Сонечка Лисицына крутила руль и нервно поглядывала по сторонам. Навигатор вёл её в какую-то глушь. Вдоль дороги мелькали серые деревья, однобокие полуразрушенные избушки и высоковольтные столбы.

«Да уж, занесло меня сегодня», — грустно подумала Сонечка, раскуривая тонкую сигаретку. Навигатор упрямо загонял её в какую-то тьмутаракань. Впрочем, это было не удивительно, ведь Сонечка ехала в «зону». Такое вот сегодня у неё было странное задание.

Сонечка была жизнерадостной голубоглазой блондиночкой двадцати лет, достаточно смышлёной в пику всем дурацким анекдотам про блондинок.

Она работала помощником преуспевающего адвоката, к которому её пристроил папа, и заочно училась на юридическом. Адвокат особо работой Сонечку не нагружал, хотя периодически давал разные вычурные задания. Вот, например, в этот раз он отправил её в небольшой городишко за двести километров от Москвы, чтобы забрать какие-то бумаги у одного зэка.

Сонечка сначала попыталась отнекаться, однако адвокат был непреклонен — мол, надо и срочно, ничего не поделаешь, а послать больше некого.

Хуже всего было то, что накануне отъезда позвонила какая-то тётка, назвавшаяся сестрой этого «клиента», и попросила захватить с собой передачку. Внутренне коря себя за слабоволие и неумение сказать «нет», девушка согласилась.

В итоге, с утра заехав к тётке за баулом, и из-за этого не успев выехать из Москвы до возникновения пробок, Сонечка прибыла к месту назначения только к двум часам. «А в тюрьме сейчас макароны», — почему-то вспомнилась ей фраза из «Джентльменов удачи».

Припарковавшись рядом с чьим-то покоцанным стареньким мерседесом, Сонечка с опаской вышла из машины. Её белые брючки и оранжевый шарфик заметно оживляли окружающую её серую картинку.

Прямо перед символической стоянкой она увидела неказистую пристройку, отдаленно смахивающую на здание сельсовета. За пристройкой начинался забор с колючей проволокой и торчали крыши бараков.

С трудом вытащив из багажника баул с передачей, Соня поковыляла к пристройке. Навстречу ей шел какой-то невзрачный мужчина в милицейской форме.

— Извините, — обратилась к нему Сонечка, — а вы не могли бы мне подска…

— Передачи там! — невежливо перебил Сонечку мужчина, профессионально обшарив взглядом её нарядную фигурку и ткнув пальцем в неказистую металлическую дверь.

— Спасибо… — пробормотала Сонечка вслед удаляющейся спине и потащила баул в указанном направлении.

За дверью было шумно и многолюдно. Какие-то тётки шуршали пакетами, сурового вида парни распаковывали картонные ящики с печеньем, а в углу на дорожной сумке сидела молоденькая девчушка и высыпала в прозрачный пакетик сигареты из пачек. В общем, все в полутёмной тесной комнатке были заняты делом. Все, кроме Сони.

Постояв на пороге с полминуты, Сонечка кашлянула и спросила громко:

— А кто последний передачу сдавать?…

На секунду шуршание-шебуршание стихло, все бегло взглянули на Соню — впрочем, без особого любопытства — и вернулись к своим занятиям.

Соня поняла, что надо выбрать для наведения справок кого-то одного. Поставив баул в угол и присмотревшись к окружающим, она подошла к худенькому пареньку лет двадцати пяти. Паренёк оказался вполне учтивым и объяснил Соне, что сначала надо написать заявление о приеме передачи и о предоставлении краткосрочного свидания, а потом передать его приемщице в окошечко и ждать, когда вызовут. Таков порядок, и поэтому очереди тут никакой вовсе и нет.

Образцы заявлений висели на стене. Сонечка начала писать на заранее приготовленных листах бумаги и вдруг обнаружила, что в заявлении на передачу нужно указывать полный список продуктов.

Пришлось выпотрошить содержимое баула прямо на пол, слегка отодвинув в сторону одну из чужих коробок с печеньем.

— Эй, а конфетки-то разворачивать надо, — вдруг сказала ей какая-то тётка.

— И чай надо высыпать в прозрачный пакетик, — заметила другая.

— Сигареты в пачках не возьмут у тебя, — добавила девчушка, высыпавшая сигареты в пакетик.

— А колбасу варёную вообще нельзя, — констатировал любезный паренёк.

И Соня поняла, что, похоже, влипла с этой дурацкой чужой передачкой.

…Следующие двадцать минут она разрывала пакетики и коробочки, перекладывала, сортировала, пересыпала… — в общем, шуршала пакетами, как и все остальные. Когда Соню, наконец, вызвали к окошечку, её ждал новый удар. Окошко было зарешёчено, и отверстие для передачи было таким маленьким, что половина Сониных кульков туда просто не пролазила.

Закусив губу и сдвинув мешающийся шарфик в бок, шестеря про себя утреннюю тётку последними словами, Соня начала очередную перерасфасовку. Из окошечка сурово прикрикнули, чтобы "не чухалась", от чего Сонины движения стали ещё более суетливыми и бестолковыми.

Наконец эта бесконечная тягомотина закончилась и Соню повели на свидание по длинному коридору с ядовитым давящим на глаза освещением.

Перед каждой дверью тётка в униформе останавливала Соню, нажимала на какую-ту кнопку, после чего несколько секунд противно дребезжал оглушительный звонок и дверь открывалась. У Сони от этих звонков тряслись поджилки. Будучи девушкой впечатлительной и неизбалованной стрессовыми ситуациями, она вдруг представила, что её ведут внутрь навсегда, и от этой идиотской фантазии к горлу подкатила тошнота…

«Никогда, никогда в жизни больше ни ногой сюда!!!» — пронеслось у неё в голове…

Наконец двери закончились, и Соня оказалась в небольшой узкой комнате, похожей на прилавок Сберкассы советского образца.

Её впустили в левое отделение «сберкассы», где уже сидели три женщины и какой-то подросток, и она заняла единственное пустующее место напротив лысого крепыша лет тридцати пяти. Он снял трубку стоящего перед ним телефонного аппарата и жестом предложил ей сделать то же самое.

— Здравствуйте, это вы — Василий Пилипченко? — сказала Соня и тут же поняла, что ляпнула глупость. Разве могли ей на свидание привести кого-то другого?

— Так точно, милая барышня, — бодро ответил лысый. — Кого заказывали, того и получайте!

— Меня зовут Соня, я от Николая Андреевича, — сочла нужным пояснить Соня. — Он сказал, что вы должны ему какие-то документы передать…

— Да, да, всё верно, — ответил Пилипченко, — их сейчас принесут. Поговорите со мной немножко, Соня, расскажите, что там сейчас «в миру» делается, как жизнь свободная протекает, так сказать.

Соня смутилась. Она не рассчитывала, что придётся развлекать светской беседой какого-то незнакомого зэка. Кроме того, после предшествующей возни с кулёчками и мешочками она была неимоверно раздражена и не представляла, о чем можно поговорить.

Пилипченко как будто прочитал её мысли.

— Соня, вы только не нервничайте, место у нас тут, конечно, не особо приятное, но и не такое уж страшное. Те же люди, что и на воле, только, может, чуть менее везучие, — он усмехнулся. — Расскажите, что сейчас носят, что заказывают в ресторанах, что идет в кинотеатрах, о чем говорят на кухнях… Просто расскажите о каком-нибудь своём обычном дне — мне это безумно интересно. Ну, пожалуйста, я прошу Вас…

И Соня, вдруг как-то сразу успокоилась и начала рассказывать. Сначала неуверенно и сбивчиво, потом оживленней и подробней. Через десять минут разговора она уже весело смеялась, пересказывая сидящему напротив неё зэку забавную историю, случившуюся два дня назад в их офисе с разносчиком пиццы. Она так увлеклась беседой, что уже не замечала ни конвойных у двери, ни стекла между ними, ни треска в трубке, ни отдалённого дребезжания звонков в коридоре…

Василий слушал не перебивая.

Он смотрел на девушку, и она казалась ему глотком свежего воздуха, весточкой с воли, первым нежным подснежником среди подтаявшего грязного снега.

Разговор вычерчивался неровными штрихами, как график осциллографа. Они то смеялись, то переходили на пониженный доверительный тон, то высказывались на какие-то глобальные темы, то расспрашивали друг друга о любимых книгах и фильмах…

Соня смотрела на Василия со всё возрастающим удивлением: он был начитан, остроумен, делал интересные глубокие замечания «в тему», и даже пару раз восхитил её оригинальной точкой зрения на казалось бы банальные вещи.

— Вы такой необычный человек, Василий, — говорила Соня. — Я даже не ожидала, что с вами будет так интересно разговаривать…

— А чего ожидала? Увидеть головореза в ватнике, который через слово будет вставлять мат и по «фене ботать»? — отвечал Василий. — Эх, Сонечка, жизнь гораздо многогранней и удивительней, чем мы о ней думаем. Не суди опрометчиво…

Через час разговора они уже были «на ты», причем переход этот произошёл совершенно естественно и незаметно для обоих.

Ещё через час они уже перебивали друг друга, смеялись, шутили и говорили о каких-то совершенно немыслимых пустяках и глупостях.

Когда дежурный объявил, что время свиданий закончилось и заключенным нужно идти на проверку, Соня с удивлением обнаружила, что проговорила с «каким-то незнакомым зэком» почти три часа.

— Спасибо, Соня, что поговорила со мной, — сказал он, прощаясь. — Документы тебе дежурный на выходе отдаст, их принесли уже. Ты замечательная девушка, спасибо тебе ещё раз, я тебе желаю счастья, искренне. Николай Андреичу пламенный привет! И… знаешь ещё что… Может быть, приедешь ещё?

Женщины, подросток, дежурный, другие зэки — все уже были готовы покинуть комнатку свиданий и выжидающе смотрели на Соню: кто раздраженно и нетерпеливо, кто спокойно и равнодушно…

Соня вспомнила серую безжизненную дорогу, ведущую к тюрьме, своё раздражение из-за несуразно собранной передачи, панический ужас, вызванный тюремным звонком и захлопывающимися за ней решётками и трусливую мысль, начинавшуюся со слова «никогда…»

И прежде чем положить трубку и в последний раз посмотреть Василию в глаза, сама до конца не понимая происходящего, она ответила ему «Я приеду, Василий»…

В самом центре Твери есть улица Трехсвятская. Небольшая пешеходная улочка, усыпанная кафешками, лавочками и магазинчиками. Когда-то давно в двух шагах от этой улицы жила девушка, которую я не забуду никогда. Звали её Лиля. У неё были огромные синие глаза и волосы цвета жемчуга. Мы с Игорем так и звали её между собой: «Жемчужина».

Слоняясь вдоль пожилой хрущевки, мы направляли в её окна солнечных зайчиков, иногда устраивая ими битвы, как в «звездных войнах». Лилька выходила к финалу битвы, обычно в светлом платье, свежая, улыбчивая и пахнущая чем-то сладким. Втроем мы ходили в кино, покупали мороженое, гуляли по набережной и сидели на окрестных лавочках…

Игорь был из зажиточной московской семьи. Он учился в юридической академии, всегда был одет с иголочки, и в карманах у него шуршали денежки. Я был лимитой, учился в автомобильном, одет был на скорую руку, но денежки шуршали и у меня, поскольку я был нагл, сноровист и изобретателен. И всегда знал, где можно «перехватить копейку».

Мы были странной троицей. И довольно быстро примелькались в местных закусочных и кинотеатрах. Готов биться об заклад — местные бабушки-билетерши делали ставки, кого же в итоге выберет хорошенькая белокурая Лилька.

Собственно, мы с Игорем благодаря ей и познакомились.

Дело было студенческим летом 1991 года. Я вместе со своей группой ехал на летнюю практику в Усть-Каменогорск. Лиля была в нашем вагоне проводницей — и, собственно, тоже студенткой. Мы ехали в её вагоне двое суток, и подкатывать к Лиле пытались многие — девочка она была просто сказочно красивая.

В итоге, я настырно отшил всех претендентов и выпросил-таки у Лили адресок. Тут-то я и узнал, что белокурая проводница живет в Твери. Радость от обладания заветным адресом немного поблекла, когда девушка, лучезарно улыбнувшись, добавила:

— Знаешь, я уже дала свой адрес одному парню… Но так ведь даже интересней, правда?

Не могу сказать, что я был с этим согласен, но вариантов не было. Ситуация красноречиво иллюстрировала стервозную сторону Лилькиного характера — но наживку я уже заглотил…

С наступлением осени мы с Игорем столкнулись под Лилькиным окнами. Пару раз били друг другу морды, потом все-таки заключили «худой мир» и на пару слонялись под окнами кирпичной двухэтажки.

За тот год, пока мы катались из Москвы в Тверь и обратно, я успел полюбить этот славный город. Лихой и разгульный, и в то же время какой-то уютный и «свойский».

Однако история, начавшаяся как милый водевиль, закончилась трагедией.

Как-то я получил хороший «навар» от продажи вареных джинсов и решил прокутить свои барыши с любимой девушкой — ну и ее вторым ухажером, куда же без него. Договорившись однажды «не ухаживать за Лилькой поодиночке», мы строго следовали своей полудетской клятве. Такой у нас был кодекс чести.

И вот, залихватски подкатив к Лилькиному дому на такси, мы принялись истово сигналить. Лилька вышла нарядная, в белой блузке и модных тогда «мальвинах», и мы помчались в ресторан. Название кабака за давностью лет стерлось из моей памяти, а вот события того вечера помнятся хорошо. Как будто все случилось вчера.

Мы зашли в ресторан, демонстративно показывая, какие мы крутые. Игорь еще днем заказал столик, лично зайдя в кабак и сунув официанту четвертак. Поэтому встретили нас как королей. Мы поназаказывали всякой всячины, красуясь перед Лилькой, а когда нам принесли бутылку дорогущего шампанского, я сунул ей небольшой пакетик и сказал: «Иди переодевайся». Лилька посмотрела на меня с недоумением, но женское любопытство победило, и она побежала в «дамскую комнату».

Пока её не было, в ресторан вошли три парня в спортивных костюмах с вызывающе толстыми золотыми цепями на шеях. Вальяжной походкой хозяев троица прошла к столику слева от сцены. В это время на сцене как раз настраивались музыканты. Один из них тут же спрыгнул и пожал им руки, чуть склонившись перед тем, у которого вместо спортивных штанов были черные джинсы, как будто признавая его главенство и власть.

— Не знаешь, что за «спортсмены»? — спросил Игорь.

— Откуда, — удивился я, — по виду братки какие-то. Может, местные гангстеры?

Парни сделали заказ стремительно подбежавшему к ним халдею и принялись рассматривать публику. В этот момент из дамской комнаты выпорхнула сверкающая улыбкой Лилька в ультрамодной джинсовой мини-юбке, которую я привез ей в подарок.

Распрямив плечи и выставив грудь вперед, она была необыкновенно хороша! Свободная строгая белая блузка и красивые длинные ноги, открытые почти полностью, смотрелись весьма контрастно, соединяя в её образе ангельское начало и почти звериную сексуальность. Вдобавок ко всему Лилька распустила волосы и вместо конского хвоста, с которым мы впервые увидели ее в тот вечер, её хорошенькую головку обрамляли пушистые жемчужные локоны, превратившие её в шикарную русалку, сошедшую с картины Васнецова.

Мы с Игорем обалдели. Даже привыкнув к Лилькиной красоте, мы всё же были ошарашены её бомбическим превращением. Лилька победно смотрела на нас с другого конца зала, упиваясь произведенным эффектом.

Когда она, наконец, двинулась в нашу сторону, её перехватил один из «спортсменов», сидящих у сцены.

— Эй, блондиночка, не проходи мимо, — хмыкнул он, цепко схватив Лильку за запястье.

Мы с Игорем переглянулись и, не сговариваясь, вскочили. Да так резво, что стулья, на которых мы сидели, отлетели в стороны. За секунду домчавшись до столика «гангстеров», мы грозно встали у Лильки по бокам.

— Девушка с нами, — сказал я спокойно, но угрожающе.

Качок отпустил руку, медленно встал из-за стола и, выставив челюсть вперед, промычал:

— Чё?! Что это за гномы тут объявились у моей Белоснежки?!

Он двинулся было ко мне, но парень в черных джинсах остановил его окриком:

— Сядь!

Потом посмотрел на нас троих оценивающим взглядом и сказал:

— Идите ребята, Серый пошутил… Правда, Серый? — обратился он к качку.

Качок насупился и отвернулся. Инцидент казался исчерпанным, и мы вернулись за свой столик с нашей главной добычей — с красавицей Лилькой.

Игорь сразу же предложил уйти из этого злачного места и поехать куда-нибудь ещё, но мы почему-то остались. О чем потом не раз жалели… В воздухе искрило. Троица в спортивных костюмах постоянно пялилась в нашу сторону, во все глаза разглядывая Лильку. А примерно через полчаса со стороны их столика раздался звон битого стекла — кто-то из них бросил рюмку в официанта, чтобы тот быстрее подошел за заказом. Надо ли говорить, что тот вечер закончился дракой?

Впрочем, началось всё достаточно мирно.

На сцену вышла певичка в блестящем платье и спела пару бодрых танцевальных хитов, под которые подвыпившая публика с удовольствием размялась. Потом гангстер в черных джинсах подошел к певице, что-то шепнул ей на ухо, скинул спортивную куртку и медленно двинулся в нашу сторону.

Как сейчас помню эту картину. Атлетически сложенный мужчина в черном пружинистой походкой идет по ресторану под плаксивый тягучий проигрыш. Подходит к нашему столику, иронично склоняет голову и говорит:

— Простите, парни, хочу у вас ненадолго похитить эту очаровательную фею. Вы позволите, миледи? — и, не замечая нас, он смотрит горящими глазами на Лильку.

Испытывая непреодолимое желание врезать варягу, мы с Игорем с изумлением видим, как Лилька — наша Лилька! — растягивает губы в улыбке и подает свою нежную ручку этой обезьяне.

Они удаляются в центр зала и танцуют медляк под щемящий вой подражающей Тане Булановой певицы:

— Не плачь, всего одна осталась ночь у нас с тобой…

Эта картина будет стоять у меня перед глазами до самой смерти. Изящная белокурая красавица в белой рубашке и коротенькой юбке, едва прикрывающей длинные ноги, и черная мужская фигура, тесно обнявшись, качаются в свете туманных огней Тверского кабака…

Потом, конечно, было всё. Наши упреки, Лилькин смех, ирония неизвестного нам парня в черном, сквозившая в его взглядах и жестах и, наконец, словесная перепалка с его «свитой», закончившаяся дракой на улице, в которой Игорю порезали руку ножом, а мне разбили бутылку о голову. Напоминание об этой бутылке я до сих пор ежедневно вижу в зеркале…

В тот вечер Лилька уехала со своим новым знакомым и больше в нашей с Игорем жизни не появлялась. Отвалявшись сутки в Тверской больнице «скорой помощи» мы с ним вернулись в Москву. Игорь дозвонился до неё на третий день. Лилька сказала что-то вроде: «Мальчики, вы такие хорошие, мне было с вами очень весело, но теперь у меня другая жизнь, не звоните мне больше и не приезжайте!» И повесила трубку…

С Игорем я изредка вижусь и сейчас — когда захожу в его пафосный ресторан на Арбате. Мы говорим о жизни, о музыке, о политике, о высокой кухне. И никогда — о том, как через год после всей этой истории, в августе 1993-го, Лильку застрелили выстрелом в голову вместе с тем самым «парнем в черном» в его загородном коттедже где-то на окраине Твери.

…Буфетчица услышала страшный звук удара и невольно перекрестилась. На столе у окна стояли две недопитые чашки с теплым чаем. Но допивать их уже было некому…

…Нина относилась к своей работе как к карме. Никто кроме неё не знал об этом, потому что она всегда приходила на работу нарядная, благоухающая дорогими духами и улыбчивая. Всё это было нормально для красивой женщины, которая, к тому же, возглавляла целый отдел. Было только одно «но» — отдел, который возглавляла Нина, находился в исправительной колонии общего режима. В этой же колонии работал и Нинин муж, красавчик и щёголь капитан Морозов, заместитель начальника ИК по тылу.

Морозов был позёром и выскочкой — все знали, что тёплое место он получил благодаря жене, которая была дочкой генерала. Собственно, и сама она продвигалась по службе не без покровительства отца и его связей. Однако, негатива к ней не было. Человек она была открытый, спокойный и без камня за пазухой. И, хотя за глаза её звали «боярыней Морозовой», гонора или высокомерия за ней не замечалось. Со всеми была ровна, вежлива, учтива.

Каждый день Нина проходила в контору через двери с решетками и звонками, и каждый вечер через них же и выходила. С неизменной улыбкой она здоровалась с дежурными, с дневальными, со штабными шнырями. Казалось, для неё нет разницы, в шинели перед ней человек, или в робе.

Что на самом деле происходило у Нины в душе, знала только она сама.

В ИК она работала пятый год, к работе привыкла, к коллективу притёрлась. Общение с мужем дома в какой-то момент свелось к обсуждению штабных сплетен и новостей и Нине всё больше казалось, что она сожительствует с сослуживцем, а не с любимым мужчиной.

Пылкие чувства Морозова тоже угасли. Он гордился красавицей-женой, как дорогим трофеем, ценил её дельные советы по работе, но ни страсти, ни любви давно не испытывал.

И шло у них всё ровно и гладко, пока однажды не случилось ЧП, о котором несколько месяцев потом судачили не только в ИК и областном управлении ФСИН, но и во всём их небольшом городке, на окраине которого раскинулась колония.

А случилось вот что.

Утром «боярыня Морозова» зашла к начальнику ИК подписать двухнедельный отпуск. Сказала, мол, семейные обстоятельства, всё очень срочно, работа не пострадает. Тот не стал выспрашивать и бумагу подписал. Примерно через час Нинино синее вольво отъехало со стоянки у административного здания и припарковалось чуть вдали, буквально в двадцати метрах.

В этот день освобождалось несколько человек — кто по УДО, кто по истечению срока. Счастливчиков обычно выпускали с 10 до 11 утра. Пошло по накатанной и в этот раз.

Четверо одетых в гражданское мужчин, кто с баулами, кто пустой, один за другим вышли из двери КПП примерно в 11:20. Двоих встречали родственники и друзья, третий задумчиво огляделся по сторонам и бодро пошел в сторону трассы, которая проходила совсем рядом.

Четвертый, которого вроде бы никто не встречал, уверенным шагом направился прямо к синему вольво, за рулем которого сидела «боярыня». Едва он успел захлопнуть за собой переднюю пассажирскую дверь, как машина сорвалась с места и исчезла за поворотом, обдав пылью одиноко бредущего в том же направлении пешехода.

Этот странный отъезд не остался незамеченным. За тем, как «очистившие совесть» разлетаются по своим траекториям, из окна кабинета наблюдал зам по воспитательной работе. Отъезд синей машины вызвал у него небывалый прилив энергии.

Набрав по внутреннему телефону пару цифр, он бодро застрочил в трубку:

— Здоров, Игорь! Ну ты чего там? Много работы? Совсем в бумагах закопался? От работы кони дохнут…

Зам заржал в трубку, как только что упомянутый конь. В трубке что-то недовольно пробубнили, у отвечавшего явно не было желания трепаться. Но тут разговор перешел в неожиданную плоскость.

— А что боярыня то твоя? На работе, говоришь? О как! Сам лично видел? Ну прям удивляюсь я тебе, Игорёк. До чего ж ты невнимательный. Ведь укатила она только что. В сторону города. Еще и не одна, зэка с собой прихватила. Откинулся тут сегодня один, среди прочих…

На другой стороне раздался прерывистый гудок. Зам понял, что «Игорек» бросил трубку и побежал проверять, на месте ли жена. Хихикнув про себя, зам подумал, что будет презабавно посмотреть на семейную разборку безупречной четы Морозовых, когда женушка вернется в контору. Однако даже этот циничный интриган не представлял правды. Он был уверен, что Нина поехала по личным делам в город и заодно решила подвезти зэка, который был ей знаком. Как и ему и её мужу. Ситуация, скажем так, не типичная для мест не столь отдаленных, но по-человечески понятная.

Звали его Андрей Горбатко; последний год он работал в конторе учетчиком. И, хотя входил он в контору с другой стороны здания — иначе говоря, с охраняемой территории — всего через несколько дней большинство вольнонаемных перестало воспринимать его как сидельца. Он был хорошим экономистом, грамотным и понимающим, работу свою выполнял безупречно, вольностей в общении не позволял. Идеальный работник, за копейки делающий работу целого отдела. Да ещё и круглосуточно доступный, без выходных и отпусков.

Горбатко рассчитывал нормы выработки для рабочих в цеху, где делали дверные ручки и карнизы, а также для работников швейного цеха. Он же считал зарплату работающих зк и вел учет товарно-материальных ценностей. Со временем на него скинули много дополнительной мелочевки, что позволило начальству сократить одну единицу в бухгалтерии.

А ещё у Андрея был свой небольшой кабинет, который закрывался изнутри на шпингалет.

И был он на одном этаже с отделом Морозовой.

Игорь Морозов безуспешно дергал дверь кабинета жены. За дверью стояла звенящая тишина, только слышно было, как сквозняк шелестит парусиновым офисными шторами.

«Ну, сучка», — думал про себя Морозов. «Зеков ей подвозить приспичило. Вернется, душу вытряхну. Позорит ведь и себя и меня, дура. Еще урод этот видел, теперь по всей зоне разнесет».

Он зачем-то еще раз дернул дверь кабинета.

— Игорь, ты чего тут в закрытую дверь ломишься? — раздался за спиной густой бас Дмитрича, начальника ИК. — Забыл, что жена в отпуске?

— В отпуске? — ошалело переспросил Игорь. Он вдруг почувствовал, как по спине стекает тонкая струйка пота, а к лицу приливает кровь. Происходило что-то из ряда вон.

— Ну да, утром подписал ей две недели. Сказала по семейным обстоятельствам. А ты не знал, что ли? — начальник с подозрением посмотрел на потного и покрасневшего Игоря.

— Знал, — пробурчал он. — Иван Дмитрич, можно отъеду на часок, нужно пулей домой сгонять.

— Что, утюг забыл выключить? — подмигнул ехидно Дмитрич, — Едь, конечно, дело такое. Главное к совещанию в два вернись.

Игорь кивнул и помчался на выход.

К совещанию он не вернулся. Ведь дома не было ни жены, ни её украшений и одежды.

Отношения с «контингентом» на зоне — одно из сильнейших негласных табу. Андрей Горбатко об этом знал. Знала и Нина Морозова. Однако есть миры, где людские законы и запреты теряют свою силу, становятся ничтожными, как сказал бы какой-нибудь юрист. Андрей, кстати, был юристом по образованию. Экономика была его второй, дополнительной специальностью. Изучил он её вынужденно, когда университетский товарищ пригласил его в замы на только что отстроенный завод газового оборудования. У товарища были хорошие «прихваты» в «Газпроме».

И уж как радовался Андрей этой новой работе! Так радовался, не подозревая, куда она его в итоге приведет…

Есть в определенных кругах нехорошая поговорка: «не сиди сам, если есть зам». Когда Андрей понял, что именно это и было причиной его неожиданного назначения на выгодную должность, было уже поздно — он и главбух уже были фигурантами уголовного дела…

А дальше понеслось по накатанной. Следствие, суд, приговор, ИК. Первый год прошел как в сказке Пушкина о Царе Салтане — «как сон пустой». А вот второй год сделал Андрею царский подарок, о котором он даже не мечтал.

Нина с детства мечтала стать художником или фотографом. Ещё в годик она рисовала палочками на песке в песочнице. Дальше — больше. К 17 годам она закончила две школы — общеобразовательную и художественную и даже выбрала в какой институт поступить, но тут в её судьбу вмешался отец. Накануне её школьного выпускного он появился дома с новым генеральским званием. А еще — с известием о длительной служебной командировке в северную столицу. Семье было велено «собирать вещи» и адаптироваться к новой ситуации.

Нина сначала не почувствовала угрозы. «В Питере полно профильных вузов,» — легкомысленно думала она. Но не тут-то было. Дочь-художница в планы генерала не входила. Сразу по приезду в Петербург, папаша завел её к какому-то армейскому приятелю, который оказался деканом одного из факультетов военной академии связи, и произнёс речь. О том, как прекрасно, что он доверяет свою единственную наследницу в руки надежного старого товарища, о том, что в этих стенах она и её нравственность будут как в сейфе, ну и так далее, и тому подобное.

Нине казалось, что это какой-то фарс. Ведь еще накануне она отнесла документы в Репинскую академию и на днях должен был состояться первый вступительный экзамен… Однако, споры с отцом были в семье категорическим табу. И через какое-то время Нина стала студенткой Военной Академии. Кроме нее на факультете было всего три девушки и мужского внимания было хоть отбавляй. Но Нину не цепляли грубоватые однокурсники в погонах и все они были для неё лишь приятелями и «своими парнями».

Удивительно, что пробить брешь в глухой обороне, взятой Ниной, удалось наименее достойному — Игорю Морозову, ловеласу и пустослову. Она, порой, и сама не понимала, что нашла в этом пустом нарциссе с подвешенным языком. Но уж больно долго и тщательно он её «окучивал» и в какой-то момент она неожиданно для себя проснулась с ним в общей постели.

Игорь учился со второго дня на третий, звезд с неба не хватал, и генеральская дочка виделась ему кратчайшим путём к блестящей карьере. Он вцепился в Нину мёртвой хваткой и не отпускал до тех пор, пока в её паспорте не появилась его фамилия.

Тут только он немного расслабился и поехал за женой по назначению в небольшой городок, где они рука об руку пошли вверх по карьерной лестнице.

Всё было расписано на годы вперед. Служебная квартира, звания, должности, планы. Жизнь просматривалась ясно и четко, как нарисованная на холсте известного художника.

Кстати, с год назад Нина вернулась к своему увлечению и начала рисовать акварели. В кабинете за шкафом у нее стоял мольберт, к которому она время от времени «убегала» от гнетущей действительности…

В какой момент и что в их семейной жизни пошло не так, Игорь не понимал. Одно ему стало ясно, когда он заехал в их «семейное гнездо» — жена исчезла навсегда, бесповоротно, и ни через какие две недели не вернется.

Нина и Адрей совсем немного отъехали от городка в сторону Москвы и остановились на обочине в «кармане» у придорожного кафе. Нина заглушила машину и повернулась к Андрею. По её лицу текли слезы. Он схватил её в охапку и молча обнял.

Оба помнили день, который перевернул в их жизни абсолютно всё. К тому времени они общались с пару месяцев, но больше вскользь, по работе. Хотя даже на расстоянии той социальной пропасти, которая непреодолимо их разделяла, они испытывали едва уловимую симпатию друг к другу.

Всё изменилось в один день. Андрей зашел в кабинет к Ирине подписать пару документов. И вдруг застыл у мольберта.

— Адмиралтейство? — спросил он.

— Да, — кивнула Ирина.

— По памяти рисовали или по фото?

— По памяти, — ответила она. — Мне не надо смотреть фотографии, чтобы вспомнить все детали. Я закрываю глаза и вижу Питер. Невский, Ваську, Исакий, мосты, проспект Обуховской обороны… Как будто вчера там гуляла.

— Я не знал, что вы из Питера. Я там родился и жил до 17 лет — сразу после школы уехал в Москву учиться. Да так там и осел.

— Забавно, — Ирина взглянула на Андрея с неподдельным интересом. А я наоборот, в 17 приехала в Питер — и, собственно, тоже за этим. Правда, училась не тому, о чем мечтала.

Она задумалась, а Андрей всё разглядывал картину, узнавая в ней знакомый облик родного города.

— А о чем мечтали? — спросил, наконец, он. И вдруг сам же и ответил: — Нет, не говорите, я сам скажу. Мечтали бродить с этюдником по небольшим городкам и рисовать людей, церкви, дома, закаты, озера… Ускользающую красоту.

Он взглянул на неё и прочёл в её глазах желание слушать ещё и ещё.

— Когда смешиваешь краски на холсте — или даже на листе бумаги — и из пустоты получается новый живой мир, чувствуешь себя немножко Богом. Потому что создаешь из ничего красоту. Это непередаваемые чувства. И даже если просто рисуешь с натуры, какой-нибудь костёл в центре Европы, который простоял уже тысячу лет, и был сфотографирован миллион раз с тысячи разных ракурсов — всё равно создаешь новое. Потому что картины — это живое и тёплое искусство, которое всегда передаёт настроение художника. Ни одна картина не является механическим отпечатком местности. Это всегда новое произведение, даже если каждый день рисовать одно и тоже…

— Вы тоже художник? — удивилась Нина.

— Ну, художник громко сказано. Но я рисую. Правда только карандашом. Краски для меня пока роскошь. И я никогда не рисую по памяти. Мне нравится рисовать то, что я еще ни разу не видел. Я представляю, что однажды выйду и поеду путешествовать по всем тем местам, которые нарисовал исходя из своих представлений. В общем… мои рисунки — это для меня путеводитель по будущему.

— А покажете? — Нине вдруг стало интересно, что рисует этот скромный интеллигентный мужчина, с которым она до этого разговора и десяти слов не сказала.

— Хорошо, — он смущенно улыбнулся, и она вдруг увидела, что это совсем молодой парень, лет на пять всего старше, чем она сама.

С того дня у них появился общий секрет. Они обменивались мнениями, обсуждали картины, давали советы друг другу и иногда даже рисовали вместе. Нина начинала рисунок по памяти, а Андрей добавлял в него какие-то объекты совсем из другой местности. Получались совершенно необыкновенные пейзажи, которые удивляли всех, кто их видел.

До освобождения Андрея оставалось чуть больше полгода…

Когда и в какой момент они стали близки было неясно им самим. Это произошло неожиданно и настолько естественно, что оба восприняли эти новые отношения как подарок судьбы. Их роднило всё, и общий интерес к живописи только укреплял все те ниточки, которые тянулись от одной души к другой. Когда до освобождения Андрея осталось чуть меньше недели, Нина сама предложила ему уехать вместе.

И не сказать, что выбор для неё был простым, но она вдруг поняла, что быть собой и заниматься любимым делом рядом с родственной душой — это счастье, от которого она уже не в силах отказаться. Предыдущие несколько лет виделась куском беспросветного серого тумана, в который её погрузили помимо её воли и который так долго выдавал себя за «нормальную и успешную жизнь» как у всех.

И вот они вместе, в одной машине, свободные и вольные как ветер!

От внезапно нахлынувшей эйфории хотелось смеяться и дурачится.

— Зайдем в кафе? — спросил Андрей, — перекусим чего-нибудь. Мне зарплату за год выдали, я ж не тратил. Могу угостить тебя шикарным обедом!

Ирина засмеялась, и они пошли в кафе, держась за руки.

Буфетчица, забиравшая пустые тарелки с соседнего стола, невольно залюбовалась этой парочкой. Удивительно красивая девушка и улыбчивый мужчина негромко разговаривали, поглаживая друг другу руки. Перед ними стояли чашки с чаем, который уже, надо сказать, подостыл. Вдруг девушка вскочила на ноги, громко отодвинув стул.

— Смотри, там Игорь! — сказала она спутнику, указывая в окно. — Боже, я так не хотела этих разборок! Как он нашел нас?

Буфетчица машинально посмотрела в окно. У кафе припарковался большой серебристый внедорожник, водитель в серой форме вышел из машины и пошёл в сторону кафе.

— Девушка, — вдруг обратился к буфетчице парень, — можете нас вывести через черный вход? Пожалуйста, выручайте.

Буфетчица усмехнулась и подумав, что на её глазах разворачивается любовный треугольник, без лишних уговоров сказала: «Идемте». Проводив парочку на улицу через кухню, она вернулась в зал.

Там уже ждал мужчина в форме. «А ведь красавчик», подумала она и расправила плечи, слегка выпятив грудь. «Хорошо если свободный теперь», — мелькнула игривая мысль.

— Мадам, — заговорил мужчина слегка вальяжно, — вы не видели, кто вон на той синей машине приехал? Где они?

С этими словами он указал рукой на окно и вдруг, не дожидаясь ответа, выбежал на улицу.

Буфетчица прилипла к окну в ожидании любовной разборки. Однако, то, что она увидела, лишило её покоя надолго. И потом ещё несколько месяцев снилось в нехороших ночных кошмарах.

Парочка добежала до синей машины, села в неё и резко тронулась с места. Мужчина в форме сначала бросился за ними, но потом вернулся за руль, завёл машину и сдал задом, явно пытаясь загородить выезд синему вольво. Однако девушка за рулём оказалась проворней. Она успела проскочить и вывернуть на трассу.

Буфетчица сжала кулачки — ей почему-то хотелось, чтобы симпатичная парочка оторвалась от преследователя.

Вольво вылетело на полосу разгона и двинулось по трассе, набирая скорость. Но не успело проехать и пятидесяти метров, как его снес с дороги мчащийся в ту же сторону грузовик.

Буфетчица в ужасе перекрестилась.

«Красавчик» медленно вышел из своего внедорожника, не успевшего выехать на трассу, и вдруг что было сил ударил кулаком по капоту своей машину, оставив на серебристом металле некрасивую полукруглую вмятину.

С осени пошел седьмой год как Марат числился кладовщиком при пищеблоке. Там, собственно, к нему и приклеилось прозвище «Бочка», практически вытеснив предыдущее — «Цыган». Марат дневал и ночевал в складской каптерке, почти не бывая в своём бараке. За шесть лет соседства с продуктами у него на талии нарос «пояс сытого шахида», как шутил он сам, однако темные круги под жгучими черными глазами выдавали хронический недосып.

В последнее время Марат всё чаще вспоминал одну известную сказку Гауфа. Стоя у единственного окна продуктового склада, он смотрел на растущую за окном берёзку и думал: «Ну что, кудрявая, седьмой год пошел, как я тут «в белках»…

Параллель с Карликом Носом прослеживалась прямая. Собственно, и закрыли его практически за то же самое. Только, в отличие от сказочного мальчика, Марат потащил старушкину сумку не к ней домой, а к себе в машину. В сумке тоже была «капуста», но вовсе не с рынка, а из банка, куда старушенция, сгибаясь под тяжестью бабла, несла полученные за московскую квартиру деньги… И за что только Марату заломили такой срок? Никого не убивал, не калечил, не подвергал насилию. Всего-то делов — грабанул пенсионерку, которую всё равно бы обобрали — если не собственные внуки, так мошенники, торгующие модными БАДами.

