Молодой человек лет тридцати смотрел невидящим взглядом из окна здания Окружного суда города Москвы. Он не видел ни майской зелени, ни людей, спешивших куда-то по своим делам. Следователь по особо важным делам Иван Иванович Трегубов уставился в одну точку. Недавно получивший повышение, Трегубов размышлял о том, что товарищ — иначе, «заместитель» прокурора окружного московского суда Николай Александрович Домерщиков — сильно его недолюбливает, что достаточно откровенно выражается в распределении дел. Несмотря на приставку «по особо важным», Иван Иванович продолжал заниматься обычными делами судебного следователя, закрепленного за полицейской частью. Например, сейчас он занимался делом приказчика, присвоившего себе несколько тысяч рублей. Адвокаты обвиняемого готовились к слушанию дела, утверждая, что только непомерные долги вынудили приказчика совершить это преступление. Они предлагали проявить снисхождение к попавшему в беду, в общем-то неплохому, человеку, отцу троих малолетних детей.

Не сказать, что это дело тянуло на «особо важное». Честно признаться, даже просто важным его бы никто не смог назвать. Трегубов вздохнул. Что греха таить, не любили его коллеги в последнее время. Не все, но большинство из них с тех пор, как он получил повышение посредством прямой просьбы директора департамента полиции Петрова к министру юстиции, что было необходимо для расследования дела о пропаже дипломатического договора между Францией и Россией. Дело, которое Трегубов успешно раскрыл, но не имел права никому о нём говорить, ввиду секретности расследования. То есть, об этом деле никто ничего не знал, а посему Домерщиков считал Трегубова выскочкой, протеже министра, недостойным вести серьезные дела. Трегубов вздрогнул. Стук в дверь кабинета отвлёк его от невеселых размышлений.

— Входите, не заперто!

В дверях появился, весьма скромно, но опрятно одетый в цивильное платье, агент сыскной полиции Тверской части Илья Петрович Павлов. Его редкие русые волосы были всклочены, на бледных щеках горел румянец. Двадцатилетний парень тяжело дышал, так что стекла его круглых очков слегка запотели. Было заметно, что он сильно спешил, и ему нужно время, чтобы отдышаться. Взгляд блеклых глаз полицейского остановился на хмурой физиономии следователя.

— Здравствуйте, Илья Петрович, — поприветствовал вошедшего Трегубов. — Что случилось? Отчего Вы пребываете в такой спешке?

— Труп, — переведя дыхание, ответил полицейский. — Здравствуйте.

— Так что же спешить тогда, ежели человек уже умер? — искренне удивился следователь.

— Доктор торопит, говорит, что у него совсем нет времени.

— Доктора так всегда говорят, будто только они… — Трегубов на мгновение прервался, начав собираться, а затем спросил — Кстати, кто у нас сегодня доктор?

— Григорий Николаевич.

— Чудно, чудно… А что за труп? Что же мы стоим? Идёмте! Видите — я уже готов.

— Утопленник, — ответил Павлов, выходя из кабинета и пытаясь поспеть за следователем.

— Опять из Неглинки вынесло? — предположил Трегубов, не оборачиваясь и продолжая быстро спускаться по лестнице.

— Возможно, — осторожно ответил Павлов, потому как не знал подробностей.

— Бродяга?

— Не могу знать пока. Мужики утром уголь перевозили, вызвали городового, а тот уже нам сообщил. Я наперёд к доктору, — он по дороге живёт, — а потом к Вам.

Из реки Неглинная, которая была давным-давно упрятана в подземный канал, в Москву-реку сливались всевозможные нечистоты, пока недавно убиенный городской глава Николай Александрович Алексеев не начал строить в городе канализацию. Однако тела утопленников выбрасывало из Неглинки с завидной регулярностью, особенно по весне, когда таял снег. Бездомные бродяги тонули в реке, в коллекторах или даже в подвалах, а затем попадали в подземную реку с сильным течением и выходом наружу в самом центре города.

Трупа на месте не оказалось, как, впрочем, и самого доктора. Трегубов вопросительно посмотрел на агента сыскной полиции. Тот полез за пазуху и вытащил мандат, показав его грустному, одинокому городовому с обвисшими усами.

— А где Григорий Николаевич, где доктор?

— Дохтор, — ответил городовой с сильным южнорусским акцентом, — сказали, шо моют руки и уезжают. Дюже торопились.

— Умывает руки, — задумчиво поправил Трегубов. — А тело где?

— Так я и сказал, шо моет! Мертвяка в университет повезли.

— Почему в университет, а не в полицейскую мертвецкую? — удивился следователь.

— А мне почём знать? — пожал плечами городовой. — Сказали, шо всё равно не тут его порешили, а моё дело крайнее — караулить до вас тут.

— Полицейская мертвецкая небольшая, может быть, переполнена, а анатомический театр Императорского университета совсем рядом, — пояснил Павлов, который до службы в полиции был студентом медицинского факультета, правда, совсем недолго.

— Тогда поспешим туда, — предложил следователь, — пока его Ваши бывшие товарищи не препарировали.

Анатомический театр университета был построен с соблюдением строгих классических форм: симметрия, высокие окна и рустованные стены: всё это должно было говорить о серьёзности предназначения здания. Григория Николаевича они уже не застали, однако их встретил доктор Полонский и показал тело мужчины между сорока и пятьюдесятью годами. На бледном посиневшем лице с запавшими тонкими губами выделялся огромный крючковатый нос. На худом обнаженном теле не было видимых повреждений, только на лице красовался большой кровоподтёк.

— Я пока не успел его осмотреть, только одежду снял, как вы пришли, — пояснил доктор.

— Он не бродяга, — сказал Трегубов.

— Почему Вы так решили? — спросил Павлов.

— Посмотрите на его ухоженные бородку и ногти на руках.

— Да, совсем не бродяга, — подтвердил доктор. — Одежда вон там в углу, дорогая. Не удивлюсь, что всё сшито под заказ или из Парижа. Ботинки дорогие. В карманах было несколько рублей и золотые часы…

— То есть, это не ограбление, — прервал доктора агент.

— Наверное, нет, — подтвердил тот, — Вам лучше знать. При нем нашли еще это.

Доктор подошел к столу, на котором была свалена одежда, и подал Трегубову медаль — серебряный диск диаметром около трех сантиметров. На одной стороне диска был изображен вензель Александра Второго с императорской короной наверху, с другой стороны расположилась крупным шрифтом дата «1873», а вдоль гурта, по окружности, можно было разглядеть надпись «ЗА ХИВИНСКИЙ ПОХОДЪ». Начало и конец надписи разграничены скрещенными ветвями — дубовой и лавровой.

— Вчера было шестое мая, — сказал Трегубов, рассматривая медаль, — день святого Георгия — покровителя русского воинства. Возможно, что наш труп — военный, офицер.

— Скорее, офицер в отставке, — поправил Павлов. — Костюм цивильный, медаль в кармане.

— Возможно, Вы правы, Илья Петрович, — Трегубов отдал медаль полицейскому, а сам взял посмотреть часы.

— Тут номер, но больше ничего, — проворчал следователь. — Можно, конечно, обойти магазины с часами. Но он мог купить их и в столице, и даже в том же Париже. А вот медаль — это интересно! Нужно узнать, что за медаль и что за поход такой. Это может помочь установить его личность.

— Может, родные его уже хватились, — предположил Павлов.

— Может быть, тогда мы быстро узнаем кто он такой, — Трегубов оставил часы и посмотрел на лицо утопленника. — Доктор, Вы можете что-то сказать до вскрытия?

— В воде пробыл недолго, вполне вероятно, как Вы и подумали, утонул вчера. Видимых повреждений нет, скорее всего, смерть — от лишения воздуха, но точно скажу позже.

— Видимо, хорошо отметил шестое мая, — Павлов указал на синяк на лице, — напился, подрался и утоп.

Следует заметить, что сам агент Павлов совершенно пить не умел и не имел к этому занятию физической предрасположенности, по причине чего иногда попадал в неприятные ситуации, результатом чего и стало его отчисление из университета.

— Может и так, — ответил доктор, — но рекомендую не делать поспешных выводов, а дождаться вскрытия и моего отчёта.

— Доктор, скажите, а когда мы сможем получить этот отчёт? — спросил Трегубов.

— Я обещал Григорию Николаевичу сделать вскрытие сегодня, — задумался Полонский, — стало быть, отчёт подготовлю завтра. Извините, но ещё дела имеются.

— Илья Петрович, сможете завтра забрать отчёт? — следователь перевёл взгляд на агента сыска.

— Да, конечно.

— Хорошо. Выйдем-ка, не будем мешать доктору, — предложил Трегубов.

Когда следователь и полицейский оказались на улице, Трегубов осмотрелся, помолчал минуту, а затем повернулся к Павлову, который ожидал указаний.

— Знаете ли, Илья Петрович, не нравится мне этот труп.

— Не верите, что сам утоп? Так кто б из душегубов оставил бы при нём золотые часы?

— В том-то и дело, — ответил Трегубов. — Если бы это был простой грабеж, мы бы и разобрались быстро и просто. Выяснили бы имя, что из вещей пропало. Обошли бы скупщиков и ломбарды, нашли бы часы по выгравированному номеру, вышли бы на грабителя. А тут… Тут что-то другое, и неспроста синяк на лице этого господина.

— Думаете, защищался? — спросил Павлов.

— Всё может быть. И почему медаль в кармане?

— Так на цивильном награды не носят, носят на мундире.

— Тогда почему он был не в мундире? Одни вопросы. Шестого мая везде и званые обеды и сборы однополчан, ветеранов разных кампаний. Может быть, он не военный? Может, медаль имеет другой смысл?

— Я разузнаю, что это за медаль и что это за Хивинский поход такой, — пообещал Павлов.

— Будьте любезны, пожалуйста. И ещё допросите этих угольщиков, которые выловили труп, надеюсь, городовой взял у них адреса. Возможно, они расскажут что-то интересное.

— Будет сделано.

— Ещё кое-что, — обратился Трегубов к Павлову, — после обеда обойдите все полицейские части в центре. Наш господин скорее всего жил именно здесь. Сегодня или завтра утром домочадцы должны будут начать его искать. Если ничего не будет, пойдите в лучшие гостиницы города, вдруг утопленник иногородний? Не забудьте забрать отчёт о вскрытии.

— Что-то ещё?

— Возьмите всё-таки часы, зайдите по пути в часовой магазин, узнайте на всякий случай, где такие продают. Если не заявят о пропаже и не получится узнать имя с помощью медали, будем иметь список магазинов. Часы, по крайней мере, имеют номер.

— Сделаю, — пообещал Павлов.

— Как у Вас дела с родителями? — поменял тему разговора Трегубов.

Трегубов знал, что Павлов был отчислен из университета за проступок и пошел в полицию, чтобы самому себя обеспечивать и не зависеть от родителей после ссоры с отцом.

— Никак, — пожал плечами агент. — Я встречался с матушкой, объяснил ей, что я уже взрослый, чтобы самому решать, как мне жить.

— А она?

— Она предлагает пойти к батюшке, повиниться и снова пойти учиться, мол, негоже человеку моего положения в полиции служить. Позорю отца.

— Это она зря, — заметил Трегубов, который сам в свое время оказался в схожей ситуации и пошел служить, чтобы прокормить себя и младшую сестру, — но нужно искать способ к примирению. Оставаться в подобных отношениях с родителями непростительно.

— Я понимаю, не глупый. Но как это сделать, скажите на милость?! — горячо возразил Павлов. — Вы просто не знаете батюшку, он очень упрямый.

— Я Вам не могу подсказать как, но нужно искать способ. А вот выбор собственной жизни и будущего должны сделать только Вы; здесь Вы правы и стойте на своём.

— Спасибо за совет, — ответил Илья. — Пойду я уже, дел невпроворот.

— Идите, завтра после обеда заходите ко мне и расскажете, что узнали, а я поутру буду занят — нужно к суду готовиться.

Трегубов простился с полицейским агентом и решил пешком пройтись до дома. Павлов действительно чем-то напоминал ему более молодую версию самого себя. Хорошо, что в этом деле они снова будут работать вместе. Илья ещё неопытен, но рвения и смекалки у него не отнять. При определенной доли настырности и везения сможет сделать карьеру в полиции, если захочет остаться, конечно.

По дороге домой следователь зашёл в книжную лавку: ему хотелось отвлечься и что-нибудь почитать вечером, а последний рассказ про приключения британского сыщика Шерлока Холмса был уже прочитан. Лавку держал Прохор Никанорович Ефимов, с которым Трегубов почти что сдружился в последнее время. Трегубов не осознавал этого, но ему было не менее приятно поболтать с Прохором, чем прочитать рекомендованную Ефимовым книгу, поэтому он частенько захаживал в эту лавку. Сам Ефимов был здоровенным рыжим детиной с крестьянской физиономией, ни дать ни взять только что от сохи. При том, Прохор Никанорович был хорошо образованным и тонкой душевной организации человеком. Будучи сыном богатого уральского купца и заводчика, он в какой-то момент решил, что пойдёт в жизни собственным путём. Посему Ефимов собрался и уехал в Москву, где и открыл книжную лавку.

— А, Иван Иванович, доброго вечера! Давненько Вас не было видно.

— И Вам доброго вечера! Дела всё судебные, Прохор Никанорович, только сегодня имею немного свободного времени и вот зашёл к Вам.

— Вы много работаете. Нужно и отдыхать от всех этих судебных дел и преступников.

— Конечно, конечно, уже скоро летние каникулы, отдохну, если ничего срочного не наметится, — ответил Трегубов, подумав про себя, что при нынешнем отношении к нему Домерщикова никаких срочных и важных дел ему не видать.

— Я тоже собираюсь по лету навестить своих; едемте со мною, у нас такая природа, а какая рыбалка… Вы не увлекаетесь? Хотя, где тут в Москве рыбу ловить, да и рыба-то не та.

«Это уж точно — одни утопленники и нечистоты в реке», — подумал Трегубов, а вслух сказал:

— Спасибо, Прохор Никанорович, за приглашение. Обязательно обдумаю его, а сейчас не могли бы Вы мне что-нибудь посоветовать к чтению?

— Чего изволите? Приключения? Детективы? Хотя нет, этого у Вас верно и так предостаточно в жизни.

— Хотелось бы чего-то увлекательного, но при этом не пустого, если Вы меня понимаете, — попросил следователь.

— Что же такое может быть… — рыжий детина оглядел свою лавку, а затем радостно воскликнул, — «Палату номер шесть» Вы поди ещё не читали?

— Не доводилось, а что это за палата такая? — заинтересовался Трегубов.

— Вот, — сказал Прохор, протягивая книгу, — прошлогодняя повесть Антона Павловича Чехова. Здесь Вам и ирония жизни, и сюжетец интересный. Не буду рассказывать, сами прочитаете.

— Чехов — отлично, — ответил Трегубов, — беру.

Когда Трегубов подошёл к дому, уже смеркалось. Он нетерпеливо крутил на ходу в руках новую книгу, предвкушая интересный вечер с ней наедине. У подъезда его окликнул дворник:

— Иван Иванович, Вам письмо.

— Спасибо, — Трегубов подошёл и взял конверт.

Уже дома он отложил на стол книгу и зажёг настольную лампу. Письмо было от его сестры Софьи, которая с мужем, инженером, жила сейчас в Петербурге. Трегубов разорвал конверт и пробежал текст глазами. Сестра сообщала, что через месяц у мужа будет отпуск, и они втроём, с племянником Ивана, смогут приехать к нему в гости в Москву.

Трегубов поднял голову и тоскливо оглядел хаос, царивший в его холостяцкой квартире. Нужно будет основательно убраться и подготовиться к приезду родственников.

Следующее утро следователь потратил на выверку документов, которые должны были доказать злой умысел приказчика и подтверждение всех присвоенных сумм. Скучно, а что прикажете делать? На это время, занявшее его мысли в большей степени бюрократическими, чем логическими задачами, он совсем забыл про вчерашнего утопленника. Напоминание об этом деле объявилось перед обедом, причём в совершенно неожиданной для следователя форме или, выразимся точнее, не в форме, а в виде товарища прокурора окружного суда, появившегося на пороге его кабинета.

Трегубов оторвал глаза от бумаг и в полном недоумении несколько мгновений пялился в дверной проём, силясь понять, не мерещится ли ему начальство. Мысли, опутанные юридическими формулировками, потеряли свою остроту.

— Николай Александрович… — растерянно пробормотал следователь.

— Трегубов, чем Вы заняты? — без приветствия спросил Домерщиков.

Следователь, наконец осознавший, что прокурор реально присутствует в его кабинете, быстро вскочил со стула и пустился в путанные объяснения про приказчика и его кражи. Домерщиков прервал его уже через несколько секунд.

— Хватит, пожалуйста. Я достаточно услышал. Я про другое дело.

— Какое? — оборвал свой поток мыслей Трегубов.

— Вы вчера нашли утопшего, — утвердительно сказал Домерщиков.

— Не я, собственно, но я веду это дело. Всё верно.

— Вы уже знаете, кто это? — спросил прокурор.

— Ещё нет, но…

— А я знаю, — заявил Домерщиков.

— Вы знаете?! — удивился Трегубов. — Но как?

— Важно не как, господин следователь, а кто это!

— И кто это?

— Долгоруков-Смоленский, полковник в отставке, — многозначительно сказал Домерщиков.

— Мне это ни о чём не говорит, — откровенно признался Трегубов.

— Вам не говорит, а мне говорит. Это хоть и дальний, но родственник князей Долгоруковых.

— Ах, вот как! Мне следовало бы понять из имени… — начал было следователь, для которого и это не прояснило ситуацию.

— Именно так! И я сомневаюсь, справитесь ли Вы с расследованием обстоятельств его гибели, — Домерщиков замолчал и прищурился, словно стремясь получше разглядеть стоявшего перед ним следователя, оценить его способности.

— Но почему? — спросил Трегубов.

— Будем честны, Иван Иванович, — начал Домерщиков, оглянувшись через открытую дверь в коридор и убедившись, что там никого нет. — У Вас специфическая репутация. Вы провалили единственное дело, которое вели в новой должности. Преступник, убивший несколько женщин, скрылся за границей, избежав правосудия. Постойте, не желаю слышать оправдания, дайте мне закончить!

Трегубов, открывший было рот, снова его закрыл и приготовился слушать дальше.

— У Вас нет никаких достижений и заслуг, но Вы непонятным мне путем получили повышение, обойдя в этом более достойных кандидатов, — продолжил Домерщиков. — Не мне, конечно, судить министра юстиции. Но он далеко, в столице, а я здесь, и я буду наблюдать за Вами. Надеюсь, что в этот раз Вы справитесь, — многозначительно закончил прокурор и вышел вон.

Трегубов молча опустился на стул, не обращая внимания на протиснувшегося в кабинет Павлова.

— Это ж были Николай Александрович? — кивнул Илья в сторону коридора, усаживаясь на против следователя.

— Он, — ответил Трегубов, собирая мысли воедино.

— Что хотел от Вас? По другому делу пришёл?

— Вы узнали, как зовут покойника? — ответил вопросом на вопрос следователь.

— Нет, ещё нет, — замялся Павлов.

— А вот я знаю.

— Знаете? — агент удивился также, как недавно сам Трегубов. — Откуда?

— От Домерщикова.

В кабинете повисло молчание. Каждый думал о своём. Трегубов — о карьере и проблемах, а Павлов о том, как теперь рассказать следователю об утреннем происшествии. Первым нарушил тишину Трегубов:

— Фамилия утопленника — Долгоруков-Смоленский. Он, действительно, отставной военный, но главное не в этом, а в том, что он — пятая вода на киселе, но родственник князей Долгоруковых. Дело теперь под особым контролем. Что же Вы молчите, Илья Петрович? Расскажите, что узнали Вы.

— Я ещё не ходил за отчётом по вскрытию, — начал Илья, нервно облизывая внезапно пересохшие губы. — Я решил начать с часов и медали.

— И? — спросил Трегубов, видя, что собеседник замолчал.

— Чёрт меня дёрнул пойти через Хитрову площадь, — тихо ответил полицейский и снова замолчал.

— Что же случилось? — холодно спросил Трегубов, предчувствуя что-то нехорошее.

— Девушка, — опустил глаза в пол Павлов. — Она наткнулась на меня, улыбнулась и извинилась, я отвлекся, буквально на мгновение, но тут чувствую, кто-то шарит у меня по телу. Я поймал руку, повернулся, — там вторая. Но тут первая подставила ногу и сильно толкнула. Я упал. Тут же вскочил и за ними, через толпу. Они немного оторвались и свернули за угол, я туда за ними — всего-то несколько секунд — а их нет. Я свищу, прибежал городовой, мы с дворниками всё обыскали, девиц и след простыл.

— Продолжайте, пожалуйста, — замогильным голосом предложил Трегубов, глядя прямо на агента.

— Часы и медаль украли, — не поднимая глаз, пробормотал Павлов..

С чего же мне начать? Уже двадцать лет минуло с той памятной весны, весны семьдесят третьего. Многое забылось с тех пор, но что-то до сих пор словно перед глазами. Отправились мы в поход на Хиву; представьте себе, прямиком через пустыню, что хивинский хан считал невозможным. На то и был расчёт командования. Собирать провизию и войско для похода начали задолго до этого. Собирали со всего Кавказа. Я говорю только про наш, Мангышлакский, иначе, Кавказский отряд, а были ещё Туркестанский, Оренбургский и, так и не дошедший до Хивы, Красноводский отряды. Готовить поход стали после неудавшихся переговоров с ханом, коего просили отпустить русских пленных и наконец разъяснить свою позицию к Российской империи и нашему государю. Потребовали, чтобы рассказал, для чего он пленял русских. Хотя что тут объяснять: всё хивинское ханство стояло исключительно на рабовладении. Все это знали. Хивинцы хватали всех, кто попадётся в набеге: будь то перс, киргиз или даже русский. Набеги эти происходили всё чаще и чаще. Однако, Хива была далеко, поэтому готовиться стали сильно загодя. Собирали провиант, верблюдов. Почему верблюдов? Так идти нужно было через пустыню, поэтому решили: пойдем с верблюдами. Иначе, как взять с собой провианта на два месяца? Лошади не выдержат. Нужно отметить, что солдаты наши и казаки доселе не видели этих животных и не знали, как с ними обращаться. Хорошо помню, как первый раз привели верблюжий транспорт. Как раз в марте это случилось, когда у верблюдов течка. В это время они вялые и много болеют. Но кто ж тогда знал об этом? Совсем ничего не знали мы и про пустыню, и про то, как обращаться с верблюдами, а нужно было их нагрузить и выступить в поход.

Поначалу у всех был страх перед невиданными животными, но затем смельчаки стали подходить и трогать животных, не зная, что верблюды могут обрызгать своей жвачкой, что они и не преминули сделать. Не всегда хватало у солдат терпения и понимания верблюжьих привычек. Например, если навьючить неправильно или перегрузить верблюда, то он лежит и не встает. Солдаты думали, из упрямства; били и дергали за веревки, привязанные к палкам, что продеты сквозь ноздри. Посему много животных было с порванными ноздрями. Лишь потом пришло понимание, насколько зависим мы от верблюдов в пустыне. Что они — настоящие неприхотливые помощники. Те, что довольствуются скудной растительностью пустыни. О верблюдах я говорю для примера, чтобы показать, как мало мы понимали о тех местах в то время.

Собирались мы в Киндерли, войска и провизия прибывали разными путями: и по суше караванами, и на шхунах компании «Кавказ и Меркурий». Не всё шло гладко. Бывали стычки с местными — места там неспокойные.

Нашего полка пришли три стрелковые роты и четыре линейных, каждая по сто двадцать человек, самых сильных, отобранных для перехода через пустыню. Чем стрелковая рота отличается от линейной? Вижу, не служили Вы в армии. Линейная рота наступает колонной, а стрелковая — россыпью, поддерживает атаку, в ней лучшие стрелки. Были ещё роты Ширванского, Самурского полков и команда саперного батальона. А музыканты были из нашего полка, куда ж без музыки. И, конечно, казаки, несколько сотен. Всего набралось боле двух тысяч душ и две батареи орудий.

Мы были в батальоне майора Буравцова, в одной роте два новоиспеченных подпоручика: Фёдор Левенцов и я. Это был первый боевой поход для нас. Мы ничего не боялись, наоборот, с нетерпением ждали начала кампании. Знаете, такой возраст, когда трудностей не замечаешь и кажется, что ты бессмертен, что пуля просто не может попасть именно в тебя. В другого — да, но не в тебя, поскольку ты и есть центр вселенной, и вертится всё исключительного вокруг тебя. В Фёдоре все эти качества были помножены на два. Он просто горел желанием отличится в походе, и все его помыслы в тот момент были только о воинской славе. Как же мы были глупы тогда и совершенно не понимали, что нас ждёт!

И вот наш строй четырнадцатого апреля: солдаты в гимнастических рубахах, у каждого ещё мундир, сапоги, шинель и запас сухарей на четыре дня. У офицеров — дополнительно чай, сахар, табак и войлок для сна. Никаких походных кроватей и палаток мы тогда не взяли, поскольку нужно было тащить много провианта. Все пешие — и солдаты, и офицеры. На конях только кавалерия, шесть сотен.

Первым к нам вышел полковник Ломакин, командир нашего отряда. Он говорил о том, что нам предстоит преодолеть много трудностей в пустыне, прежде чем доберемся до Хивы. Говорил, что нужно помолиться, чтобы выполнить начертанное и вернуться назад. Как только полковник замолчал, Левенцов как завопит «ура» прямо мне в ухо, остальные тотчас подхватили и успокоились потом не сразу. После богослужения свою речь сказал и наш отрядный священник Андрей Врашкевич; напомнил про присягу, про то, что нужно уповать на святую помощь и что сами мы идём на дело святое — выручать наших братьев из неволи, неверных. А это — богоугодное дело, за которое можно положить свою душу. Хорошо говорил, проникновенно. Смотрю, у Фёдора аж глаза от навернувшихся слёз заблестели, да и не только у него.

Затем, как сейчас помню, выступил князь Меликов, командующий кавказкой армией, который прибыл специально дать нам своё напутствие. От его имени полковник Ломакин наградил казаков, отличившихся в стычках с киргизами. К этому моменту подустал я уже: за два дня до этого наступила жара. Хотя все и были возбуждены, стоять на жаре дело такое, гиблое. Дальше прошли мы церемониальным маршем мимо командира отряда и с песнями отправились в поход. Наша рота — в передовом отряде под командой майора Буравцова, в авангарде, стало быть. К тому времени наступил уже полдень и солнце стояло высоко.

Ушли мы совсем недалеко от лагеря, когда начались первые проблемы. Как говорил ранее, не умели мы с верблюдами обращаться. Представьте: прошли только несколько сот шагов, как некоторые верблюды стали падать под тяжестью вьюков, с других же плохо закрепленные вьюки сами на землю валились. Как быть прикажете? На марше не перераспределить тюки по верблюдам, поэтому начали их таскать назад, в лагерь, дабы там их снова нагрузить. Ведь когда пройдешь несколько верст, то уже и не вернешься — далече. Придется просто оставлять груз на земле, где ложатся верблюды. И вот идём мы дальше. Жара, под ногами сыпучие пески, ноги вязнут, да и идти на подъём надо. Всем трудно. Пот застит глаза. Усталость по кому сразу видно, а кто-то не показывает — старается. Смотрю поручик Долгоруков-Смоленский из третий роты еле ноги тащит, а нос свой орлиный аж к небу задрал, на нас новичков внимания не обращает. Гордый. Он-то уже не первый год на службе. Ничего не скажу против — хороший офицер был, хоть и с замашками. С Левенцовым у него приятельские отношения складывались ввиду некоторой схожести характеров. Фёдору знатности не хватало, а так бы тоже нос задрал.

Какие у меня сложились отношения с Левенцовым? Нормальные, служебные. Но дружбы не было по причине определённых сторон его поведения. Вот так прошли мы пески и обрадовались, когда почва стала твердеть. Вдруг слышим впереди крики: оказалось лошадь одного казака по брюхо провалилась в землю. Пехотинцы кинулись и помогли вытащить её, но пришлось коннице дальше осторожнее идти, вся земля была подрыта какими-то животными, то и дело кто-то проваливался в ямы.

Остановил нас майор на ночлег только ночью. До колодцев, мы как планировали, тогда не дошли. За первый же день потеряли несколько верблюдов и бог весть сколько пудов запаса провианта. Воду пили только ту, что с собой взяли. Все устали, но с самого утра снова в поход, и через шесть верст вышли наконец к высохшему озеру Каунду и колодцам Он-Каунды. Было всего часов восемь утра, а мы уже потеряли полтора десятка верблюдов с грузом. Поход начинался с трудностей, как и обещал нам полковник Ломакин. Я в первый раз тогда испробовал воду пустыни. Сначала к колодцам подошла третья рота, затем мы. Смотрю: мордатый такой подпоручик Саленко, из Малороссии, — тоже первый раз в походе, но я с ним тогда ещё не сдружился, — как хлебнет воды из колодца запрокинув голову, так тут же его и вывернуло наизнанку. Всё что было в желудке на землю выплеснуло.

Я понюхал воду, попробовал. Вкус горько-солёный, пить такую совсем не хотелось, но надо, другой нет. Ни кипячение, ни добавление в неё рому не помогало. Как результат — у всех понос, извиняюсь. И тут, в этот непростой для наших животов момент, майор Буравцов посылает нашу роту и сотню казаков по дну высохшего озера вперёд по короткой дороге, расчистить следующие колодцы Арт-Каунды, чтобы колонна смогла сразу напиться после перехода. Приказ есть приказ. И вот мы идём через озеро, остальные — вокруг; дорога всё время на подъём была, но ничего, сдюжили, дошли и колодцы почистили. Однако основной отряд не смог за день дойти до них и уже в темноте остановился в трех верстах от колодцев, хотя проводники киргизы уверяли, что идти до них всего три часа. Говорят, у командования было больше доверия Кобаку Ермамбетову, а к остальным проводникам меньше. У меня вообще не было никакого доверия к ним. Абсолютно никакого! Как можно с одними киргизами вести перестрелки, разорять их аулы, а другим доверять свои жизни, скажите на милость? Допустим, все эти киргизы разные. Допустим. Но как их отличить одних от других? Может, они тебя ведут не к воде, а в засаду? И вот сидим мы у колодцев, устали от перехода, от работы. Темнеет, а основной колонны нет. Я спрашиваю Фёдора:

— А ну как киргизы наших в засаду завели, и мы тут одни остались?

— Не бойся, Митя, нас голыми руками не возьмешь! Какие киргизы? Никто не остановит такое войско!

В этом был весь Левенцов: ни тени сомнения, ни в себе, ни в других.

В эту ночь пришлось нам таскать воду. С ночлега колонны присылали команды с повозками, которые и возили воду в лагерь.

Так наступило шестнадцатое апреля. Напоили всех людей, лошадей и верблюдов, благо воды в колодцах было много. Мне же отдохнуть не посчастливилось: с утра нашу роту снова отправили вперёд с той же задачей, на этот раз к колодцам Сенек. С одной стороны, мы меньше отдохнули, с другой стороны, мы все понимали необходимость такого шага. Отряд снова потерял более десятка верблюдов, и тюки с запасами уже нельзя было просто оставлять на дороге: провизии могло не хватить на весь поход. Поэтому груз стали равномерно распределять между ротами.

Когда мы ушли, основной отряд тоже выступил. Падёж верблюдов продолжался. Верблюды просто ложились на землю и отказывались идти дальше. На всем пути отряда валялся брошенный провиант. Люди сбивались с ног. Колонна растянулась, и майор приказал остановиться на ночлег. Следующий день начался с того, что собирали тюки и верблюдов вдоль пройденной дороги. Жара, а у многих закончилась вода. Тогда Буравцов приказал выдать по несколько чарок из запасов. Помимо всего прочего в пустыне поднялся жаркий удушливый ветер.

Но всё это я узнал позже, потому что, как я и говорил, наша рота под командой капитана Усачёва и сотня всё тех же кизляро-гребенских казаков сотника Сущевского пошли вперед, напрямую через гористую местность. С нами были две повозки, загруженные пустыми бурдюками и котелками.

В это время основная колонна двинулась к колодцам Сенек по длинному, кружному пути вокруг гор, по пустыне. Жара стояла просто нестерпимая, а воды у них уже практически не оставалось, даже той плохой, что набрали в колодцах. Идти нужно было в подъем, неся на себе килограммы амуниции и оружия. Слабеть стали уже не только верблюды, но и люди. Первыми сдали музыканты. Затем отставать стали нижние чины, сначала по одному, а затем уже десятками. Офицеры раздали солдатам оставшуюся воду и помогали уставшим нести их ружья. Колонна снова растянулась, и майор Буравцов был вынужден объявить привал на ночлег, чтобы собрать отставших. К полуночи последние из них кое-как добрались до лагеря. Воды не было, из-за жажды никто не спал, хотя все смертельно устали. Кто-то молился, кто-то шатался по лагерю в поисках любого источника влаги. Прошёл слух, что проводники киргизы скрывают воду и продают её по рублю за стакан. Конфликт с трудом удалось погасить, и майор вывел отряд в сторону колодцев Сенек за два часа до рассвета.

