёлыми пульсирующими волнами. Партия три не на паузе – она гудит инфразвуком. Она одна и гудит, мы с Тин-Тиной своё отыграли.

Через неделю у всего колледжа радость. Мюзикл прошёл конкурсный отбор. Труппа в полном составе едет в город А., а с ними ещё целая орава: волонтёры, помощники, руководители, даже просто какие-то левые, но очень инициативные люди, вроде кудряшки-старосты из группы Борис. Деньги на то, чтобы вывезти весь этот табор, у колледжа нашлись.

Кстати, насчёт крисятника я почти угадала. Знаете, как труппа себя назвала? «Кристофер Робин», тадам-м!

На самом деле меня всё это злит, потому что «Бру и Михалыч» до сих пор ответа не получили. Да и с деньгами всё не так просто, хотя и Ленка, и Михалыч работают не разгибаясь. Вот не вовремя меня уволили из «Козырька»!

Банда ввязалась в эту авантюру ради призрачного замка (вообще-то ради солидного денежного приза). Но пока этот замок только в будущем, а мы всё вкладываем и вкладываем в него, да нехилыми такими кирпичами. Мне становится мутно, когда я вспоминаю о том, откуда я достала свой кирпич.

Мы, кстати, так и не обсудили с Михалычем тот его поздний визит в больницу. Как это обычно бывает, сразу не представилось случая, а потом тема потеряла актуальность. Ну, если честно, мне не хотелось доставать Михалыча, которого наша конкурсная гонка тоже напрягала, хотя он, конечно, виду не подавал. А докапываться до Нета не хотелось тем более.

Я всё ещё живу с ним. То есть у него, если быть точной. И за исключением того, что на ночь мы по-прежнему расходимся по разным углам, у нас всё идеально. Даже маман перестала меня доставать. Мы изредка обмениваемся сообщениями. Позывные те же: «Ты как?» – «Ок». Мне достаточно. Маман, я предполагаю, тоже.

Но это не мешает мне изливать запасы своего яда на других. Как, например, сейчас, когда ко мне направляется Крис.

– Бонжур, Сандра!

Вообще-то со мной рядом Борис, мы болтали о том о сём, пока он не появился. Это невежливо – выделять приветствием одного человека.

– Ну привет, Кристофер… Не-Робин!

– Нам нужны статисты, – Крис пропускает мой плевок. – Едешь с нами?

– Нет, конечно!

– Между прочим, первой тебе предлагаю! Желающих тьма!

– Вот пусть и едут.

Крис сокрушённо качает головой.

– Соглашайся хотя бы из-за денег. Тебе они нужны. На лечение.

– Как-нибудь обойдусь.

– А вот подружка твоя не отказывается, – он только теперь обращает внимание на притихшую Борис. – Посмотрит северный русский город, обогатится культурно. Да?

– Крис, – я откашливаюсь, в горле, как всегда, першит, когда я нервничаю. – Вы лишили мою сестру партии в мюзикле. Потом кинули меня. А теперь ты предлагаешь мне быть на побегушках и получать от этого удовольствие?

– Ну если ты видишь это в таком свете…

– Именно в таком!

Крис поджимает губы, лицо идёт красными пятнами. Не думала, что я его так сильно достану. Такой костюмчик, как у него, покрепче любой брони. Неужели я – слабое место в броне?

Он удаляется по коридору. Мне кажется, медленнее, чем нужно. Давай-давай, я не передумаю!

– Так ты больна! – ахает Борис.

Ой, вот только этого мне не хватало! Кто бы её посвятил в мои проблемы! И настоящие, и вымышленные.

– Не переживай! – отмахиваюсь. – Не умру. До конкурса точно.

– Тогда я тоже!

Борис разворачивается и хочет бежать за Крисом. Еле успеваю её удержать.

– Ты чего?

– Я тоже никуда не поеду! Я люблю не Криса, а тебя! И Миха-лыча!

– С ума сошла! А как же рейтинг?

Баллов в рейтинге, конечно, жалко. Борис секунду размышляет, потом машет рукой:

– Пусть!

– Борис, не надо! – убеждаю я. – Мне не будет от этого лучше. И Михалычу тоже. Поезжай с «робинами». В этом нет ничего обидного.

– Правда?

– Правда. И это… Банда не должна знать о том, что…

Язык не поворачивается озвучить собственное враньё. С Борис – не поворачивается. Хорошо, что она понимает.

– Да!

И гладит меня по плечу.

У «Бру и Михалыча» ничего не изменилось. Ленки, правда, нету дома, и это как-то необычно. Я привыкла, что она либо у плиты, либо за ноутом.

– Переноску для Репья пошла покупать, – сообщает Михалыч.

Он сидит на подоконнике и возится в смартфоне. Выбирает звук для звонка. Один из них совершенно ужасающий – пронзительный птичий крик. Я вздрагиваю.

– Что это?

– Гагара.

– Ты уверен?

– Нет. Но, по моим ощущениям, она именно так должна кричать.

Возвращается Ленка, ставит на пол корзину для белья.

– Нормально, – объясняет она. – По размеру подходит и проветривается как надо. А настоящие переноски стоят как самолёт.

Михалыч пожимает плечами. Он считает, что котята и за пазухой неплохо переносятся.

А вот и Репей. Он чуть-чуть подрос. Подходит к своей переноске-корзине, обнюхивает. Вслед за ним появляется заспанный Бру. Опять всю ночь просидел за планшетом.

– Посмотри город А., – предлагает Михалыч.

– Посмотрю, – вздыхает Бру.

И пьёт воду прямо из крана.

– Фильтрованная же есть, – замечает Ленка.

– Нипочему, – невпопад отвечает Бру.

Может, и впопад, но никто не знает, что в голове у нашего Бру.

– А вы когда-нибудь слышали о кошках породы сноу-шу? – спрашивает он.

– Нет. Что за порода?

– Посмотрите сами.

Он бесцеремонно вынимает кота из корзины и уносит с собой. Выспаться перед сном, ха-ха! Это про кота, конечно. Бру ночью станет изучать панораму города А. Или какого-нибудь Нижневартовска. Или Омска. Веб-камеры с видом на рассветное небо ему надоели, теперь он рассматривает панорамы.

– Это ж Репей! – говорит Ленка.

Она уже нашла инфу про сноу-шу и демонстрирует нам картинки. На них котики в тапочках. Такие же, как наш, да.

– Дорогостоящая порода, между прочим, – замечает Ленка. – Вот тебе и валенок!

Смартфон Михалыча кричит голосом гагары. Ленка вздрагивает.

– Поставлю этот сигнал на контактный номер конкурса, – невесело усмехается Михалыч. – Всё равно никто не позвонит.

Я просыпаюсь от шума воды в ванной. Нет говорит, что почти доделал ремонт в квартире. По большому счёту это значит, что он повыкинул кучу старых ненужных вещей и у нас теперь вообще ничего лишнего! Ещё он заменил кран, из нового вода течёт очень шумно, да ещё грохочет, ударяясь о дно ванны.

Он сейчас принимает душ. Мне тоже пора вставать. Я топаю на кухню и пытаюсь отыскать кофе. Нет специально для меня купил пачку молотого. Я пью его не каждый день, иногда достаю просто чтобы понюхать.

Пока я разрешаю вопрос, пить или не пить сегодня, раздаётся звонок. Нетопырь всё ещё полощется в душе, поэтому я беру смартфон. «Настя» – читаю на экране. Насколько я помню, ни сестры, ни другой родственницы с таким именем у него нет. А всякие контакты для житейских нужд он обозначает в соответствии с этими нуждами. Но тут не «Настя Пицца», не «Лёха Мастерская» и не «Света Ипподром». Просто Настя. Кто это?

Пока раздумываю, звонок смолкает. Но почти тут же принимается голосить снова. Я уже не колеблюсь, принимаю вызов.

– Илья? Я насчёт нашего маленького секрета. Звоню сама, потому что от тебя не дождёшься.

Она произносит это на одном дыхании, очень быстро. Но слово «секрет» меня царапает. Как и слово «наш».

– Ты меня слышишь?

Насте нужна какая-то реакция. Иначе про секрет она распространяться не будет. Я издаю невнятный хмык, стараясь, чтобы звучало погрубее. Но, кажется, это не работает.

– Илья? – подозрительно переспрашивает Настя.

– Это не Илья, – сдаюсь я. – Он подойдёт. Прямо сейчас.

Последнюю фразу я добавляю, потому что в самом деле вижу Нета, выходящего из ванной. У него полотенце на шее, волосы влажные, кожа блестит. Во всю грудь татуировка – летучая мышь с расправленными крыльями. А жаль, что эта просто-Настя не на видеосвязи. Пусть бы посмотрела, как Нет тут такой домашний ходит. Мысль какая-то немного истеричная. А мне бы и на саму Настю посмотреть.

Нет спокойно разговаривает, даже не выходит в другую комнату. Правда, он почти не отвечает, слушает в основном. На прощание говорит:

– Да, я позвоню.

Во время звонка он успевает налить чай себе и мне. Так что мучительный вопрос с кофе решился сам собой. Да мне сейчас не до кофе!

– Коллега по работе, – говорит он, не дожидаясь моего вопроса.

Потом делает большие глаза и встряхивает головой – дразнит меня. Или пытается развеселить. Я сомневаюсь, спрашивать ли про секрет. Теперь я, кажется, постигаю чувства маман, которая от ревности готова была растерзать отца. От этой мысли мне совсем погано. Я не маман! Я не стану разыгрывать сцен и устраивать допрос с пристрастием. Но что ж так жжёт изнутри, а?

Я торопливо проглатываю завтрак и вот уже обуваюсь у порога. Всё это время Нет сидит в смартфоне, рассеянно прихлёбывая свой любимый чай. Даже проводить меня не выходит. «Угу, до вечера», – бросает мне на прощанье.

На улице теплынь. Просто удивительно, как преображается город буквально за пару дней! Такое только весной бывает: вчера ещё сугробы по краям дороги, завтра они уже как губка, а послезавтра от них уже и следа не осталось. Мне становится чуть радостнее, но ненадолго. Ничто не может отогнать мысль о том, что у моего парня есть другой мир, где его называют Ильёй. А мне не то чтобы туда ходу нет – просто никто не ждёт. И Илья в том числе.

Впереди огромная лужа во весь тротуар. Можно обогнуть её по краю. Если ступать осторожно, даже не очень испачкаешься. А можно свернуть в парк. Я не очень спешу, поэтому выбираю второе.

В парке много скамеек, но сейчас они почти все отсырели. На одной из них, более-менее сухой, замечаю парочку, которая почему-то кажется мне знакомой. Подхожу ближе – точно! Это девочка, которую я видела в «Козырьке» в день своего последнего выступления. И её парень. Тот самый, что тогда сбежал.