Так размышлял Марат Бочка, а берёзка качала косматыми ветками в такт его мыслям. Странно, но его единственным другом в зоне стало именно это дерево, вольготно раскинувшееся над приземистым зданием столовой, откровенно наплевав на все правила внутреннего распорядка. Глядя на берёзку, он с горькой иронией проводил параллель всё с тем же сказочным персонажем, умудрившимся подружиться с говорящей гусыней. Впрочем, в отличие от гусыни, берёзка дружила с Маратом молча.

Вот и сегодня он, как обычно, смотрел в окно, прислушиваясь к раздававшимся с кухни голосам.

— Ты охренел что ли, столько картошки сыпать в котёл? — кричал кому-то во всё горло старший повар. — На один котёл не больше полмешка! Я тебе вобью науку в голову, дебилоид!

Послышался звонкий удар, как будто с размаху шлёпнули пятернёй по уху, мужской вопль и нецензурная брань.

Марат вздохнул и отвернулся от окна. Реальность была не сказочная…

Столовка была местом, которое никогда не спит. По ночам готовили завтрак, по утрам — обед, днем — ужин. Вечером завозили продукты и выдавали их же на следующий день. В общем, жизнь кипела и бурлила, как суп в варочном котле.

Помимо производственных проблем, типичных для любого общепита, на местный «кантин» накладывали жесткий отпечаток почти армейские зоновские распорядки, а также специфика «контингента». Повара регулярно бегали на проверку, частенько забывая вернуться, периодически напивались, а иногда даже устраивали поножовщину прямо на рабочем месте. Зэки воровали посуду, свинячили, хамили стоявшим на раздаче — и даже, случалось, били — и постоянно жаловались во все инстанции на отвратительное питание.

Но всё это были цветочки по сравнению с тем, что творилось у Марата в душе. Суровый, но с юморком дядька, по любому поводу готовый сыпать шутками-прибаутками и запросто способный отвесить оплеуху зарвавшемуся «коллеге», внутри всерьёз тосковал. За ежедневной суетой терялось что-то главное; да вроде и грустить было некогда, но когда он оставался один, из души вырывалась такая боль, что хотелось наложить на себя руки.

Шесть лет бесконечного кухонного шума, ругани, громыхания тарелок и вытяжки сливались в какой-то бессмысленный гул. Ему казалось, что «в белках» он уже вечность, у которой нет начала и не будет конца.

Спасала берёзка. Летними ночами он слушал её шорохи и вспоминал детство. Каждое лето он проводил в деревне, в приземистом кирпичном домике у берёзовой рощи. Берёзка за окном вытащила из памяти всё то, что было напрочь забыто: утренние деревенские туманы, парное молоко, походы с бабушкой в рощу за подберезовиками, шелест дождя за окном и стук яблок, падающих прямо на крышу…

Когда-то суета столичной жизни затмила эти лёгкие воспоминания, закрутила парня, втянула во всеобщую гонку за красивой жизнью и большими деньгами. Устроился барменом в модный клуб, спекулировал алкоголем, разбавлял и продавал «из-под прилавка» — крутился, в общем. Однако на желаемый уровень жизнь не тянула.

Заводил десятками знакомства с «лёгкими» девочками; с пятёркой самых понятливых замутил небольшое «деловое партнёрство». Когда за стойкой оказывался денежный клиент без эскорта, щедро подливал ему в бокал, вызывая одну из «пятёрки» для дальнейшей обработки. Девчонки делились, но и этого не хватало.

Фортуна усмехнулась, когда Марат познакомился с девушкой из банка. Парень он был красивый и, что было гораздо хуже, знал об этом и умел пользоваться своей мужской привлекательностью. В совершенстве владел набором обаятельных улыбок, волнующих прикосновений и недорогих эффектных жестов. И когда подвернулась влюбившаяся в него по уши Ленок, он решил, что судьба подарила ему шанс перепрыгнуть сразу через несколько ступенек.

Как пишут в сентиментальных романах, милая барышня полностью доверилась хулигану и проходимцу. Впрочем, справедливости ради стоит признать, что Марат по-своему привязался к девушке, и не исключал Лену из планов дальнейшей жизни. Но пока эти планы медленно зрели в его голове, он сделал из неё наводчицу.

Первое «дело» сошло ему с рук. Когда девушка сболтнула, что один из клиентов открыл счет для продажи элитной квартиры, Марат выспросил у неё все мельчайшие подробности. Пожилой мужчина, давно живший в другой стране, приехал в Москву, чтобы продать квартиру в одном из самых престижных районов города — на Таганке. Лет десять в ней жили постояльцы, приносившие ему неплохую прибыль, однако ситуация изменилась и он решил продать недвижимость, на свою беду разоткровенничавшись с симпатичной банковской служащей.

И всё бы ничего, не пожелай он перевести деньги в наличную валюту. В век интернет-технологий и виртуального банкинга это выглядело нонсенсом, однако мужчина был немолод и хотел подержать в руках чемоданчик с баксами. Это странное желание его и подвело.

Когда покупатели перевели деньги за квартиру, он пришел в банк, чтобы заказать наличные. Такие суммы в кассу привозили только под заказ. Лена, естественно, проболталась Марату, и в этот день он с самого утра сидел в машине напротив банка, высматривая «объект».

Когда элегантный мужчина с чемоданчиком вышел на улицу и сел в машину, Марат поехал за ним, лихорадочно соображая, как ему лучше поступить, и умоляя воровского бога подкинуть ему удобный случай.

В тот день удача была на его стороне. У «клиента» кончились сигареты. Отправляться за деньгами в одиночку и с пустой пачкой было непростительным легкомыслием. То ли голова у человека была занята другим, то ли лишила бдительности расслабленная жизнь в Европе — но в районе Рогожской заставы мужчина свернул на тротуар, вышел из машины и побежал к табачному ларьку за сигаретами, не закрыв машины — ведь на минутку же.

Тех секунд, пока он разговаривал с продавщицей, Марату хватило, чтобы подбежать к его машине, открыть переднюю дверь и вытащить кейс с деньгами с пассажирского сиденья. Когда мужчина повернулся, чтобы взглянуть на машину, Марат уже захлопывал дверь своего неприметного «Вольво» с заляпанными грязью номерами и выжимал педаль газа, чтобы сдать назад.

Проезжая мимо только что ограбленной машины Марат бросил секундный взгляд на жертву — седой мужчина с донкихотской бородкой открывал дверь своего «Фольксвагена» с сигаретой во рту. На его лице читалось умиротворение. «Курить вредно, дядя», — ехидно подумал Марат, всё ещё не веря своему счастью.

После этой головокружительной операции они с Ленкой целый год жили как жуиры. Смачное словечко где-то откопала Ленка; Марату оно так понравилось, что он вставлял его в свою речь по любому поводу. Случалось, он сдергивал со спящей Ленки одеяло где-нибудь в отеле на Мальте и весело кричал: «Эй, жуириха, подъем! Пора прожигать жизнь!»

— И всё-таки у красивой жизни грязная изнанка», — думал Марат, мысленно обращаясь к березке. — Но хоть вспомнить есть что».

Для Ленки история с ограблением не прошла бесследно. Когда Марат принес домой чемоданчик с деньгами, с ней случилась истерика. — Ты сошел с ума! — кричала она. — Это же преступление, нас посадят!

Но никто никого не посадил, обошлось. Правда, в банк приходил следователь, но Лена, наученная Маратом, на все вопросы отвечала спокойно и отстраненно. В криминальных сводках мелькнула пара сообщений, но так как грабителей не нашли, история быстро забылась, так и оставшись трагедией одного человека.

Пару месяцев спустя Ленка уволилась из банка, и они с Маратом на полгода укатили в путешествие по Европам и Америкам.

А через полгода жуирской жизни Марат заскучал. — Ленка, а давай ресторан в Москве откроем? — предложил он своей «Бонни» в один из вечеров где-то на тропическом побережье.

Ленка только вздохнула. Ей хотелось спокойной жизни, семьи, ребёнка. И чтобы всё это с Маратом, но без криминала.

— А у нас есть на что? — поинтересовалась она в ответ.

Денежки, в начале казавшиеся неиссякаемыми, почему-то подходили к концу…

Вернулись в Москву, в привычный ритм. Старый приятель взял Марата в клуб управляющим, и он возобновил дружбу с «пятеркой», из которой в деле фактически осталась лишь «тройка». Лена, с месяц походив по собеседованиям, устроилась в солидный коммерческий банк.

Жизнь казалась стабильной, но пресной. Лена работала, радуясь тому, что «всё налаживается», а Марат высматривал новую жертву. Он всерьез подумывал открыть в Москве свой ресторан — а удовольствие это было не из дешёвых.

Полгода прошли впустую. И вдруг однажды за ужином Лена обмолвилась, что в банк приходила забавная старушка открывать счет. Мол, хочет продать квартиру в центре и переехать к сестре во Владимир — старая стала, тяжело одной.

— Такая интересная старушенция, — щебетала Ленка, накрывая на стол. — В кружевном воротничке, с брошью. Прическа пышная. На вид — не больше шестидесяти, а по паспорту знаешь сколько?

Марат внимательно слушал рассказ подруги, а когда она замолчала, задумчиво спросил: — А когда, ты говоришь, у неё сделка по квартире?

Лена взглянула ему в глаза и побледнела: — Марат, даже не думай! Я каждый день благодарю Бога за то, что в прошлый раз обошлось! Давай жить как нормальные люди, без приключений вот этих вот твоих…

Она говорила и говорила — и даже плакала, но разве устоять податливой влюбленной девушке перед обволакивающим взглядом чёрных глаз, за которые потом Марата в СИЗО прозвали цыганом?

Казалось, Марат продумал всё, но только фарта ему в этот раз не было. Воровской бог, похоже, отвернулся. Не зря бандиты и воры свечки в церкви ставят после удачного дела. Да и на благотворительность обычно не жалеют: украл — поделись с нищим и убогим, иначе фарта не будет. Примета такая.

Марат же, выскочка и кустарь в гоп-стопе, примет не знал и весь свой большой куш профукал, прокутил с бабой. Потому и не стало ему везения. Это ему потом знатоки воровской этики растолковали. Да только толку-то?..

В общем, старушенция оказалась с фронтовой закалкой и железной хваткой. Хоть и одна с деньгами в банк шла, да не растерялась — когда Марат попытался выхватить у неё ридикюль, вцепилась в него намертво и кричать начала. В конце концов, он выдернул добычу и побежал туда, где стояла его машина, но какой-то мальчишка, насмотревшийся, видать, сериалов про благородных ментов, бросился ему прямо под ноги, и Марат упал.

На старухины крики уже бежал патруль из молоденьких пацанов, гоняться с которыми на перегонки у Марата тупо не хватило дыхалки…

В общем, банально, глупо и пошло закончилась мечта о собственном ресторане. Вместо собственного шикарного заведения Марат получил от судьбы грязную столовку в ИК, где месяцами стояли запахи прокисшей капусты и тухлой рыбы. Единственное, за что он был этой судьбе благодарен, так это за то, что Ленке удалось выйти из нехорошей истории без уголовных последствий…

«Где-то она сейчас?» — думал Марат, глядя на берёзку, тёмным силуэтом нависающую над лагерным общепитом.

Ленка ездила к нему два года, словно верная жена, прожившая с ним в браке двадцать лет. Свиданки, передачи, посылки, поддержка, общие мечты и планы начать новую жизнь.

Когда он осознал, что она нужна ему больше, чем он ей, Ленка вдруг пропала. Через пару месяцев от неё пришло коротенькое письмо, в котором она просила «понять и простить».

С той поры Марат затосковал. Да так, что не помогало ничего. Ни круглосуточная работа, ни книги, к которым он в какой-то момент пристрастился, ни общение с «коллегами». Кое-кто из последних советовал «завести заоху для грева», но Марату претила эта мысль, и он оставался один.

Бочка и сам не заметил, как единственным собеседником, с которым он, случалось, откровенничал, стала березка за окном. Стоя ночью у окна, он, бывало, первым начинал разговор.

— Ну что, лохматая? Не спится, как и мне? Всё листики полощешь — думки думаешь? Не нужны мы с тобой никому…

Дни шли за днями, ночи за вечерами, за летом осень. Однажды в столовку нагрянула очередная комиссия. Недавно назначенный на большой ФСИНовский пост чиновник ходил по кухне и тыкал во все пальцами-дутиками.

— Что это у вас тут за грязь? Почему мясо не в холодильнике? Почему повар без колпака? Где противопожарный щит? А это что? А куда отходы сливаете? А кто за склад отвечает? Где храните посуду? А почему крупы не подписаны?

При каждом движении рта на румяных щеках чиновника пружинили складки. Кое-кто из столовских новичков вздрагивал от визгливых окриков очередной «шишки», но большинство лишь едва заметно морщилось, как от ноющей зубной боли. К проверкам и комиссиям народ тут был привычный и давно уже выработал иммунитет против начальственных истерик.

Марат наблюдал за дерганой фигурой издали, подойдя, когда подозвали. Чиновник побрызгал слюной, поругался, дал несколько указаний и вышел в сопровождении штабной свиты. — Тебе бы на телеканал «Пятница», дядя, сделал бы шикарную карьеру, — подумал с иронией Марат.

…На следующее утро Бочку разбудил звук работающей бензопилы. Потянувшись, он неспешно встал с самодельного лежака, устроенного прямо в складской каптерке, глотнул из кругаля вчерашнего холодного чая и подошел к окну. То, что он увидел, мгновенно согнало с него остатки сна. Несколько человек пилили березку — пила мелькала уже где-то в середине ствола.

Выскочив на улицу, Марат закричал:

— Стойте! Вандалы! Что вы творите?! Кому березка то помешала!?

Пила замолчала. Мужики молча повернулись к Марату, и один из них сказал без всякого выражения:

— Вчерашняя комиссия сказала спилить. Вроде как корни фундамент разрушают…

Подождав несколько секунд, мужики в робах снова взялись за работу.

Марат стоял в стороне и, закусив губу, наблюдал за тем, как пила деловито снует по белоствольной. Через пару минут раздался треск, и дерево медленно свалилось на землю.

— Ты где там, Марат? Пора обеденную продуктовку выдавать, — прокричал с крыльца дежурный повар.

— Ну, вот и всё, кудрявая, — подумал Марат, отворачиваясь. — Теперь у меня совсем никого не осталось.

— Только ты сам… — прошелестели в ответ поникшие березовые ветки, но Бочка не услышал — он уже отвешивал норму.

Конвейер зоновского питания не имел права останавливаться.

…Валентин уже два месяца ходил загадочный. То улыбался без причины, то отвечал невпопад. Соседи по бараку не обращали на это внимание, хотя налицо были все признаки того, что у Валентина наконец-то появилась женщина. Какая-то милая заочница. Подруга по любовной переписке. Свободная женщина из свободного мира.

Так и было на самом деле. И Валентину безумно хотелось поделиться своей радостью, но он не решался пока ничего рассказывать — боялся сглазить. Женщина ему попалась крайне приятная — разведенная, добрая, ласковая. Письма писала сплошь любезные и заманчивые. Вот только роман их был в самом начале, и хвалиться пока особо было нечем, да и незачем.

Да, собственно, и рассказать про такое можно было разве что Колюхе. Был такой у Валентина приятель в бараке. Не то, чтобы прямо кореш не разлей вода, но вроде достойный мужчина — языком не трепал, советы давал дельные, денежку иногда по мелочам одалживал. С ним можно было поделиться любыми, самыми конфиденциальными сведениями, не боясь, что растреплет или посмеётся.

Вот только в этот раз Валентин делиться своей сердечной тайной не спешил. Дело было в том, что Колюха при всех своих явных достоинствах имел одну малосимпатичную черту — не любил женщин. И не в том смысле не любил, в каком их не любят особи нетрадиционной ориентации — с этим-то как раз всё в порядке у него было — а в том смысле не любил, что считал их всех никчёмными склочными созданиями, которые нужны на свете только ради одной цели. То есть для него не существовало таких понятий как «женщина-подруга» или «женщина-друг», саму возможность таких отношений он отрицал напрочь.

Поэтому-то и не спешил Валентин делиться радостью. Уж очень понравилась ему Елена, хоть и не видел он её ещё пока. По одним только письмам уже готов был влюбиться. Но до конца уверен не был. Мало было у Валентина опыта с женщинами.

— Эх, посоветоваться бы хоть чуть-чуть, поговорить бы, — думал он, поглядывая на Колюху.

И тут же сам себе отвечал:

— Нет, не поймёт Колюха, засмеёт. Или хуже того — испортит всё, наговорит гадостей всяких…

Вот так и ходил уже третий месяц. Улыбался без причины, отвечал невпопад. А рассказывать ничего не рассказывал. И вот в начале четвёртого месяца Колюха сам завёл разговор на волнующую Валентина тему.

Дело было вечером. Они пили чай, обменивались байками и обсуждали последние тюремные новости.

— Ну что, Валь, когда про невесту-то расскажешь? — вдруг ни с того ни с сего спросил Колюха.

Валентин аж чаем чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Ты с чего это взял вообще?.. — промямлил он. — Какая ещё невеста?..

— Да ладно, не прикидывайся шлангом. У тебя ж все по лицу видно, слишком ряха мечтательная последнее время стала… рассказывай, не дрейфь, отговаривать не буду, — и Колюха ободряюще подмигнул.

Валентин не знал, что и думать. Как то не похоже это было на Колюху.

— Ну, вообще-то, да. Переписываюсь тут с одной, — начал он и запнулся.

— Валь, ты не напрягайся. Не хочешь рассказывать — клещами вытягивать не буду. Только у тебя на лице написано, что хочешь поговорить, — Колюха достал сигаретку и прикурил, глядя на Валентина снисходительно, как на малого ребенка.

— Коль, ты понимаешь, в чем дело, я же серьезно хочу. Чтобы семья была, дети может… Чтобы не просто время скоротать, а по настоящему чтобы всё… — Валентин говорил и понимал, что ему не хватает слов, чтобы выразить свои мысли. Но процесс уже пошёл, ему хотелось выговориться. — Я знаю, у тебя бабы доверием не пользуются, но это твое личное дело, я тебя переубеждать не собираюсь. Только мне кажется, что все-таки есть порядочные женщины, с которыми можно построить нормальные отношения и жить душа в душу. Почему нет? Вот объясни мне, неужели лучше одному быть, такой угрюминой никому не нужной? Не понимаю я тебя, честно…

Валентин и сам не заметил, как разговор перешёл на Колюху. «Ну вот, хотел посоветоваться, а сам к нему в душу лезу», — с досадой подумал он про себя.

Однако Колюха ни огрызаться, ни увиливать от темы не стал. В этот вечер у него было лирическое настроение, и он видимо решил позволить себе некоторую откровенность. Выдохнув к потолку струйку дыма, он заговорил, чуть понизив голос.

— Понимаешь, Валь, натерпелся я в свое время от баб. И ведь любил, и цветами заваливал, и в окна лазил, и ванны шампанским наливал, и безделушки дарил дорогие… И хоть бы одна этого стоила! Ни одна, чтоб я сдох! Все корыстные, жадные, хитрые, холодные внутри…

— Может, ты просто не тех выбирал? — попытался было встрять Валентин, но Колюха его даже не услышал, видимо ему тоже хотелось выговориться в этот вечер.

— А самая бесчеловечная баба досталась мне в жены… Ты знаешь, Валь, я ведь даже и не заметил, как оказался с кольцом. Окрутила за считанные месяцы. А я тогда такой дурак был, как телок сам в загон пошёл… Уж больно она мягко стелила, понимаешь? «Коленька, Коленька», сюськи-пуськи там всякие… Ну и купился я. Прямо на крыльях домой летал, пылинки сдувал, чуть ли не на посылках у неё был. И не заметил, как уже и квартирка на ней оказалась, и машина новая, и украшения какие-то немыслимые. А я всё как ханурик в старом костюмчике ходил, всего три рубашки в шкафу висели. Эх, Валька, где были мои глаза!

Колюха кинул потухший бычок в консервную банку, закурил ещё одну сигарету и продолжил.

— Вот ты думаешь, я всегда был таким обшарпанным зэком? Прямо вот уголовником законченным? Таким ворчливым заскорузлым женоненавистником? Да был и я человеком, Валь, нормальным, причем. Чиновничком даже мелким какое-то время в земельном комитете работал. Причем вкалывал там чуть ли не круглосуточно — то на шубку новую зарабатывал, то на поездку в Сочи ненаглядной жёнушке.

А когда меня потихоньку по службе двигать начали, вместе с моими карьерными шагами и запросы у неё начали расти. Я ей: «Давай, Алёнушка, ребёночка заведем». А она мне: «Не время, Коленька, надо квартирку сначала побольше нам, а то детишечкам бегать негде!» Я ей: «Давай вместе в отпуск поедем летом», а она мне: «Ой, у меня аритмия, мне врачи рекомендуют на тёплые моря весной и осенью ездить»… Это потом я уже узнал и про то, что она два аборта сделала, пока мы вместе жили, и на морях своих не аритмию лечила, а одно место тешила. А тогда наивный был, влюбленный.

Но только рухнуло всё в одночасье. Стал я по командировкам мотаться, денег не хватало вечно, как в бездонную бочку все куда-то утекали. Ну и прямо как в анекдоте всё получилось про то, как «уехал муж в командировку». Только я как раз не уехал. Рейс отменили, а пока сидел и ждал в аэропорту, обстоятельства изменились.

Прикинь, Валь, сижу я в зале ожидания и вдруг слышу, как по громкой связи объявляют «Николай Бондарев, подойдите к стойке дежурного». Подхожу, а мне там, на стойке этой говорят: «Звонили из городской администрации, просили разыскать Вас и попросить, чтобы Вы перезвонили руководству». У нас тогда земком к горсовету относился. Перезваниваю, а мне говорят: «Петрович, командировка отменяется, молодец, что не улетел, давай срочно приезжай на работу». Чудаки, как бы я улетел, интересно, с отмененным-то рейсом!..

Ну вот, приехал на работу, совещание у нас там какое-то важное было с областными партийцами по стройке одной. А когда закончилось — сразу домой помчался. Звонить не стал, подумал, вот Алёнушка моя удивится и обрадуется, командировка-то ведь на неделю почти планировалась.

Цветы ей купил, как дурак, а ведь мы к тому времени уже года четыре как вместе прожили. Открыл дверь, вошёл, слышу, в ванне вода льётся, и поёт она вроде как. Ну, думаю, наверное, под душем стоит. Разделся совсем, понимаешь, Валь, всю одежонку свою прямо на пол скинул, взял букет этот дурацкий — как сейчас помню, ромашки это были, крупные такие, целая охапка — и пошел в ванну.

Распахиваю дверь, а она там… С мужиком с голым. Прямо под душем спариваются, суки… И я тоже голый, с ромашками этими прямо в дверях стою… Сцена конечно зае…сь получилась, не приведи Господи…

Колюха закурил третью сигарету подряд и надолго замолчал. Николаю страсть как хотелось узнать, что же было дальше, но он боялся прервать молчание. Уж слишком необычной была эта внезапная откровенность. Не водилась за Колюхой привычка сентиментальничать, и выудить из него какую-то личную информацию было просто невозможно.

Молчание затягивалось, и Валентин не выдержал.

— А чё дальше то было, Коль?..

— Дальше, дальше… Думал убью обоих, но сдержался как-то. Только ударил этого разок… Так, что упал он. Ногу вроде сломал, не помню уже точно. Собрал вещи, ушёл, подал на развод. Пил какое-то время. С начальником мне повезло, Валь, хороший был человек, царство ему небесное. С пониманием отнёсся, поддержал, отпуск дал, в санаторий чуть не насильно отправил, комнату в общаге выбил. В общем, выкарабкался я кое-как, только сердцем огрубел. Она ещё пару раз приходила, назад просилась — даже разговаривать не стал с ней, так опротивела. Все бабы из-за неё, гадюки, опротивели, понимаешь, Валь?

Ну а потом понеслось. Надо было как-то обживаться заново. Решил на квартиру заработать, стал взятки брать, когда предлагали. А потом не только брать, но и вымогать. На квартирку-то сколотил, только влип в пару историй нехороших с земельными аферами. А в итоге вообще за мокруху сел. Подставил меня один деляга, да так, что со службы враз попёрли… Пошёл разбираться с ним, да не сдержался, дал по морде. А он возьми да упади головой на бетонный выступ… Вот так, считай, из-за одной бабы дурной вся жизнь под откос пошла…

Колюха почесал затылок и взглянул на Валентина:

— Ну, ты чё загрустил-то, кореш? Старая это история, лет пятнадцать уже прошло. Быльём всё поросло. Понял я, наконец, что есть и нормальные бабы, Валь, есть они. Не просто сучки, Че-ло-ве-ки… Вот, Андрюха, который со мной на сборке работает, уже три года с одной кружится… И ничё, нормальная баба, душевная, передачки возит, поддерживает его, как может. Сына одна воспитывает, мать-старуху на себе тянет, а теперь и Андрюху вот ещё. На двух работах работает, шитьё какое-то домой берет, чтобы лишний раз побаловать его и своих…

Знаешь, Валь, он мне тут вчера такое рассказал, что у меня как будто перевернулось что в душе. Или, может, на место встало? Как будто вывих какой-то вправился. Ходил он на свидание с ней на прошлой неделе. Говорит, как обычно всё, встретились с радостью, обнялись, поцеловались…

Вкусностей она ему всяких на стол повыставляла, гостинцев разных. Только, говорит, смотрю, она всё руки от меня прячет. И так к ней и сяк — прячет. Ну, в итоге, конечно, показала ладони ему. Он как глянул — а они все в мозолях, просто, говорит, в нереальных в каких-то. Стал расспрашивать — она в слёзы. Успокоил, приласкал как мог, выплакалась она и рассказала, что одна знакомая позвала её к каким-то богатеньким «на теплицу» съездить, к весне землю вскопать и клумбы оформить. Денег за два дня работы пообещали — больше, чем она за месяц зарабатывает.

Конечно, согласилась она. Вот только хоть и так работает с утра до ночи, но всё-таки дама-то городская, к физическому труду непривычная. Перчатки взять не догадалась, и уже к концу первого дня все ладони в кровь стёрла лопатой… На второй день еле встала — спина не разгибается, руки болят. Так она зубы стиснула, ладони забинтовала и опять «на теплицу» эту поехала.

Ты понимаешь, какая баба?! Андрюха как понял, что деликатесы все эти, на столе стоящие, она кровью своей для него заработала, бухнулся, говорит, ей в ноги и давай целовать их, мол, недостоин я тебя, сижу на шее у тебя, нахлебник, уголовник хренов, себе жизнь загубил и тебе гублю. А она подняла его и говорит «По душе ты мне пришёлся, Андрюша, человека в тебе увидела, теперь уж дальше только вместе нам, без тебя уже никак мне»…

Вот какие бабы есть, Валь, и ведь совсем где-то рядом с нами. Чем-то прогневал я Бога, наверное, что мне только гадюки в юбках встречались бездушные…

Они ещё помолчали, каждый о своём.

— А что с женой твоей потом было, Коль? — задумчиво спросил Валентин, ещё под впечатлением от рассказа — и про любовь Колькину растоптанную, и про завидное счастье Андрюхино.

— С женой-то? Да давно уже не жена она мне. И, наверное, и не была никогда. Слышал, что замуж ещё дважды выходила, последний муж ей вроде как по пьяному делу нос сломал… Нет мне интереса за жизнью её следить, Валя, свою хочется отстроить, наладить хоть как-то… Ведь на свободу через полгода уже… Да и что мы всё обо мне да обо мне, а? Лишнего я тебе тут сболтнул чуток, ты уж не пыли, смотри. Лучше расскажи мне, что за краля у тебя появилась. Да не боись, не буду я палки в колёса вставлять. Если по-честному всё, по-настоящему, то я только «за»…

— Хорошая женщина, Коль, душевная такая, — Валентин стряхнул с себя оцепенение, достал из кармана карточку и протянул Кольке. — Вот карточку прислала на прошлой неделе. Карточка, правда, странная, старая, наверное — видишь, тут кто-то сидел с ней рядом, кусок пиджака торчит. Как будто отрезала кого-то. Но зато она тут молоденькая такая, симпатичная очень. Но не это главное, Коль. Главное, что понимающая! Пишет: «Мне важно, чтобы человек ты был непьющий, хозяйственный, чтобы всё в дом приносил, уважал чтобы…» Ты понимаешь, не осуждаю тебя, Валентин, говорит, ошибки со всяким случаются…

Колюха смотрел на протянутую фотку и не слышал, что говорит ему приятель. С обрезанной фотокарточки на него с нежной и радостной улыбкой смотрела его змеюка-жена, Елена, Алёнушка, тварь бессердечная, сучка развратная… У самого края карточки торчал кусочек его, Колькиного пиджака. На годовщину фотографировались… Давно это было, точно не меньше пятнадцати лет…

Кровь ударила Колюхе в голову, стало тяжело дышать. Он потянул ворот рубахи и услышал голос Валентина, который говорил так обстоятельно, как будто не про личное рассказывал, а доклад на собрании читал…

— Пишет, что и сама тоже ошибалась, и раскаивалась сильно, и жалела потом, только поздно было. И за последние годы поняла многое, и многое обдумала. Говорит, главное, чтобы человек был с добрым сердцем, а сколько денег у него в кармане — неважно… И вроде искренне всё говорит, понимаешь… Ну, как она тебе, Коль?

Колюха протянул фотокарточку Валентину, поднялся, взял свои сигареты, сунул одну в рот, зажал её зубами и сказал сдавленно, без всякого выражения:

— Нормальная баба, Валь, ничего так. Ты пиши ей, пиши. Время покажет…

…В один и тот же декабрьский день, где-то накануне Нового года, когда немногие оставшиеся романтики посылают друг другу нарядные красочные открытки с новогодними пожеланиями, к почтовому ящику подошли двое, Он и Она. Каждый из них нёс в руке конверт с письмом.

Она, прежде чем опустить письмо в почтовый ящик, ещё раз перечитала адрес на конверте, с лёгким удовлетворением отметив про себя, что все слова и цифры написаны красивым ровным почерком без ошибок и помарок. Он на письмо не смотрел, просто торопливо сунул его в узкую щель ящика, поднял воротник и быстро пошёл прочь.

Её письмо попало на почту только на следующий день, потому что в Борисоглебске выемка корреспонденции производится один раз в день, по утрам. Его письмо отправилось в путь уже через пару часов, потому что Питер — продвинутый город, и почта там работает оперативно. Всё-таки вторая столица, как-никак…

…Суд состоялся только через десять месяцев. Дело было сложное, запутанное, с большим количеством подсудимых, следствие виляло и разматывалось, как укатившийся не пойми куда клубок ниток. Поэтому никто не удивился, когда дело отправили на доследование.

Подсудимые — а всего их было восемнадцать — потихоньку привыкали к новым условиям жизни, обрастали знаниями о тюремной жизни, адаптировались. За десять месяцев следствия и месяц суда из пятнадцати женатых холостыми стали двенадцать. Трое счастливчиков, которых не бросили жёны, отчаянно цеплялись за любую возможность снизить свою роль в рассматриваемом деле, все остальные практически опустили руки.

Все, кроме Александра. Саньки, Сашки, Шурика, Сан Саныча, или просто Алекса — как звала его братва. Его жена продержалась дольше всех — десять месяцев — носила передачи, встречалась с адвокатом, поддерживала мать, писала ободряющие письма.

Когда же после первого суда стало ясно, что Алексу, судя по всему, светит пожизненное, прекрасная Елена всплакнула, поистерила неделю-другую и, не сказав последнего «прости», тихонечко подала на развод.

Если Алекс и переживал, то этого не увидел никто. Железобетонный генератор идей, а по выводам следствия ещё и организатор банды, вёл себя, как и раньше: с сонным спокойствием и напускным безразличием. Умеренно сотрудничал со следствием, давал показания, почти не глядя подписывал протоколы допросов. По утрам делал зарядку, днем размышлял о чем-то, по вечерам веселил сокамерников шутками-прибаутками. И так изо дня в день.

Всё изменилось, когда вместо старого адвоката, нанятого бывшей уже женой, к нему пришла женщина-юрист, назначенная судом. Звали её Татьяна Александровна, и была она невысокая спортивная дама лет 30-ти, с короткой мальчишеской стрижкой и пронзительными синими глазами. Их первая встреча настолько врезалась в память Алексу, что о ней стоит упомянуть отдельно.

— Давайте знакомиться, — сказала симпатичная адвокатша и протянула Алексу руку.

Этот простой жест, естественный для мужчины, почему-то ошеломил Алекса, и он на секунду замешкался, прежде чем подать руку в ответ. Её пожатие было не по-женски сильным и уверенным. Он с внезапным стыдом подумал, что уже два дня не брился.

— Меня назначили для Вашей защиты, и я собираюсь Вас защищать, — она выделила интонацией последнее слово. — С материалами дела я почти ознакомилась, но у меня остались кое-какие вопросы лично к Вам.

Сев на стул напротив Алекса, Татьяна Александровна наклонилась над своим необъятным журналом-еженедельником и перешла к делу. На ней был шерстяной брючный костюм серого цвета со строгим пиджаком, но когда она наклонялась, в вырезе розовой блузки, надетой под пиджак, угадывалась уютная ложбинка груди.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в душе разливается спокойствие. Как будто в сердце мерно и умиротворяющее затикали домашние ходики. И это была не просто близость симпатичной женщины, которая как-то раззадоривала и одновременно размягчала после долгих месяцев переживаний и отсутствия женского общества. От неё исходила какая-то неуловимая волна спокойной уверенности и симпатии. «Как будто сердце дома», — подумал Алекс и попытался сосредоточиться на том, что говорила Татьяна.

Прощаясь, она снова протянула ему ладонь для рукопожатия и спросила, не принести ли чего на следующую встречу: сигарет, например, или шоколадку. Он с удивлением подумал, что она — первая женщина, которой он пожимает руку, вот так просто, почти по-приятельски, и вдруг ему захотелось удержать эту руку в своей как можно дольше. На какое-то мгновение он даже забыл, где находится…

С этого дня жизнь Алекса неуловимо изменилась.

Во-первых, он всегда теперь был гладко выбрит. Во-вторых, круговорот мрачных мыслей в его голове как-то поутих, уступив место робким размышлениям о том, что может у него ещё есть хоть какой-то шанс на нормальное человеческое будущее. Ну и в-третьих, симпатичная адвокатша с мужским рукопожатием как-то медленно, но верно заняла в его мыслях центровое место.

Не сразу, совсем не сразу он понял, в чем дело. А когда понял, испугался. Пожалуй, даже сильнее, чем когда его скрутили в офисе омоновцы и стало ясно, что преступная пирамида накрылась, а вместе с ней и свобода, и наполеоновские планы.

Он влюбился. Эта простая мысль не укладывалась в голове. Ей было там реально тесно. Влюбился! Да, обычное явление, миллионы людей ежедневно влюбляются в этом подлунном мире. Но только не в тюрьме, не на пороге пожизненного заключения и не в адвоката, которого государство, намеревающееся засадить тебя на полную катушку, прислало тебя же и защищать…

Несмотря на всю шокирующую безнадежность сделанного им открытия, Алекс заметно повеселел. Он всё больше шутил, вслух подбадривал сокамерников шутками-прибаутками, а про себя придумывал разные комплименты для Татьяны, некоторые из которых он даже несмело озвучивал на их встречах, почти ежедневных. Встречи становились всё теплее, а приветственно-прощальные рукопожатия всё дольше. И вот, спустя три месяца после первого знакомства, Алекс — ещё не веря в такую невероятную возможность — вдруг понял, что его чувства взаимны. А произошло это так.

Стояла глубокая осень. Единственной возможностью подышать воздухом были ежедневые получасовые прогулки по тесному дворику СИЗО. После встречи с Татьяной Алекс стал выходить во дворик ежедневно. На прогулках он отжимался, прыгал, приседал — хотелось вернуть былую физическую форму. И, видимо, вспотев на одной из таких вылазок, подхватил простуду, да такую, что уже через три дня загремел в тюремный лазарет с воспалением лёгких. Встречи с адвокатом временно приостановились. Когда наконец-то его вернули в обычную камеру, ОНА пришла на следующий же день.

Этот день и стал началом их любви. Теперь уже взаимной.

Она была взволнована, а её приветственное рукопожатие показалось ему дольше и сильнее обычного. Прежде чем приступить к работе с делом, она расспросила его о самочувствии, задав целую кучу не относящихся к делу вопросов. На его робкое "Я думал, Вы придете в санчасть…" она ответила, что несколько раз пыталась прийти, но администрация отказывала ей под надуманными предлогами. Тюремный лазарет не то место, куда любят пускать посторонних…

Слова были обычными, нейтральными, но она смотрела на него с такой нежной радостью, что у него вдруг ёкнуло сердце. "Она тоже любит меня, любит!" — пронеслась в голове неслыханно наглая, обжигающая мысль.

Через окно-зеркало на них смотрело несколько пар чужих равнодушных глаз. Разговоры не должны были прослушивать, но стопроцентной гарантии не было.

Был только один способ проверить, не обманулся ли он в своих чувствах.

— Татьяна Александровна, у Вас есть чистый лист бумаги? Я тут пока болел, составил обращение одно… мне бы записать, пока не забыл…

Она развернула к нему свой огромный журнал для записей, дала ручку и сказала: "Пишите прямо здесь, Саша". И это "Саша", впервые произнесенное ею, ещё раз заставило сердце вздрогнуть.

Он взял ручку и написал первую строчку: "Я вдруг проснулся средь тюремного кошмара…"

Она пришла домой только вечером. Поцеловала мужа дежурным поцелуем, поставила чайник и достала свои бумаги. Рукам не терпелось открыть ежедневник, поскорее прочитать, что же написал ей Саша, который вот уже несколько месяцев занимал её мысли гораздо сильнее, чем может подзащитный занимать мысли своего адвоката.

Однако она медлила. Заставляла себя терпеть. Вышла на балкон, медленно раскурила сигарету, полюбовалась на вечерний город.

— Танюша, чайник кипит! — крикнул из комнаты муж.

— Да, да, иду, — ответила она машинально и вернулась на кухню.

Насыпала в чашку кофе, залила кипятком, вдохнула горячий аромат.

И только после этого открыла страницу, исписанную ЕГО подчерком.

Это было стихотворение.

Она ещё раз глубоко вздохнула и начала читать.