Вставшее солнце снова принесло с собой изнуряющий зной; как и накануне подул сухой ветер, который не давал дышать и поднимал в воздух песок. Когда несколько солдат пропало, майор развернул вокруг идущей колонны отряды казаков, чтобы они искали отбившихся. Среди проводников прошёл слух, что в нескольких верстах есть большая лужа воды, и Буравцов отправил владикавказскую сотню казаков попытаться её отыскать. Тем временем люди один за другим начали падать, кто на колени, а кто и плашмя. Те, кто мог, шли, едва волоча ноги. Все спешились. На лошадей, которые тоже страдали от жажды, сажали только совсем обессиленных солдат. Колонна представляла собой ужасное зрелище: вдоль всей дороги, по которой она прошла, в песках валялись верблюды, тюки, амуниция и оружие. Со всех сторон слышались стоны и просьбы дать хоть каплю воды. Люди падали и разрывали раскаленный песок, чтобы добраться до влажной земли. А если это удавалось, то набивали ею рот и сосали. Некоторые, раздевшись донага, пытались закопаться в эту землю, лишь бы спрятаться от убийственных лучей солнца.

Вернулась владикавказская сотня, которая привезла десяток вёдер белой жижи, добытой из лужи. Эта влага позволила части отряда пройти ещё немного вперёд. Затем и последние, кто ещё мог идти, остановились. Двигаться дальше не было сил, люди теряли сознание и падали от солнечных ударов. Казалось, что сама пустыня решила уничтожить незваных гостей, нарушивших покой её песков.

После слов агента Павлова о краже вещественных доказательств, а, возможно, и улик по делу знатного утопленника, Трегубов только выдохнул и посмотрел поверх агента. Интуиция не подвела: дело сразу ему не понравилось. Теперь становилось понятно почему. Всё шло наперекосяк с самого начала.

— Я попробую найти и часы, и медаль, — извиняющимся тоном сказал Илья, — обойду скупщиков и ломбарды.

— Есть ли у нас на это время? — недовольно спросил Трегубов.

— Попрошу ребят помочь, — нашелся полицейский, — они помогут.

— Хорошо, попросите, — согласился следователь, — чувствую, что не случайно упал в реку наш Долгоруков-Смоленский.

— А как, извините, господин товарищ прокурор узнал его имя раньше нас?

— Не знаю, но предположу, что родственники начали искать утопленника практически сразу.

— Как же нам узнать, кто они?

— Через морг, — ответил Трегубов. — Кто-то же подтвердил смерть и связал меня с этим делом. Когда пойдете за отчетом к Полонскому, узнайте о родных и сразу ко мне. Что-то ещё есть?

— Ничего существенного: угольщики ничего интересного не сказали, а найденная медаль не является уникальной. Таких было отчеканено на монетном дворе аж пятнадцать тысяч. Это памятная медаль за хивинский поход, в котором участвовало множество разных полков.

— То есть, ничего конкретного по медали, — недовольно заключил следователь.

— Ничего, пятнадцать тысяч вариантов.

— Что-то ещё? Что это был за поход? Это же было до последней турецкой войны, судя по дате на медали?

— Да. Война против хивинского хана. Ханство находится между Россией и Бухарским эмиратом, целью было обозначено освобождение рабов из плена. Сейчас Хива — это протекторат империи.

— То есть, поход закончился успешно?

— Да, хана победили, — ответил Павлов. — Но мне пора идти к доктору.

— Идите, а я пока закончу свои дела, — сказал Трегубов.

И он, действительно, закончил подготовку к суду ко времени, когда полицейский агент вернулся с пачкой документов.

— Отчёт, — сказал Павлов, положив бумаги на стол, — но в нём ничего нового. Причина смерти — лишение воздуха путем утопления, как доктор и сказал ранее. Ссадина на лице получена вчера до момента смерти, то есть, не может быть результатом попадания в канал. Ещё наш утопленник был трезвый, когда попал в воду.

— Получается: либо его кто-то столкнул, либо он сам утопился, — задумался Трегубов, просматривая отчёт.

— Думаю, что нужно допросить его жену.

— Жену?

— Да, это она искала его, когда он не вернулся вовремя в гостиницу. Утопший — это отставной полковник Апшеронского пехотного полка Александр Сергеевич Долгоруков-Смоленский.

— Этот полк, как я понимаю, участвовал в Хивинском походе?

— Совершенно верно, я навел справки. Апшеронский — один из старейших полков: участвовал, наверное, во всех войнах, начиная со шведов под командованием Петра Первого, заканчивая Наполеоном и турками, прошел всю Европу и, как видим, попал даже в Азию. Сейчас расквартирован на Кавказе. Сам же отставной полковник живёт в столице. Простите, жил в Петербурге. Остановились они с женой, Анной Львовной, в гостинице «Славянский базар», что на Никольской.

— Да, знаю эту гостиницу, — сказал Трегубов, вспомнив встречу в ресторане гостиницы со Стрельцовым-старшим, который тоже любил там останавливаться, будучи в Москве. — Придётся нам навестить её там, негоже в таком состоянии таскать бедную женщину в полицию. Тем более, здесь недалеко.

По дороге в гостиницу Павлов рассказал о своём визите в полицейскую часть.

— Блоха, то есть, агент Блохин, сказал, что знает этих девиц. Не то, чтобы лично, — поправился агент, поймав обнадеживающий взгляд следователя, — а числится за ними много, ищет их полиция. Очень ловкие, работают в основном по часам, по богато одетым мужчинам. Схема такая же, как со мной: одна отвлекает, вторая шарит по карманам.

— Однако, не обессудьте, господин агент, но Вы не выглядите настолько богато, чтобы можно было предположить золотые часы в кармане, — подметил Трегубов.

— Тут Вы правы, — слегка покраснев, ответил молодой агент, — наверное, случайно под руку попался.

— И как мы можем вернуть часы и медаль, если полиция их поймать не может? — спросил следователь.

— Блохин говорит, есть один человек на Хитровке, который знает основных скупщиков, а ещё принимает заказы.

— Заказы?

— Да, — ответил Павлов. — Вы можете заказать у кого что украсть и даже каким способом, а этот человечек подберет Вам исполнителя и, ежели надо, ещё и продаст награбленное. За дополнительное вознаграждение, конечно.

— Я верно понял, ты пойдешь и попросишь его найти нам этих девиц, чтобы они для нас совершили определенную кражу?

— Да, в общем-то верно… но идти придётся Вам, Иван Иванович. Притворитесь клиентом. Я хоть в полиции недавно, но уже мог примелькаться. Не ровен час, кто узнает, а Вас в лицо подобный люд не видел. Заманим девиц и возьмём в момент кражи. Что скажете?

— Выглядит разумно. Обсудим детали позже. Мы уже пришли.

Павлов и Трегубов подошли к трехэтажному зданию по адресу: Никольская улица, дом семнадцать.

— Здравствуйте! — обратился к швейцару следователь. — Мы бы хотели переговорить с вашей постоялицей Долгоруковой-Смоленской.

— Здравствуйте, господа! С какой целью, как вас представить? — швейцар цепким взглядом оглядел Трегубова и Павлова. — Полиция? — предположил он.

Следователь посмотрел на агента, тот достал свой мандат и показал его швейцару.

— Полиция, — подтвердил Павлов и добавил, — она, возможно, ожидает нас.

— Проходите, господа, — посторонился швейцар, — подождите в вестибюле, я сейчас попрошу портье оповестить о вашем приходе.

Трегубов посмотрел на суету, царящую в вестибюле, гостей с чемоданами… Кто-то заселялся, а кто-то — наоборот.

— Знаете, мы лучше обождём в ресторане, кажется, там сейчас менее людно, чем в вестибюле.

— Как вам будет угодно, господа, — ответил швейцар.

Ресторан гостиницы, несколько лет назад перестроенный австрийским архитектором, представлял из себя огромный зал с витиеватыми колоннами, фонтаном, высоким потолком и огромными прямыми окнами, увенчанными сверху небольшими полукруглыми фрамугами. Много естественного света, много пространства и воздуха. Посетителей в этот час было действительно мало, большинство столов, укрытых белоснежными скатертями, пустовали. Следователь и полицейский заняли крайний столик. К ним сразу кинулся официант, но Павлов снова показал свой мандат и попросил не беспокоить. Вскоре швейцар привел дородную даму с немного растрепанной прической. Волосы женщины уже изрядно поседели, на лице выделялись красные, заплаканные глаза. Одежда вдовы также была в легком беспорядке, что нетрудно объяснить трагичностью происшествия. Швейцар указал на полицейских, и дама поспешила к их столику. Мужчины привстали, а Павлов отодвинул стул, приглашая женщину присесть.

— Здравствуйте. Вас прислал господин прокурор? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

— Да, — ответил Трегубов, — меня зовут Трегубов Иван Иванович — следователь по особо важным делам, к Вашим услугам, а это — Илья Петрович Павлов из сыскной полиции.

— Я не понимаю, как такое могло произойти? — торопливо и нервно начала женщина. — Вы уже узнали, как это случилось? Я не понимаю.

— Анна Львовна, я знаю, как Вам трудно сейчас, но давайте, пожалуйста, успокоимся. Мы пока не знаем всех обстоятельств гибели Вашего мужа и надеемся, что Вы нам поможете разобраться.

— Хорошо, спрашивайте, — ответила женщина, пытаясь взять себя в руки, — я готова помочь, но так и не могу поверить в то, что случилось.

На её глаза навернулись слёзы, и Анна Львовна, как будто украдкой, вытерла их материализовавшимся словно из воздуха платком, который затем исчез также таинственно, как и появился. Павлов и Трегубов переглянулись: несмотря на очевидное горе вдовы, допрос нужно было продолжить. Иван решил быть максимально тактичным.

— Скажите, Анна Львовна, как давно и с какой целью Вы приехали в Москву?

— Три дня назад. А живём мы в Петербурге на Васильевском. Муж как вышел в отставку, мы там и поселились. Каждый май, на святого Георгия, мы приезжаем и останавливаемся в этой гостинице, чтобы муж встретился с однополчанами, которые живут в Москве. Кроме прошлого года, когда мы ездили в Тифлис, где сейчас расквартированы штабные офицеры, с которыми он служил.

— А кто это именно? Вы знаете имена? С кем он обычно встречается в Москве, когда Вы приезжаете?

— Да, конечно, знаю, — сказала женщина, а Павлов приготовился записывать, — во-первых, это полковник в отставке Барабанов, с которым мой муж очень дружен… был дружен, — поправилась она и на миг сбилась, но быстро продолжила, — штабс-капитан Саленко, тоже в отставке, потом, муж Даши Николаевой, Дмитрий Степанович. Остальных не вспомню, кто не в нашем полку служил.

— Спасибо. Не подскажете, с кем именно он встречался шестого мая?

— Утром — с Алексеем Леонтьевичем Барабановым. А вечером он сказал, что ему нужно прогуляться одному и подумать. Он взял книжку, он любит читать в парках…

— Извините, о чём ему нужно было подумать? — перебил женщину Иван Трегубов.

— Не сказал, но он сам не свой был после встречи с этим человеком.

— С каким человеком? — насторожился следователь.

— Не знаю, — призналась вдова. — Мы пообедали в ресторане и решили прогуляться в сторону Кремля, и тут мужа кто-то окликнул по имени. Я никогда этого человека раньше не видела, и мне показалось, что мой муж его тоже не сразу узнал. Он сказал что-то похожее на «это ты», тот ответил, что, мол, да, это он. Затем муж попросил меня одной подняться в номер, сказал, что ему нужно побеседовать со старым другом.

— Что было потом?

— Потом, его не было около часа. Вернулся он взволнованный, долго ходил туда-сюда, потом ушёл. Сказал, что ему нужно побыть одному и обдумать… Это я уже говорила… Подождите, Вы думаете, что виноват этот господин?

— Анна Львовна, мы пытаемся лишь выяснить все события того дня, чтобы понять, как Ваш муж оказался в реке.

— Скажите мне честно, его убил тот человек? — глаза женщины снова заблестели.

— Мы пока не знаем, могу Вас заверить. Кроме того, у нас пока нет причин так думать. Возможно, это был несчастный случай. Для этого нам нужно выяснить время, место и обстоятельства, может быть, найти свидетелей.

— Хорошо, — слегка успокоилась вдова полковника.

— Как выглядел тот человек?

— Я, собственно, сильно не вглядывалась. Обычно выглядел: хороший костюм серого цвета, ростом и комплекцией как Вы, только с бородой.

— Сколько ему лет?

— Думаю, среднего возраста.

— Какого цвета борода? Большая? Что ещё заметили?

— Простите, нет, борода обычная, черная, небольшая, я плохо вижу в последнее время. Всё как в тумане. Читаю в очках.

— Больше ничего не вспомните?

— Ничего, да и не было нужды запоминать, — покачала головой женщина.

— Анна Львовна, я понимаю, что это прозвучит неприятно и, может быть, глупо, но я должен спросить. Не было ли у Вас, у Вашего мужа каких-то проблем, возможно, денежных затруднений или чего-то, что могло привести…

— Вы имеете в виду, что он мог наложить на себя руки? Нет, ничего такого. Это не в его характере. Разве станет человек, который собирается это сделать, покупать новую книгу, чтобы прочитать её? Всё у нас было хорошо. А мой муж был человеком волевым и сильным. Нет, такое точно не могло с ним произойти. Это либо несчастный случай, как Вы сказали, либо чей-то злой умысел.

— Скажите, были ли враги у Вашего мужа, Вы говорите, что он был с характером?

— Вы правильно сказали про характер. Действительно, он имел сложный характер. И я не думаю, что все однополчане его любили. Но он был справедливый, честный и не конфликтный. Не могу сказать, что кто-то желал бы ему или нам зла. Не могу вспомнить такого, как ни стараюсь. На ум приходит только одно происшествие, но это было давно, и не думаю, что это имеет отношение к смерти моего мужа.

— Что за происшествие? — заинтересовался Трегубов.

— Много лет назад, ещё на службе в Тифлисе, кто-то залез ночью к нам в квартиру. Я услышала шум и встала, увидела, как тень движется. Испугалась, что грабитель забрался, закричала громко, так, что не только мужа, ещё и соседей разбудила. Грабитель, очевидно, тоже испугался и убежал. Вот и все наши злоключения. Бог миловал. До сего дня.

— А что украл этот грабитель?

— Ничего. Наверное, не успел найти ничего ценного.

— Похоже это действительно не имеет отношения к делу. Простите, что напоминаю Вам тяжелые моменты, — начал следователь, — но как Вы поняли, что с Вашим мужем что-то случилось?

— Мне, конечно, трудно сейчас, но знаете, я в некоторой степени привыкла, привыкла к чувству, что это когда-нибудь случится. Это или подобное. Может, это звучит отталкивающе, но поймите меня правильно. Представьте себя на моём месте: то Хива, то турецкая кампания, то чеченская кампания, когда его не было дома месяцами. А ты дома одна и ждёшь, что в один момент к тебе придут и скажут: «Ваш муж геройски погиб на службе». Приходится учиться жить с этой мыслью, чтобы не сойти с ума. Учишься принимать неизбежноe. Хотя я, конечно, никогда не думала, что это будет именно так, — женщина замолчала.

— Анна Львовна, а как Вы поняли, что что-то случилось?

— Мой муж — военный. Был военный. Он очень педантичен: всё должно быть на своём месте, всё должно быть вовремя. Он всегда ложился спать в десять тридцать и обещал вернуться до десяти. А раз обещал, то выполнял. Поэтому, когда он не вернулся до десяти тридцати, я сразу поняла, что случилось что-то плохое.

— Простите меня, что я Вас взволновал своими вопросам, Вы сможете дать нам адреса его сослуживцев в Москве?

— Да, безусловно, но мне нужно будет подняться и принести, на память не помню. Но всё записано.

— Конечно, конечно, — согласился Трегубов.

— Скажите, пожалуйста, Анна Львовна, что за книга была у Вашего мужа? — поинтересовался Павлов, — при нём её не нашли, может, он оставил её у кого-то?

— Книга, ах, книга, запамятовала. А… «Палата номер шесть» Чехова, он купил её здесь, в Москве.

Трегубов вздрогнул и удивился такому совпадению, — он тоже только-что купил ту же самую книгу, только в отличие от несчастного полковника, он сможет её дочитать до конца.

— Скажите, а медаль «За Хивинский поход» была у Вашего мужа? — снова спросил полицейский агент.

— Да, ею наградили всех участников похода, она в номере наверху с остальными наградами. Вам её принести показать?

Трегубов и Павлов молча переглянулись.

Пока авангард отряда, состоящий в основном из рот апшеронского полка под командованием майора Буравцова погибал в песках, наша рота вместе с сотней казаков шла к колодцам напрямую через гористую местность. Командир роты капитан Усачёв положился на проводников-киргизов. Но то ли они плохо знали дорогу, то ли хотели погубить две сотни русских солдат, — а я склоняюсь именно к последней версии, — в итоге мы сбились с пути. Шли наугад, дороги не было, а идти в гору в полной амуниции — это тот опыт, который нужно пережить самому, чтобы осознать, что это такое. Как потом выяснилось, мы прошли более семидесяти верст, но всё-таки вышли к колодцам. Как раз в тот момент, когда отчаявшийся майор послал киргизов из основного отряда вперед, чтобы те передали его приказ привезти от колодцев воду. Он-то думал, что мы давно уже там.

Но сами мы в тот момент только вышли к колодцам, вымотанные и уставшие до смерти, после такого длительного перехода. Ноги не двигались, руки не поднимались. Солдаты просто попадали на землю. Но делать нечего, надо подниматься на ноги, очищать колодцы, набирать воду, чтобы спасти своих товарищей. Вот только повозки с бочками мы бросили по дороге, в горах. Не могли их больше тащить.

Киргизов отправили назад и наказали сказать майору, что следом прискачут казаки с водой. Мы собрали и наполнили всю посуду, какая у нас оставалась: бурдюки, малые бочонки, бутылки. Затем двадцать отобранных казаков во весь опор понеслись назад к отряду, кто с чем, стремясь успеть как можно раньше. Говорят, что первым прискакал хорунжий Кособрюхов, он всю дорогу держал небольшой бочонок правой рукой над головой.

Колонну спасли. Конечно, офицерам пришлось постараться, чтобы выдача воды не превратилась в всеобщую свалку, и организовать очереди. Однако среди солдат то там, то сям находились двурушники, пытавшиеся получить воду второй раз. Скоро казаки привезли ещё воды, и часть людей смогла самостоятельно дойти до колодцев, остальных вывозили на повозках и верблюдах. Наступила ночь, а обессиленных солдат всё ещё перевозили, что было очень трудно из-за рельефа — то в гору, то с горы. В результате этой задержки нас нагнал второй эшелон — отряд под командованием полковника Тер-Асатурова. Он привел роты ширванского и самурского полков, казаков, дагестанскую конницу и орудия второй батареи.

Второй эшелон претерпел все те же бедствия, что и наши роты: температура днём была не менее тридцати градусов, всю дорогу они шли вдоль трупов животных и брошенных тюков нашей колонны. Выбившихся из сил солдат они везли на лошадях дагестанских всадников и верблюдах, с которых тоже сбросили груз. Майор Буравцов выслал казаков с водой навстречу солдатам Тер-Асатурова, чтобы напоить их и помочь дойти до нашего лагеря.

Здесь я хочу остановиться и отметить, что все наши беды произошли от нас же самих. Ни у кого не было опыта походов в пустыне. Мы не понимали самых простых вещей — что нужно больше воды, больше припасов, больше подъемной силы. У нас не было в достатке даже емкостей для воды, не говоря уже об остальном.

Среди нас было очень много уставших и больных, а врача в нашей колонне не было. Два фельдшера — Краснов и Маяцкий — просто сбились с ног, но сохранили жизнь не одному десятку людей.

Скажу честно: я сам плохо переносил жару. Слава Богу, до солнечного удара не дошло, но дальше я бы идти не смог, если бы был приказ выступить тотчас. А вот Фёдор Левенцов казался живчиком, словно железный, ничего его не брало. То помогал солдатам во время перехода — нёс их ружья на плече — то уже после они с Долгоруковым-Смоленским вывозили больных к колодцам.

Девятнадцатого апреля вновь подул горячий ветер, принесший с собой песок. Он поднимал его в воздух, совсем не давая нам дышать. Командование приказало отдыхать. Все с облегчением вздохнули. Нужно было восстановить силы и пополнить запасы воды. В это время все старались вдоволь напиться: и люди, и лошади, и верблюды. Затем поступил приказ пересчитывать запасы. Помню, подсел ко мне подпоручик Саленко и говорит:

— Из восьми с половиной сотен верблюдов потеряли триста сорок.

Спокойно так говорит, — мысли вслух, — а сам не на меня смотрит, а мимо, на меловой склон, около которого расположены колодцы.

— Значит, продовольствия тоже много потеряли, — делаю я вывод из его слов.

— Шесть тысяч пудов, говорят.

Я только присвистнул. Что тут ещё скажешь?

— Как же мы пойдём дальше? — спрашиваю его через минуту.

Тот, так и не глядя на меня, только плечами пожал. Сидим мы дальше, молчим, у каждого в голове свои мысли, признаюсь, что совсем нехорошие. Тут с другими новостями подошёл Фёдор Левенцов, сел рядом с нами и говорит:

— Несколько рот и часть конницы оставляют.

— Какие роты? — спросил Саленко.

— Ширванские, самурские и дагестанцев. Они будут собирать провиант и запасы, что побросали по дороге. Отправили ещё киргизов назад в Киндерли за новыми верблюдами и бурдюками для воды.

— Получается, что мы идём дальше? — делаю я вывод из слов Фёдора, но ответить Левенцов не успел.

— Эй, что расселись!

Это подошёл Долгоруков-Смоленский. Лицо красное, обгоревшее и обветренное, носяра шелушится, но как был он занудным, так и остался.

— В шесть вечера выступаем на Бишь-Акты, — сказал он. — Я что ли один должен готовиться, а вы рассиживать будете?

Покряхтели, встали и пошли готовить роты к новому переходу. В шесть часов вечера двинулись дальше восемью ротами и двумя сотнями казаков. Ещё и два орудия зачем-то с собой потащили, лучше бы воды больше запасли.

Вышли из лагеря, идём, значит, дальше. Я чутка отдохнул, но прилива сил не почувствовал, а Левенцов рядом — довольный, разве что не улыбается.

— Что, — спрашиваю его, — случилось?

— Митя, разве не знаешь? Киргизам задали трёпку! Майор Навроцкий прошёлся с конницей по их аулам. Говорит столько добычи захватил, что ещё сотня казаков нужна вывезти всё в лагерь. Вот же молодец!

«Уж такой молодец, — думаю про себя, — и так с этими киргизами проблемы, не говоря уж о том, что все наши проводники киргизы, а тут майор Навроцкий по их аулам прошёлся, как выразился Левенцов. Очень умно, ничего не скажешь. Своего добра шесть тысяч пудов на сотню верст разбросали в пустыне, чтобы отнимать провизию с боем у киргизов».

Тут нагнал нас штабс-капитан Барабанов. Он до этого с кем-то из офицеров шёл немного позади. Они баню обсуждали. Мечтали, значит. Не буду даже говорить, в каком состоянии были мы сами и наша одежда после всех этих переходов. Вот эти господа и мечтали, расписывая в подробностях и мелочах, что будут делать, когда поход окончится. Не знаю, был ли смысл в таких разговорах, самих себя дразнить только. Услышал, стало быть, Барабанов Левенцова, догнал нас, и что у меня на уме, у него на языке.

— Чему обрадовались, подпоручик? — прямо так, без обиняков говорит. — Дурацкое дело нехитрое — местных против нас настраивать. Лучше бы направил силы свои на перевоз провизии, а то мы тут тащим всё на себе, а Навроцкий развлекается.

— Как Вы такое смеете говорить? — не подумав, ляпнул в ответ Левенцов. — Оговаривать за глаза подвиги нашей кавалерии!

Это он, конечно, зря сделал. Субординацию надо бы знать. У Фёдора первая кампания, а Барабанов — бывалый вояка: усы браво в стороны торчат, коренастый такой, ещё и придирчивый, поучать любил молодых.

— Это Вы мне, подпоручик? Учить меня манерам вздумали? — говорит штабс-капитан Левенцову голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Смотрю, Фёдор ещё что-то хочет в ответ грубое сказать, но я-то вижу, что его первая фраза уже задела Барабанова за живое. На счастье подоспел поручик Долгоруков-Смоленский и схватил Фёдора за рукав, мол, помолчи, не лезь на рожон. Левенцов иногда тоже мог быстро соображать, всё понял и рот прикрыл, но штабс-капитан, конечно, этот жест заметил и спросил:

— Вы что-то хотите сказать, поручик?

— Только то, что все устали, поэтому стали нервными, — ответил он тогда, пытаясь охладить назревающий конфликт.

— Вы правы, только устали не все, у некоторых ещё есть силы. Сдаётся мне, что взвод подпоручика Левенцова недогружен.

С тех пор Барабанов всё время придирался к Левенцову. Помню, однажды он сказал капитану Усачёву, что воспитает из подпоручика настоящего офицера. Сам Фёдор с тех пор сдружился с поручиком Долгоруковым, а Барабанова старался обходить стороной. Но в целом, в нашем отряде царил дух братства и взаимопомощи.

Дальше разговоры промеж нас прекратились, потому что идти стало крайне тяжко. На протяжении пятнадцати верст пришлось преодолевать песчаные холмы, поросшие редким саксаулом. Однако отдых, полученный отрядом, сыграл свою роль, и к Бишь-Акты мы вышли достаточно быстро, потеряв в дороге лишь двадцать верблюдов, тюки, с которых были перераспределены между остальными верблюдами и солдатами. Мы не могли больше терять ни одного тюка с провизией.

Бишь-Акты переводится как «пять стрел». По легенде, здесь произошло сражение киргизов и туркменов. Каждое войско выбрало пять лучших бойцов, чтобы решить судьбу противостояния с помощью луков и стрел. Победили киргизы.

Колодцев оказалось множество, а вода в них была холодная, но солёная. Главной темой разговоров оставались майор Навроцкий с казаками и поручик Довлатбеков с дагестанскими всадниками, которые опустошали окрестные кочевья, захватив сотни верблюдов и баранов. Честно говоря, эти набеги воодушевляли наших солдат после невзгод первых дней, проведенных в пустыне. Но, понятное дело, что киргизам это всё не нравилось. В какой-то момент несколько кочевий собрались и предприняли попытку дать бой. Однако Навроцкий их быстро разогнал, вовремя получив подкрепление. Киргизы потеряли несколько человек убитыми, а мы — пару ранеными. В результате этих событий кочевья прислали послов к Бишь-Акты просить вернуть скот, и командир отряда приказал компенсировать потерю скота деньгами тем кочевьям, что не выступали против казаков. Так же было решено оставлять часть скота кочевникам в зависимости от количества кибиток и членов семей. На мой взгляд, это было мудрое решение: неизвестно с каким сопротивлением мы могли столкнуться, если бы в кочевьях начался голод. Благодаря Навроцкому отряд смог восстановить поголовье верблюдов. Весь кавказский отряд собрался у колодцев и был перераспределён. Наши роты снова вошли в авангард первого отряда, командовать которым назначили «Белого генерала», тогда ещё только подполковника Скобелева.

Трегубов задумчиво вертел в руках медаль, которую он попросил на время у вдовы и обещал затем вернуть. Это был точно такой же серебряный диск, как тот, что украли у Павлова.

— Получается, что это была не медаль Долгорукова-Смоленского, — нарушил затянувшееся молчание агент.

Они всё ещё стояли перед гостиницей на Никольской улице и переваривали информацию, полученную от Анны Львовны Долгоруковой-Смоленской. Трегубов сунул медаль в карман.

— Получается, что так, — ответил он Павлову. — Скорее всего, это медаль одного из однополчан полковника, с которыми он встречался в Москве.

— Тогда тот, у кого нет медали, и есть преступник?

— Не нужно торопиться. Мы ещё не выяснили: было ли это преступление, или несчастный случай стал причиной гибели полковника. И даже если имело место преступление, что доказывает наличие чужой медали в кармане?

— Вы правы, — кивнул Илья. — Но согласитесь, кто отдаёт свою медаль пусть даже знакомому человеку? Зачем?

— Согласен. Это очень странно. Кого из списка вдовы мы сможем допросить сегодня? — спросил Трегубов.

— Ближе всех живёт Дмитрий Степанович Николаев, майор в отставке, — ответил Павлов, посмотрев адреса, которые дала жена покойного полковника. — Навестим его?

Отставной майор жил в съемной квартире. Это был человек небольшого роста, худой и жилистый, с острым подбородком, под которым находился выступающий кадык, иногда заметно двигающийся во время разговора. Одет Дмитрий Степанович был по-домашнему, в вязаный кардиган и просторные, очевидно, шерстяные брюки. В квартире была узкая прихожая и несколько комнат. Майор, прихрамывая, проводил их в гостиную. Трегубов огляделся. Обстановка не выглядела богато, но отличалась уютом, было заметно, что хозяин нужды не испытывает. Дмитрий Степанович предложил гостям сесть на зелёный диван, а сам устроился на стуле рядом с круглым обеденным столом. Хромую ногу он отставил в сторону.

— Осада Геок-Тепе под командой генерала Скобелева. Эх, были времена… — пояснил он, уловив внимание к своей ноге. — После ранения пришлось выйти в отставку. Может, хотите чаю?

— Спасибо, не откажемся, — ответил Трегубов, надеясь растопить лёд.

— Дорогая, у нас гости, не приготовишь ли нам чаю?

В комнату вошла женщина, которая, несмотря на возраст, оставалась ещё очень красивой. Внимание привлекали большие синие глаза на симметричном, чуть широковатом, лице с небольшим носиком и в меру пухлыми губами. Она была выше своего мужа и куталась в теплую шаль.

— Дарья Макаровна — моя супруга, — представил майор свою жену. — А это — господа из полиции, которые пришли… А какова цель вашего визита, господа?

— Очень приятно, Дарья Макаровна. Я — следователь по особо важным делам Трегубов Иван Иванович, а это — Павлов Илья Петрович. Скажите, пожалуйста, Вы знали полковника в отставке Долгорукова-Смоленского?

— Почему Вы сказали «знали»? — приятным голосом, удивленно спросила женщина.

— Господин Долгоруков-Смоленский умер, — сообщил Трегубов.

— Господи! — Дарья Макаровна села от неожиданности на стул рядом с мужем, забыв о чае. Она смотрела прямо на следователя, — Как же так вышло?

— Утоп шестого мая, — сообщил следователь.

— Бедная Аннушка, — грустно пробормотала женщина.

— Как — утоп? — Дмитрий Степанович, напротив, приподнялся на стуле, неловко пытаясь встать, но потом плюхнулся на место.

— Это как раз мы и пытаемся выяснить, — сказал следователь. — Когда Вы его видели в последний раз?

— Когда видели? — майор повернулся к жене, словно переспрашивая её.

— Два года назад, — ответила Дарья Макаровна. — Они были у нас в гостях с Аннушкой. Как же она теперь, бедняжка?

— Да, два года назад, — Николаев повернулся к гостям. — Мы собирались встретиться на днях. Я знаю, что он приехал в Москву. Как же так, как это случилось? Расскажите, что Вы знаете?

— Пока, к сожалению, мало. Только то, что он умер, утонув в реке. А Вы хорошо его знали?

— Конечно, хорошо! — воскликнул хозяин. — Много лет служили вместе. Прошли через пустыню в Хиву и вернулись назад, участвовали в чеченской кампании и в боях за Туркестан. Тогда мы были как братья. Не знаю можете ли Вы это понять?

— Почему же не понять, я понимаю, — сказал следователь. — Поскольку обстоятельства гибели полковника неизвестны, и есть некоторые пока необъяснимые обстоятельства, мы отрабатываем все версии происшествия, так что не обижайтесь, если вопросы покажутся Вам не совсем тактичными, Николай Степанович. Например, были ли у Долгорукова-Смоленского враги?

— Что это за обстоятельства? — поинтересовалась жена хозяина.

— Я не могу об этом пока говорить, идёт следствие, — уклонился Трегубов от ответа. — Так были ли враги?

— Дорогая, сделай господам чаю, пожалуйста, — внезапно вспомнил майор, — если и были враги, мне о них ничего не известно. Мы редко общались в последнее время, после моей отставки прошло уже много лет.