Они разговаривают спокойно, не держатся за руки, не обнимаются. Это может означать что угодно. Может, они теперь просто друзья. А может, наоборот, семейная пара, которая переросла все эти восторженные обнимашки. У девчонки по-прежнему хвостик на затылке. Но теперь я вижу в нём пряди зелёного цвета. Привет, сестра!

Возможно, ещё одна, принявшая королевство вместе с королевичем. Сменившая дом ради любимого. Первая – это наша Алиса, я как раз о ней начала думать. У нас Бру – заколдованный королевич.

Интересно, это только так работает? И мне тоже придётся, хочу я этого или нет, освоить чужую территорию, потому что иначе её отвоюет какая-нибудь Настя?

Но я там была, и мне не понравилось! Не настолько, чтобы переселиться туда насовсем. Как это так с Нетом случилось, не постигаю. Он ведь панковал жёстче, чем Банда, песни горланил со сцены, гитары об пол разбивал. А потом нырнул в эту свою кроличью нору – и всё, с головой. От прежнего Нетопыря только прозвище осталось.

Я оборачиваюсь. Девчонка смотрит на меня. Интересно, вспомнила?

У Банды шумно. Я с порога слышу голос Бру, который звучит совсем не мелодично:

– Вот я прихожу, а у неё два бокала из-под чая. Откуда второй бокал?

Омайгад, снова чай! Все разговоры только про чай! Он будет преследовать меня всю мою жизнь!

– Действительно странно для квартиры, в которой живут четверо, – отзывается Михалыч.

– Ты не понимаешь! – не успокаивается Бру. – Этот чай у нас только Алиска пьёт! Из нас! Живущих в этой квартире! Для кого второй бокал? Кого она тут чаем угощала?

– Да остужала я его, переливала из бокала в бокал! – оправдывается Алиса.

У них новая стадия отношений. Теперь Бру ревнует её к каждой тени. Прицепился вот с этими бокалами.

Ленка, как обычно, в обнимку с ноутом. На ней большие наушники – чтоб не слышать этого безобразного скандала. Никто никуда не собирается. Я пристаю к Михалычу:

– Мы идём репетировать?

– Зачем? – он пожимает плечами.

– Тебе сказали «нет»?

– Мне ничего не сказали.

– Тогда какого…

Из кухни доносится звон. Видимо, один из несчастных бокалов уже на полу. А может, и оба. Я злюсь. Почему, почему девочка Диана с больным сердцем кажется мне мудрее четырёх взрослых людей? Да потому что она права!

– Вы все четверо старше меня! – завожусь я.

– При чём здесь…

Но я не даю Михалычу договорить.

– Если тебе откажут, можешь валить куда угодно! Но если ты обидишься раньше времени и упустишь свой шанс – наш общий шанс! – я повышаю голос, чтобы ни одна личность из кухни меня не перекричала, – я тебе этого не прощу!

Михалыч смотрит на меня. Потом берёт гитару и командует:

– Пошли!

Первое, что я вижу по возвращении, – грязные ботинки Нета. А ведь вчера он не собирался выходить из дома. Ревность снова просыпается и колет изнутри, как застрявшая заноза.

– Где гулял? – спрашиваю я.

– Пришлось выползти на работу, – он отвечает на мой поцелуй, не вставая с кресла.

Встречать меня в коридор он тоже не вышел!

– Устал?

Он пожимает плечами. Потом притягивает меня к себе и усаживает на колени.

– Устала? – повторяет мой вопрос.

Я тоже не отвечаю. Он и так всё знает. Пусть жалеет меня и гладит. Если кто-то никогда не жалуется и не просит помощи, это вовсе не значит, что он в ней не нуждается.

Уже когда мы ложимся спать, я окликаю Нета:

– А почему ты ушёл в медицину?

– С детства мечтал.

– А как же панк-рок?

– Ну… В человеке много чего умещается. Так повернулось.

Я пытаюсь понять, прозвучало в его словах сожаление или нет. Некоторое время мы лежим в тишине. Потом я нарушаю молчание:

– А как тебе больше нравится? Илья? Или Нетопырь?

– Да без разницы.

Судя по голосу, разницы действительно нет. Снова молчим. Наконец я решаюсь.

– Илья, – произношу почти шёпотом. – Я тебе совсем не нравлюсь?

Но он не отвечает. Наверное, уже спит.

Я запихнула смартфон в рюкзак, предполагая, что ближайшие полчаса он мне не понадобится. И услышала брякнувшее уведомление. Пришлось доставать. Это оказалось сообщение от маман. Ну разумеется – у кого талант делать всё не вовремя? Она прислала фото. На экране Лилька. Судя по дате, сделано вчера. Лилька у входа в зеркальный лабиринт. Смотрит в камеру, улыбается. Стоп, что?

Увеличиваю изображение. Да, точно, у неё слуховой аппарат.

Ни комментариев, ничего. Только фото. Это к чему? Я не стала посылать ответное сообщение. Потому что пока не знаю, как реагировать.

Вообще-то я намеревалась навестить Нета на его работе. Я не собираюсь ему мешать, только отдам купленные по пути пончики и уйду. Пончики ещё тёплые, ему будет приятно. А я просто посмотрю, где он. И с кем.

Внутренний голос нашёптывает мне, что это сильно напоминает слежку. Но я ж музыкант, я умею изолироваться от посторонних звуков и голосов.

Я уже рядом со входом, когда за редкими прутьями больничного забора вижу Михалыча. Он явно направляется туда же, куда и я. Ныряю за выступ и смотрю, как он входит внутрь. Уж теперь я его дождусь! Пусть даже пончики остынут.

Не знаю, сколько проходит времени. Я успеваю ещё несколько раз вернуться к Лилькиной фотографии, ответить на сообщения, почистить почтовый ящик, сбросить звонок от Борис (не до неё!).

Вот и Михалыч. Бегу за ним, пока он не выходит за ограду. А потом хлопаю по плечу.

– Ты что здесь делал?

– Кровь сдавал.

Отвечает без паузы, без смущения. Ещё и улыбается. Как будто обычное дело – встретиться возле городской больницы.

– Зачем?

– За деньги.

– Всё так плохо?

– Я из гуманных соображений.

– Какой кошмар! – говорю, не сводя с него глаз.

– Почему?

– Потому что теперь мне нельзя рисковать жизнью. Вдруг я буду при смерти, мне перельют твою кровь и я стану такой же… как ты говоришь? Дегенераткой!

– Так ты разве ещё не? Это передаётся воздушно-капельным путём.

– Скорее, ментальным.

– И так тоже, – без улыбки кивает Михалыч. – А ты здесь зачем?

– Я? Еду приносила… Илье.

Поднимаю пакет с пончиками к михалычевскому лицу. Его, кажется, не удивляет, что я назвала Нета Ильёй.

А в следующий момент я едва не роняю свои пончики и мы оба вздрагиваем. Потому что раздаётся звук, который Михалыч считает криком гагары. Самый ужасный сигнал на свете, но это значит, что звонят по самому важному на свете делу.

Михалыч говорит «Алло!», вот теперь он по-настоящему серьёзен, никаких масок. Несколько минут просто слушает, потом произносит:

– Нас пятеро. Да, всё верно. Группа называется «Бру и Михалыч». Да. Спасибо. Вам тоже.

– Пожелали удачного дня?

Я задаю этот дурацкий вопрос только потому, что боюсь спросить то, что меня действительно волнует.

– Сандра, – голос Михалыча звучит приглушённо. – Сандра…

Он подхватывает меня на руки и кружит. Все солнечные пятна вокруг сливаются в сплошную праздничную карусель. Я визжу от радости, потому что всё уже поняла.

Мы прошли отбор!

«Бру и Михалыч» в деле!

Город А., встречай!

– Аптечку собрал? Можно не проверять?

Ленка выпрямляется и ставит ногу на чемодан. Он упакован и застёгнут, но до конца сборов ещё далеко.

– Да всё норм, расслабься. Не понадобится твоя аптечка, – отзывается Михалыч.

– Пусть лучше не понадобится. Но взять нужно!

– Любимая, мы едем не на край земли! В городе А. есть цивилизация!

– У нас впереди – километры лесной трассы. Автомобиль средней степени надёжности. И пассажиры – неврастеник, живущий в своём мире, и его инфантильная подружка.

Ленка смотрит на меня с сомнением в глазах.

– Сандра вроде нормальная. Но несовершеннолетняя! – выдаёт она. – Тоже проблема.

Вообще-то никакой проблемы. В конкурсе нет возрастных ограничений. Нужно просто вооружиться документами. Согласие на участие в конкурсе, согласие на обработку персональных данных, на медицинское вмешательство, если что. Их заполняют родители, но по факту никто не проверяет. Я заполнила сама.

– Кот ещё, – добавляет Михалыч.

Репей шевелит ушами, словно понимает, что речь о нём. Ему это всё нравится: сборы, суета, узаконенный беспорядок.

– И кот, – соглашается Ленка.

Кота мы берём с собой. Никто не соглашается за ним здесь присмотреть. Нетопырь тоже. «Коты – это не моё» – так он сказал. А этот к тому же к лотку не приучен.

– Ну как – не приучен, – говорит Михалыч. – Он, зверюга, знает, что´ нужно делать. Но у него то день неповиновения, то акция протеста.

– Всё так сложно? – сомневаюсь я.

– Бывает и попроще, – кивает Михалыч. – Например, «ой, не туда!». Или «а нафига идти, если можно здесь». Но хотя бы обувь мою оставил в покое.

– Хватит болтать, иди машину проверь!

– Любимая, – начинает Михалыч, но вовремя замечает Ленкин взгляд и кротко соглашается: – Хорошо.

Самое главное. Мы же катим до города А. на машине! За рулём Михалыч, иногда Ленка будет его заменять. Остальные у нас пока без прав. Откуда машина? Нетопырь дал ради такого случая. Да, у него, оказывается, есть машина! Я не знала. Да что я – про неё даже Михалыч забыл! Она Нету в наследство от деда досталась, можно представить, что за древность. Но дед был аккуратным, поэтому машина на ходу, вместительная, а что ещё надо? Ну и мы рассчитали, что путешествовать в автомобиле гораздо дешевле, чем поездом.

В колледже никто не знает, что я еду на «Голос гагары», но с другой командой. В городе А. узнают. Будет сюрприз.

Только Борис в курсе. Она, бедная, всё ещё переживает, что не с нами, хотя я каждый раз убеждаю её, что всё нормально. Борис не выдаст.

Чтобы как-то объяснить своё отсутствие на время сборов, репетиций, да и самого отъезда, я использую последний из добытых Нетом бланков. Сойдёт за освобождение от занятий. Станем победителями, отвечу за всё сразу!

Вечером накануне отъезда мы с Нетом танцуем под одну из бандитских песен.

– Не хочешь с нами? – спрашиваю я.

– Я мысленно с вами, – улыбается Нет. – С тобой больше всех.