"Хорошее стихотворение", — подумала Татьяна. — Но почему он написал его мне? Что он хотел им сказать? Что жалеет о том, что попал в тюрьму? Что раскаивается, страдает? Но ведь это и так понятно… Я что-то пропустила".

Она перечитала стихотворение ещё раз, потом ещё. И вдруг её пронзило, как током! Заглавные буквы, с которых начинались строчки, прочитанные сверху вниз, ясно складывались в слова, придавая стихотворению совсем другой смысл. Да, оно было о тоске лишенного свободы человека, о позднем раскаянии и сожалении об упущенном… Но ещё оно было о его чувствах к ней! "Я люблю тебя, Таня!" — оглушительно кричали ей заглавные буквы, и она теперь видела это совершенно отчётливо.

Как описать то, что было дальше? Как рассказать о немыслимом сумасшествии двух взрослых людей, вдруг оказавшихся втянутыми в воронку настоящего чувства? Как выразить обычными словами их эмоции, поток которых не могли остановить ни решётки, ни противоречивый статус «защитник-подследственный», ни явная безнадёжность их положения?

Она видела в нём красивого, дерзкого, умного мужчину — сильного, но запутавшегося и дрогнувшего под прессом навалившихся на него обстоятельств.

Он видел в ней трогательную, тонко чувствующую женщину, одевшуюся в адвокатские доспехи, чтобы спрятать свою слабость и уязвимость под униформой силы и уверенности. Она читала в его глазах невероятную нежность, желание обнять её и спрятать от всех, и её сердце застывало в отчаянии, потому что она пыталась найти хоть какую-то лазейку в материалах дела, чтобы смягчить его будущее, и не находила — ему светило пожизненное заключение.

Он научился разглядывать в умело подкрашенных глазах следы ночных слез и бессонницы, и ещё научился читать по губам те слова, которые она ему беззвучно шептала при встрече: «Доброе утро, милый», «Я скучала по тебе, очень», «Саша, Сашенька»…

Отношения осложнялись тем, что они встречались только в адвокатской комнате, которая просматривалась, и, скорее всего, ещё и прослушивалась. Как-то проявлять свои чувства было категорически нельзя. И эти внешне тщательно подавляемые чувства бушевали и сжигали их изнутри, заполняя душу болью и каким-то горьким счастьем.

Они писали друг другу письма, тихонько шептались, склоняясь над материалами дела, и их лёгкие, практически незаметные для постороннего взгляда прикосновения доводили обоих почти до исступления. Каждый раз она приносила ему какие-то мелкие подарочки, то, что можно было взять с собой не вызывая нареканий: маленькие шоколадки, конфеты, пакетики с чаем, яблоки, сигареты…

Он писал ей стихи, много стихов, почти к каждой встрече. Страстные, исступленные, горячие, искренние. Никогда раньше не подозревал он, что у него есть поэтический дар…

Через полтора месяца этих сладостно-мучительных отношений им выпала счастливая карта. Коротенькое свидание без свидетелей. Двадцать две минуты наедине, без подслушивающих и подглядывающих…

— Меня на завтра следователь вызывает, — сказал Саша ей накануне, — в прокуратуру повезут.

— Я знаю, я тоже там буду, — ответила Татьяна. — Попрошу, чтобы мне дали возможность переговорить с тобой наедине. Там есть специальные комнаты… Без аппаратуры.

И она посмотрела на него особенным взглядом.

Он сразу понял, что взгляд особенный, буквально почувствовал всеми клеточками своего тела, которые как будто разорвались на тысячи маленьких невидимых фейерверков после слова «наедине».

Следователь вызывал для закрытия дела. Следственные мероприятия были закончены, пора было передавать материалы в суд. Ещё один суд, ещё одна нервотрёпка, ещё одно выворачивание наизнанку. И, скорее всего, приговор, на этот раз окончательный. И он уже не увидит Её так близко. Может быть, вообще никогда уже не увидит…

Но до этого у них будет свидание. Наедине. Боже, как она это сказала! Ни одна кровинка в лице не дрогнула! Какая женщина! И это «наедине» будет завтра!

Это была его первая и последняя ночь в СИЗО, во время которой он так и не смог уснуть. Даже в самые худшие и отвратительные дни, когда хотелось наложить на себя руки от роковой безысходности и отвращения к этим стенам, сон всегда являлся к нему утешительным спасением и средством забвения, помогавшим на утро взглянуть на ситуацию чуть-чуть по-другому…

Но в эту ночь, ночь «накануне», он так и не смог заснуть. Лежал с закрытыми глазами и представлял, как пройдет это их первое и, вполне вероятно, единственное «наедине»…

И вот наступило утро этого особенного дня. С самого начала день пошёл не так.

Сначала почти на час опоздал конвой. Ещё полчаса было потеряно на оформление передачи подследственных под юрисдикцию прокуратуры. Следующая досадная задержка произошла у здания прокуратуры, где собралось с десяток журналистов, жаждущих поснимать обвиняемых по громкому делу и получить парочку свежих пикантных комментариев. Начальник конвоя минут пятнадцать переговаривался с кем-то по рации, после чего дал водителю команду ехать к другому входу в здание. Всё это время внутри у Алекса клокотал вулкан эмоций, выдаваемых только каплями пота на лбу и едва слышным поскрипыванием зубов.

Следователь продержал его почти два часа. За это время были просмотрены документы только по двум эпизодам из шести… Эти два часа показались Алексу вечностью. Было странное ощущение, что время разбухло, как напитавшаяся пылью вата, и тянется чудовищно, нечеловечески, нереально медленно. В конце концов, следователь сдался и сказал: «На сегодня всё. У Вас ещё будет встреча с Вашим адвокатом. Мы задержались, поэтому более детально вы с ней сможете обсудить материалы следствия в СИЗО». Алексу показалось, что у него с минуты на минуту закипит кровь, настолько невыносимым стало это затянувшееся ожидание.

Конвойный отвёл его в небольшую пустую комнатку с зарешеченным окном, с одиноким столом посередине и несколькими стульями вокруг. Александр стоял посреди комнаты и ждал, переминаясь с ноги на ногу.

Ровно через минуту в коридоре послышался приближающийся перестук каблучков. Его сердце мгновенно перестроилось на этот стремительный неровный ритм.

«Снимите с него наручники», — повелительно сказал такой знакомый, любимый голос. На пороге стояла Татьяна. Конвойный снял с Алекса наручники и вышел. Татьяна закрыла дверь на ключ и шагнула к нему навстречу.

С этой секунды медленное тягучее время вдруг встрепенулось и понеслось как безумное, взрывая мозг, ускоряя сердцебиение до несовместимого с жизнью ритма, ломая стрелки в часах…

Воспоминания о том, что произошло дальше, отложились у Алекса в памяти хаотично и сумбурно, как обрывки какого-то старого фильма. Вот они целуются, как безумные, лихорадочно обнимая друг друга… Вот он гладит её обнаженную грудь, сходя с ума от долгожданного ощущения тёплой упругости у него в ладонях… Вот её руки гладят его тело — сильно, быстро, жадно… «Она в любви такая же, как в своём рукопожатии», — проносится где-то далеко смутная мысль, и всё снова погружается в туман чувственных прикосновений… Вот он жадно целует её, везде, где успевает увидеть полоску загорелой кожи…

Сколько это продолжалось они не смогли бы сказать. Минуту? Час? День? Вечность? Они не сказали друг другу ни слова, не проронили почти ни звука, любили друг друга молча, не тратя время на ненужные слова, которых уже достаточно было сказано и написано друг другу… Две измученные запретной любовью души встретились и впились друг в друга, танцуя какой-то неподвластный логике танец страсти.

А между тем в дверь стучали. И уже достаточно долго.

— Татьяна Александровна, Татьяна Александровна, у вас там всё в порядке? Откройте, уже всех на отправку собрали, больше нет времени…

Они насилу вернулись в реальность. Cамым трудным было оторваться друг от друга. Но выбора не было. Кое-как за несколько секунд приведя в порядок платье, Татьяна повернула ключ в замке, открыла дверь и, отвернувшись от конвойного, сказала в его сторону чужим безжизненным голосом: «Выводите».

На большее у неё не хватило сил. Она так и стояла спиной к двери, когда он проходил мимо, на мгновение ещё раз погрузившись в дурманящую волну её запаха. Она даже не посмотрела в его сторону. Просто из чувства самосохранения, которое под страхом смерти требовало держать себя в руках.

Выходя, он бросил взгляд на настенные часы. Они провели вместе 22 минуты. Всего двадцать две! Просто ничто, мгновение, миг…

И именно этот миг привёл их к катастрофе, разразившейся через два дня. Как знать, не будь этого безумного свидания, этого невероятного по силе взрыва чувственности, возможно, их любовь не привела бы к таким жестоким последствиям…

Следующая встреча состоялась через два дня, в СИЗО. Она пришла с материалами по двум главным эпизодам, которые составляли основу обвинения. До суда оставался месяц, надо было готовиться, однако обсуждать протоколы не было ни сил, ни желания.

Они сидели друг напротив друга, склонясь над папкой с документами, и молчали. Он тихонько поглаживал её ладонь, прикрыв её страницей какого-то протокола, она смотрела ему в глаза…

Несколько вечностей спустя она отняла руку, чтобы уже через секунду вернуть её обратно и вложить в его пальцы записку. «Я написала тебе стихи, впервые в жизни», — сказала она беззвучно, одними губами.

Он понял, и в его сердце запульсировала безграничная нежность, которой не хватало места внутри — она изливалась из глаз, заставляла дрожать руки, растягивала губы в ласкающей мягкой улыбке…

«Она написала…мне…» — душа ликовала и пела что-то неуловимое, непонятное, невообразимое. Никогда ещё ни одна женщина не писала ему стихи, ни одна из его многочисленных любовей, подружек и жён.

Когда его уводили из адвокатского кабинета, он был счастлив. По-настоящему. Но судьбе было угодно низринуть его в грязную зловонную яму отчаяния именно в эту минуту счастья, именно тогда, когда тюремные стены вокруг него раздвинулись, и его Душа наконец-то осознала невероятную красоту мироздания…

Милицейская смена, дежурившая в тот день в СИЗО, отличалась особой дотошностью. И надо же было такому случиться, что сержант из этой смены вдруг заметил в руке у Алекса тонко свёрнутую бумажку. А поскольку тот витал в облаках и не был готов к неожиданной агрессии, то даже не успел понять, что произошло. А произошла катастрофа: бумажка оказалась в руках у ловкого сержанта.

За долю мгновения Алекс осознал возможные последствия и с криком «Ах ты, сука!» бросился на парня в форме.

Его скрутили, несмотря на его бешеное сопротивление, затолкали в карцер и, прежде чем захлопнуть дверь, надавали приличных пинков. Что он чувствовал в тот день, вечер и ночь, нам лучше не знать.

На следующий день Татьяну вызвал к себе председатель коллегии адвокатов, в которой она работала и начал расспрашивать, как продвигаются дела по выстраиванию линии защиты обвиняемого по громкому делу.

— Вы же понимаете, Татьяна Александровна, дело получило широкий общественный резонанс, уже под три десятка журналистов получили аккредитацию на освещение судебных заседаний… Из любой ерунды они готовы будут раздуть сенсацию, а уж при малейшей оплошности нас просто размажут. Репутация всей нашей коллегии поставлена на карту этим делом, так сказать…

Татьяна внимательно смотрела на лысоватого юриста с седыми висками, который мерно ходил по кабинету туда-сюда, и не могла понять, к чему он клонит.

— У нас всё более-менее нормально, ситуация, конечно, у Александра заведомо проигрышная, но думаю, нам с ним удалось найти несколько новых смягчающих обстоятельств, которые я собираюсь огласить на слушании…

— Что ж, неплохо, — продолжил председатель. — Смягчающие обстоятельства — это очень даже неплохо. Только смотря какие… Как Вы, например, считаете, романтическая любовь за решёткой — это смягчающее обстоятельство? А? Мне кажется, на каких-нибудь сентиментальных присяжных подобная история вполне могла бы подействовать…

— Вы это сейчас о чём? — у Татьяны перехватило дыхание.

— Ну вот хоть об этом… — председатель театрально откашлялся и произнёс с демонстративными сценическими завываниями:

— Каково, а?! — продолжил он уже своим обычным голосом. — Просто Петрарка и Лаура, только за тюремными решётками.

У Татьяны кровь отлила от лица. Комната вокруг куда-то поплыла, в горле пересохло, а кто-то нехороший и злой вонзил прямо в сердце раскалённую иглу. Откуда-то из внешнего мира раздавались бессмысленные слова, никак не желающие складываться в осмысленные фразы:

— Надеюсь, Вы понимаете, Татьяна Александровна, что Ваше поведение недостойно звания юриста. У Вас только один вариант выйти без потерь из этой истории — положить удостоверение адвоката мне на стол, прямо сегодня… Если же у Вас нет такого желания, я завтра же соберу коллегию адвокатов, и мы всем коллективом все вместе обсудим сильные и слабые стороны Вашего литературного таланта. Вы меня должны благодарить, за то, что я не стал раздувать скандал из этой дурно пахнущей истории… У начальника СИЗО прямо руки чесались обнародовать Ваше творение…

Голос говорил что-то ещё, но она уже не слушала. Встала со стула, стараясь двигаться как можно аккуратнее, достала из сумочки адвокатское удостоверение, положила его на краешек стола и медленно вышла из кабинета…

Дальнейшие события гораздо менее интересны, чем наша история. Татьяна покинула коллегию адвокатов, и знакомые надолго потеряли её из виду. Александр от нового защитника отказался и на суде защищал себя сам — иногда не совсем грамотно, иногда слишком эмоционально. Он получил пожизненный срок.

Про любовную историю адвоката и подзащитного в СИЗО какое-то время ходили разные слухи и истории, одна невероятнее другой, но через пару месяцев они приелись и подзабылись, вытесненные другими тюремными происшествиями и новостями.

…Прошло несколько месяцев. Александр привыкал к жизни в зоне, обживался, обустраивался. Однажды он взял в тюремной библиотеке Библию и всё чаще заглядывал в неё, читая небольшими отрывками. Это чтение помогало ему не свихнуться, в какой-то степени примиряло со страшной правдой, с жизнью без будущего. Ему никто не писал, никто не присылал посылки. Родители давно умерли, жена сбежала ещё после первого суда, друзей никогда и не было настоящих… Ждать весточки было неоткуда.

Но однажды ему принесли письмо.

В письме лежал сложенный пополам листок в клеточку, как будто вырванный из школьной тетрадки. А на нём мелким бисерным почерком было написано стихотворение.

Александр посмотрел на конверт, в котором пришло письмо. Конверт был с обратным адресом.

Но это уже совсем другая история…

Меня посадили, когда я был уже вполне взрослым, состоявшимся мужчиной. С целью в жизни, с очередной красавицей-женой, с вызывающей зависть коллег недвижимостью, с большими планами.

Всё рухнуло в один миг. И не то, чтобы меня «невиновным» упекли, нет, было конечно за что. Но вот только срок дали — мама не горюй! — настолько несоразмерный моим незаконным выкрутасам, что я почти два года после суда не мог прийти в себя. За это время случилось многое: и недвижимость уплыла неведомо куда, и красавица-жена сбежала, и друзья молча исчезли один за другим…

Но всё это вызывало в душе лишь лёгкую досаду, потому что в ней полыхал совсем другой огонь — ненависть и жажда мести. Все эти огненные порывы были направлены в сторону лишь одного человека — следователя, который вёл моё дело. Имя «Илья Зиновьевич» было выжжено на душе кровавым тавром и вызывало приступы жгучей лихорадки.

Именно ему я ставил в вину, что вместо одной статьи, по которой я мог получить максимум 7 лет, в моём деле «выросли» целых пять, включая особо тяжкие. Суд оценил мастерски составленный следователем «букет» на двадцать лет…

Двадцать лет!!!

Можете себе представить, что такое двадцать лет для молодого, полного сил мужчины с грандиозными планами? И всё из-за того, что подосланный мне судьбой беспринципный следак захотел выслужиться перед начальством, состряпав красивое дельце… О, как я его ненавидел! Эта ненависть и убивала, и одновременно придавала сил.

Начиная с третьего года отсидки, я строил всевозможные планы мести мерзавцу.

Воображение рисовало одну картинку за другой, с каждым разом страшнее и красочней. «Подожди, Илья Зиновьевич, — мысленно обещал я ему, — твой личный армагеддон ещё впереди!»

Гонимый жаждой справедливого возмездия, я начал заниматься в лагерной «качалке». Через какое-то время мне пришла мысль, что убить его и снова сесть будет равносильно самоубийству — в мои планы не входило провести всю жизнь в тюрьме. Я начал обдумывать более изощренные и изысканные варианты мщения. За десять лет окончил заочные курсы психологии и юриспруденции, самостоятельно освоил английский, перечитал всю местную библиотеку и подтянул свой IQ на несколько пунктов…

Все это требовало больших усилий, поскольку тюремная жизнь постоянно отвлекала от самосовершенствования.

Год назад у меня появился новый сосед по проходняку — молодой быстроглазый парень, чем-то напомнивший мне меня самого лет пятнадцать назад. Тогда я и не подозревал, что именно этот парнишка подтолкнёт колёсико моей пропащей судьбы к переломному повороту… Санька оказался отличным приятелем, надежным и с понятиями, но при этом задиристым и упрямым. Пару раз пришлось помочь ему выпутаться из затруднительных ситуаций и, в конце концов, он стал прислушиваться к моим советам…

У Саньки на воле осталась зазноба, с которой он перезванивался, как только выпадала малейшая возможность. Зазнобу звали Юлька, и часто из Санькиной трубы до меня доносились отзвуки её пронзительного заливистого смеха. Однажды я вдруг поймал себя на том, что с завистью прислушиваюсь к их воркованию… Видать, и Санька понял моё настроение и однажды в шутку предложил познакомить меня с Юлькиной подружкой — жизнерадостной девушкой с красивым именем Вероника.

Я никогда не стремился заводить заочные отношения: во-первых, не верил в их искренность и долговечность, во-вторых, привык обходиться своими силами, и зэки, которые тянули с «заох» деньги и передачки, вызывали у меня пренебрежение. Да и не до глупостей мне было, ведь у меня была моя Цель. На воле меня ждал Илья Зиновьевич.

Но устоять перед соблазном живого общения с приятной девушкой я всё же не смог…

Вероника совершила переворот в моей устоявшейся жизни и утрамбованной отчаянием философии. Разговоры с ней были как затяжные глотки свежего воздуха, врывающиеся в затхлое помещение через распахнутую в летний дождь форточку… Юная, неиспорченная соблазнами современной жизни девушка оказалась обладательницей сильного характера и неисчерпаемого жизнелюбия. Проникнувшись жалостью к «несчастному сидельцу», она решила взять надо мной шефство и ежедневно обсуждала со мной всевозможные сценарии моего возвращения в жизнь, поддерживая и заряжая своим оптимизмом.

Мы обсуждали, чем я мог бы заняться на воле, как много сейчас интересных возможностей в жизни, сколько существует путей и дорог для амбициозного человека с мозгами, как важно быть настроенным на позитив и крутить в голове картинки неминуемого успеха… Незаметно для себя я втянулся в эту полусказочную игру в счастье.

Всё реже и реже вспоминал о своей Цели, потому что в голове настойчиво крутились образы Вероники и новой жизни, которая обязательно встретит меня на пороге свободы… Настал день, когда я понял, что влюбился и представляю свою дальнейшую жизнь только накрепко связанной с жизнью Вероники.

Это открытие стало для меня сладко-горьким откровением… Что я могу дать этой девочке, кроме своей ненависти? Как она представит меня своим друзьям и семье? Будет ли счастлива рядом с бывшим зэком — она, которую ждет ясное и чистое как июльское небо будущее.

Наше чувство оказалось взаимным, и счастье переполняло меня даже среди серых прокуренных лагерных стен. Впервые в жизни я начал писать стихи — я рифмовал строчки о листочках и цветочках, как какой-нибудь влюбленный шестиклассник. Я больше не замечал колючку, меня перестали напрягать шмоны, я уже не вздрагивал на проверках…

Я думал только о Ней.

И лишь одна посторонняя мысль иногда разъярённым сверлом ввинчивалась в мозг: месть! «Неужели ты позволишь этой гниде, укравшей у тебя двадцать лет жизни, спокойно доживать свой век?!» — нашёптывал какой-то противный голосок, и кожа покрывалась мурашками ярости. Ненависть никуда не исчезла, она тлела где-то глубоко в моей душе, прикрытая красочными цветами любви.

Я стал пытаться соединить несоединимое — вписать свой план отмщения в яркую картинку нашего с Вероникой грядущего счастья…

Всё рухнуло в тот день, когда Вероника впервые приехала ко мне на короткое свидание. Её фамилия вызвала у меня нервный трепет. В наших разговорах мы почти не касались темы её семьи, я знал только, что её мать учительница, а отец работает снабженцем в какой-то госструктуре. И вот как гром среди ясного неба — идя в комнату свиданий, я услышал ненавистную мне фамилию!

Вероника ждала меня за стеклом — прекрасная и сияющая, как бриллиант в ювелирной витрине. Ещё надеясь на простое совпадение, но уже предчувствуя душой страшную правду, я спросил у неё имя отца. Её лучистые голубые глаза посмотрели с нежностью, уголки губ безмятежно приподнялись в радостной улыбке. Тюрьма показалась ей пугающей и неуютной, но она видела только меня, улыбалась только мне.

Господи! Это моя женщина! Та, которую я ждал почти сорок лет! Та, за которую готов не раздумывая умереть! Та, которая вернула мне жизнь, и которая подарит жизнь нашим детям! Вероника! Моя мечта, моя Богиня, моя любовь!

Её губы размыкаются, телефонная трубка потрескивает и шепчет мне прямо в ухо изумрудным сопрано: «Илья Зиновьевич…»

У нас сегодня мужик один освобождается. Вон он — третий слева, в синей майке. Лёнькой звать. А погоняло у него "Лёнька три копейки" — потому что простачок он, душа нараспашку. За убийство по неосторожности сидел.

Эх, а здорово, наверное, вот так под Новый год освобождаться… Прямо с нар и под ёлочку. Главное, до новогодней ночи домой успеть. Чтобы запотевшей рюмочкой с роднёй стукнуться под бой курантов.

У Лёньки, между прочим, и жена есть, и дети взрослые. Только он к ним не поедет, к брату, говорит, к старшему, поедет, на хутор. К нему поближе добираться будет. А главное — там банька у него. В баньке-то, конечно, по кайфу попариться. Да в снежок потом голышом прыгнуть. А про самогонку братову он какие истории рассказывал!

Прямо слюнки текли.

Счастливчик, одним словом, Лёнька наш.

И ведь кто скажет, что он на нашей зоне самый первый романтик? Это "три копейки"-то наш! Никто ни в жисть не скажет! С виду мужичонка неказистый, далеко за сорок ему, с залысинами. Глаза у него, правда, синие, но какие-то выцветшие, как подзатёртые какие-то. И по характеру совсем не романтического складу он. Скорее хозяйственный — где чего склеить, починить, приладить — там цены ему нет, всё в лучшем виде делает.

А вот поди ж ты. Пал жертвой любви несчастной.

Ладно уж был бы красавчик златокудрый, а то ведь так, простачок, обычный работяга, каких много. Семья опять же — жена, дети. И вдруг — на тебе, любовь какая-то несчастная у него откуда-то отыскалась. Да и случай какой-то нелепый вышел.

Подтаксовывал он в городишке небольшом. И довелось ему эту любовь свою бывшую с поднятой рукой на улице встретить. Стояла на обочине, машину ловила — в соседний город ей приспичило прокатиться. А уж он как увидел её, тут же и остановился как вкопанный. Хотя уже и домой собирался, ночь уже была глубокая. Она его не узнала даже, а у него, видно, дрогнуло что-то внутри. Да так сильно дрогнуло, что в итоге даже с машиной своей не справился.

Уж что ей там понадобилось в другом городе глубокой ночью, и почему именно он ей под руку попался — неизвестно. Факты, изложенные в приговоре, таких сведений не предоставляли. Там описывалась только протокольная последовательность событий.

"Подсудимый Л., будучи в нетрезвом состоянии, повёз потерпевшую А. в город М. Потерпевшая села в его машину марки Х. около 1:30 ночи. Договорились о том, что Л. отвезет А. за тысячу рублей. На тридцатом километре Л. не справился с управлением автомобилем и вылетел на встречную полосу, где допустил столкновение с проезжавшей мимо «Газелью».

В результате столкновения машина Л., несколько раз перевернувшись, была отброшена в кювет. Потерпевшая А. умерла час спустя в машине «Скорой помощи», не приходя в сознание. Подсудимый Л. и водитель «Газели» получили тяжелые травмы и переломы конечностей, многочисленные ушибы, сотрясения головного мозга.

По итогам следственных мероприятий было выяснено, что именно действия Л. повлекли за собой данное столкновение: им были нарушены ПДД в части превышения скоростного режима в условиях ограниченной видимости. Отягчающим обстоятельством является наличие алкоголя в крови подсудимого"…

За аварию, в которой он чудом выжил, Лёнька получил 5 лет. Из них он полтора года отвалялся в больнице, еще полгода провёл в СИЗО, пока шёл суд. В зоне он пробыл ровно три года, от звонка до звонка. И вот сегодня он освобождается. Я рад за него, он, в общем-то, мужик неплохой, ясный и понятный, действительно, как три копейки. Но и грустно как-то. Скорешились мы с ним за эти три года.

В восемь утра проверка у нас, а после проверки уже не свидимся мы — ему на волю, а мне обратно на нары. И вот часиков в семь утра присели мы, выпили по глотку специально раздобытой под это дело самогонки, помолчали. И вдруг Лёнька, дружок мой простецкий, и говорит мне ни с того ни с сего.

"А знаешь, Миш, я ведь за дело эти пять лет отсидел. Не за несчастный случай".

Сижу я, глазами хлопаю. "Вот, думаю, самогонка какая крепкая. Прямо первый сорт. С двух глотков Лёньку торкнуло".

А он смотрит на меня, и ни в одном глазу у него. Серьёзно так смотрит.

«Я, — говорит, — Миш, освобождаюсь сегодня. И так чё-то охота мне душу облегчить — терпения нет. Ты послушай, не говори ничего».

А я и не говорю, молчу как рыба — странно мне такие речи от простачка Лёньки слышать.

А он начал рассказывать.

"Любил я Оксанку, ох, как любил, жену хотел бросить, детей, себя забыл. А она играла со мной. Гордость женскую тешила, власть свою надо мной испытывала. Страшно сказать, что выделывала. А я на всё был готов, лишь бы только быть с ней.

Огонь, а не баба, не встречал я больше таких — ни до ни после, как околдовала она меня. Только недолго это длилось всё, полгода может или и того меньше. Бросила она меня, на рыбёшку покрупнее переметнулась. А я прямо заболел, Миш, ни есть, ни пить не мог. Жизнь какая-то пресная вдруг стала без любви этой. Всю душу мне тоска вымотала.

И так почти год прошел, как во сне. К концу года вроде приходить в себя стал, очухиваться. Про семью вспомнил, про работу. Машину вот новую купил. И тут вдруг она: «Прокатите», — говорит, — мужчина, до городу Парижу!» И смеётся так, что аж всю душу от её смеха сотрясает.

Думал, узнает сейчас, а она даже и глазом не повела. Сторговались, села рядышком, ремень так небрежно на колени кинула и в телефончик свой кому-то "тю-тю-тю, сю-сю-сю". Поехали мы, а я то на коленки её поглядываю, то на губы накрашенные, и прямо дрожь меня бьёт во все тело. Как будто вся жизнь моя в неё переместилась, в Оксанку-то. Чувствую, связь с реальностью теряю, сердце выпрыгивает, на лбу пот холодный…

Остановился заправиться. В магазинчике на заправке купил фляжку коньяку и тут же всю её и выпил залпом. Думал дрожь унять, а вышло наоборот совсем.

Отъехали немного от заправки, смотрю, оторвалась она от своей трубки, помаду достала, зеркальце и губы подводит. Тут у меня совсем крышу сорвало.

— Неужели не узнала меня, Оксаночка, — говорю.

Она чуть вздрогнула, посмотрела на меня пристально и говорит:

— Лёня, ты что ли?

И так она это сказала, как будто букашку какую-то увидела. Никаких эмоций кроме досады. У меня от этого её холодного тона аж заискрило всё внутри.

"Ну, всё, — думаю, — Оксанка, не жить тебе! Не хочешь моей быть — так и ничьей не будешь больше. И мне без тебя не жить!"

И не успел подумать — как эта «Газель» навстречу едет. Я под неё руль-то и выкрутил. Доля секунды, Миш, прошла. Только доля секунды. А как жизнь крутануло, покруче, чем руль мой. Вот только думаю: зачем меня оставили на земле тут догнивать? С какой целью? Ведь я хотел с ней, вместе хотел, понимаешь?"

Лёнька накатил ещё, и тут братва позвала нас на построение. Мы отметились, и он ушел в сторону КПП, а я обратно в барак. Вряд ли когда теперь ещё увидимся.

Витька был уже вполне преуспевающим уличным менялой, когда ему приспичило стать виртуозом своего дела. Он вдруг понял, что для полноты счастья ему недостаточно хорошего навара, что уважение «коллег по цеху» приелось, а ежедневные дежурства «на точке» превратились в скучную обязаловку. А ведь Витька сам по себе был затейник, парень, как говорится, «с огоньком», со склонностью к выдумкам и внешним эффектам.

Помимо своей «обменной» коммерции он был занят тем, что учился в институте на факультете информационных технологий — хотел стать компьютерным гением. Вообще, вся эта история произошла в начале девяностых, когда компьютеры и интернет только-только начинали входить в нашу жизнь и привлекали не столько своими прикладными возможностями, сколько потенциалом причастности ко всемогущей виртуальности будущего. Витька не мог не клюнуть на такую приманку, к тому же он всегда любил высоко технологичные гаджеты, и видел свою будущую профессию связанной только с электроникой.

Ну, а в менялы пошёл исключительно ради заработка, ибо потребности у полного энергии симпатичного парня, весьма популярного у прекрасной половины человечества, были явно не студенческие.

Так вот, оттачивать меняльное мастерство Витька начал с помощью пальцев — решил научиться считать деньги. Причем, в буквальном смысле слова. Не просто перекладывать купюры из руки в руку, не просто слюнявить пальцы и сдвигать бумажки одну за другой в пачке, а считать красиво, виртуозно, завораживающе, а главное — быстро и точно.

Тогда ещё не было счетчиков для банкнот — ну, разве что в каком-нибудь денежном хранилище Центробанка — однако Витька каким-то иррациональным чутьём угадал, что такие машинки рано или поздно понадобятся. И скорее рано, чем поздно, потому что денежной наличности у населения становится всё больше и больше, как и людей, которые никогда точно не знают, сколько бабла распихано у них по карманам, портмоне, портфелям, барсеткам, кейсам и бардачкам…

Как бы то ни было, пока идея создания такой машинки крутилась в Витькиной голове, его руки тоже не теряли времени даром. Он стер до дыр кассету с фильмом, в котором крупные криминальные воротилы пересчитывают груду свежеукраденных денег, но освоил-таки пару эффектных приемчиков. Он стал завсегдатаем выступлений Акопяна, он проштудировал самоучитель фокусов, он научился сворачивать японских журавликов из бумажной десятки пальцами одной руки…

А главное — он научился пересчитывать пачку из ста купюр за 15 секунд. Это был безусловный рекорд!

При этом Витька был тщеславен и жаждал восхищения. И не только от барышень. Все его умело развитые таланты и отточенные навыки были неоднократно продемонстрированы знакомым барыгам, крышующим «точку» ментам, однокурсникам в институте, интересующимся девушкам и даже кое-кому из постоянных клиентов. Надо отдать ему должное: с деньгами Витька управлялся красиво. Жаль, не было тогда ещё разных шоу типа «Миллион за талант» — у него были все шансы стать победителем и звездой оригинального жанра. Поражало даже не то, как мастерски он тасовал купюры, а то, с какой скоростью он это делал. А главное — он мгновенно пересчитывал практически любые суммы денег, и всегда точно.

Однажды Витька даже выиграл ящик пива на спор. Проставляться пришлось одному мажору с факультета механизации, который принёс пачку стольников и секундомер для документальной фиксации результатов спора. Витька пересчитал купюры за 7 секунд, безошибочно. После этой истории он стал героем курса, поскольку выигранное на спор пиво пили все.

Щедрая была натура у Витьки, в общем.

Конечно, всё это были не того уровня слава и признание, о которых мечтал Витька. Хотелось ему как-то "профессионально" блеснуть, настоящие деньги в руках подержать, так сказать. И такой случай представился.

Однажды к нему "на точке" подошли два серьезных чела, которые с одним видным местным воротилой дела крутили. Шепнули сразу, от кого они. У Витьки аж дыханье перехватило. Ну и вот, значит, говорят они ему: "Дело есть, Витёк, серьезное. Через три дня у нас стрелка одна важная, большие деньги надо будет пересчитать. И причем быстро пересчитать, прямо на месте. "Папе" про твои таланты доложили, он одобрил. Поедешь с нами — заработаешь за пару часов столько, сколько тут за месяц берёшь…"

Ну и Витька, разумеется, согласился.

А накануне этого самого дня, практически накануне Витькиного звёздного часа, его группе объявили о проведении коллоквиума по матанализу. Профессор с факультета математики, которого студенты прозвали «Мозг», вдруг засобирался на какой-то международный симпозиум и перенёс заранее запланированный коллоквиум на неделю раньше — на день, когда Витька собирался реально блеснуть в качестве профессионального счетчика купюр.

А надо сказать, отношения у Витьки с математикой были натянутые. Вернее, даже не с самой математикой, а с этим неугомонным и въедливым «Мозгом». Так получилось, что на одном из первых семинаров Витька позволил себе одну смелую шуточку, и профессору она не понравилась. Инцидент усугубили Витькины прогулы, и он автоматом попал в личный чёрный список профессора, вернее, даже возглавил его.

И вот этот самый профессор не поленился и лично зашел в аудиторию, чтобы объявить о переносе занятия. Сделав внушительное объявление, он обвёл взглядом студентов, задержал свой взгляд на Витьке и добавил для всех, а фактически для нашего нерадивого студента:

— Явка строго обязательна. Поскольку я уезжаю на три недели, у меня не будет возможности уделить вам достаточно внимания перед сессией, поэтому у тех, кто придет и будет активно участвовать, есть уникальная возможность получить зачет по итогам завтрашнего коллоквиума…

Сказать, что Витька был в смятении, значит не иметь ни малейшего представления о том, какая жаркая полемика шла у него в голове. Само собой, ему ужасно хотелось попасть на завтрашнюю "стрелку" — он уже предвкушал миг своей славы, представляя, как ему передают кейс, набитый тугими пачками денег, и он зарывается в эти пачки своими натренированными пальцами… Никогда ещё он не держал в руках целый чемодан денег, и мысль о том, что его мечта уплывает из рук из-за какого-то идиотского коллоквиума, выводила его из себя.

Однако и упустить возможность получить зачет по ненавистному матанализу было равносильно самоубийству. Профессор бы этого не простил. А Витька был серьёзно настроен в плане образования, и перспектива завалить сессию по профилирующему предмету ему совсем не улыбалась.

В нелёгких думках прошёл весь вечер. В итоге Витька набрал номер одного из деляг и, проклиная про себя "хренову математику", промямлил в трубку, что никак не сможет завтра составить компанию.

— Ну и дурила же ты, — ответил деляга равнодушно, — "папа" таких трухлявых не любит… Зря, зря отказываешься, такие бабки на дороге не валяются. Ну ладно, хозяин-барин, возьмём Сёмку-щелкуна с напарником и Гарика Толстого со Слободы. Денег-то несколько мешков будет, Витёк, ты один всё равно бы не справился…

Витька грыз себе локти и чуть не плакал. Знал он и Сёмку, и напарника его сопливого, и Гарика Толстого. Всё это были менялы — первые двое с рынка, последний — с автовокзала.

Обычные пацаны, денег через себя много, конечно, пропустили, а Гарик, так тот даже в банке полгода проработал кассиром. Но до Витьки им всем было далеко. И вот они едут на реально крутую встречу, где смогут сладострастно потискать чужое бабло, а он, Витька, вместо того, чтобы понтоваться там с ними, будет париться на семинаре у ехидного профессора. «Почему? За что? Что за странная несправедливая накладка?!

Судьба явно отвернулась от меня», — думал Витька. И ему казалось, что всё его нафантазированное будущее финансового гения и олигарха стало угасать и покрываться туманом, превращая его образ в образ "ботаника"-неудачника…

Конечно, назавтра он был на коллоквиуме. Злобный, раздраженный, но серьёзный и участвующий. Запретив себе думать об упущенной возможности, он предлагал решения, задавал вопросы, высказывал предположения и всячески участвовал в дискуссиях и обсуждениях. Профессор был весьма доволен. И даже соизволил пожать Витьке руку, расписываясь в его зачётке. Витьке же хотелось рвать и метать…

Вечером этого дня, участвуя в обмывании первого зачета грядущей сессии с приятелями-студентами он даже позволил себе выпить лишнего, из-за чего чуть было не попал в вытрезвитель, добираясь домой на полусогнутых.

А на следующий день, не успев ещё как следует протрезветь, Витька узнал, что со вчерашней "стрелки", которую он пропустил из-за внепланового коллоквиума, живым не вернулся никто. Ни Сёмка-щелкун, ни его напарник, ни Толстый Гарик, ни "папа" с его делягами…

Их всех положили прямо там, в небольшом загородном ресторане, где они встречались с какими-то заезжими фраерами. Под огонь попали ещё четыре случайных посетителя, две официантки, администратор, швейцар и два охранника ресторана. В живых остались только работники кухни, которые даже не слышали выстрелов…

Наплевав на ещё ощутимое похмелье и своё атеистическое воспитание, Витька вышел из дома и пошёл в церковь, где впервые в жизни помолился, воздав Господу Богу искреннюю благодарность. И ещё он поставил первую в своей жизни свечку.

За здравие неугомонного, въедливого и ехидного профессора по прозвищу «Мозг».

Каждый вечер на лавочке у подъезда собирается тёплая компашка. Два мальчика и три девочки. Андрей, Наташка, Юлёк, Ленусик и Костик. Любимые развлечения у компашки — игра в «колечко» (колечко, колечко, выйди на крылечко), семечки и, конечно, разговоры о будущем. Так приятно мечтать, когда тебе девять лет! Впереди вечность и не существует никаких ограничений.