— С кем чаще всего общался полковник?

— С однополчанами, — пожал плечами хозяин. — Не знаю с кем ещё.

— Кто ещё из Ваших однополчан живёт в Москве?

— Кроме меня, Барабанов и Саленко, насколько я знаю. Москва-то подешевле столицы будет. Некоторые осели на Кавказе, — Тифлис тоже неплохой город, тепло…

— Вы ходили встречаться с кем-то из них шестого мая? — прервал майора Николаева Трегубов.

— Нет, — грустно ответил хозяин.

— Почему?

— Нога. Не могу долго ходить даже с тростью, выхожу редко, вокруг дома прогуляться, когда погода хорошая, и мочи уже дома сидеть нету.

Вошла хозяйка с двумя чашками на серебряном подносе: по комнате распространился ароматный запах. Женщина поставила поднос на небольшой столик, который стоял напротив дивана.

— Прошу вас, господа, — сказала она.

— Спасибо, — поблагодарил Трегубов. — Скажите, Дмитрий Степанович, где Вы были шестого мая во второй половине дня?

— Где обычно, здесь, — усмехнулся Николаев, — Вы меня в чем-то подозреваете?

— Пока нет. Пытаемся выстроить картину дня: с кем встречался погибший, что делал, что делали его друзья. А скажите, у Вас есть медаль «За Хивинский подход»?

— Конечно есть.

— Можно посмотреть?

— Дашенька, принеси, пожалуйста.

Женщина вышла и через пару минут вернулась, положила медаль на поднос с чаем и молча села рядом с мужем.

— Зачем Вам медаль? — спросила она.

— У вас дома одна медаль? — вопросом на вопрос ответил следователь.

— Да, конечно, — растерянно сказал майор в отставке.

— Вы не знаете, почему у полковника Долгорукова-Смоленского было две?

— Две?! Я теряюсь в догадках, но нет, не знаю. Может, это кого-то из наших однополчан.

— Кого, например?

— Не знаю, — ещё раз ответил Николаев.

— Опишите мне, пожалуйста, покойного. Каким он был человеком?

— Александр Сергеевич… — задумался майор. — Он был настоящим офицером. Понимаете, о чём я? Если взять всех, кого я видел, пожалуй, только Скобелев превосходил Долгорукова-Смоленского. Но тут дело в другом, в храбрости, бесшабашности и умении повести за собой людей. Александр Сергеевич, он немного другой — честный, прямолинейный, иногда чересчур прямолинейный.

— Но у таких людей часто бывают враги, не находите? Если человек не умеет идти на компромиссы?

— Я понимаю, о чём Вы говорите и куда клоните, господин следователь, но на войне всё не так, как здесь. Там от твоих товарищей зависит твоя жизнь и наоборот. Поэтому нет, я не думаю, что, подозревая однополчан, Вы движетесь в правильном направлении. Ищите лучше врагов в его теперешнем окружении, в столице.

— Я пока рассматриваю только московский круг знакомств, поскольку трагедия произошла именно здесь. Вы хотите сказать, что у покойного были хорошие отношения и с Вами, и с другими отставными офицерами, которые живут в Москве?

— Со мной — да, наши жены дружили, — хозяин кивнул в сторону Дарьи.

— А Вы что думаете Дарья Макаровна? — Трегубов повернулся к женщине.

— Я не совсем согласна с мужем.

— Дашенька!

— Ты знаешь, что, например, Николай мне никогда не нравился. Тоже мне, боевой товарищ! Ты просто не знаешь, как он неприязненно смотрит на тебя, когда бывает здесь и когда ты не видишь. А со мной он всегда такой сахарный, скользкий.

— Дарья, ну что ты наговариваешь на человека! Просто тебе не нравится, что он стал купцом. У всех, кто занимается торговлей, такие манеры.

— У него всегда такие манеры были, — парировала женщина. — Он всегда был торгашом.

— Вы говорите о Николае Тарасовиче Саленко? — спросил Трегубов, с интересом наблюдавший супружескую перепалку.

— О нём, — подтвердила женщина, — терпеть его не могу.

— Это не значит, что он плохой человек, — возразил её муж.

— Не понимаю, как ты так можешь думать, и не понимаю, как вы вообще с ним сошлись? Уже много раз говорила это тебе. В Барабанове тоже мало приятного, но хотя бы не чувствуется фальши.

— Дарья! Всё! Я запрещаю тебе так высказываться о моих боевых товарищах! — Николаев покраснел от ярости, жилы на его тощей шее вздулись.

— Ну и пожалуйста, — женщина встала и, не прощаясь с полицейскими, вышла из гостиной, закрыв за собой дверь.

— Дарья Макаровна — женщина с характером, — извиняющимся тоном сказал хозяин.

— Мы видим, Николай Степанович, но мы немного отвлеклись. Получается, что Вы более дружны с господином Саленко из бывших однополчан?

— Видимо, да. Он первым вышел в отставку и переехал в Москву, занялся здесь торговлей, а потом и нам помог здесь обустроиться. Не знаю, что это на Дарью нашло. Извините, пожалуйста, её.

— А чем он торгует? — спросил Трегубов.

— Персидские ковры, ещё что-то там такое. Завел друзей на востоке. Может, у него и правда есть склонность к торговле, знаете ли.

— Понятно. То есть, он Вам помог переехать из Тифлиса в Москву. А Вы чем занимаетесь, Николай Степанович?

— Чем я могу заниматься с этим? — майор уныло посмотрел на свою ногу. — Живем с Дашенькой на пенсию.

— Ясно, ясно. Ну, а что Барабанов? Они были дружны с покойным полковником? — задал вопрос следователь.

— Да, я думаю, что да. Полковник в отставке Алексей Леонтьевич Барабанов и Долгоруков-Смоленский начали служить раньше нас с Саленко. Мы поступили в полк прямо перед Хивинским походом в тысяча девятьсот семьдесят третьем как пополнение, а Барабанов уже был штабс-капитаном. Говорили, что он даже застал конец кавказской войны.

— Вы думаете, что полковник Барабанов может больше знать?

— Возможно. Мне больше нечего сказать, — развел руками хозяин.

— Хорошо, спасибо Вам, Николай Степанович, спасибо хозяйке за гостеприимство и чай, — сказал, вставая с дивана, Трегубов. — Нет, нет не нужно провожать, не утруждайтесь! Мы захлопнем дверь.

— Да, кстати, — обернулся, выходя из гостиной, Иван, — кто из Ваших знакомых подходит под такое описание: примерно вашего возраста, высокий, с короткой черной бородой, одет в серый костюм?

— Из близких никого нет такого, а всех остальных я и не припомню прямо так сразу, — ответил хозяин, покачав головой.

— До свидания, Николай Степанович.

Когда следователь и полицейский вышли на улицу, Трегубов спросил Павлова:

— Что думаешь?

— У жены характер-то покруче будет, такая офицерша…

— Я не об этом, — перебил Трегубов. — На майорскую пенсию в центре Москвы не проживешь, тем более, в такой квартире. Знаешь сколько стоит аренда?

— Нет, тут Вам виднее.

— Именно! — подтвердил Иван, который имел в Москве доходный дом. — Что-то скрывает от нас этот инвалид. Но, похоже, что в инциденте со смертью полковника он не замешан. Реакция на известие о смерти мне показалась натуральной.

— Вы считаете, что тут замешан тот бородатый мужчина, который встретился чете Долгоруковых на Никольской? — спросил Павлов.

— Пока неизвестно, но нам придется его найти, чтобы выяснить это.

— Ах, вот Вы где! — внезапно раздался сзади голос.

Трегубов и Павлов обернулись, напротив стоял рыжий, уже начавший седеть, мужичок среднего возраста с хитрым прищуром глаз.

— Это — агент Блохин, — автоматически представил мужичка Павлов. — Вот так встреча!

— Не вот так встреча, а я Вас ищу уже полдня, — заявил Блохин, — Иван Иванович, полагаю?

Трегубов медленно кивнул, а Павлов нахмурился и внезапно спросил:

— Как ты нас нашёл? Я никому не говорил, куда пойду.

— Чтобы я у себя в районе не нашел, кого ищу?! — Блохин закатил глаза, а затем быстро перешел на серьёзный тон. — Но мы теряем время, до встречи с паном Ковальским полчаса. Вперед.

— Куда мы идём? — поинтересовался удивленный Трегубов.

— Вы же просили меня устроить встречу с паном Ковальским, который принимает заказы определенного толка?

— Да, — подтвердил Павлов, — я просил, но к нему пойдёт Иван Иванович, а не я. А он что, поляк?

Блохин остановился, разглядывая Трегубова, словно видел впервые. Трегубов с Павловым тоже остановились.

— Поляк — не поляк, мне не ведомо, но встречу я устроил. Даже лучше, что это будете Вы, — сказал Блохин, продолжая разглядывать следователя, — за разбойника и душегуба Вам не сойти. Скажете ему, что Вы — управляющий рестораном или лучше владелец, а то спросят ещё что-нибудь… Пузырь — он по ресторанам работает.

— Какой ещё «пузырь»? — не понял Трегубов.

— Пузырь — вор, работает по дорогим ресторанам. Его как раз сегодня взяли, так что он Вас разоблачить не сможет. Скажете, что его знаете. У Вас украли часы и медаль, семейные реликвии, память от отца, Вы хотите их вернуть, вот и обратились к пану Ковальскому по рекомендации от Пузыря.

— Как выглядит этот Пузырь? — на всякий случай спросил Трегубов.

— На меня похож, только совсем лысый и толще, всегда хорошо одет, — ответил Блохин. — Идем, а то опоздаем. Пообещайте денег, скажите, что хотите присутствовать, гм, при изъятии, чтобы убедиться, что это те самые люди и те самые вещи.

— Но мы идём в сторону Арбата, — заметил Павлов.

— А ты думал такие люди на «Хитровке» встречи устраивают?

Они подошли к подъезду дома, где по оценке Трегубова должны были жить очень богатые люди. Странно, что при входе никого не было: ни дворника, ни консьержа.

— Второй этаж, дверь налево, — инструктировал Блохин. — Это, конечно, не душегуб, но будьте осторожны. Если что, сразу бегите, не стесняйтесь. Мы Вас ждём здесь, напротив подъезда.

Трегубов хмыкнул, перешел дорогу и решительно вошёл внутрь. Лестница была широкой и высокой, Иван посмотрел вверх и неторопливо поднялся на второй этаж. Дверь налево представляла собой лакированный массив дерева с ручкой посередине, изготовленной из меди в виде головы льва, из пасти которого свисало кольцо. Трегубов взялся за кольцо и постучал. В ответ раздался глухой голос:

— Войдите.

Следователь толкнул дверь, бесшумно отворившуюся внутрь, и зашёл в полумрак квартиры. В темном коридоре была открыта только одна дверь, откуда пробивалось немного света. Стараясь не скрипеть старым паркетом, Трегубов прошел вперед. Он остановился на пороге. Это был большой кабинет с несколькими книжными шкафами и письменным столом. Шторы двух окон были опущены. Свет давала единственная свеча, горевшая на столе и освещавшая только контуры предметов в комнате и фигуру человека, сидевшего за столом, оставляя при этом его лицо в тени. Снова послышался глухой голос:

— Что же Вы остановились, Иван Иванович, проходите. Это не Ваши два человека напротив дома, снаружи?

6.

На чём я остановился? Да, вышли мы двадцать первого апреля, наша рота и ещё три роты апшеронского полка попали в первую колонну под командование подполковника Скобелева. Вторая колонна, подполковника Гродекова, вышла днём позже. Затем уже третья — подполковника Пожарова и четвертая — Тер-Асатурова.

Поднялись мы поутру и часам к шести утра были уже на марше. Помню, я тогда не совсем выспался, а Фёдор Левенцов был, как обычно, бодр и даже пытался шутить. Однако, всем остальным было не до шуток, поскольку дорога была совсем плохая, идти приходилось через пески. Делали мы, наверное, тогда версты три в час, не более. Потом и вовсе встали.

Скобелев собрал старших офицеров, а мы воспользовались передышкой, чтобы отдохнуть. Занимались кто чем. У меня тогда начались проблемы с ногами: натёр мозоли, извиняюсь за подробности. Младшие офицеры собрались невдалеке от меня, гадали, что случилось, почему стоим. Саленко высказал предположение, что опять заблудились.

— Где только понабрали этих проводников, — говорит, — опять сделаем крюк в пятьдесят верст из-за них.

Те, кто с капитаном Усачевым прошел через горы, вспомнили наш горький опыт и приуныли. Даже Левенцов стоял грустный. Понятное дело, одно мечты о подвигах, другое дело тащить пуд амуниции сквозь пески. Конечно, мы все представляли, что будет трудно, но не настолько. Пришёл Барабанов.

— Дальше — спуск, каменистый и тяжелый, — объяснил нам штабс-капитан — За нами пойдет артиллерия — пушки там не спустить. Приказ: искать другой путь для орудий. Формируются отряды с проводниками, которые проведут рекогносцировку.

— Казаки? — сделал предположение Саленко.

— Как Вы себе, подпоручик, представляете лошадей на склонах? Они что, копытами цепляться за камни будут?! Пойдет пехота, то есть, мы, — сказал Барабанов и посмотрел на Левенцова. — Вот Левенцов, Саленко и пойдут. Возьмите по паре крепких ребят и идём, проводники уже ждут.

Не помню уже сколько прошло времени, пока не вернулись разведчики, но дорогу к колодцам Камысты, где можно было удобнее протащить орудия и тюки, они нашли. Теперь у меня было хорошее настроение, а Левенцов был уставшим и огрызался на шутки. Скобелев отправил казаков во вторую колонну с донесением, что мы нашли другой путь. Но второй колонне это мало помогло. Когда её передовые отряды дошли до склона, проводник заявил, что заблудился и не знает дороги дальше. Пока искали нового проводника, прошло часов пять, и началась песчаная буря, первая на нашем пути. Всех засыпало песком, а идти оставалось до родника всего-то часа полтора. Хорошо, что нашли наконец киргиза, который знал дорогу и вывел к колодцу вторую колонну.

Потом мы долго шли по жаре и против сильного ветра с песком, все сосредоточились на себе, чтобы донести свой груз и просто дойти до следующего колодца. Хоть в Камысты вода и была соленой, но её хотя бы можно было пить без отвращения. То, что мы пили в походе дальше, не шло с ней ни в какое сравнение. Помню, прусский поручик Штум, который шёл с нашим отрядом, назвал это пойло разжиженным коровьим помётом. Утешало то, что пески постепенно заканчивались, и почва становилась всё более каменистой. Идти было легче, прекратился падёж верблюдов, и перебранки меж уставших людей почти сошли на нет.

Однако по вечерам возникали проблемы другого свойства. Представьте себе: все верблюды разом останавливаются, чтобы верблюдовожатые — туркмены и киргизы — могли сотворить свой намаз. А пока это происходит, животные начинают разбредаться. Левенцов, как-то помню, сорвался, не выдержал и схватил одного за шиворот.

— Ты не дома у себя! — кричит. — На службе у царя! Вставай, давай!

Да, что тут говорить. Устали все. На ночлег останавливаемся — ни шуток, ни прибауток. Вода почти протухшая и та только для питья, от всех пахнет… Солдаты ворчат: мол, забрался хивинский хан за край земли.

С утра встали и снова на марш, солдаты идут колоннами. Некоторые увидят тушканчика или змею и давай гоняться за ними, стараясь поймать. Особенно змеи были в чести. Среди солдат прошёл слух, что за убитую змею сорок грехов прощается. Офицеры не препятствуют — хоть какое отвлечение. Мы идём рядом с колонной и сами мечтаем.

— Скоро дойдем до реки Дарьи, — говорит Саленко, подняв глаза к небу, — так я разбегусь и прямо в одежде в неё! Слышал, большая река, настоящая.

— Сначала все напьёмся и солдат напоим настоящей водой, должна же она быть здесь, — возражает капитан Усачёв.

Тут кто-то из казацких офицеров мимо проезжает и, заслышав наши беседы, вставляет:

— А я, господа, по хлебу истосковался. Помните аромат горячего каравая или забыли чай уже?

Взаправду, сухари всем надоели. Наш рацион был таков: сухари, вода и баранина. Причём, воды, даже плохой, нам не хватало. Не было в достатке бочек и бутылей. Решили было делать бурдюки из козлиных шкур, но вода в них быстро портилась на жаре. Лучше стало, когда кто-то понял, что киргизы, что идут с нами, умеют выделывать шкуры, натирая их золой и солью. Попросили их, и вода стала дольше храниться.

Левенцов же постепенно терял свой обычный оптимизм, а я, наоборот, втянулся в походную жизнь. Каждый день: встал, пошёл и думаешь о своём, мечтаешь о хорошей еде или питье, или о Дашеньке, тогда она ещё Филатова была.

— Я уже не верю, что дело дойдёт до стычек и боёв с врагом, — говорил тогда Фёдор, — кажется, что конца края не будет нашему походу, так и будем идти по этой бесконечной пустоши.

— Ничего, всё кончается, кончатся и пески, — подбадривал его Долгоруков-Смоленский.

Все постепенно становились похожими на оборванцев с вокзальной площади, а не на офицеров, но только не этот. Всегда аккуратно выглядел, даже там. Как-то на ночлеге Саленко мне говорит:

— Не понимаю я поручика. Ладно, Левенцов — без царя в голове, или мы — голытьба провинциальная, но этот жил в столице, знатен, богат. Что он здесь делает, Митя, скажи мне на милость? Зачем он пришёл вместе с нами в эти адские пески? Что ему не хватало?

— Не знаю, — отвечаю, — может, когда всё есть, то хочется чего-то особенного, славы, например, как Левенцову… А ещё у них так принято, у родов знатных — идти на службу царю с молодости.

— Я бы ни за что сюда ни ногой, будь я Долгоруков-Смоленский, — отвечает Саленко. — Будь на то воля Господа, выберусь ещё в люди. Не хочу сгинуть в этих песках или сражениях далёких.

Я тогда размышлял много: прав или неправ был подпоручик? С одной стороны, присяга и честь, с другой стороны, что мы получали за все наши лишения? Не знал тогда ещё, что службу мою закончит пуля в колено. Но уже задумывался о том, на кой вообще сдался этот хивинский хан, может, там и вызволять из полона уже некого.

Постепенно появилась чахлая трава, полынь и кусты, но температура днём оставалась не менее тридцати градусов. Колодцев было мало, и все они были глубокими, по тридцать саженей. Поэтому поднимали воду очень долго. Потом придумали снять колеса с осью с арбы и намотать веревку на ось. Так дело пошло веселее, но всё равно всю ночь во время ночлега приходилось поднимать воду. Большое ведро у нас было только одно. Людям воды тогда хватало, а вот лошадям не всегда.

Затем снова началась жара; двадцать седьмое или двадцать восьмое апреля это было, запамятовал. Дышать было очень трудно, люди стали видеть всякое. Оказалось, что это такое явление природное — миражи. Колонна стала замедляться, люди устали. На привале поставили ружья в козлы и растянули на них шинели, чтобы укрыться от солнца. Но тени было настолько мало, что её хватало только на то, чтобы укрыть голову.

Называется это место Устюрт, ночью здесь холодно, днём жара. Абсолютно ровная поверхность, укрыться совсем негде: ни холма, ни дерева, только саксаул. Птиц и зверей тоже нет, мелкие пресмыкающиеся: ящерки и змеи. Дожди здесь редки, а воздух днём сухой и раскаленный. Говорили, что это земли проклятого ангела, злого духа, которые называются Туран или иначе страна тьмы. Солдаты сказки кочевников быстро переиначили на свой лад и решили, что это то место, где живёт сам чёрт. Этому способствовали соблазняющие сознание миражи в виде воды и деревьев. Чёрт соблазнял и заманивал в пустыню на мучительную смерть от жажды. А жажда преследовала нас постоянно. От недостатка воды у казацких коней стали лопаться языки. Колоннам, которые следовали вслед нашей, приходилось дробиться и расходиться от дороги в стороны в поисках колодцев. Воды не хватало на всех. Однажды казаки из нашего эшелона, отъехавшие далеко от колонны в поисках воды для своих лошадей, столкнулись с казаками из второго эшелона, которые решали ту же самую задачу — напоить не поенных сутки коней.

Температура тем временем поднялась за сорок, дисциплина упала. Солдаты, завидев колодец, пускались к нему бегом; приходилось ставить караул и назначать офицеров для создания порядка и распределения воды. Некоторые даже становились на колени, пытались вымолить немного воды. Осуждать их невозможно. Тащить на себе такой груз по сорокоградусной жаре, когда тебе в сутки отпускают четыре стакана воды, очень сложно, даже для таких волевых людей, какими были Долгоруков-Смоленский, Левенцов или капитан Усачёв. Но мы — офицеры, и должны были показывать пример терпения.

Следующий день был таким же: мы делали привалы, но при такой жаре это не давало возможности восстановить силы. Люди ворочались: с одной стороны — солнце, с другой — раскаленный песок.

Чтобы не остаться без пищи, приходилось тратить драгоценную воду на баранов, которых, правда, становилось всё меньше. С верблюдами было ещё сложнее. Они чуяли воду издалека и часто тоже пускались бегом к колодцу, не обращая внимания ни на что и ни на кого. Но они пили после солдат, а это значит, что вожатым верблюдов иногда вода совсем не доставалась. Мне до сих пор порою сняться сны, как киргизы, что вели верблюдов, вымаливают у нас воду, ворочая почерневшими языками в пересохших ртах.

Части колонн всех четырех эшелонов разбрелись по пустыне в поисках колодцев; кому-то везло больше, кому-то меньше. Говорят, что сам полковник Ломакин, поехав по еле заметной тропинке, нашёл колодец с большим количеством воды, о котором якобы не было известно ни одному проводнику. Колодец назвали «благодатный», потому что он помог спасти значительную часть нашей кавалерии.

Весь наш Мангышлакский отряд, все его части, должны были собраться в Ильтедже, чтобы оттуда выступить на соединение с оренбургским отрядом генерала Верёвкина.

— Вызов на дуэль, говорите Вы? Да, это было в Ильтедже.

— Откуда Вы меня знаете? — поразился Трегубов, застыв на пороге и пытаясь разглядеть человека в тени.

— В моём ремесле, молодой человек, приходится быть осторожным. Да Вы проходите, садитесь.

Трегубов прошёл и уселся в кресло с кожаной обивкой, которое стояло посреди кабинета. С этой позиции лица хозяина всё также не было видно.

— Я знал, что полиция пытается устроить мне встречу с Вами, — будничным тоном продолжил человек за столом. — У меня везде есть информаторы.

— Если Вы знали, — Трегубов расслаблено откинулся на спинку кресла, — зачем согласились? Есть какая-то причина? Не боитесь, что я Вас арестую?

— А за что меня арестовывать? Молчите? Видите, не за что. А причина, действительно, есть, Вы проницательны, Иван Иванович. Причина простая: Вам нужен не я, а мои услуги. Верно?

— Вы правы, — согласился Трегубов. — Как мне Вас называть? Пан Ковальский?

Человек за столом издал короткий смешок, а затем сказал:

— Меня так Вам представили? Что ж, пусть так и остаётся. Перейдем к сути вопроса, господин следователь. Чем я могу Вам помочь?

— Мне нужно найти два предмета, украденные двумя молодыми девушками на Хитровой площади у нашего агента, — откровенно объяснил Иван. — Мне сказали, Вы можете помочь с этим.

— Что это за предметы? — поинтересовался хозяин.

— Часы и медаль.

— Зачем они Вам? В них есть какая-то особенная ценность?

— Это обычные часы и медаль, каких много, в них нет особенной ценности.

— Но тогда просто купите новые.

— Мне нужны именно эти. Зачем? Это моё дело, Вам знать необязательно.

— Ну, что ж, попробуем найти эти ваши обычные предметы среди многих прочих, — проворчал хозяин.

— Это ещё не всё, — Трегубов вспомнил про интересы полиции. — Эти девицы мне тоже нужны.

— То есть, Вы меня просите сделать работу полиции и выдать Вам воришек, обокравших агента полиции?

— Да, — твердо ответил Иван.

— Хм, это будет дорого стоить для Вас, Иван Иванович.

— Я готов заплатить. Скажите, сколько?

— Не говорите глупостей, господин следователь по особо важным делам, мне не нужны от Вас деньги.

— Тогда что же Вы хотите? — удивленно спросил Трегубов.

— То, чем я торгую. Информацию.

— Какую?

— Пока не знаю, — ответил хозяин. — Но когда-нибудь она мне понадобится, и тогда я обращусь к Вам, а Вы окажите мне ответную услугу.

Трегубов задумался, пытаясь понять, что может попросить подобный человек. Насколько велик риск? Стоит ли он того, чтобы пойти с ним на сделку? Не будет ли это своего рода сделка с дьяволом? Но пропажа улик в свете его текущих отношений с прокуратурой Москвы могла стать концом его карьеры, а Иван совсем не хотел этого. Напротив, он был полон желания доказать всем вокруг, что его недооценивают. Что он достоин повышения.

— Я не буду делать ничего противозаконного, — после некоторых раздумий сказал Трегубов.

— А я Вас и не прошу совершать преступление, боже упаси. Просто я Вам задам вопрос, а Вы мне на него честно и подробно ответите. Согласны?

— Вы так доверитесь мне на слово? А если я сейчас соглашусь, а потом откажусь выполнять нашу договоренность?

— Ну что Вы, Иван Иванович, я вижу, что Вы — человек чести, а я в людях разбираюсь. Мне достаточно будет Вашего слова. Если же нарушите его, то бог Вам судья, как говорится, и Вашим родным тоже.

— Не находите, что это звучит как угроза?

— Иван Иванович, мы с Вами взрослые люди и понимаем, как устроена жизнь. Поэтому перестанем ходить кругами. Вам нужны часы и воришки?

— Да, — решился Трегубов, — я согласен.

— Хорошо, значит, мы сегодня не потратили время зря.

— Эти девушки…

— Я знаю, кто они, — перебил следователя хозяин, — но не знаю, что за часы и медаль Вам нужны.

Трегубов залез в карман и достал листок, где у него был записан номер часов. Павлов переписал номер из отчета и отдал листок Трегубову перед встречей с паном Ковальским, если его так звали, в чём Иван обоснованно сомневался.

— Медаль серебряная, «За Хивинский поход», а вот модель и номер часов, — Трегубов встал и сделал движение в сторону стола.

— Не надо! — резко остановил его пан Ковальский. — Оставьте на кресле, когда будете выходить.

Трегубов положил листок на кресло и спросил:

— Как я узнаю, где мне искать воров и краденое?

— Я Вам сообщу, не волнуйтесь. А теперь извините, но у меня ещё сегодня дела. Захлопните дверь за собой, пожалуйста.

Трегубов развернулся и молча вышел из кабинета. Как и попросил хозяин, выходя на лестницу, он захлопнул дверь. Следователь не торопясь спустился по лестнице, и ему показалась, что он снова услышал, как вверху снова захлопнулась таже дверь. Но на этот раз тише и осторожнее. Он постоял у двери, ведущей на улицу, несколько секунд, устремив глаза вверх по лестнице, но никого не увидел и не услышал ничьих шагов.

На улице уже стало темнеть. Полицейские ждали Ивана там, где он их оставил.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Павлов.

— Он обещал помочь, — ответил Трегубов коротко.

— Сколько он попросил?

— Нисколько.

Блохин пристально посмотрел на следователя, словно понял суть договоренностей с паном Ковальским.

— Вы уверены, что всё хорошо? — спросил он.

— Да, — ответил Иван.

— А может, после того, как арестуем девиц, возьмём и этого пана тоже? — предложил молодой агент.

— Как мы его возьмём? — возразил его старший товарищ. — Это явочная квартира. Уверен, что его там уже нет. Да и узнать-то узнаем ли его…

— Нет, не узнаем, — подтвердил Трегубов. — Он не показал мне своё лицо, но прекрасно знал, кто я такой.

— Вот, ж, мать! — выругался Блохин.

На следующий день Павлов и Трегубов с утра отравились по адресу полковника в отставке Барабанова, который дала им вдова Долгорукого-Смоленского. Алексей Леонтьевич оказался дома, одетым для утренней прогулки. Они столкнулись с ним в дверях апартаментов, которые он снимал, как и майор Николаев. Только его квартира была намного скромнее, если не сказать, беднее. Одет полковник был в поношенный, но ещё приличный костюм. Выглядел Леонтий Алексеевич активным сухоньким старичком, он был ощутимо старше Николаева, и уже потерял все волосы на голове, отсутствие которых компенсировали пышные седые усы, браво торчащие в стороны, под носом, который недоброжелатели полковника, если таковые конечно имелись, могли сравнить с большой бесформенной картошкой.

— Полиция, говорите? Эх, все газеты раскупят, пока я с Вами тут, — проворчал он, пропуская незваных гостей в квартиру.

— Мы ненадолго, — успокоил его Трегубов.

— Да уж, — махнул рукой Барабанов, — садитесь вон туда, к столу. Зачем пожаловали?

Когда все расселись за небольшим обеденным столом, Трегубов собрался с мыслями и сообщил о смерти Долгорукова-Смоленского.

— Вы только не волнуйтесь, Алексей Леонтьевич, но мы хотим Вам сообщить о смерти Вашего однополчанина полковника Долгорукова-Смоленского.

— Да, что Вы такое говорите, какая смерть? — не понял хозяин квартиры. — Он же молодой ещё! Да я видел его пару дней назад, он здоровым выглядел. Как? Вы уверены, что это он?

— Да, уверены, его жена, Анна Львовна подтвердила, что это он.

— Вот тебе и раз, — Барабанов рассеянно оглядел комнату, невидящим взглядом, осознавая смерть старого товарища. — Но как?

— Он утонул, — пояснил Иван.

— Утонул?! Бог ты мой… Он же умел плавать! Как так утонул? Где?

— Поэтому мы и пришли, пытаемся выяснить как. Тело его нашли в реке. Нам нужно восстановить события шестого мая, чтобы понять, что произошло. Вы же встречались с ним в этот день?

— Да. Встречались поутру.

— И что Вы делали?

— Прогулялись по городу, потом он ушёл обедать с женой, договорились ещё встретиться, — с мрачным выражением лица вспоминал Барабанов. — Он на пару недель, вроде, приехал, повидаться со мной, ещё с кем-то.

— Что Вы обсуждали? Может, было что необычное?

— Ничего необычного. Вспоминали наши походы, товарищей наших: кто погиб, кто помер уже. Полк наш вспоминали. Вы знаете, господа, где мы имели честь служить с Александром Сергеевичем? В восемьдесят первом пехотном Апшеронском полку! — старческие глаза полковника заблестели, а голос задрожал от волнения. — А знаете ли Вы, что это за полк? На своих плечах столько побед вынесли! Когда до Парижа дошли в четырнадцатом, почти всех потеряли, рота от полка осталась, но вошли в Париж. А мы с Долгоруковым и в Хиву через пустыню ходили, по чеченским горам лазили, брали штурмом Гёктепе. А Вы говорите утоп… Как же так можно? Нельзя так!

Барабанов замолчал, уставившись в одну точку, плечи его поникли, а подбородок опустился. Трегубов дал немного времени полковнику прийти в себя и спросил:

— Какой он был, Александр Сергеевич?

— Какой был… — повторил, не поднимая головы Барабанов. — Настоящий был, последнее поколение настоящих русских офицеров. Честь и службу ставил превыше всего, не щадил живота. Не то что эти нынешние — нежные и расфуфыренные. Никто из них не прошёл бы пустыню, не прошёл бы Устюрт, как мы. А с каким полководцами мы ходили в походы! Генерал Ломакин, генерал Скобелев…

— Алексей Леонтьевич, — прервал полковника Трегубов, чтобы вернуть разговор от былых времен к интересующим его вопросам. — Скажите, когда Вы расстались с Александром Сергеевичем, в каком он настроении был?

— В каком настроении? В хорошем настроении. Я же говорю: вспоминали товарищей наших. Ахал-Текинская экспедиция тяжелая была, несколько офицеров наших там остались, в Туркестане, в песках. При штурме много погибло…

— Алексей Леонтьевич, а куда собирался Долгоруков-Смоленский после обеда, он Вам не говорил?

— Не знаю куда собирался, — Барабанов поскреб лысину и, сощурив глаза, посмотрел на следователя, — раз уж Вы меня расспрашиваете так, подозреваете, что утопили Александра Сергеевича? Что за времена нынче наступили? Душегубы даже в Москве расплодились, не говорю уж про столицу — там давно нравы упали. Раньше бы никто не посмел на офицера напасть.

— Мы пока не знаем, Алексей Леонтьевич, выясняем обстоятельства. А с кем ещё он собирался встретиться в Москве, кроме Вас?