Я смотрю на него снизу вверх, тянусь за поцелуем. Он с готовностью склоняется ко мне. Тренькает сообщение. Нет отвлекается, смотрит в смартфон, начинает в нём ковыряться.

– Кто там? – недовольно спрашиваю.

– Мама твоя, – как ни в чём не бывало сообщает Нет.

– В смысле? – я отшатываюсь. – И давно вы с ней сообщениями обмениваетесь?

– Почти сразу, как ты ко мне переехала.

– А как она на тебя вышла?

– Это ты у неё спроси.

Я молчу, ошеломлённая до крайности.

– А почему ты мне не сказал? – спрашиваю после паузы.

– Зачем?

Его спокойствие просто бесит! Ещё секунда – и я начну колотить посуду.

Исключено. У Нета тарелок – раз-два и обчёлся, не разгуляешься.

– Ну что ты кипишь? – он отрывается от смартфона, сообщение, видимо, доковырял и отправил. – Она всего лишь хочет знать, что с тобой всё в порядке. И, по-моему, имеет на это право.

– Ты ведь даже со своей матерью не общаешься! – замечаю я.

Нет хмыкает:

– Это она со мной не общается.

И уходит.

Мне уже ничего не хочется разбивать. Разве что собственную голову, которая начинает пухнуть от мыслей. Значит, маман перестала меня доставать только потому, что нашла подход к моему парню. Как это на неё похоже! А Нет, кажется, ей сочувствует. Я никогда не задумывалась о его семье. Знала, что они с Михалычем есть друг у друга и оба с юности шарахаются по съёмным квартирам. То есть это сейчас по квартирам, а раньше по комнатам, гаражам и сараям. Оказывается, мать у них по крайней мере существует.

Так что отъезд получился не совсем безоблачным. Нет проводил меня из дома, чмокнув на прощание в нос.

– Будешь моей маман докладывать всё в подробностях?

– А подробности будут? – улыбнулся Нет.

Он уже забыл о вчерашней размолвке. Да она для него и размолвкой-то не была. А у меня не получалось забыть. Я понимала, что мы не увидимся целых две недели, но всё равно вывернулась из-под его руки.

Как только выбежала на улицу, тут же пожалела. Обернулась к окну, но Нет не выглянул.

Банда уже собралась. Хмурый Михалыч и сосредоточенная Ленка укладывают последние вещи в багажник. Бру уже сидит в машине и держит на коленях переноску (то есть корзину) с Репьём.

Я поздоровалась. Ленка с Михалычем ответили, но как-то напряжённо. Ничего удивительного – впереди почти две тысячи километров, это не к соседнему дому съездить. Но я всё же спрашиваю:

– Случилось что?

И тут из подъезда вышла Алиса. И я понимаю причину общей напряжённости. Левый глаз у Алисы заплыл и налился синим.

– Что? – это мне, вместо приветствия. – Я ударилась о дверь ванной! Не надо так смотреть, до выступления сойдёт!

Я сомневаюсь, что сойдёт, да это ладно, загримируем.

– Да-а, двери такие агрессивные! – комментирует Ленка. – Прямо сами нападают!

– Думай что хочешь! – яростно бросает Алиса и усаживается рядом с Бру.

Ленка, конечно, человек невыдержанный. Но она озвучивает то, что на уме у всех. Отговорка про дверь нелепа, так говорят все жертвы домашнего насилия. Упала, поскользнулась, ударилась о дверь (головой семь раз, ага!). А у них с Бру последнее время сплошные выяснения отношений.

Бру, кстати, молчит. Вообще ни слова! Развлекает кота, просовывая пальцы сквозь прорези в корзине.

Отъезжаем. Мы на заднем сиденье молчим. Ленка с Михалычем изредка переговариваются. Ленка комментирует указания навигатора.

– Тебе зачем на площадь Декабристов? В пробках давно не стоял? В это время все на работу едут.

Точно. На работу, на учёбу. В колледже тоже скоро начнутся занятия.

– Давай на Рахманинова, – командует Ленка.

Сейчас мы мимо колледжа и проедем. Вот и он. В сквере стоят автобусы. Они похожи на огромных жуков со своими усиками-зеркалами. Наверное, они и повезут крисятник в город А.

– Вы ушли с маршрута, – сообщает навигатор нейтральным мужским голосом.

– Заткнись, – советует Ленка.

С маршрута мы уходим ещё несколько раз, пока выбираемся из города. А вот дальше маршрут нам незнаком, придётся довериться нейтральному мужскому голосу.

– Поверните направо, – командует голос.

Михалыч слушается и, пыля колёсами, сворачивает на грунтовку, которая через пару десятков метров заканчивается земляной насыпью.

– Мужик, ты уверен? – вопрошает Михалыч.

– Вы ушли с маршрута, – бестрепетно заявляет мужик.

– Вижу, ёлки! – возмущается Михалыч, а потом оборачивается к Ленке. – Почему он так себя ведёт?

– Тупит.

– Это ты тупишь! Надо было карты обновить!

– Я обновляла!

– Пока вы ругаетесь, можно я в туалет выйду? Там как раз кустики подходящие, – вмешивается Алиса.

Михалыч с Ленкой замолкают, как по команде, и говорят в один голос:

– Иди.

Алиса направляется к кустикам, Михалыч с Ленкой переглядываются, потом Ленка открывает дверь и пересаживается на место Алисы, рядом с Бру. Теперь мы зажимаем Бру с двух сторон, а с переднего сиденья на него грозно смотрит Михалыч.

– Что? – не понимает Бру.

– Бру, ты мне друг, но я этого не потерплю! – говорит Михалыч.

– Вы про что?

– Про Алиску! – рявкает Ленка. – Думаешь, мы поверили про эту дурацкую дверь?

Мы говорим все разом, спеша выплеснуть своё возмущение, пока Алиса не вернулась.

– Да вы угораете! – Бру затравленно озирается. – Я не бил её!

– А синяк откуда? – не отстаёт Ленка.

– Она сама треснулась! Так, как и сказала, об дверь! Я её пальцем не трогал! Я вообще пацифист!

– Да-да, пацифист! Так это и называется!

Это Михалыч. Ему ли не знать, как миролюбив наш гений, столько раз его вытаскивал из замесов.

– Да я не вру!

Вообще-то, похоже, не врёт. Бру никогда не отказывается от своих косяков, у него другая стратегия: он обычно начинает доказывать, почему он прав. В любом случае спор пора прекращать – Алиса идёт обратно. Михалыч напоследок показывает Бру кулак. Тот не успевает возмутиться – Алиса запрыгивает на своё место.

– Что у вас тут? – спрашивает она, чувствуя остатки напряжения.

– Всё в порядке, – сквозь зубы бормочет Михалыч, осторожно сдавая назад.

Едем дальше. Проходит время, и Михалыч немного расслабляется. Руки уже не так стискивают руль, плечи опустились. Да и Ленка откидывается на сиденье.

Голос из навигатора молчит. Когда ехать «прямо шестьдесят километров» по огороженной трассе, уйти с маршрута очень сложно. Я смотрю в окно, и меня постепенно накрывает ощущение дороги – неописуемое чувство, когда движешься вперёд не ради конечного пункта, а просто так.

Мне кажется, каждый настоящий музыкант слышит отголоски того времени, когда по земле скитались их предки – бродячие артисты. И этот восторг бесконечного пути, безграничной свободы звенит теперь и в нас. В каждом из Банды точно!

Наверное, можно проклинать этот путь. Они и проклинали, предки, – когда приходилось идти под дождём, когда колёса вязли в грязи, когда метель ослепляла. А сейчас дорога – это песня, воплощённая в бетоне и стали! Ровные стрелы магистралей, плавные линии поворотов, подъёмы и спуски, по которым не едешь, а летишь (не на таких автомобилях, как наш, конечно). А развязки! Какой технический гений придумал эти божественные комбинации! Она же как идеально разыгранная симфония – если, конечно, впишешься на скорости в нужный поворот.

У дороги свои правила.

– Поблагодари, – говорит Ленка, когда нас в первый раз пропускает огромная фура, мигая правым поворотником («давай газуй, впереди свободно»).

Михалыч не понимает, и Ленка сама жмёт на кнопку аварийки. Теперь водитель фуры видит наше «спасибо», и ему приятно. Потом Михалыч так и делает, и другие тоже, и от этого почему-то тепло и радостно. Мы все в дороге. Стремительные легковушки, со свистом обгоняющие по левой полосе. Старенькие машинки, трусящие по обочине. Тяжеловесные фуры, похожие на китов.

– Нерестятся, – комментирует Михалыч, замечая, как гружёные гиганты перестраиваются, меняются местами.

Они только кажутся неповоротливыми, на самом деле едут очень быстро.

– Киты – животные, – поправляет Ленка.

– И что?

– Только рыбы идут на нерест. А киты не рыбы, – повторяет она.

– Зануда, – нежно произносит Михалыч и делает вид, что тянется за поцелуем.

– На дорогу смотри! – пугается Ленка.

Но видно, что ей приятно. Михалыч ржёт и пристраивается за одним из «китов». Фура нагруженная, идёт тяжело, покачивая боками.

И это мы только в самом начале пути!

В город А. мы прибываем поздно вечером. Последние километры пришлось ехать под дождём. То ещё испытание. Вообще-то всё выглядело красиво – темнота, подсвеченная фонарями, вода с неба, блестящий асфальт и автомобили, обгоняющие нас с грацией конькобежцев. Они-то не устали!

Но когда мы въехали под гигантскую арку моста и увидели город А. с высоты, мы тоже забыли об усталости. Как жаль, что нельзя было остановиться или хотя бы снизить скорость!

Всё. Добрались. Выходим из машины, пошатываясь и разминая ноги. Только Репей чувствует себя превосходно. Бру настоял на том, чтобы выпустить его из корзины и пусть едет так.

– Под твою ответственность, – заявил Михалыч. – Если он неожиданно в меня вопьётся и я не справлюсь с управлением, ты бездарно погибнешь, не успев прославиться.

Бру принял к сведению, и последний отрезок пути Репей провёл у него на коленях – спал или лупил глаза, но не делал попыток перемещаться по салону, а уж тем более в кого-то впиваться.

Перед нами высокое здание с большими окнами – театральное училище. Ленка хочет сразу войти внутрь, точнее позвонить, час-то поздний. Михалыч её останавливает:

– Подожди, дай выдохнуть.

Дождь утихомирился. Небо ещё роняет редкие капельки, но вообще уже всё – только влажный воздух напоминает о непогоде.

Нас встречает дежурный и даже не выказывает недовольства, что час для размещения гостей не самый удобный.

– Город Т.? – переспрашивает он. – Секунду, позову кого-нибудь из организаторов. Соня!

Через пару минут появляется Соня. Михалыч, который игрался прихваченной здесь же металлической ложкой для обуви, с грохотом роняет её на кафельный пол. Все вздрагивают. Михалыч извиняется.