Сегодня на лавочке сидят все, кроме Ленусика — мама загнала девочку поужинать.

— Я точно решил: буду спасателем на водах, — говорит Костик, — у меня будет белый катер и большой красный круг. И я буду жить на Чёрном море.

— Покатаешь? — интересуется Юлёк и не дождавшись ответа продолжает. — А я буду выращивать апельсины… У меня будет целый апельсиновый сад! И я буду каждый день апельсины есть. И буду их маме посылками посылать.

…Через семнадцать лет после этого вечера Костик будет в полушаге от своей мечты о белом катере… У него будет крутая тачка, новая квартира в центре, страстная подружка-официантка, домик в Ялте и целый чемоданчик баксов, зарытый в деревне, в палисаднике под окнами бабушкиной избы. А в машине у Костика будет две биты и ствол, на котором числится несколько трупов. В этой машине его и грохнут вместе с подружкой, когда они поедут отдохнуть к морю. Увы, редко кому из бандитов удаётся миновать смерти от пули… Косте, во всяком случае, не удалось.

— Сорок одна — ем одна! — кричит из подъезда Ленусик и выходит на улицу с огромной желтой грушей.

Андрей облизывает губы, глядя на то, как грушевый сок стекает у Ленусика по подбородку и капает на светлое платьице.

— А мне папа привезёт розовую жвачку из Индии, целый чемодан, — говорит он гордо, покачивая короткими ножками, которые не достают до асфальта. Андрей самый маленький во всей компании, и его постоянно дразнят «коротышкой», «головастиком» и «козявкой». Он стойко сносит насмешки, но ему ужасно хочется поскорее вырасти и всем им показать, чего он стоит.

…Тридцать лет спустя у подъезда будет сидеть именно Андрей, всё так же, не доставая ногами до асфальта. Только не потому, что он всё ещё маленький — у него больше нет ног. Мама вывозит его на улицу на инвалидной коляске, когда на улице темнеет — он не хочет, чтобы его в открытую разглядывали соседи и прохожие. Ещё в школе Андрей ушел с головой в спорт, а потом выбрал службу отечеству и правопорядку в качестве главной цели своей жизни. Однажды он уехал в очередную «горячую командировку» на месяц.

Дома остались ждать мать и молодая жена. А когда вернулся без ног, осталась только мать…

— Давайте играть в города, — предлагает Юлёк и тут же выпаливает с восторгом: — Москва!

В Москве живёт старшая Юлина сестра, и мама иногда ездит к ней в гости. А когда возвращается, всегда привозит колбасу, колу, фанту и любимые Юлькины апельсины…

Через двадцать лет Юлька будет жить в Германии. На первый взгляд сытой и счастливой жизнью, в своём доме, с мужем и двумя детьми.

По ночам она будет плакать, тоскуя о родном городишке, о русской речи и картошке с селедкой. Её дети почти не говорят по-русски, муж совсем не знает, что такое нежность и забота, а большой дом требует слишком много времени и сил. С утра до ночи Юля пылесосит ковры, моет бассейн во дворе, готовит еду, гладит одежду, возится с детьми. На все уговоры завести домработницу состоятельный муж отвечает, что слишком ценит «прайвеси» в их доме и не хочет разрушать уют присутствием чужих людей… И Юля ежедневно ишачит на домашней каторге и почти не вспоминает беззаботное детство и его мечты.

На улице темнеет, в окнах домов загораются лампы, люстры и торшеры. Дети, сидящие на лавочке, играют в города и болтают обо всякой чепухе.

Наташка молчит. У неё в кармане лежат две барбариски, и она думает, съесть их потом или сейчас. И если есть сейчас, то угостить ли Костика, который ей нравится, или Юльку, с которой они давно дружат и с первого класса сидят за одной партой.

— Костя, домой! — кричит с балкона Костина мама, и Наташина дилемма решается сама собой…

…Тридцать три года спустя Наташка будет директором серьёзной московской фирмы по продаже кондиционеров. В её голове уместятся гигабайты информации о кондиционерах, их видах, режимах работы, ценовых категориях и производителях. Она научится различать степень крутости клиента по одному только «алло», сказанному им в трубку. У неё будет собственная «двушка» на Беговой и новый «БВМ», куча гламурных подружек и приятелей-однодневок. У неё будет всё. Не будет только семьи, любви, детей. Счастья и покоя в душе не будет. Но разве это главное в жизни?

Ленусик доела грушу и вытерла мокрые пальцы прямо о платье. Красивое розовое платье с рюшами, которое ей подарила крёстная. Когда она станет взрослой, это платье будет напоминать ей счастливые денёчки детства, когда были живы отец и мать, когда её все любили и баловали…

Увы, детство закончится слишком быстро. Через пятнадцать лет Лена станет сиротой и совсем некому будет о ней позаботиться. Впрочем… Через какое-то время «добрые люди» найдутся. Сначала угодливо нальют стакан. Потом помогут «выгодно» продать квартиру. Потом дадут попробовать наркотики…

И ещё через шесть лет всё, что останется от Лены — это деревянный крест без таблички над неухоженным могильным холмиком.

Сегодня всё это далеко. Где-то там, в туманном и далёком будущем. И, проводив домой Костика, четверо детей сидят на лавочке у подъезда и пытаются разглядеть в темнеющем небе едва заметные звезды.

Впереди ещё три тысячи счастливых дней детства.

Осужденного Фомина в зоне называли «Фома», а за глаза — «писарь».

У него был невероятно красивый, каллиграфический почерк. Даже на чистом листе бумаги он мог написать ровно, как по строчкам. Его талант был известен всей зоне, и поток заказчиков не иссякал, ибо Игорь охотно делился своим писарским дарованием за приемлемую мзду. Его «проблемой» было то, что писарского дохода ему было недостаточно, а больше он ничего не умел.

Золотой мечтой Фомина было заполучить «мусорскую крышу», и он постоянно искал возможность выслужиться. Понта от этих стремлений не было до тех пор, пока из управления не прислали циркуляр о замене медицинских карточек осужденных.

Зам по оперативно-режимной части вызвал «писаря» к себе и сказал:

— Осужденный Фомин, ты прикрепляешься к санчасти на ближайшие два месяца.

Писанины там много, так что работать будешь круглосуточно, с перерывами только на еду, сон и туалет. За эти два месяца надо переписать все личные карточки. Официально оформим тебя санитаром. Там же и жить будешь, Наталья Павловна тебе каморку выделит… Не положено, конечно, но в виду особой срочности сделаем тебе исключение. Заодно посмотришь, какие там у них расклады внутри, если что заметишь — сообщишь. Всё понятно?

Так Фомин оказался в санчасти. Главврач встретила его приветливо, хоть и настороженно. Персонал санчасти сложился уже давно, а Фомин был чужаком. Он решил «влиться в коллектив» во что бы то ни стало и подумал, что лучшее средство — приударить за врачихой. Мужчина он был видный — высокий голубоглазый блондин с пухлыми губами. Ему только-только стукнул тридцатник, и застоявшаяся от вынужденного воздержания кровь ударяла в голову «на раз».

Врачихе было чуть за сорок. Невысокая полноватая шатенка, не лишенная приятности, вела себя строго и сдержанно, но, когда улыбалась, становилась мягкой и домашней. Она была разведена и одинока, дома никто не ждал кроме кота, и она постоянно пропадала на работе. На зоне её уважали, несмотря на погоны. К осужденным Наталья относилась без излишней жёсткости, по-человечески. В свое время ей удалось спасти несколько человек, настояв на их срочной госпитализации. Кроме того она была умная, что для женщины вообще редкость.

Время от времени у неё были круглосуточные дежурства, и тогда она оставалась в санчасти на ночь. В кабинете у Натальи стоял старый помятый диван, начиненный постельными принадлежностями, и холодильник, в котором постоянно водились какие-то вкусности. В общем, условия, как говорится, были. Дело было за малым — подобрать к женщине ключик.

Игорь пустил в ход всё своё обаяние: смотрел восхищенным взглядом, говорил политкорректные комплименты, бросался на помощь по первому зову и без зова. В конце концов, Наталья заметила, что осужденный Фомин на неё «запал». Сначала она отмахивалась от этой мысли, потому что отношения такого рода на зоне табу и нонсенс — всё равно, что работнику зоопарка завести отношения с кем-нибудь из обитателей вольера.

Но женское сердце податливо, как воск, особенно, если оно несколько лет не получает любви. Наталья начала потихоньку оттаивать… Подкрашивать глаза перед выходом на работу, надевать нарядные кофточки под форму, использовать дорогие духи.

События развивались стремительно. Через пару недель после «вселения» Фомина в санчасть Наталья принимала поздравления с именинами. План в голове «казановы» созрел мгновенно. Через одного из санитаров, свободно передвигавшегося в пределах зоны, был заказан «реквизит» для соблазнения докторши, который был доставлен через пару часов.

Наработанная клиентура не подвела — ведь если иметь нужные связи, то даже за решеткой можно достать практически всё.

Ближе к вечеру докторицу вызвали в штаб, а когда она вернулась, на столе её кабинета лежала большая шоколадка и открытка со стихами:

Подписи не было — да она и не требовалась, уж больно красив был почерк. Кабинет главврач не запирала — в санчасти все были свои, а зэков дальше процедурной не пускали. Подобных «сюрпризов» раньше не случалось и, желая убедиться в своих догадках, Наталья Павловна пошла в каморку к Фомину.

— Ну как дела, Игорь? — спросила она, встав в дверях.

Фомин вскочил из-за своей плохенькой конторки, заваленной бумагами, и заулыбался:

— Пишу день и ночь, стараюсь. Слава Богу, пока не ослеп, Наталь Пална. Хотя ослепнуть тут есть от чего, — красноречивый взгляд Игоря скользнул куда-то в область врачихиного бюста.

Наталья Павловна вдруг почувствовала, что краснеет.

— Ничего, авось это не навсегда. Перепишешь и опять вернёшься обратно в барак на «вольные хлеба», — ответила она.

— А что, если я не хочу обратно? — красавец-писарь смотрел на Наталью с нескрываемым желанием, вызывая у неё ощущение жжения в груди.

— Тут жизнь не сахар, сам видишь. Вволю не поспишь, работы всегда много. Да и тесно тебе в закутке этом… В бараке-то комфортнее наверняка, — возразила она.

— Может, в бараке и комфортнее. Но там я не смогу Вас видеть… — с вызовом ответил Игорь, чувствуя, что ввязался в опасную игру.

Наталья широко раскрыла глаза, не найдя, что ответить. Не давая ей времени одуматься, Фомин продолжил «штурм»:

— Я слышал, у Вас именины сегодня? Может, позволите Вас поздравить, когда с сегодняшними карточками закончу?

Наталья развернулась, чтобы уйти, и, не веря самой себе, коротко бросила:

— Заходи после девяти, я сегодня в ночь.

Сердце Фомина стучало так, что казалось, на этот стук сейчас сбежится вся зона. Его пьянило предвкушение, похожее на ощущения волка, догоняющего теряющую скорость жертву.

В тот вечер они стали близки. Наталья умудрилась «накрыть стол», соорудив аппетитное сырно-колбасное ассорти и фруктовую тарелку. К удовольствию Фомина на столе даже материализовался миниатюрный шкалик коньяка, который ближе к полуночи помог плавно перевести вечеринку в честь именин в горизонтальную плоскость…

Роман развивался стремительно. Привыкшая себя контролировать Наталья Павловна, словно школьница влюбилась в голубоглазого зэка. Герой-любовник, напротив, хладнокровно обдумывал преференции, которые ему может принести тюремный адюльтер. Положение его значительно улучшилось, особенно в части питания. Кроме того, потерявшая голову врачиха настояла на закреплении за Фоминым постоянной ставки санитара, чтобы он всегда был «под рукой».

Их связь длилась около двух месяцев. Наталья Павловна расцвела и помолодела. Как на крыльях она мчалась на работу, каждый раз принося из дома что-нибудь вкусненькое «для Игорёчка». Санчасть уже вовсю перешептывалась, но информация ещё не просочилась за её пределы.

И тут Фомину пришла в голову одна, как ему казалось, «остроумная» идея.

С неделю он уговаривал Наталью пронести в зону несколько телефонов, стращая её тем, что он якобы сильно задолжал кому-то из блатных, и если не вернет долг телефонами, то ему будет полный «кирдык». Капитан внутренней службы, доктор и опытный работник ФСИН поначалу ни в какую не соглашалась. Но скрывающаяся за всеми этими титулами женщина дала себя уговорить…

«Операцию» назначили на субботу, когда должна была дежурить лояльная смена. Главврача никогда не обыскивали и даже не прогоняли через металлоискатель, риск был минимальный.

Утром в субботу, Наталья, как обычно, пришла на работу, поздоровалась с девчонками на КПП, расписалась в журнале, подождала, пока ей откроют железную дверь, и уже готовилась выдохнуть с облегчением, как вдруг ей навстречу шагнули три опера и попросили пройти в комнату досмотра. От шока и неожиданности у неё подкосились ноги.

…Когда тётка-досмотрщица начала «снимать» с Натальи телефоны, один из присутствующих при обыске оперов не выдержал:

— Ну что, Наташка, слил тебя твой писарь-то… Что ж вы, бабы, такие на передок-то слабые, а?

Наталья почувствовала, как что-то разорвалось глубоко в груди. Во рту мгновенно пересохло, к горлу подкатила тошнота, ноги налились чугуном, а тело стало ватным и непослушным. Стало нечем дышать и, привалившись к стене, она сползла прямо на пол. Через минуту её сердце остановилось, и приехавшая через полчаса скорая уже ничем не могла помочь…

На следующий день после трагедии на КПП уже вся зона знала, что врачиху «слил» Фома. Фомин, которого теперь все называли не иначе как «гнидой», к этому времени предусмотрительно написал заявление о якобы «грозящей ему опасности» и закрылся в БУРе, где просидел в одиночке следующие полтора года.

За это время история подзабылась. Выйдя из БУРа, Гнида стал дневальным в штабе и получил статус «неприкосновенного козла», поскольку постоянно отирался среди ментов. Будучи при должности, он считал себя неуязвимым и откровенно пакостил, подставляя тех, кто ему чем-либо не угодил. С гордым видом он расхаживал по зоне, как будто не замечая, как плюют ему вслед. Так продолжалось около месяца, за время которого по его наводке отшмонали несколько десятков телефонов и прочего необходимого в неволе скарба.

…Через месяц его нашли висящим на собственном ремне на турнике за одним из бараков, где была оборудована стихийная спортплощадка. Опера провели положенное в таких случаях расследование, но, так ничего и не выяснив, написали в заключении: «Самоубийство».

Это слово стало последним в медицинской карточке Игоря Фомина, заполненной его красивым каллиграфическим почерком.

Пришел я как-то в серьезное государственное заведение. В министерство практически. С большим человеком встречался по важным делам. Сидел он за длинным-предлинным столом и за весь наш разговор ни разу не улыбнулся. И только когда прощались, вдруг улыбнулся какой-то моей расхожей шутке.

И я вдруг понял причину его напускной суровости. Золотой зуб! Невероятно! У него во рту был золотой зуб, по сути своей атавизм канувшей в прошлое советской эры.

Сегодня золотые зубы можно встретить разве что у таджиков и цыган, а ведь когда-то они считались престижными. Были они и у меня. Только не из "престижа", разумеется.

В семнадцать лет, когда в случайной драке выбили пару зубов, мама пожертвовала мне свои любимые золотые серьги… Других возможностей "вернуть былую красу" тогда у нас не было. Стоматолог мамину жертву оценил, и я почти десять лет реально блистал…

А потом настало-таки время "скидывать золотишко".

Первый зуб ушёл на обручальное колечко молодой жене, которая хотела всё и сразу и не желала ждать, пока я разбогатею. У меня же на пальце оказался ферросплав с желтым напылением, дешевый и недолговечный, как наш брак…

Со вторым зубом вышло поинтересней.

В СИЗО, где я провёл долгие месяцы до суда, он неожиданно для меня самого пал жертвой милосердия. Один мальчишка, совсем зелёный, ещё и музыкант, по глупости и незнанию попал "в рабство" к матёрому уголовнику, который всячески глумился над ним, развлекая себя и "обчество". Обычная история, в СИЗО от скуки и не такие дела бывают. Ну, и довёл пацана до того, что тот однажды кинулся на своего "покровителя".

Матёрый сразу ему заточку к горлу, обчество замерло в ожидании крови… Немая сцена, в общем. Я поймал взгляд этого пацана, и что-то он во мне зацепил. Я и сейчас его помню, умоляющий взгляд загнанного зверька, жаждущего жить. Жить, но не унижаться…

В общем, опуская ненужные подробности, оказалось, что одного золотого зуба вполне достаточно, чтобы решить вопрос в пользу жизни и молодости. Никогда ещё один удар в челюсть не дарил человеку жизнь… У нас получилось.

Парень этот давно освободился, работает звукорежиссером в одном столичном театре. А у меня в этот театр контрамарка. Как думаете, хорошие дивиденды за крошечный кусочек золота?

Всё началось с яблок.

Витьке Панарину мать прислала посылку к Новому году. Чай, сигареты, домашнее сало, колбаска свиная… Ну, в общем, обычные домашние гостинцы. А среди гостинцев — душистые ароматные яблоки из собственного сада.

Мясные вкусности, само собой, до Нового года не дотянули — не такой был Витька аскет, чтобы ждать новогоднего вечера, когда такие деликатесы под рукой. У него, когда в животе урчит — на другом конце барака слышно. А вот яблоки остались. Их-то он и выложил на общий стол, когда мы собрались тесной компашкой на скромную новогоднюю «вечерю».

Стол получился богатый. Полторашка «косорыловки», с десяток вареных яиц, пара картошек, хлеб, майонез, кубик сала, два мандарина для запаха (я раздобыл!), ну и Витькины душистые яблоки. Конферанствовал, как обычно, Пашка. Для праздничного вечера он выбрал свою любимую байку — про то, как его бывшая жена Люська привезла на длительное свидание «Виагру».

— …В общем, натолкла она этой «Виагры» в порошок и насыпала в спичечный коробок с солью, — смачно рассказывал Пашка. — Я ещё, помню, удивился, зачем ты, говорю, Люсь, соль-то притащила. Тут её навалом! А она мне так хитро подмигивает и говорит, что соль эта с витаминами и потому особо полезная. Ну, и богато так посыпает оливье. Знала, зараза, что оливье для меня — король салатов, могу за раз целую кастрюлю слопать. Но в тот раз вышло по-другому, не получилось мне салатика эротического попробовать…

С Люськой тогда приехал мой брат двоюродный — на пару часов, повидаться. Мы с ним семь лет не виделись. И, видать, проголодался с дороги — сразу налёг на оливье, только успевал ложку от миски ко рту метать… Я и попробовать не успел, как он уже по дну ложкой шкрябал. Люська рот разинула и от возмущения онемела прямо. А я ж не знал, что салатик-то с «сюрпризом»! Думаю, ничего страшного, щас Антоху проводим, да ещё настрогаем…

Я эту историю слышал уже, наверное, раз пять, если не больше, и потому мысли мои блуждали где-то в заоблачных далях. Хотел бы и я свою жену вспомнить, да только не было у меня жены — была невеста когда-то, да давно сплыла…

Особо не слушали Пашку и остальные — чистили яйца и мандарины, пилили сало, резали хлеб, подносили к носу самогонку, на запах оценивая её крепость. Хмыкали, конечно, в особо смешных местах, когда Пашка делал паузы для реакции публики, но думали каждый о своём.

Тут подошёл Витька со своими яблоками и с ходу включился в беседу, подначивая Пашку наводящими вопросами и шуточками. Я взялся разворачивать яблоки, каждое из которых было любовно завёрнуто в газетный клочок. Развернул первое, понюхал и одурел от запаха. Яблоко пахло садом, деревней, домом, осенними листьями, холодным дождиком, за которым так уютно наблюдать из натопленной избы… И так мне стало тоскливо от этого запаха, что чуть слеза не навернулась.

Это было бы совсем некстати, учитывая, что Пашка как раз рассказывал о том, как его брат Антоха в полной «боевой готовности» ехал домой со свиданки. Мужики сдержанно посмеивались и разливали самогон по стопарям, и, чтобы не выдать своё настроение неуместным блеском в глазах, я уткнулся в газету, насквозь пропитавшуюся яблочным запахом.

Клочок поведал мне немногое — на нем были обрывки каких-то объявлений, судя по всему, о знакомствах. «Без м/ж проблем», «стройная блондинка с в/о», «согласен на переезд» — и всякое такое. Одно объявление уместилось полностью. Сначала машинально, а потом с растущим любопытством я прочитал: «Девушка с длинной косой ищет порядочного доброго парня. Я знаю, что ты где-то есть — добродушный мечтатель, который, как и я, мечтает о любви на всю жизнь. Родной мой… пожалуйста, отзовись. Светлана».

Дальше был адрес московского почтамта, до востребования.

Я усмехнулся про себя — «девушкой с косой» в наших краях величали сугубо летальное явление. Здесь почти каждую неделю кто-то откидывается навсегда — «девушка с косой» помогает покинуть зону, не дожидаясь конца срока, в основном, из-за наркотиков. Но вообще, конечно, всякое бывает…

Мужики загоготали. Видимо, Пашка перешел к любимой части своей истории — про то, как от его брательника встречные дамочки шарахались в ужасе, принимая его за маньяка. Я перечитал объявление ещё раз и, сам не знаю почему, незаметно сунул клочок газеты в карман штанов…

…В новогоднюю ночь я долго не мог уснуть, хотя запахи перегара и мирный храп соседей нагоняли привычную дрему. А когда уснул — увидел круглолицую сероглазую девушку с яркой алой лентой, вплетенной в длинную рыжеватую косу.

С неделю я крутил мысль в голове, словно карамельку за щекой, и всё-таки решился — написал девушке из объявления письмо. Писал сумбурно всё, что на ум шло. И что сидеть мне ещё три года, и что виноват, конечно, в том, что попал сюда, и что много глупостей наделал, но совесть окончательно не потерял. Что, кроме матери, никого у меня нет, и никто мне не пишет, а душа просит тепла и нежности. И что зацепило чем-то меня её объявление и страшно хочется посмотреть на её косу и прогуляться с ней за руку по весенней Москве…

В общем, не стал заливаться соловьем, как тут многие делают, не мастак я елей по письмам размазывать, а написал всё, как есть. Решил — не ответит, значит не судьба, значит не я тот «добродушный мечтатель», не «родной» и не «её».

Надежда, конечно, согревала душу, и прямо руки жгла, когда я письмо в штаб относил…

Ещё подумал, что там наверняка посмеются, прочитав мою наивную писанину, но тут же откинул эту мысль — что мне смех оперов, если я судьбу свою на карту поставил? Скоро тридцать, а горизонт чист — ни семьи, ни подруги; одна мать, поседевшая раньше времени, которой я, паразит, всю жизнь своей глупостью испортил…

В общем, ушло моё письмо и потянулись длинные дни ожидания, сначала нестерпимого, потом привычного… Мыслей разных за это время перелопатил — больше, чем бусин на чётках во всей нашей зоне. А когда три месяца прошло — перестал ждать, устал. Да и Витька — чьи яблоки были — как-то между делом ляпнул, что мамаша его никакой «прессы» не выписывала сроду, и что он ей старые газеты всегда привозил из города — на растопку печи. А сидит он уже пятый год, Витька-то. Так что, кто знает, сколько лет этому клочку газетному, где я про девушку с косой вычитал… Наверняка уже давно замуж вышла и детишек нарожала.

В марте как-то вдруг нагрянула весна. Свободный от ожиданий и иллюзий, я стоял на перекличке и грелся в первых солнечных лучах. Впереди оставалось 2 года и девять месяцев отсидки. Тридцать три месяца. Тысяча четыре дня. Всего на два дня меньше, чем уже отсидел…

Ничего, как-нибудь досижу, говорил я себе, теперь ведь срок будет убывать, приближая свободу день ото дня. Ну, а женщины… что в них проку? Они мужиков слабее делают, размягчают. Знаю я такие истории, видел, как нормальные пацаны в тряпку превращались из-за какой-нибудь симпатичной блондиночки. Мне тут мягкость ни к чему, тут надо всё время на стрёме быть, даже ночью.

Только вернулись в барак, как меня позвали в контору, за письмом. Думал, от матери, а пришел и обомлел — обратный адрес московский, подчерк летящий, а в графе отправитель: «Филонова Светлана». Сердце забилось, душно как-то стало, аж испарина на лбу выступила. Конверт обжигал ладонь. Разволновался я, как мальчишка, и почти бегом понёсся в барак — читать, что мне ответила моя мечта, из несбыточной ставшая реальной.

Моя девушка с косой, моя сказочная грёза, моя Светка…

Церквушка в зоне появилась год назад и потихоньку обросла "прихожанами". Антошин в их число не входил. И не то чтобы он был совсем неверующий, просто не считал, что ему есть в чем каяться. Даже учитывая, где и за что находится.

"Ну а что, — говорил он себе, слушая, как церковный колокол призывает уголовную паству на службу, — я за свои грехи срок мотаю. Так что уже, считай, наказан…" Так и пропускал мимо ушей ежедневные призывы церковного колокола.

И вдруг однажды был кем-то замечен в храме, где простоял у иконы Божьей Матери, пока свеча в руке не погасла. Бывалые богомольцы отметили его присутствие, но не удивились — на их глазах и не таких отпетых жизнь к покаянию приводила…

После вечерней службы Антошин вернулся в барак какой-то подавленный и молчаливый, хотя обычно за словом в карман не лез, по шоферской привычке сопровождая любую беседу шутками-прибаутками.

— Слышь, Кандидыч, — обратился он к соседу по шконке, чья постель была прямо над Антошиным, загораживая его мыслям прямой ход в небеса, — угостил бы сигаретой…

Кандидыч, который был лет на десять младше Антошина и неизвестно за что получил своё прозвище, удивлённо вскинул глаза — Антошин не курил. Во всяком случае, за годы отсидки с сигаретой замечен не был.

Жизнь в бараке диктовала свои законы, и проявлять открытое любопытство тут было не принято.

— Ну пойдем покурим, — отозвался Кандидыч, не показывая удивления, и спрыгнул на пол.

Они вышли на морозный февральский воздух. Кандидыч вытащил из кармана штанов мятую пачку и щелкнул по ней двумя пальцами, мастерски вытолкнув наружу сигарету, ровно наполовину.

Антошин задумчиво взялся за фильтр, вытащил сигарету, медленно прикурил, затянулся.

— Лет семь уже не курю, — сказал он и сделал паузу.

Кандидыч не ответил. Рассудил, что если Антошин вдруг закурил, значит, есть из-за чего. Захочет, расскажет без ненужных расспросов. Да и холодновато было рот открывать.

Антошину, впрочем, холод не мешал.

— Письмо вчера от сеструхи получил. Про одну общую знакомую мне написала, про Олю… Я даже сначала не понял, что за Оля такая. А когда понял, обалдел, брат.

Он задумчиво затянулся и так же неспешно выдохнул густую струйку дыма, смешанную с паром. И снова заговорил, не дожидаясь ответа Кандидыча.

— Я тогда из армии пришел. Ну и загудели мы с пацанами на неделю. В один из дней ко мне зашла одноклассница Танюшка, с младшей сестренкой Олей. С Танькой мы дружили до армии — не то, чтобы встречались, а именно дружили, так, по-соседски, она через два дома от меня жила.

Оля совсем девчонкой была, когда я в армию уходил, такой смешной глазастой пацанкой… А тут стоит девчушка, губки пухлые, как у куклы, глазищи синие, щечки розовые. Хорошенькая, сил нет. Я прямо обалдел! Ну, давай их конечно за стол усаживать, вина наливать. Танька сразу влилась в праздник, а Оля отказалась: «Не пью, говорит, совсем". Тут меня азарт взял: "А если шампанского принесу — выпьешь со мной на брудершафт?" — говорю. Она раскраснелась, засмущалась: «Не надо шампанского», — отвечает. А у самой глазки блестят, вижу, нравлюсь я ей.

Ну и забурлила молодая кровь. А ведь середина девяностых была, в магазинах голяк, денег тоже не ахти. Но не отступать же перед девушкой?

Выскочил из-за стола, ребятам говорю: «Красавиц никуда не выпускать!» — а сам бушлат свой армейский накинул и бегом на улицу. Деньги у соседки занял, соврал что-то, и побежал в магазин. Шампанского нет! Три магазина оббежал — нету нигде этой шипучки, зараза такая.

С четвертой попытки только повезло — увидел, как пожилая продавщица ящик шампанского под прилавок задвигает. «Мать, не откажи солдату, — говорю. — Чудом смерти избежал, живой домой вернулся, продай одну бутылку — с невестой встречу отметить!»

Посмотрела на меня оценивающе, и две бутылки "Советского" дала. Как сейчас помню, "Абрау-Дюрсо", дорогущее по тем временам.

Вернулся домой, там встретили как героя. А я только на Олю и смотрел. Налил ей бокал, себе, выпили, поцеловал её, и не знаю, от чего больше запьянел — от шампанского или от её губ… А ведь ей тогда лет шестнадцать было, не больше…

Антошин посмотрел на гаснущий окурок, отшвырнул его в снег и выжидающе глянул на Кандидыча. Тот отточенным движением выбил из пачки ещё одну сигарету и протянул Антошину.

Антошин снова прикурил и продолжил, как будто сигарета давала ему сил говорить.

— Накачал я её тогда шампанским до тошноты. Буквально. Бедную девочку рвало полночи.

В итоге, пришлось ей с Танюхой у нас заночевать. Тем более что отпрашиваться было не у кого. Отца своего они сроду не видели, а мать вышла замуж за какого-то финна и уехала к нему.

Помню, когда Оля уснула, лежал с ней рядом и смотрел, как она спит. Родинку у неё на шее как сейчас помню. На звездочку похожа…

Утром проводил их с Таней домой. А вечером сам пошел к ним в гости, снова с шампанским, с цветами. Медвежонка купил плюшевого… В общем, задурил девчонке голову… Уже через неделю переспал с ней.

Антошин так надрывно вздохнул, что Кандидычу стало не по себе.

— Наверное, я ей тогда казался каким-то сказочным принцем. Взрослый, с шампанским, с подарками. И ей захотелось казаться взрослой. Боялась потерять, отвечала на один мой поцелуй двумя, старалась пить со мной наравне. Сначала шампанское, потом вино. Это я сейчас понимаю, что вел себя как великовозрастный урод… Девчонка без матери, сестра — профурсетка… А тут я…

А через месяц меня товарищ на Север работать позвал, по контракту. Дома с работой не складывалось, а там деньги хорошие обещали.

Недолго думая собрался и поехал. Оле пообещал, что заберу к себе, как освоюсь. Соврал,

конечно. Не специально, так получилось. Закрутила жизнь на северах, затянула. Дальнобойщиком ездил, несколько раз чуть не замёрз в тайге, потом женился скоропостижно — сам не понял, как она меня окрутила… Дети родились один за другим. В общем, домой только через двенадцать лет попал — к отцу на похороны.

Приехал на неделю, а в день отъезда встретил Олю.

Антошин закашлялся — то ли из-за табака, от которого отвык, то ли от холода. А может в горле пересохло от долгого рассказа.

— Пошли на рынок с сестрой, продуктов купить к поминкам. На рынке с сестрой поздоровалась какая-то пьяная деваха — в рваных брюках, с неряшливо накрашенными губами, с синюшными мешками под глазами… Почему-то особенно запомнились грязные обкусанные ногти с облупленным красным лаком… «Кто это? — спрашиваю у сестры. «А ты разве не узнал? — отвечает. — Сестра твоей одноклассницы, Оля». И фамилию знакомую называет.

У меня аж ноги отнялись. «Как Оля?!» — «А вот так, пьянчужка она. Давно уже, как сестра замуж вышла и уехала, так и пьет. Шалман дома вечный, бомжатник. Лечили её пар раз от пьянки, кодировали. А всё без толку. На рынок побираться ходит — торгаши ей подпорченные продукты отдают, а когда повезёт, то и из хороших кое-что перепадает».

Я сразу всё вспомнил.

И Олю. И ту первую бутылку шампанского. И как обещал, что заберу её, когда она в ночь перед расставанием прижималась ко мне горячим нежным телом…

Как будто взорвалось что-то в голове! Спасать надо человека, думаю! Что-то делать надо! Хотел побежать за ней… Да вспомнил, что дома жена, двое детей. Что билет на самолёт в кармане пиджака лежит. И не побежал, в общем…

Антошин снова замолчал. Кандидыч молча смотрел в смурное небо, где, словно опухоль, разрасталась сизая снежная туча.

— Вернулся на Север, заставил себя забыть про эту встречу. Вкалывал, пил, гулял от жены, когда возможность была. Потом контору расформировали, переехали в Тамбов, к жене на родину. А через пару лет развелись. Дети выросли, разъехались… Стал встречаться с хорошей женщиной. Вроде отношения завязались. И тут чёрт дернул пьяным за руль сесть. Авария эта дурацкая, суд… Ну, ты сам знаешь. Вроде жизнь не малина, но жить можно. А тут это письмо от сеструхи. Я как прочитал, места себе не нахожу, веришь? Антошин достал из-за пазухи мятый листок, медленно развернул одеревеневшими от холода пальцами, откашлялся и начал читать.

«…Думаю, ты помнишь Олю, сестру одноклассницы твоей Тани. Так вот, умерла она месяц назад. Поставь свечку за упокой, если будет возможность. Сам знаешь, поддавала она по-хорошему. А ещё наркотики употребляла какое-то время. Потом снова сильно пить стала. Несколько раз её парализовало.

Последний раз я её видела лет пять назад. Выглядела она, конечно, безобразно, типичный алкоголик, но никогда не унывающий. Таня, сестра её, уже давно уехала заграницу, и контроля над Олей не было совсем. Перед отъездом сестра продала их квартиру в нашем дворе и купила Оле крошечную «однушку». Там она и жила последние лет семь.

А умерла не от пьянки, от туберкулёза. Раньше два раза в год ложилась в больницу для профилактического лечения, а в последний раз вовремя не легла. У неё уже и сил не было передвигаться, насколько мне известно, она лежала. В общем, с ней даже проститься никто не пришёл. Была я, подруга школьная и Олина троюродная сестра. Она забрала её из морга и повезла хоронить в деревню».

Антошин снова закашлялся и долго не мог остановиться.

Кандидыч отвернулся, молча вышиб из пачки очередную сигарету, закурил и пошел навстречу снежной туче. Пройти ему удалось совсем немного, всего несколько шагов.

Дальше не позволял забор, за которым спала молчаливая тёмная промка.

Березка росла в небольшой роще между двумя деревнями. Её облюбовали местные молодожёны — каждый раз, когда в одной из деревень гуляли свадьбу, нарядный кортеж с шариками, бантами и куклами после сельсовета обязательно заезжал в рощу, где возле берёзки открывали шампанское, стреляя пробками по скачущим с ветки на ветку белкам.

После торжественного распития праздничной шипучки под шутки-прибаутки друзей и родственников жених и невеста привязывали цветные ленточки к веткам берёзы, стараясь, чтобы эти яркие клочки были связаны между собой хотя бы одним узлом.

Берёзка была тонкая, высокая, красивая, белой вертикалью выделявшаяся на фоне серо-зелёной массы осин, тополей и сосен. Кто-то говорил, что её посадил вернувшийся с фронта офицер, в память о погибшей во время войны возлюбленной, но так это или нет, наверняка никто не знал.

Именно под этой берёзкой Шурка назначал свидания Валюше.

Когда в небольшой аккуратный домик на окраине соседней деревни въехали Валины родители, Шурик заканчивал восьмой класс. Школа была единственной на ближайшие семь или восемь деревень, но учеников в ней можно было пересчитать по пальцам.

Поэтому появление новенькой — весёлой смешливой Валентины — заметили все, в том числе и Шурка. Она училась на год младше, в одном классе с его братом, и их дружба началась уже на второй день её пребывания в школе.

Он подошел к ней на перемене и спросил:

— Тебя Валькой зовут? А я Шурка, Колькин брат. Хочешь вечером на мопеде покататься?

Симпатичная кареглазая девчонка с тугой косичкой посмотрела на него изучающе и ответила:

— Ну, если шлем дашь, то хочу…

До конца учебного года они так сдружились, что в обеих деревнях их прозвали «бандой»: Шурка, Колька и Валентина везде появлялись втроём. Вместе ходили на озеро рыбачить, вместе катались на мопеде Колькиного и Шуркиного отца, вместе ходили воровать горох на колхозное поле, вместе по вечерам распивали чаи дома у Валиных родителей, вместе купались в местной речушке.

Осенью Шурка уехал в город учиться на тракториста, а Валентина и Коля остались учиться в школе. Без Шурика дружба между ними как-то не клеилась. Он писал Валентине письма, приезжал на выходные, а однажды родители отпустили её с ним в город, где они провели два чудесных дня. В первый день они гуляли по чистым красивым улицам, он угощал её мороженым и газировкой. Ночь Валя перекантовалась у троюродной тётки, а утром второго дня они пошли в городской парк, где играл духовой оркестр и продавали петушков на палочке. Ближе к вечеру Шурка проводил Валю на автобус, и там, на автобусной станции они впервые поцеловались.

Когда Шурка вернулся из города с «корочками», всем уже было ясно, что они «тили-тили тесто — жених и невеста». Сначала местная детвора поддразнивала их, потом отстала.

Берёзка стала «их местом»: там они назначали друг другу свидания, там сидели в тёплые летние дни на брёвнышке, болтали и грызли семечки, там обнимались и целовались, невидимые чужому взгляду, там же спорили и ссорились. Ссоры возникали всегда только по одному поводу: Валя хотела уехать в город, чтобы учиться в медучилище. Шурка в принципе против учёбы не возражал, но осенью его должны были забрать в армию, и мысль о том, что пока он служит, его невеста будет околачиваться в городе, где на каждом шагу одни соблазны, выводила его из себя.

Впрочем, ссоры всегда заканчивались одинаково. Валька начинала шутить и подлизываться, затевала шуточную игру в «медсестру и раненого», в итоге он с ней соглашался, и всё заканчивалось поцелуями и нежностями.

Осенью она поступила в училище, а ему пришла повестка из военкомата. Проводы в армию устроили в один из сентябрьских выходных. Валя сидела рядом с Шуркой, и он с непонятной внутренней тревогой отмечал в ней неуловимые перемены: косынка на груди повязана как-то по-новому, ресницы на глазах накрашены, волосы слегка подкручены, на ногтях бледно-алый лак.