— Говорю же, не знаю.

— Анна Львовна нам сказала, что ещё два офицера в отставке из Вашего полка живут в Москве. Майор Николаев и штабс-капитан Саленко.

— А эти… эти да, живут, вроде, не знаю. Мог, конечно, и с ними встречаться, — пренебрежительно ответил Барабанов.

— Вы не поддерживаете отношений? — спросил Трегубов.

— С кем? С ними? Зачем мне они? Пародия на офицеров! Уже не то поколение. Саленко я вообще плохо помню.

— Почему?

— Память подводит меня уже иногда, но думаю, он после Хивинского похода сразу ушёл в отставку. Не сдюжил службы. Не из того качества материала сделан, как полковник Долгоруков.

— Чем занимается, не знаете?

— Не знаю и знать не хочу!

— А майор Николаев?

— Николаева помню, он в отставку вышел после взятия Гёктепе. Поводил нас тогда генерал Скобелев по Туркестану…

— Так что майор Николаев?

— Николаева ранило в ногу тогда сильно, по ранению и вышел в отставку. Да, было дело, более тридцати офицеров потеряли при штурме. Их-то ещё больше полегло, обозлились мы тогда…

— Алексей Леонтьевич, что Вы можете ещё про майора рассказать?

— Про майора? А что про него рассказывать? Мышь серая. Все трое они были странные.

— Кто трое?

— Пополнение. Николаев, Саленко и этот, как его, Левенцов. Перед походом поступили в полк, младшие офицеры, пороха не нюхали. Первые два себе на уме, а последний вообще на болвана был похож, но хоть тянулся к настоящим офицерам. Хотел я его сделать человеком, но не успел. А может, он и не заслуживал. Они с Николаевым дуэль, понимаешь, устроили. Это на службе-то во время похода! Эх, нет больше духа боевого товарищества. Вот когда я был молодой, начинал подпоручиком в турецкую кампанию…

— Алексей Леонтьевич, а из-за чего дуэль та была?

— Говорили, что из-за Дашки Филатовой, дочки майора Филатова. Красивая девица была, всё за этим болваном Левенцовым бегала, упокой господь его душу. Нельзя так о покойниках, конечно, прости, Господи!

— Постойте, Вы имеете ввиду Дарью Макаровну Николаеву, жену майора Николаева? — сообразил Иван.

— Кого же еще!

— Но Вы сказали, что она за Левенцовым бегала?

— Ну да, сказал, а что не так? Левенцов погиб, а она за Николаева сразу выскочила. Нашла за кого! Детей нарожали быстро, троих мальчишек. Старший, поди, поручик уже. Те, что помладше — в кадетах.

— Я правильно Вас понял, — уточнил Трегубов, — Вы говорите, что майор Николаев убил на дуэли офицера Левенцова и женился на его девушке?

Барабанов наморщил лоб, покраснел, поджал губы и широко раскрыл глаза на Трегубова, будто увидел следователя первый раз, а затем выпалил:

— Тьфу, где вас таких бестолковых только набирают в полицию?! Ничего подобного я не говорил!

— Но позвольте…

— Не позволю! Дуэли не было, полковник Долгоруков-Смоленский им помешал. Какие дуэли, скажите мне на милость, в походе?! Мало ли, что они стреляться собрались! Тоже мне! А кто им разрешит?!

— Но Вы сказали, что Левенцов погиб, — пытался оправдать своё предположение Иван.

— Погиб при штурме Хивы! — почти выкрикивал разозлённый Барабанов. — А сейчас, если у вас всё, господа, я бы хотел всё же купить свежих газет!

— Последнее, Алексей Леонтьевич: есть ли у Вас медаль «За Хивинский поход»?

— Конечно, есть!

— Покажете? — спросил Трегубов

— Нет! Я уже достаточно потратил времени на пустую болтовню. Попрошу вас, господа! — раздраженный старик подошёл к двери, намекая, что Трегубову и его напарнику пора уходить.

— Ну и субъект, — сказал Павлов, когда они вышли от полковника на улицу — могу только представить, каково приходилось его солдатам. А Вы заметили там, на полке?

— «Шестую палату» Чехова? Да, — ответил Трегубов.

— Анна Львовна нам сказала, что после обеда её муж ушёл с книгой. И медаль нам полковник не показал.

— Это может быть другая книга, — сказал Трегубов, — у меня, например, тоже такая есть.

— Ой ли, — покачал головой Павлов. — Можете совместить: Антон Павлович Чехов и полковник Барабанов?

Прежде чем объяснить тот неприятный случай с Фёдором Левенцовым, позвольте мне рассказать, что происходило тогда с нами, чтобы Вы лучше понимали сложившуюся ситуацию. В Ильтедже мы пришли все вконец измотанные. Оставшиеся бараны сильно похудели, тюки были сплошь с прорехами, откуда на дорогу высыпались сухари или крошка, в которую они превращались, перетираясь во время движения. Гимнастические рубахи после двух недель в пустыне были грязны, вонючи и порваны, у многих солдат были проблемы с обувью, а выглядели они, как худые оборванцы. Даже плохой воды не было в достатке, постоянно хотелось пить. Количества существующих колодцев не хватало на всё наше войско. Мы стойко преодолевали все невзгоды, но нервы у многих были на пределе.

От Ильтедже мы должны были идти прямо к краю Хивинского ханства, чтобы соединиться с Оренбургским отрядом и поступить под командование генерала Верёвкина. Но людям нужен был хотя бы небольшой отдых, возможность привести амуницию в порядок и просто поесть горячей пищи заместо сухарей. А тут ещё начались волнения среди киргизов. Понятно, кому понравится, что через твои земли идёт огромное количество вооруженных людей, которые, к тому же, опустошают аулы и все колодцы в округе. Вода — это один из главных источников жизни в тех местах. Это понимало и командование нашего отряда. Тем более, как выяснилось, хивинцы засыпали несколько колодцев впереди на нашем пути в Хиву.

Поэтому полковник Ломакин решил сделать из семи колодцев Ильтедже опорную базу. На всякий случай. Нужно было построить редут для двенадцатой роты апшеронского полка под командой Гриневича. Эта рота должна была остаться и оборонять колодцы, в случае нападения киргизов или хивинцев. Хотя последних мы в то время ещё ни разу не видели.

Никто тогда не мог предвидеть, что, когда у этой роты закончится провизия, ей предстоит трагическое отступление на сто восемьдесят верст почти без еды и через колодцы, которые уже опустошил наш отряд на пути в Хиву.

Тем временем, начали строить редут. Кому строят редут? Двенадцатой роте апшеронского полка. Значит, кто строит? Правильно, апшеронский полк. Все устали. Усталость стала нашей постоянной спутницей. Это сказывалось на всём, в том числе на том, что мы говорили друг другу, как действовали, как общались. Не хочу оправдывать себя, а тем более Левенцова, просто Вам надо прочувствовать атмосферу, которая привела к нашему конфликту, которого, возможно, и не было бы при других обстоятельствах. Хотя, скажу Вам, Фёдор часто говорил предварительно, не думая. Всё это усугублялось его самомнением и уверенностью в том, что он всё знает лучше других.

И вот редут был готов, все мы расселись отдохнуть, и тут Фёдор, ни с того ни с сего, вдруг начал хвастаться перед другими младшими офицерами своими успехами среди гарнизонных дам и девиц. Не скажу, что это было далеко от истины, — Левенцов был статный, красивый и высокий. Но зачем он стал об этом говорить? Приличный человек, тем более офицер, не должен был так себя вести. Да, все мы способны на скабрезные шутки, особенно когда находимся долгое время в походе и в окружении мужчин. Но здесь речь шла о конкретных дамах, которых мы все знали.

Мне было неприятно слушать всё это, но как его заставить замолчать, я не знал. И тут он добрался до Дашеньки. Они не то чтобы были помолвлены, но все почему-то считали их парой. Предполагали, что в будущем они поженятся. Да и что сейчас скрывать, Даша была, как и многие, влюблена в Левенцова. А ему было всё равно, он воспринимал это как должное. Вот такой он исключительный! Не успел поступить в полк, как стал всеобщим дамским любимцем. Мои же чувства к ней были настоящими. Но где мне было тягаться с Левенцовым!? И вот, когда он начал в шутливой манере рассказывать, как Дарья Макаровна не даёт ему прохода, я не выдержал. Не помню уже, что ему точно тогда сказал. Злость застилала глаза. Что-то навроде «заткнись дурак» или «заткнись подлец», а может, и что похуже. Надо сказать, что Фёдор опешил и замолчал. Возможно, на этом всё бы и закончилось. Но тут встрял Саленко.

— Господа, это же оскорбление!

Его восклицание проникло в голову Левенцова. Я видел, как на глазах меняется лицо Фёдора.

— Возьми свои слова обратно и извинись, Николаев, — сказал он.

— Перед подлецами не извиняюсь, — заявил я тогда, выплескивая свою злобу и желчь.

Дальше слово за слово, решили стреляться. Прямо там, у редута. Помню кто-то отговаривал, говорил, что нарушаем устав. Но Фёдор набычился и ничего не слушал, а я тоже словно разума лишился. Не думал ни про увольнение, ни про каторгу, как про возможные исходы нашей дуэли. Даже о том, что могу умереть, не думал. Фёдор, похоже, был в таком же состоянии. Саленко только подзуживал. Такое впечатление, что его это всё развлекало и забавляло. Все разошлись в стороны, а мы достали револьверы. Тогда только поступили из Америки «Смит и Вессон» — третья модель. Помню: взял рукоять, и ладонь у меня мгновенно вспотела, несмотря на жару. Тут откуда ни возьмись между нами появился поручик Долгоруков-Смоленский.

— Отставить! — кричит, — А то сейчас же под арест вас отправлю! Что удумали, мерзавцы: стреляться во время похода! Ваши жизни вам не принадлежат. Левенцов, опусти револьвер, это приказ!

Смотрю, Фёдор, действительно, опускает. Я тоже убираю в кобуру, оглядываясь вокруг, будто только от сна очнулся.

— Теперь, господа, извинитесь друг перед другом, чтобы считать спор законченным. Иначе, клянусь, отдам вас обоих под суд, невзирая на то, кто прав, кто виноват.

Подошли мы друг к другу и пожали руки. Злость всю как рукой сняло, у Фёдора тоже было растерянное лицо, мол, как до такого дошло. Виной всему — напряжение последних дней. Хорошо, что у поручика голова холодная и опыт, а то постреляли бы друг друга почём зря.

Затаили ли мы злобу на него? Нет, наоборот, он нам помог тогда не натворить непоправимого. Думаю, что Фёдор был тоже благодарен за благополучный исход. Не знаю, был ли доволен Саленко, что его лишили зрелища, но Долгоруков бросил на него такой взгляд, что тот даже рта не посмел открыть.

Потом, помню, подошёл штабс-капитан Барабанов и стал расспрашивать поручика, что и как случилось. А я просто сел на землю, — в теле такое облегчение было. Саленко? Нет, тогда мы ещё не были друзьями, он в другой роте был. Мы больше времени с Фёдором проводили.

Когда мы выступили дальше, то шли рядом, не глядя друг на друга и не разговаривая. Опять начался путь от колодца к колодцу. Вода во многих из них была настолько плохая, что расстройство желудка случалось не только у людей, но и у животных. Ходили слухи, что командование не понимает, где именно нужно встречать оренбуржцев — в Итыбае или Урге, и где вообще они находятся. Поэтому мы шли несколькими колоннами. Уже потом мы узнали, что Верёвкин изменил первоначальный план и пошёл другим путём, с этим и была связана неразбериха.

Мы же под командой Скобелева вышли к колодцам Мендали, а затем двинулись в сторону колодцев Итыбай. Прошли, наверное, верст семь, как вдруг встали.

— Караван, — говорит Барабанов и показывает вперёд и в сторону.

Смотрим, действительно, караван: три десятка верблюдов. Скобелев с казаками подъехали к нему, начали о чём-то говорить. Мы стоим, ждём. Барабанов пошёл вперед, узнать, что к чему. Скоро вернулся, усы воинственно топорщатся.

— Нужны два добровольца, в разведку, — говорит.

— Я пойду, — говорит Левенцов. Стосковался по подвигам, видать.

— И я, — говорю, чтобы показать, что не хуже.

Дали нам лошадей. Барабанов, я и Левенцов, а также ещё семь казаков отправились сопровождать полковника Скобелева. Направились мы к колодцам Итыбай отдельно от колонны. Оказывается, караванщики сказали, что видели ещё один большой караван рядом с этими колодцами. Через какое-то время выехали мы на возвышенность, откуда открывался вид на них. Смотрим и вправду там кочевники, готовят верблюдов к отправлению, часть уже навьючена. Скобелев увидел это и тут же направил коня к ближайшему колодцу, мы за ним.

Конечно, нас быстро заметили, началась суета. Один из кочевников выстрелил в нашу сторону, потом вскочил на коня и ускакал в противоположную сторону. Мы все за ним погнались, Скобелев впереди. Остальные караванщики не оказали нам сопротивления. Беглец исчез с глаз, а когда мы доскакали до следующий возвышенности, то увидели ещё один караван, который шёл к Итыбаю. Наш отряд направился прямиком к нему. Скобелев предложил караванщикам сдаться ему и продолжать следовать к колодцам. Кочевники, недолго посовещавшись, согласились. Тогда наш отряд занял место в авангарде и поскакал вперед каравана. Каково же было удивление, когда мы увидели, что первый караван уже погрузился на верблюдов и готов был уйти.

Скобелев и Барабанов выехали вперед, штабс-капитан прокричал предложение каравану остановиться и сдаться. Но караванщики, видя, что нас совсем мало, решили уйти, выставив в прикрытие несколько человек с ружьями.

— Штабс-капитан, — обратился к Барабанову Скобелев, — колонна уже на подходе, приведите подмогу, остальные за мной, покажем, что такое русское оружие.

Барабанов поскакал назад, а Скобелев, настоящий смельчак, выхватил шашку и ринулся вперёд. Мы тоже обнажили клинки и ринулись вслед за нашим полковником.

Для меня это был первый бой в жизни. Удивительно, что не было никаких мыслей, всё происходило так быстро, и в то же время все подробности навсегда отпечатались в моей памяти. Грянул залп, и один из всадников, скакавших чуть впереди сбоку от меня, рухнул со своего коня на землю. Мы же, не останавливаясь, врезались в группу кочевников, которые убрали ружья и подняли пики, чтобы встретить нашу атаку. Скобелев был впереди всех, а мы старались не отставать, я махал саблей налево и направо, мало понимая зачем и куда.

Я видел, как в подполковника тыкают пиками, но он казался неуязвимым для оружия простых смертных. Позже выяснилось, что он получил семь ран во время схватки. Но тут стало не до него, я рубанул по кочевнику спереди, но попал в его лошадь. Кочевник хотел ткнуть в меня пикой, но на него налетел казак, который сразил противника быстрым и размашистым движением шашки. Но буквально тут же этот казак пропустил удар в бок пикой от другого всадника. Раненый откинулся назад в седле, открывая меня для следующего удара. В тот момент я видел только злые глаза этого человека и остриё его пики. Я неловко попытался отмахнуться саблей, но не преуспел и понял, что уже не успеваю развернуться. Пика вот-вот должна была вспороть мой правый бок. Неожиданно на помощь подоспел Левенцов, своей саблей он перерубил древко пики. Кочевник развернулся и поскакал прочь. Вдруг вокруг стало тихо и пусто. Я повернулся к Фёдору. Тот остановил коня, наблюдая за бежавшим противником. Его левая рука была в крови — удар шашкой. Я осмотрелся. Кочевники бежали с поля боя, верблюды каравана разбегались во все стороны. Когда я понял, что врагов вокруг меня больше нет, я посмотрел назад.

Впереди скакал штабс-капитан Барабанов, а за ним бежали наши апшеронские стрелки из четвертой роты. Внутри меня нарастало ликование победой, которую мы одержали, хотя я сам устал настолько, что руки у меня не поднимались, чтобы вложить саблю в ножны.

Барабанов увидел, что верблюды с кочевниками разбегаются, и организовал казаков ловить их, а затем приводить к колодцам.

Что удивительно, никто из нашего отряда не погиб, хотя почти все были ранены. Мы потеряли только четырёх лошадей. Противник потерял несколько человек убитыми.

Наш отряд захватил около двух сотен верблюдов, много муки и крупы, оружие. Захваченные кибитки сожгли тут же, чтобы не тащить назад. Поступил приказ от Ломакина — мы возвращались. Наконец, была уставлена связь с Оренбургским отрядом.

Левенцов сидел с другими ранеными, вокруг суетились фельдшеры. Я встал напротив него, он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Спасибо, — сказал я, и подал ему руку.

Левенцов молча пожал её. На тот момент наш спор был исчерпан.

Саленко жил не в Москве, а за городом. Трегубову и Павлову пришлось взять извозчика. По дороге они обсудили текущую ситуацию.

— Нет никаких доказательств, что это было убийство, — говорил Павлов, — конечно, кроме Вашей интуиции.

— Чувствую иронию, — улыбнулся Трегубов, — но не только моя интуиция оставляет вопросы в этом деле. Есть ещё вторая медаль. Откуда она у жертвы? Синяки на лицах таких персон, как Долгоруков-Смоленский крайне редки, это тебе не пьяница из трактира. Барабанов сказал, что погибший полковник хорошо плавал.

— Барабанов сам весьма странный и подозрительный старикан, — возразил Павлов, — и медаль, может бытьЮ, его, а книга — полковника Долгорукого. Может, они вечером встречались, а старик запамятовал или врёт нам.

— Видишь, ты сам находишь странности.

— Хорошо. Допустим, кто-то утопил жертву, но тогда это точно не Барабанов. Сколько силы нужно, чтобы удерживать человека под водой? — спросил Илья.

— Это если человек в сознании, а если без, тут даже женщина справится.

— Но женщина не поставит синяк под глазом, — продолжал не соглашаться Павлов. — И у нас пока только две женщины: жена утопшего и жена Николаева. Какие тут могут быть причины? Разве что Долгоруков изменял жене с Дарьей Макаровной, а та узнала, что-то посыпала за обедом в еду. Муж теряет сознание, и она его кидает в реку.

— У Вас богатое воображение! Но синяк, Илья Петрович! Вы упустили синяк из Ваших рассуждений, — снова улыбнулся Трегубов.

— А что думаете Вы? — спросил Илья с напором.

— Моя интуиция считает, что причины гибели полковника — в его прошлом. Не случайно в кармане оказалась эта медаль. А что это было — злой умысел или несчастный случай, нам и предстоит выяснить. Пока мне ясно одно: старый друг Долгорукова-Смоленского, с которым он столкнулся на Никольской, кем бы он ни был, сообщил ему что-то, что повлияло на всю цепочку событий того дня.

— Только как его найти, друга этого? Фамилию не знаем, а Анна Львовна не рассмотрела его.

Дом отставного штабс-капитана очевидно когда-то был усадьбой мелкого сельского помещика. Он был отреставрирован, а небольшой сад вокруг казался произведением искусства — клумбы, кустики, дорожки, скамеечки и резные заборчики. Они проехали открытые ворота и остановились напротив крыльца. На площадке перед домом стоял ещё один наемный экипаж, кого-то ожидая.

— Кажется, у господина Саленко гости, и мы не вовремя, — прокомментировал Трегубов, а затем попросил извозчика дождаться их.

— А я задаю себе другой вопрос, — сказал Павлов, осматриваясь.

— Какой же?

— Почему, чем ниже чин отставного военного, тем лучше его жилище?

— Вы очень наблюдательны, господин агент сыска, — усмехнулся Трегубов. — Думаю, нам предстоит узнать ответ на этот вопрос.

У входа в дом стоял огромный детина метра два ростом. Заметив подъехавших, он на пару шагов вышел вперёд, ожидая Трегубова и Павлова.

— Кто такие и по какому делу? — холодно спросил он.

— Полиция, — Павлов показал мандат. — Нужно переговорить с Николаем Тарасовичем.

— Он сейчас занят, обождите.

— Хотя бы сообщите ему о нашем приезде, — предложил Трегубов.

— Никуда не уходите, — верзила подозрительно осмотрел гостей с ног до головы и вошёл в дом.

Через три-четыре минуты он вернулся и сделал приглашающий жест.

— Проходите, вас ждут.

Они поднялись по лестнице на второй этаж в гостиную, украшенную восточными картинами и драпировками, на полу ноги утопали в мягком персидском ковре. Мебель была уникальной формы и раскрашена узорами, сочетающимися по цвету с драпировками и узором ковра. По центру стоял длинный, но, на взгляд Трегубова, слишком низкий стол, вокруг которого расположились несколько скамей с декоративными разноцветными подушками. На них друг напротив друга сидели двое мужчин. Широколицый мужчина в шерстяной жилетке, с выпирающим из неё пузом похоже и был хозяин дома — Саленко Николай Тарасович, штабс-капитан в отставке. Второй мужчина был одет экстравагантно и живописно. Шелковый халат темно-синего цвета, подпоясанный широким кожаным поясом, белые штаны, сужающиеся книзу и заправленные в невысокие синие сапожки. На шее мужчины красовался бордовый шелковый шарф, а на голове — небольшой белый тюрбан. Аккуратные усики и черная бородка с проседью. Его лицо было почти черным и всё изрыто морщинами, однако мужчина был ещё не стар, его живые глаза с любопытством смотрели на пришедших.

— Присаживайтесь, господа, — Саленко сделал широкий жест рукой с небольшой круглой ладонью, утыканной пальцами-сардельками. — Прошу знакомиться: мой партнер — купец Фаррух Тебризи из Персии, но он уже собирался уходить.

Перс медленно поднялся, церемонно поклонился и быстро вышел, придерживая полы халата. Трегубов и Павлов с интересом проводили восточного гостя.

— Чем обязан? — отвлек их от созерцания уходящего иностранца Саленко.

— Николай Тарасович, мы пришли, чтобы сообщить Вам о гибели полковника Долгорукого-Смоленского и просить Вас прояснить некоторые обстоятельства его смерти.

— Неужели он умер?! — искренне поразился хозяин. — Я думал уж кто, а он будет жить до ста лет, — после небольшой паузы продолжил он.

— Почему? — уточнил Трегубов.

— Уж очень правильный был. А как он умер?

— Утонул.

— Не рано ли ещё купаться? — проворчал Саленко.

— Он не купался, утонул в одежде. Шестого мая.

— В день святого Георгия! — Саленко широко перекрестился.

— Да, и мы хотели бы спросить, не видели ли Вы его в тот день?

— Я? Нет. Но я знал, что он в Москве. Написал мне заранее. Он навещает меня, когда приезжает в город.

— И в этот раз собирался навестить? А когда Вы его видели в последний раз?

— Пару лет назад, — сказал Саленко, оставив первый вопрос без ответа.

— А что Вы сами делали шестого мая?

— Подозреваете! — ухмыльнулся хозяин. — Неужели кто-то убил беднягу? Я встречался с друзьями, купцами, тоже в прошлом служивыми. Посидели, выпили в трактире на Арбате.

— Вы были дружны с погибшим?

— Нет, не был.

— Не понимаю, но он же всегда Вас навещал, как Вы говорите? — уточнил Трегубов.

— Это его инициатива. Он считал, что ответственный за все эти вещи.

— Какие вещи? — не понял Иван.

— Ну, знаете, боевое братство, товарищество…

— Вы не разделяете этих взглядов?

— Далёк от них. Уже и забыть-то забыл про всю эту ерунду: армия, служба… Вспоминать даже не хочу.

— Вы давно в отставке?

— Очень давно. С семьдесят пятого. Отслужил три года. Это были три худших года в жизни! Особенно этот поход в Хиву через пустыню. Вот пакость! Врагу такого не пожелаешь. Даже не представляете, что там пить приходилось. И не дай бог узнать.

— Зачем же Вы тогда на службу пошли? — удивился Иван.

— Идея бати была. Хотел, чтобы я в люди выбился. Сам он был лавочником, на рынке в Екатеринославе. Но сына всегда представлял себе в мундире, на службе царю. Мать-то моя при родах умерла, отец женился снова. Растила меня мачеха, тоже мечтала меня сплавить куда подальше, в ту же пустыню, к примеру, поскольку своих оглоедов двоих растила. Так и попал в училище, а там и в Апшеронский полк. Но я быстро смекнул, что не моё это. Не оказалось у меня военных талантов, а в походах не было нужного мне комфорта, — Саленко с улыбкой посмотрел на гостей, — да и сгинуть можно было ненароком. Поэтому получил поручика после Хивы, потом подмазал кого-надо, подал прошение и вышел штабс-капитаном.

— Сейчас чем занимаетесь?

— Торгую, — хозяин снова сделал жест рукой, — ковры, ткани и посуда из Персии, с Востока. Это настоящее дело! А гибнуть в песках — увольте, не моё. Да и не место русскому человеку в пустыне. Зачем вообще всё это: походы и войны? Захотелось тепла — поехал в Крым. Там хорошо. Мои сейчас там, уже уехали, я попозже присоединюсь. Дела не отпускают.

— Но Крым тоже кровью русской достался в турецких войнах, в крымской войне, — возразил, молчавший до этого Павлов.

— Ну, хорошо, — сдался Саленко, — Крым пусть, но Вы сами-то были в Туркестане?

— Нет.

— Вот и не надо, нечего там делать.

— Скажите, а медаль у Вас имеется за Хивинский поход?

— Должна быть, — ответил Николай Тарасович.

— Не могли бы Вы нам её показать? — попросил Трегубов.

— Вы и спросили! Это же сколько годов прошло с тех пор? Семнадцать или восемнадцать. Где же я теперь её найду? Я и дом уже два раза поменял.

— В каком трактире Вы собирались шестого мая?

— Да мы без форса, в «Браге» собираемся, там удобнее всем.

— Вы имеете в виду в «Праге»? — переспросил Трегубов.

— Ну, да, в ней родимой.

— Скажите, а были ли у Долгорукова-Смоленского враги?

— Врагов не знаю, редко с ним общаюсь, раз в два года встречаемся. А вот что друзей не было — это точно. Характер у него такой.

— Он никогда не говорил, что, может, чего-то опасался?

— Нет.

— А чего боитесь Вы, Николай Тарасович?

— Я?! — поразился вопросу Саленко. — А почему я должен бояться чего-то?

— А зачем у Вас тот здоровяк у входа?

— Ах, это? Так, для охраны дома. Человек я небедный, вот и лезут в дом все, кому не попадя.

— К Вам залезали в дом?

— Не один раз.

— И что крали?

— Не знаю, ничего вроде, может, что-то по мелочи.

— Как так?

— Это Вы у жуликов спросите. Надоело мне, что по ночам шастают по дому, детей малых могут напугать. Вот теперь Василий всегда в доме.

— С другими однополчанами Вы не общаетесь?

— Нет. Что мне от них?

— Но вот Дмитрий Степанович Николаев говорит, что Вы бываете у них.

— Ах, это. Это, да. У них бываю изредка. Помог с переездом из Тифлиса, теперь приглашают из благодарности. Не могу отказать, людям настроение испортить.

— Вы что-то знаете о дуэли между Левенцовым и Николаевым?

— Вот вспомнили! На кой оно Вам?

— В конфликте принял участие погибший Долгоруков-Смоленский?

— Да. Но, что тут говорить? Не о чем особенно. Поцапались из-за юбки Даши Филатовой. Левенцов — он такой был… нравился женщинам, а Николаеву это не нравилось. Завидовал. Ревновал.

— А что Долгоруков-Смоленский?

— Он не участвовал, он весь спектакль испортил. Пришел, наорал, помирил. Черствый человек был.

— Как Левенцов и Николаев отреагировали на его вмешательство?

— Да не знаю, как отреагировали. Николаев хитрый. Не отгадаешь, что думает. Левенцов попроще был. Но что покойника обсуждать? Либо хорошо, либо ничего. Долгорукова он мне напоминал всегда, только помоложе малость. Больше не упомню ничего, сколько лет прошло, да и не хочу это всё вспоминать.

— Понятно, — сказал Трегубов. — А что думаете про Алексея Леонтьевича?

— Про Барабанова? Заноза он. Всех донимал всегда, поучал. Это у него не так, то не эдак. «Я сделаю из вас настоящих офицеров» — передразнил полковника Саленко. — Левенцову больше всех доставалось. Он парень был простой, да ещё с той же ерундой в голове, как у Долгорукова: честь, долг, товарищество. Вот и привязался к нему Барабанов, покоя парню не давал.

— Настолько всё серьезно было?

— Да, то гоняет и шпыняет Левенцова, то взвод его вместе с ним. Доходило до того, что Долгорукову приходилось усмирять Барабанова.

— И получалось?

— У него? Да, получалось. Я же говорю, характер такой. Все понимали, что смысла нет с ним спорить — как коса на камень. Поэтому, в целом, уважали его, но не любили.

— А Барабанова любили?

— Барабанова не любили, но тоже уважали, если что — он под пули идти не боялся. Ох, навеяли Вы во мне воспоминаний ненужных. Мне сколько кошмары эти снились после пустыни, не дай бог опять вернутся.

Когда Трегубов и Павлов ехали назад, разговор у них не клеился. Ничего нового они не узнали. Продвижения в деле совсем не было. Конечно, можно было убедить себя, как это сделал Павлов, что это — несчастный случай. Но чем больше узнавал Трегубов о жертве, тем больше был уверен, что не просто так утонул полковник. Но почему это произошло? Кто этот таинственный незнакомец с Никольской? С кем и зачем встречался Долгоруков-Смоленский в тот злополучный вечер? Как ответить на эти вопросы? Придется плотно заняться алиби знакомых полковника, расписать день каждого из них и искать противоречия. Это большая работа, но ничего другого не оставалось. С наскока разобраться не получилось.

Иван вылез из экипажа и попрощался с Павловым. Сегодня нужно было ещё раз просмотреть дело о хищении средств. Суд был назначен на завтра.

— Иван Иванович? — отвлёк Трегубова от размышлений подросток в серой кепке.

— Да?

— Это Вам, — подросток протянул белый конверт.

Трегубов взял конверт и вынул из него листок, на котором было написан адрес и пара слов: «Завтра в 12».

— Но…

Трегубов поднял глаза и замолчал, — подросток исчез.

Захват каравана позволил нам пополнить запасы провианта, который к тому моменту почти закончился. Без восьмисот пудов крупы, отбитой у Итыбая, мы не смогли бы добраться до Угры. Представьте себе, что, пройдя пустыню, мы оказались на грани гибели из-за отсутствия провизии. Естественно, все прославляли атаку полковника Скобелева. Мы с Левенцовым тоже получили свою долю славы, в особенности Фёдор, который был во время атаки ранен и спас меня от удара пики. Его рука была перевязана и подвешена спереди на груди.

Однако сиюминутная слава оказала Левенцову медвежью услугу. Ещё бы, все представления подпоручика о войне оказались правдой. Как он представлял себя героем, так и получилось. А ввиду осознания себя героической личностью, изменилось и поведение Фёдора. Он стал смотреть на всех нас свысока, а посему со временем восхищение окружающих сменилось недоумением, а у некоторых — неприязнью. Левенцов почувствовал себя бывалым воякой, ровней ветеранам полка. Дошло до того, что он стал давать Барабанову советы, как готовить роту к походу. Штабс-капитан с несвойственным для него терпением выслушал идеи бравого подпоручика и ничего не сказал. Но уже перед выступлением в поход, выяснилось, что взвод Левенцова нагружен больше всех. Фёдор, естественно, это заметил и подошёл к капитану Усачёву и штабс-капитану Барабанову, чтобы обратить на это внимание. Конечно, забота о своих людях вызывает всяческое уважение. Но нужно отдавать себе отчет в том, что у старших офицеров совершенно другие проблемы и задачи. Возможно, героический ореол вокруг головы как-то влияет на способности мыслить.

— Левенцов, — сказал тогда штабс-капитан, — ранение — это уважительная причина идти налегке, но кто-то должен нести груз и за Вас. Поэтому справедливо, если это будут Ваши люди.

— Но у подпоручика Саленко взвод нагружен почти вдвое меньше!

Барабанов хотел что-то ответить, чтобы вразумить зарвавшегося, по его мнению, подпоручика, но капитан Усачёв жестом остановил его.

— Подпоручик Саленко, — позвал он, а когда тот подошёл, продолжил, — подпоручик Левенцов считает, что Ваш взвод взял недостаточно груза, поэтому Вы понесете ещё часть оружия, захваченного у каравана. Всё понятно?

Саленко только кивнул.

— Выполнять.

Левенцов сразу замолчал, наверное, осознав, что ему не стоило поднимать подобную тему. Но надо ли говорить, насколько рад был Саленко. С тех пор у них с Фёдором полностью испортились отношения. Малоросс был из тех людей, кто ничего не забывает.