– Ничего страшного, – улыбается Соня. – Здравствуй, Денис.

– Привет, – нерешительно отвечает Михалыч.

Дальше всё обычно. Нас регистрируют, распределяют по комнатам, выдают ключи. Будем жить так же, как дома: Ленка с Михалычем, Бру с Алисой (Репей с ними) и я одна.

– Как там снаружи? Моросит? – спрашивает Соня.

Она довольно симпатичная: сероглазая, волосы на прямой пробор, и улыбка приятная – настоящая, не приклеенная. Ещё у неё привычка слегка потирать кончик носа.

– Дождь, – подтверждает Михалыч. – Противный и мелкий. Мерзкая погода.

Мы идём за оставленными в автомобиле вещами, а потом по крытому переходу в гостиницу, переделанную из студенческого общежития.

– Ты зачем дождь обругал? – после долгого молчания спрашивает Ленка. – Тебе же всегда нравилась такая погода.

Михалыч вздыхает.

– Это Соня. Мы с ней дружили. Давно.

Переход длинный, так что не только Ленка, но и мы все узнаём, что с этой симпатичной Соней Михалыч одно лето тусил на каком-то музыкальном фестивале.

– Это было давно, – повторяет он.

Но Ленка не дура. И мы тоже не дураки. Из михалычевских оговорок понимаем, что всё не просто так, что он, похоже, рванул за этой Соней в её родной город, где она училась, что сам почти поступил в то же музыкальное училище, что и она. Но сорвалось. И вот теперь такая неожиданная встреча.

– Я поняла, – ледяным тоном говорит Ленка.

Я искренне сочувствую Михалычу. Поспать ему сегодня не придётся. Ленка не успокоится, пока не вы-тянет из него всё, что нужно. И это… Хорошо, что я одна. Меня в моей комнате точно никто не достанет. Хотя я скучаю по Нету, конечно.

Отправляю ему сообщение. На позвонить сил не осталось, да и поздно. Может быть, он спит.

Не спит. Присылает ответный стикер. Летучая мышь с сердечком. Прослезиться можно. Я быстро принимаю душ и засыпаю в обнимку с подушкой.

Утром за завтраком наш столик самый тихий. Вместо обычного трёпа – гробовое молчание. С Бру понятно – он дуется на нас до сих пор за несправедливое обвинение. Алиса старается не бесить его лишний раз. А вот Ленка с Михалычем меня всерьёз тревожат. Я не думала, что у них пойдёт взатяг, надеялась, что вечером-ночью они всё выяснят и помирятся.

А вот и предмет их размолвки. Соня подходит к нам, улыбается как ни в чём не бывало. Конечно, ей-то что!

– Доброе утро. Всё в порядке?

Она обращается ко всем, но никто не отвечает. Ленка делает вид, что поглощена завтраком, я молчу из солидарности. За всех отдувается Михалыч.

– Да, спасибо, – говорит он.

Соня кивает и уходит. У Ленки такое лицо, будто она хочет передразнить: «Да, спасибо» – самым идиотским голосом. На Михалыча жалко смотреть. Но он приободряется, когда видит, как Соня подсаживается за столик к какому-то парню. Они целуются, парень отодвигает стул, когда она садится. Всё обыденно, не понять, пара они или просто он такой вежливый. Но Михалыч ёрзает, вращает глазами и всячески старается обратить Ленкино внимание на то, что Соня не одна.

– Я в номер, – сообщает Ленка, сгребая использованную посуду.

Бру с Алисой тоже уходят. Бру – прихватив сосиску для Репья.

– Сандра, хоть ты меня понимаешь?

Я киваю. Странно, но у меня эта Соня не вызывает раздражения. Я скорее злюсь на Ленку. Чего она психует? Разве не может у людей быть прошлого? Тем более у таких, как Михалыч. Она же видела, что это за личность. Не ангел, не Йоулупукки!

– Хочу попросить Соню, чтобы она поговорила с Ленкой. Пусть объяснит, что у нас всё в прошлом. Может, она ей поверит?

– Не вздумай! – говорю я.

– Почему?

Вот как ему объяснить?

– Сделаешь только хуже, – я и не объясняю, перехожу сразу к описанию последствий. – Не обижайся, братишка, но в отношениях ты ничего не понимаешь!

– Не понимаю, – со вздохом соглашается Михалыч.

– Это не насовсем. Мы отыграем, уедем, и всё будет по-прежнему.

Я пытаюсь его утешить. Михалыч усмехается – видно, что попытку оценил, но не утешился. Наш разговор прерван звонком. Я вижу на экране заставку с летучей мышью. Улыбаюсь – у меня для Нета такая же. Михалыч отвечает, потом меняется в лице и встаёт с места. Он что-то говорит, но мне не слышно – отвернулся. За разговором он выходит в проход, всем мешает, но, кажется, даже не замечает этого. Что ещё случилось?

Краем глаза я смотрю на Соню. Но она сидит спиной и поглощена своим парнем. Кажется, они всё-таки в отношениях.

Разговор у Михалыча закончен, но он так и стоит между столиками. Я подхожу.

– Проблемы?

Он с полминуты смотрит на меня. Вижу, ему очень хочется отмахнуться, но врать не хочет. Это ценно.

– Я видела, кто звонил, – решаюсь ему помочь.

– Сестрёнка, послушай, – Михалыч тянет меня за рукав и уводит с прохода, как будто это я тут всем загораживала путь. – У меня действительно проблемы, но я не готов прямо сейчас ими поделиться. Может быть, потом. Тебя это устроит?

Меня не устраивает, но другого варианта, как я понимаю, не будет. Поэтому киваю.

– И не доставай моего брата. Он тебе ничего не скажет. Потому что я попросил.

Цокаю языком и закатываю глаза. Хотя первое, что я хотела сделать, – это позвонить Нетопырю.

В гостиницу мы идём вместе. Я пытаюсь включить в голове разные мелодии, но все их вытесняет чувство тревоги. И это не бесцветная тревога неведения, когда просто не знаешь, что происходит, а чёрная тревога, когда подозреваешь нечто конкретное и страшное. В комнате за закрытой дверью чернота обретает форму. Я, кажется, догадываюсь, что происходит.

Михалыч болен. Скорее всего, серьёзно. Но держит это в тайне. Только Нетопырь в курсе. Вот и нашлось объяснение таинственным визитам в больницу. Кровь сдавал, ага! Донор-альтруист!

Я закрываю лицо руками. Новость сама по себе ужасная. Но я не могу отделаться от ощущения, что это я накликала беду. Моя мнимая болезнь отразилась в кривом зеркале и ударила по лучшему другу.

Музыканты суеверны. Просто они знают, что мир намного тоньше, чем кажется. Окна в номере выходят на проспект. Я выглядываю и отшатываюсь. «ТРАУРНАЯ ПЛИТКА» – бьёт по глазам. Нет-нет-нет-нет! Трясу головой и сбрасываю наваждение. Это всего лишь докучная реклама! «Тротуарная плитка» – вот так правильно, так гораздо лучше. Хватит с меня воплощённых кошмаров!

– Лена, можно вас на секунду?

Соня легонько дотрагивается до огромной декоративной пуговицы на Ленкином пиджаке. Мы стоим возле входа в конференц-зал. Сегодня первая организационная встреча, нам объяснили порядок проведения конкурса, познакомили с графиком репетиций, остались какие-то мелкие вопросы, которые нас не интересуют. Но парни остались в зале выяснить всё до конца. А мы здесь. И Соня тоже.

Ленка мельком смотрит на меня и отходит с Соней на пару шагов.

Соня что-то объясняет, время от времени посматривая на мегапуговицу. Понравилась? Ленка умеет сделать из обычных вещей незабываемые!

Мы так-то не сильно выделяемся. Конечно, таких русалок, как я, больше нет, но девочек (и мальчиков) с эксклюзивными волосами в толпе хватает.

– Панкуши! – какой-то парень дружелюбно машет рукой.

Мы с Алисой машем в ответ. А вот панков здесь мало. Кажется, мы одни и есть.

Ленка между тем освободилась. Мы подходим к ней.

– Я этот пиджак сожгу! – яростно шепчет Ленка, не дожидаясь вопросов. – Ни за что больше не надену вещь, которой касалась эта змея!

– А постирать – не?

Умолкаю, встретившись с Ленкиным взглядом. Понятно, почему Михалыч иногда предпочитает уступить. Вздыхаю и беру её под руку. Как некстати у них эта размолвка. Чтобы выиграть, надо настроиться. Здесь всё происходит очень быстро. Завтра подъедут остальные участники, будет жеребьёвка, а послезавтра – конкурсный концерт, где все мы будем играть вживую.

Всё будет проходить на набережной, и мы уже видели сцену. Она большая. Крыша пока опущена, но по высоте опор можно представить, какой это огромный купол и как это должно быть зрелищно, особенно когда включат иллюминацию.

Отсюда виден мост, по которому мы ехали. Красивый вид. Но Ленку это сейчас мало интересует.

За ужином она уже без пиджака. Интересно, правда сожгла или выбросила? Могла бы просто пуговицу состричь и успокоиться на этом.

А я получаю сообщение от маман. Ещё одно фото с Лилькой. На этот раз возле убогого интернатского забора, но с красивым пакетом в руках. И с подписью: «Учебный год – на отлично!» И что я должна с этим делать? Очень хочется написать: «А что в пакете?» – но, поколебавшись, оставляю сообщение без ответа.

Впрочем, скоро меня перестаёт интересовать всё сразу. Потому что в столовую почти в полном составе входит труппа колледжа во главе с главным «Кристофером Робином».

Увидев меня, Крис останавливается.

– О! – только и произносит.

Я улыбаюсь. Удивила. Смогла. На самом деле сердце у меня колотится, безмятежность на лице даётся с трудом.

Остальные «робины» реагируют по-разному. Кто-то проходит мимо, даже не здороваясь, кто-то встаёт за спиной Криса, прямо как войско. Из задних рядов к нему протискивается Вероника. В этот раз в обычной одежде, сверкают только глаза.

– Ты! – восклицает она.

Банда, увидев всё это, тоже строится вокруг меня.

– Это что за клуб по интересам? – негромко интересуется Михалыч.

– Ага, клуб! – мрачно говорю я. – Клубок! Серпентарий! И интересы специфические. Целыми днями догадываться про личную жизнь других и плеваться ядом. Да?

Последнее относится к Веронике. Вот кто не считает нужным скрывать свои чувства. Их у неё с избытком: изумление, презрение, отвращение, злость – сейчас сдетонируют! Она уже открывает рот…

– Сандра-а-а! Миха-а-алыч!

Ну конечно, Борис! Летит к нам, раскинув руки, виснет сразу на всех. Сердце моё входит в привычный ритм. Крис с жалостью смотрит на Борис и удаляется. За ним Вероника и всё остальное «войско».