Над столом, как мячик от пинг-понга, туда-сюда летали шутки-прибаутки, молодежь смеялась и подбадривала Шурика. Валя, необычайно хорошенькая в светлом кримпленовом платье в горошек, обеими руками обнимала его и то и дело прижималась пушистым затылком к его предплечью, а он опрокидывал рюмки с водкой одна за другой, постепенно погружаясь в тяжёлый хмель.

Гости долго не расходились. И под гармошку танцевали, и импровизированную дискотеку во дворе затевали, и ещё Колька под гитару пел, красиво пел, братишка… Было уже далеко за полночь, когда Валя засобиралась домой. Шурка вызвался провожать — а как иначе, жених он или нет, его в армию провожают или соседа? Колька вызвался пойти вместе с ними, но и Шура и Валя в один голос отказались. Хотелось им вдвоем побыть в эту прощальную ночь… Однако младший брат не отставал:

— Шур, у нас тут городские на базе отдыхают, недалеко, вдруг пристанут, а ты подпил всё-таки… Давай проведу вас с Валей, — настойчиво упрашивал он.

— Коля! Ты хоть и брат мне, а по морде дам, если не отстанешь, — огрызнулся Шурка, — а городских я не боюсь, нашел, кем пугать. Я с собой ружьё батино возьму, пусть только попробуют сунуться…

Они шли по осенней роще, держась за руки, и разговаривали в полголоса. Вернее, говорила только Валя, а Шурка слушал. Девушка рассказывала о том, как обустроилась в городе, о подружках по общежитию, о преподавателях и занятиях в училище, но Шурка почти не слушал, потому что в данный момент его интересовало совсем другое. Не замечая его напряжения, девушка щебетала не переставая.

У заветной березки сделали остановку. Шурку пошатывало от выпитого, а Вале хотелось перевести дыхание. Воспользовавшись тем, что она наконец-то замолчала, Шурка кашлянул и спросил, наконец, о том, что его мучило последнее время.

— Валь… А ты меня ждать-то будешь?

Валя посмотрела на него слегка удивлённо и рассмеялась. От выпитой на проводах наливки она раскраснелась и была как-то особенно хороша.

— Ой, Шурка, ну что ты как маленький? Будешь ждать — не будешь ждать… Я что, на остановке что ли стою? Не знаю я, там видно будет, чего зря обещания раздавать-то!

И она снова засмеялась и шаловливо взъерошила его чуб рукой.

Шурка почувствовал, как у него закипает кровь. Он оттолкнул шаловливую руку, сдёрнул с плеча ружьё и наставил на Валентину:

— Ах так! Ах, ты так!.. Ну-ка становись к берёзе!

Валя, не переставая смеяться, подошла к берёзе, прислонилась к ней спиной и посмотрела Шурке в глаза. Его лица не было толком видно в темноте, и ей показалось, что он улыбается.

— Шурка, ну хватит дурить, ну что за хулиганство! Не пугай меня, я тебя не боюсь! — и она снова засмеялась, беззаботно и без тени испуга. Ведь это был Шурка, её Шурка, который три года ходил за ней хвостиком и давно уже был совершенно ручным. Его внезапная ярость смешила и забавляла её.

— Я тебя последний раз спрашиваю, Валентина, — сказал Шурка, как-то странно растягивая слова, — будешь меня ждать или нет. Отвечай!

И он взвёл курок.

— Шур, ну хватит уже пугать меня. Ты такой смешной с этим ружьём — ну прямо подпасок с огурцом, — Валя задыхалась от смеха. — Ну, буду я тебя ждать, буду, конечно!.. Если никто другой ухаживать не станет! А если кто станет — то это уже как получится, Шур, уж не обессудь… Ты же понимаешь, кто ближе к телу, того и целую смело!

И Валя снова засмеялась, такой удачной ей показалась её шутка.

— Ах так! Ах, ты… вот так, значит!!!

Шурку накрыло мутной отвратительно вязкой волной ярости. В одну секунду — даже не успев отдать себе отчёта в своих действиях — он надавил на курок, отправив смертельный залп в сторону березки, прямо туда, где светлым пятном на фоне тёмной рощи выделялось Валино платьице в белый горошек. Последнее, что она увидела, перед тем как умереть, была яркая вспышка выстрела.

…Я встретил Шурку через сорок лет после этой истории. Он так и остался для всех Шуркой, не обзаведясь ни полным именем, ни отчеством, ни семьёй. За убийство Валентины он получил 12 лет, и с тех пор вся его жизнь стала чередой преступлений и отсидок.

К моменту нашей встречи он превратился в невзрачного потерянного старика с пустым потухшим взглядом. И думается мне, что тем далёким сентябрьским вечером его случайный роковой выстрел убил двоих. Смешливую захмелевшую девчонку и его самого — влюблённого парня с живой трепетной душой.

Жека готовился «откинуться». До долгожданной свободы оставалось две недели. Всего каких-то четырнадцать дней! И в эти последние дни он просто не знал, куда себя деть от нетерпения. Причина была не только в приближении долгожданного мига свободы. И даже не столько в ней. Причина была в Миле, потому что Мила обещала за ним приехать. Так сказать, самолично встретить его прямо у тюремных ворот.

Ах, Мила!.. Очаровательная, стильная, веселая и совершенно безбашенная в любви. Да, да, у них без всяких сомнений была любовь! Все те полтора года, пока он сидел в тюрьме, она писала ему по 2–3 письма в неделю. И посылки посылала. И передачи. И гнёздышко дома обустраивала в ожидании его возвращения. И романов ни с кем не крутила, ждала честно. Он это точно знал — был рядом с ней один верный человечек, который вёл «дневник наблюдений» и периодически Жеке обстановку докладывал.

Вот только на свидания Мила не приезжала. Категорически и в резкой форме отказывалась от всех Жекиных приглашений. «Ни ногой, — говорит, — в тюрьму. Меня от одного вида тюремных стен выворачивает. Уж лучше полтора года потерпеть в разлуке, зато как потом при встрече оторвёмся! Ждут же некоторые парней из армии, и ничего, дожидаются. И подольше, бывает, ждать приходится. И вообще, чем дольше терпишь, — говорит, — тем больше кайфа».

Такая вот своеобразная женщина была эта Мила.

А уж как Жека её любил! Словами не передать. Писал письма, конечно. Во сне видел. Мечтал так, что от фантазий ноги подкашивались. К концу первого полугодия отсидки даже стихи начал писать, чего отродясь не бывало… И вот до долгожданной встречи осталось всего 2 недели, каких-то 14 дней. Жека уже вовсю прокручивал в мыслях красивый видеоролик, в котором Мила в нарядном платье бросалась ему навстречу прямо у тюремных ворот и припадала к его губам в жадном поцелуе, как вдруг случилось самое настоящее ЧП.

Соседу по бараку где-то удалось раздобыть пару бутылок самогонки к своему дню рождения, и он устроил небольшой сабантуйчик «для своих», в число которых входил и Жека. И всё бы ничего, только кое-кто слегка перебрал на «вечеринке» и затеял потасовку, и Жека как-то неожиданно для себя оказался в её эпицентре.

Из потасовки все вышли живыми и почти невредимыми — кто с синяками, кто с царапинами, кто с ушибами. А вот Жеке по закону подлости крупно не повезло — ему порвали нижнюю губу. В самом прямом, некрасивом, кровавом смысле. И что самое обидное — совершенно незаслуженно. Просто тупо и неудачно попал под горячую руку одному из самых активных дебоширов…

На утро губа нестерпимо болела, надорванный кусок плоти кровоточил и уродливо полувисел-полулежал на подбородке. Но самым ужасным была охватившая Жеку паника — как он предстанет перед своей Милой таким уродцем?! Какая вообще может быть речь о нежностях с таким квазимодой?! Картинки со страстным поцелуем после долгой разлуки мгновенно трансформировались в Жекином воображении в нечто-то невообразимое. Вот нарядная Мила бросается к нему навстречу и… отшатывается в испуге и отвращении, увидев его изуродованный рот. Ужас!..

В таком отчаянном положении Жека оказался впервые. Кое-как смыв засохшую кровь, сразу после утренней проверки он побежал к лагерному фельдшеру. Тот посмотрел на Жеку, повздыхал, поцокал и сказал:

— Парень, ты знаешь что? Ты себе губу пластырем залепи, авось срастется как-нибудь. А потом выйдешь, тебе какие-нибудь нормальные врачи всё красивенько перешьют… если денег у тебя, конечно, на это хватит. А я тебе ничем не помогу, уж ты не обессудь…

Жека вернулся в свой барак совершенно убитый. Губа нестерпимо болела, на душе было отвратительно, и не было никакого понятия о том, что делать дальше. И тут один симпатизирующий ему парнишка вдруг подал идею.

— Чё загрустил, Жека? Губа болит? Дак ты сходил бы к дяде Толе, может он тебе чего наколдует?

Жека аж подпрыгнул. Дядя Толя! Как же он не подумал о нём сразу! Может, и правда чем поможет, ведь у него же золотые руки!

Дядя Толя был местным знахарем-самоучкой, который и вывихи вправлял, и правильный диагноз по глазам определял, и даже камни из почек мог вывести — случалось и такое. На зоне он был давно, сидел за двойное убийство, к медицине никогда никакого отношения не имел. Лечить людей начал уже за решёткой. Сам удивлялся своим внезапно проявившимся способностям, даже пытался отмахнуться от них, но народ каким-то чудесным образом в одночасье узнал о его целительстве и потянулся вереницей…

Дядя Толя напрямую никому в помощи не отказывал, но лечил не всех. Если честно, то Жека даже не был уверен, что дядя Толя с ним вообще разговаривать будет, не то, что помогать возьмётся. Но надежда, внезапно шевельнувшаяся в сердце, требовала немедленных действий. И Жека пошел сдаваться на милость сурового тюремного знахаря.

Дядя Толя внимательно разглядывал Жекину губу, рассеянно слушая его невнятные объяснения и скептически хмурясь. Когда Жека завершил свою отчаянную речь рассказом о скором освобождении и встрече с Милой, дядя Толя стряхнул с себя оцепенение и наконец-то заговорил.

— Вот что, браток, — сказал он. — Давай дуй в свой барак, узнай, осталась ли у именинника самогонка. И тащи сюда всю, какая есть. Быстро.

Жеку как ветром сдуло. На его счастье нужной жидкости нашлось аж почти пол-литра. Когда он с тщательно спрятанным в штанине бутыльком вернулся в камору к дяде Толе, тот уже прокаливал иглу на свече. На столике у него мерцала какая-то допотопная склянка с одеколоном, лежали две катушки разных ниток и несколько застиранных клочков марли.

— Это… это всё для чего? Что делать будем? — вдруг одеревеневними от страха губами спросил Жека.

Дядя Толя бросил на него быстрый внимательный взгляд и ответил спокойно:

— Что делать-то будем? Ты пить, а я шить. Принёс?

Жека кивнул.

— Ну, пей, что смотришь на меня, как пенёк с глазами?

Жека достал бутылёк и выпил. Всё, что в нём было. Потом уселся на лавку, которая стояла у стены, и стал молча смотреть, как дядя Толя неторопливо готовится к операции. Лекарь смочил все клочья марли одеколоном, одним промочил Жекину губу, от чего тот дёрнулся, потому как влажная марля нестерпимо обожгла губу, вторым куском протер себе руки, а третьим иголку со вдетой в неё поблескивающей ниткой.

— Ну, держись, браток, будет больно. Терпи. Когда всё закончится — станешь таким красавчиком, что ни в сказке сказать…

Операция длилась около часа. Дело продвигалось медленно, потому что разрыв был рваный, и дяде Толе пришлось каждый стежок делать максимально тщательно, каждый раз завязывая нитку на отдельный узелок. К концу этого часа измученный Жека, совершенно очумевший от самогонки и боли, встал, наконец, со скамьи и, пошатываясь, пошел к выходу.

Не менее измученный дядя Толя прижал проодеколоненный кусок марли к Жекиной губе и сказал ему вслед:

— Ты вот что… Сходи ещё раз в санчасть. Попроси, чтобы пенициллина вкололи… или другого какого антибиотика. Зарастёт твоя губа, зашил я аккуратно, теперь главное — чтобы воспаление не началось, чтоб не загноилось, обязательно зайди в санчасть. Всеми правдами и неправдами выпроси хоть пару уколов…

Прошло несколько месяцев. Дядя Толя сидел в своей каморке, паял. На зоне он был электриком, причем востребованным и уважаемым, у него даже была своя каморка — отдельный закуток со столом и стулом, типа «для дежурств». В этой каморке он и принимал своих «пациентов» в свободное от электрических дел время. И вот сидел он, паял и размышлял о превратностях судьбы, которая превратила его из главного энергетика крупного предприятия в лагерного электрика.

Поток его мыслей тек плавно и неспешно, аккуратно обходя острые моменты, вызывающие ненужные эмоции. Но додумать свои мысли дяде Толе так и не удалось — их прервало дребезжание старенького телефонного аппарата на столе, по которому обычно звонило лагерное начальство. Он снял трубку и услышал женский голос:

— Анатолий Михалыч? («Так спросила, как будто тут ещё кто-то может ответить», — подумал про себя дядя Толя.) Зайдите в контору, Вам тут письмо пришло. Заказное.

И трубку повесили. Он даже ответить не успел. Да и чего отвечать? Спрашивать «от кого»? Приходи и увидишь.

Внутри зашевелилось что-то похожее на любопытство. Кто бы мог прислать ему письмо? Детей и жены давно нет на свете, писать некому. Собственно, из-за этого он и «сел» так надолго, заживо похоронив себя за тюремными стенами. Прихлопнул в отчаянии двух типов, которых считал виновными в гибели семьи… Родители умерли ещё до этих страшных событий. Брат жил за границей и связь с ним не поддерживал. Друзья давно забыли. Был, правда, один, который не забыл, но он писал только два раза в год — к Новому году и ко дню рождения… Может, он что-то прислал?.. Других вариантов всё равно не было.

В конторе дяде Толе выдали пухлый распечатанный конверт. Обратный адрес был незнакомым — какой-то городок в Тульской области. Он не спеша вернулся к себе и только тогда заглянул внутрь.

В конверте лежали две цветных фотографии.

На одной красивый смеющийся блондин держал на руках яркую синеглазую девушку в обтягивающем свадебном платье с глубоким вырезом. Их окружала нарядная толпа, какой-то парнишка на переднем плане открывал шампанское.

На второй фотографии красивая парочка замерла в поцелуе. Фотограф выбрал очень необычный ракурс, сняв молодожёнов чуть сверху, и слегка затуманив задний фон. На фотографии было ясно видно, что, даже целуясь, они не перестали улыбаться. От фотографии исходило невероятное тепло, какая-то неуловимая аура счастья и любви.

Дядя Толя перевернул фотку и прочел: «Дядя Толя! Спасибо тебе за помощь! Ты оказался прав — я стал красавчиком. А главное — мы с Милой теперь вместе. Спасибо, спасибо, спасибо! Пожалуйста, когда освободишься — приезжай к нам в гости. Мила очень хочет с тобой познакомиться! Жека».

На обороте второй фотографии стояла дата свадьбы и адрес новоиспеченного семейства. Дядя Толя почувствовал, как что-то ёкнуло в сердце и как будто даже защекотало в носу. Пять лет «знахарства» не были щедры на благодарность…

Ещё раз всмотревшись в фотографию с целующейся парой, он неожиданно вздрогнул: на счастливый свадебный поцелуй вдруг упала крупная солёная капля.

Русалка появилась в столовке всего пару месяцев назад, но уже стала местной достопримечательностью. Она встречала всех входящих загадочной улыбкой на большеглазом деревянном лице, выражение которого говорило: «Знаю-знаю, я всё про вас знаю».

Руки, хвост и чешуя были мастерски вырезаны из обычной липы, а волосы были слегка подкрашены зеленкой. Однако лучше всего «скульптору» удались округлости и выпуклости. От постоянных прикосновений сотен скучающих рук русалочьи грудь и бедра блестели, словно смазанные полиролью.

Автор Русалки — Толик Деревянный — был известен всей зоне благодаря своим золотым рукам. В колонии у него неожиданно открылся талант — умение работать с деревом. С её появлением столовка в ИК начала украшаться невероятными резными фигурами: были тут и улыбчивые подсолнухи, и бегущий олень, и почти живые переплетающиеся змеи, и пиратский фрегат в полстены, и вот теперь девушка с рыбьим хвостом, особо полюбившаяся «контингенту».

Толику было слегка за двадцать, в колонии он был уже два года, а до этого провел год в СИЗО. Посадили его за пьяную драку в кафе, в которой он убил армянина. Из-за чего завязалась потасовка, никто не знал да особо и не интересовался — у каждого здесь были свои истории и свои скелеты в шкафу.

Единственный, кому удалось разговорить Деревянного, был Марат Бочка — столовский завхоз, который неофициально ведал всеми харчами. Именно их приятельство и положило начало превращению столовки в «зоновский лувр», как теперь с иронией называли местный общепит опера. Именно Марат, привечая и подкармливая народного умельца, вытянул из Деревянного его грустную и по-своему типичную историю.

Вот и сегодня они сидели на заднем дворе, смолили «трофейные» сигареты и неспешно трепались о том о сём. Незаметно разговор свернул к теме слабого пола, столь любимой в чисто мужском обществе.

— Как там твоя Настя? Написала тебе хоть раз? — поинтересовался Марат, лукаво поблескивая карим глазом из-под нависающих густых бровей.

— Шутишь? — усмехнулся Деревянный. — Небось, и забыла уже, что я такой есть на белом свете.

— А ничего, что ты из-за неё человека грохнул? — развил тему Бочка.

— Дак я ж не жизнь ей спасал. Кавалера лишил выгодного… Хотя и не хотел, чтоб так вышло.

— Дружище, да ты, никак, защищаешь её? И это после того, как она тебе в душу плюнула?

Марат осуждающе покачал косматой головой.

Деревянный пожал плечами и надолго замолчал, прокручивая в голове кинофильм про свою недолгую жизнь.

С восемнадцати лет встречался с девчонкой из своего поселка, любил её без памяти, летом чуть не каждое утро букеты ей в распахнутое окно подбрасывал… Красивая, ладная, голубоглазая, с гладким горячим телом — как у отполированной руками зеков деревянной русалки…

В девятнадцать Толика в армию забрали, в зенитные войска. Мать рыдала и уговаривала батю «выкупить у Родины» единственного сыночка, но тот, насупив брови, твердил как заведённый: «Пусть служит, мужиком хоть станет».

— Всё так и получилось, — с усмешкой думал Толик. — Стал «мужиком» — только не в армии, а на зоне…

За батю стоило сказать отдельно. Сколько Толик себя помнил, отец был одержим идеей разбогатеть. Раньше ему это не особо удавалось, но последние несколько лет дела шли в гору — батёк устроился на мясокомбинат заготовителем скота и не прогадал. Ездил с помощником по окрестным селам и деревням и сбивал цену сельчанам на коров и свиней, на вольных травках взрощеных, собственными ручками вскормленных. Сначала осторожно, потом всё смелее и наглее обводил вокруг пальца хозяев закупаемого скота и из каждой поездки привозил пачки денег, которые сразу обменивал на доллары и припрятывал. В семейный котел попадали крохи, практически весь навар шёл в «кубышку».

Так и жили до призыва. Толик работал на том же мясокомбинате грузчиком, и все деньги тратил на ненаглядную Настю. Мать зарабатывала шитьем. Отец вечно пропадал в командировках, а когда бывал дома — лежал на своей кровати и мысленно подсчитывал сбережения.

Служил Толик спокойно, даже можно сказать весело — ребята подобрались как по заказу — добродушные увальни, обошлось без дедовщины. Но дослужить спокойно не удалось. Когда до дембеля оставалось чуть больше двух месяцев, от матери пришло письмо, в котором среди прочих новостей она сообщала, что Настя его уже месяц как не заходит и вообще спуталась с каким-то кавказцем. Толик психовал и не находил себе места. В последнее время Настя действительно звонила всё реже, а смски от неё становились всё суше и короче. В последний месяц службы он не получил ни одной, а её номер перестал отвечать.

Домой Толик ехал с тяжелым сердцем. Узнать, где найти Настю, не составило особого труда. Кафе «Арагви» на окраине райцентра считалось в посёлке чем-то вроде эпицентра разврата и в то же время местом встречи местного полусветского общества.

В день своего приезда домой, заняв у матери денег и надев купленные ею же костюм и новую рубашку, Толик взял такси и поехал в «Арагви». Добираться в «эпицентр разврата» на маршрутке ему показалось как-то не комильфо.

«Арагви» встретило Толика запахами дыма, ткемали и подгоревшего мяса. Заняв позицию за столиком в углу, мрачный дембель заказал «стописят» водки с шашлыком и приготовился к наблюдению. Впрочем, долго ждать не пришлось — где-то через час в кафе ввалилась веселая компания, в которой и была его Настя. В коротком белом платье, в красных туфлях на шпильке, с платинового цвета каре и ярко накрашенными губами она казалась дешёвой пародией на Мэрилин Монро. «Ну вот, ещё и волосы остригла», — подумал Толик, и это почему-то показалось ему самым обидным. Он схватил проходящую мимо официантку за край передника и попросил «повторить» водку.

За столиком с Настей сидела ещё одна девчушка, похожая на неё как сестра, и два солидных армянина, заметно старше своих спутниц. Один из них с хозяйским видом лапал Настю, а та громко смеялась, закидывая голову назад и широко раскрывая рот. Толик наблюдал за картиной чужого веселья с растущим возмущением. Его раздирали противоречивые чувства. Подойти и ударить армяна в глаз? Вылить на изменницу графин с соком? Крикнуть через весь зал «шлюха!» и гордо уйти? Он не знал, что ему делать, и потому сидел и пил водку.

И тут начались танцы…

— Ну, ты чего пригорюнился, Деревянный? — раздался откуда-то сверху зычный голос.

Толик вздрогнул. Прямо над ним возвышался Марат Бочка и смотрел на него грустным понимающим взглядом.

— Не кисни, дружище. Жизнь продолжается, — сказал он без особой, впрочем, задушевности. — Вон, из воспитательного отдела просили, чтобы ты им герб ФСИН вырезал. Обещали тебе пару поощрений за него сгоношить. Ты обмозгуй пока, а я пойду выдам продуктовку к ужину.

Бочка ушёл походкой бывалого морского волка, слегка покачиваясь на коротких крепких ногах. А Толик, оставшись один, снова перенёсся с залитого солнцем столовского дворика в задымленный шумный зал «Арагви».

Танцы стали для Толика ударом ниже пояса. Настя прижималась к своему кавалеру и крутила бедрами так, что короткое белое платье то и дело задиралось. Мужчина то что-то искал у неё на спине ладонью, то хватал за ягодицы. У Толика невыносимо першило в горле. Бросив на скатерть материны деньги, он поднялся и пошел к выходу. Так бы и ушел, но подвело предательское желание оглянуться. Такое невыносимое, что он остановился и оглянулся, поймав случайный Настин взгляд.

В этом взгляде отразилось всё — всё, чего он ждал и чего не ждал. И радость узнавания, и испуг, и раздражение и даже какая-то вызывающая гордость — мол, смотри, какая я стала и как меня хотят! Этот взгляд развернул Толика на 180 градусов и направил обратно к столу, где лежали остатки его недоеденного шашлыка.

Не отдавая отчета, Толик взял с шашлычной тарелки сочный печёный помидор и что было сил запустил в бесстыжую фигурку в белом платье, вызывающе мельтешащую в лучах цветомузыки. Помидор смачно шлёпнул предательницу по спине, оставив на белой ткани мокрое красное пятно, похожее на кровь.

От неожиданности Настя вскрикнула и непроизвольно оттолкнула от себя партнера. Тот оглянулся и обвел глазами зал, мгновенно наткнувшись взглядом на окаменевшую фигуру в новом костюмчике. Толик в упор смотрел на испачканную помидором Настю и её взбешенного любовника, и они казались ему героями какой-то дешёвой киношной мелодрамы. Воздух вокруг него сгустился, всё внезапно замедлилось, и даже зажигательная восточная музыка зазвучала тягуче и душераздирающе, как похоронный марш.

А через секунду началась драка. Толик помнил лишь обрывки. Били его, бил он, музыка всё играла и играла, визжали женщины… А потом кто-то принес с кухни большой нож для резки мяса и зачем-то вложил его в руку Настиного хахаля. Разгоряченный дракой, тот взмахнул ножом, разрезал Толику рукав и больно обжег руку. Толик скинул оцепенение и словно зверь, почуявший запах крови, завыл во весь голос. Растолкав противников, он схватил стул, размахнулся и со всей дури шибанул армянина по голове. Тот отлетел к стене, стукнулся об неё головой, обмяк и упал. Через два дня он умер в реанимации.

Толик тяжко вздохнул. Эх, если бы не этот нож! И кто только его принёс?!

Вот так прямо из армии Толик попал в СИЗО. Пару раз к нему на свидания приходила мать. Жаловалась, что батя не даёт денег, чтобы «откупить» сынка. Вроде как пострадавшая сторона пробашляла следователя, чтобы нож из дела исчез — мол, Толик не защищался, а только нападал. И вообще, его никто не бил — дрался только он. Толик не верил, но к суду в материалах дела почему-то действительно никакого ножа не оказалось. В итоге дали на полную катушку — 11 лет…

Отец на суд не пришел. Мать снова плакала, обещала, что найдет батину «заначку», в которой уже не меньше двадцати тысяч «зеленых», и подмажет «где надо», чтобы дело пересмотрели. Толик поверил, написал апелляцию, но ему отказали.

«Не нашла мать заначку», — подумал он тогда с каким-то горьким безразличием и доверился судьбе.

Какое-то время обживался в ИК, потом надеялся, что отец смягчится и распечатает-таки свою кубышку ради единственного сына. Тем более что мать его, по ходу, постоянно пилила по этому поводу. Но в ответ слышала только: «Сам виноват» да «Посидит — умнее станет». А полгода назад и эта надежда рухнула — умер батя.

Подвело сердце. Оказалось, что все сбережения свои долларовые батя в матрас прятал. Пачку за пачкой, ряд за рядом заполнял матрас американской валютой, выкрученной при обсчёте сельского населения. Матери и невдомек было, где искать надо. Год за годом собирал своё состояние батя, отвечая на все её денежные просьбы отказом. А тут под Новый год решил, видимо, пересчитать своё богатство, распорол матрас, а вместо долларов из него бумажная труха посыпалась — крысы все деньги съели. Только последняя пачка и осталась — пять бумажек по сто долларов. Схватился старик за сердце и сполз на пол. Там его мать и нашла — на полу у кровати, рядом с распоротым матрасом и трухой. На пятьсот долларов и похоронила.

В свете грядущих восьми лет отсидки загрустил Толик. Но потом взял в руки самодельный нож-резак и начал веточки бесхозные по зоне подбирать. Раз его с этим резаком застукали, но как увидели, какую он красоту делает — выбили у начальника ИК разрешение на работы по дереву, местечко в мастерских слесарных выделили и даже инструментом при оказии снабдили. С тех пор превратился он из Толика в «Деревянного»; с утра до вечера просиживал в своем кильдимчике, всё что-то стругал, выпиливал, резал и ваял.

А однажды Бочка ему кусок бревна откуда-то притащил. Из него-то и появилась знаменитая Русалка, полюбившаяся всей зоне как родная. Как пошучивал Марат: «Умелые руки из любого бревна горячую бабу сделают».

Вспомнив эту присказку, Деревянный улыбнулся, скинул грусть, как упавший на голову случайный листок, и пошел искать подходящую плашку, чтобы сделать герб для воспитательного отдела.

Два поощрения на дороге не валялись.

Самвел до сорока лет жил одиночкой. Как говорит он сам, ему «профессия» была и женой, и сестрой, и подружкой. Профессия, конечно, мягко сказано, потому что вор-домушник это, всё-таки, призвание. Воровал, попадался, сидел, но всегда недолго. Ущерб от него был невелик, пострадавшие особо не ерепенились, материальные иски полностью отрабатывал на зоне и выходил по УДО.

Беду принес сороковник. Решил Самвел отметить «юбилей» с размахом, наплевав на плохие приметы, и полез в дорогой особняк, где предварительно завел роман с горничной. Она-то и сболтнула, что хозяева на неделю улетают в Испанию, во флигеле только сторож, а сигнализация сломалась.

В дом Самвел попал играючи и, не торопясь, начал собирать в рюкзак хозяйские драгоценности, легко вычисляя тайники. И тут случилось непредвиденное. Вылет задержали на сутки, хозяин с женой и детьми вернулся в дом, застукав Самвела на горячем. Самоуверенный тридцатилетний бизнесмен с ходу полез в драку, крикнув жене и детям, чтобы закрылись в комнате и вызвали милицию и охрану.

В пылу драки Самвел толкнул мужчину ногой, и тот, ударившись головой о стену, сполз на пол и затих. Через несколько дней вор узнал, что стал убийцей…

Его нашли и посадили надолго.

И тут с Самвелом что-то произошло. По сути, он был спокойным и безобидным мужчиной, мухи не обидел за свою жизнь. Чужая смерть, которой он стал причиной, взорвала ему мозг. Он то бросался в молитвы, то уходил в себя, то пытался резать вены тупыми столовскими вилками. Однажды кто-то из «коллег» сидельцев бросил:

— Ну, что ты все маешься? Нашел бы себе бабу, зажил бы, как человек.

Самвел видел, как многие сидельцы на женских горбах выезжают. И грев им, и тепло человеческое, и свидания регулярные. Как сыр в масле катаются, паразиты. Ему это всё было параллельно. Темперамент особо ничего не требовал, а жизнь впроголодь казалась естественным наказанием за взятый на душу страшный грех.

Но против судьбы не попрешь. Приехала как-то на длительное свидание к сыну женщина издалека. А Самвел в этот день на ремонте в гостиничке был, потолки белил. И так ему глянулась «тетя Наташа» сердобольная, которая «ребятушкам» всё чаек наливала, что аж сердце защемило. Не сводил с нее глаз, чуть с козла строительного не свалился. Вдруг подумалось, что она чем-то на мать его похожа, которую он с пяти лет не видел и, конечно, не помнил совсем…

Узнал, что еще день она у сынка гостит, и на следующий день рабочее место в гостиничке у другого зэка за пачку сигарет выменял — ему уже не полагалось туда идти.

Дождался, пока Наташа выйдет на кухню, подошел к ней и сходу брякнул:

— Наташа, выходи за меня. Мне, правда, ещё пять лет сидеть… но я для тебя всё сделаю, буду день и ночь работать, на УДО буду проситься, на воле дворец тебе построю!

Много чего говорил, сам поражаясь своему языку распустившемуся. А Наташа только оторопело ресницами хлопала. А когда выдохся он, сказала: «Дам тебе адрес, напишешь все про себя, а там посмотрим».

Так вот у Самвела появилась «заочница», чем он никогда раньше не грешил. Писал её три месяца, чуть не каждый день, и однажды она ответила. Написала, что приедет к сыну, но до свидания вызовет Самвела на «час» поговорить через стекло.

Он чуть не танцевал в тот день. Надел под ватник единственную белую рубашку, брился все утро так тщательно, что несколько раз порезался. Наташа встретила его теплой улыбкой:

— Я тебе и передачу привезла, Самвел. Разузнала всё про тебя, где родился, как жил. Ни родных у тебя, ни детей. Что с тобой не так?

Самвел не мог слова вымолвить. Всё смотрел на нее через стекло и дышал в трубку. И опомнился только когда понял, что слезы по лицу текут. Тогда вытер их рукавом робы и сказал:

— Я тебя всю жизнь ждал, Наташа…

Свадьбу сыграли на зоне. Никого не удивило, что невеста на 5 лет старше жениха — тут и не такое видели. Но никому и в голову не пришло, что это не просто «тюремный роман», в котором встретились два одиночества, а настоящая любовь.

Через год «тетя Наташа» родила Самвелу сына, а еще через два он вышел по УДО и выполнил все свои предсвадебные обещания.

Недавно я был в гостях в их доме-дворце, пил вино, которое они делают из собственного винограда, и держал на коленях забавного малыша, похожего на обоих.

За убитого им человека Самвел каждый день молится и просит прощения. И, судя по тому, что я увидел, мне кажется, что его простили.

Сергей всегда был серьёзным, жёстким и расчетливым. И когда работал заместителем начальника РОВД, и когда руководил бандой профессиональных уголовников, и когда сидел в СИЗО после ареста банды. Предъявленные ему обвинения были доказаны практически по всем эпизодам, и дело можно было передавать в суд, однако оно получило настолько широкий общественный резонанс, что следователям не терпелось «блеснуть», увенчав многолетнее разбирательство чистосердечными признаниями главного обвиняемого. Главаря банды, бывшего «мента» и несгибаемого «Валета», как его звали в банде.

Погоняло прилепилось к нему ещё в школьные годы, когда он на спор доставал из колоды карт, не глядя, то короля, то даму, то валета — причем последний был его любимчиком.

Чего скрывать, применяли к нему разные методы воздействия — практически все, которые были в арсенале у органов дознания. Но Валет так и остался несгибаемым. За полтора года, проведенные в СИЗО, он так и не дал показаний. Ни разу. Такого местные стены ещё не видели. Как говориться, поражались все — и сидельцы, и «владельцы». В какой-то момент следовательское терпение иссякло, и было решено передавать дело в суд без показаний Антонова — такая была у бывшего мента фамилия.

Все члены банды за небольшим исключением были под стражей, все, кроме главаря, дали показания. Доказательств и улик было собрано достаточно, чтобы впаять Антонову пожизненное — а если бы позволяло законодательство, то и не одно. На банде числилось несколько трупов, в том числе крупных предпринимателей и чиновников, с десяток грабежей, разбой, рэкет, несколько налётов, валютные махинации, торговля наркотиками и много ещё чего по мелочёвке.

Валет знал о перспективах и не строил иллюзий. Пройдя в СИЗО через все мыслимые и немыслимые испытания, он остался верен своему главному принципу: «Вокруг одни враги; мой единственный друг, единственное мерило справедливости и единственный судья — я сам».

Начался суд. Заседания то переносились, то откладывались. А на те, которые проводились, стекалась масса народа, включая немыслимое количество журналистов.

Через два месяца судья постановил отправить дело на доследование — налицо было слишком много процессуальных нарушений и не прояснённых до конца эпизодов.

Ещё один год в СИЗО, ещё один круг испытаний выдержал Валет. Здоровье его пошатнулось, через осунувшееся лицо пролегли продольные складки-морщины, и выглядел он теперь гораздо старше своих тридцати семи лет. Пожалуй, единственное, что осталось неизменным, так это его жизненная философия: «Вокруг одни враги, мир — враждебная среда, единственная точка опоры — это я". И даже самоотверженность и преданность жены Нади, которая все время, которое он провёл в СИЗО, как часики, носила передачки, не могла поколебать эту циничную человеконенавистническую философию.

Мы иногда разговаривали с ним, сдержанно, без панибратства. В одном из разговоров я позволил себе восхититься постоянством его жены, на что Валет только пожал плечами и коротко ответил: «Это до поры до времени».

Такой вот он был человек. Трудно сказать, что именно заставило подающего надежды майора променять госслужбу на криминалитет. Скорее всего, это была жажда власти, желание подчинить себе этот враждебный мир, оказаться сильнее его…

Как бы то ни было, Валету не удалось долго пробыть «на гребне волны» — сколоченная им банда куражилась и беспредельствовала чуть больше трёх лет. И уже почти столько же он пробыл в СИЗО.

Жена у него была хрупкая, невысокая, с серыми доверчивыми глазами. Весь её облик излучал мягкость, податливость, женственность, и можно было легко представить, что в объятиях только такой женщины-ребёнка Валет мог хотя бы отчасти расслабиться, чуть ослабить ту невидимую пружину, которая заставляла его идти наперекор обществу, бросая дерзкий вызов своих же бывшим сослуживцам…

Надя Антонова переносила свалившиеся на неё испытания с умиротворяющей стойкостью. Не жаловалась, не ныла, не пропустила ни одной передачки, ни одного свидания. Это для других её муж был особо опасным преступником, матерым «Валетом», убийцей и бандитом. Для неё он всегда был любимым Серёженькой, который когда-то отбил её у хулиганов, прижал к себе и больше никуда не отпустил.

У Нади были кое-какие средства на банковском счете, открытом Валетом ещё задолго до провала банды, кроме того, после его ареста она стала немного подрабатывать шитьём на заказ. Средства со счета тратила на нужды мужа, сама жила на то, что зарабатывала.

За первые полтора года им даже удалось пару раз побыть наедине — Валет как-то договаривался с конвоем о свиданиях в отдельной комнатушке. После первого суда такая возможность больше не представилась, но Надя упорно приходила на короткие свидания «через стекло», пересказывая Валету свои последние новости и заботливо всматриваясь в его с каждым разом меняющееся лицо.

Дело шло ко второму суду. Накануне очередного свидания у Валета была встреча с адвокатом, на которой тот сказал, что решение суда известно заранее. Была, мол, негласная разнарядка из Москвы, главаря и трёх главных подельников — к пожизненному, остальным — по максимуму. «Если настаиваешь, я, конечно, буду тебя защищать на суде, — сказал перед уходом адвокат, — но ничего сделать не смогу, извини».

На следующий день Валет сидел напротив своей Нади и, прижимая трубку к уху, думал о чём-то своём. Дождавшись окончания очередного Надиного рассказа — о том, как соседка по лестничной площадке в очередной раз выгоняла своего сожителя — Валет посмотрел Наде в глаза и сказал:

— Надюша… Через две недели можно будет свидание взять… Захвати с собой двести баксов и Валюшины таблетки… пачки 3–4… Мне надо.

У Нади расширились зрачки. Улыбка, ещё теплившаяся на её лице после забавной соседской истории, застыла как приклеенная, словно мышцы на лице окаменели.

— Хорошо, — ответила она неестественно спокойным голосом. — Я постараюсь, Серёжа…

«Валюшиными таблетками» они называли один препарат, две-три таблетки которого вызывали состояние наркотического опьянения, четыре-пять погружали в тяжёлый бессознательный сон. От двух пачек можно было запросто уснуть навсегда. Эти таблетки Надя регулярно получала для своей больной двоюродной тётки, которая уже много лет жила в интернате для душевнобольных. Тётку звали Валя, рецепты на лекарства выписывал главврач интерната, поскольку таблетки были дорогие, и учреждение не имело возможности закупать их самостоятельно.