Идти пришлось два дня, и шли мы снова по пескам, поэтому сильно нагруженные взводы Левенцова и Саленко совсем выбились из сил к концу перехода.

Тут я хотел бы отдельно сказать о том, что неразбериха с тем, куда кому идти, привела к ряду ошибок. Наш отряд должен был двигаться на Торча-тюле, Ирбасан, Уч-кудук к Кунграду, и от нашей стоянки туда был короткий путь, но нас зачем-то решили вернуть назад, что сильно увеличило расстояние перехода. Затем было несколько вариантов движения, и нас поделили на несколько колонн на разные направления. Зачем? В результате нашей колонне снова достался переход по пескам. Кроме того, как потом выяснилось, верблюдов распределили между колоннами неправильно. И если у нас был недостаток, то другие имели часть верблюдов, которые шли порожняком.

По дороге мы наткнулись на караван, перевозивший хлопок. Караван-баши был, наверное, изумлен, что его не ограбили, как это часто бывает в пустыне, а только расспросили. Из рассказов караванщиков, которые быстро распространились среди солдат, следовало, что Оренбургский отряд уже на границе ханства. Про отряд из Ташкента караван-баши ничего не знал. Главной же обсуждаемой новостью стала гибель в песках Краснодонского отряда. Сразу оговорюсь, что потом выяснилось, что погибли далеко не все, большей части удалось вернуться назад. Но каждый из нас мог хорошо представить, что они испытали. У нас эти два дня снова не хватало воды. Колодцы были редки и глубоки. Помню, в одном из колодцев, когда уже некоторые напились, оказался полуразложившийся труп козла. Когда его достали, у нескольких человек началась рвота. Однако киргизы и туркмены, что шли с нами, начали успокаивать, мол, если козёл попал в колодец, то воду пить можно. Нельзя, если попадёт собака.

После Уч-кудук был длинный безводный переход, запасов воды у нас тоже не было. Очень скоро у всех высохли рты и языки. Спас тогда неожиданный дождь. Люди подставляли каплям лица, с жадностью сосали промокшую одежду.

В ночь с десятого на одиннадцатое мая мы вышли на границу Хивинского ханства, которая была обозначена несколькими развалившимися сторожевыми башнями из местного камня. Эти башни стояли на берегу высохшего Айбугирского залива. Ночью было холодно, воды, как всегда, не было. Нашли только пару колодцев, где вместо воды был соляной раствор, который никто пить не смог. К этому времени провизия, захваченная у колодца Итыбай, закончилась. Всем хотелось не только пить, но и есть. За маленькую лепешку предлагали рубль.

Утром спустились на высохшее дно, поросшее густым камышом, и пошли к колодцам Бураган. У множества лошадей были проблемы с ногами и копытами, некоторые были сильно изнурены. Поэтому половина кавалеристов шла пешком. Колонна сильно растянулась. К четырем пополудни мы вышли к колодцам. Их было много, и они были неглубоки, располагались на дне высохшего канала. Рядом раскинулось большое киргизское кочевье, вокруг которого пасся скот.

Киргизы повылезали из своих кибиток, чтобы посмотреть на диковинное зрелище в виде нашего отряда. Относились они к нам настороженно. Потом несколько молодых девушек осмелели и всё же вышли к колодцам за водой, где их встретили несколько наших офицеров, в числе коих я заметил Левенцова. Горбатого могила исправит, как говорится. Я так устал, что не мог двигаться. А раненый подпоручик был бодр и весел. Послышался смех. Офицеры подарили девушкам несколько монет, и те, довольные и улыбающиеся, вернулись в кочевье. Первый контакт был установлен. Местные начали продавать нам молоко, ячмень, рис, баранов. Конечно, цены были непомерные, но люди так изголодались и стосковались по нормальной еде, что никто не мог себе отказать в удовольствии наесться.

Исхудавшие лошади тоже в первый раз с начала похода увидели корм в достатке, на который с остервенением набросились, кусая друг друга за бока.

Не остался и я в стороне от этого праздника живота. Плов из риса с кишмишем на курдючном сале после всех невзгод — ничего вкуснее не ел. Пальчики оближешь! До сих пор помню этот вкус. А сколько лет прошло!

Тогда мы и начали сходиться с Саленко ближе. Не то, чтобы против Фёдора, — с ним у нас не сложилось, — у старых офицеров был свой круг общения, в который нам только предстояло войти. Подсел ко мне тогда Николай, довольный такой.

— Наелся? — спрашиваю, а сам свой плов доедаю.

— До отвала, ещё и заработал на этом.

— Как так? — не понимаю я. — Меня этот плов разорил, но я не жалею.

— Как так? А просто: покупаешь барана целиком, а потом продаешь по частям — сумма частей дороже целого барана. Вот и вся хитрость.

— Действительно, просто. Но мне такое просто в голову бы не пришло.

— Потому что у тебя кто батя был?

— Поп.

— А у меня лавочник. Поэтому я с детства всё такое знаю, и, положа руку на сердце, мне это больше нравится, чем бродить с высохшим языком по пустыне и таскать на себе ружья, пушки и другую бесполезную ерунду.

— Что же ты на службу пошёл? — удивляюсь я.

— Да вот занесла нелегкая, — улыбается Саленко. — Но я надеюсь, это теперь ненадолго. Попробовал — не понравилось.

— Что же делать будешь? К отцу вернешься?

— Зачем? Подзаработаю как-нибудь и свою лавку открою или даже магазин в Петербурге. И каждый день у меня будет и жаркое, и щи, и плов, и вообще всё, что захочу. Воды и вина вдосталь и жена красавица.

— Звучит лучше, чем марш через пустыню.

— А то! Жизнь, братец, одна, и я не хочу посвящать её непонятным для меня войнам и набегам. Натура человека такова, что тянется к удовольствиям, а не к тяготам. А зачем мне противостоять своей натуре?

— Здесь я с тобой не соглашусь, Николай. А как же духовное: бог, царь, отечество? Мы же — служивые люди.

— Может, тебе, Николаев, лучше с Левенцовым это обсудить? — обиделся Саленко, встал и оставил меня одного с тарелкой плова и мыслями о важности нашего похода.

Как и всему хорошему, отдыху пришел конец. Наша рота построилась в колонну, и мы продолжили свой путь. Туркмены и киргизы, шедшие с нами, не верили, что мы смогли сюда добраться, пройти через пустыню. Они признавались, что ожидали нашего отступления или гибели многих в раскаленных песках от жары и жажды. Но мы оказались слеплены из крепкого теста. Всё преодолели, всё прошли. Вот только тогда Саленко посеял во мне сомнения, и я начал задавать себе вопросы. А зачем мы всё это делаем?

У Трегубова был суд, поэтому Павлов оказался предоставлен самому себе. Это не значило, что он отдыхал, это значило, что он работал самостоятельно. В одиннадцать часов Илья встречался с Блохиным для организации засады на обокравших его девиц. Но до этого, чтобы с толком использовать утро, он отправился в трактир «Прага» проверить слова Саленко — был ли там шестого мая отставной штабс-капитан или не был.

В описываемые нами времена московский трактир «Прага», или в просторечии «Брага», славился недорогой русской кухней и был популярен среди извозчиков и лавочников. Поэтому группу купцов, праздновавших шестого мая день святого Георгия на широкую ногу, половой запомнил очень хорошо. В отличие от ресторана гостинцы «Славянский базар» в подобных «Праге» заведениях обслуживающий персонал носил название «половой», а не «официант». Павлов знал, что половые работают с раннего утра до позднего вечера и, большей частью, только за чаевые, поэтому сразу дал молодому человеку, одетому в широкую белую рубаху, несколько монет из кармана.

— Благодарствую, — ответил на это половой. — Как же, помню я эту шумную компанию, вон за тем столиком в углу сидели. Нет, ничего непристойного, только громко разговаривали, вспоминали службу, обнимались, хлопая друг друга по спине.

— Сильно напились под конец? — спросил Илья.

— Нет, не сказал бы. Да, несколько графинчиков опрокинули, но на хорошую закуску. Нет, не сказал бы, что были пьяны, когда уходили. Навеселе, но и только.

— Ушли все сразу, или кто остался попраздновать?

— Все сразу распрощались и разошлись.

— А в какое время они разошлись?

— Сидели они с обеда, а разошлись ещё до ужина, стало быть, часов в пять, может, пораньше.

— Сколько всего их было?

— Пять или шесть. Шесть, пожалуй, — чуть подумав, решил половой.

— А не запомнили такого мордатого, с пузом навыкате?

— Так они все такие были, — удивился вопросу молодой человек. — Почти ни у кого мундир не сходился до конца.

— Они что, в мундирах были?

— Да, отмечали же день святого Георгия! У всех мундиры, у всех медали: у кого одна, у кого по несколько.

— Это точно? — переспросил Павлов. — На всех были военные мундиры?

— Точно, могу побожиться.

— Нет необходимости, спасибо.

Илья вышел на улицу с довольной улыбкой. Обманул их Саленко: говорил, что не знает где медали, а про военную службу он и думать забыл. Как же! И в ресторане он был днём шестого мая, а не вечером. А где же он был вечером? Имел достаточно времени, чтобы утопить полковника. Такой как навалится… Да и кто знает, навеселе был Саленко или пьян до беспамятства? Встретился с Долгоруковым-Смоленским, вспомнил старые обиды армейские, благо день был подходящий. Подрался и утопил полковника. Версия казалась Павлову стройной и правдоподобной. Он представил, как небрежно рассказывает её Трегубову, а тот с восхищением благодарит агента сыскной полиции, забыв про украденные у него часы и медаль.

Кстати, пора было идти к Блохину. Тот должен был устроить засаду по адресу, который дал Илье Трегубов. Павлову нравилось работать с Иваном Ивановичем; было интересно разгребать запутанные дела, да и сам Трегубов ему стал нравиться, как только агент узнал следователя поближе. От былой боязни и недоверия не осталось и следа. А вот заниматься полицейской рутиной, слежкой, ловлей воришек и пьяниц ему не нравилось. Недавно Илья встречался с матушкой, та снова пыталась уговорить его помириться с отцом. Но нет! Он уже не мальчик, чтобы идти и просить прощения, потупив взор. Как сказал Трегубов: «Ты сам должен выбрать своё предназначение». Как-то так. Хотя, честно признаться, в университете ему тоже нравилось. Илья до сих пор общался с несколькими друзьями с курса. Размышляя подобным образом о своей жизни, Павлов дошёл до места встречи и увидел Блохина.

Это был грязный переулок в пяти минутах ходьбы от Хитровки. Старые деревянные дома.

— Здравствуйте, Илья Петрович. Уже полдвенадцатого, — встретил его Блохин.

— Здравствуйте, но я не опоздал, время ещё есть.

— Есть, и я предлагаю пойти проверить квартиру. Если они там, то как бы раньше не ушли.

— Но в записке четко написано двенадцать часов.

— Надо проверить. Береженого бог бережет, а ну, опять сбегут? — Блохин посмотрел на Павлова.

— Хорошо, — согласился тот. — Но кто будет снаружи стеречь?

— Смотри: видишь, с той стороны улицы — подальше гляди — двое дверь ремонтируют? Видишь?

— Ну.

— Не ну, а наши это. А теперь посмотри назад: видишь, сапожник сидит на углу?

— Так это Довлатов!

— Именно! Никто не проскочит! Пошли.

Блохин и Павлов подошли к облупленной двери трехэтажного дома, синхронно оглянулись, и Павлов потянул за ручку. На агентов сразу пахнуло тухлой вонью.

— Господи, сдох что ли кто? — возмутился Блохин.

Агенты зашли внутрь, нужно было подняться на второй этаж. Окно на лестницу было выше, стекло в нём отсутствовало. Оконный проём был заколочен досками. Сквозь щели между досками на ветхую деревяную лестницу пробивались скудные лучи света. Павлов сделал первый шаг, ступень под его ногой со скрипом прогнулась.

— Осторожно, — прошептал он Блохину, — кабы нам не упасть вместе с лестницей.

— Не боись, раз люди ходят, и мы пройдем.

Они, осторожно ступая, поднялись на второй этаж. Всё это время лестница скрипела и стонала. Ни о какой секретности с таким шумом и речи не было. Наверняка весь дом уже знал, что кто-то поднимался по лестнице. На втором этаже было три двери: две- старые и облезлые, а одна — новая и добротная. По центру. Она то и была нужна полицейским. Блохин посмотрел на Павлова, тот постучал в дверь и прислушался. Ответа не было. Павлов постучал сильнее и приложил ухо к двери.

— Тишина. Там — никого, — прошептал он.

— Тогда идём вниз, — также шепотом ответил Блохин.

Они уже более уверено и быстро спустились по скрипучей лестнице и вышли наружу.

— Выходит, нужно ждать двенадцати, — сказал Павлов.

— Выходит, нужно. Пойдем подальше, чтобы тут не маячить. Спрячемся за ту афишу.

Павлов оглянулся: рабочие ремонтировали дверь, Довлатов склонился и чинил какой-то башмак. Они пошли к афише, мимо которой прошли подростки с мешком. Павлов оглянулся, подростки вошли в подъезд, но не успела дверь за ребятами захлопнуться, как из неё вышла женщина, голова была закутана в платок так, что лица совсем не было видно.

— Смотрите, — Павлов схватил Блохина за плечо. — Может это одна из них!

Женщина оглянулась и медленно пошла в сторону Довлатова. Агенты переглянулись и пошли ей навстречу. Женщина остановилась и поправила платок. Илья увидел лицо, покрытое морщинами.

— Не она.

Полицейские вернулись на место дислокации и стали ждать. Ничего не происходило.

— Двенадцать, — сказал Блохин, посмотрев на часы. — Я просил к двенадцати подойти дворника, а вот и он.

Дворник хотел было подойти, но Блохин махнул ему рукой, уходи мол. Тот задумчиво почесал седую бороду и ушёл.

— Думал, что они уже будут там к двенадцати твои девицы. Угораздило же тебя! Тоже мне: агент сыска! Дитё малое.

— С кем не бывает, — обиделся Илья.

— Да ни с кем такого не было, окромя тебя, чтобы улики на площади средь бела дня украли.

— Ладно, может не придут они сегодня? — начал нервничать Павлов.

— Так, может, записка Трегубову не от Ковальского? Там же не было подписи, — предположил Блохин

— От него, от кого же ещё?! — с напускной уверенностью сказал Павлов.

— Тогда почему их до сих пор нет?

— Не знаю.

Они простояли ещё некоторое время. Павлов совсем извелся, переминаясь с ноги на ногу.

— Двенадцать тридцать, — сообщил Блохин. — Сколько ещё ждать будем?

Но Павлов смотрел на дверь подъезда, которая в этот момент открылась. Из неё вышли два подростка, но уже без мешка и направились в сторону переодетого Довлатова.

«Идут в сторону переодетого Довлатова, а девиц всё нету, — подумал Павлов. — Переодетого…»

Что-то быстро щёлкнуло в голове у молодого агента.

— Вперёд, берем их! — крикнул Павлов и кинулся вперед, доставая свисток.

Блохин кинулся за ним. Илья засвистел. Довлатов отбросил башмак. Откуда-то возник бородатый дворник. Подростки от неожиданности остановились; один кинулся назад, а второй попытался проскочить между Довлатовым и Павловым. Но Илья вовремя вытянул ногу и сделал подножку, подросток с глухим звуком упал на землю лицом вперед, кепка слетела и из-под неё выпала русая коса.

— Девка! — поразился Довлатов.

Тем временем прыткая девица попыталась быстро вскочить, но Блохин схватил её за косу.

Павлов оглянулся и увидел, что мнимые рабочие ведут под руки вторую девушку.

— Ну, что? Она? — спросил Блохин, оттянув косу так, чтобы было видно лицо, которое в этот момент скривилось от боли. На глазах девицы выступили слезы.

— Она, — облегченно выдохнул Павлов, которому девушку совершено не было жалко после кражи у него улик.

Девушек обыскали, но, кроме ключа от квартиры, ничего не нашли. Блохин подумал и сказал:

— Наверное, улов в квартире оставили. Довлатов, забирай обоих и допроси. Матвей Федорович и Илья Петрович, пошли посмотрим, что там у них в квартире.

Дворник и Илья поднялись вслед за Блохиным на второй этаж. Агент повернул ключ в замке и открыл дверь. Это была не квартира, а комната с одной кроватью, столом и двумя табуретами. У кровати лежал мешок, который принесли девушки. Блохин подошёл к нему, поднял и вытряс содержимое на кровать. Это были платья и платки.

— Вот и секрет почему мы их не могли поймать — под платьями были штаны и рубахи. Они после кражи быстро снимали платья и прятали в грязный мешок. Мы гонялись за девицами, а на пацанят внимания не обращали. Посмотрим, что тут ещё есть.

Павлов осмотрел все углы и, ничего не заметив, заглянул под кровать и вытащил на свет божий деревянный ящичек. Его он тоже положил на кровать поверх платьев и откинул крышку. В ящике было более десятка золотых часов, несколько рублей и медаль «За Хивинский поход». Илья радостно вскрикнул и схватил медаль.

— Она! Не успели сбыть краденое, вовремя мы.

— Рад за тебя, — искренне сказал Блохин и спросил. — Какие часы?

— Не знаю, — ответил Павлов, с глупым видом уставившись в коробку.

— Как это «не знаю»?

— Я листок с маркой и номером Ивану Ивановичу отдал, а тот пану Ковальскому.

— Ох, дурень, — ласково выдохнул Блохин. — Учить тебя и учить.

Выступив дальше, мы сразу почувствовали перемены. Даже воздух был не таким сухим: дышалось полной грудью, шаг стал легче. Это вам не через пески идти. Начинался оазис. Мы шли маршем на Кунгард. Первая деревня, как сейчас помню, называлась Айран. Окрестности были пронизаны системой небольших каналов и канав с проточной водой Аму-Дарьи. Это была настоящая пресная вода, вкус которой мы совсем забыли в пустыне, где приходилось пить прогорклые растворы всевозможных солей. Мы наслаждались воздухом, водой и видом роскошных, живописных садов, раскинувшихся на нашем пути. Это казалось чудом, будто из преисподней мы попали в сказочные места.

Дальше пошли поля. Здесь выращивали хлопок, рис, пшеницу, кунжут и везде были оросительные каналы. Типичный ландшафт Хивинского ханства. По мере нашего продвижения идиллию разрушали попадавшиеся на глаза то там, то сям развалины домов, сожженные деревни и даже разрушенные и разоренные города. Война не щадила этот край и была здесь постоянной гостей.

На этот раз в авангарде нашего отряда шли казаки. Они первыми и встретили Оренбургский отряд, тоже казаков. Встреча произошла в предместьях Кунгарда. Говорят, что оренбургские казаки поразились плачевному состоянию коней нашей кавказской кавалерии, которая затем, в Кунгарде, занялась скупкой новых лошадей, взамен павших и больных.

Оставив солдат, вставших лагерем среди садов, мы пошли посмотреть первый город ханства, до которого мы добрались. Левенцов прибился к группе старших офицеров, а мы с подпоручиком Саленко шли вслед за ними. Как я говорил, мы с ним тогда сдружились.

Если поля за городом после пустыни нам представлялись раем, то сам город мне не понравился. До этого я никогда не видел азиатских городов. Кунгард был опоясан стеной в несколько верст длиной. Было видно, что за ним плохо следят и не ухаживают, мы заметили множество прорех. Улицы города были кривыми, узкими и грязными. С двух сторон тянулись глиняные стены, в которых местами были встроены калитки или ворота, кое-где разместились небольшие окошки. Из-за стен на улицу порой свешивались ветви деревьев, растущих во дворах. В центре города был дом бека и базар, состоящий из нескольких рядов лавок. Ничего интересно, совсем не сравнить с нашими русскими городами, их зеленью и пространством.

— Не хотел бы я здесь жить, — прочитал мои мысли Саленко.

— Думаю, никто бы не хотел. Здесь хуже, чем в Тифлисе.

— Сравнил! Тифлис — красивый и уютный город с хорошим климатом. Единственное, чего ему не хватает, — торговой активности, поэтому я предпочту обосноваться в будущем в Петербурге или в Москве. Хотя я слышал, что в столице сыро, а зимой очень холодно. Так что Москва выглядит предпочтительнее.

— До этого ещё дожить нужно, — ответил я тогда. — Кампания ещё не началась по-настоящему. Мы ни разу не видели хивинское войско. Хан не может сдаться просто так, он даст бой. Но и это для нас не конец. Предстоит переход назад.

— Какой ты, однако! Не даешь помечтать. Но вот что скажу тебе, Николаев: я собираюсь выжить, чтобы ни случилось. Назад мы пройдём легче. Уже знаем, что такое пустыня и лучше подготовимся. Смотри, Левенцов с Долгоруковым. Спелись, голубки.

Действительно, с другой улицы на базар вышли Фёдор и поручик. Остальные офицеры либо отстали, либо уже ушли.

— Господа, пора возвращаться, — подтвердил предположение Саленко поручик, — все уже вернулись, мы искали вас. Приказ идти на соединение с основной частью Оренбургского отряда. Выступаем через час.

И вот мы снова на марше. Через камыши, урочище Канды-гель, вброд через каналы и рукава Аму-Дарьи. Небольшой привал в лесу с купанием в канале и дальше вперёд, ещё двадцать шесть верст. Только поздно ночью мы вышли к месту расположения Оренбургского отряда.

Чтобы сохранять темп, мы шли с музыкой и песнями, что чуть не сыграло с нами злую шутку. В лагере, заслышав наши барабаны, решили, что неприятель пошел в атаку и поднялись по тревоге. Однако, старшие офицеры двух отрядов, выдвинувшись вперед, предотвратили катастрофу.

На следующее утро нас построили, и генерал Верёвкин приветствовал наш Кавказский отряд. Он выразил восхищение нашим походом и поблагодарил за службу. И это были не пустые слова. Все были в изумлении от нашего быстрого перехода через пустыню, в успех которого не верили даже местные кочевники. За наш поход мы делали в среднем по тридцать две версты в день, находясь поистине в нечеловеческих условиях с недостатком воды и минимумом продовольствия, которое полностью закончилось во время последнего перехода.

Наш строй в этот день, пятнадцатого мая, представлял собой удивительное зрелище. Солдаты, у которых в начале похода было по две рубахи и двое подштанников, стояли в дырявых обносках, что держались только на швах. Плечи были покрыты волдырями, а местами кожа от винтовочных ремней протерлась до мяса. Загорелые лица шелушились, а на ушах вздувались пузыри от солнечных ожогов. Офицерские кители также превратились в лохмотья, висевшие бахромой. У многих была самодельно сшитая обувь заместо казённой. Но, несмотря на все лишения, дух наш не был сломлен. Мы стояли как единая стена, как закаленные воины, для которых нет преград.

Помню, тогда я задумался о том, что именно заставляет множество здоровых сильных мужчин оставить семьи и рисковать своей жизнью ради исполнения чужих приказов, причин которых мы не знаем. Ради чувства долга перед императором, которого мы никогда не видели и, быть может, не увидим. Ответа я не нашёл.

Если Вы думаете, что после смотра нам дали возможность привести в себя в порядок и отдохнуть, то Вы заблуждаетесь. Мы сразу выступили в направлении города Ходжейли. Говорили, что Якуб-бей собрал там пятитысячное ополчение — пеших и конных узбеков и туркменов. Здесь наши пути с Саленко разошлись: его рота была назначена в прикрытие обоза, а наша рота вошла в одну из трех колонн, которые двинулись навстречу Якуб-бею. Наш путь пролегал через арыки, камыши и кустарник. Прошли мы всего несколько верст, как вдруг увидели на другой стороне реки большое количество людей. Опасаясь, что это часть отряда Якуб-бея, командование выдвинуло вперед четыре орудия. Но оказалось, что это каракалпаки, которые во время переговоров объявили, что не будут чинить препятствий русским войскам. Однако, как только мы снова двинулись вперёд, они предательски открыли по нам огонь. Наша рота была расположена к ним ближе всех, прямо вдоль берега Аму-Дарьи. Кстати, «дарья» в переводе с персидского означает река. Стрельба началась неожиданно, и в нескольких наших сразу попали. Я видел, как один из пехотинцев упал в реку и был унесён течением. Первые боевые потери пришлись на нашу роту.

Показался майор Буравцев. Он приказал паре взводов, включая взвод Левенцова, выдвинуться вперёд и открыть ответный огонь. Не выдержав, каракалпаки отступили в камыши, которыми был покрыт противоположный берег.

Мы продолжили марш и через несколько верст вышли на открытую местность, где нас поджидала большая масса вражеской кавалерии. Полковник Тер-Асатуров со сводным кавалерийским отрядом сделал попытку окружить врага, но хивинцы уклонились от сражения, заманивая русскую кавалерию в камыши. Тогда вперёд выдвинулись наши ракетчики и выпустили четыре ракеты. Хивинцы рассеялись, преследуемые нашей кавалерией. Мы двинулись дальше и снова повторилась та же история: попытавшиеся собраться и преградить нам путь враги были рассеяны залпом ракет. Наша кавалерия преследовала их, но в пяти верстах от города остановилась, опасаясь засады и решив дождаться пехоты. Мы спешили к ним изо всех сил.

Когда мы подошли к городу, хивинцы снова решили не вступать в прямое столкновение и отступили, оставаясь в пределах видимости. Из города по нам начали стрелять из ружей, но пули не долетали.

Командование решило, что Оренбургский отряд пойдёт на город по дороге, а Мангышлакский, то есть мы, форсируем главный арык и выйдем на западную сторону города, где, как предполагалось, был военный лагерь хивинцев. Буравцев с частью нашего полка остался в резерве, а мы пошли вперед. Как это описать? В песках идти было куда проще. Спуски к арыкам были перекопаны, плотины спущены, броды испорчены, везде вода, болото, а ещё заборы. В предместьях начались сады, где хивинцы попытались устроить нам засаду. Но капитан Усачёв повёл нашу роту в атаку, и, стреляя на ходу, мы быстро их оттуда выбили.

Тут к нам начали выбегать несчастные люди, находившиеся в рабстве и жившие прямо на полях. Это были в основном персы и афганцы, которые показывали следы ошейников, на некоторых были цепи. Их было такое множество, что пришлось отправить десятую роту нашего полка осмотреть окрестные дома. В результате чего штабс-капитан Хмаренко освободил ещё несколько десятков человек, прикованных там цепями.

Пока мы занимались освобождением рабов, Оренбургский отряд уже вошел в город. Хивинские войска оставили город, бросили лагерь и переправились через реку. Поскольку мы свою задачу выполнили, нашей роте дали отдохнуть. Рота расположилась прямо там, где её застал приказ. Я сел на землю и помню, как Фёдор опустился рядом со мной, посмотрел, улыбнулся и сказал:

— Ну что, Митя, я же говорил тебе, никто нас не остановит, пусть только попробуют встать на нашем пути.

Что я мог ответить? Ничего. Я сам стал себя чувствовать частью какого-то гигантского механизма, функция которого мне была не известна потому, что я всего лишь маленький винтик. Но я, как и Фёдор, чувствовал неумолимую мощь этого механизма. Мне тоже казалось, что его не остановить. Победа была полная. Мы захватили город, тысячу пудов провизии в хивинском лагере, а потеряли одного человека, который в самом начале сражения утонул в Аму-Дарье.

И тут наконец нам дали двухдневный отдых. Жители города не убежали и вели с нами активную торговлю. Отдых был необходим в первую очередь нам, пехоте Кавказского отряда. Мы устали, исхудали и пытались привести в порядок свои лохмотья.

Трегубова Павлов застал в полном унынии. Раскисший следователь медленно перебирал бумаги на столе, не в силах сосредоточиться на работе. Все дела шли наперекосяк.

— Как вчера прошло в суде? — спросил Илья, уже зная ответ наперёд.

— Ужасно! Даже не спрашивайте.

— Всё же спрошу: что-то серьезное, проиграли?

— Нет, но получилось не так, как хотел прокурор, но, конечно, он не виноват, виноват следователь, который плохо расследовал дело, плохо подготовил материалы и только поэтому…

— Так всегда в жизни, — философски заметил Илья, усаживаясь напротив Трегубова, — что удивительно, все люди всегда думают, что в их проблемах виноват кто-то другой. Интересно, бывают ли вообще люди, которые признают свои ошибки? Кроме меня, конечно.

— Ну-ка, ну-ка, что за ошибки, Илья Петрович, Вы признавали? — заинтересовался Трегубов

— Например, потерял улики.

— Совсем забыл, что Вы вчера устроили засаду.

— Взяли мы этих девиц; уж очень хитрые оказались, переодевались в парней, потому их и выследить не могли. Медаль у меня, а вот чтобы понять про часы, нужны их марка и номер. Нашли более десятка часов, и три штуки похожи на те, на часы полковника. Какие — пока понять не могу. Придётся заглянуть в опись отчёта.

— Это не проблема. Но хочу Вас поздравить, да и себя тоже, — Трегубов немного успокоился, получив хорошие известия. — Мы вернули утерянное, скажем так.

— Но это не главное, — загадочным тоном сказал Павлов.

— Не главное? А что же тогда главное? — удивился Трегубов.

— Я узнал, кто убил полковника Долгорукова-Смоленского.

— Как?! И кто это был?

— Штабс-капитан Саленко, — торжественно произнёс Илья и поведал следователю свою версию событий.

— Что же, это кажется правдоподобным, но мы не знаем причины. С какой целью ему это делать? Он богатый и, мне показалось, довольный жизнью человек.

— Так я говорю, по пьяни он это сделал, напился и учудил. Тут и мотива не надо. Помните про синяк на трупе?

— Нужно его допросить, — подумав сказал Трегубов.

— Экипаж подан!

— Что? — не понял Иван.

— Извозчик уже внизу, — ответил довольный Павлов, — я знал, что поедем. Взять кого в подкрепление или сами возьмем супостата?

Никого дополнительно Трегубов решил не брать. Когда они приехали к Саленко, Василия у двери не оказалось, а сама дверь была открыта. Трегубов жестом предложил Павлову войти и прошел вслед за ним. Они поднялись на второй этаж в гостиную и уперлись в спину полицейского пристава. Заслышав шаги за спиной, он обернулся:

— Это кто такие? — спросил он.

— Это ваши, я же рассказывал уже, два дня назад приезжали к хозяину, — ответил Василий, сидящий в углу гостиной на диване.

— Что тут происходит? — спросил Трегубов, и тут сам увидел причину.

Саленко в белой ночной рубахе лежал лицом вниз, из-под рубахи торчали две тощих голых ноги, увенчанные мозолистыми пятками. Ноги своим небольшим диаметром никак не согласовывались с огромным диаметром талии купца. Под Саленко, на мягком персидском ковре, растеклась уже запекшаяся лужа крови.

— Представьтесь, пожалуйста? — попросил усатый пристав лет сорока.

— Следователь по особо важным делам Трегубов Иван Иванович, а это со мной агент сыскной полиции. Илья, покажи, пожалуйста, бумаги.

Илья полез в карман. А Трегубов не мог отвести взгляд от тела Саленко. Это было неожиданно. Хорошо начавшийся приходом Павлова день, испортился. Он бросил взгляд на Илью, — тот выглядел ошарашенным, его версия развалилась. Иван снова перевёл взгляд на труп: связана ли эта смерть со смертью отставного полковника? Трегубов был уверен, что связана, но пока не мог понять, как.

— Зачем Вы вчера приходили к жертве? — поинтересовался пристав.

— Допросить как свидетеля по делу о смерти его сослуживца, — ответил Иван. — Возможно, обе смерти как-то связаны между собой.

— Если Вы хотите забрать дело, — с нескрываемой надеждой в голосе произнёс пристав, — нужно будет официально уведомить часть, потому что мне в любом случае придется написать отчёт.

— Хорошо, — ответил Трегубов, — я знаю порядки. Скажите, что стало причиной смерти?

— Врача мы ещё ожидаем, но я могу сказать и так: его зарезали персидским кинжалом. Вы не видите отсюда, но на противоположной стороне тела — раны.

— Откуда Вы знаете, что кинжал персидский, если врач ещё не смотрел труп?

— Вот он, кинжал, — пристав аккуратно развернул сверток, который держал в руках.

Кинжал был небольшого размера со следами крови на лезвии, для Трегубова было совсем неочевидно, что это именно персидский кинжал.

— Как Вы узнали, что это персидский кинжал? — спросил пристава Трегубов.

— Я ему сказал, — ответил Василий. — Это кинжал хозяина, он всегда валялся здесь в гостиной, хозяин им фрукты и бумагу резал.

— Судя по обстановке, убийца нам неизвестен? — спросил Иван.

— Нет, — ответил пристав. — Сбежал мерзавец.

— А Вы где были? — Иван повернулся к Василию.