У нас проблемы. Похоже, эта фраза для «Бру и Михалыча» актуальна в любое время дня и ночи. Только я порадовалась, что у Ленки с Михалычем вроде всё более-менее наладилось – после встречи с Крисом они вернулись в номер рука об руку, – как у нас нарисовалась новая сложность.

Оказывается, «Голос гагары» арендует зал для репетиций. И плата за аренду в оргвзнос не входит. Так что если хочешь порепетировать перед выступлением – а кто не хочет? – не только вписывайся в график, но и плати денежку.

– Вообще-то свинство! – возмущается Ленка.

Она насторожённо относится ко всем попыткам взять с неё лишние деньги, а тут ещё повод обвинить Соню и остальных оргов.

– Но мы ведь к этому готовы? – подаёт голос Алиса. – У нас же были деньги на непредвиденные расходы?

Все смотрят на Михалыча. Тот разводит руками:

– Уже нет.

– Как это нет? – Ленка с Алисой в один голос.

Я молчу. Я очень сочувствую Михалычу. Он может сейчас выдать что-нибудь типа «потерял», «потратил», «оставил дома и карточку, и наличку». Но он машет рукой. Ох как я его понимаю! Знаю, как утомляет враньё.

– Я решу эту проблему, – говорит он и уходит.

– Офигеть! – восклицает Бру. – У нас здесь даже гаража нет! Хуже, чем дома!

Глаза у Ленки снова нехорошо поблёскивают. Я тоже ухожу – не хочу принимать участие в конкурсе предположений на тему, куда Михалыч потратил деньги. Ему есть куда. Гораздо больше меня волнует, как именно он собирается решать эту проблему.

По пути сталкиваюсь с Борис. Она ведёт себя как большинство: бегает, тусит, знакомится с народом.

Холлы театрального общежития очень напоминают наш колледж. Такие же большие окна, кулеры с водой, кресла и диваны. Идём с Борис в один такой холл. Там на диване сидят Крис и Никита. Это парень Сони, тот самый. И он тоже один из организаторов. Они с Крисом уже друзья?

Увидев меня, Крис приветливо машет рукой, как будто нет между нами никаких разногласий, никакого противостояния, одно здоровое соперничество, вы что!

Ладно, присядем. Панки не звери.

– Должен сказать, – Крис склоняется к Никите. – Организация конкурса на высоте.

Никита кивает, ему приятно, конечно.

А я вижу: Крис что-то задумал. Режьте меня, это так! Весь вид его самодовольный об этом кричит.

– Кстати, вы не задумывались о том, чтобы допускать до участия только при соответствующих медицинских показаниях?

Вон куда он, гадина, клонит!

– Зачем? – недоумевает Никита. – Это же не спортивные соревнования.

– А нагрузка серьёзная! – Крис гипнотизирует меня. – Некоторые выкладываются до потери сознания. Панк-рокеры, например. Знаете, были случаи…

– Надеюсь, у нас их не будет. Это лишнее, – перебивает Никита.

Я проникаюсь к нему уважением. Не все мальчики в костюмчиках одинаковы.

На самом деле я беспокоюсь не за себя, а за Михалыча. Не знаю, что у него там за диагноз, но не зря же он так тщательно его скрывает. А моей верёвочке виться недолго. Скоро бабахнет, потому что не верёвочка это, а бикфордов шнур. Вот отыграем – и бабахнет!

– Ну и что это было? – спрашиваю, когда Никита отвлекается на кого-то, а потом вообще уходит.

– Забота, Сандра, – Крис растягивает губы в сценической улыбке. – Исключительно забота!

Мне не хочется идти в свой номер. Зайти бы к Ленке с Михалычем, но у них закрыто. Михалыч, видимо, всё бегает с этой арендой, а Ленка я даже не знаю где.

Стучусь к Алисе и Бру. Мне никто не отвечает, но дверь оказывается открытой. В номере темно.

– Есть кто?

Заслышав человеческий голос, мяукнул Репей. Я уже собираюсь выйти, как вдруг штора резко сдвигается, и я вижу силуэт человека на фоне сумеречного окна. Сначала я визжу, потом соображаю, что человек в окне что-то сказал. Потом до меня доходит, что именно. Отступаю на шаг и щёлкаю выключателем.

– Бру, чёрт!

– Это я, – повторяет он. – Я надеялся, что ты тоже предпочитаешь темноту.

– Не надо было меня пугать!

– Я не хотел. Хорошо, что ты пришла. Я должен тебе кое-что показать.

Бру пробуждает свой планшет, тыкает в какой-то значок. Очередная панорама. Он вертит стрелочку туда-сюда, наконец зовёт меня:

– Смотри!

Обычный городской пейзаж. Кирпичная пятиэтажка, мусорные баки, какие-то случайно попавшие в камеру люди.

– Город Бердск, – читаю я. – Это где?

– Недалеко от Новосибирска.

– И-и? Что в нём замечательного?

– В Бердске? Ничего.

– А зачем ты мне его показываешь?

– Смотри на неё!

Бру приближает камеру. На снимке девушка. Ничего особенного. В джинсах и ветровке. Волосы тёмные, слегка вьются. Пухленькая, и лицо круглое. Если не будет за собой следить, может взорваться. В смысле, располнеть годам к тридцати. Я вопросительно смотрю на Бру.

– Она само совершенство! Я нашёл её!

– Кого?

– Девушку мечты! Как только я её увидел, сразу понял: это судьба!

Я молчу.

– Не понимаешь? – догадывается Бру.

– Не очень, – осторожно говорю я. – А как же Алиса?

– Я так и знал, что ты спросишь!

Бру срывается с места, отходит к окну, возвращается.

– Никто не понимает! Ты тоже! Да плевать! Я поеду в Бердск и найду её! И мы будем самыми счастливыми!

– Да лети в свой Бердск, кто тебе не даёт! – говорю я.

– Правда? – Бру неожиданно успокаивается. – Ты меня поддерживаешь?

– Конечно! – уверенно киваю, сумасшедшим лучше не противоречить. – Только давай ты это немножко отложишь? Встреча с судьбой – это серьёзно, к ней надо готовиться!

– Ты права. Не говори никому!

Я делаю вид, что закрываю рот на замок.

Вот и поговорили. Похоже, из нашей Банды только Ленка чиста и прозрачна. У всех остальных скелетов в шкафу целая рота!

– Это немножко тесно и неудобно, но лучше, чем ничего. И самое главное!

Михалыч поднимает палец, призывая всех оценить главный козырь.

– Самое главное – никто на этот подвал не претендует!

– Кроме крыс, – произносит Ленка в сторону.

– Можно играть и орать сколько хочешь!

Что ж, Михалыч нашёл выход. Но подвал, который нам предложили, намного хуже гаража. Уборку мы там сделать в любом случае не успеем.

– Я туда не пойду! – заявляет Алиса. – Там темно!

– Фонари принесём! – не отчаивается Михалыч.

– Так ещё страшнее! По стенам насекомые ходят! Какие-нибудь уховёртки с тараканами!

– Ну ищите сами подходящее место!

– Я сейчас не поняла: ты не сберёг деньги, которые решили бы все вопросы, и предъявляешь нам претензии? – вступает Ленка.

– Ну давайте вы меня потом за это убьёте! – Михалыч молитвенно складывает руки. – А сейчас подчинимся обстоятельствам! Я на эту схему весь вечер и всё утро потратил! Мы с Соней коменданта достали, хотя он в отпуске…

Михалыч замолкает, сообразив, что последняя фраза была лишней.

– Значит, это мы Соне должны быть благодарны, так? – произносит Ленка.

Все молчат.

– Я так и знала! Виртуозно ты решаешь проблемы! Сначала создаёшь, потом решаешь!

– Ты на что намекаешь?

– Я не намекаю! Теперь я уверена, что деньги ты на неё потратил! На твою драгоценную неземную Соню! А она теперь спасительница наша, да?

– Да ты рехнулась! – вопит Михалыч. – Совсем крышу снесло от ревности!

– У меня крышу снесло, когда я с тобой познакомилась! Куда только смотрела, дура!

Они орут друг на друга, не обращая на нас внимания.

– Два года вон из жизни! – Ленка начинает плакать, и это уже как-то страшно, мы её такой никогда не видели. – Ни дома, ни профессии, ни семьи нормальной!

– Ты никогда не говорила, что тебе это нужно!

Ленка с рыданиями убегает. Михалыч прикрывает глаза ладонью. Бру сидит, выпрямив спину, и прижимает к себе Репья. Тут не до репетиций.

Всё разваливается. Я знаю, как собирать жизнь по кусочкам. Только до сих пор я проделывала это со своей жизнью. Справлюсь ли с нашей общей?

– Так, Банда, – раздумывать некогда, проверим опытным путём. – Михалыч прав, потом придумаем друг другу самые страшные и позорные казни. А теперь давайте соберёмся и сделаем всё как надо. Пошли, у нас жеребьёвка.

Парни и Алиса послушно встают и идут за мной.

В конференц-зале все уже собрались. Церемония проходит обыденно, не торжественно. Всё в рабочем порядке. Многие уже успели отрепетировать сегодня, они чувствуют себя расслабленно, они в потоке!

Соня сидит перед ноутбуком, вбивает номера участников, потирает свой носик. Как он у неё не краснеет?

Первый день забит, конкурсанты первого дня бурно радуются, как будто уже победили. Крис снова с Никитой, поближе к столу оргов. А Вероника в зале. И, кажется, давно на меня смотрит. Поймав мой взгляд, подходит.

– А ты упорная! Опять на жалость будешь давить?

– Ты о чём?

– Здесь тебе не колледж! – шипит Вероника. – Здесь нет Тины! И всем плевать на твою немощь!

На нас шикают. Началась жеребьёвка второго дня.

– «Бру и Михалыч»! – объявляют почти сразу.

– Панкуши! – восторженно орёт кто-то из зала.

Похоже, у нас появились поклонники. Или наоборот?

– Ненавижу тебя! – Вероника злобно оглядывается, она, кажется, растерзать готова всех, кто нас хоть чуть-чуть поддержит. – Что он в тебе нашёл? Что в тебе вообще можно найти? Думаешь, ты такая инопланетянка? Звезда? Ты ничуть не интересней других, просто наглая и… с волосами как из болота!

– «Кристофер Робин»! – звучит в зале.

Это объявляют третий день. Я машинально хлопаю. Не знала, что ненависть бывает настолько сильной. И мне почему-то жалко – и себя, и Веронику. Из-за чего она так ко мне? Из-за той истории с нашим поступлением? Или из-за Криса?

– Я ни черта не понял, почему вы грызётесь, – слышу голос Михалыча. – Но свою сестру в обиду не дам. Поняла?

Вероника оскаливается. И тут меня удивляет Алиса:

– Ещё раз подойдёшь к ней, я тебя загрызу!

Она произносит это в полный голос, растягивая окончания, так, что коренные гопники позавидуют. И так получается, что в этот момент шум стихает и Алису слышат все.