Всю дорогу домой у Нади в голове крутилась одна и та же мысль: «Всё кончено. Он решил умереть. Решил бросить меня. Сдался! Значит, ему светит только пожизненное, надежды нет… Не хочет сидеть всю жизнь. Думает, что ему не для чего больше жить. Что же мне делать? Что делать???»

Слёзы сами лились из её глаз, в сердце как будто лопнула какая-то склянка с кислотой, и она физически ощущала, как его разъедает горечь.

Через три недели они снова встретились в СИЗО. Надю провели не в «стекляшку», как обычно, а в маленькую комнату без окон, с одной дверью и с диваном, на котором сидел Валет. После первых объятий-поцелуев он спросил её:

— Всё принесла?

— Да, — ответила Надя и тоже спросила. — Сколько у нас есть времени?

— Думаю, час как минимум есть, — ответил Валет.

— Тогда не будем его терять, — прошептала Надя и прижалась к нему всем телом…

Расставаясь, они прощались навсегда. Он — потому что думал, что она принесла ему спасительный яд, который и в этот раз позволит ему всё сделать по-своему, а значит — опять оказаться «на гребне волны». Она — потому что знала, что он никогда её не простит. Сочтёт предательством то, что она принесла ему витамины вместо отравы. И её не оправдают ни любовь, ни страстное желание, чтобы ОН ЖИЛ.

Чтобы жил, так же, как и крошечное существо, которое начнёт расти в ней после этой их последней прощальной встречи.

На днях пришло известие о судьбе мужчины, с которым когда-то отбывали вместе.

Звали его Андрей Петрович. Было ему под полтинник, сидел он лет 15, не меньше, за двойное убийство, точные обстоятельства которого мне неизвестны.

Знаю только, что вроде как оборонялся он, одного мужика на месте положил, а второй в больнице умер. Вот его-то влиятельные родственники и организовали потом обвинение в нападении…

У Андрея Петровича была жена и двое детишек, мальчик и девочка. Когда его посадили, им лет по 5–6 было. Жена отказалась от него ещё на суде — прямо на весь зал крикнула: «Ты мне больше не муж, убийца!»

Странно, конечно. Не хотела быть женой уголовника — развелась бы втихую, зачем было кричать на публику? Впрочем, речь не об этом.

Первые 3–4 года срока Андрей Петрович пытался поддерживать связь с семьёй: писал письма, ждал ответа… Ни на одно не дождался, только через полгода после суда уведомление о разводе получил.

И вот просидел он уже лет четырнадцать, а то и больше, как вдруг однажды под Новый год пришло ему письмо от дочки. С фотографиями внуков — двойняшки у неё родились. И письмо она такое написала, что весь барак плакал… Писала ему: «Папа, прости, мы думали, ты умер. Мама только недавно призналась, что ты жив и сидишь в тюрьме. Мы узнали адрес и вот пишем тебе, чтобы сообщить, что ты стал дедушкой. Как же мы рады, что ты жив!»

Ну, и так далее и тому подобное. И даже вроде как жена его оттаяла и «простила» за то, что в уголовники попал, повидаться звала.

В общем, Андрей Петрович разволновался, воспрянул духом, стал переписываться с детьми. Они ему даже две или три посылки прислали.

Где-то в начале следующей осени освободился он по УДО. Всем миром собирали его на волю: кто рубаху приличную дал, кто ботинки. Чтобы человеком выглядел перед детьми. Он забрал с собой только их письма и небольшой узелок с личными вещами. На волю выходил счастливым, многие за него искренне радовались.

И вот сегодня узнал, чем закончилась эта почти рождественская история.

До детей Андрей Петрович не доехал. Умер прямо в поезде. От инфаркта. Так дети и не увидели своего отца… Царство ему небесное, хороший человек был.

Вот и дождались мы этого дня — Дня Пограничника.

Я всегда его праздную, где бы ни был. Потому что годы в армии, как ни крути, оказались самыми лучшими по итогам прожитых лет. Часто вспоминаю старую телефонную будку, которая каким-то чудом оказалась недалеко от разделительной полосы, там, где мы часто стояли в карауле. Будка была без телефона, без проводов и почти без стёкол, и зимой мы часто в ней прятались от ветра. Изнутри она была похожа на «дневник солдата» — вся мелко исписанная коротенькими фразочками, типа: «Мамочка, забери меня отсюда», «Ритуля, дождись, ни с кем не @бись!» и прочим солдатским фольклором.

Мой армейский друг Шурка Смирнов развлекался в долгие часы караулов тем, что придумывал рифмы к слову «пограничник». Полбудки было старательно исписано словами «отличник, наличник, птичник, горчичник» и т. п.

Была одна ночь в этой телефонной будке, когда Шурик меня практически спас. В ту ночь я заступал в караул сразу после него. А днем я получил письмо от горячо любимой девушки, которая сообщала, что не собирается больше ждать…

Сказать по правде, мысли в голове у меня в тот момент были очень нехорошие… а мы ведь на посту с боевым оружием стояли! И Шурка, который валился с ног от усталости, не пошёл в ту ночь отсыпаться в казарму, а провел со мной на морозе ещё несколько часов — разговаривая, утешая, тормоша и вытягивая из меня мерзкий ком отчаяния, образовавшийся где-то в районе сердца… Никогда этого не забуду.

После армии мы разъехались по разным городам. Нашествие сотовых ещё не началось, поэтому клятвы «писать, звонить, общаться» было сложно выполнить. Да и закрутила жизнь на гражданке, затянула в свой водоворот. И наша встреча с Шуркой состоялась только лет через семь, нежданно-негаданно, экспромтом, так сказать, и очень неожиданно — в день моей второй свадьбы.

Поехали мы после росписи кататься за город. Едем по окружной, и вдруг догоняют нас два крутых джипа — и сигналят, сигналят! Смотрю, из первого Санёк Смирнов машет — вернее Шурик, как мы его в армии называли. Остановились прямо на обочине, пообнимались — и как не было этих семи лет.

— Ты откуда? — спрашиваю. — Какими судьбами?? Как углядел-то меня, чертяка?! У меня же свадьба, Шурка! Вот прямо щас! Давай с нами!

— Я, — говорит, — Миха, в Москву еду, вопросы важные решать, извини, дружище, некогда категорически. Конторку одну серьёзную к рукам прибрал с группой товарищей, надо с Москвой согласовывать. Вот увидел тебя в машине, красавчика такого, не смог мимо проехать!

И я с удивлением узнал, что Шурик уже никакой не Шурик, а Александр Илларионович, и вообще уже большой и важный человек в свои 27 с хвостиком… Надо сказать, у него был какой-то влиятельный папа — помню, все ещё удивлялись, что с такими родоками он в армию пошёл. Это было его личное решение, он всегда в своей жизни всё решал сам. Но папина поддержка всё же сделала своё дело — пошел Шурка вверх по капиталистической тогда уже лестнице и очень успешно.

— Остаться не могу, ребята, но за счастье молодых выпью!

Шурка отмел все предложения достать из багажника заготовленное для пикника шампанское, махнул рукой своим спутникам, и они извлекли из второго джипа бутылку «Хеннесси» и несколько видов какой-то модной нарезки. Прямо на капоте расстелили скатерку, и мой свадебный пир начался с нескольких рюмок коньяка, выпитых со старым армейским другом, на окружной дороге, за триста километров от Москвы…

Уезжая, Шурка успел о чем-то пошушукаться с моей новоиспеченной жёнушкой и даже — как стало мне известно только когда его «джиповый» караван скрылся из виду — сунул ей пачку долларов в качестве свадебного подарка. Мы на его деньги потом машину купили, реально. Не новую, правда, но зато «иномарку», как тогда с гордостью говорили.

Потом я наломал дров и оказался в местах, где воспоминания гораздо интересней реальной жизни. Жена через какое-то время «отвалилась», мама умерла, отец запил…

Настоящих друзей, как показало время, и не было никогда, только видимость. И решил я лет через пять отсидки написать Шурке.

Стыдно было, конечно, но в какой-то момент захотелось хоть немного прикоснуться к той жизни, которой уже нет, к настоящему. Простой человеческой поддержки захотелось. Ну, в общем, собрался с силами, написал.

Через полгода получил пухлый конверт с Шуркиным обратным адресом. Открыл — а там пачка армейских фотографий, в том числе и наших с ним. И письмо — от жены его. Вернее, от вдовы…

Она писала, что Шурки уже два года как нет в живых, погиб на производстве. Завод получил крупный госзаказ, а в цехе случилась аварийная остановка, он побежал лично выяснять, что к чему. Ну и пока выяснял, произошло обрушение каких-то агрегатов и задавило насмерть его и ещё пятерых работников…

А фотографии она мне послала, потому что замуж собралась, и оставлять их у себя не хочет. Родителей Шуркиных уже нет в живых, выбрасывать рука не поднимается, а тут очень удачно я подвернулся, друг армейский…

Вот так вот у меня эта пачка старых фотографий уже несколько лет и хранится. На одной фотке даже телефонная будка есть. Та самая, в которой Шурка меня к жизни возвращал однажды морозной ночью…

Шурка не был героем, он был просто хорошим порядочным парнем. Настоящим другом. Таких больше не будет.

Я часто его вспоминаю. И телефонную будку ту старую тоже. Интересно, цела ли она? Стоит ли ещё там? И если стоит — что царапают в ней сегодняшние погранцы?

Когда Толик попал в колонию — у Тамарки прямо гора с плеч свалилась. Теперь-то он не будет пить! Ведь и срок по пьянке получил, и саму жизнь свою чуть не пропил…

Первое длительное свидание разрешили через четыре месяца. Толик был гладко выбрит, мрачен и трезв. Всего через полчаса Тамарка освоилась в убогой тюремной гостиничке и уже варила что-то вкусное на большой замызганной плите. На вкусный запах то и дело заглядывал какой-то щуплый паренек, по виду совсем пацан.

— Это кто, Толь? — спросила Тамарка, когда паренек заглянул во второй раз.

— Шнырь, — коротко и непонятно бросил Толик, с наслаждением покуривая.

— А что тощий такой? К нему ездит кто-нибудь? — детей Тамара с Толиком не нажили и потому ко всем, кто был младше, слабее или несчастнее, она относилась с материнской заботой.

— А кто ж его знает? Мне так-то по барабану, — равнодушно ответил Анатолий.

Когда шнырь заглянул на кухню в третий раз, Тамарка не выдержала:

— Слышь, паренек, у тебя невеста есть?

— Нету, — насупился «паренек», — была одна, да сплыла, как сюда попал.

— А как попал то? — не унималась Тамарка.

Муж зыркнул на нее сердито, но промолчал. Здесь не принято было вот так вот в лоб лезть с подобными расспросами.

Шнырь помялся, но ответил:

— Долго рассказывать. А если коротко — то машину угнал чужую и разбил.

— Тю, — Тамарка аж руками всплеснула, — ну, хорошо, хоть сам не разбился. Смотри, молоденький какой, ну на кой тебе та машина сдалась? Ездил бы на велике — и на воле гонял бы сейчас, и невеста при тебе была бы.

Тамарка так заразительно рассмеялась, что шнырь невольно улыбнулся.

Пока Толик дремал после сытного обеда, Тамара кормила остатками щей «паренька» и о чем-то с ним шушукалась. Выяснила, что зовут его Славкой, что ему 23 года, до срока жил в райцентре и даже успел поработать помощником автоэлектрика в сервисе.

Все выспросила, а потом огорошила:

— Есть у меня для тебя невеста подходящая. В нашей столовой работает на раздаче. Деваха симпатичная, худенькая, скромная. Из Казахстана приехала. И нечего кривиться, такой работящей и ласковой тебе всё равно не найти. На стерву 100 % нарвешься, да и бросит тебя опять, как проблемы начнутся…

Через месяц после этой истории к Славке на короткое свидание приехала «симпатичная и скромная» Малика и началась у них самая настоящая любовь, очно-заочная!

А ещё через пару месяцев Тамарка всю незамужнюю часть своей столовки с осужденными «женихами» перезнакомила.

Получилось, что слухи об удачном зигзаге Славкиной судьбы расползлись по зоне, словно аромат Тамаркиных пирожков по тюремной гостиничке. И стали одинокие зэки гонцов засылать, как только она к Толику на свиданки приезжала. Мол, и мне невесту найди, и меня познакомь. А та и рада: баб незамужних да разведенных в маленьком городке на Волге-матушке пруд пруди, а вот мужики свободные — как и много где на Руси — в дефиците.

Не подвела Тамарку бабья чуйка: из одиннадцати подобранных ею пар девять переженились или стали жить вместе!

И вот что интересно. Уж лет десять минуло, а мужики, которых она подружкам своим сосватала, по сю пору живут с женами душа в душу, работают, детей растят — и ни один из них к прошлым темным делишкам не вернулся.

Вот и не верь после этого в удивительную силу любви.

С Сашей я столкнулся в следственном изоляторе. Это был сиделец со стажем, мыкавшийся по тюрьмам уже лет пятнадцать, а то и больше.

Когда мы встретились, ему было чуть за сорок; это была его пятая или шестая ходка. Саша был худой, молчаливый мужчина с колючими глазами и нервными руками ремесленника, которые всегда были заняты какой-нибудь мелкой работой.

Его было трудно разговорить, да я и не пытался. В тюрьме каждое лишнее слово дорого стоит. Но однажды он всё-таки рассказал свою историю, которая удивительна даже среди повидавших всё тюремных стен…

Случилось это перед тем, как ему попасть в тюрьму в последний раз. Отмотав очередной срок, Саша вернулся в небольшой провинциальный городок, где родился и вырос, и где никто его не ждал, кроме старенькой матери, почти ослепшей от слез, пролитых из-за непутёвого сыночка. А сыночек и правда был непутёвый: любил покуролесить, ни на одной работе долго не задерживался, регулярно закладывал за воротник и воровал. И что самое обидное — практически сразу попадался на своих глупых кражах, сроки за которые вовсе не стоили полученного за барахло навара.

По поводу возвращения накрыли стол. Поприветствовать сидельца пришли пара родственников да сестра с подругой. Наверное, застолье так и превратилось бы в обычную пьянку, если б не эта подруга — глазастая худенькая девчушка двадцати лет отроду.

Звали её Любой, родственников у неё не было, ибо была она детдомовка. К своим двадцати годам успела попробовать тюремной баланды, отсидев полгода за воровство. Резкими угловатыми движениями и короткими настороженными взглядами она чем-то напоминала волчонка, с опаской посматривающего на окружающий мир.

Прикладываясь к стакану с портвейном, Люба бросала на Сашу быстрые взгляды. Он тоже посматривал на девушку, и с каждым взглядом она нравилась ему все больше. Внутри вдруг появилось смутное чувство нежности, которое требовало обнять, прижать, спрятать её от всех.

В тот вечер он был в ударе: шутил, смеялся, то и дело сверкал железной фиксой и подмигивал Любе, которую с первой минуты называл Любашей.

— Ну что, Любаша, не грусти, смотри веселей! Поживем ещё! — говорил он, подливая ей портвейна. — Вот подрастешь, возьму тебя в невесты.

— Да я уже взрослая, меня и сейчас уже можно брать, — смущаясь, отвечала Любаша, вызывая своим ответом взрыв хохота у присутствующих.

— Ну-ка, ша! — вдруг гаркнул на родичей Саша. — Нечего над моей невестой зубы скалить.

Окинув нетрезвым взглядом остатки пиршества, Саша остановил глаза на полупустой бутылке от портвейна. Взял ножик, жестяную бутылочную крышку и всего за минуту соорудил симпатичное колечко. Примерил на Любину руку, подточил острые края, подправил и надел ей на пальчик.

— Ну что, Любаша, будешь невестой Саши-умельца? — это его в тюрьме умельцем прозвали, за то, что мог из любой пружинки-паутинки соорудить что угодно.

— Угу, — Люба уткнулась ему в подмышку, краешком глаза рассматривая колечко на пальце.

С того вечера и понеслась душа в рай. Вернее, две души понеслись… Трудно сказать, что именно их объединяло: то ли непростое прошлое, то ли туманное будущее, то ли отчаянное желание хоть на кого-то опереться в этой безрадостной жизни. А может, это была просто любовь?

Их повсюду видели вместе. Саша-умелец и его верная Любаша вдвоем зависали по притончикам, отирались в местных пивнушках и на квартирах у таких же непутевых приятелей — в общем, везде, где наливали.

Вместе жили, вместе пили, вместе и воровали. Кражи эти не отличались изяществом, ибо парочка без разбору тянула всё, что плохо лежало. Посуду, рабочие инструменты, сумочки, ковры; в особо удачных случаях — телевизоры, DVD, сотовые телефоны. Тащили все, что можно пропить; продавали за бесценок, и опять у них шла веселая жизнь. Пару раз чуть не попались, ещё несколько раз еле ноги унесли от владельцев вещей. В общем, жили как Бонни и Клайд районного масштаба.

«Веселая» была жизнь, да сколь веревочка не вейся… Менты вспомнили про Сашу, когда он умудрился стащить портфель с компьютером на телеграфе у какого-то командировочного.

Его увидели, узнали, почти догнали — и в итоге объявили в розыск. Пришлось прятаться. По чужим квартирам и дачам, по сомнительным друзьям, которые, бывало, не всегда вспоминали на утро, что это за парочка спит на кухне или в коридоре.

Да, да, именно парочка: верная Любаша не отставала от своего умельца ни на шаг. То еду ему носила, пока он на дачах отсиживался, то курево добывала, чтобы ему на улицу лишний раз не выходить… И смотрела на него, как собачонка на любимого хозяина.

В один из трезвых вечеров, когда Любаше не удалось добыть выпивки, а из еды на столе была только булка белого хлеба и чай, раскурив заныканный накануне жирный бычок, Саша вдруг затеял душевный разговор.

— Любаш, не надоело тебе со мной мыкаться? Пропадешь ведь. Ни кола, ни двора, ни денег, ни будущего. Ты молодая совсем девчонка, устроишься, встретишь нормального парня. Все забудешь — ну зачем я тебе, рецидивист махровый?

Сказал и почувствовал, что сердце как будто льдом обложило: а что, если и правда уйдет? Привык он уже к девчонке-то, по самую макушку в любовь эту странную нырнул. Как без неё жить? И так тошно ему стало.

Любаша его по голове погладила и коротко совсем ответила, просто:

— Ты — все, что у меня есть. Куда я без тебя? Без тебя мне только удавиться, Санечка.

И таким она это обычным голосом сказала, как само собой разумеющееся, что не осталось у него никаких сомнений, что девчонка эта с ним до конца, что бы ни случилось.

Через неделю задержали его. Любаша собрала передачку и, сдав её в изолятор, пошла к следователю. Вечером того дня она уже сидела в этом же изоляторе.

Прямо в кабинете у следователя она написала явку с повинной, признавшись в соучастии во всех эпизодах, вменяемых Саше. Написала про все, что вспомнила. Что это было? Может, детский ещё максимализм, потребовавший немедленных действий, может, приступ невыносимой тоски, толкнувшей на необдуманный поступок, может, порыв отчаяния или желание хоть так разделить его судьбу? Жаль, но никак не узнать…

В изоляторе они сидели вместе, практически за стеной друг от друга. Всеми правдами и неправдами исхитрялись передавать друг другу записочки, скудные тюремные вкусности, сигареты…

Настал день суда. Сашу представили как матерого рецидивиста, ему светил особый режим и суровый приговор. Положение Любаши было на порядок лучше, общественный защитник ободрял её, обещая максимально мягкое наказание.

Дело было простым, слушание недолгим. Перед вынесением приговора Люба попросила последнее слово.

— Уважаемый суд, у меня только одна просьба, — сказала она тихим дрожащим голосом, опустив голову и изредка посматривая на Сашу из-под опущенных ресниц. — И я очень прошу вас не отказать. Пожалуйста, присудите мне столько же лет, сколько и Саше. Я хочу разделить с ним всё! Свобода мне без него не нужна. Я без него жить не буду. Я вас очень прошу, очень, очень!!! — она перешла на плач, не смогла больше говорить и села на скамейку, уткнувшись лицом в дрожащие ладони.

Судьи, конвоиры, потерпевшие, свидетели и немногие любопытствующие просто онемели. Они во все глаза разглядывали худенькую черноволосую девушку, в сущности, ещё девочку, то ли по воле рока, то ли собственной волей привязавшей свою судьбу к судьбе давно поставившего на себе крест рецидивиста.

Да и он сам смотрел на неё так, как будто видел впервые. И в его глазах, так редко бывающих трезвыми, отчетливо была видна душа, как будто только сейчас проснувшаяся от долгой летаргии.

…Судья удовлетворил Любашину просьбу. Я лично видел этот приговор.

Наташа была талантливой журналисткой. И, что было гораздо более важно — всеядной. То есть писала практически на любые темы: о прорвавшейся канализации, об экономическом коллапсе, о театральных гастролях, о домашних животных, погоде, природе, киллерах, ценах на бензин, психологии… В общем, обо всем, на что поступал заказ редакции.

Редакция скучать не давала. Последний заказ Наташу изрядно позабавил. Редакторша решила придать пикантности мартовскому номеру и предложила написать о людях, которые ищут себе пару через газетные службы знакомств. Наташа подошла к заданию творчески и, как обычно, с энтузиазмом. Написала два объявления и тиснула в ближайший номер местной жёлтой газетки.

В первом объявлении было написано так: «Состоятельная пышногрудая вдова ищет послушного мальчика, не лишенного интеллекта и чувства юмора». Второе было на порядок скромнее: «Симпатичная жизнерадостная девушка ищет доброго честного парня». В обоих объявлениях был указан один и тот же номер почтового ящика, на который буквально через два дня после выхода газеты начали поступать письма. К концу недели был написан блестящий фельетон под названием «От альфонсов до девственников». И вот что там было написано.

«В наше время все ищут друг друга и никак не могут найти. Газеты полны объявлений, написанных одиночками для одиночек. Женщины все как одна ищут непьющего и обеспеченного, а мужчины — стройную без м/ж проблем. Опубликовав в газете два объявления и прочитав пришедшие на них отклики, я смогла чётко распределить аудиторию ищущих на несколько групп. Сначала о тех, кто откликнулся на объявление состоятельной вдовы. Их набралось несколько сотен, и все их можно условно разделить на 4 группы: альфонсы, рабы, девственники и таланты.

К альфонсам я отнесла мужчин разных возрастов и профессий, «клюнувших» на слово «состоятельная». Таких, увы, было больше всех. Некоторые напрямую заявляли о намерении завладеть состоянием, рукой и сердцем вдовы (именно в таком порядке), другие вкрадчиво прикидывались невинными овечками. Вот несколько цитат из их писем:

«Если Вы ещё и симпатичная, буду ковриком у Ваших ног. Могу быть личным шофером или телохранителем, маленьким персидским котиком или комнатной болонкой…»

«Я послушный и трудолюбивый, я Вам понравлюсь. Разница в возрасте меня не пугает, живу в общежитии… Пока…»

«Готов исполнить все твои капризы, первые два сеанса — бесплатно…»

«Несвободен, но в некоторые дни могу заниматься чем угодно, в том числе и сексом… Хочу учиться, но не хватает финансов».

«Я послушный, даже очень — в рамках разумного. Вожу автомобили разных марок и размеров, хорошо танцую и готовлю, люблю убираться…»

В пухлой стопке писем от «рабов» лежали послания от мужчин, введенных в заблуждение словосочетанием «послушный мальчик» и жаждущих выплеснуть на бедную вдову свои мазохистские фантазии. Вот что они писали:

«Я Наполеон в любви, хоть и не Делон по красоте. Буду рабом, выполняющим все прихоти моей хозяйки! Хочу, чтобы ты стала утопленницей в моём океане любви…»

«Вы можете делать со мной что угодно, даже ноги об меня вытирать. Мне это только в радость…»

«Вы пишете, что хотели бы мальчика, послушного раба. Я готов исполнить любые ваши желания! Люблю и умею практически всё. Живу в другом городе, но ради встречи с вами готов приехать, только прикажите, моя госпожа!»

«Буду мыть тебя в ванной, целовать ноготки на ногах, исполнять любые твои желания. С тебя ответ 100 %, с меня шампанское и конфеты, в материальной поддержке не нуждаюсь…»

«Девственники» выглядели перспективно. Их прельстило слово «мальчик», и в целом это была очень любопытная группа. Судите сами.

«Учусь в техникуме, люблю эротику с элементами порнографии. Но только хорошей порнографии. Хочу познакомиться для удовлетворения твоих интимных желаний. Женщин у меня ещё не было, но, думаю, ты останешься довольна…»

«Мне идёт 17-й год, я сам девственник, но имею большое желание лишиться девственности с человеком, который имеет большой опыт. Позвонишь мне? Только у меня нет телефона, он есть у друга Саши из среднего подъезда. Если позвонишь ему и скажешь свой номер телефона, он мне сразу передаст…»

«Я написал вам потому, что вы ищете мальчика, а я как раз мальчик… но надеюсь, это временно…»

Самая маленькая горстка писем принадлежала «талантам». Я назвала их так по простой причине: они были немногословны. А краткость, как известно, сестра таланта. Эти письма содержали только номер телефона и имя. Сюда же я отнесла и письмо из зоны, написанное красиво и с чувством, о степени искренности которого можно было только догадываться…

В сравнении с богатым урожаем писем, собранных «состоятельной вдовой», ответы на объявление «скромной девушки» были немногочисленны. Фактически их было всего пять. Два письма от пенсионеров, одно — от прикованного к креслу инвалида, и ещё два — от «сидельцев», которые, судя по их пылким признаниям, оказались в местах не столь отдаленных либо совершенно случайно, либо «по роковой ошибке».

Вот такие пироги.

Так стоит ли искать свою половину с помощью газетных объявлений? Стоит ли доверять судьбу страницам изданий-однодневок? Мой ответ после этой истории — однозначно нет.

А как поступите Вы — решать только вам».

Редакторша осталась статьёй довольна, Наталья получила хороший гонорар и даже подарила пару экземпляров статьи со своим автографом одиноким подружкам.

Из редакции поступил новый заказ — взять интервью у одной местной пловчихи, привёзшей в родной город очередную золотую медаль с каких-то международных соревнований. Наташа договорилась о встрече с пловчихой, и пока оставалось немного свободного времени, решила разобрать рабочий стол.

В верхнем ящике лежала пухлая пачка мужских писем. Тех самых, которые она так безжалостно цитировала в своей статье. Лениво просматривая конверты, она бросала их один за другим в мусорную корзину. Когда в корзину улетело почти две трети писем, она вдруг остановилось.

У неё в руках был пухлый конвертик — одно из трёх писем «из зоны», о которых она упомянула с циничным сарказмом, впрочем, как ей казалось, стильно и с юмором. Письмо было от двадцатипятилетнего парня по имени Станислав, и выбрасывать его не хотелось. Чем-то оно понравилось Наталье, чем-то зацепило. Она открыла конверт и ещё раз перечитала страничку, исписанную мелким старательным подчерком.

Хорошее это было письмо, доброе, тёплое.

«…Мне почему-то кажется, что вы никакая не вдова, и совсем не состоятельная, — писал Станислав. — Просто вы не хотите выглядеть слабой, не хотите, чтобы вас жалели. Вот и прячете своё настоящее лицо за придуманными забавными масками… А на самом деле вам одиноко и не хватает близкого человека, который бы понял вас, принял такой, какая вы есть…»

Наталья вздохнула и оторвалась от письма. «Так все и есть, прямо в точку, Станислав», — подумала она. Взгляд выхватил ещё несколько строчек из письма, удивительно понятных и близких её чувствам.

«Вам кажется, что жизнь бьёт ключом, и вы в центре этого ключа, но однажды наступает момент, когда понимаешь, что ты на самом деле совсем один, и можешь рассчитывать только на себя…»

«Живёшь сам по себе, один, сам себе и друг, и подруга, и запрещаешь думать о том, «как всё могло бы быть, если бы…» Но в глубине души всё равно живёт надежда, что где-то есть человек, который для тебя, и для которого ты! Просто вам ещё не пришло время встретиться. Даже самому себе не признаёшься в том, что надежда эта теплится, живёт, ждёт своего часа…»

«В сердце накопилось столько нежности, тепла, желания любить, что кажется, хватит на несколько человек. Но отдать это всё хочется только одной, той, что поверит, поймет, примет…»

О себе Станислав писал немного, но искренне. «Срок свой заслужил. Может, только не такой длинный. Конечно, пока сидел, понял, каких дров напрасно наломал. Но крест на себе не ставлю, наоборот — хочу жить, по-настоящему, полноценно, радостно — и готов к этому. До освобождения осталось девять месяцев, и больше всего хочется, чтобы «на той стороне» меня ждала одна единственная, та, которой буду нужен, которой всю свою жизнь к ногам положу…»

«Как-то высокопарно, — подумала Наталья, оценивая текст взглядом профессионального журналиста. — Но в целом искренне написано, красиво. Если сам писал, не под копирку, значит, стоящий парень… Эх, даже жалко письмо выбрасывать…»

Она покрутилась на стуле, погрызла ручку, не глядя, выбросила в корзинку другие оставшиеся письма. Пора было идти на интервью. Письмо Станислава осталось на столе…

Там оно пролежало ещё целую неделю, ожидая своей участи. В конце концов, Наталья отдала его своей одинокой подруге Наде, с полушутливым пожеланием найти своё счастье.

…Десять лет спустя блестящий собкор популярного столичного еженедельника Наталья Соболевская приехала в родной город в командировку. Командировка была творческая: одна начинающая поп-группа совершала рекламный гастрольный тур в поддержку нового альбома. В группе солировала юная дочь одного нефтяного магната, и тур щедро финансировался. Присутствие журналистов и светских хроникёров оплачивалось по отдельному тарифу, и желания отказаться от приглашения не высказал никто, включая Наталью.

До концерта была масса времени, и пока группа репетировала и привыкала к сцене, Наталья решила пройтись по родному городу, подышать воздухом юности, так сказать. Побродив часок в одиночестве, она позвонила Наде — единственной подруге, которую хотелось увидеть.

Встретились в небольшой уютной кофейне, чтобы пощебетать и обменяться новостями. Надя, давно разошедшаяся с мужем, уже пару лет была счастливой подругой югославского предпринимателя, жившего на две страны: месяц в Югославии, месяц — в России.

Наталья, так и не вышедшая замуж, была полностью поглощена карьерой. Уже четыре года она жила в своей квартире в одном из зелёных районов Москвы, легко заводила любовников и так же легко от них избавлялась. Детей у обеих не было. Разговор причудливо касался то приключений прошедшей юности, то текущих дел, то ближайших планов. Наташа уже посматривала на часы — до концерта оставалось чуть меньше двух часов.

— Ой, слушай, Натка, — вдруг встрепенулась Надя, — меня ж просили тебе привет передать!

— Кто же? — удивленно спросила Наташа. Общих знакомых у них с Надей вроде бы не было.

— Да Станислав…

— Станислав? Кто это?

— А помнишь, ты мне письмо отдавала — из зоны. Давно уже, лет десять назад?

— Неет… — Наталья действительно не могла вспомнить ничего подобного. Письмо из зоны? Да откуда бы оно у неё взялось?..

— Ты дала мне письмо, мол, на, почитай, парень вроде хороший, может, напишешь. А я тогда уже с Виталькой встречаться начала — ну, с мужем бывшим. Но письмо мне понравилось, душевное такое. И я отдала его Валюхе — это соседка моя по подъезду. Девчонка хорошая, весёлая такая, только с мужиками ей как-то всегда не везло. То у неё случайный кавалер все деньги выклянчит, то какой-нибудь болтун поматросит и бросит… Доверчивая она какая-то всегда была. Ну вот, отдала я ей твоё письмо, а она парню этому и ответила. Потом поехала к нему в тюрьму на свидание и такой роман у них начался, прямо как в кино.

По ходу Надиного рассказа Наталья начала припоминать. Да-да, было что-то такое. Писала она однажды статью о том, как через газеты знакомятся. И было там какое-то письмо, которое её чем-то зацепило…

Надя продолжала щебетать.

— В итоге, когда он вышел, они поженились. И ты представляешь, до сих пор живут душа в душу, прямо не надышатся друг на друга! Такой хозяйственный парень оказался, прямо руки золотые. Устроился в строительную фирму бригадиром, зарабатывает неплохо, в квартире ремонт сам сделал, дачу купили в прошлом году. Домик у них там — как игрушка! А главное — дочка у них в этом году в школу пошла, такая девчонка симпатичная, конопатая такая… Он её прямо на руках носит, так любит…

Надя всё говорила и говорила, но Наталья уже не слушала.

Она вспомнила!

Вспомнила это письмо, вспомнила, как её поразило то, что какой-то незнакомый зэк так чётко выразил то, что было у неё на душе. Строчки из его письма внезапно засверкали перед ней огнём, как будто вынырнув откуда-то из закоулков памяти.

«Тебе кажется, что жизнь бьёт ключом, и ты в эпицентре, но однажды наступает момент, когда понимаешь, что ты на самом деле совсем один, и можешь рассчитывать только на себя…»

«Живёшь сам по себе, один, сам себе и друг, и подруга, и запрещаешь думать о том, «как всё могло бы быть, если бы…» Но в глубине души всё равно живёт надежда, что где-то есть человек, который для тебя, и для которого ты! Просто вам ещё не пришло время встретиться. Даже самому себе не признаёшься в том, что надежда эта теплится, живёт, ждёт своего часа…»

«В сердце накопилось столько нежности, тепла, желания любить, что кажется, хватит на несколько человек. Но отдать это всё хочется только одному, тому, кто поверит, поймет, примет…»

Господи, как же это было верно! И тогда, и сейчас — десять лет спустя. Особенно сейчас!

Острое чувство одиночества и желание любить по-настоящему и чувствовать любовь другого человека вдруг нахлынуло на Наташу с такой силой, что у неё потемнело в глазах. У неё был шанс на счастье, шанс на любовь без условий и оговорок, шанс на другую жизнь. Она отдала этот шанс другой. Другой, которая теперь счастлива, в отличие от неё, Наташи…

— Натка, ну ты чего плачешь? Что случилось то, Натусь… — растерянно повторяла Надя, глядя, как по умело накрашенному Наташиному лицу медленно сползают чёрные полоски солёной туши.

Довелось мне познакомиться с женщиной, которая была народным заседателем в семидесятые. По профессии она была строитель, по призванию — ангел-хранитель. И это не метафора. Очень уж многим во времена своего «заседательства» она срок скостила. Жаль, большинство из них об этом знать не знает, а то б, глядишь, лишний раз свечку за неё в церкви поставили.

Врезался в память один случай. Бригада горожан-строителей работала в командировке, где-то в отдаленном районе. Работникам исправно начисляли в их строительном тресте зарплату, за которой с пачкой доверенностей ездил бригадир, молодой парень.

И вот однажды он в очередной раз получил на всех зарплату и спрятал все деньги в …носок. Ну и пошел на автобусную станцию — обратно в район ехать. Да на свою беду где-то в неположенном месте дорогу перебежал. Засек его во время этой «пробежки» какой-то милиционер и давай свистеть в свисток. Бригадир, вместо того чтобы остановиться, еще быстрее побежал. А милиция советская как рассуждает? Убегает — значит, надо догонять. Значит, совесть нечиста. Ну и бросился в погоню доблестный милиционер. Догнал, скрутил, вызвал подмогу, доставил в отделение…

Казалось бы, подумаешь, ерунда какая. Ясно же, что дело не стоит выеденного яйца. Однако парня довели до суда. По одной простой причине, что на вопрос: «Почему убегал?», он ответил правду: «У меня деньги чужие с собой были, побоялся, что в милиции отнимут…"

Привлекли за… клевету на советскую милицию, в общем! Обвинитель просил пять лет, судья остановилась на трёх, а женщина эта — которая заседателем была — упросила до двух лет снизить срок. Понятно, что по-хорошему вообще отпустить человека надо было, да вот только времена такие были… Кто попадал в замес, того просто так не отпускали.

Недавно прочитал рассказ, в котором человек, которому снится, что его судит суд присяжных, думает: «Вот бы меня в заседатели! Ух, я бы им задал!»

И подумалось вдруг: а каков процент этих жаждущих «задать» среди современных заседателей? Интересно ведь, как реагирует обычный человек на возможность «вершить правосудие». Кому-то это шанс проявить милосердие. Кому-то — возможность отомстить всему миру. А кто-то просто и живет, и судит по совести. Как Александра Федорова, с которой и случилась вышеописанная история.

Спасибо ей от всех обездоленных и низкий поклон.

— Санёк, иди выпей с нами, — позвали мужики Саню к нехитрому столу. Пузырёк самопального самогона, банка с кильками, хлеб и несколько варёных яиц — это было настоящее пиршество.

— Мужики, вы ж знаете, я не пью, — отнекался Саня, — а вот сигарку с вами посмолю за компанию, так и быть.

— Да уж, знахарь, все привычки ты пагубные изжил, а против табачка слабоват оказался, — начал было подначивать Саню заводила «вечеринки», тощий носатый зэк по прозвищу Лопата.

Но Саня не повёлся, а только глубоко затянулся самокруткой, усмехнувшись краешком рта. Вся зона называла его не иначе как «знахарь», потому что руки у него были просто золотые, и с захандрившими человеческими организмами он управлялся не хуже ювелира, налаживающего сбившийся ход сложного часового механизма.

Он был костоправ от Бога; кроме того, он много лет изучал китайскую медицину и знал такие точки на теле человека, умелое прикосновение к которым могло как обездвижить здорового, так и поднять лежачего. Даже менты не брезговали обращаться к тюремному лекарю, то и дело упрашивая помочь с болячками…

А вот Саня брезговал. Никогда не брался лечить человека «с гнильцой», подлого, пустого или жестокого, всегда находил уважительную причину для отказа…

И хотя таких на зоне было большинство, молва о его способностях каким-то образом просочилась даже за тюремные стены.

…Эта молва и притянула к нему событие, которое иначе как удивительным и назвать-то нельзя. Только мужики опрокинули по первой, только Саня сделал затяжку, как парнишка с атаса закричал условным криком. Не успели зэки на скорую руку припрятать следы «банкета», как в барак вошёл сам хозяин с операми и конвойными. Было это более чем странно, ибо смена у хозяина давно закончилась, и вечер уже клонился к ночи. За долю секунды просканировав лица присутствующих и недовольно поморщив нос от витающего в спёртом воздухе барака сивушного запаха, Хозяин повернулся к Сане и сказал:

— Собирайся.