— Я сплю внизу, в первом этаже, услышал шум, прибежал наверх. Он стоял над телом. Было темно, я сначала не разобрал, кто это. Подумал, может, хозяин спросонья уронил что. А потом он заметил меня, метнулся к окну. Окно на ночь в гостиной было открыто. Луна была. Я увидел, что силуэт в окне совсем не похож на хозяина, ну я и пальнул.

— Из чего пальнул? — спросил Иван.

— Из револьвера.

— У Вас есть револьвер?

— Хозяин сразу купил, как взял на работу. Боялся кого-то всё время.

— Он говорил, что к нему в дом несколько раз залезали? — спросил Иван.

— За то, что было до меня, ответ держать не могу, — резонно ответил Василий.

— Понятно. Что было дальше? Продолжайте.

— Я думал, попал в него потому, что он застыл на секунду. Но, наверное, просто оценивал, как прыгнуть. Когда я подошёл к окну и выглянул, его и след простыл.

— Саленко был уже мертв?

— Не знаю. Говорю: темно было, и я не смотрел. Моя задача — устранить угрозу, поэтому я кинулся вниз:? мало ли, убийца затаился и может вернуться. Обшарил кусты в саду, никого не нашел, тогда уже и вернулся. Свет зажёг, хозяин был мертв. Послал за полицией.

— Вы рассмотрели убийцу?

— Нет, могу только сказать, что комплекция у него нормальная, не как у хозяина, ростом пониже меня будет. Мне кажется, это воришка был, которого хозяин застал на месте преступления, — предположил Василий.

— Почему так думаете? — спросил Трегубов.

— Залез ночью в окно богатого дома. Забраться снаружи на второй этаж не сложно. Выйдите, посмотрите и сами поймете. Преступник воспользовался оружием, которое нашёл на месте, значит, своего не было. Использовать своё оружие надежнее и быстрее. Николай Тарасович был мужик не робкого десятка: застал воришку, захотел сам схватить, а тому попался кинжал под руку. Вот так, думаю, и было.

Трегубов не стал отвечать, он обошёл труп и посмотрел с другой стороны — ничего интересного не заметил. Рубаха была прорезана и окровавлена.

— В доме что-то пропало? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Василий. — На первый взгляд, нет, но ещё никто не проверял.

— Когда возвращаются жена с детьми?

— Не скоро, они в Крыму до осени.

— Вы уведомите?

— Конечно.

Трегубов осмотрелся вокруг, прошел вперед и сел напротив Василия, сосредоточенно думая, какие ещё вопросы нужно прояснить.

— Расскажите, пожалуйста, что было после нашего посещения. Постарайтесь не упускать детали, — попросил Иван.

— После Вашего посещения Николай Тарасович был как не в своей тарелке, задумчивый такой и нервный. Потом уехал в Москву. Вернулся — уже поздно было.

— А шестого мая он во сколько вернулся домой?

— Это когда они в ресторане собирались? — переспросил Василий.

— Да.

— Так он не возвращался, у него квартира есть в Москве. Он иногда там ночует.

Трегубов посмотрел на Павлова, тот тоже отметил этот важный момент, — у Саленко так и не было алиби. Затем Иван продолжил допрашивать слугу-охранника.

— Расскажите, пожалуйста, чем занимался Ваш хозяин вчера?

— Вчера день начался как обычно: после обеда хозяин вышел в сад, а тут приехал этот старик. Не знаю, как его зовут, но хозяин его хорошо знал, поэтому я не стал подходить. Кроме того, что старик мог сделать? Оружия у него я не углядел. Они встретились в саду, Николай Тарасович заметил его и пошел встречать. Потом взял под руку, и они пошли вокруг дома. Сначала разговаривали нормально. А как скрылись из виду, за угол, начали кричать друг на друга.

— Что именно, Вы слышали?

— Ничего конкретного. Честно говоря, я и не прислушивался. Не моё это дело. Имена какие-то — Саша, Федя, может, Петя, не могу точно вспомнить, а выдумывать не хочу.

— Что было дальше?

— Дальше? Дальше они накричали друг на друга. Старик прошёл мимо меня, даже не посмотрев, злобно поджав губы и покраснев от гнева. Потом он уехал. Его ждал извозчик.

— Как выглядел этот старик?

— Сушеный такой, лысый, с большими усищами.

— Барабанов! — подал голос Илья Павлов и сразу поймал недовольный взгляд Трегубова.

— Кто такой Барабанов? — спросил Василий.

— Это бывший однополчанин Вашего хозяина, живёт в Москве.

— Я не знал его, думал, у него в Москве только один однополчанин, хромой такой, которому деньги вожу каждый месяц.

Я лишь хочу, чтобы Вы поняли, как и при каких обстоятельствах менялось наше восприятие похода, отношение к воинской службе в целом. Это происходило постепенно и почти незаметно для окружающих. Если у Фёдора Левенцова, несмотря на все перенесенные тяготы, сохранялся, а может даже укреплялся романтический орел этой службы, то Саленко склонялся к противоположной позиции. Он считал, что служба ему ничего не приносит, а только забирает. Николай перестал понимать смысл всего происходящего, считал наш поход бесцельным и глупым. Он задавался вопросом — зачем императору нужны безжизненные пески, населенные дикими кочевниками, и почему ради этого он готов пожертвовать нашими жизнями? И вообще, где все эти русские пленные, про необходимость освобождения которых нам говорили в начале похода? Пока мы не встретили ни одного.

Я же находился где-то посередке между ними. С одной стороны, под влиянием Саленко, я также начал сам себе задавать похожие вопросы. С другой стороны, тогда во мне ещё оставалось доверие командованию и императору. На вопросы, ставившие меня в тупик, я отвечал себе, что, наверное, я всего не знаю и не моего ума это дело. Император, конечно, знает истинную цель происходящего, и мы умирали в пустыне от жажды вовсе не из-за его прихоти, а во имя какой-то великой цели.

Я думаю, что именно эти изменения внутри нас и привели к этому финалу, стали его причиной. Я вам пытаюсь объяснить то, что между Саленко и Левенцовым или мною не было никакого конфликта, просто к окончанию похода мы все стали по-разному смотреть на жизнь. Отсюда и проистекали наши поступки.

Девятнадцатого мая саперы возвели мост, и мы переправились через Аму-Дарью. От бежавших невольников мы знали, что хан стягивает пешее и конное ополчение к городам Мангыту и Кипчаку. Через день, двадцатого мая, мы вышли на обширное плато. Далеко впереди были видны песчаные холмы. Между нами и холмами сосредоточилась густая масса неприятельской конницы. Их было очень много, и нам казалось, что ими покрыта вся равнина.

Наши войска двинулись вперед широким фронтом: пехотные роты апшеронского полка шли вслед за конными батареями, ракетчиками и нашей кавалерией. Пехота немного отстала, и хивинцы решили окружить нашу конницу. Их удар пришелся на три сотни оренбуржцев. Но казаки, быстро построившись, дали по неприятелю залп. Хивинцы не выдержали и откатились назад.

Остальная часть неприятельской конницы попыталась ударить по флангам наших пехотных рот, идущих под командованием полковника Ломакина на помощь казакам. Мы быстро, прямо на марше, отбили их атаку. Тогда хивинцы накинулись было на шедший за нами верблюжий обоз. Но девятая и десятая роты нашего полка, не мешкая, развернулись и отогнали неприятеля. Правда сказать, отогнали прямо на колесный обоз, где произошла уже рукопашная схватка с охранявшими его оренбуржцами. Потерпев поражение и здесь, враг снова отступил.

Артиллеристы открыли огонь из четырёх орудий, заставив хивинское войско отойти в Мангыт и туркменский кишлак, который располагался по ходу движения нашей роты. Капитан Усачёв повел нас вперёд, чтобы выбить противника из кишлака. Помню, я тогда перекрестился, готовясь умереть, поскольку позиции позволяли врагу расстреливать нас в упор из укрытий. Но хивинцы, испугавшись нашего приближения, обратились в бегство. Наш строй приостановился, чтобы пропустить вперёд казаков, устремившихся в погоню. Сражение было выиграно.

У ворот Мангыта нашу колонну уже ждала делегация знатных горожан, которая сдала город. Генерал Верёвкин обещал всех пощадить, если не будет сопротивления. Однако, когда колонна вошла в город, из некоторых домов, где спрятались участники сражения, по ней открыли огонь. Началась беспорядочная стрельба, в результате которой случился пожар. Генерал навёл порядок быстро и строго, но не без труда. Несколько сот горожан было убито.

Что касается нас, то мы наблюдали дым и слышали стрельбу, находясь ещё за пределами города.

— Что же там происходит?! — с нетерпением переминался рядом со мной Фёдор. — Надо идти на помощь!

Некоторые горячие головы из офицеров его поддержали, но наш командир, полковник Ломакин, счёл, что в городе достаточно войска и велел ждать, пока всё не успокоится. Только потом мы стройною колонной под победную музыку вошли в Мангыт.

Пройдя через его улицы, на ночь мы остановились в одной версте от него. Николай Саленко подошёл ко мне, чтобы обсудить какие-то бытовые служебные моменты. Пехотинцы готовились ко сну. Тут к нам присоединился Левенцов. Фёдор, не обращая внимания на откровенно неприязненные взгляды Николая, стал устраиваться рядом. Саленко так и не простил Левенцову эпизод с грузом для своего взвода. Фёдор же ничего вокруг не замечал, он был возбуждён.

— Какая виктория! Вот это сражение! Мы потеряли всего семь человек! Мы покрыли себя славой! А вы видели, как метко стреляет уральская сотня? — тараторил он без умолку, пока кто-то из старших офицеров, возможно, Барабанов, не попросил его замолчать, поскольку завтра утром нужно выступать.

На следующий день первыми выступили саперы и казаки под командованием Скобелева. Саперы должны были проверить мост через глубокий арык на нашем пути, а Скобелева с казаками отправили разорить туркменские аулы, куда могла отступить разбитая хивинская конница.

Перейдя арык, мы расположились было на бивуак, но тут же показалась конница противника. Нам пришлось бросить обед и залечь вдоль длинной канавы, чтобы не стать лёгкой мишенью на открытой местности. Внезапно наши ракетчики дали залп по неприятелю, но плохо прицелились и вместо неприятеля чуть не попали в нас. Увидев такую конфузию, хивинцы решили использовать момент и кинулись в атаку. Однако наши стрелки быстро поумерили их пыл, и атака захлебнулась.

Далеко отогнать неприятеля не удалось. Как только мы двинулись дальше, хивинцы продолжили атаковать нас малыми группами то там, то сям. Командование испугалось за обоз и решило отправить первую, то есть мою, и десятую стрелковые роты его охранять. Из-за постоянных переправ через арыки обоз сильно растянулся, а хивинцы двигались параллельно, всё время выжидая удобного момента, чтобы напасть. Из-за этого в тот день я вымотался просто смертельно, потому что нападения не прекращались до самого вечера. Приходилось бегать то туда, то сюда вдоль обоза. Но кому в тягость, а кому в радость. Левенцов вооружился винтовкой и устроил охоту на всадников неприятеля, — для него это была забавная игра.

— Нет, ты видел, видел, как он упал? Это я его, — пихал он меня в бок, в то время как я пытался отдышаться, мокрый до пояса потому, что только что со своим взводом перешёл вброд очередной арык.

Основная колонна тоже подверглась в тот день многократным нападениям, и казакам, как и нам, пришлось потрудиться, чтобы их отбить. Вечером из набега вернулся Скобелев, и мы наконец-то встали лагерем.

На следующий день наша рота вместе с оренбуржцами и уральцами была назначена в охрану верблюжьего обоза. Только мы выступили, как на флангах стал скапливаться неприятель, пытаясь нас время от времени атаковать. Впрочем, безрезультатно, им не удалась даже засада в кишлаке, который мы прошли по дороге.

Когда мы вышли на открытую местность, противник сгруппировался и попытался устроить атаку большим количеством конницы. Колонна была вынуждена остановиться, чтобы построиться и плотным огнём остановить эту отчаянную атаку. Тогда хивинцы сменили тактику и начали активно и так часто нападать на обоз, что вчерашний день мне показался просто раем по отношению к сегодняшнему.

Мой взвод постоянно перемещался. По примеру Левенцова, я тоже взял винтовку. Порой враг так быстро накатывался на нас, что стычки происходили практически в упор. Поэтому часто приходилось стрелять на ходу, что сказывалось на точности стрельбы. А вот в более спокойной обстановке, из стандартного положения стоя, мне удалось в тот день сбить пару всадников. Вообще, пришлось стрелять столько, что заболело плечо, хотя у винтовки Бердана отдача тяжелая, но не резкая. Как потом выяснилось, в этот день больше всего атак пришлось именно на нашу роту, и мы поразили больше всех врагов, потеряв только унтер-офицера во взводе Левенцова. Нам удалось отбиться, не потеряв ни одной повозки и ни одного верблюда, хотя прямо во время боя приходилось помогать им преодолевать разные препятствия. Я был рад прозорливости командования, которое решило усилить охрану обозов в этот день.

Когда колонна остановилась на ночлег, наша рота просто падала от усталости. Мы все были грязные и совершенно без сил.

— Молодцы, ребята, постарались сегодня, — совершенно неожиданно похвалил нас с Фёдором сам Барабанов.

Как только роты начали готовиться ко сну, в лагере началось какое-то волнение, и через некоторое время пожаловал Саленко, рота которого шла в этот день в основной колонне, где главная нагрузка легла на казаков. Поэтому Николай был значительно бодрее нас с Фёдором. Как обычно, он пришёл с новостями. Меня всегда поражала способность Николая узнавать новости и приказы, которые, казалось бы, должны были быть известны только командованию и старшим офицерам. Было у него такое свойство — при желании мог договориться с кем угодно.

— Ну что, сегодня все только и говорят про вас, про роту Усачёва, — сказал он, присаживаясь рядом со мной и посмотрев на моё уставшее лицо. — Нелегко, видать, Вам пришлось?

— Что там за шум? — спросил Фёдор, не ответив на риторический вопрос Саленко.

— Шум? Ах, это. Это делегация от хана прибыла.

— От хана? — не поверил я. — Быть не может!

— Может. Хотят договариваться. Видно, сегодня мы им хвосты так сильно накрутили, что запросили пощады. Говорят, что хан не понимает, почему мы на него напали, что, якобы, во всей Хиве живет всего пяток русских, причём, по собственной воле и никаких русских рабов там нет. Просит три дня на перемирие, чтобы обсудить его условия.

— Настолько всё у них плохо? — спросил Левенцов, который слышал наш разговор, поскольку лежал рядом, не в силах пошевелиться от усталости.

— Даже хуже, чем можно представить, — сказал Саленко. — Говорят, что Туркестанский отряд генерала Кауфмана уже на подступах к Хиве.

По дороге из дома Саленко в Москву Трегубов и Павлов активно обсуждали смерть отставного штабс-капитана, которая стала для них полной неожиданность и только прибавила вопросов.

— Теперь понятно, как удается так хорошо жить майору Николаеву, — сказал Илья, — ему помогал его друг Саленко.

— Всё может быть не так просто, — возразил ему Трегубов. — Помнишь, жена Николаева сказала нам, что Саленко не любил Николаева.

— Тем не менее, они же общались.

— Да, общались, — задумчиво проговорил Иван. — Но, может быть, это не добровольные пожертвования в сторону старого полкового друга? Что, если Николаев шантажировал Саленко?

— Тогда он — наш главный подозреваемый, — предположил Павлов, — нужно его арестовать и допросить.

— Допросить нужно непременно, но зачем ему убивать источник дохода? В таком поступке нет логики.

— Тогда, может быть, — не унималось воображение молодого агента, — они занимались тёмными делишками и не поделили барыши.

— Хорошее предположение, но не думаю, — задумчиво покачал головой Трегубов. — Зачем к Саленко приезжал Барабанов, скажи мне на милость?

— Неужели Вы думаете на старика? В его возрасте он бы не смог выпрыгнуть в окно со второго этажа! Переломал бы себе ноги!

— А Николаев, у которого нога не сгибается, смог бы? — резонно возразил Иван.

— Ну, он мог бы нанять кого-то, — не сдавался Илья.

— Нет, нет, я думаю здесь что-тот другое. Что-то, что связано с общим прошлым Долгорукова-Смоленского, Николаева, Барабанова и Саленко.

— Но общего у них — только служба в армии.

— Именно! Не забывай про медаль «За Хивинский поход». Что-то тогда произошло, что является причиной этих смертей. Как-то это всё связанно. Почему после нашего визита Барабанов отправился к Саленко, с которым якобы не общается? О чём они спорили с покойным? О чём нам не рассказал полковник, когда мы были у него? Нужно быстро во всём этом разобраться, пока не умер ещё кто-то.

— А помните, что нам сказала Анна Львовна, жена утонувшего Долгорукова? Что к ним в дом тоже кто-то залезал и ничего не взял, — напомнил Павлов.

— Конечно, помню. Как и то, что нам нужно узнать, кого в тот день встретил Долгоруков на Никольской улице.

Решив не откладывать в долгий ящик, они поехали сразу к отставному майору Николаеву. Но дома застать его не удалось.

— Митя уехал Петербург, его нет, — сообщила Дарья Макаровна, жена Николаева.

— Когда уехал? — спросил Трегубов.

— Сегодня утром.

Трегубов перехватил многозначительный взгляд Павлова и продолжил:

— Тогда мы могли бы поговорить с Вами, Дарья Макаровна?

— Со мной? Но что я могу вам рассказать?

— Это не займёт много времени.

— Хорошо, проходите, — пригласила хозяйка Трегубова и Павлова.

Молодые люди оказались в той же гостиной и, не сговариваясь, заняли те же места, что и в прошлый раз, а жена Николаева присела на стул, на котором ранее сидел её муж.

— Дарья Макаровна, — начал Иван, — зачем Ваш муж уехал в Петербург?

— Поехал отвезти мальчикам некоторые вещи, они там учатся.

— Младшим сыновьям?

— Да, — подтвердила женщина.

— А где он был вчера вечером?

— Ездил в магазин.

— Один, без Вас?

— Без меня. Я пекла пироги, чтобы он отвез домашних… А к чему эти вопросы, извините за любопытство? — Дарья Макаровна обвела гостей подозрительным взглядом.

— Этой ночью был убит Николай Саленко, бывший сослуживец Вашего мужа.

— О, Господи! Николай! — неподдельно поразилась женщина.

— Да, его зарезали в собственной гостиной. Поскольку это уже вторая за неделю смерть ветеранов Апшеронского полка, мы думаем, что смерть Саленко и Долгорукова-Смоленского связаны с их прошлым и прошлым Вашего мужа. По какой причине Саленко ежемесячно присылал ему деньги?

— Что, простите? — не поняла хозяйка.

— По какой причине, — терпеливо объяснил Трегубов, — Николай Тарасович Саленко делал Вашему мужу ежемесячные выплаты?

— Я ничего об этом не знаю, — женщина с беспокойством смотрела на Трегубова. — Зачем ему это делать?

— Это мы и хотим выяснить, Дарья Макаровна. Значит, Вы не знали об этом?

— Нет.

— А Вы знаете слугу Саленко, Василия?

— Да, конечно, он иногда сопровождал Николая, а иногда заезжал к нам, — задумчиво проговорила женщина. — Он что же, привозил деньги?

— Да, — ответил Трегубова.

Дарья Макаровна замолчала и глубоко задумалась, на её лице отражалось волнение.

— Я не понимаю, — наконец сказала она. — Николай никогда не любил Митю, да он вообще никого не любил, кроме денег. И зачем их ему давать Мите? Не понимаю.

— Дарья Макаровна, если Саленко, как Вы говорите, неприязненно относился к Вашему мужу, то почему они дружили?

— Не могу ответить, — честно ответила женщина. — Знаете, Николай служил в полку совсем недолго. Он торгаш, извините за это определение, но оно самоё точное. Митя же, он — настоящий офицер, прошел множество кампаний, был ранен…Я никогда не понимала, что их связывает и почему они общаются. У них были совершенно разные интересы и жизнь.

— Вам ближе была семья Долгорукова-Смоленского?

— Да, безусловно. Аннушка была моей подругой, да и сейчас остаётся, просто мы стали реже видеться после того, как мы переехали в Москву, а они — в Петербург. Наши мужья столько прошли вместе…

— Скажите, Дарья Макаровна, а почему Вы переехали в Москву?

— Так захотел Митя. Мне больше нравилось в Тифлисе, но он сказал, что так мы будем ближе к мальчикам, и это стало для меня аргументом.

— Мой вопрос Вам может показаться странным, но не было ли у Вас каких-то проникновений в дом или краж?

— Вы знаете, Вы это правильно сказали «проникновения». Было одно, как только мы переехали в Москву, но ничего не украли, и это очень странно, не находите? А откуда Вы узнали?

— Сейчас это не важно. Давайте продолжим, если не возражаете. Я правильно Вас понял, что с Долгоруковыми-Смоленскими Вы дружили семьями?

— Это немного громко сказано, но пока наши мужья служили — да. Сейчас мы меньше общаемся не только потому, что живём в разных городах. Анна Львовна… она вращается в другом обществе. Они не такие простые, как мы, если Вы понимаете, о чём я говорю.

— Понимаю, — ответил Трегубов. — А что относительно полковника Барабанова?

— А что Барабанов?

— Он тоже не любил Вашего мужа?

— Я бы так не сказала, просто у него скверный характер, вспыльчивый и склочный. Когда он был помоложе, это все окружающие чувствовали на себе, а со временем он стал ещё хуже. Мне кажется, с ним тогда все и перестали общаться, стали избегать встреч, кроме мужа Аннушки. Но Александр Сергеевич был такой человек, для которого общее военное прошлое — самое главное в жизни, и это сглаживало для него недостатки остальных сослуживцев. Это и позволяло ему терпеть Барабанова, Саленко и других.

— Я понял Вас. Хотел бы ещё задать Вам вопрос о таком человеке, как Фёдор Левенцов.

— А что Фёдор Левенцов? — щеки женщины налились красным. — Зачем он Вам? Кто Вам вообще про него сказал?

— Алексей Леонтьевич Барабанов рассказал, что он был Вашим женихом, и что у них с Вашим мужем из-за Вас чуть дуэль не случилась.

Хозяйка покраснела ещё больше и начала мять пальцы рук. Она на несколько мгновений замолчала, обдумывая, какими словами ответить на вопрос.

— Я была молодая, — она опустила глаза и не смотрела ни на Ивана, ни на Илью, — и, признаюсь, была влюблена в Фёдора. Причём, это случилось сразу, как только я его увидела в первый раз, сразу как его перевели в наш полк. Мы не были помолвлены, но я мечтала об этом. А Митя… Оказывается, Митя был влюблен в меня, я об этом не знала, он рассказал потом уже, после возвращения из похода. Признался мне в чувствах, рассказал и про несостоявшуюся дуэль с Фёдором, попросил у отца моей руки. Вот и всё.

— И Вы согласились?

— Не сразу, но да. Я была… Мне было очень плохо после гибели Фёдора, а Митя был его друг. Вы знаете, они служили в одной роте. Митя был очень добр ко мне и терпелив, он успокаивал меня, и я сдалась. У нас очень хорошие дети.

— Значит, Ваш муж и Левенцов служили вместе в одной роте и были друзьями? Из-за чего же произошла дуэль, Вы знаете подробности?

— Из-за меня. Митя открылся Фёдору, как другу, а тот сгоряча вызвал его на дуэль. Митя говорит, что он пытался вразумить Фёдора, но не смог. Тут помог покойный Александр Сергеевич, он убедил Фёдора помириться с Митей.

— И что же было дальше?

— Фёдор был благородным человеком, он принял дружбу моего мужа и подал ему руку. Как я понимаю, этот эпизод не повлиял на их дальнейшую дружбу.

— Вы не знаете, как погиб Левенцов? — спросил Трегубов.

— Это важно? Это было так давно…

— Пока не знаю. Расскажите, пожалуйста, как это произошло?

— Случилось это ровно двадцать лет назад, в конце мая семьдесят третьего. Наш полк подошёл к Хиве и пошёл в атаку, но потом под огнём из города они должны были отступить от стен. Фёдор остался прикрывать отход остальных и героически погиб. Поэтому Митя считает себя обязанным жизнью Фёдору. Это меня тогда и подкупило, он сказал, что просто обязан теперь обо мне позаботиться, после смерти Фёдора.

— Получается, что Левенцов погиб, защищая отступление полка и Вашего мужа. А присутствовали ли при этом происшествии Долгоруков-Смоленский или Барабанов?

— Я не знаю. Наверное, да. Я их не расспрашивала, мне это неприятно.

— То есть, о смерти Фёдора Вы знаете со слов Вашего мужа?

— Подробности — да. Но геройский поступок Фёдора ни для кого не секрет. Все знают про него.

— Дарья Макаровна, а когда вернётся Ваш муж из Петербурга?

— Завтра или послезавтра, он на один день уехал. Как по расписанию будет удобнее, так и вернётся.

Трегубов и Павлов попрощались с хозяйкой. Иван оставил адрес и попросил, чтобы Дмитрий Степанович по приезде быстрее навестил его.

— Понятнее не стало, но этот Николаев очень подозрителен, — продолжил свои теории Павлов. — Вчера один ходил по магазинам. Чем он занимался? Говорю, мог нанять какого душегуба, мало ль их в городе. Деньги у него были, прямо на деньги от Саленко и нанял. Жене рассказывает, что дружил с этим Фёдором, а Барабанов говорит, что стреляться хотели. Вот скажите мне, Вы бы стали стреляться с лучшим другом?

— Я вообще не вижу в дуэлях никакого смысла, — откровенно ответил Иван, — но в офицерской среде, тем более в то время, был свой внутренний кодекс поведения, и дуэли тогда были нередки. Хотя все знали, какое наказание за это может быть. Они и сейчас случаются.

— Но не друзья, которые в одной роте служат! Не верю, что до такого могло дойти.

— Послушайте, Илья Петрович, дуэли из-за женщин происходили очень часто. Вспомните гибель Пушкина. А если взглянуть шире, то мужчины из-за женщин совершали и не такое. Знаете историю про Цезаря, Антония и Клеопатру? Так что и лучший друг в любви и ревности может стать врагом. Но Вы правы в том, что очень странные отношения между всеми этими однополчанами. Один другому деньги платит, другой с другом стреляется, третий внезапно едет ругаться с Саленко. Думаю, нам пора ещё раз навестить господина Барабанова, а если он будет сопротивляться и снова попробует нас выставить, заберем его в полицейскую часть.

— Не отстанем от него, пока нам всё не расскажет, — согласился Павлов.

Приняв решение, следователь и агент сыскной полиции взяли извозчика и направились к дому отставного полковника Барабанова. Интуиция Трегубова подсказывала ему, что только он мог пролить свет на смерти Долгорукова-Смоленского и Саленко.

Когда они подъехали к дому и Иван расплатился с извозчиком, его спутника кто-то окликнул. Илья обернулся.

— Павлов! Ну и быстро же вы приехали! Я же только минуты две как дворника отправил!

— Потапов! — тоже узнал городового Илья. — Зачем ты за нами посылал? Не понимаю тебя.

— Как же? Я же дворника к вам в часть отправил.

— Зачем? — не понял Илья.

— Так мертвяк же!

— Какой ещё мертвяк? — Трегубов растерянно посмотрел на городового.

— Во втором этаже. Говорят, некий Алексей Леонтьевич Барабанов, отставной полковник.

И-за слухов о том, что Туркестанский отряд уже на подступах к Хиве, командование изменило маршрут, и двадцать третьего мая мы выступили прямо на Хиву, а не на Новый-Ургенч, как планировалось ранее. Противник не предпринимал никаких действий, хотя мы часто видели группы всадников на наших флангах. У Левенцова руки чесались снова взять винтовку, но был приказ соблюдать перемирие. Несмотря на это перемирие, хивинцы испортили все мосты и переправы, поэтому у саперов было много работы. Через канал Клыч-Нияз-бай, который был шириной около тридцати саженей, им пришлось строить новый мост, пока мы все стояли и ждали. Однако к ночи вода поднялась, и почти построенный мост частично смыло. Ничего не попишешь, взялись строить снова и закончили только к утру. Часов в пять мы начали переправу и марш на город Кят, куда на разведку отправили две сотни под командованием Скобелева. Это было правильное решение, поскольку Скобелев застал хивинцев за попыткой разобрать следующий мост через канал Ярмыш, чему он и помешал. Переправы через мелкие арыки сразу же исправляли жители окрестных кишлаков, поэтому до окрестностей города Кят мы добрались без проблем. Там нас уже ждал Скобелев.

До города оставалось преодолеть ещё один канал, который неприятель успел попортить прежде, чем после непродолжительной перестрелки его не отогнал от канала Скобелев. Поэтому казакам пришлось всю ночь работать, подвозить бревна и ремонтировать мост, чтобы успеть к нашему прибытию. Когда подошёл авангард основной колонны, мост был готов. В городе Саленко снова удивлял нас новостями из самого штаба.

— Туркестанский отряд не дошёл до Хивы, они даже до Хазараспа ещё не дошли, — сообщил он.

— Значит, мы находимся ближе к Хиве, чем они, — резюмировал Барабанов.

— И что командование? Останемся ждать или пойдём на соединение с Туркестанским отрядом? — спросил капитан Усачёв.

— Это мне неведомо, — ответил Саленко.

— А я бы пошёл вперед, мы сами можем захватить город, никого не ожидая, и вся слава достанется нам, — заявил тогда Левенцов.

Как это не покажется странным, но, похоже, что генерал Верёвкин думал также, как Фёдор Левенцов. Мы пошли прямиком на Хиву. Как уже сложилось, впереди всех был Скобелев с двумя сотнями. Это был человек действия, который не ведал страха и сделал очень много и в этом походе, и в других кампаниях будучи уже не подполковником, а знаменитым «Белым» генералом. В это раз ему нужно было успеть захватить переправы на Шах-Абат и на Казават. Чтобы выполнить задачу, Скобелеву сначала пришлось захватить город Кош-Купыр, куда он ворвался буквально на плечах противника и предотвратил попытку поджечь мост. Но город оказался пуст, жители его покинули. Прибыв к переправе Казават, Скобелев обнаружил, что она занята неприятелем, который на его глазах разбирает мост. Отправив полсотни казаков переправиться вброд и напасть с фланга, остальные пошли в атаку через частично разобранный мост прямо под огнем хивинцев. Как только казаки оказались на противоположном берегу, враг отступил и скрылся.

И вот двадцать шестого мая мы расположились в шести верстах от Хивы, рядом с летней резиденцией хана, дворцом Чинакчин. Это было живописное место с фруктовыми деревьями, аллеями и цветниками, которые перемежались с бассейнами. Всё это было похоже на спланированный европейский проект, а не на хаотичную азиатчину. Здесь мы впервые заметили следы пребывания русских рабов, которые, очевидно, занимались благоустройством садов. На некоторых деревьях были вырезаны кресты, разные года и русские имена.

Стало известно, что Туркестанский отряд находится в семидесяти верстах от нас.

Как только мы встали лагерем, Скобелев со своими двумя сотнями снова отправился вперёд. Через некоторое время все услышали стрельбу, и командование отправило подкрепление. Как потом выяснилось, едва отойдя от лагеря, подполковник заметил большую группу неприятеля, которая занималась своим любимым делом: хивинцы разбирали очередной мост. Ни секунды не задумываясь, Скобелев скомандовал атаку. Началась жаркая перестрелка. Затем казаки прорвались через мост, обратив неприятеля в бегство, но на другом берегу наткнулись на ещё большую группу хивинцев. Врезавшись в них на ходу, они опрокинули и этих врагов. Стали их преследовать, рубя шашками.

Однако тут Скобелев сообразил, что его отряд всё дальше и дальше уходит вглубь вражеской обороны и приказал остановить преследование. Хивинцы же, напротив, собирались со всех сторон и напирали на наш авангард. Казакам пришлось спешиться, и, отстреливаясь, они начали отступление к мосту, который удерживали до прибытия подкрепления под командованием полковников Тер-Асатурова и Леонтьева. Завидев новые сотни казаков, хивинцы вынуждены были отступить в город.

Оставшаяся часть дня прошла спокойно. Что касается нас, пехоты, то мы отдыхали от переходов и снова, в который раз, пытались привести в порядок то, что осталось от нашей одежды.

Я сходил к фельдшеру со своими мозолями, который, впрочем, ничем мне помочь не смог и предложил дождаться конца похода, чтобы можно было начать с размягчения мозолей в бане. Левенцов чистил оружие, очевидно, собираясь совершить какой-нибудь геройский поступок.

— Нужно было идти в кавалерию, в казаки, — посетовал он, продолжая протирать револьвер, — тогда бы я снова был со Скобелевым. А мы либо сидим, либо шагаем, пока он за нас воюет.