– Ходи оглядывайся! – добавляет она и делает рывок в сторону Вероники. Тоже вполне по-гопнически. Научили-таки хорошую девочку плохим манерам!

Вероника отшатывается.

Всё внимание на нас. А мы очень живописная группа! Я с русалочьими волосами («как из болота»!). Алиса с ещё не выцветшим синяком. Растрёпанный Михалыч и Бру с котом на руках. Банда и есть Банда.

Соня смотрит на нас поверх очков, дотрагивается до носа – у неё, наверное, аллергия на людей! – и поворачивается к Никите. Жеребьёвка закончена, но орги ещё совещаются. Мы уже направляемся к выходу, как вдруг Соня зовёт:

– «Бру и Михалыч»! Денис! Подойдите на секунду!

Подходим.

– Мы решили поменять вас местами, – сообщает Соня. – Пойдёте на третий день вместо «Кристофера Робина».

– Это почему?

– Видишь ли… – Соня смущается, тянется к носу, но отдёргивает руку. – Вы такие импульсивные ребята…

– «Робины» опасаются, что когда вы отыграете, то почувствуете себя в безопасности и можете устроить им диверсию, – не выдерживает Никита. – Им так будет спокойнее. И нам тоже.

– Ты тоже так думаешь? – Михалыч смотрит на Соню.

Та пожимает плечами. Я даже сейчас на неё не обижаюсь. Она тоже из кусочков собирает целое. Вон какое целое! И кусочки те ещё!

– Значит, вот как вы про нас… – усмехается Михалыч.

Он направляется к выходу, но потом возвращается и бросает что-то на стол перед Соней.

Ключи. От подвала. Напрасно потревожили коменданта в отпуске.

Михалыч пропал.

То есть вчера после злосчастной жеребьёвки мы возвращались вместе. Но до номера он не дошёл. Повернул к выходу, сказал, что ему надо пройтись, подышать.

И ночевать, похоже, не явился. Ленка на мой вопрос о Михалыче только фыркает. Если она и волнуется, то виду не подаёт.

А сегодня первый день выступлений. Очень насыщенный, не знаю, как жюри выдержит. Странно, что мне ещё приходят в голову какие-то посторонние мысли. Про жюри, например. Мне-то какая разница, как они там выдерживают?

Завтракаю в одиночестве. Можно было позвать с собой Бру с Алисой, но мне не хочется. Они собираются пойти смотреть выступления других. Алиса, во всяком случае, собиралась. Все по-разному к этому относятся. В колледже почему-то не принято слушать других, пока не отыграешь сам. Считается, что сбиваешь настрой. Ну, не знаю. Сейчас у нас, кажется, такой настрой, что лучше бы сбить.

Мимо проходят «робины». Почти никто со мной не здоровается. Вероника хорошо поработала над моим имиджем. Я для них теперь чужая, я предательница, я «ушла с маршрута». Да на здоровье!

Утыкаюсь в смартфон.

А там сообщение от маман! Она пишет о том, что у Лили слуховой аппарат, и прибегнуть к нему было правильным решением, потому что начал неожиданно восстанавливаться естественный слух. Может быть, потому что она больше не напрягается, а общается свободно, живёт и радуется, как и положено в её возрасте.

Дальше – пересланное аудиосообщение. Даже два. В первом Лилька передаёт мне привет. Я слушаю и улыбаюсь. Всё-таки её пребывание, пусть и временное, в том мире дало о себе знать. Она тянет гласные, спотыкается на длинных словах. А во втором сообщении она поёт партию Ирис – ту самую, из мюзикла, только без сопровождения и не до конца.

– Привет! – напротив усаживается Борис, ставит перед собой тарелку с горой огурцов и салата, блюдце с двумя круассанами. – Ты плачешь?

Поспешно утираю слёзы и трясу головой.

– Не плачь. Банда лучше всех! Я сказала Крису, что он…

Я шикаю на Борис. Насчёт Криса я полностью согласна, но скромной китайской девочке неприлично демонстрировать вслух знание русской нецензурной лексики.

– Я возьму себе кашу и вернусь, – говорит Борис.

Действительно, возвращается с тарелкой овсянки и ещё одним круассаном. Она собирается всё это съесть?

Борис принимается за овсянку и рассказывает, как поссорилась с Крисом и Вероникой.

– Я сожалею, что не попала на жери… жеру…

– Да поняла я!

Пусть не надрывается, «жеребьёвка» – трудное и длинное слово. Борис кивает, запихивая в рот огурец.

– Они выступают завтра. Но я не буду их поддерживать. Я с Бандой.

Мне хочется сказать, чтобы она этого не делала, что ей с ними в одном автобусе ехать, да и потом в колледже заклюют. А после вчерашней выходки Вероники мне даже за жизнь Борис страшно. Но вглядываюсь в её гладкое личико и понимаю: не заклюют! Не дастся! Вот и Лилька у меня такая же. Наверное.

– Третий день – это даже хорошо, – говорит Борис. – В финале, как настоящие хедлайнеры.

А вот английское слово вылетает из неё без труда. Я смеюсь. Спасибо Борис, ей удалось поднять мне настроение. И умять между делом свой гигантский завтрак!

По пути в номер я ещё несколько раз вызваниваю Михалыча. И слышу в отдалении знакомый сигнал. Не гагара, конечно, на меня у него другой поставлен. Прохожу в холл – так и есть! Сидит на полу возле дивана, уронив голову. Спит.

Я трясу его за плечо. Не сразу, но он поднимает на меня мутные глаза.

– Са-андра!

– Ты что, пьян?

– Не-ет, ты что! Я как этот… Как Эмиль из Лённеберги. Объелся винных ягод.

– Вставай!

– Не-ет! Я теперь здесь живу!

– Живи на здоровье! Только душ прими. А потом поспи нормально.

– Ленка меня не пустит.

– Мы и пытаться не будем. Пойдёшь ко мне и проспишься. Давай, шевелись!

Кое-как заталкиваю его в душ. Я уже говорила – гостиница раньше была общежитием, поэтому душ и туалет здесь общие на несколько комнат.

Михалыч льёт воду, я караулю снаружи. Он там долго плещется, так что я уже начинаю волноваться – не уснул ли? Нет, выходит. Глаза красные, но выглядит значительно бодрее. Отсыпаться в моей комнате он категорически отказывается.

– Я буду жить здесь! – повторяет он и устраивается на диване.

Плюю и ухожу. Надо в самом деле пойти посмотреть выступления. А то из-за наших разборок никакого ощущения праздника!

Оно так и не наступило, это желанное ощущение. Наверное, для него нужно что-то ещё помимо громкой музыки.

Михалыча я обнаружила по-прежнему в холле гостиницы. Только уже не одного, а в шумной компании.

– Заходите! Будьте гостями! Я здесь живу! – сообщал Михалыч каждому, кто входил в холл.

Плохо! Совсем плохо. Мы привыкли к тому, что всегда чудит Бру, но когда Михалыч уходит в отрыв – это, ну… Это как Ленка плачет, вот!

Ленку я, кстати, увидела здесь же и очень удивилась. Но она сидела далеко от Михалыча, общалась с Борис. Михалыч тоже не обращал на неё внимания. Интересно, это у них пройдёт? Или город А. окажется роковым испытанием? Я уже совсем не радуюсь этому «Голосу гагары» и нашему в нём участию.

– О, начальство! – Михалыч скалится, завидев вошедшего Никиту. – Заходите, чувствуйте себя как дома! Начальник, у нас проблемы!

– Что такое? – Никита реагирует машинально, ещё не успел прочитать настроение Михалыча.

– В мужском туалете пемолюкс вместо бумаги. Инструкций по применению нет. Просим либо объяснить, как пользоваться, либо вернуть бумагу!

Никита кивает и кому-то звонит. Настоящий орг всегда на работе! Через несколько минут появляется Соня. Она раскраснелась, видно, что сердита, но сдерживается.

– Иди сюда, – зовёт Михалыча.

– Бить будешь? – уточняет тот.

Соня не отвечает, разворачивается и идёт к туалету. Михалыч пожимает плечами, поднимается с кресла и шагает за ней. Краем глаза я слежу за Ленкой. Она продолжает болтать, её не волнуют проблемы в мужском туалете.

А Соня уже возится в женском. Открывает шкафчик, вынимает что-то оттуда.

– Вот! – бухает на стол здоровенную упаковку туалетной бумаги. – Хоть обмотайся! Выясни сначала, потом жалуйся!

Михалыч невозмутимо смотрит на неё.

– Что ещё?

– Непосредственно на место её… положи?

– И как ты себе это представляешь? Как я зайду в мужской туалет?

– А как я зайду в женский? Выясни сначала, потом обвиняй!

Соня не находит, что ответить. Просто пихает упаковку Михалычу в грудь.

Пока они разрешали ситуацию с туалетной бумагой, явился Крис. Судя по лицу, Михалыч испытывает сложные чувства. Он бы проигнорил этого Не-Робина, но Крис уселся на его место. Михалыч пристраивается в уголке и некоторое время молчит. Потом открывает рот:

– Ты осторожнее там с ногами! Я на этом месте собираюсь сушить свои трусы. Я здесь живу, все знают, да?

Крис брезгливо смотрит на Михалыча. Тот оскорбляется.

– Что смотришь? Да, я очень серьёзно отношусь к своим трусам! Мои трусы следует стирать вручную с детским мылом и сушить на вытянутых руках. Свежим восточным ветром! Моя девушка так и делала. Твоя девушка стирает тебе трусы?

А это он переключается на Никиту. Последний вопрос адресован ему. Никита не знает, как реагировать. Для шутки очень уж грубо. А для оскорбления у Михалыча слишком простодушное лицо.

– Во-от! – тянет Михалыч. – И не будет! Потому что моя девушка – совершенство! А твоя…

Он безнадёжно машет рукой.

– Я её знаю! А она меня обидела! Она мне не доверяет!

Соня, надо признать, сохраняет спокойствие. Даже к носу своему не тянется. Михалыча это не устраивает.

– Скажи, когда тебя Сонька бьёт, ты громко орёшь? – пристаёт он к Никите.

– Нет, с чего ты взял? – растерянно отвечает Никита.

– Мужик! – одобряет Михалыч.

Соня дёргает Никиту за рукав, наверное, зовёт уйти. Но Михалыч резко теряет к ним интерес. Он дует в воздух, отгоняя невесть откуда взявшуюся муху. Та летит в сторону Криса.

– Это плохой знак, – замечает Михалыч. – Слышь, Не-Робин, это бросает тень на твою репутацию! Ты же в курсе, что привлекает мух прежде всего?

Муха тем временем разворачивается и летит обратно, к Михалычу. Все ржут, но его это не смущает.

– Бедная! – вздыхает он. – Ты прилетела рассказать мне, как натерпелась от Не-Робина?