— Куда? — не сдержав удивления, спросил Саня. Но хозяин не был настроен на разговоры.

— Там узнаешь.

Он подошёл к Лопате, принюхался и бросил через плечо операм: «Отшмонать тут всё». Конвойные окружили Саню и повели его на улицу, следом за хозяином. Уже выходя из барака, он услышал хрипловатый фальцет Лопаты, которым тот убеждал оперов в том, что ничего запрещённого в бараке не имеется…

…Удивление и беспокойство Сани росло, потому что его привели в административное здание, обыскали, надели наручники и вывели за территорию лагеря. Происходило что-то невероятное.

Его усадили в автомобиль хозяина и повезли куда-то в сгущавшийся сумрак мартовского вечера. Хозяин, сидевший впереди, не поворачивая головы, поймал его ошарашенный взгляд в зеркале и сказал:

— О том, что тебя сегодня вывозили из зоны, никому ни гугу. Иначе пожалеешь, что у тебя язык есть. Понял?

Саня кивнул, догадываясь, что ему лучше молчать и слушать.

— Сейчас приедем в гостиницу, осмотришь одного человека. Надо сделать всё, чтобы ему помочь. Поможешь — получишь поощрение. А если нет…

Повисшую паузу заполнил гул мотора и хаотичное движение мыслей в Санькиной голове. Кто этот «один человек»? Почему даже сам хозяин нервничает, говоря о нём? Что с ним такое случилось, что из-за него поздно вечером выдернули с зоны безызвестного зэка-врачевателя? Ответов не было, лишь тяжело вздохнул хозяин.

Конечно, было несколько случаев, когда к Саньке «на прием» приезжали местные «шишки» или их родня. Но об этом всегда было известно заранее, и таинство врачевания обычно происходило в одной из комнат свиданий. Такого, чтобы Саньку повезли к кому-то в город, не случалось ни разу.

Через несколько минут машина затормозила у ведомственной гостиницы недалеко от центра города. Саню вывели и, придерживая за руки, повели внутрь. В глаза ударил яркий свет богатых люстр, голова наполнилась звуками человеческих голосов и еле слышной музыки, доносящейся из ресторана, обонятельные рецепторы зафиксировали несколько вкусных запахов — от аромата дорогого парфюма до запахов еды.

Хозяин коротко переговорил с какими-то военными в вестибюле и пошёл по лестнице вверх; конвоиры повели Саню за ним… Остановившись перед дверью шикарного люкса, Хозяин коротко постучал, сделал знак конвоирам остаться в коридоре, а Саню кивком головы позвал за собой.

Дверь им открыл крепыш в военной форме, с лампасами на брюках. В большой шикарно обставленной гостиной помимо него было трое мужчин в белых халатах, ещё один военный, заплаканная молодая женщина и какой-то тип, внешность которого не поддавалась описанию. Санька про себя окрестил его «человеком без лица». Именно этот тип и заговорил с вновь прибывшими короткими отрывистыми фразами, обращаясь главным образом к хозяину.

— Это и есть ваш знахарь-костоправ? Медицинское образование есть? За что сидит? Давно? От чего лечит? А это достоверные факты?

Повернувшись к Саньке, человек просверлил его взглядом и сказал:

— Руки покажи.

Санька взглянул на хозяина, тот разомкнул ему наручники. Как следует рассмотрев Санькины ладони, человек с неуловимой внешностью повел его в отдельную комнату. На постели лежал пожилой мужчина и тяжело дышал, рядом с постелью стояла капельница и сидела девушка в белом халате.

— Что с ним? — спросил Санька шёпотом.

— На него сегодня утром обрушились мостки с людьми на заводе, — так же шёпотом ответил человек. — Шок, несколько царапин, ушиб рёбер, сломана ключица.

Он сделал паузу и продолжил.

— Других переломов и явных повреждений нет. Но у него отказали ноги. И врачи не знают, в чём причина. Может, психосоматическое, а может… В общем, если можешь это исправить, давай вперёд. И без глупостей, если что — пристрелю на месте.

Человек без лица не шутил. Он достал пистолет и выразительно помахал им перед Санькиными глазами. «Ну и задачка», — подумал Санька и попытался сконцентрироваться на больном. Его лицо, желтевшее в полумраке комнаты, показалось ему смутно знакомым.

Ощупав суставы ног, Санька призадумался. Причина внезапной немощи старика определилась почти сразу, каким-то внутренним чутьём, наработанным за годы «знахарской» практики. «Я могу поставить его на ноги за пару часов, — подумал он. — Причина не в суставах и не в позвоночнике».

Он осмотрел шикарную обстановку, симпатичную сестричку, богато сервированный стол, заставленный бутылками с «Ессентуками», коньяком и вкусно пахнущими вазочками и блюдами. Перед глазами возник недавний убогий «банкет» с килькой и варёными яйцами.

Санька незаметно сглотнул и сказал вслух:

— К завтрашнему вечеру поставлю его на ноги, гарантирую…

Эту ночь и весь следующий день он провёл как на курорте, вкушая деликатесы. Пациент пришел в себя и с радостью отдался общению с новым человеком, рассказывая ему анекдоты о самом себе, играя с ним в домино и хвастаясь своими охотничьими достижениями. Время от времени Санька делал старику массаж стоп, показывая хорошенькой медсестре, каким точкам следует уделять особое внимание. К обеду пострадавший уже шевелил пальцами ног, медленно сгибал и разгибал колени.

Саньку продержали в гостинице до конца следующего дня, когда его пациент наконец-то смог подняться. После этого они расстались навсегда. Саньку вернули в зону отсиживать срок, а его пациент улетел в Москву.

Прощаясь, он крепко пожал Саньке руку и сказал: «Спасибо, сынок, золотые руки у тебя!» Он обнял Саньку, растрогавшись, подошёл к шифоньеру, отцепил от висящего там парадного пиджака что-то блестящее и сунул Саньке в руку. Разжав ладонь, Санька не поверил своим глазам: это была звезда Героя Советского Союза.

Звезду, конечно, у Саньки, отобрали. Но в оставшиеся до освобождения месяцы он часто вспоминал о полутора сутках, проведенных рядом с человеком, о котором нельзя было рассказывать.

Да и кто бы поверил, что простой зэк Санька, тюремный лекарь в ташкентской тюрьме, поднял на ноги самого Брежнева.

Зона стояла в верховье, чуть выше того места, где небольшая речушка неслышно впадала в русло. Ниже по течению жил своей тихой жизнью старинный русский городок, который облюбовали туристические фирмы, специализирующиеся на иностранцах.

Дороги в округе были отвратительные, и потому зарубежные туристы доставлялись в городок в основном водным транспортом. Каждый раз, когда вертухаи на вышках видели мерцающие на фоне водной глади огоньки, они знали — плывёт очередной теплоход с иностранцами.

Бывалые сидельцы везде любят травить байки. Местные любили рассказывать не только про лихих воров и обведенных вокруг пальца прокуроров, но и про то, в каком особенном месте стоят здешние зоновские бараки. Место было странное, нехорошее.

До зоны здесь был ГУЛАГовский лагерь, о чем свидетельствовал небольшой и практически непосещаемый музей неподалёку, хранящий свидетельства тысяч человеческих трагедий. Предшественником лагеря был острог, в котором отбывали каторгу душегубцы. А до острога, говорят, здесь казнили лиходеев — кому головы отрубали, кого четвертовали. А началось всё с одной истории, не вошедшей в учебники истории.

Дело было лет пятьсот тому назад. Странно, что слух об этом вообще дошел до наших дней; хотя, людская молва способна сохранить в своей памяти многое из того, о чем из политических или иных соображений умалчивают летописцы.

Я услышал эту историю от старого зэка по прозвищу Боцман, который провёл в той зоне свой первый срок. Наши судьбы пересеклись, когда я ещё только знакомился с миром под названием «тюрьма». Ему тогда было далеко за шестьдесят. Впервые его закрыли, когда ему стукнуло двадцать два. Кто-то из тогдашних старожилов рассказал ему предысторию «Лихоборов» — так сидельцы называли местную зону.

У Боцмана не было передних зубов — выбили однажды в драке где-то на золотодобыче. Во всяком случае, он так говорил. Будто намывал золото на прииске с дружками, и вдруг среди золотого песка кому-то алмаз попался красивого розового цвета. Тут свара и началась, молотили друг друга, чем ни попадя, а Боцману черенком от лопаты по зубам попали.

Сам он про это рассказывал так: «Психанул я шибко тогда и вцепился в глотку своему кентурику так, что у него глаза повылазили. Если бы не оторвали — задушил бы насмерть. За ту драку первый раз и подсел. А алмаз липовый оказался, гиацинт это был, копейки стоил. Менты его как вещьдок забрали».

На левом плече у Боцмана была татуировка в виде якоря — за нее он, собственно, и получил своё погоняло. Наколол ещё в армии, когда на флоте служил. Однажды, когда мы с ним дымили на пару, речь зашла за татуировки, и он вдруг расчувствовался.

— Наколол я себе якорь, чтобы домой вернуться, — говорит, — примета такая у моряков есть. — Мы пошли в долгий рейс, на учения. СССР тогда войска в Прагу ввел, и вся армия была приведена в боевую готовность. У нас прошёл слушок, что может и на море придется военные действия вести. Молодой я был, зелёный совсем, стрёмно мне стало, мало ли что. Свечки ставить некому было, икон Николая Чудотворца на борту не водилось — пришлось вот татуировку сделать. Ну, типа оберега. А вышло так, что уж седьмой десяток пошел, а домой всё никак не доберусь. Да и где он теперь, этот дом?..

Мы неспешно курили за тыльной стороной барака, куда не добирались взгляды вертухаев, и вяло переговаривались о том о сём. Разговор плавно перешёл на зоны и СИЗО. Мне было особо не о чем рассказывать, так как до колонии я был только во Владимирском Централе, да и то недолго.

А вот Боцмана жизнь потрепала, пошвыряла по разным тюрьмам, да пересылкам: и по красным и по черным. Но сильней всего в память ему врезалась «Лихоборы». Первая зона — она как первая женщина, и захочешь, не забудешь.

— Место там такое непростое… — начал свой рассказ Боцман. — Я не особо впечатлительный, но по утрам, когда туман от реки шёл, чудилось, что бараки стоят на берегу молочной реки с кисельными берегами, как в сказке какой. Только сказка эта невесёлая, с чудищами и страшилищами. И туман со сгустками и тенями, как будто в нем бродит кто-то потусторонний. Народ в зоне не из пугливых, сам знаешь, но по вечерам многим не по себе становилось. Как будто в воздухе напряжение какое-то нагнеталось. А ночами тишина мертвая, только плеск воды иногда слышится. И огоньки мерцают.

— Что за огоньки? — уточнил я, — городские?

Боцман взглянул на меня как-то странно, хмыкнул чуть слышно и продолжил.

— Нет, не городские. Скорее, речные. «Лихоборы» ж как раз на излучине реки стоят, на повороте. Да ещё и на холме. Сверху многое видно. Говорят, в старину на этом месте стоял терем боярский, больше похожий на крепость. А в тереме обитал один душегубец… С него-то и пошла порча на это место.

Боцман затянулся и выдохнул. Его лицо скрылось в облаке дыма, как в том самом сказочном тумане над кисельными берегами, и я понял, что сейчас услышу невероятную историю. Так и вышло.

— Было это сразу после смерти царя Ивана, который по прозвищу Грозный. При царе в тереме жил один боярин средней руки с семьёй, ничем особо не примечательный. Как сейчас сказали бы, фраер.

А потом на него кто-то стуканул Ивану — оклеветали по полной программе — и тот, не разбираясь, приказал изничтожить всё семейство. Говорят, пытали страшно: и боярина, и жену, и деток, и челядь. А потом полуживых засмолили в бочки и сбросили в реку — прямо в том месте, где лагерёк теперь… Так что, Пушкин видать не с потолка взял про то, как живых людей в бочках по морю пускали.

Боцман нахмурился и замолчал, видимо, вспоминая детали старинной истории, рассказанной ему много лет назад. Я присвистнул — такого «исторического» поворота от дежурной зэковской байки не ожидал. Смутная догадка о страшном происхождении речных огоньков заставила забыть все печали и невзгоды, включая собственный срок и неприглядную тюремную реальность. Однако это было только начало странной и мрачной истории, которую минуту погодя продолжил излагать беззубый старик-уголовник.

— Терем несколько лет стоял пустой под царской печатью. А перед самой смертью царь пожаловал его своему тайному прислужнику, итальянцу по имени Яго. Тот вроде как при царе последние годы отирался, доверие у него имел. И умирая, царь ему наказал сына сберечь, Дмитрия. Ну, того самого, которого потом вроде как в Угличе грохнули. Не доверял, видать, всем этим своим Годуновым-Шуйским. И не зря, судя по тому, что в Углич до сих пор иностранцы толпами валят — поглазеть на место, где царскому сынку горло перерезали…

Яго этот был смекалистый кент, потому-то и придумал хитрую маклю. Выписал из Италии живописца и посадил его с царевича портрет писать. А потом взял этот портрет и стал с ним окрестные деревни объезжать, да на пацанов поглядывать. Всех похожих забирал с собой, а иногда и не похожих тоже, просто смазливых. И что уж он там в своей крепости с ними делал, никто наверняка не знает, но говорят, регулярно в реке мертвые детские тела находили. Почище Синей Бороды итальяшка развлекался… Местные жители боялись этого Яго больше чем огня, прятали детей, семьями уезжали в Сибирь, в леса северные уходили…

Страшные дела там творились, короче. Душегубствовал по полной программе Яго, но дело своё знал — двух мальчишек, похожих на царевича, как отражение в зеркале, внедрил в окружение пацана и его мамаши — в ожидании подлостей со стороны жаждущих заполучить царское кресло. И ведь в правильном направлении скумекал — случай такой быстро подвернулся. Ты ведь историю изучал в школе, слыхал про то, как мальца прямо во дворе порешили? А после, лет через десяток, всякие Лжедмитрии на Русь полезли?

— Да, что-то такое слышал, только помню смутно, — откликнулся я. Школьные годы оставили в голове туман и обрывочные воспоминания, в которых исторические факты плавали как обломки палубы после кораблекрушения.

— А слыхал, что ворами в старину самозванцев называли? Так что, у воров самое что ни на есть древнее и благородное происхождение, — Боцман хмыкнул, радуясь остроумному ходу мысли.

— А вообще, не все самозванцы были ворами; самый первый Лжедмитрий так точно не был. Яго этот не дурак оказался интригу завернуть.

Донесли ему верные люди, что готовится покушение на мальца. Приехал он в Углич тёмной ночью, заперся с его мамашей в светлице, промыл ей мозги по-хорошему, да и забрал царевича с собой, в свой «терем Дракулы». Засветло выехали в закрытом экипаже, чтоб никто не видел. Вместо царевича подставной остался. И всего через несколько дней зарезали его прямо во дворе. Говорят, страшное дело было. Народ в клочья разорвал виновников.

Казалось бы, после разборки можно было и царевича предъявить — но нет, Яго был не так прост. Он был дальновидный политик, как выяснилось. Придержал царевича, как шулер козырь в рукаве, до поры до времени. Парнишка подрос, натаскал его Яго, уму-разуму научил. А когда момент сложился подходящий, он — раз! И выставил нужную фигуру на шахматную доску. Шах и мат, так сказать объявил тогдашней верхушке. И мамаша Диму признала. И народ. Но…

— Что «но»? — уточнил я, лихорадочно пытаясь вспомнить историю Лжедмитрия. В голове была звенящая пустота и смутное ощущение, что всё кончилось плохо.

— Баба его сгубила, — ответил Боцман весомо, — я всегда говорю, что всё зло от баб. Хоть ты царевич, хоть блатной, хоть легавый, а всё одно — пойдёшь у бабы на поводу, потеряешь всё. В общем, как телёнка парнишку увела за собой хитрая полячка. Перестал он слушать советы Яго, увлёкся, глупости начал делать одну за другой. Ну и, в общем, сдала она его. И грохнули его второй раз — уже по-настоящему. Чифирнём?

Не дожидаясь моего ответа, Боцман кликнул знакомого шныря и послал его за кипятком. Достал кругаль, насыпал в него щедрую горсть чёрного чая и задумался. То ли о судьбе канувшего в Лету Лжедмитрия, то ли о бабах, от которых всё зло.

— А что же Яго? — поинтересовался я. Таинственная фигура бывшего советника грозного царя во всей этой истории казалась самой интригующей. Я бы не удивился, если бы Боцман вдруг рассмеялся демоническим смехом и сказал бы мне, обнажив окровавленные клыки: «А я и есть Яго». Ничего такого, разумеется, не произошло.

— Яго? Доподлинно неизвестно, как он закончил свои дни, — ответил Боцман флегматично. — Но в народе поговаривают, что под конец жизни случилась с ним страшная болезнь. Такая же, как когда-то с царем Иваном. Кости ноги начали разрастаться — и под конец уже вся нога его была в ужасных наростах, так что он совсем не мог ходить. И такая адская боль его мучила, что он на всё более страшные зверства шёл, лишь бы её заглушить. Детишек живьем ел, ванны из тёплой крови делал… Не хочется даже пересказывать, какие гадости вытворял… Говорят, во время приступов кричал так, что, казалось, сам Сатана воет.

Боцман вдруг мелко перекрестился. И я за ним — на всякий случай.

— Ходила легенда, что местные жители его на кол посадили, когда Лжедмитрия не стало. Но сдается мне, что умер он в своей постели, от болезни — как это часто бывает со всякой мразью. И всё, что осталось от него — это странное прозвище, которое в последние годы к нему приклеилось…

— Что за прозвище? — нетерпеливо спросил я, когда понял, что Боцман не намерен продолжать историю.

Тот взглянул на меня с лёгкой усмешкой и, подержав паузу ещё несколько секунд, ответил.

— Ну, как же? Ты его, верняк, знаешь. Да и вообще все знают. Только со временем подзабылось, откуда словечко это пошло и кому принадлежало. И теперь люди думают, что это просто выдуманная сказочная кликуха. А оно вон что.

Снова повисла пауза. Шнырь принёс кипятку, Боцман залил заварку и накрыл кругаль газетой. Запахло душистым чаем. Пошуровав в сидорке, Боцман достал мешочек с карамельками и комочками сахара. Я почувствовал, что ёрзаю. Ох уж этот Боцман, заинтриговал и молчит!

Терпение моё кончилось, и, подавая ему плошку, я повторил свой вопрос:

— Что за прозвище-то, Боцман? Не томи уже.

Тот хмыкнул, и, наливая чифир, наконец, ответил:

— Яго — костяная нога.

В день открытия построенной на его деньги церкви Илья Степанов приехал в деревню при полном параде. Гладко выбритый, с поблескивающим алмазной крошкой зажимом на галстуке, в темно синем костюме-тройке. Хотя его нынешняя жена и не одобрила выбор одежды — мол, «тройки давно никто не носит» — Илье почему-то показалось, что такой прикид делает его в чем-то похожим на собирательный образ русского мецената позапрошлого века.

В голове вертелись когда-то вскользь услышанные имена — Савва Морозов, Владимир Третьяков, Савва Мамонтов — и Илье мнилось, что, построив церковь «для народа», он поставил своё имя в одном ряду с этими благородными людьми.

Впрочем, он знал, что лукавит. Возвести храм его подтолкнуло не благородство. День, когда церковь открыла двери для страждущих, весьма прозаично напомнил ему об этом, испортив настроение напрочь.

— Ну как настроение, отец Евгений, — бодро начал разговор Илья, протянув руку молодому батюшке, вышедшему из храма ему навстречу.

Священника назначила епархия, был он тощ, долговяз и жизнелюбив. Нажил к тридцати пяти годам четверых детей и был несказанно рад назначению, потому как Степанов не поскупился и построил рядом с церковью два добротных дома — один под церковную «контору», а второй под жильё служителю.

— Спасибо, всё хорошо. С Божьей помощью, — священник пожал протянутую руку и пригласил Илью в храм. Тот вошел, размашисто перекрестившись на пороге. За ним в церковь ввалилась накачанная свита.

— Ну, как обстановка? Готовы к открытию? — Илья невольно приглушил голос, оказавшись под расписанными библейскими сюжетами сводами.

В просторном церковном зале у икон стояла пара человек; опрятная старушка что-то не спеша раскладывала за прилавком. Рассеянный взгляд Степанова наткнулся на продолговатый предмет по правую сторону от алтаря. Вглядевшись внимательней, Илья вздрогнул. У поминального стола стоял обтянутый лиловым сукном гроб.

Отец Евгений, проследив за его взглядом, прокомментировал:

— Вот и первую требу сегодня справим — отпевание после обедни назначено.

Кто-то из примолкшей свиты громко зашептал за спиной Степанова: «Плохая примета — с покойника начинать». Илья поморщился. Не видать ему, походу, благодати и прощения.

Во время службы он пытался отогнать грустные мысли, но они, как будто сговорившись, всё лезли и лезли в его наполовину седую голову. Вспоминался покойный Андрей, друг и партнёр, на жене — вернее, вдове которого Илья был теперь женат. В пении певчих ему всё чудился звонкий голос Андрея, подпевающий в унисон молитвам: «Грех на тебе, Илья, нет тебе прощения, убийца».

Степанов медленно крестился, повторяя движения батюшки. Лицо его становилось всё мрачнее, а мысли всё угрюмей. После службы он хотел поставить свечу за упокой загубленной им души единственного верного друга, но близко подходить к стоящему в правом крыле гробу ему не хотелось. Он подошел к опрятной старушке и заказал богатую заупокойную службу.

— Приезжай на банкет, батюшка, ждем к трём в «Березке», — бросил он, выходя, отцу Евгению.

Уже на улице посмотрел в сторону поповского дома, отметив про себя, что батюшка ездит на замызганной девятке. «Посмотрю, как служить будет — а то и джип какой подгоню попу, всё дешевле будет, чем асфальт класть», — подумал про себя и сел в сверкающий на солнце Ламборджини Урус.

По здешним дорогам только на джипе и можно было нормально проехать. Хотя, конечно, джипы заезжали сюда не часто. Когда-то они с Андреем мальчишками бегали по развалинам местной церквушки и копались в утрамбованной сотнями ног земле, пытаясь найти «церковный клад».

В двадцатые годы церковь разрушил дед Ильи, с упорством безбожника несколько раз протаранивший её своим трактором. Впрочем, главной причиной был приказ новой власти. И, когда, наконец, купол с крестами завалился набок, дед — тогда ещё совсем молодой деревенский мужичок — заглушил трактор и тайком перекрестился, попросив про себя прощения за содеянное.

Степанов видел какой-то особенный смысл в том, что именно он восстановил разрушенное дедом. Как будто бы дедов грех этим искупил. «За деда рассчитался, а за себя?» — полезли в голову непрошенные мысли. Хотелось верить, что и за себя рассчитался. И конкретно за то, что раньше времени отправил друга «в гости к Богу».

Отправил сгоряча, ослепленный жаждой власти и богатства, не желая больше согласовывать с ним все решения и делиться денежными потоками.

Андрей был сам виноват — в какой-то момент он, бывший всегда моторчиком и хедлайнером бизнеса, вдруг стал тормозить развитие их империи, неподъемной гирей повиснув на ногах Ильи, связывая ему руки, не давая размахнуться и постоянно требуя учитывать его мнение, которое совсем не соответствовало захватническим планам Ильи…

Степанов вздохнул. За окном петляла проселочная дорога, прихотливо сворачивая между сосен и берёзок то направо, то налево. Когда-то по этой дороге они с Андрюхой гоняли на раздолбанных великах в соседнее село на танцы… Вот ведь было время.

Илья вздрогнул — впереди по обочине дороги кто-то ехал на велосипеде. Мощный Урус быстро нагнал белобрысого парнишку в клетчатой рубашке, который бодро крутил педали. Степанов с усилием всматривался в коротко стриженый затылок, пытаясь отыскать сходство с мальчишками из своих воспоминаний. Повинуясь внезапному импульсу, он приказал водителю обогнать велосипедиста и остановиться…

Велосипедисту было лет 12. Он выжидающе стоял на обочине и смотрел, как к нему приближается солидный мужчина лет сорока пяти в щегольском синем костюме и дорогих блестящих ботинках. Даже на расстоянии в мужчине чувствовался лоск и осознание собственной важности, и мальчишка почему-то подумал, что это известный режиссёр, который сейчас предложит ему сняться в кино про шпионов и разведчиков — и обязательно в главной роли. От этой мысли сердце его забилось чаще, и он невольно расправил плечи.

— Ну, привет, пацан, — мужчина пожал ему руку как равному. — Ты местный?

— Ага, — кивнул мальчишка.

— Твой велик?

— Батин, — парнишка любовно погладил загнутые рукоятки руля. «Спутник», прочитал на рамке Степанов.

— Так это у тебя Харьковский велик, что ли? — заинтересовался он. — Это же раритет! Он, наверное, старше меня.

— Не знаю, мы его в прошлом году на крыше сарая нашли. Он был весь ржавый, без колеса заднего. Видите, сзади шланг прикручен вместо шины?

Мальчишка засмеялся, во рту у него явно не хватало зубов. Степанов засмеялся в ответ. Засмеялся так легко и искренне, как будто скинул вдруг свои годы и позабыл про все тяжелые мысли, терзавшие с утра.

— А куда зубы подевал? — спросил он, всё ещё смеясь.

— Да отчим выбил. Я у него зажигалку взял из кармана… хотел пацанам показать. А назад не успел положить. Ну, он и разозлился, вдарил.

Степанов нахмурился.

— И что, часто он тебя поколачивает? Небось, и мать обижает?

— Не, он нормальный мужик. Просто пьяный был, не рассчитал.

Степанов ещё поспрашивал пацана о том о сём. Он получал искреннее удовольствие от болтовни со словоохотливым мальчишкой. Ему казалось, что он окунулся в своё деревенское детство. Как будто не было этих лет, Москвы, борьбы за выживание, безжалостной гонки за баблом, кропотливого строительства собственной финансовой империи и его предательства, закончившегося заказным убийством лучшего друга и скоропалительной женитьбой на его вдове, после которой медленным ядом стала травить душу совесть…

Они болтали минут пять. Вышедшие из машины охранники курили уже по третьей сигарете, внимательно наблюдая за хозяином и мальчиком издалека. Вокруг стояла прозрачная тишина ясного летнего дня, слегка разбавленная механическим гулом жужжащего где-то неподалёку трактора.

С того места, где они стояли, деревенька была видна как на ладони. Красные, белые, коричневые домики казались игрушечными спичечными коробушками. Окинув взглядом село, Илья обомлел — купола на церкви стали чёрные. По телу прошёл холодок, душа замерла.

— Как тебя зовут? — тихо спросил Степанов пацана.

— Андрюха, — ответил мальчишка и улыбнулся, снова сверкнув брешью в крупных зубах.

В эту секунду что-то внезапно изменилось.

Тишина больше не была прозрачной. Гул вдруг перестал быть отдалённым и ворвался в яркую картину солнечного дня тёмной тенью, накрывшей собой дорогу. Словно в дешевом страшном кино Степанов увидел, как из-за поворота вылетает гигантский трактор с прицепом и несётся прямо на них. Было предельно ясно, что вписаться в поворот он не сможет и через пару секунд раздавит обоих, как скорлупки.

Не успев подумать ни одной связной мысли Степанов что есть силы толкнул мальчишку в клетчатой рубашке в сторону кювета. И в ту короткую секунду, прежде чем железная махина навсегда заслонила от него Солнце, он вдруг успел понять, что прощен.

— Мальчик жив? — прошептал реанимационной медсестре покрытый бинтами мужчина.

Услышав в ответ «Да», глубоко вздохнул. В голове крутились купола: золотые-черные, золотые-черные.

Из больницы он вышел совсем в другую жизнь. И каждый год, приезжая в село на поминальную «родительскую субботу», ещё с дороги дрожащим взглядом всматривался в купола — вроде стали чуть-чуть светлее?

— Мама, а ты помнишь, как папа тебе предложение сделал? — задумчиво спросил Алишер.

— Конечно, сынок.

Дильбар сидела прямо перед ним, их разделяло толстое стекло, и говорить они могли только через аппарат. В трубке потрескивало, он не услышал — увидел, как она вздохнула.

— Твой отец прислал мне красивый платок… Ещё до того, как к нам пришли его мать и сестры.

— Мам, а ты можешь купить похожий платок… и привезти мне? — Алишер постарался, чтобы его голос прозвучал как можно равнодушней, но маму было не провести.

— Сынок?! — ахнула она. — Ты решил жениться? Кто эта девушка? Почему ты молчал? И почему сейчас? Она знает, что ты в тюрьме? Отец в курсе? Она из Ташкента?

Дильбар сыпала вопросами, но он молчал. Разве мог он сказать матери, что её первенец, «золотой мальчик» Алишер, давно уже любит женщину старше себя, которая была замужем и у которой есть семилетний сын?

…Это случилось пять лет назад. Он узнал, что она привезет на московские соревнования своих подопечных гимнасток, и решился подойти. Сказал, что помнит её ещё девчонкой с тех пор, как они занимались в одном дворце спорта в Ташкенте. Она сделала вид, что не припоминает, но глаза заблестели.

Вечером они гуляли по Москве, и он показывал ей Тверскую и Елисеевский, «Пампуш на Твербуле», театр на Таганке, высотку, где жила Зыкина, и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Ирина смеялась, и её смех звучал для него, как перезвон звёзд на небе. Настолько она была желанной и притягательной.

Вернувшись в Ташкент, три года спустя, он перевёз её с сыном в отдельную квартиру, и это стало их тайной на два последующих года — пока суд не разлучил их. На суде Ирина не плакала, только сказала: «Я верю тебе. Я буду ждать». И ждала. За решеткой Алишер понял, что держать такую женщину в любовницах просто нечестно…

…Мать привезла платок. Дорогой шёлк ручной росписи, лазурь с золотом — всё, как он просил. И с летящей красной вязью. Сочетание этих трех цветов было её любимым, и на удивление шло ей. Стильная, гордая, изящная, как статуэтка, Ирина обладала невероятным чувством стиля и собственного достоинства.

Окрыленный возвращался он в свою камеру, спрятав платок в нагрудный карман фуфайки. И тут его настигла неприятная новость — его переводят в другую часть зоны. Предчувствие резануло по сердцу. В бараках «зоны Б» содержали не только бывших милицейских чинов и партийных сотрудников. Там отбывала мелкая гопота пополам с уголовниками. Кто-то явно решил устроить Алишеру Варфоломеевскую ночь — на зоне все знали, что он сын прокурора.

Была суббота, начальство отсутствовало. Откуда прилетело распоряжение — догадаться было нетрудно. Был у него недоброжелатель в администрации, который, видимо, и придумал злой план. Вот только сделать ничего до понедельника было нельзя…

Алишер скатал в рулон свою постель, шепнул верному человеку, что у него беда, и пошёл за конвойным…

«Зона Б» готовилась к переезду. После того, как было принято решение о переводе лагеря в статут «колонии для бывших сотрудников правоохранительных органов», всех уголовников «нон грата» распределили по другим МЛС. До этапа оставались считаные дни. И надо же было такому случиться, что именно в этот смутный момент кто-то решил устроить осужденному сыну прокурора подлянку…

Чувства Алишера обострились, сердце стучало, как набирающий скорость поезд. Он вошел в барак с уголовниками, не ожидая ничего хорошего.

Предчувствия не обманули. Блатные, которые резались в карты в теплом углу, глянули на него искоса и продолжили игру. Остальные замерли и затихли. Казалось, остановилось даже движение воздуха. Конвойный указал Алишеру на свободную шконку и вышел.

— Что-то прокурорским душком вроде запахло? — как бы нехотя сказал один из воров за игральным столом.

— Показалось, — хмыкнул другой. — Хотя, может, и нет. Сейчас проверим. Эй, Вилка, ну-ка поздоровайся с человеком.

Тут же откуда-то из замершей глубины барака вышел тощий высокий зэк, видимо тот, кого вор назвал Вилкой.

Вразвалочку подойдя к Алишеру, тощий улыбнулся и начал представление.

— Ну, здравствуйте вам, пришелец. Давайте брататься.

Он присел, будто в книксене, оттянув в стороны полы зэковской робы, и протянул Алишеру худую руку, но тот даже не шелохнулся, только смотрел молча, ожидая развития событий.

— Ах, не хочешь брататься, вша?! А ну, выворачивай карманы!

Алишер молчал.

— Ну, смотри, сам напросился, — Вилка сделал резкое движение и, не успел Алишер шевельнуться, как тот выдернул у него из-за пазухи шелковый платок.

— Ох ты, какая красота! Зазнобе, небось, приготовил? Вещь! Удачно ты к нам зашел, не пустой, — с этими словами Вилка попытался надеть платок себе на голову, но Алишер быстрым движением руки выдернул у него платок и сжал его в кулаке.

Тусклые лампочки под потолком замигали, как от скачка напряжения. Вилка и ещё несколько человек готовы были броситься на Алишера, но один из блатных остановил их властным жестом руки.

— Гордый, да? — сказал он, обращаясь к Алишеру. — Это хорошо. С гордыми у нас разговор короткий. Покайся в преступлениях своего папаши против общества, и мы тебя амнистируем. Прямо тут, среди своих. И полетишь на все четыре стороны, хоть в небо, хоть в ад.

Алишер понял, что живым ему отсюда не выйти. И это почему-то придало ему смелости.

— Сын за отца не отвечает. Ко мне лично у тебя какие претензии? — сказал он спокойно, выделив голосом слово «тебя».

Вокруг происходило какое-то движение. Мужчины в спортивных костюмах окружили его плотным кольцом, невидимый градус напряжения подскочил до красной отметки. Алишер сжал губы и намотал платок на ладонь правой руки. Вокруг него нарастал злой гул, в котором он вроде как расслышал: «Подай нож»… Ему показалось, еще несколько секунд, и всё оборвётся. Непоправимо и навсегда.

И вдруг заговорил третий из сидящих за столом игроков, который до сих пор только молча наблюдал за стихийным судилищем.

— Обождите, — сказал он медленно и поднялся из-за стола.

Подойдя к Алишеру, он встал напротив него. Лицо в лицо. Алишер напряг память и вспомнил — это был вор в законе Вачикос, он же — осужденный Петросов, один из местных авторитетов. Ему было около сорока, на лицо приятен, а глаза колючие, злые. Лично они не были знакомы.

Вачикос несколько секунд смотрел Алишеру прямо в глаза, потом отвернулся к своим:

— Парень дело говорит. Сын за отца не в ответе. Даже вождь народов это признавал в своё время. Убьем его — не отмоемся. Всем срока накинут. Отпустим с миром — будет наш должник. Глядишь, за кого и похлопочет при случае…

Вачикос подошёл к ворам и коротко с ними переговорил. Первый, который звал Валета, обратился к Алишеру.

— Ну что, паря, сегодня твой второй день рождения. Иди на своё место и спи спокойно, твоя жизнь ещё не кончена.

Не веря происходящему, Алишер отошел к своим нарам и долго еще не мог унять сердцебиение. Через два часа за ним пришел конвой — новость о его внезапном «переводе» дошла до начальника лагеря и тот, переполошившись, срочно послал за ним дежурных.

Через неделю Алишер увидел Вачикоса в столовой и подошел к нему. Его мучил один вопрос, который не выходил из головы.

— Вачикос, почему ты отпустил меня? — спросил он напрямую, когда они отошли в сторону.

Вачикос взглянул ему прямо в глаза, как тогда, когда они стояли лицом к лицу посреди напряженной толпы головорезов.

— Можешь верить или не верить, дело твоё. У меня нет к тебе личного интереса. Я только знаю, что если спасти невиновного, то половина земных грехов спишется. А у меня их слишком много, и сколько ещё будет — только чёрту известно. К земле стали тянуть. А тут ты… Это древнее знание, которое не многим доступно. Слава Богу, я посвящен.

— То есть… ты отпустил меня просто так? — Алишер не мог поверить в услышанное.

— Не просто так. Я увидел, что ты действительно невиновен.

— И я тебе ничего не должен? — продолжал расспросы Алишер.

— Мне — нет.

— А кому?

— Себе.

— Себе?..

— Себе должен. Настанет момент, когда ты будешь в большой силе, при власти и деньгах. Вспомни меня тогда. И спаси невиновного. Это и будет твоя плата.

Через несколько дней Вачикоса вместе с другими отправили по этапу в другой лагерь. Больше они с Алишером не виделись. Алишер вышел из тюрьмы, женился на любимой, переехал в Москву и стал большим человеком. Он делал много бескорыстного для страны, в которой жил — выкупал и возвращал на родину сокровища культуры, помогал творческим и талантливым людям.

Но однажды… однажды наступил день, когда он понял, что пришло время оплатить свой долг. Это был день, когда в его руках оказалась судьба невиновного.

Но это уже совсем другая история…

Памяти Аркадия Кобякова

Второй раз Аркадий Чернокамский сел дуриком. Даже не то, чтобы несправедливо, а по такой нелепой случайности — а вернее, глупости — что поначалу этому никто не поверил. Когда история получила огласку, публика сочла её пиар-компанией и вовсю обсуждала, оправдают ли набирающего обороты певца прямо в зале суда или дадут условный срок.

По причине ощутимой уже популярности подсудимого заседания шли в закрытом режиме, а сам Аркадий обаятельно улыбался журналистам и изображал супермена, на все вопросы отвечая в стиле «Ребята, я всё улажу, я всё решу». Судебный процесс привлек к нему дополнительное внимание широких масс, и популярность его росла. Пока шли суды, он даже успел выпустить новую песню «Прокурорская дочь», которая у любителей шансона тут же стала хитом номер один.

В день оглашения приговора Аркадий пришёл в суд в щегольском черном костюме с блестящими отстрочками на лацканах и красным треугольником платка, на сантиметр торчащим из нагрудного кармана.

Он выглядел так, будто после суда собирался выступить в дорогом модном клубе. Возможно, так и было — Аркадий был уверен, что дело квалифицируют как хулиганство, присудят штраф или условный срок, и он с друзьями поедет в кабак праздновать очередную победу.

Однако всё обернулось совсем не так, как он ожидал. Прокурор заявил, что поступок Чернокамского надо квалифицировать по двести пятой статье — «терроризм» — и запросил восемь лет в колонии строго режима, поскольку у Чернокамского уже есть судимость, а значит, он рецидивист.