— Боишься на тебя славы не хватит? — спрашиваю с иронией.

— Лишней славы не бывает, — серьёзно отвечает Фёдор, не заметив иронию. — А разве тебе не хотелось бы совершить что-то особенное, даже не славы ради, а для себя, чтобы знать: «я это могу не хуже, чем кто-то»? Не хуже, чем Скобелев?

Я только пожал плечами на такие речи.

— Мне бы с мозолями разобраться, а то ходить больно, — говорю.

— Ну ты даёшь, Николаев! Я тебе о нашем предназначении, а ты о мозолях! И Саленко, с которым вы не разлей вода, такой же. Зачем вы только на службу пошли? Не понимаю. Стал бы ты попом на селе, как твой батюшка. Читал бы молитвы.

— Зачем? Я тебе скажу зачем. Потому что у Николая батюшка так захотел, а не он. У меня был выбор: или самому в вольноопределяющиеся или через год-другой в рекруты. Я решил: дай попробую, и не прогадал — почти сразу кампания и подпоручика получил.

— Ну, хорошо, скажи мне честно, — Фёдор отложил револьвер и сел напротив меня, — много вы такие навоюете? Вам бы в отставку и освободить место для других.

— Саленко подумывает об этом. А мне все равно. Вот с мозолями бы разобраться…

— Господи, прости меня! Опять он о своих мозолях, — презрительно кинул Фёдор, затем встал и ушел.

Вот такой он был. И чем дальше, тем больше его захватывала эта война. Становилась для него смыслом существования. Как и для поручика Долгорукова-Смоленского. Барабанов и Усачёв — они были другие, вроде бы и опытные офицеры, но с какой-то житейской мудростью. К службе относились, как к работе, может, даже, как к любимой работе, но не молились на неё, как Левенцов или Долгоруков.

На следующее утро нашу роту отправили в авангард на смену роте ширванского полка. В это время хивинцы незаметно садами подобрались к верблюдам и напали на обоз. Однако, нападение заметил оренбургский батальон и отправил две роты остановить врага. Оренбуржцы построились и открыли такую пальбу, что враг, оставив часть захваченных верблюдов, поспешно бежал и напоролся прямо на нас. Что тут началось! В ушах канонада, все палят. Но мы встали у них на пути, как скала. Только заряжай и стреляй. Наконец, хивинцы сообразили, что здесь не пройдут, и отступили, оставив на земле множество тел людей и лошадей. Тут уж подоспели казаки и за ними в погоню, отбивать верблюдов.

Тем временем Скобелев с казаками и четвертой сотней Дагестанского конно-иррегулярного полка подполковника Квинитадзе обошел неприятеля, чтобы встретить угнавших верблюдов хивинцев и перерезать им дорогу к Хиве, но напоролся на ещё один большой отряд хивинской пехоты. Не обращая внимания на пехоту, Скобелев ударил по показавшейся с нашими верблюдами хивинской кавалерии. Во время этой атаки дагестанские всадники изрубили множество хивинцев. На помощь к ним подоспели казаки, преследовавшие неприятеля со стороны лагеря. Тогда Скобелев повернул своих всадников против пяти сотен хивинской пехоты. Справедливости ради, хочу отметить, что хивинские солдаты не всегда имели ружья: многие были вооружены только пиками, посему многих, кто не успел убежать, просто изрубили. Так или иначе, но идея с угоном верблюдов обернулась для хивинцев полным разгромом, благодаря находчивости и быстроте реакции наших офицеров.

Левенцов получил ещё одно лёгкое ранение, — во время перестрелки пуля сорвала кожу с его ноги, — тем не менее, он был этим страшно горд.

На следующий день Скобелев с казаками снова то и дело вступал в стычки с противником, а нас, пехоту, отправили на заготовки к штурму города. Но в окрестностях не оказалось достаточно материала для штурмовых лестниц, туров или фашин.

— Разве из этих деревьев можно что-то сделать? — сетовал Саленко. — Смотрите, какие кривые и тонкие стволы.

В итоге, пришел поручик Долгоруков-Смоленский и забрал наши взводы для плетения туров и фашин. Но хворост тоже оказался плохим и пробный тур получился неплотным.

— Всё, заканчиваем это безобразие, — отдал команду Барабанов. — Приказ: завтра сапёры идут к стенам, говорят, там в садах можно заготовить годный тутовый хворост, мы будем их прикрывать.

Но на следующий день поступил другой приказ: всем подразделениям выдвигаться в сторону Хивы.

— Штурм? — спросил я Саленко.

— Не знаю, — ответил он.

— Не может быть! — сказал Трегубов. — Где он?

— Как не может быть? — обиделся городовой. — Пойдёмте, покажу. Меня дворник вызвал, его жена убирается у полковника три раза в неделю по вечерам. Утром, мол, он гуляет всегда. Вот она пришла как обычно, а там он, мёртвый лежит. Ну, она мужу сказала, тот мне. Я вас и вызвал.

Трегубов и Павлов вместе с городовым поднялись к квартире Барабанова. Дверь была прикрыта, но не заперта. Потапов открыл её и пропустил вперед следователя. Алексей Леонтьевич лежал навзничь с открытым ртом, словно пытаясь вдохнуть воздуха. Застывшие глаза были выпучены и уставились в потолок. Иван наклонился и рассмотрел тело. Видимых ран на нём не было. Трегубов выпрямился, не отводя взгляда от трупа.

— Иван Иванович, уже поздно. Вы идите, а я дождусь ребят и доктора. Завтра расскажу Вам.

— Хорошо, — согласился Илья, вздохнув.

Он понимал, что следствие зашло в тупик. Третий труп за неделю. Чтобы разобраться в происходящем у них оставался только один человек — майор Николаев, уехавший в Петербург навестить сыновей. Оставалось только надеяться, что вернется оттуда живым. Жаль они не знали, на каком поезде, чтобы встретить его. Засыпая, Иван пытался собрать и систематизировать в уме накопившуюся информацию, чтобы найти объяснение происходившим смертям. Но на ум не приходило ничего определенного.

Утром Павлов уже ждал его у кабинета. Он выглядел деловитым и сразу пошёл с места в карьер.

— Доктор сказал, что, скорее всего, сердце. Насильственных признаков смерти нет. Он ещё сделает вскрытие, но, скорее всего, — естественная смерть.

— Странно на фоне Саленко и Долгорукова, — заметил Трегубов.

— Согласен с Вами.

— Дождёмся вскрытия. Что-то ещё? — Иван обратил внимание на таинственный вид Павлова, глаза которого поблескивали за круглыми стеклами очков.

— Великий вчера прислал телеграмму. У них там телефона ещё нет, а я вечером в часть не заходил, только с утра прочитал, но успел уже утром отправить ответ.

— Какой такой великий? Я ничего не понял про телеграмму, — Иван недоуменно посмотрел на своего помощника.

— Великий не в смысле слова «великий», это фамилия такая.

— Всё равно не понимаю.

— Великий — это фамилия пристава, — терпеливо вздохнул Илья, решив для себя, что Трегубов не выспался и потому с утра менее сообразительный, чем обычно. — Помните мы ему сказали, что заберем дело в нашу часть?

— Да, понял. Хорошая фамилия. А телеграмма зачем?

— Он нашел убийцу. Василий его действительно подстрелил. Спрашивал, что с ним делать.

— И что ты ему ответил? — взволновано спросил Трегубов.

— Я сказал, чтоб вез его в Бахрушинскую больницу, что на Сокольничьем поле, так быстрее будет.

— Подожди, так он что, живой? Ты же сказал «подстрелил»?

— Подстрелил — в смысле ранил, — уточнил Павлов. — Извозчик ждёт.

Новая большая больница в Сокольниках была построена за шесть лет до описываемых событий на деньги купцов братьев Бахрушиных за четыреста пятьдесят тысяч рублей. Она представляла из себя длинное двухэтажное здание в русском стиле с встроенной по центру церковью. Больница обслуживала людей всех сословий. Трегубов и Павлов прибыли на час раньше пристава и, чтобы убить время, слонялись вокруг здания.

— Что же он так задерживается? — нервно спрашивал Трегубов. — А он не написал, насколько тяжело ранен этот человек?

— Так путь не близкий. Нет не написал, — в который раз отвечал Павлов нетерпеливому следователю.

— Скоро мы всё узнаем, только бы он был жив!

Через час после приезда Трегубова и Павлова напротив главного входа показалась подвода с каким-то мужиком, в подводе сидел пристав. Больше никого не было видно.

— Не дай бог ещё один мертвяк, — озвучил мысль Трегубова Павлов, и они вдвоем кинулись к подводе.

Подвода остановилась, и Трегубов уставился на тело, лежащее на соломенной подстилке.

— Нашли его недалеко от дома, выполз на дорогу, — тем временем рассказывал Великий.

— Он жив? — спросил Иван, видя, что человек в подводе не подаёт признаков жизни.

— Живой, но плох! — ответил пристав. — Доктор сказал, что рана тяжелая, может и помереть скоро. Много крови потерял. Ещё доктор сказал, что он ничего сделать не может, нужно везти в больницу. Вот я и спросил, в какую. А так ночь он у меня в избе лежал.

— Всё время без сознания?

— Пока в себя не приходил.

Иван смотрел на мужчину лет тридцати пяти, хотя ему было сложно определить на вид, поскольку раненый имел ярко выраженную азиатскую наружность. Простой дешевый серый костюм, с дырой и следами крови на животе. Аккуратная черная бородка и черные волосы. Кто же он такой?

— Что-то известно о нём? Кто он?

— Вот что было в карманах, — показал слезший с подводы пристав. — Сорок копеек мелкими монетами. Несколько кусков сахара в бумаге. Это всё.

— Неизвестно, как он оказался в доме Саленко?

— Нет. Но нашли его рядом, далеко не смог уйти. Так Вы его забираете?

— Да, — подтвердил Трегубов.

Затем у них ушло минут тридцать, чтобы оформить раненого в больницу вне очереди. Трегубову пришлось объяснять, насколько важен этот человек для его расследования. Затем ещё полчаса ждали врача, который не сказал ничего нового. Рана в живот была серьёзной, и врач не гарантировал, что раненый поправится или даже придёт в себя. Трегубов проводил пристава и поблагодарил его.

— Не забудьте про документы, — напомнил Великий перед отъездом.

— Не забуду, — пообещал Трегубов и вернулся к раненному убийце.

Павлов стоял рядом. Он развернул бумагу и выложил сахар на подоконник. Илья заметил подошедшего следователя и показал бумагу.

— Мебельная лавка, реклама стульев, адрес рядом с «Болотом».

— Болотный рынок?

— Да, там много таких, как он, — Илья кивнул в сторону лежащего мужчины, — фрукты, ковры и всякая всячина.

— Всё это замечательно, но не можем же мы взять его с собой и таскать по рынку в надежде, что кто-нибудь его узнает.

— Мне кажется, Иван Иванович, нужно сделать фотографию. Езжайте в часть, там Вам дадут кого-нибудь, кто с нами работает. А я пока раненого покараулю.

Иван взял извозчика и поехал по адресу, который ему дали в полиции. Фотографа дома не оказалось, он пришёл только минут через сорок. Всё это время Трегубов был вынужден ждать его на улице. Затем фотограф медлительно и неторопливо собирал вещи.

— Сергей Павлович, нужно бы побыстрее, преступник может умереть!

— Спешка вредна в любом деле, молодой человек, — назидательно ответил тощий мужчина лет шестидесяти отроду, глядя сквозь круглые стекла очков, напоминающих очки агента Павлова. — Нужно будет, сделаем снимок и мертвого преступника!

Когда они взяли извозчика, Ивану пришла в голову ещё одна мысль.

— По дороге нужно кое-куда заехать.

— Но Вы же спешили? — изумленно возразил фотограф.

Несмотря на это возражение, они заехали в полицейскую часть, где взяли с собой агента на замену Павлова. Трегубов дал агенту тщательные указания, чтобы тот не отходил от раненого ни на шаг, пообещав прислать смену на ночь.

Фотограф достаточно быстро сделал фотографии, собрал фотоаппарат и собирался откланяться.

— До свидания, господа, — вежливо попрощался Сергей Павлович.

— Стойте, — недоуменно спросил Трегубов, — Вы куда собираетесь?

— У меня ещё есть дела, молодые люди. Приходите через пару дней, отдам Вам снимок.

— Нет, — помотал головой Иван, — так не пойдёт.

— Что значит «так не пойдёт»?

— Едем к Вам, фотография нужна сегодня.

— Но… — попытался было отвертеться Сергей Павлович, однако увидев решительные лица Павлова и Трегубова, выбросил белый флаг. — Хорошо, едем, но предупреждаю: это не быстро.

Через два часа, когда у Трегубова был снимок раненного мужчины, Павлов с сожалением выдохнул:

— Рынок уже закрывается, мы не успеем, придётся идти завтра.

Утром следующего дня они сначала заехали к Дарье Макаровне, но её муж ещё не вернулся из Петербурга. Иван решил не говорить ей пока о смерти Барабанова. На всякий случай, он показал женщине фотографию раненного азиата. Но Дарья Макаровна заявила, что не может вспомнить, видела ли она когда-нибудь этого человека.

Затем они заехали к доктору, проводившему первичный осмотр Барабанова. Вскрытия вчера не было, оно было запланировано на сегодня. Следовательно, не было и результатов.

Тогда Трегубов и Павлов забрали агента на замену ночного и поехали в госпиталь. У раненного мужчины не было никаких изменений. С одной стороны, это было плохо, с другой — хорошо; он ещё не умер и боролся за жизнь, его лихорадило и порой он что-то шептал на непонятном языке. Врач на этот раз дал более обнадёживающий прогноз.

И вот они на Болотном рынке. На этом самом месте, где когда-то казнили Емельяна Пугачёва, раскинулся один из самых больших рынков Москвы. Здесь можно было купить, наверное, всё, и одновременно с этим необходимо было быть настороже: следить за карманами, быть внимательным при расчете, чтобы вместо денег вам не всучили простую бумагу, не поддаваться на призывы сыграть и много выиграть прямо здесь и сейчас.

Начали они с фруктов — там было больше всего торговцев, похожих на фотографию, однако, дважды пройдя ряды, они ничего не добились. Никто не знал неизвестного из больницы.

— Так, Саленко продавал ковры, ткани и персидские платки, может, убийца как-то связан с торговыми делами штабс-капитана? — предположил Трегубов.

— Почему бы и нет? — согласился Павлов.

Они стали обходить ряды с тканями и одеждой, напоминающей восточную, но опять ничего.

— Скоро рынок начнёт закрываться, что будем делать? — спросил Илья.

Трегубов бессильно огляделся, у него голова уже шла кругом от этого гомона, мелькания лиц и ярких цветов.

— Не знаю, — растерянно сказал он, — не знаю… Хотя, знаешь… Что там было в объявлении? Стулья? Пойдём, сходим в эту лавку.

— Как мы сразу не сообразили! — хлопнул себя по лбу Павлов.

Лавку они нашли быстро, она ещё не закрылась. В продаже были стулья, столы и кухонная утварь.

— Это Али, — сразу опознал человека на фотографии приказчик. — А что с ним случилось? Он умер? Почему у него глаза закрыты?

— Он попал в больницу, несчастный случай, — ответил Трегубов. — Мы пытаемся выяснить его личность.

— Так вот почему он сегодня не вышел не работу. Обычно он не опаздывает.

— А что он делает?

— Помогает, разгружает, ремонтирует, что-то сколачивает при необходимости, на все руки мастер. В таком магазине, как наш, без него не обойтись.

— Давно он у вас работает?

— Давненько, много лет уже. Я три года как здесь, а он то и раньше был.

— Хорошо. А фамилию знаете?

— Нет. Просто Али. Может, хозяин знает. Могу спросить.

— Да, спросите, пожалуйста, мы завтра ещё зайдём. Где он живёт?

— Не подскажу, — приказчик почесал затылок. — Где-то рядом, но точно не знаю.

— Откуда он родом? — спросил Павлов.

— Кажется, из Бухары, но могу ошибиться.

Когда они вышли, Трегубов вздохнул: снова тупик. Он так надеялся на появление новых сведений вместе с находкой убийцы Саленко! Но опять ничего. Просто заколдованное дело — куда ни сунься концы обрываются. Он стоял, разглядывая фотографию.

— Помните, Анна Львовна видела мужчину в сером костюме с бородой, — сказал Павлов тоже рассматривая фото из-за плеча Трегубова.

— Точно! — повернулся к нему Иван.

В гостинице им сказали, что Анны Львовны нет в номере. Разочарованный Трегубов мысленно выругался. Давно не было такого неудачного дня. Куда она могла пойти? Гулять? Где-то внутри гостиницы начали бить часы. — Время ужина.

— Проверим ресторан, — предложил Иван Павлову.

Она оказалась там! Сидела с каким-то мужчиной за одним столиком. Неужели Павлов был прав, и жена замешана в убийстве?! Но где же он видел это лицо? Оно знакомо, но что-то не так. Шарф поверх костюма. «Да! Прошлый раз на нём была другая одежда! Как его там?.. Фаррух Тебризи», — вспомнил Трегубов.

Эту дату я помню до сих пор и, очевидно, буду помнить до конца своих дней. Получается, что события того дня оказали огромное влияние на мою жизнь, на жизнь моих близких и знакомых, на их судьбу. Кто знает, что было бы, если бы в тот день события развивались по-другому.

Двадцать восьмого мая семьдесят третьего года мы снялись с лагеря и широким фронтом двинулись прямо в сторону Хивы. Пройдя возделанные поля и широкую аллею, войско переправилось через небольшое озеро и широкий арык. По мосту прошла лишь небольшая часть, по нему перевезли орудия и обоз. Пехота пошла вброд. Нам было уже не привыкать к подобным переправам, как и к песчаным барханам, начавшимся после переправы через арык. По пути главной темой обсуждений стал штурм Хивы, офицеры двух стрелковых рот шли рядом.

— Генерал не пойдёт на штурм без лестниц, — говорил штабс-капитан Барабанов, но в его голосе не слышалось уверенности. — Как прикажете лезть на стены?! Уйму людей положим без толку.

— Вы думаете, что генерал Верёвкин ради того, чтобы прослыть главным героем Хивинского похода, не пожертвует солдатами? — иронично спросил Саленко. — Генерал Кауфман ещё далеко, а Хива-то вон она — рукой подать.

— Не говорите глупостей, подпоручик, — жестко вмешался в разговор Долгоруков-Смоленский. — Генерал не такой человек!

— Не такой? Зачем же мы тогда покинули позицию и идём на город?

— Подойти поближе, чтобы запереть врага в городе, начать осаду, — ответил поручик, но уже не так уверенно.

— Мы можем пробить ворота города из орудий и ворваться в Хиву через них, — выдвинул собственный план кампании Левенцов.

— Чтобы нас перестреляли со стен, пока мы пойдём через узкие ворота? — возразил ему Саленко.

Приказ капитана заставил нас разойтись по своим взводам, поскольку впереди показались несколько групп неприятельской конницы. Все остановились, и вперед выдвинули артиллеристов. После первого же залпа хивинцы исчезли, а мы продолжили наш поход. Скоро стало невозможно идти так широко и пришлось разделиться на колонны, — мы вступили в городские предместья. Из-за этого, а ещё из-за поднятой нашей кавалерией пыли, порядок движения отдельных частей нарушился. Многие из них пошли вперёд наугад, ориентируясь лишь на общее направление движения. Возможно, благодаря этому мы не понесли больших потерь, когда неприятельские орудия начали обстреливать основную дорогу. Наша артиллерия тоже не собиралась молчать, началась канонада. Хотя в тот момент, я думаю, что все очень плохо понимали кто и где находится.

Апшеронские роты, например, давно всех опередили, пройдя в сторону города садами. В результате, нас на некоторое время потеряли, пока не прискакал подполковник Гордеков с приказом: взять вполоборота левее и соединиться с артиллерией. Однако, в том направлении оказалась стена, и мы начали её ломать. Гордеков послал своего слугу гурийца Григория Тхокадзе поискать обходной путь. Через некоторое время оттуда, куда он уехал, послышалась стрельба. Солдаты прекратили ломать стену, и все прислушались, пытаясь понять, что происходит. Вскоре мы увидели скакавшего к нам Григория. Он размахивал револьвером, дико вращал глазами и кричал:

— Надо уходить! Надо уходить! Там хивинцы с пушками!

Надо ли объяснять, почему мы сделали наоборот? Я думаю, что нет. Майор Буравцов возглавил атаку двумя ротами. Мы двинулись легким бегом вдоль стены, которая закончилась домом. Завернув за него, мы оказались на открытом пространстве.

Все на мгновение застыли. Мы оказались промеж двух огней: впереди был мост, за которым стояло два орудия врага, а за ними, примерно в ста саженях, была уже стена города. На стене и в башнях находилось множество хивинцев, которые палили в нашу сторону. С другой стороны прямо за нами бухали орудия нашей артиллерии. Из-за висевшей в воздухе пыли им было плохо видно куда стрелять. Осколок одной из гранат попал в винтовку рядового нашей роты, вырвав её у него из рук.

Недолгое замешательство быстро закончилось, и майор Буравцов кинулся вперёд. Слева — Долгоруков-Смоленский, справа — Левенцов. Мы за ними. Хивинцы дали по нам залп картечью, но от спешки промазали, бросили орудия и побежали по направлению к городу. Мы стали по ним стрелять, а огонь со стен немного приутих, возможно, боялись попасть в своих. От моста к городу через кладбище шла улица. Как только мы появились на ней, с её противоположной стороны по нам выстрелила другая пушка. Мы укрылись за домами у моста.

Командование, увидев наш успех, скомандовало атаку, артиллеристы перевезли орудия ближе к каналу, а к нам на помощь подоспел ширванский полк. Вместе мы бросились в атаку наверх по улице в сторону кладбища и городской стены. Оказалось, что орудие стояло у самой стены и плотная стрельба сверху в упор остановила нашу атаку. Мы стали легкими мишенями. Майор Буравцов был ранен, поручик Долгоруков-Смоленский получил легкую контузию. Чтобы укрыться, нам пришлось залечь прямо на кладбище, среди могил и небольших памятников. Левенцов и Саленко смогли добежать до медресе, расположившегося у кладбища. Но, как выяснилось, это была не лучшая идея, потому что медресе попала под обстрел нашей собственной артиллерии, которая пыталась стрелять по стенам. Атака захлебнулась. Между городской стеной и каналом под обстрелом оказались зажатыми четыре роты: две наши и две ширванского полка. Последние, большей частью, прятались за домами, а мой взвод залёг на кладбище.

Как потом выяснилось, генерал Верёвкин, непосредственно наблюдавший картину боя с той стороны канала, был ранен пулей в лицо и передал командование полковнику Саранчову. Поступил приказ на отступление. Наши артиллеристы под шквальным огнем со стен откатили пушки назад. Отступили от канала и остальные части, чтобы быть за пределами возможности поражения со стен города.

Самое трудное выпало на нашу долю и на две ширванские роты. Мы отступали под непрерывным огнём неприятеля. Несмотря на него, никто не побежал, и отошли мы в полном порядке, подобрав по дороге своих раненых. Но ещё нужно было прокатить через мост два захваченных орудия. С другого берега начали стрелять по стенам, чтобы прикрыть наш отход. Но это не сильно помогало. Помню, что пули, попадавшие по арбе, стоявшей у моста, словно выбивали на ней барабанную дробь, настолько плотным был огонь.

Отойдя за наши передовые линии, мы наконец почувствовали себя в безопасности. Я осмотрел свой взвод и облегченно вздохнул, — слава богу никто не погиб, только пара раненых. Тут я понял, что давно не видел Фёдора. Я осмотрелся, и мой взгляд упал на Саленко. Тот шёл к своему взводу: в одной руке — револьвер, под мышкой другой руки — мешок.

Он перехватил мой взгляд. Что-то такое промелькнуло тогда, совсем мимолётно. Я понял, что что-то случилось и вспомнил, как Фёдор вместе с ним бежал к медресе. Это был последний раз, когда я видел Левенцова. Нужно было спросить о нём Саленко. Я подошёл к Николаю, тот уже спрятал револьвер и положил мешок к ногам.

— Что это? — спросил тогда я.

— Ничего, — ответил он, не глядя на меня.

— А где Фёдор?

— Погиб, — также глядя в сторону, сообщил он так, будто это было рядовое событие.

Я сделал шаг в сторону, чтобы поймать его взгляд, но он быстро отвел глаза в сторону.

— Как погиб? — спросил я.

— От нашей гранаты, — на этот раз он мрачно посмотрел на меня. — Она попала рядом с ним в стену и его изрешетило осколками.

— Боже мой! — только и сказал я тогда, осев на землю.

Подполковник Скобелев, командовавший арьергардом, что прикрывал наш отход, тоже отступил подальше от города. Как только это произошло, открылись ворота, и в лагерь заявилась депутация от горожан. Они рассказали, что хан покинул Хиву, и теперь в городе идут обсуждения продолжать сопротивление или сдаться. Хивинцы просили генерала прекратить на это время обстрел города.

Верёвкин поставил им условие сдачи оружия и предложил отправить представителя на переговоры с генералом Кауфманом, потому что именно он не имел полномочий на заключение мира. Кауфман был главой нашей экспедиции. В этот момент уже стало понятно, что её основная задача выполнена. Хива была готова к сдаче. Отчасти это решение было принято благодаря нашей атаке, во время которой в городе началась паника, и распространился слух, что русские уже в городе. У нас в полку были четырнадцать человек раненных и двое убитых, одним из которых оказался Фёдор.

Вечером я решил расспросить Саленко более подробно, как так вышло. Он сидел один, вдали от остальных, на глиняных обломках ограды какого-то дома. Николай был так увлечен, что не заметил, как я подошёл. Он копался в том самом мешке. Как только Саленко увидел меня, он быстро всё затолкал вглубь, но я успел заметить блеск, похожий на блеск золота.

— Послушай, — сказал я, присаживаясь рядом, — ты же знаешь, что это нарушение дисциплины. Это проступок.

— Не мели ерунды, Николаев. Ты должен понимать, что это формальность. Посмотри, сколько лошадей увели казаки. Кроме того, никто же не доложит об этом старшим офицерам? — он пристально посмотрел на меня.

— Нет, — подтвердил я через мгновение.

— Вот и хорошо, — расслабился он. — Будет на что мне жить после службы.

— Расскажи, как погиб Фёдор?

— Я же уже рассказывал, — недовольно ответил Саленко.

— Расскажи подробнее, — попросил я.

— Рассказывать нечего, говорю же, прилетела граната, он и рухнул, весь в крови. А тут хивинцы, трое. Я одного шашкой рубанул, револьвер пустой был, не было времени перезарядить. Двое спрятались, затаились внутри.

— Дальше?

— Что дальше? Дальше ничего, только успел револьвер перезарядить, отступление, — ответил Саленко и отвёл глаза, — смотрю мешок какой-то, я его схватил и к вам.

Что-то мне тогда не понравилось в его рассказе — слишком всё просто. Хотя обычно и бывает просто. Может, я почувствовал тогда какую-то фальшь, желание уйти от ответов.

Когда Трегубов с Павловым вошли в ресторан, и Анна Львовна заметила их, Трегубов ожидал паники. Ожидал, что, застав её с этим господином, она подумает, что полиция следит за ней, раскрыла преступление и всё знает. Но женщина повела себя совершенно неожиданно для следователя. Заметив вошедших, она встала и приветственно махнула им рукой, словно приглашая к столу. Трегубов и Павлов приблизились.

— Присаживайтесь, господа, — предложила вдова.

Павлову пришлось обойти столик, поскольку вокруг него стояло всего четыре стула, а женщина и мужчина в сером костюме с шарфом сидели друг напротив друга. Трегубов, усаживаясь, смотрел на перса, который медленно переводил взгляд с него на Павлова и обратно, его лицо было спокойно. Подошёл официант.

— Что господа желают?

— Чаю, — сказал Трегубов, продолжая смотреть на мужчину за столом.

— Мне тоже, — ответил Павлов на немой вопрос повернувшегося к нему официанта.

— Не думал, что Вы знакомы, Анна Львовна, — Трегубов перевел взгляд на женщину.

— Я тоже его совсем не узнала тогда. Помните я говорила, что муж встретил человека на Никольской? Так это был он! Он живет в нашей гостинице, — взволновано заговорила женщина.

— Выходит, что Вы давно знаете господина Тебризи? — спросил Иван.

— Что? — растерялась женщина. — Какого господина?

— Он говорит обо мне, Анна Львовна, — на чистом русском языке ответил перс.

— Но…

— Если Вы не Тебризи, то кто? — спросил Иван, не дожидаясь, когда Анна Львовна соберется с мыслями.

— Когда-то меня звали Фёдор Левенцов, — спокойно ответил перс.

— Вы — бывший жених Дарьи Макаровны, сослуживец Долгорукова-Смоленского! — вырвалось у Трегубова.

— Жених Дарьи Макаровны… — задумавшись нахмурился мужчина, — вряд ли, но однополчанин Александра Сергеевича — да. И сегодня я узнал, что он умер. Как это случилось?

— А как Вы узнали, что он умер? — с подозрением спросил Иван.

Официант принес на подносе чай и расставил его. Мнимый перс подождал, пока тот уйдёт и ответил Трегубову:

— Мне сказала Анна Львовна, я буквально полчаса назад встретил её в ресторане и представился.

— Да, — подтвердила женщина, — и когда он сказал кто он, я его вспомнила. Столько лет прошло!

— Почему полиция расследует смерть Долгорукова? — спросил Тебризи-Левенцов.

— Сначала объясните мне Ваш маскарад, — твердо сказал Иван.

— Нет никакого маскарада, — ответил Фёдор.

— Мы Вас видели у Саленко в восточном халате, и Вы назвались Фаррух Тебризи.

— Я он и есть.

— Не понимаю, объяснитесь.

— Фёдором я был двадцать лет назад, а объяснять… очень долго.

— Ничего, у нас найдётся для Вас время. Или, может, Вы хотите провести ночь не в гостинице, а в полиции?

— В полиции? Но зачем?! — возмутилась женщина.

— Не волнуйтесь, Анна Львовна, — спокойно сказал Фёдор. — Ничего страшного. Что Вы хотите узнать?

— Сначала о Вашей встрече с Долгоруковым на Никольской.

— Это была удивительная случайность, я не думал, что встречусь с ним здесь. Мы поселились в одной гостинице. Какое совпадение! Но самое невероятное, что он меня узнал после стольких лет, хотя я сильно изменился. Саленко, как Вы сами видели, узнать меня не смог.

— О чём Вы говорили? Он считал Вас мёртвым?

— Да, считал. И я рассказал ему, как остался жив.

— Расскажите нам тоже.

— Это долго рассказывать, Вы не поймете.

— Как я говорил, время у нас есть, попробуйте. Может, мы поймём.

— Хорошо, — вздохнул Фёдор. — Двадцать лет назад я участвовал в военном походе вместе с Долгоруковым-Смоленским и Саленко. Это был поход в Хиву. Я тогда был молодым и грезил о военной славе и подвигах. Это был очень тяжелый поход, я был пару раз ранен, но тогда это меня не отрезвило. Я не думал, что со мной может случиться что-то плохое. Думал только о подвигах. Когда мы подошли к городу Хива, то сразу кинулись вперёд в атаку. Не знаю, чего мы хотели достичь. У нас не было лестниц, мы были не готовы к штурму. Нас самих было всего две сотни. Но мы зачем-то пошли в атаку, даже побежали. Ладно я, молодой и глупый, но там были ветераны: майор Буравцов, штабс-капитан Барабанов. О чём думали они? Взять город двумя ротами? Это невозможно. До сих пор не понимаю. И вот, майор впереди, я бегу за ним. Мы разогнали хивинцев, захватили пушки и побежали к стене города. На нас обрушился ливень из пуль, нужно было искать укрытие. Мы с Саленко побежали тогда через кладбище и спрятались за стеной в медресе. На этом моё везение в этом походе закончилось. Помню удар. Наверное, это был взрыв гранаты. Меня подняло в воздух и швырнуло на землю. В первое мгновение я ничего не почувствовал. Понял только, что не могу двигаться. Саленко нагнулся надо мною, я ему говорю: «Помоги, я ранен». Может, не говорю, шепчу. А может, просто подумал. Не знаю. Но он выпрямился, посмотрел поверх меня. Затем перешагнул и вошёл в медресе. Я с трудом повернул голову и увидел его удаляющуюся спину. Потом я потерял сознание.

Левенцов замолчал и задумался. Анна Львовна с удивлением смотрела на него. Но Ивану нужно было докопаться до истины.

— И Саленко не вернулся за Вами, поэтому Вас считали мертвым? — спросил он.

— Вы угадали.

— И Вы это рассказали полковнику Долгорукову-Смоленскому? Какова была его реакция?