Он ловко хватает муху в воздухе, потом открывает окно и выпускает.

Крис оборачивается ко мне, делая вид, что Михалыча для него не существует:

– Тебя всерьёз привлекают личности такого типа? Которые ценят женщину исключительно благодаря стирке… трусов? Тебя это устраивает?

Мне становится смешно.

– Крис, я не его девушка, если ты не заметил.

– Я люблю другую! – подтверждает Михалыч. – Сандра мне сестра. Она меня любит. А больше меня никто не любит! – он вздыхает.

– Я почему-то не удивлён, – хмыкает Крис.

С места вскакивает Борис. Хочет возразить Крису. Или Михалычу, заверить, что она его тоже любит.

– Спокойно, дочь самурая! – Михалыч останавливает её величественным жестом. – Я справлюсь сам!

– Самураи в Японии! – не выдерживает Ленка.

– Оу! – Михалыч явно доволен, что ему удалось раскрутить Ленку на реакцию. – Знаете, почему у самураев глаза узкие и носы короткие? Они катаной бреются! А у викингов глаза навыкате, потому что они бороды отпускают. У них топоры, а топорами не побреешься! Ленка знает! Она у меня всё знает!

– Классический маргинал, – вполголоса комментирует Крис.

– Все слышали? Он оскорбляет меня вербально! – восклицает Михалыч.

– Это как? – спрашивает кто-то.

Михалыч неожиданно озлобляется:

– Словами, неуч! Ртом! Эй, Не-Робин, тебе никогда в вербалло не прилеталло?

А вот теперь он готов броситься в драку. Крис бледнеет, Никита делает шаг вперёд.

– Ну хватит уже! – не выдерживает Ленка.

Михалыч замирает. А потом расплывается в улыбке:

– Любимая! Всё как ты скажешь!

Ленка закатывает глаза. А Михалыч продолжает:

– Я люблю эту женщину, вы знаете?

– Ну всё, Рагнарёк тебе, – сквозь зубы бормочет Ленка.

И убегает.

Михалыч действительно поселился в холле. Утром по пути в душ я увидела его, свернувшегося калачиком на диване. Задержалась на секунду, но решила не тревожить спящего.

Я разделась и встала под душ. Лейки здесь были какие-то необычные, гигантские, и со смесителями было что-то не то, вода без всякого вмешательства меняла температуру от прохладной до чрезмерно горячей. Но мне это сейчас даже нравится. Можно бы и поконтрастнее. А вот сама я себе не нравлюсь! Ничего у меня не получается склеить.

Михалыч лежит в той же позе. Подхожу ближе. Какой он бледный! Он всегда такой бледный?

– Эй! – окликаю шёпотом.

Прядь волос соскальзывает и задевает его по щеке. Михалыч шевелится и прерывисто вздыхает. Но не просыпается – ни от мокрой пряди, ни от моего оклика. Ну, хотя бы живой. Надо принести из комнаты одеяло, укрыть его. Михалыч тут же натягивает одеяло на плечо, по-прежнему не просыпаясь. Сейчас он кажется мне очень похожим на брата. Странно, никогда не замечала между ними особого сходства.

А в холле кто-то появляется. Поднимаю глаза – Ленка! Смотрит на меня и что-то прячет за спину. Я вижу, что это покрывало.

– Стой! – окликаю её, потому что она уже повернулась, чтобы уйти. – Ты ко мне его тоже ревнуешь?

Ленка хмыкает:

– Я его уже ни к кому не ревную. Мне плевать. А это, – встряхивает покрывалом, – из гуманных соображений. И по привычке.

– Он тебя любит!

– Это по-другому называется! Использует, а не любит!

– Ты ничего не знаешь! Он же болеет! Он, может быть, даже умрёт!

– Что?!

Это не Ленка. То есть Ленка тоже как-то там ужаснулась, но услышала я прежде всего Михалыча. Оборачиваюсь – да, он уже сидит на диване, моё одеяло накинуто на плечи.

Я лепечу что-то про больницу, анализы, дорогое лечение и потраченные деньги.

– С ума сошла! Как ты выживаешь с такой фантазией!

Михалыч вскакивает, сбрасывает с плеч одеяло. По его лицу я не пойму – злится он или ему хочется смеяться. А потом он рассказывает нам с Ленкой, что деньги точно пошли на лечение. Но не его, а Брушиного папаши.

– Там всё серьёзно, потребовалась срочная операция, вот и…

– Что?!

Мы синхронно оборачиваемся. Вариация номер два, вступает Бру, коды не будет.

– Я тебе этого не прощу! – вопит Бру.

– Это ты себе не простишь! – почти так же громко откликается Михалыч. – Если с твоим отцом случится самое плохое!

– Да мне фиолетово! Пусть сдохнет! Я приду и плюну на его могилу! Нет, прямо в гроб плюну!

Бру подробно расписывает, куда он плюнет и не только плюнет. Михалыч теребит себя за нижнюю губу. И в этот момент он снова очень похож на Нета.

Хлопает чья-то дверь.

– Панки, хой! – раздаётся недовольный голос. – Вы чего разорались, вам только завтра выступать!

Бру разворачивается и убегает. И Михалыч уже исчез. Только одеяло на диване осталось. Я возвращаю его в комнату и иду искать Михалыча.

Он сидит на крыльце запасного выхода, прямо на ступеньках. Хочется сказать ему, чтоб встал. Май – месяц тёплый, но день ещё не разгулялся, а ступени после ночи набрали холода.

– Бру – дурачок, он не понимает, – Михалыч не оборачивается, голос у него хриплый, то ли от недавнего ора, то ли он плачет, но мне не видно. – А я понимаю! Я сам… Мы с Илюхой решили раз доказать, что отец неправ, что с нами так нельзя… И убежали из дома. А когда через два дня вернулись, он того…

Михалыч шумно вдыхает носом.

– Как ужасно звучит слово «инфаркт», правда?

Я бросаюсь к нему и обнимаю. И пусть он не догадывается, что это больше от радости, чем от сочувствия! От радости, что он не умрёт, что мои страшные фантазии оказались миражами. А ещё радость (но это уж совсем стыдно!) оттого, что Настя, наверное, тоже посвящена в эту тайну, именно о ней она говорила, и ничего между ней и Ильёй нет…

Утром меня разбудил стук в дверь.

– Бру сбежал, – сообщает Михалыч.

Пять секунд – и я у них с Ленкой в комнате. Там уже сидят зарёванная Алиса и прежняя Ленка, у которой всё под контролем.

Бру сбежал ночью. А утром Алисе пришло сообщение: «Не ищи».

– И всё! – рыдает Алиса. – И всё! Ничто не предвещало! Он даже вещи не собрал!

Бру в самом деле прихватил с собой только планшет. Репья ещё, но даже без корзинки.

– Хватит уже! – Ленка встряхивает Алису за плечо. – Свалил и свалил. Не вовремя, конечно, но если по итогу, то так даже лучше. Это мучения, а не любовь!

Алиса всхлипывает:

– Он говорил… Он говорил… Когда я жаловалась, что мне плохо от такого отношения, он говорил: вспомни тех, у кого дом разбомбили! Или людей, у кого родственники погибли в автокатастрофе! Или тех, кого в рабство угнали! И подумай о том, что кому-то еще хуже! И я смирялась.

– Ну так себе аргумент, – замечает Ленка.

Алиса вдруг перестает рыдать и смотрит на Ленку.

– Вообще-то некоторые побои терпят! А он меня не ударил ни разу!

– А этот аргумент еще хуже! – рявкает Ленка. – Тебе объяснить принципы нормальных отношений?

– Какие же вы… Я больше не могу! Я уеду, уеду!

Алиса выбегает из комнаты. Позже оказывается, что и правда уехала.

– Как же мы сегодня на сцену выйдем? – задумчиво произносит Михалыч.

Ленка фыркает:

– Ты ещё на сцену собрался? По-моему, надо снимать заявку. Так честнее будет. И перестань уже думать про этого… дегенерата!

Михалыч не отвечает. Ему всё равно тревожно за Бру, это заметно. Ленка злится.

– Не жалей! Он только и делал, что всем нервы мотал! И сорвался в самый ответственный момент! Неизвестно куда!

Я молчу. Мне-то известно. И я никому не скажу, что тоже получила сообщение: «Боюсь, что опоздаю. Судьба не хочет ждать».

Михалыч виновато улыбается. Как будто это он всё устроил.

– Я решу эту проблему.

Эту фразу мы слышали. Ничего хорошего она не обещает. Но в этот раз не будет никаких сюрпризов, никаких ключей и никаких скандалов. Всё предсказуемо.

С набережной снова доносится музыка. Не для нас. Я ловлю себя на мысли, что этот праздник с самого начала казался чужим. Как несправедливо! Столько ожиданий, надежд, усилий! Возвращение Банды к жизни – для чего? У меня не получилось слепить из кусочков одно целое. Просто интересно: это потому что мастер криворукий или оттого что кусочки друг другу не подходят?

Несколько часов мы проводим отдельно друг от друга. Но когда подходит наше время, ноги сами несут меня к сцене. Пусть Кристофер радуется вместе со своими «робинами». Они вчера удачно отработали. Пусть торжествуют. Для нас это позор, поражение, но я хотя бы не спрячусь.

Возле сцены встречаю Ленку. Тоже пришла. Мы любим страдания, это нас и объединило, сделало Бандой. А кроме этого – ничего?

Вижу Борис. Ей в толпе не протолкнуться, она машет мне издали, что-то кричит. Желает удачи. Она ещё не в курсе.

Очередные конкурсанты сходят со сцены. Пауза, настройка аппаратуры и…

– «Бру и Михалыч»! – слышу я в словесном потоке ведущего.

Не верю своим ушам. И глазам тоже. На сцену выходит Михалыч. В футболке и джинсах, как был утром, даже не переоделся. Впрочем, все думают, что так и надо. Панки, хой!

– Привет, – он здоровается. – Так получилось, что сегодня без Бру, только Михалыч.

Толпа приветствует его восторженным рёвом. Все по-прежнему считают, что всё идёт по плану, так и задумано.

– Иногда мы делаем совсем не то, что нужно. Сбиваемся с пути…

Микрофон фонит, этот неожиданный фидбэк встречают возмущенными криками и свистом, и несколько минут Михалыча никто не слышит.

– …и это главное, – заканчивает он. – Впрочем, я лучше спою.

Михалыч берёт пробный аккорд, вопросительно смотрит на зрителей, но всё уже в порядке. И он начинает петь.

Я никогда не слышала этой песни. Она совсем не наша. Нежная и суровая одновременно. В смысл я даже не вслушивалась, что-то про любовь, дорогу, про море. Но мелодия будила в голове образы любимых Ленкой скандинавов. Казалось, что это одинокий скальд поёт на фоне мрачноватого северного ландшафта.