С судьёй тоже не повезло. Старая дева, которую мужская привлекательность молодого шансонье душила, как кость в горле, была настроена агрессивно. Уверенная, что такой, как Аркадий, никогда не взглянет в её сторону с интересом, в его лице она жаждала отомстить всему мужскому кобелиному роду. «Посмотрим, как твои поклонницы будут хранить тебе верность, когда я тебя закрою», — думала она с ненавистью, разглядывая свои коротко остриженные ногти.

Приговор потряс даже тех, кто считал Чернокамского выскочкой с уголовным прошлым. Семь лет! Его взяли под стражу прямо в зале суда и отправили в СИЗО, откуда он должен был пойти по этапу. Бледность, покрывшая лицо Аркадия, лишь оттенила его фирменную улыбку. Он махнул рукой на камеру, сел в милицейскую машину и исчез из поля зрения публики на несколько лет…

…В первые четыре года отсидки ему не давали заниматься музыкой — с попустительства администрации над музыкантом в зоне откровенно глумились. Ему постоянно закатывали взыскания: то за расстегнутый воротник, то за неположенные зажигалки, то за грубость. Впрочем, он и сам не раз давал повод — Аркадий был задирист и горд и не мог промолчать, когда кто-то из служак говорил ему гадости. А таких было достаточно — многим льстило, что известный музыкант, можно сказать, певец с именем, находился в их власти, бесправный и униженный. Любители топтать чужое достоинство, они ж ведь сползаются на службу в зоны, как на нерест.

Несколько раз его били. Почти без следов, но не без последствий. Пару раз сажали в штрафной изолятор, где условия содержания был просто скотские. После второго пребывания в ШИЗО у Аркадия появилась сильнейшая головная боль, стало давить сердце, вызывая приступы удушья. Но Чернокамский был не их тех, кого легко сломать.

Пройдя школу первой отсидки, он научился терпеть боль и защищать свою жизнь и честь.

Именно первый срок сделал его настоящим мужиком. И именно тогда он начал впервые писать свои песни. Несколько песен ему удалось записать на аудиокассету, которую он на свиданке передал жене. Та растиражировала кассету и раздала по друзьям.

У одного из них Чернокамского услышал один матёрый шансонье и взял пару песен в свой репертуар. А потом взял под своё покровительство и самого Аркашу, который, освободившись, начал выступать у него «на разогреве», а затем и самостоятельно.

Сначала по кабакам, потом по клубам, а через пару лет и по концертным залам.

За три года бесконечных концертов Аркадий накопил прилично денег и бухнул их все в одну раскрученную радиостанцию, чтобы взяли в эфир его главный хит — «У нас всё всерьёз».

После этой «инвестиции» от него ушла жена. «Устала жить надеждами», — сказала она ему на прощанье. И, как оказалось, погорячилась. Песня стала хитом — её пели даже дети в песочницах, не говоря уже о взрослых.

— звучало чуть ли не из каждого окна.

Прилипчивый мотив, незамысловатые слова, красивый низкий тембр — и вроде ничего особенного не было в этой песне, но чем-то она цепляла слушателей. Да так, что хотелось слушать и слушать. Аркадия стали приглашать на «большие» тусовки, в сборные концерты и даже на сольники на небольших площадках.

Дела его шли в гору, он был на взлёте популярности, и тут, вдруг, и случилась эта нелепая история, из-за которой он снова попал за решетку.

После расставания с женой Чернокамский не то чтобы загулял, но чувствовал себя как будто сорвавшимся с поводка. Девчонки после концертов ждали с цветами, в клубах многие хотели видеть его за своим столиком, и он, как мог, пытался заштопать сердечную рану, нанесённую женой, которая честно ждала его весь первый срок, а вот испытание трудной дорогой к популярности не прошла. Штопальщицы старались, но ни одна из них не затронула его сердце.

С момента выхода хита в народ прошло примерно с полгода, когда Аркадий встретил Ирму. Гордая прибалтийская красавица была скупа на эмоции, но необыкновенно хороша собой, и Аркадий потерял голову.

Благодаря Ирме выстрелил его второй хит — «Белые ручки», посвященный новой любви. Девушка оценила песню и обратила внимание на влюблённого шансонье, но дальше флирта дело не шло. Её аристократическая семья была категорически против общения единственной дочери с бывшим уголовником, будь он хоть трижды звездой шансона.

И тогда Аркадий решился на дерзкий поступок — взял и похитил девушку. Не буквально, конечно. Заехал за ней в институт, где она училась, посадил к себе в машину и увёз в загородный дом к приятелю музыканту на уикенд. В особняке собралась тёплая компания, в основном из околомузыкальной тусовки. Ирма была рада сбежать от опеки родителей и, наконец, доказала Аркадию, что не такая уж она и недоступная. И всё бы ничего, если бы не одно «но».

У девушки сел телефон, а позвонить родителям с чужого номера она почему-то не решилась, и те двое суток сходили с ума, обзванивая её подружек, больницы и отделения милиции. А когда она, наконец, появилась дома, отец устроил ей такой скандал, что она собрала вещи, чтобы ехать к возлюбленному. Только тут родитель одумался и для вида сменил гнев на милость. А сам сказал перед сном жене:

— Этому мерзавцу Чернокамскому место в тюрьме. Кто там побывал, того уже не исправишь. Вот пусть туда и отправляется… Надо только повод найти.

И повод нашёлся. Оказалось, что во время загородного отдыха Аркадий, развлекая свою новую даму сердца, угнал на местном полустанке …паровоз. Ну, как угнал — компания отправилась на пикник к местной реке, где ловилась чудная рыбка и можно было уютно расположиться не только с удочкой, но и с костром, и с гитарой.

Аркадий был в ударе — пел свои старые «лагерные» песни, очаровывая юную Ирму и выжимая из её прекрасных глаз слезу. Недалеко от места пикника был железнодорожный мост, по которому пару раз за день пронеслись поезда, и небольшая железнодорожная станция.

Неизвестно, кому в голову пришла лихая идее «прокатиться на паровозике», но подогретая выпитым вином и коньяком, она нашла живой отклик в душе Аркаши и его спутницы. Аркадий пошел на полустанок, а через час вернулся довольный, утверждая, что он «обо всём договорился». Ближе к вечеру компания дружно загрузилась в паровоз, в котором был машинист, накачанный коньяком для «гармонизации» с коллективом, и поехала кататься по мосту и окрестностям. За пару часов накатались вдоволь и вернулись в загородный особняк.

Всё бы ничего, но кто-то стуканул железнодорожному начальству о раскатывавшем среди ночи паровозе, с которого пьяные голоса распевали «блатные песни». В следующий же рабочий день машиниста вызвали «на ковер» и потребовали объяснений. Не моргнув глазом, машинист соврал, что паровоз… угнали. И что он ничего не видел и не слышал.

Каким образом во всей этой истории всплыло имя Чернокамского, так и осталось загадкой.

Узнав об инциденте, папаша Ирмы задействовал все свои связи, чтобы парень попал под суд. Оказалось, что угон паровоза подпадает под статью о терроризме, если квалифицировать его как захват транспортного средства — и вот на этом поворотном пункте история из анекдота превратилась в трагифарс, в результате которого Аркадий снова оказался в тюрьме.

В последние два года отсидки стало полегче. В колонии сменилось начальство — новый «хозяин» оказался любителем шансона и блатняка, что дало Аркадию возможность пользоваться музыкальным оборудованием местного клуба и записывать новые песни.

Несколько новых хитов просочились на волю и вызвали новый всплеск интереса к музыканту. В этот раз песни его звучали с оттенком горечи и реально рвали на куски сердца впечатлительных слушательниц. «Где-то там далеко», «Каблучки», «А на воле весна» — песни улетали в эфир, словно почтовые голуби, возвращаясь с новыми поклонницами и предложениями.

Письма шли в зону пачками — только от Ирмы не было ни строчки. Изредка беспокоило сердце, но увлеченный творчеством Чернокамский был уверен, что это пройдет — какие могут быть болячки у здорового тридцатипятилетнего мужика? В один из дней к Аркадию на свидание приехала бывшая жена.

Он смотрел на неё сквозь стекло и понимал, что роднее человека в его жизни не было и не будет.

— Ну как ты тут, Аркаш? — спросила жена таким голосом, что он сразу всё понял. Защемило сердце, стало трудно дышать.

— Ждал тебя, — ответил он ей в тон, расстегивая ворот бушлата.

— Я вернулась, — ответила она и заплакала.

С этого дня к нему начало возвращаться везение.

Приехал на короткое свидание один известный московский продюсер и сделал такое заманчивое предложение, что Аркадий пару раз вогнал себе ногти в ладонь, чтобы убедиться, что это явь.

Пачки писем от поклонниц становились всё толще — Чернокамский раздавал их интересующимся зэкам и с иронией подумывал, не открыть ли ему местную службу знакомств.

Старый шансонье, который когда-то помог ему раскрутиться, с разрешения «хозяина» привёз ему хороший синтезатор и кое-какие звукорежиссерские прибамбасы. Аркаша ушёл в музыку с головой — и это было настоящее счастье. Песни лились из него рекой, одна сильнее другой, и он пропадал в «музыкалке» сутками.

Приехала на длительное свидание жена — и, как оказалось, удачно. Уже через месяц он узнал, что станет отцом. Эта новость перевернула все его представления о жизни. Он стал мягче, спокойней, уверенней в своём будущем. Он даже перестал огрызаться на грубости задиристых режимников — научился отшучиваться…

И вот настал день, когда он, наконец, вышел. У ворот колонии его встретил московский продюсер и один из старых друзей. Они обнялись по-братски, сели в гигантскую Тойоту продюсера и поехали в новую счастливую жизнь. Всю дорогу шутили и болтали о том, на какой студии будут записывать новый альбом, продюсер рассказывал про запланированный график гастролей и о том, что уже подтверждено участие Чернокамского в «Шансоне года» в Кремле с песней «Каблучки».

Домой он приехал поздно вечером, счастливый и отдохнувший — как будто и не было этих шести с половиной лет. Дом встретил запахами домашней стряпни, уюта, семьи. Жена с большим выпирающим животом приникла к нему и беззвучно заплакала.

— Ну что ты, Ириш, тебе нельзя плакать, успокойся, — Чернокамский почувствовал, как перехватывает дыхание от прикосновения живота, в котором сидит его будущий малыш…

— Я же вернулся, теперь всё будет хорошо. Давай выпьем за встречу, нальешь мне бокал вина?

Жена молча кивнула, принесла с кухни бутылку красного и два пузатых бокала. Аркадию налила полный, себе чуть-чуть на донышко. Чокнулись, выпили, он развалился на диване, блаженно вытянув ноги.

— Ириш, ну неси, что ты там наготовила. Такие запахи, что с ума можно сойти, — он улыбнулся ей с теплом и нежностью и глазами сказал: «Люблю тебя, родная».

Улыбнувшись в ответ, Ирина пошла хлопотать на кухню. Когда она вернулась с подносом, заставленным домашними яствами, Аркаша был мёртв.

Сердце восходящей звезды шансона остановилось навсегда.

Свидетельство о разводе стало для Артема Сычева, в зоне известного как Сыч, громом среди ясного неба. Вернее, даже не громом, а ураганом и бурей вместе взятыми. Кажется, совсем недавно молодая жена приезжала на длительное свидание, обнимала, целовала, говорила всякое такое, чего без любви не говорят. Или говорят? Неужели врала?

Артёма разрывали противоречивые чувства. Три месяца назад у него отшмонали телефон, и за это время он лишь пару раз звонил своей Оленьке с чужих номеров. И вроде отвечала приветливо, вот только всё время спешила куда-то, некогда разговаривать было. Говорила, ремонт дома затеяла, хлопот много. А он и слушал, лопух доверчивый, простодыра, идиот безмозглый…

Так корил себя Артем уже который день, не желая примириться с неприятной вестью. Молодая кровь бурлила и кипела, требуя выхода боли, внезапно поселившейся в сердце. Артем стал задираться, отвечать на повышенных тонах и даже как-то чуть не подрался с едва знакомым зэком, взявшим в столовке последний кусок хлеба прямо у Сыча перед носом.

Надо было что-то делать. Душу жгли обида и непонимание. Ведь и сидеть-то ему уже меньше года, и статья у него не страшная, и собой вроде пригож — вон, даже тетки из спецчасти заглядываются. Опять же, на свидание она вот только что приезжала… Не в силах носить в себе горькие думки Артём пошёл к местному сапожнику дяде Вите, который умел утешить и вразумить даже самые отчаянные головы.

Дядя Витя считался в колонии старожилом — он провел тут уже двенадцать лет. А может, и все четырнадцать — толком никто не считал. И хотя и был он простым «мужиком», его уважали даже блатные — за степенность, спокойствие и умиротворяющую жизненную философию.

С обувью на зонах всегда беда, а потому работы дяде Вите хватало. То одни, то другие приносили ему негодные ботинки «на запчасти», а бывало, что и добротные куски резины и кожи обламывались по случаю. Дяде Вите отвели уголок в одном из цехов промки, за годы отсидки он оброс инструментом, кто-то из работяг сделал ему железную лапку на подставке — и «мастерская» стала полностью укомплектована. Если из его угла доносилось постукивание или свист, все знали — дядя Витя работает.

У Артема давно был повод заглянуть в мастерскую — левый ботинок почти месяц «просил баланды», смачно поскрипывая надорванным носком при ходьбе. Промаявшись несколько дней после получения «письма счастья», Артем нарисовался в проеме двери дяди Витиного закутка. Одного взгляда на парня было достаточно, чтобы понять, что он страдает. Щетина, впавшие щёки и взгляд, как у сердитого волчонка, подавали сигналы, что дело труба.

Взяв израненный ботинок, дядя Витя кивком предложил Артему сесть и сказал спокойно:

— Ну, рассказывай, парень.

— А что рассказывать? Жить не хочется, дядь Вить. Я самый несчастный человек на свете, — сказал Артем и так истерично всхлипнул, что на секунду показалось, что он вот-вот расплачется как ребенок. Ему и вправду хотелось расплакаться, но он прикусил губу и сдержался.

Неспешно изучая края ботиночной трещины, дядя Витя мельком взглянул на Сыча и безошибочно определил: «шерше ля фам, итить их налево». А вслух сказал:

— Знаешь, когда меня мусора забрали, моя матушка тоже в сердцах сказала, что самая несчастная на свете. Зашла к соседке поплакаться о беде своей, а та ей мозги-то и вправила. Говорит: «Чего убиваешься — живой ведь, здоровый, в тюрьме накормлен будет, напоен, под присмотром, всегда съездить сможешь. А вон у бабы Тани из второго подъезда сынок в Афгане остался, навсегда. Не приедет, не позвонит. Мало того, что неизвестно ради чего голову свою сложил, так даже могилки нет, над которой поплакать можно…»

И начали они всех соседей перебирать, у кого что. У соседки напротив дочка родилась с размягченными тканями черепа из-за Чернобыля, с пластиной в голове живет, каждый год в Москву ездит на плановые операции. И врачи каждый раз удивляются, что она жива ещё.

На первом этаже живёт состоятельная семейная пара — она завскладом, он начальника возит заводского. Дом — полная чаша, а детей нет. Он семью на стороне завел, а от жены не уходит. И сам разрывается, и двух женщин мучает. Ну, разве это жизнь?

В соседнем доме живёт бухгалтерша Анна Петровна, строгая статная женщина, на работу и с работы на машине возят. Думаешь, счастливая? Куда там. Жила в другом городе с мужем и сыном. В один год сначала муж разбился на машине, потом сына лихач на дороге сбил. Продала квартиру, машину, переехала сюда, потому что там жить не смогла — куда не глянет, всё семью напоминает. На вид ей за шестьдесят, а на самом деле и пятидесяти нет.

Перебрали почти всех, кого знали: у кого муж алкоголик, у кого сын наркоман, у кого болезнь неизлечимая, у кого близкие поумирали, кто концы с концами еле сводит… Мать потихоньку и успокоилась. Так и мне приговаривала каждый раз, когда приезжала: «Уж лучше в тюрьме, чем на кладбище».

Артем усмехнулся. Уж больно нерадостно присказка звучала. Да и какое ему было дело до старых бед чужих соседей, когда прямо сейчас душу разрывала смертельная тоска.

Дядя Витя поймал его усмешку, взял рашпиль и стал затирать края разрыва.

— Да, чужие беды не утешают, согласен. Да и какой прок радоваться чужому горю, когда своё мир застит?.. Надо его просто пережить. И уж точно не считать себя самым несчастным, потому что всегда найдется тот, кому хуже. Вот, кто на твой взгляд у нас тут живет без бед?

Артем задумался. «Без бед» в зоне прожить было проблематично.

— Ну, может, фельдшер из медпункта? Такой тихий всегда, улыбчивый.

Дядя Витя удивленно поднял брови:

— Дуркуешь? Или, правда, не в курсе? У него пять лет назад жена с сыном на море утонули… Он сгоряча так вообще повеситься хотел. Потом ничего, отошел, в церковь стал ходить, молиться… Потому и тихий — молится про себя постоянно.

Артем приуныл. Никто особо «счастливый» в голову не приходил, и он сказал почти наугад:

— Может, зам начальника Карев? У него так вроде проблем точно нет. Мужики говорят, живет в особняке, жена — дочь депутата, дети пристроены, в Москву вот-вот заберут в управление…

— Есть такой слушок. Да, жизнь удалась. Только вот подагра у Карева. Знаешь, что это такое? Боли такие адские бывают — на стенку полезешь…

— Да откуда ты всё про всех знаешь, дядь Вить? — не сдержался Сыч.

— Про всех не знаю. А вот про него знаю. Обувь ему поправляю постоянно — щас ведь на заказ ботинки только олигархи себе шьют, дорогое это удовольствие. Сильно ему подагра большие пальцы на ногах изуродовала. А ещё, говорят, болезнь королей….

Дядя Витя достал откуда-то снизу жестяную коробку с дратвой и начал выбирать нужную катушку.

«Интересно, за что он сидит», — вдруг подумал Артем. Он слышал, что основная статья у дяди Вити сто пятая, но подробностей не знал. Как будто прочитав его мысли, сапожник задумчиво сказал:

— Когда-то людей зашивал, а теперь вот всё больше кожзам…

— Ты хирургом, что ли, был, дядь Вить? — удивился Сыч.

— А то, парень. Хирургом… человеческих душ, — дядя Витя как-то недобро усмехнулся. Артем настроился на продолжение, но его не последовало.

— Ты иди, погуляй пока, через часок приходи, готов будет твой ботинок.

Дядя Витя посмотрел Сычу вслед и со странным чувством, похожим на зависть, отметил его пружинистую походку, прямую спину, расправленные плечи — всё то, что свойственно молодости, которая так легко принимает за трагедию лёгкие жизненные неприятности. Подумаешь, жена ушла. Разве это несчастье? Вот он видел несчастья — нестерпимую боль, адские мучения, настоящие, а не надуманные страдания.

Двадцать семь человек отправил на тот свет: кого-то после долгой и отчаянной мольбы, а кого-то и самовольно, из чистого сострадания.

Работа в больнице оказалась совсем не таким благородным и красивым делом, как он себе представлял, давая клятву Гиппократа. Людские страдания, равнодушие и коррупция персонала, отсутствие хороших лекарств и эффективных обезболивающих, цинизм чинуш от медицины и напрасные надежды безутешных родственников, на которых строили личный бизнес некоторые его коллеги.

Он не хотел жить, как они. Он хотел избавлять людей от мучений. Иногда ему это удавалось на операционном столе. Но бывали случаи, когда медицина была бессильна, и помочь было нечем. То есть абсолютно. Человек терпел адские муки, а Господь медлил и не спешил забрать страдальца к себе…

Каждый раз Виктор долго думал, прежде чем решиться, взвешивал «за и против», сомневался. Чаще отказывался от своих грешных мыслей. Но каждый раз, когда всё-таки решался, убеждал себя в том, что мученики, отправленные на небеса, говорят ему оттуда «спасибо».

Следствие доказало только семь случаев, но и этого оказалось достаточно, чтобы сесть очень надолго.

«А ведь это я! Я — счастливый человек», — неожиданно подумал про себя дядя Витя, проталкивая крючок сквозь истонченную кожу казенного ботинка.

Несколько секунд спустя до слонявшегося невдалеке Сыча донеслось легкое посвистывание — башмачник делал свою работу.

Президент уже второй час сидел в кабинете и размышлял.

Впервые за годы руководства советским гигантом он столкнулся с ситуацией, в которой от него требовалась вся его мудрость. Страну лихорадило не на шутку. И всё из-за какой-то любовной истории… «Как я мог допустить эту шумиху?» — спрашивал себя Президент и не находил ответа.

За развитием инцидента следил весь мир. Страницы зарубежных газет пестрели заголовками «Двойная мораль «Советов», «Горячее сердце или холодная кремлевская звезда: что в груди у советского президента?», «Гуманизм» по-советски», «Русские «Ромео и Джульетта» обречены» и т. д.

Читать завуалировано недружелюбные статьи было неприятно. Ещё неприятнее было принимать решение. Случай был такой, что решение требовалось поистине Соломоново. В условиях пристального интереса мировой общественности это было особенно актуально.

…Началось всё чуть больше пяти лет назад, в 2085-м. Тогда СССР запустил программу активного освоения Марса. Первыми «поселенцами» на Марсе были заключенные и добровольцы инженерных и космических специальностей. Добровольцы возвращались на Землю героями через полгода-год работы на износ. Задерживаться на «красной планете» больше года никому из них не разрешалось — в СССР действовала жесткая программа охраны труда и здоровья.

Единственными, кто проводил на Марсе по несколько лет, были зэки. В рамках программы освоения Марса им предоставлялась возможность серьёзно «скостить срок» — марсианский год засчитывался за два земных. Неудивительно, что у экспедиции не было отбоя от желающих…

Предпочтение отдавалось крепким здоровым мужчинам в возрасте от 30 до 40-ка, с горными, строительными и инженерными специальностями. И с длительными сроками заключения.

Работы шли полным ходом, уже завершалась первая стадия терраформирования. Над упирающимися в багровое небо базами были развёрнуты климатические купола. И тут разразилась неожиданная сенсация. Результаты обследования первой партии вернувшихся на Землю заключенных потрясли сначала всю страну, а потом и весь мир. Удержать их в тайне, к сожалению, не удалось…

По результатам обследования вернувшиеся оказались биологически на десять лет моложе своего реального возраста. Это было видно и по их лицам. Все как один выглядели вызывающе юно, заметно моложе своих же собственных фотографий, сделанных перед отправкой на Марс пять лет назад.

Научный мир гудел как улей. На Марс вылетела целая группа учёных, которая через полгода огласила ошеломляющий вердикт: продолжительное пребывание в Марсианской атмосфере… пускает вспять биологические часы! Организм омолаживается с удвоенной скоростью. Обновляются клетки, восстанавливаются пораженные органы и зрение, зарастают волосами лысины, и даже отрастают потерянные зубы!..

А практически через месяц после первой газетной шумихи в стране разразилась новая. На этот раз это было настоящее ЧП. А самым ужасным было то, что история также получила мировую огласку. «Чёрт бы побрал эту гласность!» — в сердцах думал Президент.

Скандал получился громкий. В стране, которая первая в мире искоренила бюрократию и взяточничество и, что гораздо важнее, продекларировала это всему миру — вдруг был вскрыт вопиющий факт «дачи взятки», причем в особо крупных размерах. И не в какой-нибудь вечно отстающей от широкого шага истории глухомани — в столице нашей родины, в Москве!..

В истории оказались замешаны известнейшие люди СССР! Видный советский чиновник, крупнейший политический деятель Лев Гинштейн, безупречно возглавлявший «Главкосмос» последние 15 лет, и Антон Метлицкий, известный всему миру поэт, создатель нового гимна СССР, лауреат прошлогодней Нобелевской «Премии Мира — 2090»! Как такое могло случиться!? Как???

Президент задумчиво листал свежие газеты, который час назад принёс пресс-секретарь. Обычно ему готовили ежедневную электронную подборку наиболее интересных и значимых сообщений мировых СМИ, однако сегодня ему захотелось просмотреть иностранную прессу «в живую».

В глаза бросился крупный заголовок с главной страницы немецкой «Die Welt»: «Спасёт ли советский Орфей свою Эвридику?» Фотография улыбающегося Метлицкого, держащего на руках голубоглазую красотку с ямочками на щеках, притягивала взгляд. Их лица лучились счастьем. Президент, ещё с институтских лет отлично понимавший по-немецки, уткнулся в газету и начал читать.

«Спасёт ли советский Орфей свою Эвридику?»

«Вот уже вторую неделю мировая общественность обсуждает вопиющий инцидент, потрясший до основания всю страну советов и пошатнувший активно насаждаемую сверху идеологию «прозрачной и честной морали». Напомним читателям краткую хронологию событий.

Две недели назад спецслужбами был зафиксирован факт передачи крупной взятки. Давал взятку известный русский поэт и воротила шоу-бизнеса 40-летний Антон Метлицкий, в прошлом году получивший баснословную сумму в качестве Нобелевской премии мира за организацию мирового концертно-гуманитарного турне «Лица «Советов». Половину полученной премии он принёс в виде взятки советскому «биг боссу» и партократу 67-летнему Льву Гинштейну, «космическому администратору», как называют его в узких околонаучных кругах.

Что ж, сумма взятки была поистине космическая, так что не удивительно, что совесть уважаемого учёного и умнейшего функционера дрогнула. Ситуация сама по себе не новая в нашем мире, даже учитывая неоднократные официальные заявления советского правительства на протяжении последнего десятилетия о бесповоротной победе над взяточничеством. Даже искоренив взяточничество как массовое социальное явление в обществе, невозможно переделать психологию каждого человека, тем более всего за одно поколение.

Удивительно другое.

На следующий день после заключения под стражу Метлицкий обратился к президенту СССР с открытым письмом, в котором изложил свои резоны и попросил первого человека в стране снизойти к его «слабостям и страстям простого человека».

Каким образом тексту послания удалось преодолеть тюремные стены, неизвестно. Вполне возможно, что у популярного среди советской молодёжи Метлицкого есть поклонники и за колючей проволокой.

Это обращение опубликовали все ведущие СМИ мира, включая наше издание. В нём Метлицкий просил милости и снисхождения…

Но не для себя, а для своей любимой жены. Он сообщал, что его любимая жена Анастасия умирает. Страшный диагноз «рак мозга» не в состоянии отменить даже лучшие нейрохирурги мира, дни девушки сочтены.

Всё, что может ей предложить современная медицина — так это продлить её полную боли и страданий жизнь на несколько месяцев за счет поддерживающей терапии.

Метлицкий, явно не стеснённый в средствах русский самородок, провез свою жену по лучшим клиникам мира. Всё было безрезультатно. Любящей паре оставалось только ждать угасания одной из жизней…

Однако события, происходящие в мире космоса и взбудоражившие весь мир, дали им новую надежду. Вдохновленный удивительными свойствами Марсианской атмосферы, Метлицкий бросился в «Главкосмос», буквально упав на колени перед тем, кто мог спасти его любимую. Это был уже известный нам господин Гинштейн, в свою очередь прелюбопытнейшая личность.

Он с участием выслушал любимца публики и баловня судьбы, однако был вынужден отказать ему, ибо, согласно государственной политике, состав каждой рабочей группы, отправляемой на Марс, согласовывается специальной правительственной комиссией, и включает только узких специалистов. «Запихнуть» в отряд космонавтов кого-то из близких в целях «оздоровления» или «омоложения» нет ни единой возможности.

Пока неизвестно, каким образом Метлицкому удалось убедить важного чиновника пойти ему навстречу — видимо, всё-таки язык денег до сих пор наилучший аргумент для советских чиновников, несмотря на все революционные достижения в сфере «прозрачности власти». Также покрыто мраком, каким образом господин Гинштейн собирался выполнить то, за что взял деньги, ибо Анастасия Метлицкая до болезни работала переводчиком художественной литературы, что исключает даже малейшую её нужность в марсианской экспедиции.

И, тем не менее, в своём открытом письме Метлицкий просит проявить снисхождение к его умирающей супруге и отправить её на Марс, где её организм сможет «отмотать назад» съедающий её недуг.

Дискуссии по поводу этой непростой ситуации вот уже вторую неделю не угасают во всем мире. Не исключение и СССР — советские люди разделились на два активных лагеря: «за Настю» и «против». Аргументация в этих спорах, которые мгновенно переместились с газетных страниц на улицы и на кухни, в блоги и чаты, самая что ни на есть разнообразная. До сих пор отмалчивается только советский Президент, от которого все ждут единственно верного решения. На сегодняшний день назначена его пресс-конференция по вопросу дальнейшего освоения Марса, которую он проведет совместно с временно исполняющим обязанности новым руководителем «Главкосмоса».

Наш специальный московский корреспондент уже получил аккредитацию, и наша газета расскажет о пресс-конференции во всех подробностях».

Далее следовало описание романтической истории знакомства Метлицкого с женой, краткая биография снятого с должности Гинштейна и прочая информация, которая была Президенту неинтересна.

Да уж. Сегодня ему придется расставить все точки над «и». Он уже решил, что официально заявит о строительстве на Марсе курортной зоны для безнадежно больных, направления для которых будет выписывать специальная медицинская комиссия… Однако это дело будущего, поскольку такой проект по предварительным оценкам потребует от 3-х до 5-ти лет.

А вот как поступить с Анастасией Метлицкой? Этот вопрос Президент так для себя и не решил. Отправить её на Марс с экспедицией — значит вызвать недовольство многочисленной армии родственников других неизлечимых больных: «Почему она, а не другие? Чем она лучше? Почему одним всё, а другим ничего?!» Как следствие — волнения в обществе и спекуляция оппозиции по поводу возврата «социальной несправедливости». Отказать жаркой просьбе Метлицкого — значит навлечь на себя очередную волну иностранных обвинений в «бесчеловечности» и пожизненное клеймо «правителя с каменным сердцем». Да и поклонники Метлицкого одолевали — даже собственная жена сказала утром, поправляя ему узел на галстуке «Помоги им, ведь ты можешь? Они так любят друг друга!.. Разве ты не поступил бы ради меня так же?..»

«Тяжела ты, шапка Мономаха», — проскочила в голове Президента какая-то непонятно откуда взявшаяся мысль. Захотелось бросить всё и уйти из этого напичканного электроникой и властными полномочиями кабинета.

«Винил!» — скомандовал Президент вслух, и в кабинет ворвался звук его любимой радиостанции. Как по иронии судьбы на любимой волне звучала песня на слова Метлицкого «Метеоры» — любимая песня марсианских колонистов. Президент отложил газеты в сторону и прислушался к мягкому баритону певца…

Дослушав песню до конца, он поднялся из своего эргономичного кресла. Скинув с лица выражение глубокой задумчивости, Президент натянул маску деловитой уверенности и направился к выходу.

Пора было идти на пресс-конференцию.

Дело было в исправительной колонии. Сидел там мужчина второй год. По возрасту ближе к 30, по статьям — за поножовщину. А по складу характера — бабник и ловелас, ну или, как обычно про таких говорят женщины, на которых он внимания не обращает — «кобель».

Любому мужику в изоляции не сладко, а уж казанове и подавно. Причем, была у него жена законная, на свидания ездила исправно, но, видно, не хватало внимания парню. Стал он с помощью телефона мутить с девушками другими. Все ж знают, как это делается — телефон в колонии заполучить дело нехитрое, а дальше дело техники.

Завел казанова блокнотик, записал в него всех своих новых кандидаДУР, и про каждую коротенько: имя, возраст, кем работает, где проживает. И по ходу общения пометочки делал — в какой стадии их «отношения» находятся. Ну, то есть, не запамятовать, чтобы.

И вот, через некоторое время стали они одна за одной на короткие свидания к нему приезжать. Каждой он наулыбался, каждую обглядел со всех сторон, с каждой побеседовал на интересующие его темы. Двух по итогам «кастинга» из блокнотика вычеркнул и в телефоне в черный список внес. А оставшимся троим (!) у местного умельца к 14 февраля чёточки в подарок заказал. И стал подбивать девчонок на длительные свидания.

А надо заметить, женатым такое удовольствие недоступно. Все длительные свидания — только с женой. Ну, или с папой-мамой и другими кровными родственниками. И что в итоге придумал этот паршивец? Уж как не знаю, но уговорил он своего брата родного поездить на длительные свидания. А девушек в личные дела другие пацаны записали как невест. Не бесплатно, конечно… Колония была демократичная, невест пускали практически на правах родственников.

И заработала схема! Сродник заезжает типа «на свиданку» — и девчонку привозит брательнику. А потом два дня с незнакомым мужиком в одной комнатушке мается, пока казанова с девушкой развлекается да лапшу ей про любовь вешает.

Брату вся эта вакханалия не по душе была — он ворчал и ругался, а сиделец был доволен. Однако на третьем «заезде» всё рухнуло.

Из города до ИК путь неблизкий — около трех часов. И случилось непредвиденное — понравилась брату третья девушка. Да так, что заискрило у него всё. Стал он её от свидаия отговаривать, знаки всякие делать. Та ни в какую — мол, полюбила я Вашего брата, он мне такие слова говорил, такими глазами смотрел! Не могу его предать, даже с таким симпатичным парнем как Вы.

Пришлось брату идти на крайнюю меру. Рассказать правду, то есть. Девушка сначала не поверила. А после предъявления неопровержимых улик (фото со свадьбы и звонок жене брата по громкой связи) разрыдалась.

Несколько часов они проговорили в машине. О жизни, о подлости человеческой, о любви. Неудавшийся «жених» обрывал обоим телефоны, но так и не дозвонился.

В итоге схема накрылась, а брат казановы нашел себе настоящую невесту. И женился на ней по большой-большой любви… Вот только брата родного на свадьбу не позвал.

Как думаете, почему?

Добрый день, любимое радио!

Со мной произошла встреча, сделавшая меня счастливым — и без Вас не обошлось!

Я освободился из млс, где пробыл много лет. Так много, что даже отвык от оживленного уличного движения мегаполисов. И вот, переходил дорогу буквально на второй или третий день свободы, зазевался и меня сбил троллейбус!

Звучит почти как анекдот, я понимаю, но из песни слова не выкинешь… Вот такой я был раззява, современный великовозрастный Маугли в каменных джунглях.

За рулем троллейбуса сидела милая приятная женщина в деловом костюме и с красивой прической. Я ещё удивился — какие нарядные водительницы троллейбусов теперь стали. А она перепугалась до смерти, посадила меня в свой троллейбус на переднее сиденье и повезла в больницу — она была у нее на маршруте, в нескольких остановках… Пока мы ехали, у неё в водительской кабине звучало Ваше радио, песня «Белый танец»…

И всю дорогу Маша — так звали прекрасную водительницу — разговаривала со мной. За всю мою жизнь со мной никто кроме мамы так заботливо не разговаривал.

Это была лучшая поездка в моей жизни!

На остановке «Больница» объявила: «Троллейбус дальше не идёт. Просьба освободить салон».

Сделали снимок. Дежурный врач констатировал, что я отделался сильным ушибом ребра. Без всяких переломов! На радостях Маша пригласила меня в ресторан. Я бы и сам её пригласил — но был тогда гол как сокол.

Вечером мы встретились за столиком в уютном полумраке дорогого ресторана. И вот тут-то и выяснились две самых главных интриги нашей встречи.

Маша узнала, что я не просто какой-то там рассеянный «бывший зэк»… Но ещё и музыкант — ведь это я автор той самой песни, которую крутили на Вашем радио, пока мы ехали в больницу. А я узнал, что она вовсе не водитель троллейбуса, а замначальника городского управления пассажирского автотранспорта! Просто сегодня у их управления был такой вот необычный рейд по проверке работы пассажирских маршрутов автопарка. И чиновники, у которых были права на вождение трамваев, троллейбусов, автобусов и маршруток, сами лично сели за руль…

Невероятно, но факт!

С того дня мы неразлучны, а песня "Белый танец" стала гимном нашей любви!

Пожалуйста, поставьте её для моей Маши, ведь сегодня ровно год как она наехала на меня своим троллейбусом судьбы…

Льву Толстому приписывают фразу о том, что каждый настоящий мужчина должен хоть немного посидеть в тюрьме. Что-то похожее утверждал и Махатма Ганди. Мысль спорная; то подтверждаемая, то опровергаемая тысячами судеб разных сидельцев.

С одной стороны, фраза Жеглова: «Вор должен сидеть в тюрьме». С другой — стихи Высоцкого: «…Ведь там сплошные лагеря, А в них убийцы, а в них убийцы! Ответит он, не верь молве. Их там не больше, чем в Москве» (Мой друг уехал в Магадан). С одной стороны — маньяки, убийцы и бандиты. С другой — известные всем люди, с которыми слово «тюрьма» в наших умах никак не вяжется. Хотя факт такой в их биографии есть. Например, Спартак Мишулин или Георгий Жжёнов.

Для человека думающего очевидно, что не тюрьма делает человека чудовищем. И что далеко не на всех, кто попал в эти жернова, стоит «автоматом» ставить крест.

Впрочем, я далёк от того, чтобы философствовать на избитую тему «сумы и тюрьмы». Мне, как человеку пишущему и поющему, гораздо интересней тема тюремного творчества.

Когда говорят о творчестве в неволе, то первое, что приходит на ум, это предметы, сделанные руками заключённых. Нарды, чётки, шкатулки, картины, ножи, иконы, игральные кости, оригинальные поделки из хлебного мякиша… Это далеко не полный перечень тех диковинок, которыми богаты сегодняшние зоны. В каждой зоне обязательно есть такой умелец, который коротает срок, создавая шедевры, радующие потом солагерников, зоновское начальство и любителей специфики на воле. Резчики, кузнецы, художники — их талант создавать красивые вещи среди однообразия и неприглядности неволи скрашивает не только их будни.

Талант этих людей лежит на поверхности; плоды их творчества видны каждому, и даже самый далёкий от искусства человек способен оценить красоту и изящество созданных ими вещиц.

Однако в каждой зоне есть люди, которые имеют не меньше права называться творцами при том, что их творчество зачастую не видно и неведомо никому, даже тому, кто спит на соседней шконке. Это люди, у которых творческие импульсы занимают не руки, а умы и души. Это поэты и музыканты, люди пишущие, которым есть что сказать, и которые просто не могут не сочинять. Люди, живущие по «формуле Жванецкого»: «писать, как и писать, надо только тогда, когда терпеть уже не можешь».