— Он был очень зол. Понимаете, Александр Сергеевич всегда был очень щепетилен в вопросах чести.

— Что он Вам сказал?

— Сказал, что Саленко подлец, и что он всегда это подозревал.

— Что ещё?

— Ещё мы договорились встретиться. Я сказал ему, что живу в той же гостинице. Но он так и не появился. Поэтому сегодня, увидев Анну Львовну, подошёл поинтересоваться и узнал, что Александр Сергеевич мертв. Как он погиб?

— Утонул, — ответил Трегубов, который не видел больше смысла скрывать информацию о смерти Долгорукова. — Но теперь скажите мне, зачем Вы были у Саленко?

— Хотел на него посмотреть, из любопытства. Я приехал в Москву и узнал, что есть такой Саленко Николай Тарасович, который торгует персидскими коврами. Подумал, не он ли это. Оказалось — он. Но он меня не узнал.

— А что было дальше? Вы убедились, что это он и решили ему отомстить за то, что он Вас бросил тогда, в Хиве. Кстати, как Вы выбрались после ранения и почему столько лет скрывались?

— Я не хочу мстить Саленко. Это всё было давно. Хотя он, конечно, заслуживает. Теперь у меня новая жизнь. Хотите знать, как я выбрался? — в голосе Фёдора появились нотки волнения, он посмотрел на Ивана. — Меня раненного подобрали хивинцы. Хива была рабовладельческим государством, да и сейчас, наверное, местами остается. Люди там — товар, хорошие деньги. На мне было множество ран от осколков, но ни одной серьезной и глубокой. Когда я пришёл в себя, меня на арбе куда-то везли. Это был удалённый от города кишлак. Там меня посадили на цепь. Смотрите.

Левенцов снял шарф, и Анна Львовна издала нечленораздельный звук. На шее Фёдора остались горизонтальные шрамы от металлического ошейника.

— Через несколько дней раны затянулись и меня вывели на поле, — продолжал Фёдор. — Так продолжалось много дней. Хозяин-узбек кормил меня отбросами, за отказ работать меня жестоко избивали. Постепенно я потерял счёт дням, а потом и надежду. И когда я уже начал подумывать наложить на себя руки, появился Хасан. Его караван разграбили, а самого взяли в плен. Хасана приковали рядом со мной. Он был ещё сильный мужчина, в то время как я стал уже походить на скелет. Один раз, почти сразу после появления Хасана, наш хозяин узбек совершил ошибку, — он встал прямо между нами. Я не знал персидского, Хасан не знал русского. Но мы посмотрели друг на друга и всё поняли без слов. Мы напали на хозяина и после короткой борьбы задушили его. Потом взяли его нож и отцепили кольца от стены. Ошейники снять не смогли, так в ошейниках и убежали. Сын хозяина вернулся и нашел отца убитым, он взял лошадь и быстро нас догнал. У него была пика, он воткнул её мне в ногу. Потом хотел её вынуть и ударить Хасана. Но я вцепился в пику, повис на ней, и не дал ему это сделать. Хасан зарезал молодого узбека. Затем мы пошли в Бухару, вернее, Хасан шёл, а я сидел на лошади — рана заживала плохо. В Бухаре у Хасана оказались знакомые, меня отвели к лекарю, и он дал какие-то мази. После этого наш путь лежал в Персию в город Тебризи, в дом Хасана. Мне тогда было уже всё равно, куда идти. Навалилась апатия к происходящему со мной. Мне было всё равно, что делать, всё равно: жить или умереть. Я устал и физически, и душевно. Мази сначала помогали, но потом у меня началась лихорадка. В Тебризе я снова оказался на грани смерти. Кстати, это город, по названию которого я взял себе фамилию. Так принято в Персии — у них нет фамилий в том смысле, что у нас. Болел я долго, за мной ухаживала младшая сестра Хасана Захра. Их отец — местный купец. Когда я поправился, то, чтобы отплатить им за заботу, начал работать с его отцом. Потом женился на Захре. Сейчас у нас пятеро детей. И вот спустя много лет я решил приехать в Москву, чтобы расширить торговлю. И зачем мне мстить Саленко или ещё кому-то? У меня новая жизнь. Я Фаррух, а Фёдор умер двадцать лет назад в Хиве. Сейчас перед вами другой человек.

Все сидели, молча обдумывая невероятную историю, рассказанную Фёдором Левенцовым или, как он теперь себя называл, Фаррухом. Иван нарушил это затянувшееся молчание

— Но Вы пошли к нему, — сказал Трегубов. — У Вас новая жизнь, как Вы говорите, зачем пускаться в воспоминания о старой?

— Я уже говорил, я просто хотел посмотреть на него. Он же меня не узнал, Вы сами присутствовали при этом.

— Да, — подтвердил Иван. — Присутствовали. А ночью, после Вашего посещения, Саленко был убит. Это тоже удивительное совпадение? Как думаете?

— Саленко убит? Как?!

— Странно, не правда ли? — продолжил Трегубов, — Считавшийся мёртвым Фёдор Левенцов возвращается через двадцать лет, и его однополчане начинают умирать один за другим. Сначала Долгоруков-Смоленский, за ним Саленко, затем Барабанов, и мы ещё не знаем, жив ли майор Николаев.

— Барабанов тоже умер? — удивленно спросил Левенцов.

— Тоже, — ответил Иван, следя за выражением лица Фёдора.

Назад мы двинулись в августе. Путь наш лежал как через живописные развалины у канала Кош-беги, построенных во время арабского господства, так и снова через пустынные земли Устюрта. Только теперь мы понимали, к чему готовиться. Везли с собой больше воды, маршруты прорабатывались значительно лучше, со знанием местности. Стоянки старались готовить заранее. Вперед нас в города и селения были высланы курьеры, дабы обеспечить нам поддержку населения.

Что сказать? Когда Долгоруков-Смоленский отошёл от контузии, он держался поодаль от Саленко. Другие офицеры тоже смотрели на подпоручика косо. Хотя Николай и объяснил, что не смог вынести тело по причине огня со стены и хивинцев, укрывшихся в медресе, многие считали, что он нарушил кодекс офицерской чести, оставив тело Левенцова врагу. Тем паче, что тело так и не было найдено после сдачи Хивы. Если говорить обо мне, то я понимал их, и понимал точно также самого Саленко. Я представлял себя на месте Николая и не мог дать себе чёткий ответ: стал бы я выносить уже мертвого товарища, рискуя погибнуть сам. Конечно, сидя здесь и сейчас, можно сказать: да я бы сделал всё для Левенцова. Но в бою всё не так: часто решения принимает не твой разум, а твоё нутро, твоя натура. А как она поведёт себя в той или иной ситуации — неизвестно. Однако моё отношение к Николаю поначалу омрачал тот факт, что мешок с барахлом он всё-таки вынес. Понятно, что это было сделать легче, чем тащить мертвое тело. Но что сделано, то сделано. Постепенно впечатления от гибели Левенцова заслонили текущие проблемы нашей роты, коих в походе было ещё немало, и я для себя решил: «не судите да не судимы будете». Если так говорил сам Иисус, то кто я такой, чтобы осуждать своего боевого товарища? Вот только Барабанов при отсутствии Левенцова с удвоенной энергией взялся за Саленко.

— Армия сама отторгает меня, — говорил Саленко, — я — инородное тело, пришлый, который побыл здесь какое-то время и которому пора идти куда-то дальше потому, что все меня ненавидят.

— Не мели чепухи, — пытался я его успокоить, — тебе только кажется, что к твоей персоне приковано такое внимание.

— Тогда почему Долгоруков меня избегает, а для Барабанова я в каждой бочке затычка: «Саленко, сделай то! Саленко, сделай это! Саленко, это приказ!», — жаловался он. — Только ты мой настоящий друг. Поэтому можешь всегда располагать мною в будущем. Может, ты тоже захочешь покинуть службу вместе со мной?

— Спасибо, ты тоже можешь на меня положиться. Но я не готов к таким поворотам, — отвечал я ему, думая о возвращении к Дашеньке, которой были заняты тогда все мои мысли.

— В Тифлисе подам в отставку!

— Но ты только подпоручик, как тебя отпустят? — спрашивал я.

— Я слышал, что после похода многих офицеров повысят в звании, — Саленко во всех ситуациях оставался собой и знал гораздо больше, чем остальные.

— Поручик — не сильно выше подпоручика, — возразил я ему.

— Увидишь! — пообещал Николай.

И действительно, через два года он уволился в звании штабс-капитана, в то время как я ещё оставался поручиком. Саленко сразу, как и планировал, переехал в Москву.

Я же после кампании попросил руки Дарьи Макаровны у её отца. Мы быстро сыграли свадьбу, и через год родился наш первенец. Даша решила назвать его Фёдором, я был не против. Для меня всегда было главным её счастье и будущее наших детей, хотя какое-то время я этого не понимал. Почему? Потому что не поступил сразу, как Николай, покорился судьбе. А если бы меня убили на Кавказе в семьдесят седьмом? Мы в то время стояли в Дагестане, и нас отправили в горы Ичкерии. Кто бы позаботился о детях и Дашеньке? Судьба вела меня по жизни, а не я сам. Когда ты молодой, не задумываешься о смерти, даже если прямо перед тобой пример Левенцова. Просто жизнь идёт своим чередом: кто-то отдаёт тебе приказы, а ты их выполняешь и ни о чём не думаешь. Так я и жил, пока не стал думать иначе.

Когда и почему это случилось? После двенадцатого января восемьдесят первого. Кампания против текинцев была совершенно не похожей на хивинский поход — это была настоящая долгая война против многочисленного противника с большими потерями с нашей стороны. Штурм Гёк-депе начался с утра. В стене пробили брешь, и вся наша артиллерия долбила в неё, чтобы расширить. В одиннадцать часов в крепости раздался взрыв, мы выскочили из траншеи с штурмовыми лестницами и фашинами. Не знаю, сколько мы прошли под огнём текинцев, в ушах звенело от взрывов, когда я получил пулю в ногу. Боль просто разорвала моё колено, в глазах на мгновение потемнело. Сначала я не мог поверить, что я ранен и пытался встать. Встать и пойти дальше с остальными. Но снова упал. Я видел, как упало ещё несколько человек, но они добрались до крепости, и на бруствере пошла рукопашная: штыки, пики, шашки и зубы — всё шло в ход. Я лежал, не обращая внимание на жуткую боль в ране, и смотрел, как на стене появился генерал Скобелев, а с ним рядом знамя третьего батальона апшеронского полка. Генерал дал приказ не щадить никого… Мы победили, полк потерял несколько десятков человек, а текинцы — несколько тысяч. Вечером в лазарете я думал: зачем мне всё это надо, какой смысл во всех этих бесконечных походах и перестрелках? Хотя тогда я ещё не знал, что служба моя была закончена. После взятия крепости текинцы начали сдаваться, а нас отправили назад, наша база была тогда в Ишкарты. По дороге туда, в Кисловодске, мы узнали о смерти государя Александра Николаевича. Помню, тогда я почему-то подумал: как хорошо, что император до своей смерти успел узнать о нашей победе. Это было первого марта, а к лету я, хромой на одну ногу, оказался в Тифлисе с пенсией, женой, тремя детьми. Тогда ко мне пришло понимание, что вся моя жизнь шла до этого не в ту сторону. Пора было решать самому, что делать дальше. И я решил. Мы сели в поезд и поехали в Москву. Саленко обещал помогать мне. Не скажу, что он мне обрадовался — много времени прошло — но он помнил о том, что я знал о мешке, который он вынес из медресе вместо тела Левенцова. Нужно отметить, что если на службе Николай считал, что он не предназначен для неё, то в Москве он, напротив, постоянно вспоминал её эпизоды и очень ею гордился. Саленко встречался с ветеранами, однополчанами, обсуждал былое и был воинственно настроен в отношении врагов России. Драгоценности из Хивы стали для него мостиком к богатству. Он понял всё без слов, поэтому сразу предложил надбавку к моей офицерской пенсии. Предполагаю, что сумма была для него малозаметная, а для нас — важным подспорьем. Что тут говорить, конечно, я согласился на его предложение.

Касательно смерти Долгорукова-Смоленского? Поначалу, после Вашего посещения, я думал, что это случайность, пока ко мне не пришёл Николай Саленко.

На следующий день с самого раннего утра следователь и агент сыскной полиции держали совет в кабинете Трегубова. У обоих было чувство, что осталось только правильно разместить все части истории, чтобы понять, кто убивает отставных офицеров. Но разрозненные куски никак не хотели складываться в единую логически завершенную картину.

— Ты отправил кого-нибудь следить за Левенцовым? — спросил Иван.

— Да, но мы же его предупредили не уезжать, — ответил Павлов.

— Это ничего не значит.

— Вы думаете, это он и может сбежать? У нас же есть убийца Саленко?

— Он мог нанять этого азиата. Кто знает, может Али днём мебель продает, а ночью людей убивает. Фёдор теперь богат, зачем ему самому подставляться.

— Тоже верно. Но мне Фёдор показался искренним.

— Он — купец, — возразил Иван. — Купцов, которые не могут придать себе обманчивый вид, не бывает. Простак бы быстро разорился.

— Левенцов — удивительный человек, — сказал Павлов, — через сколько ему пришлось пройти! Одного не понимаю: почему он сразу не вернулся, зачем остался с этими басурманами?

— Жизнь может забросить и дальше, — Трегубов подумал о своём гимназическом друге Торотынском, который сейчас жил в Америке. — Он говорил, что подпоручик Левенцов умер, имея ввиду, что у него полностью изменился взгляд на жизнь. Очевидно, что он, как и Саленко, не хотел продолжать службу. Учитывая, что с ним произошло, это не кажется неожиданным. То, что все считали его мертвым, было очень удобно. У него, действительно, началась новая жизнь. Однако, забыл ли он, из-за кого ему пришлось пройти через все испытания? Может, он только ждал удобного момента и планировал свою месть? Левенцов мог убить и Долгорукова, и Саленко, и Барабанова, наняв этого Али. Мог?

— Мог, — согласился Павлов. — Но какой мотив?

— Саленко его бросил умирать, это — мотив. Барабанов не любил Левенцова и доставлял ему неприятности на службе. Нет, это — не мотив! — сам себе сказал Трегубов, покачав головой. — После стольких лет… Нет.

— А убивать Долгорукова у него вообще нет никакого мотива — они дружили и встретились случайно, — добавил Павлов.

Трегубов задумался, встал и, молча размышляя, стал ходить из угла в угол, по совсем небольшому кабинету. Илья следил за ним глазами, терпеливо дожидаясь, что скажет следователь.

— Что, если убийца не один? — выдал наконец Трегубов. — Что, если Долгорукова и Саленко убили разные люди?

— Если верна Ваша теория о том, что убийства связаны с Хивинским походом, у нас осталось только два подозреваемых — живых участника Хивинских событий: Левенцов и Николаев. И один раненый, который явно моложе, и не мог участвовать в сражениях в то время даже на стороне хивинцев, — развил идею Павлов.

— Хорошо, — Трегубов задумчиво почесал нос, — допустим, Левенцов мог убить Саленко из мести. Так? Николаев не имел мотива убить Саленко потому, что получал от него деньги. Теперь возьмем Долгорукова-Смоленского. Левенцов с ним дружил, поэтому у него нет мотива. Но есть ли такой мотив у Николаева? Ни у Левенцова, ни у Николаева, на первый взгляд, нет мотива убить Барабанова. Зачем Барабанов поехал к Саленко? Вот вопрос! Мне кажется, мы чего-то не знаем, что произошло двадцать лет назад, либо не понимаем до конца взаимоотношений между отставными офицерами.

— Или мы кого-то не принимаем в расчёт, — вставил Илья. — А что, если это Дарья Макаровна? Они же были жених и невеста, а тут Левенцов возвращается и узнаёт, что на ней женился Николаев, с которым он хотел из-за неё стреляться. Они сговариваются и…

— И что? — прервал Павлова Трегубов. — Он же сказал, что у него жена в Персии и дети. Зачем ему сговариваться с Николаевой? Кроме того, тогда под угрозой должен был оказаться майор Николаев, а не Долгоруков. Нет, это не укладывается в логику.

— Да, непонятно… — тяжело вздохнул по отвергнутой гипотезе Илья. — В любом случае, хромой майор — ключ к разгадке. Повторюсь, мне кажется, что Левенцов тут ни при чём.

— Если он ещё жив, этот майор. Поехали, узнаем, не вернулся ли он?

Утренний майский воздух бодрил. На улицах к дворникам стали добавляться первые пешеходы. Трегубов и Павлов без помех доехали до квартиры Николаевых. У подъезда они застали экипаж, из которого неловко вылезал отставной майор, в его руках была трость и небольшой чемоданчик.

— Мы вовремя, — заметил Трегубов.

— И он живой! — добавил Илья.

Они соскочили на землю, Иван позвал Николаева.

— Дмитрий Степанович, доброе утро!

— Господин следователь! — удивился повернувшийся майор. — Так рано?

— Да, нам хотелось бы с Вами поговорить.

— Я очень устал с дороги. Я был в Петребурге, — поморщился Николаев. — Может, мы найдём другое время?

— Думаю, что дело безотлагательное, — Трегубов подошёл к майору ближе. — Видите ли, Дмитрий Степанович, пока Вы отсутствовали, случились ещё две смерти.

— Что Вы такое говорите, не понимаю, — начал было Николаев, а потом его лицо изменилось, — что-то с Дашенькой?

— Нет, с ней, надеюсь, всё хорошо, — ответил Иван, наблюдая, как расслабилось лицо майора.

— Ну, что же, тогда проходите.

В квартире их с удивлением встретила жена Николаева. Когда все снова расселись, Николаев попросил сделать всем крепкого чая. Женщина сделала четыре чая и села за стол рядом с мужем.

— Дарья Николаевна, — сказал Трегубов, — я бы попросил Вас оставить нас с Дмитрием Степановичем наедине. Нам нужно задать ему несколько важных вопросов.

Женщина посмотрела на мужа. Николаев кивнул, и она вышла, оставив его со следователем и полицейским.

— Спрашивайте. Что Вы хотите узнать? — Николаев посмотрел на Трегубова.

— Сначала я хотел бы Вам сообщить, что штабс-капитан в отставке Саленко и полковник в отставке Барабанов мертвы.

— Что, что это за чушь? Я недавно видел Николая. А Барабанов, когда он успел умереть? — не поверил словам Ивана отставной майор.

— Саленко был убит у себя дома ночью, после того, как его посетил Барабанов. А самого полковника нашли мертвым на следующее утро, — ошарашил хозяина Трегубов. — Вскрытия Барабанова ещё не было, и мы не знаем, как он умер, а вот Саленко, который делал Вам ежемесячные денежные взносы, зарезали.

— Так Вы знаете про деньги… — пробормотал Николаев. — Кто же его зарезал?

— Мы надеемся, что Вы нас просветите. Почему на Ваших однополчан напал внезапный мор? Три человека за несколько дней. Это как-то связано с Хивой?

— Хорошо, — решился Дмитрий Алексеевич. — Я Вам расскажу, что знаю. Попытаюсь помочь Вам понять, но на это потребуется время.

— Ничего, у нас есть и чай, и время, — ответил Трегубов, показывая всем видом, что он готов слушать.

Николаев задумался, поправил покалеченную ногу, чтобы было удобнее сидеть и пригубил горячий напиток. Затем прокашлялся и начал говорить.

— С чего же мне начать? Уже двадцать лет минуло с той памятной весны, весны семьдесят третьего. Многое забылось с тех пор, но что-то до сих пор словно перед глазами…

По мере рассказа отставного майора у его слушателей как живые вставали картины прошлого. Изнемогающие солдаты, жаркое солнце пустыни и жажда, диковинные ландшафты и вереницы верблюдов. Мужество этих людей вызывало восхищение. Затем невзгоды похода сменились рассказами о стычках с противником. Трегубов и Павлов слушали, как выстраивались отношения между участниками похода. Казалось, что эти люди, такие на вид простые, как сидящий напротив Николаев, не могли быть теми полумифическими персонажами, несгибаемыми воинами, что преодолели адский жар пустыни и захватили Хивинское ханство. Дмитрий Степанович поведал им о собственной судьбе инвалида на пенсии, внезапно оставшегося без привычного армейского уклада жизни с большой семьей на руках. Затем он перешел к событиям последних дней.

— Касательно смерти Долгорукова-Смоленского. Поначалу, после Вашего посещения, я думал, что это случайность, пока ко мне не пришёл Николай Саленко, — говорил отставной майор Николаев. — Это было сразу после Вашего визита к нему. Он примчался ко мне, был очень взволнован и взвинчен: думал, что Вы его подозреваете. Николай во всем признался. Он признался, что оставил Левенцова умирающим, но ещё живым. Говорил, что тот был весь в крови со множеством ранений — явно не жилец. Говорил, что подумал тогда: «зачем умирать вдвоем?». Что он не смог бы протащить тело Фёдора по кладбищу под обстрелом со стены. Что ж, бог ему сейчас судья.

Николаев остановился и в очередной раз отхлебнул остатки холодного чая. Его взор был устремлен куда-то сквозь слушателей, возможно, в ту эпоху двадцатилетней давности. Он немного подумал и продолжил.

— В день святого Георгия Николай встречался с друзьями, как он мне рассказал; они ежегодно собираются с друзьями в «Праге», чтобы вспомнить армейское прошлое. После встречи он шёл навеселе в свою квартиру, но встретил Александра Сергеевича Долгорукова. Тот поджидал его по дороге. Он знал, где живёт Николай. Саленко сказал, что полковник каким-то образом узнал, как он бросил Левенцова ещё живым. Долгоруков отчитал его, назвал подлецом, недостойным формы и медали. Николай рассказал, что Александр Сергеевич сорвал с его мундира медаль «За Хивинский поход», развернулся и пошёл прочь. Саленко был пьян, говорил, что почувствовал, как его переполняет ярость, а кулаки сжимаются. Он догнал полковника развернул его и ударил в лицо, а затем схватил его в охапку и кинул в реку. «Охладить и промыть мозги», — так он сказал. Он думал, что Долгоруков выплывет, но получилось, что полковник, возможно, потерял сознание от удара и захлебнулся.

В этой части рассказа Трегубов бросил взгляд на Павлова, — самое простое предположение Ильи о пьяной драке оказалось самым близким к истине.

— А затем к нему пришли Вы, — продолжал Николаев, — он запаниковал и бросился ко мне. Несмотря на весь свой деловой пафос и умение выстраивать с людьми отношения, кроме меня у него, действительно, не было друзей. Поэтому он всё это на меня и вывалил.

— И что Вы ему посоветовали? — спросил Иван.

— Я посоветовал ему успокоиться и всё рассказать Вам и нанять хорошего адвоката. Всё когда-нибудь выходит наружу, открылась даже история с Фёдором. Хотя ума не приложу, как кто-то мог узнать о ней через столько лет…

— Фёдор Левенцов жив, Дмитрий Степанович, — констатировал Трегубов и услышал, как за дверью в гостиной раздался громкий вздох.

Очевидно, Дарья Макаровна подслушивала. Но Николаев не обратил на это никакого внимания. Он был поражен и, открыв рот, привстал на здоровой ноге.

— Что? Как? Не верю!

— Присядьте, Дмитрий Степанович. Он выжил и провел много времени в плену у хивинцев, потом бежал в Персию, там женился и осел. Сейчас он называет себя Фаррух Тебризи, говорит, что Фёдор Левенцов умер двадцать лет назад. Как Вы думаете, Фёдор мог убить Саленко?

— Фёдор, тот которого я знал двадцать лет назад, мог, — ответил без колебаний Николаев. — Но не исподтишка. Он бы вызвал на дуэль или что-то подобное. В этом плане он был похож на покойного Александра Сергеевича.

— А мог он нанять кого-нибудь? — спросил Иван.

— Послушайте, человек за двадцать лет может измениться. Но нет, я не думаю, что он такой. Только лицом к лицу…

— Хорошо, я Вас понял Дмитрий Степанович. Тогда, как у единственного друга Николая Тарасовича, у Вас есть предположение, кто бы мог хотеть смерти Саленко?

— Нет, — покачал головой Николаев, — ничего на ум не приходит. Может, это связано с его делами? Я в них ничего не понимаю.

— Тогда на этом мы сегодня закончим, — сказал Трегубов, — мы, действительно, потратили много Вашего времени. Благодарю за подробный рассказ. На сегодня всё, а завтра ждём Вас в полиции, — нужно будет дать письменные показания по смерти Долгорукова-Смоленского. И никуда, пожалуйста, пока не уезжайте. У меня последний вопрос: зачем Барабанов ходил к Саленко, у Вас есть предположение?

— Нет.

— Я думаю, — сказал Трегубов Павлову, когда они вышли из квартиры Николаевых, — что Барабанов знал, что после него Долгоруков планировал встретиться с Саленко, или о чём-то догадывался, после нашего допроса и вопроса про медаль. Нам он об этом не сказал, решил поехать сначала порасспросить своего однополчанина.

— Почему же они разругались?

— Кто знает? Может, Саленко вывалил старику всю правду также, как и Николаеву. Нужно понять причину смерти Барабанова, — это снимет много лишних вопросов.

— Так поедем в мертвецкую, отчёт о вскрытии, поди, уже готов.

Павлов оказался прав: в полицейской мертвецкой, действительно, сделали вскрытие, и заключение врача было тем же, что и предварительное: естественная смерть от остановки сердца.

— Он был уже немолод, — предположил Илья, — поругался с Саленко, разнервничался, мало ли что тот наговорил старику, с такого станется, и вот вам результат.

— Павлов, — воскликнул внезапно появившийся на пороге мертвецкой Блохин, — вот ты где! Тебя все обыскались с утра.

— Зачем?

— Говорят, какой-то больной очнулся.

Через час Трегубов, Павлов и агент Довлатов, который был в этот день дежурным в больнице, сидели у кровати Али. Молодой мужчина был бледен, на лбу выступила испарина. Его черные глаза внимательно смотрели на полицейских.

— Доктор сказал, Вам уже лучше, — начал Трегубов. — Вы знаете, за что Вас задержали?

Али отвернулся от следователя и молча уставился в стену. Он игнорировал допрос.

— Хорошо, можете молчать, но этим Вы только делаете себе хуже. Лишаете себя возможности защищаться. Самое малое, что вы получите за убийство господина Саленко — десятилетия каторги, но, скорее всего, Вас казнят.

— Я защищался, — сказал с заметным акцентом, повернувший голову Али, — он напал на меня и стал душить. Я схватил что было под рукой и ударил его. Я даже не знал, что он умер. Как только он отпустил меня, я хотел бежать, но кто-то в меня выстрелил, и я упал. Потом не помню, что было.

— То есть, Вы защищались?

— Да, защищался.

— Но что Вы делали в доме Саленко? Вы — вор?

— Нет, я — не вор! Я — честный человек!

— Но Вы забрались в чужой дом? — спросил Трегубов. — Честные люди не лезут по ночам в чужие окна.

— Я лез забрать вещь, которая не принадлежит Саленко.

— И что это за вещь? — поинтересовался следователь.

— Коран. Это он — вор и убийца! Он убил святого человека!

— Али, расскажите мне всё, что знаете.

— Ох, теперь я не смогу выполнить обещание! — Али устало закрыл глаза.

— Какое обещание? Кому?

Но Али продолжал лежать, не обращая внимание на вопросы.

— Али, что за обещание? — через минуту повторил вопрос Иван.

— Домла. Это учитель, значит. Не только. Это ещё святой человек. Ему обещал.

— Что Вы ему обещали? Это его убил Саленко?

— Да. Когда русские пришли, я был мальчик, нет, по-другому, — Али устал и тяжело дышал. — Уже большой мальчик, не совсем ребенок. Началась стрельба. Мы не ожидали. В медресе пришли наши воины, у них кончились патроны. Говорят, везде русские.

— Вы говорите про Хиву? Двадцать лет назад?

— Да, — Али тяжело сглотнул. — Мы стали собирать вещи, у нас были украшения, чашки из золота, в медресе под святой защитой. Но главное — Коран, очень, очень старый, персидский. Мы хотели уйти из медресе в город. Собрали вещи. Я помогал. Домла, я и трое воинов. Но наткнулись на Саленко. На пороге. Он увидел мешок и схватился за него. У него под ногами лежал другой русский, он был ранен, но Саленко не обращал на него внимания. Он схватил мешок и не отпускал, учитель тоже не отпускал. Тогда русский достал саблю и ударил учителя. Воины были трусы, они спрятались. Саленко схватил мешок и убежал. Потом все русские ушли от медресе. Я наклонился к учителю, и он сказал мне перед смертью: «Али, ты должен вернуть Коран». Потом мы ушли в город и забрали с собой раненного русского.

— Что с ним потом стало? — спросил Трегубов.

— Не знаю, — тяжело и медленно ответил Али, с его лба на подушку скатились капли пота.

— И Вы решили выполнить наказ Вашего учителя?

— Да. Я долго, годы искал Коран.

— Но не только у Саленко?

— Не только. Я не мог найти у него и думал, может, он отдал кому-то из своих друзей. Я…

Али внезапно замолчал. Трегубов, Павлов и Довлатов переглянулись.

— Доктор! — Довлатов вскочил и кинулся в коридор на поиски медика, но было уже поздно.

Али умер, перед смертью ненадолго придя в сознание. Трегубов медленно вышел из больницы. Вся картина прошлого и настоящего наконец полностью сложилась в его голове. Саленко двадцать лет назад бросил раненного Левенцова, к которому и раньше испытывал неприязненные чувства. Он завладел ценностями медресе, убив муллу. Но Фёдор Левенцов выжил и спустя годы поведал свою историю полковнику Долгорукову-Смоленскому. Тот не стерпел, встретился с Саленко и со свойственной ему прямотой высказал всё, что думает, в лицо Николаю. Пьяный отставной штабс-капитан не намеренно убил Долгорукова-Смоленского, а через некоторое время сам пал жертвой Али, который с маниакальной настойчивостью продолжал искать пропавший Коран. Возмездие спустя долгое время настигло убийцу муллы. Похоже, что полковник Барабанов умер своей смертью, а его последний разговор с Саленко навсегда останется тайной.

Трегубов продолжал прокручивать в голове события, поведанные ему майором Николаевым, обдумывая, что необходимо приобщить к делу, а что нет. Осторожный стук в дверь отвлёк следователя от написания отчётов и философских размышлений о долге, дружбе и предательстве. Иван поднял голову.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — в кабинете появился Илья Петрович Павлов.

Сегодня агент сыскной полиции был в умиротворенном состоянии, никуда не спешил и не пытался поделиться своими невероятными гипотезами. Он вошёл, и его взгляд упал на стол Трегубова.

— Это он и есть? — удивленно спросил Павлов.

— Да, — ответил Трегубов.

— Можно?

— Да.

Илья взял со стола книгу и стал осторожно её листать.

— Но как Вам удалось?! — Палов с восторгом посмотрел на Трегубова. — Так быстро? Али искал её годами и не мог найти. А Вы? Вы сразу нашли.

— Всё достаточно просто и прозаично, — ответил Трегубов. — Я начал с предположения, что книга представляет собой разную ценность для Али и для Саленко. Для первого она бесценна, поэтому он искал её в местах, где, по его мнению, отставные офицеры хранили свои ценности. Для Саленко книга не имела никого значения, ему нужно было только золото, которое дало начало его торговому предприятию. Хорошо, что он не выбросил книгу. Возможно, думал что-то выручить за неё, но не смог продать. Исходя из этого предположения, я прошелся по всем адресам, где жил Саленко. Помните, он говорил, что несколько раз менял место жительства? Его жена дала мне все адреса. Коран я нашёл по первому же адресу, где семья Саленко жила всего пару месяцев по приезде в Москву, пока искали более подходящую квартиру. Все, что им было не нужно из того, что они привезли с Кавказа, досталось хозяину квартиры. Тот посмотрел экзотическую книгу с непонятными буквами, поставил на полку и на годы забыл про её существование. Вот и вся история.

— Как просто! — воскликнул Павлов.

— Я же говорил, что это было просто и прозаично, — улыбнулся Трегубов.

— Но что Вы будете с ней делать? — Павлов положил книгу на стол.

— Верну туда, где ей место.

— В Хиву?

— Да. Но что Вас привело сегодня ко мне? По Вам не похоже, что всплыл новый труп, — с иронией в голосе спросил Иван.

— Нет, — смешался Павлов. — Собственно, я пришёл сказать, что последовал Вашему совету и помирился с родителями.

— Звучит замечательно! Поздравляю!

— Да, но это ещё не всё. Я подумал о своём будущем и ухожу из полиции, решил снова учиться.

— Что же, быть доктором и лечить людей весьма почетно, — заметил Трегубов.

— Возможно, но я-то решил учиться на следователя, — Павлов лукаво посмотрел на Ивана.