То, что песня – для Ленки, я поняла сразу. И когда Михалыч начал второй куплет, выбралась на сцену и взяла бас. В конце концов, это всего лишь аккомпанемент. Конечно, я справлюсь! Пусть скальд допоёт до конца.

И он допевает.

– Спасибо, Сандра. А песня – для моей девушки, – буднично сообщает Михалыч и спрыгивает со сцены прямо к публике. К Ленке.

Нет, не падает на колени, просто встаёт рядом. И Ленка не заливается счастливыми слезами и не кидается ему на шею. Она с силой бьёт его кулаком в грудь, разворачивается и уходит. Толпа ревёт от избытка чувств – но она ревёт по любому поводу и вообще-то не факт, что восторженно. Но, видимо, всё идёт как надо, потому что Михалыч оборачивается ко мне и поднимает вверх оба больших пальца.

– Не надо со мной торговаться! Те, кто ставит мне условия, не выживают! И плевать мне на то, что ты баба!

Так вот каким ты бываешь, Нетопырь! Я и не знала! Глаза налиты кровью, волосы дыбом, как у хищника, зубы оскалены. Он в кожаной жилетке на голое тело, и даже летучая мышь на груди выглядит угрожающе.

Я смотрю на него с ужасом, а Моника, кажется, вообще парализована. Дрожащими руками шарит по столу, ищет телефон.

– Я сейчас… Перевести…

– Наличными! – рычит Нет.

Телефон он предусмотрительно забрал себе. И она ещё не в курсе, что получит его назад.

Моника послушно лезет в ящик стола. Интересно, наберётся там нужная сумма? Основные деньги в сейфе, конечно, но, понятное дело, Моника не хочет его светить. Соображает. Или, наоборот, действует на автомате.

Деньги находятся. Она осторожно кладёт пачку купюр на стол. Нетопырь приказывает мне:

– Пересчитай!

Пересчитываю и киваю. Всё точно. Весь долг «Козырька». Нет сгребает деньги и прячет их во внутренний карман жилетки. Как и положено настоящему альфа-самцу и доминанту. Потом вытаскивает симку из телефона Моники, телефон бросает на стол и симку куда-то тоже, не глядя.

– Бывай, кукла! Мож, встретимся!

Он цыкает слюной, обхватывает меня за плечи, и мы выходим из Пашиного кабинета, а потом и из «Козырька».

Некоторое время мы с Нетом продолжаем отыгрывать наши роли, потом расцепляем объятия.

– Я был убедителен? – улыбается он.

– Это вот таким ты был раньше?

– Бывало и хуже, – усмехается мой альфа-самец.

Мы останавливаемся. Я приглаживаю его волосы. Нормальные, не стоящие дыбом.

– Значит, расходимся?

– Угу, – Нет мычит, ему нравится, когда перебирают волосы.

– Я забегу за вещами?

– Когда удобно. Я даже могу ключи у тебя не забирать.

Я утыкаюсь лбом ему в плечо. Плевать, что посреди дороги, что загораживаем путь, что люди смотрят…

– Бывай, малышка! – он всё ещё немножко в роли, целует меня в нос на прощанье.

И я остаюсь одна, стараясь не смотреть ему вслед.

Да, мы расстались. По приезде из города А. я всё ему рассказала. Не про «Голос гагары», конечно. Что там рассказывать! Если бы кто-то снимал про нас кино, то по сценарию мы после таких потрясений, а особенно после выступления Михалыча, должны бы всех посрамить и выйти победителями. Что ж, почти всё так и случилось. Мы едва не взяли приз зрительских симпатий. Интернет-голосование точно развернулось в нашу пользу. Но жюри решило нас не поощрять. В общем-то справедливо. Если все будут нарушать правила, какой смысл тогда их устанавливать?

Мы не в обиде.

Я рассказала про свою мнимую болезнь, патологию, чтоб ее, Гротти! Не знаю зачем. Накатило. И Нет придумал этот маленький спектакль, чтобы забрать у Моники заработанные мной деньги, а потом я смогла бы вернуть их Тин-Тине. Пусть делают с ними что хотят, пусть меня даже из колледжа исключат, но я так больше не могу.

Но расстались мы не из-за этого. Просто я вдруг поняла, что так надо. Что Нет всё это время был мне классным другом. И таким и останется, если я не буду тупицей и не стану требовать большего.

Ещё и Михалыч объяснил, почему Нет мне не подходит.

– Тебя бесит тошнотворная правильность. И ты от неё бежишь. К таким, как я и Илюха. Но настоящего дна ты не видела. И не надо тебе туда смотреть. Оттуда целыми не возвращаются.

Мы сидели в их старой квартире перед самым переездом, и Михалыч старательно оборачивал гитару плёнкой. Чехол куда-то сгинул, мы его так и не нашли.

– По сути, мы все уроды, донные жители, – признал Михалыч. – Либо увечные, либо со шрамами. На Бру посмотри.

– Илья не такой! – возразила я. – И ты не такой.

Михалыч закончил с гитарой и усмехнулся.

– В человеке много всего намешано. Найди себе кого-нибудь нормального.

Он знал, что повторяет слова Ильи? Мне стало обидно. Это он мне вместо родного брата предлагает мальчика в костюмчике?

– Да что ты знаешь про этих мальчиков? – вздохнул Михалыч. – Про этого своего Криса хотя бы? Может, его дома лупят каждый день, чтоб соответствовал? Или такие испытания ждут, что тебе и не снились?

– Вот Крис про тебя так не скажет! Ему даже в голову такое не придёт! Вы гуманнее! Донные жители…

– Это не от гуманизма.

Вообще-то у Михалыча всё хорошо. В смысле, у них с Ленкой. Сразу по возвращении они подали заявление, скоро поженятся.

От Алисы ни слуху ни духу. Она сменила все номера, удалила аккаунты в соцсетях. Покончила с тёмным бандитским прошлым.

Самое смешное, что у Бру всё отлично! Можете себе представить, он отыскал в Бердске свою девушку! Ту самую или просто очень на неё похожую, мы не поняли. Но во время видеосвязи он выглядел очень довольным и счастливым!

Мне кажется, Михалыч вздохнул с облегчением. Не может же он пасти Бру всю жизнь. У них с Ленкой рано или поздно свои дети народятся.

Впрочем, на роль Бру в жизни Михалыча сразу же нацелились его родители. Брушину мамашу мы встретили на улице, тоже во время переезда. Я впервые увидела её собственными глазами. Несмотря на тёплую погоду, она была одета в пальто и вязаный берет. Мы знали уже, что операция прошла успешно, папашка выздоравливает, его вот-вот выпишут домой. Но она явилась просить денег.

– На релиби… ребили…

– Реабилитацию? – не выдержала я.

Мамашка кивнула. Судя по виду и по запаху, у неё были свои представления о том, как надо реабилитироваться.

– Денег нет, – сказал Михалыч.

– Нету?

Михалыч покачал головой.

– А у сыночка?

Это она про Бру, что ли? Она хоть имя его помнит?

– Тоже.

Михалыч отвечал коротко, видно, хотел побыстрее с ней закончить. Но мамашка не уходила. Чего-то ждала. Вдруг на лице её появилось испуганное и одновременно хищное выражение. Как у Горлума из «Властелина Колец».

– А сыночек-то заглядывал к нам, – сказала она, и глаза её нехорошо заблестели. – Заглядывал, только не показался. А после вещи пропали ценные. Отец говорит заявить на него.

То есть она даже не в курсе, что сыночек навсегда уехал из города! Михалыч захохотал, а потом сказал ей:

– Иди на свои лечись!

А мне:

– Видишь, какие бывают родители?

Но я уже и сама всё поняла. К такому дну я не готова. Там горлумы, а я не хочу видеть горлумов. И стать горлумом тем более не хочу.

И ещё я поняла, что моя маман не так уж плоха. К тому времени я уже выяснила, что в истории с Лилькой она ни при чём. Сестра действительно болезненно отреагировала на то, что её никто не увидит в партии Ирис.

И вот я иду, расставшись с парнем и не оглядываясь. Домой.

В моей комнате всё по-прежнему. Маман нет дома. Я включаю чайник и прохожу в гостиную. А вот тут изменения. Старого громадного дивана больше нет, вместо него компактный диванчик, а в углу – компьютерный стол. Сам компьютер тоже здесь, на полу, в коробке, его ещё не распаковали. Ничего не понимаю!

В домашнее не переодеваюсь. На случай, если меня прогонят. Имеют право, между прочим.

Забираюсь с ногами на новый диван. Ничего, удобно. И незаметно отключаюсь. Вместе с закипевшим чайником, видимо.

Сколько я проспала, не знаю. Но проснулась укрытая пледом. За окном смеркается. На кухне сидит маман, вертит в руках чашку с кефиром. Даже жалко, я уже смирилась с присутствием чая в каждом доме, где я бываю.

– Зачем новая мебель? – спрашиваю я.

– Не догадываешься?

До меня доходит, я чуть не опрокидываюсь в дверной проём.

– Ты собираешься взять Лильку к себе? К нам?!

Вот к чему все эти фотки, сообщения. Неужели она собирается оформить опеку? Сама?

– К чему такие жертвы?

Блин, как же сложно перестроиться в другую тональность! Я же вроде как мириться пришла. Но маман будто не замечает.

– Я же вижу, как для тебя это важно. Решила обойтись малой кровью. Так будет легче. Ты спокойно доучишься. А потом делайте что хотите. Обе.

– А папа?

Маман улыбается. Немного насмешливо, но как-то хорошо, без прежней озлобленности.

– Ну, не знаю. Может, одумается.

– А может, и нет.

– Может, и нет, – соглашается она. – Кефиру налить?

– Лучше чай.

Серьёзно? Это я говорю? Это я снова включаю чайник? Да, если уж пить чай, то горячий, а с прошлого раза он уже остыл.

– Знаешь, ту его измену я давно простила, – вдруг признаётся маман. – С кем не бывает. А вот с другими двумя не могу смириться.

– Почему с двумя?

Я понимаю, что она про Лильку, это одна измена. А вторая?

Сандра, ты тормоз! Который раз за день пропускаешь очевидное? Конечно, он же ещё и меня предал! Тут мы с Лилькой на равных.

– Завтра в колледж? – буднично спрашивает маман.

Она вообще ведёт себя как ни в чём не бывало, как будто блудная дочь не мотала ей нервы полтора месяца. Закалённая у меня мать, ничего не скажешь.

– В колледж, – говорю я и срываюсь с места.

– Ты куда?

– Надо!

Уединяюсь в комнате. Тин-Тина всегда говорила, что мы можем звонить ей в любое время дня и ночи. Я никогда этим не пользовалась, но теперь, видимо, придётся. Разговор не телефонный, и завтра меня ждёт его продолжение. Но мне хочется как можно скорее вырулить на правильную дорогу.

– Валентина Константиновна? – говорю я, дождавшись ответа. – Я должна кое в чём признаться…